Дух времени. Введение в Третью мировую войну

Андрей Курпатов

Если не будут править государствами философы, или правители государств не будут ревностно заниматься философией, если власть и философия не соединятся в одних руках, то нет конца страданиям для государств и для человечества.

Платон. Государство

Вместо введения. Способ думать

Предсказывать очень трудно,

особенно предсказывать будущее.

Нильс Бор

В 2016 году, ещё до Brexit и обещаний Трампа построить стену на границе с Мексикой, до того, как англичане объявили, что с помощью заграждений в Кале будут защищать Евротоннель от мигрантов, и, конечно, намного раньше протестов в Белоруссии и событий 2022 года, когда свои заборы начнут спешно строить поляки, литовцы, греки, я писал в «Снобе» о будущей «Великой цивилизационной стене».

«Чтобы представить себе, как будет выглядеть наше с вами недалёкое будущее, можно, например, съездить в Израиль и посмотреть на высоченные заборы, окружающие палестинские поселения. Потребуется лишь немножко напрячь воображение и мысленно продлить эту стену от горизонта до горизонта. Такие заборы — из железа и бетона — скоро вырастут по периметру союзнических государств, объединённых в большие цивилизационные агрегации».

Эта рационально необъяснимая тогда фантазия была вызвана предгрозовым состоянием, специфической духотой, которую создавала «складка времени», сковавшая на тот момент мир. От накапливающегося напряжения он как будто начал трескаться изнутри, но где, по какой линии пройдёт первая видимая трещина, предсказать было трудно, даже невозможно. Где тонко, там и рвётся — вот весь ответ.

В середине десятых годов этого века главным вызовом для всего мира был, конечно, ИГИЛ[1], а в более общем виде — исламский фундаментализм как таковой. Движение разрасталось, словно пожар при ураганном ветре, захватив почти треть Ирака и больше трети территории Сирии.

Террористические акты, ассоциированные с новым «халифатом», проходили в Европе, Африке, Америке, на Ближнем Востоке. Граждане десятков стран вступали в добровольческие ряды, да и по сей день ячейки сторонников «Исламского государства» ждут сигнала к наступлению во всех частях света.

Трудно понять, как мыслят люди, находящиеся в совершенно другой модели реальности, как они допускают возможность действий, которые нам представляются неприемлемыми. Как можно, например, отрезать на камеру голову заложника? Или что должно быть в голове у человека, замыслившего совершить массовое убийство? Как, наконец, можно принудительно повышать рождаемость?[2]

Мы не привыкли думать о происходящем умом того, кто моделирует реальность иначе. Нам следовало бы научиться реконструировать то, как думает представитель другой культуры, другого цивилизационного перехода, и тогда многое встало бы на свои места.

Значительная часть мусульман пережила беспрецедентный подъём с глубин аграрной реальности в мир, где индустриализация тонет в информационной и цифровой цивилизационных волнах. Это экстренное «всплытие» не могло не закончиться кессонной болезнью, приводящей к вскипанию крови.

И хотя сейчас «иных уж нет, а те далече», этот «зелёный пояс», подпирающий с юга всю Евразию — от Лиссабона и до Владивостока, — остаётся невероятно взрывоопасным. Скреплённый общим врагом — Израилем, инкорпорированным в самый центр этого «зелёного пояса», — аграрно-индустриально-информационно-цифровой мусульманский мир кадит кипящей лавой и готов в любой момент обрушиться на головы «неверных».

Конечно, сложнее всего было бы ожидать, что мировой пожар, даже несмотря на события в Крыму 2014 года, начнётся с России.

Во-первых, потому что нам, как я и писал в своих прежних публикациях, придётся в этом «фазовом переходе» тяжелее других. Во-вторых, потому что Россия была не готова к такому противостоянию — ни с точки зрения зрелости общества, ни, тем более, с индустриально-технологической точки зрения. В-третьих, война — это, вопреки всем речовкам, не наш конёк: в любой войне мы воюем, к сожалению, не умением, а числом.

Но, возможно, именно эта обречённость положения России и вызвала этот своего рода фальстарт. Именно России выпало сыграть роль мальчика, кричащего «Король-то голый!», обнажая столкнувшиеся за ширмой глобализации цивилизационные волны, разрывающие мир на части.

Да, это более чем парадоксальный способ сохранить себя, свою культурную идентичность, а может быть, даже и статус одного из ключевых центров силы на мировом геополитическом пространстве. Но в иной ситуации, при другом развитии событий, что мы обсудим позже, перспективы выглядели совсем безрадостно.

«Когда-нибудь историки назовут это гигантское архитектурное сооружение „Большой цивилизационной стеной“, — пишу я в той же статье 2016 года. — И хотя дизайн её вряд ли закажут Филиппу Старку — строить будут второпях, Бэнкси, надо полагать, будет где развернуться. Китайцы, кстати, тоже что-то построят, но им и не впервой, и у них тоже какая-никакая цивилизация, испокон веков, замечу, играющая в го[3].

Отдельных стран как таковых, то есть в нынешнем их виде, уже не будет. Нерентабельно. Возникнут своего рода „цивилизационные анклавы“: „Европейский“, „Североамериканский“ и т. д. Россию, впрочем, вряд ли в какой-то из них возьмут. И не потому, что мы „не Европа“, или „люди второго сорта“, или нам „нельзя доверять“. Просто слишком велика территория, а заселена локально — придётся делать маленькие города-резервации с остатками культуры: „Москва“, „Питер“, „Екатеринбург”. Блокада 2.0.

В общем, приглядитесь ещё раз повнимательнее к палестинским поселениям — мы с вами скоро будем жить в таких же. Наверное, можно даже успеть психологически подготовиться».

Конечно, история и политология — это не мой профиль. И я сам не люблю, когда дилетанты лезут туда, где их не просят, а «смерть экспертизы», о которой говорит Том Николс, пугает меня пуще любого другого ужаса. Но почему не думать об исторических процессах как о следствии меняющегося психического состояния человеческих масс?

Для меня история — это производная от поведения больших масс людей, движимых потребностями, историко-культурными субъективациями, собственническими интересами, фрустрациями, рационализируемой иррациональностью и напряжением внутри социальных иерархий.

В относительно стабильные времена психология «народных масс» традиционно игнорируется и даже исторгается из господствующих научных дискурсов — политологического, экономического.

Но стоит системе хотя бы слегка накрениться, как те, кто занимается политикой и экономикой, тут же обращаются к специалистам по поведению человека и спрашивают: «А почему люди побежали в банки снимать накопления?», «А почему люди выходят на улицы?», «А какова психология биржевых трейдеров, избавляющихся от токсичных активов?», «А почему население поддерживает консерваторов?», «А по каким причинам люди теряют доверие к СМИ?».

Забавно, что до момента очередного кризиса поведение людей, их психология воспринимаются «нормальными», а потому, вероятно, и не кажутся интересными. Но если мы хотим понимать «психологию кризиса», «поведение в кризисе», нам следует уяснить именно эту «норму»: почему люди вообще несут деньги в банки, играют на повышение, выступают за права и свободы, доверяют СМИ?

Но нет, из раза в раз одно и то же: психология и поведение человеческих масс словно бы не существуют «до», а в момент кризиса вдруг чудесным образом являют себя…

Нет, это большое заблуждение. Психология есть всегда, а человеческое поведение определяет и моменты кризисов, и, в равной степени, периоды стабилизации политических и экономических систем.

Просто в периоды «стабильности» специалисты, представляющие «узкие темы» — политологи, экономисты и т. д., — не испытывают нужды в том, чтобы вглядываться в реальность, стоящую по ту сторону их теоретических моделей.

Однако же стоит этой реальности ударить по теории, как они тут же вспоминают о том, что где-то там за их графиками и таблицами должен быть человек. И не понимая, почему вдруг их теории перестают работать, обращаются к тем, кто может ответить на вопрос: «Что происходит в головах у людей?»

Это, вообще говоря, какой-то фундаментальный парадокс. Ведь оценивая события февраля 2022 года, положившие начало новому переделу мира, многие специалисты политологического и экономического крыла странным образом пытаются объяснить происходящее внутренним состоянием конкретного человека, его «психологией»: мол, он, «застрявший в Советском Союзе», «дитя холодной войны», «представитель спецслужб» и т. д., «испугавшийся оранжевых революций», «движимый личной паранойей» и «жаждой власти», принимает «безумное решение», «не считаясь с интересами своего народа и будущим всего мира».

Когда это говорят политологи и экономисты, параллельно утверждающие, что знанию о человеческой психике нет места в суждениях об исторических процессах, это вызывает у меня некоторое недоумение. И совершенно неудивительно, что в данном случае они допускают фатальную ошибку: как раз когда речь идёт о конкретном человеке, никакой психологии в исторической науке, в политологии и экономике и в самом деле нет места.

Такого не бывает, чтобы весь мир уверенно двигался в каком-то направлении, а затем один человек, сколь бы могущественным (или, например, душевнобольным) он ни был, дёрнул стоп-кран и развернул эту махину на 180 градусов.

В относительно примитивных сообществах это, наверное, ещё возможно. Но в обществах, с которыми мы имеем дело сейчас, конкретная «историческая личность» лишь выражает, возможно, даже не подозревая об этом, общий вектор от сложения устремлений больших групп людей и интересов тех структур — финансовых кругов и бизнес-гигантов, национальных государств и отдельных социальных страт, — которые они образуют.

Нелепо думать, например, что «СССР развалил Горбачёв». Объяснять события конца XX века таким образом просто смешно. Да, историческая роль Михаила Сергеевича, его политики «перестройки и гласности» была огромной, но по историческим меркам — ничтожной каплей, переполнившей чашу, в которую перед этим были влиты тысячи тонн потребностей, интересов, фрустраций, иррациональности множества различных социальных групп по обе стороны границы потерпевшего крушение государства.

Ни одна бабочка не в силах устроить цунами. Система должна быть уже готова к этому, поэтому подготовительные процессы идут задолго до момента, когда бабочка сделает свой исторический взмах крыльями.

Именно эти «подготовительные процессы» — процессы, прежде всего, психические и, как следствие, социально-психологические, общественные, — должны, как мне представляется, быть приняты во внимание, когда мы говорим о факторах, влияющих на развитие исторической ситуации.

Собственно, вся эта книга, которую я сначала даже планировал назвать «Третья мировая война», и есть то самое прояснение этих подготовительных процессов. В ней я попытаюсь показать, в какие социальные структуры собирается нынешний мир в разных его частях и на разных уровнях организации, и те напряжения, которые естественным образом между этими центрами силы возникают.

Мне это видится, образно говоря, как некий метеорологический процесс — взаимодействие зон повышенного и пониженного давления, между которыми происходит движение воздушных человеческих масс и конденсированных в них вод человеческих потребностей.

Изначально я предполагал, что эта книга будет состоять из четырёх частей, где четвёртая будет посвящена геополитической ситуации в её развитии. Но в какой-то момент я понял, что, если учесть всё, что я собираюсь рассказать и по итогу рассказал в этой книге, её четвёртая часть — это, по сути, уже отдельный том, а то и не один.

Кроме того, ситуация в мире сейчас настолько напряжена, что геополитические смещения могут происходить в ближайшем будущем целыми сериями, захватывая в свою орбиту зачастую и невольных участников, в зависимости от того, какая из фишек запустит очередную волну.

По этой причине соответствующее аспекты «Третьей мировой…» я решил лишь намечать в этой книге, где это уместно, а в её завершении сказать несколько слов о ключевом противостоянии, вокруг которого, судя по всему, уже с 2023 года начнёт раскручиваться ключевая планетарная драма.

И это в очередной раз возвращает нас от геополитики к психологии, но не отдельных лидеров, а масс, образующих тело социальных групп, не желающих и дальше «ждать», и масс, которые призваны управлять первыми, но более не способны делать это, потому что как раз, рассчитывая на авось, «ждали» слишком долго.

Да, знаменитая ленинская формула «революционной ситуации», демонстрирующая свою удивительную функциональность и в наше время, насквозь психологична и описывает психическое состояние внутри социальной иерархии — психологическое состояние «верхов» повсеместно характеризуется ленинским «не могут», а «низов» — ленинским же «не хотят».

Прошу прощения, что снова возвращаюсь к этому, но трудно отрицать, что самыми дальновидными, самыми масштабными фигурами, повлиявшими на судьбы мира на предыдущем этапе его развития, были прирождённые социальные психологи, я бы даже сказал — методологи в области социальной психологии.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс в рамках советской науки были, конечно, основоположниками всех сфер знаний. Но с точки зрения психологии, социальной психологии их вклад и в самом деле огромный: это и концепция личности как продукта общественных отношений, и определение конфликта как органической формы общественной жизни, и понимание подлинной коллективности, обеспечивающей личную свободу.

Макс Вебер разработал «понимающую социологию» — подход, который раскрывает внешние и внутренние факторы, влияющие на поведение человека, его поступки и его взаимодействие с другими людьми. Также Макс Вебер предпринял глубокий анализ мотивационной сферы, и если Огюст Конт, основатель позитивизма, предлагал не вдаваться в такого рода вопросы, Вебер, напротив, исследовал их детально и показал важность понимания этих «внутренних» аспектов поведения человека.

Даже не замечая этого, аналитики обращаются к феноменам, которые иначе как через призму психологии корректно не могут быть поняты. Например, что есть рассуждение о «религиозном сознании» на Ближнем Востоке, о «коллективизме» Китая, об «индивидуализме» Запада? Это психология, социальная психология в широком смысле этого слова.

Именно психологией объясняется несостоятельность полностью провалившейся американской политики «экспорта демократии», поскольку она не учитывала не просто «социально-экономические отношения», а другой способ восприятия мира, продиктованный специфической культурой, формирующей субъективность проживающих там народов.

Наконец, сами эти «западные ценности» или наши «традиционные ценности» — это ведь тоже психология, психология субъективации, напрямую влияющая на политику. Не на ту, конечно, которую делают конкретные люди, но на ту, которая определяет, будут ли решения этих политиков ошибочными или, наоборот, удачными.

Разумеется, и моя оптика — специалиста по человеческому поведению — не является исчерпывающей, а потому ни я, ни кто другой не может претендовать на истину. Но учёт и этой оптики, на мой взгляд, это уже абсолютная необходимость.

Именно наблюдаемые мной изменения в человеке и привели меня в своё время к тому, что я стал размышлять над историческими процессами. Не политика и не экономика обусловили моё понимание неизбежности фундаментальной трансформации мироустройства.

Мои выводы основывались лишь на анализе психологии человека и его поведения, разворачивающегося в пространстве политико-экономических факторов, вот почему я полагаю, что, взятые вместе, они и создают ту гремучую смесь, что творит историю.

Часть первая. Цифровая волна

Мы — последнее поколение старой цивилизации и первое поколение новой. Большую часть наших личных проблем, боли и неопределённости можно прямо отнести к конфликту, происходящему внутри нас и внутри политических учреждений.

Элвин Тоффлер

Элвин Тоффлер, безусловно, гигантская интеллектуальная махина, провидчески, начиная с «Футорошока», прописывающая вероятное будущее человечества. Однако проблематичность его версии будущего заключается, как мне представляется, в трёх досадных аберрациях, свойственных его мышлению.

Первая обусловлена политической позицией Э. Тоффлера, его, так скажем, внутренним дискурсом — он, по сути своей, праволиберальный мыслитель, смотрящий на мир из форточки североамериканской гегемонии. Если бы мир состоял только из Соединённых Штатов, а прочие государства выполняли бы роль безгласных, но и исполнительных колоний, то, возможно, он и оказался бы прав в своих прогнозах. Но мир не таков, а США — не всемирная империя.

Вторая аберрация мышления Э. Тоффлера — это линейность. Конечно, так мыслит большинство из нас, в противном случае правитель страны, в которой Сисса бен Дахир придумал шахматы, вряд ли задолжал бы этому великому инноватору всё зерно, когда-либо произведённое человечеством. Но линейность свойственна всем жизненным процессам, которые мы в состоянии наблюдать, а потому приписываем её и сложным системам, способным как входить в состояние хаоса, так и демонстрировать экспоненциальный, взрывной рост.

Наконец, третья аберрация мышления, которая, как мне кажется, подвела Э. Тоффера, это традиционная как для «правых», так и для «левых» интеллектуалов недооценка, или, честнее говоря, полное непонимание действительной человеческой природы, о чём я в своё время писал в статье «Генетическая болезнь либерализма».

В «Метаморфозах власти» — одной из последних своих книг Э. Тоффлер пишет: «В обозримом будущем нет ничего, что говорило бы о возможности вынуть оружие из рук государства. Ничто не может заставить государство отказаться забирать богатства в свои руки или избавляться от них ради усиления своей власти. Но что, вероятно, должно измениться, как мы уже начали это видеть, — это способность государства контролировать знание».

Э. Тоффлер пишет об этом «должно измениться» с почти революционным задором и даже говорит, что «революционная ситуация назрела». Но отсутствие всякого контроля над знаниями, то есть вне институций, которые способно производить только государство, или, по крайней мере, которые могут нормально функционировать лишь при наличии вертикали управления (системы образования и верификации научного знания, институт экспертности и т. д.), неизбежно приведёт (и уже приводит) к деградации знания.

К сожалению, вирус «постправды» поражает не только СМИ и прочие современные медиа, он прежде всего ударяет по научному знанию, что, и это только один из примеров, приводит к появлению «антипрививочников» и свидетелей культа, согласно которому вакцина от коронавируса «чипирует» людей, а сам коронавирус распространяется вышками 5G.

Люди в принципе более склонны доверять тем, кто похож на них — и по образу мысли, и просто внешне, — нежели специалистам в соответствующих областях, и эта тенденция лишь усиливается по мере падения в обществе авторитета действительного знания. Печальная правда состоит в том, что по горизонтали распространяются преимущественно глупость и слухи, а знание — это то, что следует беречь и пестовать в специальных условиях.

Наконец, именно контроль над знанием — это единственный способ, позволяющий организовывать столь большие массы людей, которые сейчас образуют государства и даже отдельные их страты. Отсутствие единого организованного информационного поля способствует стремительному ускорению атомизации общества. Отсутствие этой единой дискурсивной ткани, соединяющей всех со всеми, по крайней мере по базовым аспектам знания, уничтожает универсальный язык социальной общности.

Луиза Дж. Филлипс и Марианне В. Йоргенсен, авторы книги «Дискурс-анализ. Теория и метод», ведущие специалисты Дании и Швеции в области исследований коммуникации, изящно объединяя в своей работе тео-рию дискурса Эрнесто Лакло и Шанталь Муфф, критический дискурс-анализ и дискурсивную психологию, пишут: «Язык — не просто канал передачи информации о простых явлениях, фактах или поведении людей, а „механизм“, воспроизводящий и в результате создающий социальный мир. Посредством приписывания значений в дискурсе формируется социальная идентичность и социальные отношения. То есть приписывание значений в дискурсе является средством изменения мира. Борьба на уровне дискурсов и изменяет, и воссоздаёт социальную реальность».

Язык как система и инструмент может работать лишь до тех пор, пока все его знаки одинаково понимаются всеми, кто на этом языке говорит и думает. Что происходит с «Вавилоном», если значения знаков у разных групп людей оказываются разными, нам хорошо известно: это лишает общество возможности элементарной самоорганизации, на которую возлагает свои надежды Э. Тоффлер. Надежды, замечу, беспочвенные, по крайней мере с социально-психологической точки зрения.

Итак, если допустить, что США — единственный центр силы на планете Земля, процессы, протекающие в сложных системах, строго линейны, а люди — все сплошь добродетельные мудрецы, под стать Сократу и Платону, или хотя бы Элвину Тоффлеру, то его предсказания о нашем будущем вполне оправданны. Но это очевидно не так.

И я специально останавливаюсь на этом разборе аберраций мышления так подробно, потому что, к сожалению, они являются почти универсальными. Конечно, «форточки» у всех разные — кто-то смотрит из Западной Европы, кто-то из Восточной, кто-то из-за Великой Китайской стены, а кто-то с Ближнего Востока или Африки, — но наше положение в системе в любом случае определяет нашу оптику.

Об универсальности иллюзии «линейности» я уже говорил. И ровно та же проблема у нас с человеческой психологией: трудно тут не ошибиться, ведь каждый из нас обладает интроспективным знанием о психологии (своей собственной), и нам трудно представить, осознать, что это наше знание о самих о себе иллюзорно и ошибочно.

Можно сколь угодно доказывать нам — хоть на бытовых примерах, хоть в научных экспериментах, — что у нас нет, например, «силы воли», или что нами движут базовые биологические инстинкты, а вовсе не «высшие цели», но мы всё не поверим.

Да, формально, рационально мы, может быть, с этим и согласимся, но поверить, что это так и есть, — нет, не можем. Так что на подсознательном уровне, там, где у нас и производится наше мышление, мы всегда ошибаемся и по поводу людей, и на их счёт.

Волны метацивилизаций

Теоретическая модель истории человечества, по Э. Тоффлеру, состоит из трёх фаз (волн метацивилизаций), каждая из которых уничтожала предыдущие культуры и региональные цивилизации, создавая принципиально новые, «немыслимые условия для тех, кто жил раньше».

Первая волна — аграрная революция, которая заняла, по расчётам Э. Тоффлера, одно тысячелетие. В этот период человек был безграмотен, не покидал пределов своей малой родины. Его жизнь определялась традицией, господствующей религией и требованиями физического выживания, включая климатический и сезонные факторы.

Вторая волна — становление индустриальной цивилизации, её продолжительность Э. Тоффлер оценивает в три сотни лет (я думаю, что она заняла только два века — XVIII и XIX). Человек, которого производило это время, уже радикально отличался от «аграрного». Он покидает деревню и обосновывается в городе, у него существенно расширяются его социальные связи, появляются другие способы проведения досуга. Он обучается грамоте, получает профессиональное образование, уже не так зависит от родовой семьи и стал менее религиозен.

Третья волна и последняя по классификации Э. Тоффлера — это волна информационная, которую он ещё назовёт супериндустриальной. В отличие от Э. Тоффлера, я полагаю, что она начинается не во второй половине XX века, а раньше — после Первой мировой войны. Формально можно считать точкой отчёта и вовсе появление радио и телеграфа, и уж точно она побеждает вторую с приходом телевидения и массовой телефонизации[4].

Человек информационной волны, по сути, стал «гражданином мира» — благодаря СМИ у него появилась возможность быть соучастником событий, о которых он раньше вряд ли бы даже узнал. Он получает высшее образование, легко путешествует между континентами, инвестирует в компании, находящиеся во всех частях света, имеет доступ к знаниям, где бы они ни находились.

Э. Тоффлер считал, что пика «информационная волна» достигнет к 2025 году, и оценивая сейчас многие из её характеристик, которые он приводит в своих более поздних работах, можно прийти к выводу, что он, наверное, прав[5]. Впрочем, думаю, никто не мог предположить, какое воздействие цифровые платформы окажут на человека и общество.

Внахлёст к третьей волне начинается четвёртая, которая поднимает голову уже в начале XXI века с момента массового распространения мобильной связи. Данное изменение может показаться несущественным, но оно принципиально меняет социальное время и территориальность.

Нечасто в прежние времена, осуществляя звонок человеку, мы спрашивали: «Я тебя не сильно отвлекаю?» И уж точно нам не пришло бы в голову начинать разговор с фразы «Ты где?». Цифровой человек получил своеобразную экстерриториальность.

Точно так же мобильная связь освободила нас от привязки к времени: чтобы «не сильно отвлекать», мы отправляем друг другу сообщения, понимая, что адресат прочтёт их, когда ему и в самом деле будет удобно. То есть мы стали коммуницировать друг с другом как бы в параллельных мирах с какой-то своей собственной, индивидуальной темпоральностью.

Наконец, апогеем этих тенденций разрушения «социального тела» стали посты, как это ни иронично прозвучит, в социальных сетях. Наш пост, будучи, вроде бы, частичкой нас самих, отправляется в некую область виртуального — вне пространства, вне времени, а ещё «для всех», то есть ни для кого.

В 2020 году Netflix выпустила документальный фильм «Социальная дилемма», в котором бывшие сотрудники Facebook[6], Google, Twitter[7], Instagram и Apple рассказывают, как эти технологические гиганты сознательно и целенаправленно формируют у своих пользователей цифровую зависимость. В этом же фильме очевидцы без обиняков говорят и о негативных социальных, политических и культурных трендах, в появлении которых повинны социальные сети.

«Социальная дилемма» наделала много шума, но и тут же ушла из информационной повестки. Что, впрочем, неудивительно — эта повестка обеспечивается теми самыми социальными сетями, а активным пользователям социальных сетей — «блогерам» — не хочется лишний раз осознавать и свою цифровую зависимость, и суррогатность проживаемой ими жизни.

Собственно, об этом недвусмысленно намекнули в той же Netflix, выкатив под Рождество 2022 года сатирический блокбастер с участием суперзвезд Голливуда — «Не смотрите наверх»[8]. Модель власти изменилась: теперь её производят не прежние инстанции власти, а гул социально-сетевой среды, лишённой всякой рациональности и критического мышления как такового.

Если посмотреть наверх…

Одно из ключевых, на мой взгляд, скрытых посланий фильма «Не смотрите наверх» — это невероятное снижение интеллектуального уровня как рядовых граждан, так и элит. Немудрено, что официальная общественность, в отличие от зрителей, оказалась от него не в восторге — CNN, The Guardian, IndieWire и ряд других СМИ разразились высокомерными критическими отзывами о высокомерности создателя фильма Адама Маккея.

Но даже снобы от официальных СМИ не смогли не заметить, что контекст проблемы (проблемой все единодушно считают несерьёзность отношения человечества к «глобальному потеплению») схвачен достаточно точно: «Люди глупые, — пишет критик Variety, — и вы не можете от них ожидать согласия ни в чём, даже если от этого зависит их выживание. Это „забавное“ откровение, которое легко считывается в очень самодовольной политической сатире Адама Маккея».

Мышление — это сложный интеллектуальный навык, предполагающий способность создавать объёмные, многофакторные модели реальности и обнаруживать в них пути воздействия на реальность как таковую.

Воспроизводство культурных мемов (Р. Докинз) — это не мышление. В противном случае придётся признать, что и попугай, в целом, очень даже мыслящее существо. Мышление должно оказывать воздействие на реальность, что-то менять в ней, что-то в неё привносить. Если вы мыслите, а в реальности ничего толком не меняется, вы не мыслите, вы имитируете мышление.

Но вернёмся к центральной части определения «мышления»: «объёмная, многофакторная модель реальности». Наш мозг постоянно создаёт модели реальности, более того — кроме этих моделей у него ничего и нет. Любой зрительный образ, любая мысль — это какая-то модель реальности. Но она может быть объёмной и сложносоставной, а может быть до убогости плоской.

Представьте себе посетителя художественной галереи, который ничего не знает ни о художниках, которые в ней выставлены, ни о направлениях в живописи, ни об исторических процессах, на фоне которых создавались соответствующие произведения. Что он вынесет из своего визита в пространство с картинками? Ровным счётом ничего. Попросите его написать критическую статью об этой выставке, и вы в этом легко убедитесь.

Теперь представим себе другого человека, который всё, о чём мы только что говорили, знает — и о художниках, и о направлениях, и об истории создания данных полотен, и в принципе об истории, — причём знает досконально. Сколько он вынесет из своего посещения выставки? Разумеется, результат будет абсолютно другим.

Во втором случае мы имеем другой объём элементов системы (количество интеллектуальных объектов) и многофакторность созданной им модели реальности (то есть представленность разных систем измерений) данной выставки. Это позволит ему написать достойный отчёт о работе галеристов, чем он, возможно, повлияет и на их собственное видение, а также на восприятие данной выставки публикой. То есть что-то в реальности изменится просто благодаря мышлению.

Очень важно, кто, так сказать, смотрит, кто моделирует тот или иной аспект реальности. А что такое этот «кто»? Этот «кто» определяется теми знаниями, которые у него уже есть, а точнее даже не знаниями, а системой знаний, благодаря которой и могут возникнуть те самые многие измерения мема (интеллектуального объекта).

И вот что стало происходить с цифровым человеком, который вроде бы и обладает множеством знаний (хотя большинство и вовсе страдает «эффектом Google»)[9], но системы знаний у него нет. Может быть, какие-то отдельные, не связанные друг с другом системки и имеются, но полноценной структуры нет. То есть под понятиями, которыми пользуется современный человек, нет того объёма значений, на который они были рассчитаны и которым они ещё недавно обладали.

В «Складке» я назвал такие понятия фальсификатами, а процесс их использования — фальсификацией мышления. Чуть позже это состояние я назвал «информационной псевдодебильностью», за что меня, впрочем, очень ругали и невзлюбили популяризаторы науки.

Но из песни слов не выкинешь: если вы мыслите фальсификатами, то будете демонстрировать отсутствие мышления. Сама, кстати сказать, популяризация науки, которую так не любят настоящие учёные, и есть в большинстве своём способ производства таких фальсификатов в массовом сознании — слышали звон, да не знаем, где он.

Итак, цифровой человек глупеет, но даже не знает об этом.

Во-первых, потому что если глупеют все скопом, то кто это заметит?

Во-вторых, контакт с реальностью из-за всеобщей цифровизации тотально утрачен, так что ей и не сообщить нам об ошибках, которые в ином случае позволили бы хоть что-то скорректировать в кривой логике.

В-третьих, поскольку больше всего современный человек любит слышать, что он личность, индивидуальность, невероятно умён и имеет право на собственное «мнение» по любому вопросу, критическое отношение человека к себе в обществе перестало существовать.

«Личное мнение» — это, вообще говоря, новый способ социального взаимодействия. На заре общения в Сети — на прежних «форумах» и «досках», — выражая своё несогласие с оппонентом, считалось правилом хорошего тона добавить после своей реплики аббревиатуру ИМХО[10]. Это должно было свидетельствовать, что автор сообщения признаёт, что может заблуждаться, не претендует на истину и т. д.

Но теперь от всей этой прежней сетевой деликатности не осталось и следа: написать хоть что-то в комментариях под постом, оставить лайк, «реакцию», подписаться на аккаунт или демонстративно отписаться от него — это уже считается высказыванием собственного мнения. Но зачем? Какой эффект это произведёт? И вообще, что это — твоё «личное мнение»? Кого оно интересует?

Никого, но внутренние психологические причины комментаторов понятны: на фоне тотального одиночества, потери всякого подлинного интереса к тебе со стороны окружающих, это «мнение» подобно протестному «нет!» ребёнка в момент «кризиса трёх лет»: способ сообщить, о том, что ты в принципе существуешь, что ты есть, что у тебя есть твои желания, даже если всем на них наплевать.

В пространстве «личных мнений» больше нет глупостей, абсурда или некомпетентности — всё возможно, ибо всё дозволено. Поиск философской истины или хотя бы достоверного научного знания, что должно было бы быть целью и сутью дискуссии, уже не является источником внутренней проблематизации. Из общения выпадает смысл того, о чём говорят и зачем. Общение служит лишь тому, чтобы дать тебе возможность обозначиться, документировать, так сказать, своё существование.

К счастью, несмотря на эту нарастающую дебилизацию, жизненно важные технологические продукты всё ещё создаются остатками прежней школы и молодыми людьми, чьи природные задатки их родители систематически в них развивали. Именно по этой причине самолёты ещё летают, мосты строятся, медицина лечит, генная инженерия обещает решение множества проблем, цифровые платформы пытаются превратиться в Metaverse, а искусственный интеллект чем дальше, тем больше творит чудеса.

Впрочем, тенденция вызывает тревогу — глупеем мы, кажется, с той же скоростью, с которой искусственный интеллект умнеет. И ему точно есть куда расти, а вот нам, может оказаться, даже падать будет некуда.

Но почему я говорю о мышлении, а не об обещанной Третьей мировой войне? Потому что, если вы поместите фальсифицированное мышление в среду, где общение происходит с цифровыми аватарами, а информационное пространство определяется рекомендательными сервисами цифровых платформ, вы получите неуправляемую социальную массу.

Точнее — управляемую, но не вами, без, так сказать, центра принятия решений, и это ставит правительства в принципиально новую ситуацию.

Можно говорить как минимум о трёх принципиальных эффектах «цифровой волны», которые оказали влияние на растущее геополитическое напряжение по всему миру: цифровое гражданство, криптовалюты, новая власть.

Глава первая. Цифровое гражданство

Вот тебе, бабушка, Юрьев день.

Александр Пушкин

«Цифровое гражданство» — это уже новая, хотя и не осмысленная нами должным образом реальность. По мере того как человек всё больше проводит времени в интернете[11], его присутствие в сфере действительного социального неуклонно сокращается. Вся его социальная, а потом и политическая жизнь находится теперь здесь, в Сети, а не в ведении государства, как это было прежде, и не подконтрольна ему.

Гражданин оставил государству только своё физическое тело. Все создающие его самого политические и социальные практики реализуются в виртуальном пространстве. Там он ведёт «политические дискуссии», там же бесконечно за что-то голосует, высказывает свою позицию (пусть лишь самим фактом просмотра тех или иных пабликов или видео).

Как показывает в своих исследованиях Герт Ловинк — директор Института сетевых культур в Амстердаме, — пользователь начинает напрямую идентифицировать себя со своим сетевым аватаром (тем образом, который он создаёт в социальных сетях). Нет сомнений, что по мере развития метавселенных пользователи будут больше тратиться на свой аватар — его внешность, суперспособности, доступные возможности и т. д., нежели использовать эти деньги на себя из реального мира.

«Добро пожаловать в Новую Норму, — пишет Герт Ловинк в своей книге „Критическая теория интернета“. — Социальные медиа переформатируют наш внутренний мир. По мере того как становится невозможным разделять индивида и платформу, социальный нетворкинг сливается с „социальным“ как таковым. […] Социальные медиа как новое телевидение — это часть долгоиграющего тренда, заключающегося в эрозии когда-то воспевавшейся артиципаторной культуры и переходе от интерактивности к интерпассивности. Это гигантский, но пустой мир. […] Пока мы, проверяя соцсети, покидаем границы сознания, начинается движение в обратную сторону, и Другой, незаметно для нас, проникает в наш мир. Даже когда мы ненадолго достаём телефон, беспокойство не уходит. […] Мгновенное сканирование ленты социальных медиа может быть бегством от наличной в данный момент действительности, но можем ли мы сказать, что это намеренное бегство в мир фантазии? Едва ли. Как и в случае с грёзами, мы обновляем ленту и просматриваем входящие, чтобы избавиться от скуки».

«Цифровое гражданство» — не фигура речи. Пользователи получают в Сети хоть и виртуальные, но вовсе не иллюзорные «гражданства» (подданство): каждый ваш аккаунт в той или иной социальной сети, на маркетплейсах, игровой платформе или просто на каком-нибудь сайте, по сути, является аналогом физического паспорта — «документа, удостоверяющего личность».

Поскольку таких «личностей» у пользователей стало слишком много, и обо всех о них им не упомнить, более мелкие интернет-ресурсы, подобно политическим сателлитам, входят в «зоны», контролируемые основными «геополитическими игроками» Сети.

Эти монстры сначала принуждают вас создать ваш персональный ID (Apple ID, Google Account, Facebook[12] Account, включая использование биометрии) — тут предложение формируется так, что вы не можете отказаться, иначе ваше устройство просто не будет работать. Но наличие такого ID, по сути, является виртуальной «шенгенской визой» на все сайты, входящие в соответствующие «содружества».

Мелкие сетевые игроки получают функциональный протекторат со стороны основных платформ, а те, в свою очередь, собирают с нас данные о нашем поведении на этих, сторонних вроде бы ресурсах. Данные о действиях пользователей в Сети — это в каком-то смысле её внутренний капитал, внутренняя валюта, которая не видна глазу пользователей.

Эта валюта — почти физическая ценность, виртуальное «золото», которое используется для производства в цифровом мире наших аватаров, опять-таки для внутреннего использования теми игроками, которые их создают. Переработанные таким образом наши данные служат для продажи нам же рекламы и товаров (рекомендательные сервисы на маркетплейсах, стриминговых платформах и т. д.).

Существует едва различимый зазор времени между тем, как страница, которую вы открываете в Сети, загрузится, и тем, как вы увидите рекламу на ней. В эти считаные доли секунды происходит самый настоящий аукцион, на котором разыгрывается ваше внимание.

Десятки, а то и сотни роботов делают в этот момент свои ставки — то есть фактически выставляют цену за ваше внимание, ориентируясь на то, насколько ваш (их) цифровой аватар подходит под рекламу, которую они должны разместить.

Допустим, вы хотите купить дом или машину и сделали соответствующий запрос в поисковой строке… Для вас это просто поиск подходящего дома или машины, а для робота, оперирующего вашим цифровым аватаром по ту сторону экрана, — прямое указание на то, что ваше внимание стоит существенно дороже для тех, кто продаёт в этот момент дома или машины.

Поэтому при переходе на следующую страницу вы обнаружите на ней рекламные предложения, которые соответствуют целям вашего поиска, — от агентств недвижимости, дилерских автомобильных центров и т. д. Для продавцов шариковых ручек или кастрюль ваше внимание в этот момент будет слишком дорогим удовольствием.

Чем больше информации в вашем цифровом аватаре по ту сторону экрана, тем удобнее и комфортнее вам жить: роботы, выполняющие заказы, принятые от рекламодателей, делают вам более точные ценовые предложения, точнее попадают в ваши пристрастия.

Аналогичным образом работают и платформы, которые непосредственно что-то вам продают: товары, услуги, контент. У них тоже есть свои «ваши» цифровые аватары, которые знают, что вы покупали прежде, в каком количестве, за какую цену, с какой периодичностью, а также что покупают люди, которые «похожи на вас» (Look-alike аудитория — LAL).

Причём эта LAL создаётся далеко не только из тех данных, которые вы оставили на данной платформе — Amazon или Netflix, но и тех, которые они собрали о вас на других своих площадках (у Amazon, например, их предостаточно), получили от своих партнёров по бартеру или же которые они просто купили на рынке данных у других игроков.

Наконец, та же Amazon не только продаёт товары своим клиентам, но и предоставляет другим компаниям целый стек облачных технологий: Amazon Web Services (AWS) — облачная платформа, представляющая собой целую инфраструктуру технологических сервисов и услуг (файловый хостинг, распределённые хранилища данных, аренда виртуальных серверов, предоставление вычислительных мощностей и т. д.), — технически имеет доступ к в принципе неограниченному объёму данных[13].

Впрочем, как показывает опыт, даже не обладая таким объёмом данных, но эффективно используя набор инструментов (особенно если речь идёт об одном контекстом поле), можно добиваться поразительных экономических результатов. Например, 80 % стримингового времени на Netflix обеспечивается с помощью рекомендательной системы, а также приводит к улучшению пользовательского опыта (то есть увеличивает лояльность пользователей и способствует их удержанию), что, в свою очередь, позволяет экономить на привлечении новых клиентов (так, считается, что ещё в 2016 году компания сэкономила на этом порядка миллиарда долларов).

Рекомендательная система Netflix использует целую батарею алгоритмов: Personalised Video Ranking (PVR), создающий жанровые ряды, выбирая из всего каталога именно то, что идеально подойдёт для пользователя; Top-N Video Ranker — отвечает за подбор самых популярных фильмов, которые могут быть интересны именно вам; Trending Now Ranker — позволяет отслеживать ваше поведение по году и событийности (праздники, катастрофы и т. д.); Continue Watching Ranker — анализирует, что вы начали смотреть, но не закончили, и вычисляет вероятность того, что вы продолжите просмотр, используя контекстно-зависимые сигналы (например, время, прошедшее с момента просмотра, момент, на котором пользователь остановился, устройство, на котором пользователь смотрел контент, и т. д.); Video-Video Similarity Ranker — позволяет сличать то, что вы уже смотрели, с матрицей сходства между элементами, и т. д.

Кроме того, ряд подходов позволяют провести ранжирование результатов, полученных с помощью указанных алгоритмов: row-based подход использует уже существующие рекомендации и применяет к ним подход learning-to-rank — то есть ставит оценки и ранжирует по ним; stage-wise-подход — делает то же самое, но уже не для всех рядов одновременно, а последовательно друг за другом (если вы выбрали какую-то рубрику, например содержащую «ужасы», то это приводит к пересчёту всех остальных рядов с учётом вашего интереса); ML-подход — создаёт рейтинг с учётом того, какие страницы были сгенерированы для вас рекомендательной моделью в прошлом (учитывается то, что вы уже видели и как взаимодействовали с отображаемым контентом).

Разумеется, это только самая верхушка айсберга и пара платформ, хотя и очень успешных. Но представьте, какой массив данных хранится о вас на всех этих серверах. Кажется, что если вы не совершаете ничего предосудительного, то вам и нечего опасаться — мол, ну собирают данные для моей же пользы, и хорошо.

Но дело не в том, что кто-то из нас нужен этому монструозному «Большому брату», дело в том, что совершенствование этих алгоритмов и аватаров потенциально превращает вас в зависимых существ: вам будут показывать зрелища, от которых именно вы не сможете оторваться, вы не сможете выбрать что-либо самостоятельно, потому что просто потеряете этот навык.

«Мягкая сила, — как писал Джозеф С. Най — младший в книге „Будущее власти“, — это не форма идеализма или либерализма. Это просто форма власти, один из способов достижения желаемых результатов». Это слова одного из самых влиятельных политологов США, который руководил и Национальным советом по безопасности, и Советом национальной разведки, и был заместителем министра обороны США.

Впрочем, никто, включая Дж. С. Ная, судя по всему, и не думал, что незаметность «мягкой силы» — её самое страшное оружие. И оно может сдетонировать не только в случае СССР и стран Варшавского договора, но и в отношении всего мира. Социальные сети, поисковые системы, платформы — все они выросли на генерации контента, который производили сами пользователи, на больших данных, которые они им предоставили, наконец, банально из-за удобства…

Вы можете себе представить, что такое же количество личного времени, сил и таланта люди бы отдали своему государству или своей стране? Как это повлияло бы на уровень благосостояния и качество их жизни? Как это изменило бы производственные индустрии? Пока же всё это уходит в пустой, минутный пшик, перерабатываясь в «новую нефть», как когда-то собственно нефть формировалась из останков растительного и животного мира.

Государство, которое не смогло адаптироваться к своему обществу, вечно запаздывающее, неспособное смотреть в будущее, постоянно готовящееся потому к прошлым войнам, разочаровывает. Граждане испытывают пренебрежение к его неповоротливости, формальности и непрозрачности. Интерфейсы интернет-гигантов, напротив, просты, понятны, доступны и даже дружелюбны. Кажется, что отдать им себя — это не так уж и страшно.

Мало кто осознаёт, что и эта «понятность», и эта «дружелюбность» — предельно иллюзорны. Бизнес мил ровно до тех пор, пока за ним блюдёт строгий контролёр в виде государства. Стоит же государствам пасть, или если и когда они полностью перестанут понимать, что происходит в этом новом дивном мире по ту сторону экранов, бизнес перестанет церемониться — это не в его характере, не в его логике и уж точно не в его целеполагании.

В принципе ситуация, когда данные о гражданах той или иной страны, которые можно использовать для управления их поведением, хранятся на серверах, расположенных в других юрисдикциях, и подконтрольны лишь властям «виртуальных государств», не может не вызывать озабоченности у «физических» государств.

Но политики боятся признаться в своей полной зависимости от технологических гигантов. И хотя многие уже не могут отрицать очевидного, но проблема пока просто отодвигается, скрадывается, передаётся на откуп чиновникам низкого ранга. В конце концов, бизнес — это ведь основа политики, которая строится на показателях экономического роста, удовлетворённости граждан потребительскими товарами. Ну и этот же бизнес, конечно, оказывает поддержку конкретным кандидатам на выборах.

При этом электорат принимает свои решения уже не у урны с голосованием, а в Сети. Если ещё недавно американские медиаэксперты говорили, что президента США выбирают СМИ и голливудские звёзды, то, учитывая уровень доверия к СМИ, который резко снижается на фоне происходящих событий, о чём свидетельствуют данные Edelman Trust Barometer 2020[14], («Барометр доверия Edelman 2020»), политики неизбежно будут прибегать к помощи тех же социальных сетей[15].

Впрочем, положению блогеров не позавидуешь — чем дальше, тем больше они лишены возможности говорить хоть что-то, что может не устроить хотя бы какую-то часть их подписчиков, поскольку это чревато жёстким хейтом, а то и целыми кампаниями по дискредитации. Агрессивное, но активное в социальных сетях меньшинство обрело просто невиданную доселе власть, не будучи при этом ни организованным, ни подконтрольным.

Об этом хорошо пишет тот же Герт Ловинк: «Никто не может занять тупую позицию суверена и оставаться равнодушным по отношению к социальному. „Молчание масс“, о котором говорил Бодрийяр, само по себе кажется странной утопией. Социальные медиа были ловким ходом, который заставил людей трещать без умолку — нельзя забывать об аддиктивной стороне социальных медиа.

Нас всех перезапустили. Непристойность банальных мнений и повседневная проституция на подробностях нашей личной жизни сегодня надёжно встроены в софт и вовлекают миллиарды пользователей, которые не знают, как соскочить. Есть ли способ выйти из социального так, чтобы этого никто не заметил? […]

В эпоху Facebook[16] опросы постоянно фиксируют наши предпочтения даже без прямого участия пользователей с помощью тщательно спрограммированного дата-майнинга. Эти алгоритмические подсчёты постоянно происходят где-то на заднем плане и записывают всё: отдельные клики, ключевые слова и даже прикосновения к клавиатуре. […]

Общество превратилось в базу данных пользователей. „Злому гению социального“ не остается никаких возможностей для самовыражения, кроме как вернуться на улицы и площади, где его отслеживает и направляет множество точек зрения, производимое нашими твитящими смартфонами и всё записывающими цифровыми камерами.

У „субъекта как пользователя“ вариантов ещё меньше: ты можешь вставить то, что кажется речью, в окошко для комментариев или оставаться луркером, случайным наблюдателем, тогда как человек с девиантным по каким-то причинам поведением называется троллем».

Блогеры пытаются улавливать настроения разнородных масс своей аудитории, чтобы удовлетворить чаяния всех и каждого. Но таких «позиций» в мире, который переживает тотальное расслоение и дробление по секторам, остаётся всё меньше и меньше. Так что лучшей тактикой становится молчание тех, кто, в принципе, является «лидерами мнений».

Как результат, в заложниках у активно-агрессивного меньшинства оказываются и политики, и блогеры, а бенефициар только один — технологические компании, от которых теперь зависят и те, и другие.

Впрочем, не все политики одинаковы. Есть ещё и те, что отвечают за деньги и понимают, какова их роль и функция в современном мире. И мы переходим ко второму «эффекту», который создаёт реальность «цифровой волны», — к криптовалютам.

Глава вторая. Криптовалюты

Сегодня-завтра-послезавтра мы выровняем ситуацию по валюте. Но вы на меня не обижайтесь…

Александр Лукашенко

Новые «виртуальные государства», раздающие направо и налево свои «паспорта» и ID, не считают нужным останавливаться на достигнутом. Они активно не только экспроприируют у государства его граждан, но и проникают в плоть и кровь финансовых систем. Каждый уже сталкивался с технологиями ApplePay, GooglePay или SberPay, которые позволяют оплачивать покупки через одноимённого посредника, но это только вершина айсберга.

Самое модное слово в инвестировании — «финтех»[17]. В первом полугодии 2021 года финтехкомпании показали и вовсе рекордный рост. Например, на одном только европейском рынке появилось как минимум девять таких «единорогов» (технологические стартапы, получившие рыночную оценку в миллиард долларов). Каждый доллар из пяти в этом периоде инвестировался в финтехкомпании.

Вполне очевидно, что этот рынок сильно перегрет. Начиная с мирового финансового кризиса 2008 года мы вошли в фазу сверхмягкой денежной политики. В результате сформировались большие объёмы свободной ликвидности, которую невыгодно вкладывать в облигации, дающие мизерную доходность, что толкнуло рынок к поиску «новых решений» для инвестиций в самых разных отраслях, а финтехстартапы стали лишь одной из таких ниш.

Реальная драма разворачивается сейчас на другом поле. В какой-то момент лидеры IT-индустрии перестали скрывать свои амбиции стать новыми квазигосударствами. Но кроме «паспортов» необходимы и деньги, а потому ряд игроков объявил о том, что они готовы создать, по сути, собственные Центробанки. И тут реакция регуляторов США не заставила себя ждать и со всей мощью обрушилась на головы Марка Цукерберга и Павла Дурова, которые анонсировали к этому моменту собственные валюты — Libra и Gram. Оба проекта пришлось, как известно, спешно свернуть, причём с огромными убытками.

То, что какие-то криптовалюты существуют в полуподпольном виде на полузаконных основаниях, — это одно дело. В конце концов, там всё настолько непрозрачно, что в крайнем случае всегда можно «хлопнуть» и одним движением «прикрыть эту лавочку» (в этом даже есть практический смысл, ведь такой шаг срежет гигантскую и инфляционную, по сути, денежную массу, которая сейчас без особых затрат сил этими финансовыми играми адсорбируется).

Но другое дело, когда своя валюта появляется у таких мощных игроков с такой огромной инфраструктурой и колоссальным влиянием, как Facebook[18] и Telegram.

Битва при Конгрессе

Замах Марка Цукерберга, не скрывавшего в своё время и своих будущих президентских амбиций, поражал воображение. Потренировавшись на Facebook Coin (также платёжной системе на базе криптовалюты), он инициировал проект Libra, к которому, кроме Facebook, присоединились ещё 27 компаний. В их числе Visa, MasterCard, Stripe, Vodafone, eBay, PayPal, Uber, Spotify, Booking.com, Mercado Libre, Andreessen Horowitz и другие мощные и специализированные игроки финансового рынка.

И хотя сам по себе этот список звучит устрашающе, он был лишь одной изюминкой из торта будущей Libra. Вторая революционная идея — привязка курса Libra к валютной корзине из доллара, евро, иены и фунта стерлингов (выпуском валюты и обеспечением этого функционала должен был заниматься специальный фонд Libra Networks в Женеве).

Ещё запуская Facebook Coin на тестовой площадке в Индии (на миллион человек), Цукерберг использовал средства своей компании для финансового обеспечения своей новой волюты. Проще говоря, эти деньги были чем-то вроде золотовалютных резервов, подкрепляющих стоимость национальных денег. Теперь же в этот общий «Центробанк» могли скинуться и остальные участники концессии.

Наконец, третья идея этого, с позволения сказать, стартапа: возможность купить Libra за любую валюту и использовать её для расчётов как в интернете, как в офлайне. Предполагалось, что это сможет принести продавцам сниженные комиссии за транзакции, а пользователи получали бы супер-удобный интерфейс.

Суть его заключалась в объединении на единой транзакционной платформе с безопасным протоколом шифрования трёх мессенджеров, принадлежавших Цукербергу: WhatsApp (1,5 миллиарда пользователей), Messenger (1,3 миллиарда) и Instagram[19] (1 миллиард). Проще говоря, предполагалось, что Libra станет основным средством расчёта для примерно двух миллиардов человек, причём, очевидно, не самых бедных.

Официальная презентация проекта Libra состоялась 18 июня 2019 года, а уже 23 октября основатель и гендиректор Facebook* Марк Цукерберг был вызван на ковёр и шесть часов давал показания в Палате представителей Конгресса США.

Тема слушаний была заявлена, как и следовало, — Libra. Но вот держать удар Марку пришлось по всем фронтам: конгрессмены атаковали его по поводу скандалов, связанных со сбором данных, по поводу проблем с конфиденциальностью, а председатель Комитета по финансовым услугам Максин Уотерс и вовсе потребовала разделить активы Facebook (отделить от него WhatsApp и Instagram[20]), чтобы ни одна из социальных сетей не имела на рынке исключительного положения.

В общем, конгрессмены собрались, чтобы дружно продемонстрировать Libre «красную карточку», а что станет поводом — было уже и не так важно. Всю драму происходящего коротко и ясно выразил член палаты представителей Брэд Шерман: «Вы собираетесь воспользоваться всей мощью Facebook, чтобы попытаться создать новую валюту. Вы называете её Libra, но так как за ней стоите вы [Цукерберг] — я называю её Zuck Buck („Доллар Цукерберга“)».

Впрочем, нужно отдать должное Цукербергу — он бился как гладиатор на арене Колизея, акции Facebook даже выросли на 2 % за время этих слушаний, а Bitcoin и другие криптовалюты падали, так сказать, с металлическим звоном.

Цукерберг рассказывал, увещевая демократов, как Libra поможет бедным слоям населения, предоставив им систему для хранения и перевода денег с низкими комиссиями. Доказывал, что управлять проектом будет не Facebook, а независимая некоммерческая «Ассоциация Libra».

Агитировал он и республиканцев, рассказывая, как Libra поможет США накладывать санкции на другие страны: «Мы должны взвесить риск запуска Libra с тем риском, если финансовая система Китая станет стандартом во многих странах, — объяснял он. — Тогда для нас будет очень трудно, если не невозможно, накладывать санкции или другие виды защиты в странах, за которыми мы надзираем».

Он успокаивал ретроградов: «Несмотря на то что ассоциация Libra является независимой и мы не контролируем её, я хочу прояснить ситуацию. Facebook[21] никак не будет участвовать в запуске платёжной системы Libra, до тех пор пока регуляторы США её не одобрят». И взывал к прогрессистам: «Если мы хотим оставаться мировым лидером в области финансовых технологий, жизненно важно, чтобы мы не принимали реакционных законов против криптовалют».

Но всё тщетно. Лидеры рынка, вступившие изначально в «Клуб двадцати восьми», бежали из «Ассоциации Libra» сверкая пятками. Чтобы… воссоединиться под тем же знаменем, но с другим названием. За два года оно менялось несколько раз — сначала Calibra, потом Novi, затем — финальный вариант — Diem. Кроме ребрендинга было ещё только одно изменение: рассматривалась возможность ограничиться только одной «резервной валютой» — долларом.

Но на сей раз к регуляторам США присоединились уже и регуляторы из ЕС, не считая других стран, которые высказались, что желание компании Meta[22] запустить свой проект угрожает финансовому суверенитету, конфиденциальности и антимонопольному законодательству. В целом реакция политических элит универсальна — разрешение любой «валюты» компании Meta приведёт к тому, что мир получит самый большой, не подконтрольный никому Центробанк.

В январе 2022 года проект был снова официально закрыт и даже продан, но понятно, что это очередная игра. По крайней мере, ничто не остановило Стефана Касриэля, главу цифрового кошелька Meta, написать в Twitter[23]: «Компания продолжит реализовывать наши планы в области финансовых технологий для создания экономических возможностей и обеспечения большей финансовой доступности сегодня, и мы смотрим в будущее метавселенной».

По данным издания Politico, финансовый регулятор США готовит большой доклад, где будет изложена следующая позиция: «Сочетание эмитента стабильной монеты или поставщика кошелька и коммерческой фирмы может привести к чрезмерной концентрации экономической власти. […] Эта комбинация может оказать пагубное влияние на конкуренцию и привести к концентрации рынка в секторах реальной экономики».

Формат валюты Gram, задуманной Павлом Дуровым, сильно отличался от того, что предлагал Марк Цукерберг. Не изменяя самому себе, основатель Telegram пытался сделать полностью централизованную и подконтрольную ему криптовалюту, но предельно либертарианскую, так сказать, для пользователей.

Павел Дуров сразу отказался от концепции майнинга, создал блокчейн-платформу TON, которая отличалась от более ранних версий высокой скоростью транзакций, что позволяло бы ей работать при обычных кассовых расчётах наравне с Visa и MasterCard.

Он сразу «напечатал» 5 млрд единиц своей криптовалюты и разделил их пополам между инвесторами, которые внесли в рамках первичного предложения токенов (ICO) 1,7 млрд долларов, и фондом TON Reserve, который был призван стабилизировать курс Gram относительно доллара[24].

Запуск планировался на тот же злосчастный октябрь 2019 года, но за несколько недель до предполагаемого запуска выяснилось, что Комиссия по ценным бумагам и биржам США (SEC) признала токены Gram ценными бумагами и на этом основании добилась судебного запрета на их продажу.

На февраль 2020 года было запланировано повторное заседание суда, чтобы оспорить его решение. В январе 2020 года SEC допросила Павла Дурова в Дубае, а уже 25 марта 2020 года суд Южного округа Нью-Йорка окончательно запретил выпуск криптовалюты Gram. Проект был закрыт.

Надо сказать, что разрешение на выпуск Gram, а тем более Libra, стало бы очень опасным прецедентом, ведь не меньшую, а то, возможно, и большую угрозу для монетарной политики США несёт, например, Amazon, который и так уже из-под полы играется с Amazon Coins[25].

Не секрет, что Amazon обладает самым мощным «облаком» (Amazon Web Services — AWS), которым пользуются сторонние компании для хранения своих данных, на чём Amazon зарабатывает миллиарды долларов ежегодно. Уже сейчас AWS является одним из центральных инфраструктурных объектов огромной финансовой пирамиды криптовалют, пропуская через себя, например, 25 % всех рабочих нагрузок Ethereum[26] в мире.

Вполне очевидно, что таким образом компания Джозефа Безоса отрабатывает технологии и готовится к выходу со своим полноценным «денежным продуктом» на рынок. Если же подумать о всём том объёме сервисов, которые может предоставить и физическим, и юридическим лицам экосистема Amazon, то не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы не заметить, что в государстве эта «экосистема» уже нуждаться не будет.

Впрочем, посмотрев на мытарства Цукерберга, Безос собирается пойти другим путём. По скудной информации, которая просачивается за стены этого интернет-гиганта, Amazon разрабатывает специальный «денежный» проект, который первоначально будет запущен в Мексике. «Этот продукт позволит клиентам конвертировать свои деньги в цифровую валюту… иметь возможность пользоваться онлайн-услугами, включая покупку товаров и/или услуг, таких как Prime Video», — говорится в одном из сообщений.

Конечно, широкую публику такие вопросы не слишком волнуют, но можно, мне кажется, представить, как воспринимают происходящее правящие круги государств, находящиеся между молотом и наковальней общественного недовольства и агрессивной политики технологических гигантов, решивших взять управление миром в свои руки.

И Китай пока, судя по всему, единственная держава, которая смогла противостоять аннексии своих граждан и полностью стерилизовала свою финансовую систему, запретив криптовалюты как класс[27], но, как это обычно бывает, по китайской модели.

Больше, чем Великий файрвол

Первой страной, которая посчитала интернет критической угрозой для своей национальной безопасности, стал Китай. Начиная с 1996 года Китай занял активную позицию по регулированию интернет-активности в стране, и уже с 1998 года началось создание «Золотого щита» под контролем министерства общественной безопасности. Это тот самый знаменитый «Великий китайский файрвол» — комплексная система безопасности, занимавшаяся изначально лишь фильтрацией контента.

Впрочем, «Золотой щит» — лишь начало большого пути, об окончании которого именно теперь можно говорить с полной уверенностью. Знаковое событие произошло в 2018 году, хотя это казалось абсолютно немыслимым: китайский оператор дата-центров Tianyi (подразделение государственного оператора China Telecom) подписал соглашение на хранение данных китайских пользователей сервиса Apple iCloud. Вся информация, включая ключи шифрования пользователей, теперь хранится на государственных серверах Китайской Народной Республики.

Apple, судя по всему, — последняя крупная компания в списке «приземлившихся» на китайских серверах. К моменту, когда «сломалась» Apple, это сделали уже все основные технологические гиганты, ведущие свой бизнес в Китае. Примечательность этого договора с Apple заключается в том, что прежде компания всегда декларировала, что не собирает данные о своих пользователях и не может вскрыть их аккаунты, потому что «ключи шифрования хранятся исключительно на устройстве»[28]. Это и тогда было, надо полагать, не всей правдой, ну а случившееся в 2018 году — и вовсе новая веха в «политике открытости» технологических компаний и пользователей.

Правительство Китая применяет ту же самую практику «экспроприации данных» в отношении не только западных провайдеров, но и собственных хайтек-гигантов. Все они предоставляют правительству цифровые следы, которые гражданин КНР оставляет в интернете. То есть Китай волевым решением лишил всех цифровых игроков каких-либо прав на своих граждан. Можно сказать, отбил их обратно после попытки завоевания.

Не менее решительно поступил Китай и с криптовалютами. Глядя на нервные потуги западных стран обуздать Meta, Китай решил и вовсе не играть с огнём. До мая 2021 года половина всего мирового майнинга биткойна была сосредоточена в Поднебесной, но сначала криптовалюту начали постепенно запрещать, её перестали использовать банки и платёжные системы.

24 сентября 2021 года Народный банк Китая признал незаконной всю деятельность, связанную с криптовалютой (добычу, покупку, продажу, хранение и реализацию). Ещё через четыре дня были заблокированы и сайты отслеживания курсов криптовалют. После этого Alibaba объявила о полном запрете на своих площадках продажи любых устройств для майнинга. А уже в октябре Китай включил майнинг в список отраслей, запрещённых для инвестиций.

Но, конечно, Китай не был бы Китаем, если бы он не создавал параллельную, но государственную систему. Начиная с 2020 года в Поднебесной началось тестирование собственной цифровой валюты — «цифрового юаня», для использования которой не потребуется ни счёт в банке, ни даже интернет.

Официальная позиция правительства такова: цифровой юань сделает платежи более доступными, а экономика не будет зависеть от доллара и санкций. Впрочем, за «официальной позицией» китайского руководства эксперты всегда подозревают второе дно. Да и вряд ли они ошибаются — конечно, и этот инструмент ляжет в общую структуру контроля Китайского государства за населением под мудрым руководством товарища Си.

Да, правда в том, что тягаться с IT-гигантами может только Китай, который уже сам собой представляет одну большую технологическую компанию, и экосистему, и систему производства желаний и чаяний своих граждан. Мне кажется, очевидно, что все эти действия — это составляющие одной большой стратегии по защите своего населения от влияния «цифровой десубъективизации».

Китай собирает большие данные о своих гражданах, как известно, не просто так, да и камерами обвешана вся страна тоже не случайно: система неустанно и последовательно работает над созданием так называемого «социального рейтинга» или «кредита» — способа отслеживания и ранжирования своих граждан.

Внедрение этой системы — не заговор, оно идёт достаточно открыто. Впервые о работе над ней было объявлено в 2014 году, после чего начались многочисленные пилотные проекты в разных регионах страны.

«Ускорение построения системы социального кредита, — значилось в „Уведомлении Государственного совета о выпуске схемы планирования строительства системы социального кредита (2014–2020 гг.)“, — является важной основой для комплексной реализации концепции научного развития и построения гармоничного социалистического общества, важным методом совершенствования системы социалистической рыночной экономики, ускорения и обновления социального управления, а также имеет важное значение для укрепления сознания искренности членов общества, создания благоприятной кредитной среды, повышения общей конкурентоспособности страны и стимулирования развития общества и прогресса цивилизации».

Точная методология определения социального кредита неизвестна. Понятно, что он может и повышаться, и понижаться, в зависимости от того, как человек себя ведёт. Анализируя случаи «наказания» и «поощрения», о которых становилось известно прессе, западные СМИ, тревожно следящие за всем, что происходит в Поднебесной, считают, что понижение кредита может произойти при нарушении правил дорожного движения, курении в запрещённых местах, использовании ненормативной лексики, покупки слишком большого количества видеоигр, «неправильных» постах в социальных сетях, хищениях, мошенничестве, распространении лживых новостей.

В качестве наказания используются самые разные меры. В 2016 году девять миллионов китайцев были лишены права покупать билеты на самолёты, а ещё три миллиона — покупать билеты бизнес-класса на поезда. В принципе, всё, что связано с удобством, комфортом и развлечением, находится, так сказать, под ударом — ограничение доступа в рестораны, ночные клубы или поля для гольфа, невозможность забронировать номера в гостиницах высокого класса, отмена права свободно выезжать за границу и т. д. В ряде случаев применяется снижение скорости интернета.

В 2017 году семнадцать молодых людей, отказавшихся от службы в армии, были лишены права получить высшее образование, обучаться в старших классах или продолжать своё обучение. Также им были запрещены выезд за границу и покупка недвижимости. Судя по всему, и устроиться на какие-то руководящие должности им тоже будет нельзя — такое ограничение тоже существует, причём касается не только государственных учреждений, но и банков, других частных компаний.

Впрочем, кроме наказаний, для обладателей высокого рейтинга действует система поощрений. Например, китайский сайт знакомств Baihe отдаёт предпочтение учётным записям хороших граждан: можно получить скидку по счетам за электроэнергию, бронировать отели без предоплаты, брать вещи в аренду без залога и получить пониженный процент по кредиту в банке.

Впрочем, как я уже сказал, это данные о многочисленных пилотных проектах, проводившихся в разных провинциях. Если же говорить, с чего всё началось, то самые первые подходы к этому снаряду были сделаны на Тибете и в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, где проживают уйгуры, этнические казахи и представители других мусульманских меньшинств.

Установка камер слежения за тибетцами началась ещё в нулевых, что позволило свести на нет уже к Пекинской олимпиаде 2008 года достаточно частые до той поры народные восстания «подданных» далай-ламы. После этот опыт был с тем же успехом перенесён на непокорных уйгуров и другие мусульманские общины, а затем уже начал применяться в более спокойных регионах.

В отчёте Центральной тибетской администрации за 2008 год значится: «Проект Skynet — это система наблюдения для контроля над тибетцами и храмами по всем районам». В опубликованном в 2019 году докладе Госдепа США о ситуации с правами человека указывается, что в уйгурском Синьцзяне видеокамеры установлены на улицах, в магазинах и мечетях; программное обеспечение позволяет распознавать граждан по лицу, голосу и походке; ведётся тотальный контроль телефонных звонков, текстовых сообщений, электронной почты, социальных сетей и других цифровых коммуникаций; проводятся регулярные медосмотры для сбора образцов ДНК, сканирования сетчатки глаза и снятия отпечатков пальцев.

Понятно, что подобная политика Китая не может не шокировать Запад, а он именно так и реагирует на внедрение системы социального рейтинга — шок, ужас и тотальное недоверие.

Интересно, что на Западе совершенно не осознают собственных тоталитарных практик, разрастающихся всё сильнее и сильнее. Например, «демократический» запрос на преодоление всяческой сегрегации в обществе породил «парад привилегий», групповое упражнение, участники которого должны прочувствовать эффекты «социального неравенства».

Сначала все встают в одну линию, затем ведущий называет категории, и каждый из участников должен сделать шаг вперёд, если это «привилегия», которой он пользуется, и шаг назад, если у него таковой нет. Шаг вперёд полагается за белый цвет кожи, за мужской пол, за гетеросексуальность, за цисгендерность, за происхождение из состоятельной семьи, за высшее образование и т. д.

После выполнения задания тем, кто оказался впереди, следует осознать, сколь много они «должны» тем, оказался сзади.

При этом нельзя сказать, чтобы власти Китая действовали абсолютно слепо и бездумно, реализуя программу социального кредита. Её системное применение по всему Китаю было запланировано на 2020 год, однако, судя по всему, тестирования ещё продолжаются, а китайское правительство открыто сообщает об имеющихся трудностях.

В ноябре 2020 года оно сформулировало шесть проблем, которые ещё предстоит решить. Первая — необходимо чётко определить, какое действие (или бездействие) должно оцениваться системой. Вторая — решение вопроса с раскрытием приватной информации[29]. Третья проблема — создание системы оценки серьёзности проступка и степени его влияния на социальный рейтинг. Четвёртый пункт — согласование системы с Конституцией, Уголовным и Гражданским кодексами. Пятый вопрос — механизм восстановления рейтинга, если человек встал на путь исправления или был причислен к «неблагонадёжным» по ошибке. И шестая проблема — обеспечение стандартов информационной безопасности (как уберечь личные данные от утечек, торговли ими и мошеннических схем).

Да, сам подход совершенно не соответствует представлениям «западной демократии», но я не удивлюсь, если окажется, что меры, предпринимаемые правительством Китая, обусловлены анализом проблем, с которыми столкнулся тот самый Запад. Не исключено, что компетентные, так скажем, органы Поднебесной в свою очередь проанализировали ситуацию с «правами человека» в странах «развитой демократии» и поняли, что делать можно, что нельзя, а что нужно делать, причём немедленно…

Дело в том, что третьим «эффектом» цифровой волны является загадочная «новая власть».

Глава третья. Ризоматичность «новой власти»

Через пять лет на Украине может случиться всё что угодно, к власти могут прийти фломастеры.

Иван Ургант

В контексте информации и потребления контента цифровая эпоха характеризуется, с одной стороны, потрясающей консолидацией знаний и почти беспрепятственным доступом к ним, но, с другой стороны, информационное поле цифрового мира сильно фрагментировано, тотально анонимизировано, существует в виде своего рода туннелей или колодцев, порождённых персонализацией.

Наконец, третий важный фактор — сложившаяся практика потребления контента в цифровую эпоху работает и «на вход», и «на выход» за счёт, по сути, подсознательных психических механизмов, управляющих поведением пользователя. То есть ни потребление информации, ни реакции на неё не являются осмысленным действием человека. В каком-то смысле он потребляет информацию и реагирует на неё в обход своей воли, будучи спровоцированным и направленным. Мы не преувеличим, если скажем, что пользователь используется социальными медиа как машина, обеспечивающая потребление и генерацию контента[30].

Думаю, что, рассматривая феномен Сети, нет смысла подробно говорить о том, насколько ценен и значим интернет сам по себе. Сеть является самым эффективным в истории человечества инструментом обмена знаниями, актуальной информацией, а также провайдером коммуникаций.

Ещё двадцать лет назад невозможно было представить, что ты сможешь получить всю необходимую информацию по интересующему тебя вопросу, не выходя из дома (скажем, в библиотеку) и, что очень существенно, без специальной помощи со стороны специалиста по данной теме.

Доступность даже узкоспециальных знаний стала принципиальным, фундаментальным изменением, преобразившим научную сферу. В значительной степени именно этот фактор определяет ту скорость, с которой сейчас галопирует научно-технический прогресс.

Рей Курцвейл, один из самых блистательных технофутурологов ХХ века, в 2005 году в своей знаменитой книге «Сингулярность рядом: когда люди превзойдут биологию» предсказывал наступление технологической сингулярности[31] к 2045 году. Однако в лекции, на которой мне довелось присутствовать в 2021 году, Курцвейл сдвинул прогноз уже к 2035–2037 году. «А может быть, и раньше», — добавил он.

Итак, невозможно переоценить значение Сети как инструмента хранения, дистрибуции и продуцирования знания. Но на этом хорошие новости, будем честны, заканчиваются. Ключевыми проблемами Сети, как я уже сказал, являются дефрагментация, анонимизация и формирование специфических информационных колодцев («фильтр пузырей»).

«Эффект дефрагментации» обусловлен тем, что в Сети нет никакой системы структурирования, ранжирования, действительной систематизации знаний. Она не обладает даже действенными механизмами верификации знаний — определения их достоверности, а также достаточности в вопросе информирования.

Это в полной мере, если использовать термин французских философов Жиля Делёза и Феликса Гваттари, ризоматическая структура (ризома)[32]: «Любое место ризомы, — пишут авторы в „Тысяче плато“, — может и должно быть присоединено к любому другому её месту. Это очень отличается от дерева или корня, которые фиксируют место, порядок. […] Нет больше никакого отнесения к Единому, как к субъекту и объекту, как к природной или духовной реальности, к образу и миру. Множества ризоматичны и изобличают древовидные псевдомножества. Не существует ни единства, которое бы служило стержнем в объекте, ни такого, которое бы разделялось в субъекте. […]

Ризома может быть сломана, разбита в каком-либо месте, она возобновляется, следуя той или иной своей линии, а также следуя другим линиям. […] Группы людей и отдельные индивиды содержат в себе микрофашизмы, которые не требуют ничего, кроме кристаллизации. Да, пырей тоже ризома. Хорошее и плохое не могут быть чем-то, кроме как результатами активного выбора [селекции], вновь и вновь совершающегося во времени. […] Ризома не является ответственной ни за какую структуральную или генеративную модель. Она чужда всякой идее генетической оси в качестве глубинной структуры. […]

Централизованным системам авторы противопоставляют нецентрализованные системы, сети конечных автоматов, где коммуникация осуществляется от одного соседа к другому, где стебли и каналы не пред-существуют [друг другу], где все индивиды взаимозаменяемы и определяются только по состоянию на определённый момент, таким образом, что локальные операции координируются и глобальный конечный результат синхронизируется независимо от центральной инстанции».

Из-за отсутствия общей структуры мы не понимаем истинного значения большинства понятий, относящихся к разделам знаний, в которых мы не сведущи. Того объема фактов, смыслов и систем отношений, которые скрываются за этими понятиями.

Да, нам может казаться, что «всё понятно», но в действительности получение информации из Сети напоминает историю из знаменитой книги Джерома К. Джерома, где герой рассказывает о своём визите в библиотеку Британского музея и какое влияние на него оказал медицинский справочник. Герой обнаружил у себя все болезни разом, за исключением разве что родильной горячки.

То, что информационное пространство Сети не предоставляет механизма ориентации в знании, что не так-то легко заметить (есть же «Википедия», в конце концов), лишь усиливает эти эффекты. Вроде бы разобраться, что к чему, имея такой неохватный объем информации, не так и сложно — набираешь в поисковой строке запрос и смотришь результат.

Проблема в том, что мы не знаем того, чего мы не знаем, а потому и не можем загуглить это неизвестное. Следовательно это никак не помешает нам иметь стойкое убеждение, что мы разобрались во всём «досконально».

Да, для решения простых, утилитарных вопросов подобное программное решение вполне подходит, потому что оно изготавливается коммерческими компаниями специально для продажи нам своих услуг — вы можете узнать из Сети, где дешевле купить тот или иной продукт, как куда-то добраться, каков график работы музея или жилищной конторы и т. д.[33]

Однако, если за знанием не стоит ответственного лица (в виде, например, коммерческой компании, официально сообщающей о себе), мы имеем дело с эффектом «испорченного телефона». Процесс выглядит следующим образом: исходное сообщение, появившееся в Сети (подлинность которого изначально невозможно верифицировать), многократно трансформируется множеством интерпретаторов, о характеристиках которых мы также ничего не знаем.

По сути, изначальная «фигура» последовательно, по различным ветвям интерпретаций многократно меняет фон, претерпевая те самые изменения, производя интерпретацию интерпретаций. Это позволяет любому актору собрать множество правдоподобных целостностей (версий реальности), удовлетворяющих любому изначально заданному его предубеждениями подходу[34].

Возникающие при таком подходе уродливые, противоречивые внутри самих себя големы — которых принято называть «идеологиями» — созданы из одной и той же общей информационной «глины». Эта пластичная ризоматичность Сети позволяет им обретать формы, противоположные друг другу по существу. И созданные лишь на противодействии, в рамках противостояния, оно словно бы специально созидаются для ожесточённого конфликта между собой.

Этот процесс, как мы видим, возникает по вполне понятным психологическим и социально-психологическим причинам. Однако он может интерпретироваться и как «управляемый хаос», таковым — в смысле, управляемым — зачастую вовсе не являясь. Сама эта система «производства знания» (псевдознания) приводит к результатам, которые постфактум могут выглядеть полноценным заговором, особенно в воспалённых умах прирождённых конспирологов.

«Арабская весна» и «персидская зима»

В основе любого социального процесса лежит определённый социально-экономический базис, который в нынешних условиях, конечно, находит своё отражение в цифровом мире, но революционная ситуация возникает строго согласно ленинской формуле — «низы не могут, верхи не хотят»[35].

Конечно, средства связи, как и революционный дискурс, возникающий в социальных медиа, оказывают своё воздействие, но лишь как спичка, поднесённая к уже хорошо нагретому пороху.

Социально-экономическим базисом событий, которые теперь называются «арабской весной», стали результаты правления режима Зин аль-Абидина Бен Али. В целом, неплохая экономическая ситуация способствовала увеличению рождаемости, что создало высокий процент молодого населения. С 1950 по 2015 год численность Туниса увеличилась более чем в три раза, в 1950 году она составляла 3,5 млн человек, а уже к 1990 году — 8,2 млн.

В нулевых положение дел в Тунисе выглядело почти безоблачным: экономический рост, число бедного населения снизилось до трёх процентов, Тунис вступил в ВТО, развивались теснейшие связи с Евросоюзом. Формально страна была вполне демократической, особенно по сравнению с предыдущими режимами: проходили выборы, в парламенте, пусть и номинально, были представлены оппозиционные партии и т. д.

Однако несменяемость власти и семейная коррупция[36] в сочетании с отсутствием социальных лифтов, высокой безработицей (более 15 %) и усилением религиозности молодёжи, а также на фоне последствий мирового экономического кризиса (в начале 2010 года цены только на хлеб выросли в Тунисе на 50 %) привели к критической ситуации, почва для масштабных народных волнений была готова («низы не хотят»).

На непростую экономическую ситуацию наложился политический кризис, который заставил Бен Али сделать заявление о том, что он не будет баллотироваться на следующий президентский срок, где обычно побеждал с триумфальными и очевидно сфальсифицированными результатами выше 90 % («верхи не могут»). В народе поползли слухи, что на освободившийся президентский пост Бен Али планирует поставить свою супругу — Лейлу, которая, мягко говоря, не пользовалась большим доверием в обществе. Это стало дополнительным раздражающим фактором, спровоцировавшим дальнейшие волнения.

Однако, когда мы думаем о том, что произошло весной 2010 года в этом регионе, первая мысль — это, конечно, история простого 26-летнего зеленщика Мохаммеда Буазизи. Молодой человек совершил акт самосожжения в знак протеста против коррупции в своем родном городе Сиди-Бузид (численность — 40 тыс. человек, расположен в 265 км от столицы), и не сформируйся к тому моменту «революционная ситуация», акция Мохаммеда прошла бы незамеченной. Но она к этому моменту уже созрела, и по совершенно объективным причинам.

Видео с горящим Мохаммедом было загружено в Facebook[37], где его увидели тунисские диссиденты, находившиеся в Европе. Они направили материал в сочувствующие СМИ. Очень популярный в Тунисе канал «Аль-Джазира», демонстрируя его буквально по кругу и смакуя подробности, фактически подталкивал тунисцев к неповиновению.

Бен Али принял решение обратиться к народу. Как пишет Этан Цукерман в книге «Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху»: «Бен Али вышел в эфир и то умолял протестующих разойтись, то угрожал им расправой, если они не послушаются». То есть власть уже не только «не могла», она продемонстрировала свою слабость, и её счёт пошёл на часы.

Свержение Бен Али запустило эффект домино в странах, где сложилась примерно такая же политическая и социально-экономическая ситуация. Это привело к падению Хосни Мубарака в Египте и Муаммара Каддафи в Ливии.

Теперь к вопросу о конспирологии: несмотря на историческое значение «жасминовой революции», о том, что происходит в Тунисе, мир узнал впервые из New York Times, которая сообщила о Мохаммеде Буазизи, когда Бен Али уже бежал из страны. Четыре недели горело это пламя, а западные СМИ не уделяли ему никакого внимания.

Впрочем, тот же Этан Цукерман находит весьма понятное объяснение: протесты в Тунисе пришлись на время Рождества и Нового года, когда публика была в основном увлечена приготовлениями к праздникам. Добавьте к этому, что официальные СМИ в Тунисе ситуацию замалчивали, а местные оппозиционные сайты за пределами страны никому особенно не были интересны.

Спустя некоторое время Барак Обама сделает выговор директору Национальной разведки США Джеймсу Куперу — и за Тунис, и за потерю стратегического партнёра США на Ближнем Востоке — Хосни Мубарака. Председатель сенатской комиссии по разведывательному ведомству сенатор Дайэнн Файнштейн задала разведке и вовсе сакраментальный теперь уже вопрос к «старой власти»: «Неужели никто не смотрел, что там в интернете происходит?»

Конечно, когда свергли Мубарака, а США бомбили Ливию, пресса дала себе шанс отыграться — происходящее в прямом эфире наблюдал весь мир. Но это уже, так сказать, «послевкусие», вишенка на этом безумном торте. На более глобальном уровне приходится признать, что Сеть стала предельно дефрагментированной, а отдельные сетевые всполохи ни на что повлиять не могут. Они не способны не только вызвать серьёзных социальных изменений, но даже сделать какие-то события «общественно заметными»[38].

Всё в рамках того же расследования о просчётах американской разведки по поводу Туниса и Египта отставной сотрудник ЦРУ Брюс Ридель заметил: «Не слишком ли мы сегодня зациклены на терроризме и Иране и недостаточно — на широкой смене поколений в регионе?» И это второй вопрос, на котором, мне кажется, важно остановиться.

Генералы, как известно, готовятся к прошлым войнам, и то, что ЦРУ во все глаза следит за Ираном, неудивительно. Дело даже не в ядерной программе, а в том, что ровно так же, как Запад прозевал «арабскую весну», он не заметил в своё время и приближения «персидской зимы» 1979 года, сделавшей Иран исламской республикой. И, как вы понимаете, обошлось без интернета, даже намёка на него тогда не было.

Мохаммед Реза Пехлеви — тридцать пятый шахиншах Ирана — правил страной с 1941 года. Человеком он был амбициозным и даже мечтательным, а власть его казалась абсолютной и вечной. Но ситуация стала ухудшаться в 1970-х годах, когда он, заручившись поддержкой США, решил примерить на себя роль «жандарма Персидского залива».

Дела у него в этот момент шли прекрасно — после кризиса 1973 года произошло четырёхкратное повышение цены на нефть. На этом фоне шах планировал ускоренную модернизацию страны, но попал в ловушку, как говорят, «ресурсного проклятия». В стране началась «безудержная инфляция, растущие как грибы трущобы, беспорядочные и непродуктивные расходы распространённой повсеместно коррупции». Недовольство «верхами» росло на всех уровнях власти и среди населения.

Одним из главных критиков шаха Реза Пехлеви был уважаемый в народе священнослужитель — аятолла Рухолла Хомейни. Будучи в изгнании с 1964 года, к 1965-му он обосновался и жил в соседнем Ираке.

Поздними вечерами, когда толпы паломников уже покидали мечеть имама Али в Эн-Нааджафе, Хомейни рассказывал желающим длинные лекции о просемитском заговоре Пехлеви. Аргументы изобретались, судя по всему, буквально на ходу — например, что шах заказал портрет вождя всех шиитов имама Али, где тот изображен голубоглазым блондином, потому что хочет, чтобы Ираном завладели американские христиане, и всё в этом духе[39].

К святилищу имама Али в Ираке иранцам было не так-то просто попасть — квота составляла всего тысячу двести человек в год. Но этого оказалось достаточно, чтобы буквально заполонить рынки Ирана кассетами с записями Хомейни под маркой «Соханрани мажаби», что значит — религиозная лекция.

Шах запретил бы и эти кассеты, но вот президент США Джимми Картер требовал от него начать демократические реформы, а не душить «свободу слова». Так что только за 1978 год на рынках Ирана было продано более ста тысяч кассет с лекциями Хомейни, а его обвинительные речи, полные конспирологии и призывов к свержению шаха, услышали миллионы иранцев.

В качестве «идеологически выверенного ответа» министр информации Дарюш Хомаюн опубликовал в старейшей газете Ирана «Эттелаат» программную статью, которая называлась «Чёрно-красный империализм». В ней он обвинил аятоллу во всех смертных грехах — в сговоре с Советским Союзом, сотрудничестве с британской разведкой и даже в гомосексуализме.

Реакция иранцев, которые как раз в этот момент очень сочувствовали аятолле из-за трагической гибели его старшего сына, была бурной. 9 января 1978 года на улицы вышло более четырёх тысяч студентов, которые требовали от правительства опровержения провокационной публикации. Но армия жестоко подавила это выступление, что, в свою очередь, запустило целую лавину протестов — за следующий год в них приняло участие 11 % иранцев.

Так что к январю 1979 года бежать из Ирана пришлось уже самому шаху, а вот Хомейни, напротив, триумфально вернулся на родину. Миллионы людей со слезами на глазах встречали на улицах своего духовного лидера. Через четыре месяца иранцы единодушно проголосуют на референдуме за объявление Ирана исламской республикой.

Удивлению «западных партнёров» и тогда не было предела. Годом ранее Джимми Картер лично приветствовал Пехлеви такими словами: «Под мудрым руководством шаха Иран остается островком стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира». В августе 1978 года протесты полыхали по всей стране, а свежеиспечённый отчёт ЦРУ гласил: «Ситуацию в Иране нельзя оценить как революционную или даже как предреволюционную».

Ничто не помешает нам, конечно, сказать, что шаха Реза Пехлеви свергли кассеты, а Бен Али, Мубарака и Каддафи — социальные сети. Но куда более вероятные причины, на мой взгляд, это бедность больших масс молодёжи, не имеющей перспектив, руководство, пекущееся о своих интересах, религиозная пропаганда и низкий уровень критического мышления, причём как у тех, так и у других.

Проще говоря, по-ленински: «Верхи не могут, низы не хотят». Ну а как они внутри самих себя «переписываются» — глиняными табличками или смайликами в социальных сетях — существенного значения не имеет.

Марк Цукерберг может сколько угодно рассуждать о том, что его детище принесло «свободу и демократию», но правда в том, что цифровая среда вызывает у человека патологическую зависимость и оказывает на него тотально демотивирующее влияние — то есть чем дальше, тем больше «низы» просто перестают чего-либо хотеть.

Удивительным следствием пандемии COVID-19 стала не только череда локдаунов, не только массовый перевод белых воротничков на удалёнку, но и тотализация подключённости. Даже самым упрямым критикам стало понятно, что мир изменился и цифровизация всего и вся неизбежна.

Согласно отчёту, выполненному компаниями Hootsuite и We are social, с наступлением ковида 76 % пользователей стали больше времени проводить за мобильными устройствами, просмотр Smart TV увеличился на 43 %, около трети всех опрошенных стали больше времени тратить на компьютерные и видеоигры. Больше половины опрошенных (57 %) стали смотреть больше фильмов и шоу, 47 % респондентов увеличили время использования соцсетей, а 46 % стали больше общаться в мессенджерах.

Если же говорить о глобальном тренде, то по данным Digital 2021 пользователи интернета потратили в 2021 году только на социальные сети рекордные 3,7 трлн часов, что эквивалентно 420 млн лет жизни. Всего же в интернете мы провели 1,3 млрд человеко-лет.

Средний интернет-пользователь тратит на интернет более семи часов в день, что соответствует двум целым суткам в неделю, а если исключить сон, то 42 % жизненного времени. И это не считая телевизора, который добавляет к этому «экранному потреблению», например, в США 3,5 часа в день. Если же «вешать» в битах, то с 2010 года по 2021-й объем потребления интернет-контента вырос в 37 раз (с 2 до 74 зеттабайт).

По сути, мы уже упёрлись во временной предел цифрового потребления, и, конечно, это оказывает системное влияние на нашу психику. Цифровой мир вытесняет реальный, при этом постоянная работа мозга на приём информации вызывает комплекс негативных эффектов — депрессивные расстройства, апатию, рост агрессивности, нетерпимости и выраженное внутреннее напряжение.

Как следствие, это напряжение стало проецироваться на работу. Множество успешных профессионалов почувствовали острое разочарование в том, чем они занимались до сих пор. Специалисты посчитали это проявлением профессионального выгорания, хотя как минимум странно, что вдруг «выгорело» больше половины сотрудников, тогда как прежде этот процент составлял от трёх до пяти.

Весной 2021 года исследовательское подразделение компании Microsoft опубликовало доклад, согласно которому 41 % сотрудников в США думают об увольнении, а компания McKinsey провела исследование совместно с кадровым агентством Kelly Services, которое и вовсе дало какие-то совершенно фантастические цифры.

Выяснилось, что состояние сотрудников в США, Канаде, Великобритании, Австралии и Сингапуре таково: 42 % сотрудников находятся в состоянии «профессио-нального выгорания», 40 % готовы уволиться в ближайшие 3–6 месяцев, при этом 26 % и вовсе готовы уволиться «в никуда», то есть без какого-то плана, просто больше нет сил работать, нет желания.

По данным Gallup, в отчёте за 2022 год указано, что только 21 % сотрудников чувствуют вовлечённость в работу и чувствуют свою работу значимой (в Великобритании, например, таких только 8 %), а об общем благополучии заявили лишь 33 % респондентов. 44 % сотрудников сообщили, что испытывают постоянный стресс на работе. Европа и Южная Азия, включая Индию, возглавили рейтинг стран по степени снижения общего благополучия сотрудников (за один только 2021 год он упал на 5 %), при этом в Южной Азии он составляет теперь всего лишь 11 %.

Сотрудникам самых разных компаний и профессий стало массово казаться, что работа забирает у них слишком много времени и сил, заставляет тратить себя на то, что им не нравится, не приносит удовлетворения или вовсе не имеет смысла. Благодаря одному из видео, которое набрало множество просмотров в интернете, феномен получил название «тихий уход», или «тихое увольнение».

Это понятие объединяет и действительное увольнение «в никуда», и более мягкую форму, похожую, честно говоря, на своего рода саботаж[40] — когда сотрудник перестаёт проявлять на работе какую-либо активность, выполняет обязанности формально, старается не напрягаться, не берёт сверхурочные, не отвечает на звонки от коллег и руководителей, если они поступают в нерабочее время, и т. д.

Для обозначения этого феномена профессор менедж-мента Техасского университета A&M Энтони Клотц предложил понятие «великая отставка» (наподобие «великой забастовки»). Этот исход сотрудников, от работников McDonalds до инженеров-программистов, действительно оказался в США массовым: за один только апрель 2021 года уволились рекордные 4 млн человек. Опросы показали, что почти 40 % белых воротничков готовы уволиться, если их заставят вернуться с удалённой работы.

И вот удивительная вещь: когда руководители технологических компаний сами напрямую столкнулись с проблемой, которую так долго пытались отрицать и, более того, лишь стимулировали, риторика тут же изменилась.

Первым во всеуслышание выступил Марк Цукерберг: «На самом деле в компании, — сказал он во время сессии вопросов и ответов с сотрудниками, — вероятно, есть куча людей, которых здесь быть не должно. И я почти уверен, что мы сможем увеличить результативность и взять более агрессивные цели, повысить вовлечённость, если некоторые из вас просто признаются, что это место не для вас. И этот ваш личный выбор меня устраивает».

Впрочем, настрой Цукерберга понятен — его компания, возможно, острее всех из «большой четвёрки» ощущает тектонические сдвиги, происходящие в мире. В 2021 году впервые за 18 лет существования произошёл отток пользователей из Facebook[41], а учитывая ещё и инвестиции в Metaverse, в 2022 году Meta[42] впервые за 10 лет отчиталась о падении прибыли. За один день её акции рухнули на 26 %, а их рыночная стоимость — на 230 млрд долларов, чего ещё никогда не было в её истории.

Facebook впервые идёт на снижение расходов на сотрудников, лишает их ряда привилегий и приятных бонусов. «Мы можем либо сократить финансирование будущих проектов, либо немного пострадать из-за снижения рентабельности, — рассуждает Цукерберг. — Но фундаментально для меня куда болезненнее замедлять прогресс, которого мы добиваемся в долгосрочной перспективе, чем иметь краткосрочный трудный период».

Судя по всему, он пока не очень понимает, в чём суть этого «трудного периода» и что он вряд ли окажется «краткосрочным», а прогресс Metaverse в долгосрочной перспективе, вероятно, заставит вспоминать нынешнее «тихое увольнение» как невинную забаву.

Жёсткая риторика последних нескольких месяцев — со стороны как самого Цукерберга, так и его топ-менеджеров — предсказуемо вызвала недовольство во внутренних чатах компании. Но дело не в негативном фоне — его понять можно, дело в том, что именно говорят люди, когда к ним обращается руководство, в сущности, с вполне законными требованиями.

Вот примеры таких высказываний, собранных The Washington Post: «Грустно, что после многих лет моей работы в Meta[43] компания идёт по такому пути… Культура катится в ад», или «Я не ухожу сразу только потому, что жду премиальной выплаты за сентябрь, поскольку я много работал, чтобы получить её», или «Кто-нибудь чувствует себя здесь в безопасности?», или «Честно говоря, я просто думаю о том, чтобы сделать перерыв и пожить на сбережения или заняться чем-то скромным, пока этот экономический цикл не пройдёт. Я не хочу работать под постоянным давлением».

Интересно, как Марк Цукерберг оправдывал своё детище, написав статью на 15-летие Facebook[44]: «В то время как любые быстрые социальные изменения создают неопределённость, я считаю, что мы видим, что у людей больше власти, а долгосрочная тенденция со временем меняет общество, делая его более открытым и подотчётным. […]

Мы всё ещё находимся на ранних стадиях этой трансформации, и во многих отношениях она только начинается. Но если последние 15 лет были посвящены людям, которые создавали эти новые сети и начинали видеть их влияние, то следующие 15 лет будут посвящены людям, использующим свою власть, чтобы переделать общество таким образом, чтобы оно могло быть глубоко позитивным на десятилетия вперед».

Ну что ж, это влияние он теперь вполне может прочувствовать.

С огромными проблемами по возвращению сотрудников в офис после пандемии столкнулась и компания Apple. Не секрет, что в Apple всегда гордились статусом премиального работодателя, необычайной вовлечённостью своих сотрудников и крайне продуктивной корпоративной культурой. Но здесь, буквально под угрозой бунта она была вынуждена, вопреки желанию топ-менеджмента, перейти на «гибридный режим работы».

Новые правила позволяют сотрудникам присутствовать на рабочем месте только три дня в неделю, а оставшиеся два проводить на удалёнке. Кроме того, Тим Кук объявил, что это позволит сотрудникам работать из любого места до двух недель в году, «чтобы, — как говорилось в его внутреннем письме, — быть рядом с семьёй и близкими, иметь возможность сменить обстановку, организовать неожиданное путешествие или по любой другой причине на своё усмотрение».

С Илоном Маском такое не пройдёт… «Удалённая работа больше неприемлема», — написал он сотрудникам Tesla в служебной записке, а затем подтвердил её подлинность в своём Twitter[45]: «Притворяются, а не усерд-но работают. Пусть притворяются где-то в другом месте». И нельзя сказать, чтобы Маск был неправ.

Как показывают исследования, проведённые в 2022 го-ду исследовательскими компаниями Qatalag и GitLab, среди сотрудников, как они их называют, «интеллектуального труда»:

• 54 % вынуждены показывать, что они находятся в сети в определённое время дня, и каждый день в среднем 67 минут имитируют работу;

• 73 % работников сталкиваются с тем, что уведомления с работы приходят к ним в нерабочее время, что не позволяет им переключаться, при этом в среднем они должны проверять семь приложений или других ресурсов с такой информацией;

• 66 % заявили, что они готовы уволиться с работы, если им не позволят хотя бы гибридный формат работы (дом и офис), а 43 % готовы на должность с меньшим окладом, если бы она давала им больше свободы.

В Google ситуация схожая, хотя более мягкий Сундар Пичаи высказался деликатнее, но от этого не менее определённо: «Есть реальные опасения, что наша производительность в целом не соответствует тому количеству сотрудников, которое у нас есть. Мы должны подумать о том, как свести к минимуму отвлекающие факторы и действительно поднять планку как качества продукции, так и производительности».

Впрочем, если верить журналу Business Standard, другие руководители Google, рангом пониже, разъясняют слова генерального директора вовсе не так миролюбиво. Например, руководство отдела продаж Google Cloud сообщило своим сотрудникам, что недовольно «общим состоянием продаж и производительности в целом» и что, если результаты следующего квартала «не оправдаются, на улицах будет кровь».

Если говорить о других компаниях рынка, то основной тренд — это усиление системы контроля за сотрудниками. Согласно исследованию, проведённому Лабораторией нейронаук и поведения человека, которой я руковожу в Сбере, тенденции 2022 года хоть и являются разнонаправленными (часть компаний пытаются удовлетворить запрос сотрудников на снижение нагрузки, более комфортный режим работы и т. д.), основной тренд всё-таки более жесткий.

Если Google, Tesla, Meta[46] и Microsoft стали открыто говорить о нарастающих проблемах, сократили расходы на сотрудников, прекратили наём новых работников и/или значительно уменьшили количество свободных ставок, то в Amazon, например, работает постоянный трекинг сотрудников — человек должен всегда находиться у своего компьютера или ноутбука, за чем следят специальные программы, а, например, J. P. Morgan прославились своим «toxic positive» — то есть, как бы вам ни было плохо, вы должны постоянно улыбаться.

В результате, как мы видим, формируется своего рода порочный круг: изменения в поведении сотрудника, вызванные пандемией и теми глобальными процессами, которые мы обсуждаем в рамках этой книги, привели к росту профессионального выгорания — стала падать продуктивность, а компании отреагировали усилением контроля, на что сотрудники ответили агрессией, недоверием, страхом, нежеланием возвращаться в офис с удалённого или гибридного режима работы. Компаниям приходится снова ужесточать контроль и пугать, используя весьма говорящие идиомы — «blood on the streets», что, в свою очередь, вызывает ещё большее неприятие со стороны сотрудников.

Избыточное пребывание в Сети, спровоцированное локдаунами и общим стрессом (как из-за изменения образа жизни, так и из-за экзистенциального страха, связанного с осознанием собственной смертности в период пандемии), создаёт у людей ощущение тотальной неуверенности, неопределённости.

Люди стали больше задумываться над тем, зачем они живут, почему они столько времени тратят на бессмысленную работу, и т. д. Всё это вызвало нарастающее внутреннее напряжение, которое сотрудники — возможно, в ряде случаев ошибочно — интерпретируют как профессиональное выгорание.

В результате работа начинает восприниматься как каторга, превращается в самую настоящую пытку, прячась от которой, сотрудники не хотят покидать свои дома, не хотят находиться под непосредственным контролем работодателя.

Понятно, что всё это увеличивает как общее напряжение, так и ощущение абсурдности, бессмысленности жизни.

Глава четвёртая. Цифровая толпа «новой власти»

Стремление сохранить анонимность при использовании интернета — это трусость.

Марк Цукерберг

Анатомируя природу «новой власти», мы с неизбежностью приходим к выводу, что политика, какой мы её знали ещё совсем недавно, больше невозможна. Политика — это теперь нечто другое, но что именно — пока внятного ответа никто дать не может.

Ни аграрный, ни индустриальный человек не были частью политики как таковой, лишь благодаря Карлу Марксу на восходящей «волне индустриализации» экономические отношения приобрели политическое значение. Маркс, по сути, ввёл «простого человека» в мир политического.

Но уже к концу 60-х годов прошлого века, на гребне теперь уже «информационной волны», Маркса пришлось хоронить. Как пишет философ, руководитель кафедры этики и предпринимательства в Университете Роксфорд Стивен Хикс, не оправдались три его ключевых прогноза:

• во-первых, предполагалось, что будет происходить рост пролетариата в процентном отношении к населению, что усилит конкуренцию, снижение зарплат и массовое обнищание;

• во-вторых, логика экономической конкуренции должна была, по прогнозу марксистской теории, вымыть средний класс, поскольку, когда есть только победившие и проигравшие, тот, кто постоянно выигрывает, становится супербогатым, а тот, кто не выдерживает гонки, смещается в сторону пролетариата;

• наконец, в-третьих, по той же причине, что и во втором пункте, количество самих капиталистов должно уменьшаться — супергиганты, сражаясь друг с другом, должны снизить количество собственного поголовья.

Остаётся только удивляться тому, насколько несостоятельными оказались эти прогнозы для конца индустриальной эпохи и начала информационной и насколько они пророчески звучат сейчас — на излёте информационной волны и манифестации цифровой.

Так или иначе, «восстание пролетариата» не состоялось. Герберт Маркузе даже заподозрил капиталистов в том, что они намеренно развратили пролетариат богатством: нет, они не сделали его очень богатым, но достаточно богатым, чтобы он мог вести комфортную жизнь.

Это, по мысли Маркузе, новая форма порабощения — благодаря благам и комфорту пролетариат заперт в капиталистической системе, зависим от её подачек и одержим желанием восхождения по экономической лестнице.

«Несвобода, — пишет Г. Маркузе в „Одномерном человеке”, — в смысле подчинения человека аппарату производства — закрепляется и усиливается, используя технический прогресс как свой инструмент, в форме многочисленных свобод и удобств. […]

Хотя рабы развитой индустриальной цивилизации превратились в сублимированных рабов, они по-прежнему остаются рабами, ибо рабство определяется не мерой покорности и не тяжестью труда, а статусом бытия как простого инструмента и сведением человека к состоянию вещи».

Смерть политики в 60-х годах прошлого века исторически совпадает с уходом культовых политических фигур — плеяды президентов-победителей в США (Ф. Рузвельта, Г. Трумэна и Д. Эйзенхауэра), казавшегося вечным Уинстона Черчилля, героического Шарля де Голля и, конечно, Иосифа Сталина[47], с одной стороны, и Мао Цзэдуна — с другой[48].

По всему миру прокатывается волна протестов, свержений режимов и военных переворотов, боевых столк-новений, антиколониального противостояния: Уганда, Никарагуа, Гондурас, Коста-Рика, Алжир, Ангола, Боливия, Турция, Индия, Китай, Непал, Конго, Эфиопия, Сомали, Сальвадор, Гватемала, Куба, Марокко, Южная Корея, Ирак, Кувейт, Тунис, Северная Родезия, Португальская Гвинея, Бразилия, Бахрейн, Сирия, Эквадор, Ливан, Аргентина, Гаити, Доминиканская Республика, Камерун, Индонезия, Цейлон, Тайвань, Перу, Йемен, Бруней, Сьерра-Леоне, Того, Либерия, Ирак, Кения, Перу, Гватемала, Лаос, Дагомея, Великобритания, Северный Калимантан, Вьетнам, США, Греция, Перу, Камбоджа, Филиппины, Занзибар, Португалия, Уганда, Кения, Панама, Габон, Бразилия, Сингапур, Мозамбик, Оман, Мексика, Пакистан, Тибет, Верхняя Вольта, ЦАР, Берег Слоновой Кости, Бурунди, Судан, Чад, ЮАР, Испания, Израиль, Иордания, Египет, Палестина, Гонконг, Саудовская Аравия, Кипр, Чехословакия, СССР, Северная Ирландия, Панама, Мали, Гайана, Экваториальная Гвинея, Нидерланды, Ангилья, Суринам, Ливия, Панама, а также, конечно, китайская «культурная революция», протестная деятельность и убийство Мартина Лютера Кинга в США, Карибский кризис и студенческие протесты во Франции.

Кажется, проще назвать страну, которую бы не коснулись лихие 60-е прошедшего века. Вторая мировая война стала мощнейшим детонатором, и мир был вынужден искать некий новый баланс:

• радикально другая геополитическая ситуация в Европе;

• агония прежних межконтинентальных империй с последующим переделом границ и трансформацией режимов — это происходило в Африке, Латинской Америке, Ближнем Востоке, Юго-Восточной Азии;

• серьёзнейшие преобразования проходили в Китае и Индии.

Падение Берлинской стены считается символом нового поворота в истории человечества. Но история стала поворачиваться куда раньше, а события, произошедшие в Берлине 9 ноября 1989 года, стали лишь зримым, наглядным воплощением нового образа будущего.

Миру была явлена концепция «конца истории» и «последнего человека», предполагающая системную глобализацию. На самом же деле мир ещё только нащупывал новый баланс, прикрывая возникшую неопределённость тезисом о глобализации.

Под этим тезисом, тем временем, соударялись друг с другом цивилизационные волны — индустриальная, информационная, а в какой-то части даже аграрная:

• Китай приступил к производству «индустриального человека»;

• США и объединённая теперь Европа уже были на пике производства человека «информационной волны» (с зачатками даже «цифрового»);

• Россия ещё лишь приступила к полноценному производству «информационного человека», но на фоне разрушения собственной индустриальности;

• наконец, значительная часть населения стран мусульманского мира, а также стран Латинской Америки переживала в этот момент переход от аграрного состояния к индустриальной модели[49], что было связано с ростом инвестиций, с одной стороны, а также с проникновением современных технологий из информационной и цифровой индустрий[50].

Множество стран, впрочем, оказались лишь щепками в завихрениях этих турбулентных цивилизационных потоков, образованных противонаправленным движением четырёх мировых гигантов: «абсолютного» (США и Европа), «проигравшего» (СССР, Россия), «нарождающегося» (Китай) и «кипящего» (мусульманский мир).

Внутренняя противоречивость этих отношений, несмотря на оптимизм победных реляций глобализма, привела к ещё большему напряжению системы.

Не заметив этого столкновения цивилизационных волн, теоретики перепутали экономическую глобализацию с политической (геополитической). «Национальные интересы» всё больше лежали в плоскости экономических вопросов, именно им, а в конечном счёте бизнесу как таковому, и стала служить государственная машина «золотого миллиарда».

Соединённые Штаты, а затем и Европа стали массово переводить производство в Китай[51], параллельно критикуемый за отсутствие демократических институтов, ущемление прав человека и нечеловеческие условия труда. Причём делалось это так, словно бы правая рука не знала о том, что делает левая: мол, мы даём вам работу, а вы будьте добры соответствовать нашим «нормам приличия»[52].

И тут, строго в соответствии с формулой покойного Виктора Степановича Черномырдина — «никогда такого не было, и вот опять», — пришла четвёртая цивилизационная волна. Западная политика, и без того уже марионеточная, стоящая на службе у капитала, перешла в виртуальное пространство ничего, по сути, не стоящих сетевых дискуссий.

По мере усиления эффектов «цифровой волны» сколько-либо реальная политическая деятельность осталась уделом маргиналов правого и левого толка, между которыми уже трудно найти какие-то значимые отличия. Если, конечно, не считать политикой экономические интересы компаний и ассоциированных с ними государственных структур.

Если же говорить об участии в политике людей как таковых, «народных масс», то его нет вовсе. Большая часть населения вообще выпала из политического дискурса. Пользуясь образом Г. Маркузе, сначала капитал обессилил пролетариат с помощью благ и комфорта, а затем и вовсе, в рамках «цифровой волны», уничтожил его, превратив в абсолютно аморфный «прекариат»[53].

У прекариата нет образа будущего — жизненной стратегии, осмысленных долгосрочных целей, внятно определённых ценностей. Его жизнь — это жизнь в виртуальном пространстве социальных сетей, компьютерных игр и потребления развлекательного контента, а насущные вопросы он с лихвой удовлетворяет сервисами, созданными по принципам «новой власти».

И может быть, самое страшное, что у этого нового класса людей нет лица: они говорят всегда от лица «всех», они выражают мнение «всех», они способны судить и рядить «всех». Вот почему, кроме «эффекта дефрагментации» информации в Сети («Неужели никто не смотрел, что там в интернете происходит?»), вторым проблемным пунктом является тотальная анонимизация.

Когда мы говорим об анонимности в интернете, первая мысль — это, конечно, бесконечные «тролли», оставляющие в комментариях язвительные или провоцирующие конфликт отзывы. Но на самом деле проблема куда серьезнее, анонимной в Сети оказывается сама информация. Можно сказать, что мы переживаем своего рода реминисценцию смерти уже умершего в постмодерновой реальности «автора».

Когда кассеты с лекциями о портрете с голубыми глазами имама Али распространялись в Иране, все знали, что это информация от самого аятоллы Хомейни, а когда иранские студенты прочли в «Эттелаат» о «чёрно-красном империализме» и гомосексуальности аятоллы, они знали, что это информация от министра информации Дарюша Хомаюна.

Сейчас, когда вы читаете что-либо в Сети, вы никогда не знаете о происхождении информации — мнение это, факт, перепост перепоста, откровенная дезинформация, добросовестное заблуждение или простая человеческая глупость.

Как принимается решение о том, какие исправления той или иной статьи окажутся в «Википедии», а какие нет? Это делают люди, имеющие какой-то определённый статус внутри этой абсолютно непрозрачной, анонимной по сути системы модерации — начальники каких-то загадочных «кустов», наслаждающиеся своей — как им, вполне вероятно, кажется — «властью» над подконтрольной тематикой.

У них нет лица, их компетенция никак не определена, и они, вероятно, не так уж преуспели в своей сфере, если имеют возможность столько времени и сил тратить на эту, по сути, социальную игру, где приз — виртуальные википедийные звёздочки на погоны модератора и право решать, какой сноске остаться в региональной статье, а какую следует снести в бан.

Ещё в далёком 2006 году в журнале Edge вышла статья Джарона Ланье — выдающегося исследователя в области визуализации данных и биометрических технологий, автора термина «виртуальная реальность», создателя первых очков виртуальной реальности, человека, который, в конце концов, включён «Британникой» в число 300 крупнейших изобретателей в истории человечества.

Его статья — «Цифровой маоизм: опасности нового онлайн-коллективизма», была посвящена непосредственно феномену «Википедии». В ней он достаточно подробно, на примерах объясняет ту самую «опасность».

Во-первых, он наглядно демонстрирует, что любая попытка создать авторитетное «узкое место», которое бы отвечало за знание в обществе, заведомо обречена на провал (причём неважно, идёт ли речь о «Википедии» или об алгоритмически созданной системе, производящей метаинформацию) — знание так не работает.

Во-вторых, у пользователя возникает ложное ощущение «авторитетности информации», размещённой на подобных агрегаторах знаний, тогда как она, по сути, может быть, бессмысленным перепостом из Сети или обобщением, не имеющим ничего общего с реальностью.

В-третьих, специфический «стерильный» стиль изложения приводит к тому, что теряется всякая оригинальность автора исходной информации, нюансы его позиции, его профессионального знания или оценок, которые зачастую и являются самым важным вкладом в знание и при создании такого рода статей не учитываются вовсе.

В-четвёртых, коллективное авторство, в принципе, имеет тенденцию создавать продукт, согласующийся с общими убеждениями, господствующими в обществе и культуре. Проще говоря, авторы не высказываются, а пытаются попасть в ожидания аудитории.

В-пятых, он прямо говорит, что коллективно созданные работы могут быть подвержены влиянию со стороны «анонимных групп редакторов», которые не несут никакой ответственности.

Так что в целом этот вид деятельности «может создать будущие тоталитарные системы», ведь этот «коллективизм» неизбежно угнетает индивидуальность.

Кто ведёт популярные паблики в Telegram? Чем более острый и политически ангажированный контент вы в них обнаруживаете, тем сложнее вам будет узнать, кто фактически стоит за соответствующим ресурсом. Да, есть личные паблики, которые ведут публичные персоны, но их лишь малая часть.

В остальном это всё сплошь анонимные группы, которые «со ссылкой на источники» или даже без неё вольны публиковать всё, что им вздумается, не неся за это никакой ответственности. При этом даже уважаемые, вроде как, русскоязычные СМИ не брезгуют зарабатывать на своих пабликах в Telegram, публикуя или, напротив, не публикуя или ложную, или просто компрометирующую информацию о каком-то человеке.

То есть это полноценный пиратский рынок, где регулярно разыгрываются самые настоящие тендеры между интересантами, кто заплатит больше — шантажируемый или шантажирующий, провокатор и вор или жертва[54]. Впрочем, зачастую таким «СМИ» достаточно, просто чтобы информация была достаточно виральной и понравилась аудитории — не заработают, так хоть получат охват и цитируемость.

«Прелесть» подобной анонимности в том, что у пострадавших нет никакого шанса выиграть в суде, а зачастую даже просто подать в суд на распространителей ложных сведений или на тех, кто разглашает конфиденциальную или личную информацию.

Впрочем, в новой цифровой реальности это уже и не имеет значения: появившаяся в Сети информация, будь она ложной или истинной, делает своё дело, а дальше уже неважно, кто прав, а кто виноват. А что решит суд, даже если бы он мог состояться, никого, по существу, не интересует. Ну а заказчиков таких кампаний уж точно никто искать не будет.

Случай с тунисским зеленщиком Мохаммедом Буазизи красноречиво свидетельствует: хайп возникает не вокруг реальных историй, случайно оказавшихся в интернете, — в данном случае, напомню, речь идёт о гибели молодого человека, — но вокруг политических (или каких-либо других) интересов, — в случае Мохаммеда — «тунисских диссидентов», которые используют его смерть как оружие в своей борьбе.

Внешне это, конечно, выглядит как предельная «демократия», как «свобода слова», «децентрализованная, не зависящая от государства» система принятия решений «гражданским обществом», и бог знает что ещё. На самом же деле это профанная культура, питающаяся злобой, фрустрацией и примитивностью человеческих толп — таких же анонимных, как и те, кто поставляет им подобные «развлечения».

Травля, которой всё чаще и чаще подвергаются публичные люди в интернете, очень напоминает римскую забаву для плебеев момента расцвета (и уже заката) империи — улюлюканье толп на трибунах колизеев и бессильные мольбы жертвы на арене цирка.

Это «зрелище» в самом неприглядном, зачастую просто иезуитском виде можно было наблюдать весной 2022 года, когда известных людей — актёров, музыкантов, других представителей культурной интеллигенции (если такое понятие ещё применимо в современных реалиях) ставили, что называется, на разрыв, с требованием выразить свою «позицию» по поводу ситуации на Украине. Причём любая реакция известного человека воспринималась негативно и подвергалась хейту с той или другой стороны.

За какие-то полтора десятилетия цифровая реальность полностью нивелировала авторитеты, заслуги, достижения и породила очень странную сущность — «блогеров», которые прекрасно понимают, что играют на потребу толпе, боятся своей аудитории, зависят от неё и ничего не могут с этим сделать, а поэтому, как и положено в такой психологической ситуации, ненавидят её.

При этом кто угодно может объявить себя кем угодно — хоть назваться «Ассоциацией спасения планеты», хоть «Мировым правительством», хоть «Святой церковью науки», — и вещать, что ему заблагорассудится, достигая таким образом настолько зачастую мелких и незначительных целей (тот же рост подписчиков), что соотнести их с нанесённым ущербом просто не представляется возможным.

Толпа всегда анонимна, крики из толпы, заводящие ту самую толпу, тоже анонимны. Это, по сути, новый формат развлечений, своего рода «голодных игр», где никто и ни за что не несёт ответственности и, конечно, не имеет авторитета, который боялся бы растерять[55].

Когда достижения и заслуги в обществе перестают иметь значение, не являются индульгенцией, способом защиты от злопыхателей и откровенных мошенников, границы приличия демаркируются — кто будет действовать агрессивнее и нахальнее, то и победит.

С психологической точки зрения это, конечно, месть за успешность, и чем более ты известен, чем больше у тебя заслуг, чем более ты когда-то был авторитетен, тем более уязвимым оказывается твоё положение. Цифровая среда превратила мир в тоталитарную толпу победивших неудачников, и это точно переворачивает прежнюю действительность с ног на голову.

Этому перевёрнутому миру название уже придумано — «новая власть».

Богатый, провластный белый мужчина, не мусульманин

«Власть, по словам философа Бертрана Рассела, — пишет Джереми Хейманс в своём бестселлере „Новая власть“, — представляет собой „способность целенаправленно порождать тот или иной эффект“. Сейчас такая способность — в руках каждого из нас. […] Да, вы угадали, всё дело в том, что за это время изменились технологии. Но более глубинная причина — в том, что меняемся мы сами. Меняется наше поведение, наши ожидания. И те, кто сообразил, как направить в нужное русло всю эту энергию и все эти запросы, как раз и порождают расселовские „целенаправленные эффекты“ новыми способами, оказывая невероятное влияние на людей».

Дальше в качестве примеров такой «самоорганизации» он приводит примеры таких кампаний, как #MeToo, Occupy Wall Street, Black Lives Matter (BLM), ИГИЛ[56], «оранжевые революции», «культура отмены»[57] и т. п. Сюда же, впрочем, отнесены Дж. Хеймансом все виды уберизации, начиная с самого Uber, а также Airbnb, Reddit[58] и, надо думать, OnlyFans[59].

Комментировать и обсуждать эти примеры, если оставить пока за скобками бизнес-модель уберизации, вряд ли необходимо. Это и в самом деле самоорганизующиеся структуры (ризомы) — без лидера, без ясной программы и даже без внятной цели, но всегда с весьма чётко определённым врагом: мужчины (#MeToo), богатые (OWSt), белые (BLM), немусульмане (ИГИЛ), провластные («оранжевые революции») позволяющие себе лишнее («культура отмены»).

Собственно, один только собирательный портрет этого «врага» заставляет о многом задуматься. Удивительным образом это объясняет, почему героем западного мира становится полная противоположность — субъект, не имеющий представления о том, какого он пола, космополит, выражающий протест против любого порядка, любых правил, без определённого рода занятий и каких-либо целей в жизни, кроме перманентного самовыражения.

Удивительным образом подборка активизма, представленная Дж. Хеймансом, как нельзя лучше подходит под определение, которое было сформулировано чуть выше: «победившие неудачники», склонные к тоталитаризму толпы. С другой стороны, невольно возникает ощущение, что мы смотримся в зеркало биологической сущности человека: то, что организует этих людей, отнюдь не «ценности», а агрессия, страх, корысть, желание символической власти и секс[60].

Обсуждая плюсы и минусы «новой власти», уже в заключении своей книги Дж. Хейманс говорит о своей вере в то, что в конце концов «силы света одержат победу над силами тьмы». И в качестве примера такой «победы» приводит весьма сомнительную, как мне представляется, акцию на Reddit, где люди рисовали сердечки. С учётом же того, что «Новая власть» была написана Дж. Хеймансом уже больше пяти лет назад, победа «света» на фоне только разрастающегося безумия пока определённо откладывается.

Более того, чем дальше, тем больше становится очевидным, насколько инспирированной является или может быть воспетая Дж. Хеймансом «самоорганизация». Прекрасной иллюстрацией этому стала гениальная по замыслу шуточная теория заговора, согласно которой правительство США заменило всех реальных птиц на дроны-шпионы, которые следят за гражданами.

«Самоорганизация» этого культа под названием Birds Aren’t Real («Птиц не существует») прошла по всем канонам «новой власти», собрав под своими знамёнами сотни тысяч людей, большинство из которых поверили в эту чушь. Впоследствии автор «теории» Питер Макиндо[61] то опровергал её, то подтверждал, всё время зарабатывая на мерче своего бренда. В эфире CBS News Питер определил свою затею как «очень интересный арт-проект, вроде зеркала экспоненциально растущей абсурдности мира и Америки».

Иными словами, «новая власть» — это потенциально весьма эффективный способ вовлечения людей в массовую деятельность деструктивного характера, является механизмом влияния на людей, общественное мнение и даже государственное устройство, что продемонстрировали те же действия QAnon[62] при попытке захвата здания Конгресса США в 2021 году.

Да, выглядит этот новый инструмент политической борьбы достаточно нелепо, но работает, судя по всему, безотказно, особенно учитывая ту самую информационную псевдодебильность, порождаемую цифровой реальностью, о которой я рассказываю в своих публикациях. И всё это было бы даже смешно, если бы за каждой такой «самоорганизацией» не появлялись свои бенефициары.

Дж. Хейманс с радостью ребёнка, оставшегося без родительского контроля, рассказывает о том, что «новая власть», не имея лидеров, демонстрирует некую новую справедливость. Но не из-за отсутствия ли официально признанных лидеров BLM, начиная с 2020 года и по сей день, сотрясают бесконечные коррупционные скандалы?

Есть у вас лидер или нет, но если вы организуете людей, кто-то должен заниматься организационными вопросами на постоянной основе и кто-то должен физически распоряжаться деньгами, поступившими в качестве пожертвований. Не знаю, как по поводу организации, но на управление средствами добровольцы нашлись. Именно они и покупали на пожертвования для организации дорогие дома и безделушки в личную собственность.

Впрочем, коммерческие компании, использующие ту же технологию «новой власти», как выясняется, ничем не лучше таких доморощенных мошенников, только чеки там совсем другие. Взять хотя бы скандалы, связанные с Uber, которая, согласно расследованию The Guardian, основанному на утечке 124 тысяч внутренних документов компании, «пренебрегала законами, обманывала полицию, использовала насилие в отношении водителей и тайно лоббировала правительства во время своей агрессивной глобальной экспансии».

Или, например, Airbnb — компания с таким, казалось бы, прекрасным имиджем, как выяснило Bloomberg, ежегодно тратит порядка 50 миллионов долларов для того, чтобы замять очередную проблему с недобросовестными пользователями платформы, включая не только кражи или мошенничество, но и убийства.

Проблема в том, что все эти «расследования» сами основываются на «утечках», то есть, опять-таки, на воровстве данных. А учитывая фигурантов — в случае Uber это, например, Джо Байден, Эммануэль Макрон и Олаф Шольц, — вообще непонятно, насколько объективно эти «утечки» отражают ситуацию. Что там ещё не «утекло» — по каким юрлицам, по каким официальным лицам, — и насколько корректна интерпретация данных?

Всё это очевидные проявления наступающего хаоса. Вот почему, когда я говорю о падении прежних социальных институтов, речь не идёт о каком-то «моральном разложении», «падении нравов» и т. д. Нет, проблема в другом, и она куда серьёзнее: эффекты де-фрагментации и анонимизации информации создают ситуацию, когда никому нельзя доверять, ни на кого нельзя полагаться, никто в действительности не несёт ответственности за происходящее.

В ходе опроса, проведенного в конце 2021 года, 80 % респондентов в Китае заявили, что доверяют СМИ как источнику достоверной информации. В США, Великобритании, Франции, Японии и Южной Кореи доверие к СМИ — менее 40 %. В России СМИ доверяют только 29 %, и лично я точно не в их числе. На протяжении лет уровень доверия не только к СМИ, но и к политикам, бизнесу, общественным организациям неуклонно снижается.

В лидерах этого снижения как раз наиболее развитые страны, аккумулирующие пресловутый «золотой миллиард». Уровень же доверия, и тут любой социолог это подтвердит, является наилучшим критерием для определения состояния общества. С утратой доверия сама система управления обществом перестаёт работать.

Иногда, впрочем, меня спрашивают: «А что, обществом нужно управлять?» Ну, если мы не хотим полного хаоса и понимаем, что представляет собой человеческая природа в том самом «биологическом зеркале», то, конечно, нужно.

Другое дело, что общество может управляться репрессивной государственной машиной, а может — своими собственными социальными институтами. В этом случае то же самое, по сути, репрессивное давление просто перераспределяется между множеством самостоятельных агентов внутри социальной структуры, что и не приводит к физическому насилию, но даёт, в общем, тот же эффект: все за всеми, так сказать, присматривают.

Конечно, странно было бы, с моей стороны, говорить, какая система управления лучше, а какая хуже. Но два факта, на мой взгляд, вполне очевидны: во-первых, «цифровая толпа» не способна выполнить функцию эффективного управления, а во-вторых, в мире, где все против всех, а путеводной звездой являются базовые инстинкты, каждый из нас — буквально — оказывается беззащитным перед флуктуациями тех самых агрессивных «цифровых толп».

Причём эта агрессивность — поскольку вся наша жизнь теперь как на ладони, под прицелом видеокамер — не остаётся внутри цифровой среды, а выплёскивается за её пределы в реальный — офлайновый — мир. Анонимная по сути цифровая толпа превратилась в «Большого брата», который следит за тобой денно и нощно.

«Можно было бы ожидать, что университеты, традиционно считающие себя бастионом свободной дискуссии, станут центрами противодействия новой нетерпимости, — задаётся вопросом британский философ, профессор Эксетерского университета Эдвард Скидельский, один из немногих на Западе, кто решился говорить о набирающих силу деструктивных тенденциях. — Однако вместо этого они возглавили движение по распространению и продвижению концепции „приятия“. Сегодня, например, большая часть британских университетов разделяет представления о гендерной идентичности, согласно которым „быть“ мужчиной или женщиной — значит „осознавать себя“ мужчиной или женщиной, вне зависимости от анатомии или от мнения других людей. Любой, кто рискнет подвергнуть сомнению — даже в рамках философской дискуссии — это довольно спорное с научной точки зрения мнение, автоматически становится трансфобом, а значит, по существу, уголовным преступником. Диссиденты из числа студентов и преподавателей становятся объектом служебных расследований и цензурирования и порой вынуждены покинуть учебное заведение.

Неудивительно, что многие предпочитают молчать. В университетах царит атмосфера страха и унижения. Один из профессоров, осмелившийся выступить с критикой господствующей идеологии, рассказывает, что друзья и коллеги начали сторониться его, опасаясь, что их репутация будет испорчена из-за знакомства с диссидентом. Другой учёный признавал, что его пугает сама возможность возникновения дискуссии. Конечно, „чёрный воронок“ пока ещё не приезжает ни за кем в предрассветный час. Пока нет. Но основной принцип тоталитаризма уже восторжествовал: сегодня в британских университетах гендерный волюнтаризм является догматом. Точно так же, как в советской системе образования был догматом диалектический материализм. […]

Тоталитаризм не умер. Его наследников — детей, внуков и правнуков — выдают общие фамильные черты: узость мышления и косноязычие. Вопрос только в том, сможет ли какое-либо из современных тоталитарных движений получить поддержку, достаточную для того, чтобы построить тоталитарный режим в полном смысле, с полноценным аппаратом принуждения».

Глава пятая. Атомизированность «новой власти»

Один человек собирается перейти мостик, то есть сблизиться с другим человеком, как вдруг тот, другой, предлагает ему сделать как раз то, что он уже собирается делать. И вот теперь первый не может сделать шаг, потому что это будет выглядеть, словно он подчиняется другому, — власть оказывается преградой на пути к сближению.

Ирвин Ялом

Любая критика безудержного цифрового потребления, бессмысленного и бесцельного времяпрепровождения в Сети, неизбежно сталкивается с негативной реакцией активных пользователей социальных медиа. Аргументы, которые они используют, основаны на классической логической ошибке — «приписывание утверждений», а именно, что «интернет — это плохо».

Неважно, кто говорит об опасности избыточного цифрового потребления — я, или профессор Ульмского университета, директор Психиатрической университетской клиники в Ульме Манфред Шпитцер (автор термина «цифровая деменция»), или доктор медицины, профессор Университета Спиру Харет в Бухаресте Мариус Замфир (автор термина «виртуальный аутизм»), или Джарон Ланье, которого я не буду вторично представлять, или, наконец, писатель, журналист, финалист Пулитцеровской премии Николас Карр.

Всё это не имеет ни малейшего значения: всех нас обвиняют в том, что мы против новых технологий, развития, прогресса и т. д. Разумеется, это не так, но никто из критиков не замечает логической ошибки в своей аргументации. С другой стороны, это и неудивительно, ведь зависимый никогда до конца не признаёт своей зависимости, а то и вовсе её отрицает.

Упомянутый мной Джарон Ланье в своей книге «10 аргументов удалить свои аккаунты в социальных сетях» спокойно и методично ставит диагноз «цифровой социальной реальности». Вот его аргументы, основанные на фактах: социальные сети подавляют свободу воли (1), умножают безумие нашего времени (2); превращают нас в тупых озлобленных типов[63] (3); создают фальшивые новости и фальшивых людей (4); из-за этого всё, о чём мы говорим, становится бессмысленным (5); они разрушают способность к сопереживанию (6), делают нас несчастными (7); покушаются на наше экономическое благополучие (8); они делают политику невозможной (9); они ненавидят и разрушают человеческую душу (10).

Цифровая зависимость — бич нашего времени, который приводит к печальным последствиям, прежде всего, в сфере мышления. Не исключено, что здесь срабатывает и печально знаменитое когнитивное искажение «эффект Даннинга — Крюгера»[64]: чем ниже интеллектуальный уровень аудитории, тем более простые и короткие сообщения она готова воспринимать, а это один из мощнейших факторов радикализации.

Надо сказать, что многие специалисты ищут ответ на вопрос, почему общество настолько быстро и радикально поляризуется. Например, ещё один американский активист Эли Паризер обратил внимание на, как он его назвал, «пузырьковый фильтр» (ещё его называют «идеологический фрейм», а также описывают как феномен «эхо-камеры»).

Первое наблюдение Э. Паризера было чисто эмпирическим — он увидел, что при одном и том же запросе в Google, который сделали на своих компьютерах два разных пользователя, поисковик предложил им разные подборки. Оба вводили «ВР», но один увидел в выдаче информацию об инвестиционных возможностях, связанных с компанией British Petroleum, а другой — статьи о разливе нефти в Мексиканском заливе, где та же компания представала в совершенно другом свете.

Эли Паризер предположил, что рекомендательные системы различных сетевых платформ — от поисковиков до социальных сетей — формируют своеобразные фильтры, ограждая конкретного пользователя от информации, которая лично ему может не понравиться, ну или просто покажется неинтересной.

В 2011 году книга Эли Паризера «Пузырь фильтров: что интернет скрывает от вас» стала бестселлером New York Times и вызывала всеобщую озабоченность. Что если и в самом деле каждый из нас живёт в своём личном «информационном пузыре», создаваемом для нас технологическими гигантами? «Большой брат» уже рядом?

Даже Билл Гейтс отреагировал на публикацию Паризера, сообщив журналу Quartz, что социальные сети провоцируют ситуацию, при которой «вы общаетесь с единомышленниками, поэтому вы не рассматриваете, не обсуждаете и не понимаете другие точки зрения». «Это очень важно, — добавляет Б. Гейтс. — Это оказалось куда более серьёзной проблемой, чем я или кто-либо другой мог ожидать».

Тут же было проведено множество исследований, причём по разным методикам, которые показали, что феномен «пузырьковых фильтров» хоть и имеет место быть, но не сильно влияет на уже сложившееся поведение человека, по крайней мере, если речь идёт о его политических предпочтениях.

Но в том-то, собственно, и дело, что социально активную публику в США больше всего интересовало, не может ли быть, что платформы создают пузыри под «демократов» или, например, «республиканцев», не является ли это своего рода скрытой агитацией. И поскольку худшие предположения конспирологов не оправдались, все глубоко выдохнули и вернулись… в свои «пузыри».

Поскольку правда состоит в том, что «пользовательские пузыри», конечно, в любом массиве данных существуют, определяя кластеры информации, в пределах которых вам предложено существовать[65]. Это что-то вроде личного информационного лабиринта, являющегося подмножеством более крупных множеств.

Двигаясь по этому замкнутому контуру, вы постоянно оказываетесь примерно там же, где были совсем недавно, что подтверждает ваши установки, ваше отношение к тем или иным процессам.

«Включился механизм, подобный обратной микрофонной связи, — объясняет уже российский активист левого толка Данила Уськов. — Когда слишком сильный сигнал от микрофона выходит на колонки, а потом через них возвращается в микрофон, а затем опять попадает на усилительную аппаратуру. В итоге сигнал постепенно начинает усиливаться до бесконечности, превращаясь в оглушительный свист, избавиться от которого можно только при помощи разрыва замкнутой цепочки между микрофоном и колонками.

Собственно, сегодня любой человек живет в атмосфере этого оглушительного свиста. Он не может жить в обществе, не пользуясь интернетными социальными сетями и время от времени не входя в соответствующую форму коммуникации. Но если человек сам по себе ещё имеет возможность прервать воспроизведение этого оглушительного свиста, отключив, например, мобильный телефон и тем самым выпав из социума на время, то что делать с обществом и культурой? То есть с самим характером сигнала?

Цифровые технологии и интернет, по большому счёту, подвергают общество тестированию. Они как бы говорят: „Мы можем усиливать любой сигнал, делая его главенствующей формой общественной жизни. Но сигнал подаёте вы сами. Если в вас нет никаких ценностей и вы рассматриваете себя и других только лишь функционально, для пользы, то и форма общественной жизни будет соответствующая. Уж не обессудьте. А если в вас есть ещё какое-то иное содержание и вы можете предъявить нечто альтернативное, то тогда и форма общественной жизни будет иной…”».

И вот удивительная вещь… Часто приходится сталкиваться с мнением, что пользователя можно в каком-то смысле зомбировать некой информацией, которую он получает из Сети, и затем именно она — эта информация — определяет его взгляды. Но вот результаты крайне интересного, на мой взгляд, и достаточно масштабного исследования, которое провела большая группа социологов из Университета Дьюка в Северной Каролине.

Лицам, участвовавшим в этом исследовании, с помощью специального дизайна эксперимента чуть-чуть изменили новостную повестку: «демократы» стали получали больше «прореспубликанской» информации, а «республиканцы» — «продемократической».

Оказалось, что это не привело к снижению политической поляризации между указанными группами, а, напротив, она только усилилась. То есть «демократы» стали ещё больше «демократами», а «республиканцы» — ещё больше «республиканцами».

Иными словами, никакого «зомбирования» противоположным дискурсом не произошло, никого альтернативные новости «не перековали». Наоборот, уже существовавший до этого у испытуемых дискурс лишь обретал новое дыхание, когда они сталкивались с тем, с чем внутренне, по каким-то причинам, не согласны.

После скандальных выборов Д. Трампа в 2016 году дискуссия о «пузырьковых фильтрах» получила второе дыхание. Так, Мостафа М. Эль-Бермави, работающий в технологической компании WorkZone, занимающейся программным обеспечением, вице-президентом по маркетингу, описал для Wired свой опыт участия в этой президентской гонке.

«В 2016 году, за день до выборов в США, я сравнил количество подписчиков в социальных сетях, эффективность веб-сайтов и статистику поиска в Google Хиллари Клинтон и Дональда Трампа, — пишет Мостафа. — Я был шокирован, когда данные показали степень популярности Трампа. […] Я заметил, что второй по популярности статьёй в социальных сетях за последние шесть месяцев „Почему я голосую за Дональда Трампа“ поделились 1,5 миллиона раз. Однако эта история так и не попала в мою ленту новостей на Facebook[66]. Я спрашивал многих своих либеральных нью-йоркских друзей, и все они говорили, что никогда её не видели. […]

Так как я либеральный житель Нью-Йорка, несколько месяцев назад моя лента Facebook была заполнена контентом #ImWithHer или #FeelTheBern в дополнение к заголовкам наподобие „Обама — величайший”, которые я был счастлив видеть. Меня изолировали, я видел только статьи из либеральных СМИ, таких как New York Times и Washington Post. Хотя я знаю, что важно скептически относиться к средствам массовой информации, даже критический взгляд становится менее острым, когда он попадает в засаду односторонней пропаганды. […]

Наше цифровое социальное существование превратилось в огромную эхокамеру, где мы в основном обсуждаем схожие взгляды с единомышленниками и никаким образом не можем проникнуть в другие социальные пузыри. […] Социальные пузыри, созданные для нас Facebook[67] и Google, формируют реальность вашей Америки. Мы видим и слышим только то, что нам нравится. До результатов выборов больше половины из нас не осознавали, что другая половина страны была настолько разочарована, что решила избрать Трампа. Мы все думали, что Клинтон легко сокрушит Трампа на этих выборах, учитывая, сколько чуши он наговорил. […]

Многие реальные сообщества уже разделены по цвету кожи, классу, политическим и культурным взглядам. Facebook, Google и другие сети — это наши онлайн-сообщества, и они также разделены. […] Интернет лучше способствовал межобщинному диалогу восемь лет назад, когда Обаму впервые избрали. Из-за этого Америка была в лучшем положении».

Всё это позволяет сделать и более общий вывод: индивидуальный новостной «лабиринт», в котором мы находимся, служит нам своего рода защитой от психологического дискомфорта при столкновении с чем-то незнакомым, непонятным, с тем, что вызывает у нас внутреннее неприятие.

То есть проблема глубже, чем могло показаться на первый взгляд.

Во-первых, само информационное пространство, которое изобилует политическими новостями со всех концов света, — а столько новостей, сколько потребляет современный человек, он не потреблял никогда, — создаёт эффект политической радикализации общества.

Причём, как выясняется, радикализация увеличивается и в том случае, если человек сталкивается с публикациями, которые вызывают у него негодование, и в том случае, когда он намеренно потребляет определённого рода политические «дискурсы» (так поступает, например, каждый третий американец — одни целенаправленно заходят на, условно говоря, «прореспубликанский» Fox News, другие — на «продемократический» CNN).

Во-вторых, проведённые исследования показывают: чем сильнее радикализация настроений в обществе, тем хуже восприятие одной конкурирующей социальной группой представителей группы-оппонента. То есть начинают срабатывать уже давно известные психологии эффекты — «свой — чужой» (М. Шериф), «мы — они» (А. Тэшфел), — вызывающие страх и взаимную агрессию.

В исследовании социологов из Пенсильванского университета и из центра по переговорным стратегиям Beyond Conflict в Бостоне была предпринята попытка понять, какие установки и намерения социальная группа, находящаяся в одной части политического спектра, предполагает у группы-оппонента на свой счёт[68].

Было установлено, что метапредрассудки и метагуманизация характеризуются сильным негативным уклоном: «Мы думаем, что у других групп более враждебное отношение и намерения в отношении нас, чем на самом деле». Причём этот эффект наблюдается как на индивидуальном, так и на групповом уровне — то есть по отношению и к конкретным людям из группы, и к группе в целом.

Если же к политическому метавосприятию добавляется ещё и этнический, а также религиозный фактор, что мы сейчас наблюдаем сплошь и рядом, то уровень политической агрессии, продиктованной этими метаэффектами, становится ещё выше.

Негативное метавосприятие усиливает агрессию со стороны тех, кого мы подозреваем в том, что они плохо к нам относятся, те видят, что мы недоброжелательны к ним, и включается эффект самоподтверждающихся прогнозов, провоцирующий реальные конфликты.

В-третьих, поскольку «пузыри-лабиринты» выполняют роль своеобразной психологической защиты от некомфортной для человека информации, значительная часть общества вообще дистанцируется от политики. Как следствие, чем активнее «элита» (в понимании В. Парето) пытается ангажировать потенциальный электорат в свою пользу, тем больше она от него отдаляется. По крайней мере, большая часть населения решает для себя игнорировать политические проблемы.

Так что наивно полагать, что современная политика — это то, что может всерьёз заинтересовать большие социальные слои, особенно если речь идёт о молодых людях, совершенно выпавших из исторического дискурса («кризис исторического сознания» отмечается как в России, так и во всём мире: разрушение памятников Колумбу в США, демонтаж в ряде европейских стран памятников советским воинам, победившим немецкий фашизм, и т. д.).

Напротив, в обществах накапливается усталость от «политических проблем», возникает специфическая отчуждённость, нежелание даже думать о том, что происходит в сферах, которые так далеки от реальных нужд конкретных людей, их интересов и просто понимания.

Политически «пассивное большинство» всё больше замыкается в своих «лабиринтах-пузырях», где благодаря тем самым рекомендательным системам царят котики, бугагашечки, красивые виды и откровенный идиотизм.

Кажется, что для политической стабильности это в каком-то смысле и не такое плохое развитие событий — граждане тихо-спокойно сидят по своим «цифровым квартирам» и никак не препятствуют ни политическому процессу, ни экономическим отношениям.

Однако всё большее количество исследователей склоняются к мысли, что пресловутая «социальная атомизация» парадоксальным образом ведёт к социальным действиям, но не организованным, без какой-то чёткой цели и замысла, а как «чистый протест», «бунт», «восстание толпы».

«Связи между людьми в арабских обществах значительно изменились за последние несколько лет, — пишет профессор политологии Каирского университета Нурхан Эль-Шейх. — Люди очень заняты своей повседневной жизнью. Они не знают окружающих, хотя и работают вместе. Они чувствуют себя неудовлетворёнными одновременно и работой, и семьёй. […]

В последние годы сегмент „невидимых”, которые чувствуют себя игнорируемыми обществом, в арабских странах значительно расширился. Это группа, которая не определяется возрастом, этнической принадлежностью или религией. Самая важная её характеристика — уход от общества и потеря интереса к общественным делам. Данное явление получило название „атомизация”. […]

В политическом плане теряется влияние организаций, которые обычно были своего рода посредниками между политиками и обычными гражданами; политические партии, профсоюзы и ассоциации слабеют. Это приводит к раздроблению населения на разрозненные группы. Всё чаще граждане обращаются к политическим вопросам на индивидуальном уровне.

Такое распыление стало результатом многих факторов. Среди наиболее важных — социальные сети и интернет. Предполагается, что социальные сети улучшают взаимодействие между людьми, и это отчасти верно. Однако, с другой стороны, они уменьшают прямой живой контакт лицом к лицу в обществе, институтах и даже в семьях. Сегодня семьи тоже раздроблены. […]

Одним из наиболее важных последствий „кризиса атомизации“ является кризис идентичности. Основные потребности человека включают семью и общество. Их нельзя чётко разделить. Тем не менее, когда мы вступили в атомизированный мир, что-то внутри нас изменилось. Создавая систему для отдельных лиц, а не для сообщества, мы коренным образом изменили способность людей жить неатомизированной жизнью, формировать здоровые связи и поддерживать их. Налицо психосоциальный конфликт, который включает в себя непонимание своей социальной роли и чувство изоляции. […]

Ещё одним из последствий является анархизм. Люди выходят на улицы и образуют огромные бурлящие толпы. Из-за того, что они раздроблены, их легко воспламеняют мелочи. При этом разрозненные массы населения могут объединяться через интернет в большие временные группы без какой-либо чёткой идентичности. Эти дрейфующие группы с большой вероятностью быстро распадаются или поглощаются другими группами.

Одна из главных особенностей недавних восстаний — это то, что они начинались спонтанно и распространялись как лесной пожар, охватывая всё общество. Поводы для самых бурных манифестаций в арабском мире были неочевидны. Это был спонтанный, неорганизованный выход на улицу. Многие из них были вызваны событиями, которые, как полагали правительства, совсем не должны были предполагать такого взрыва массовых эмоций. То, что начиналось как протест против относительно незначительных решений, перерастало в общенациональное движение. Атомизация — главный фактор, побуждающий так много людей присоединяться к волнениям и беспорядкам, вместо того чтобы участвовать в политических спорах и дебатах».

Сейчас, когда мы смотрим на карту мира, кажется, что на ней уже не осталось места, где бы не происходили подобные эксцессы — бунты, не имеющие смысла и цели. Зачем после абсурдного штурма Капитолия позировать на столе сенатора? Что это за абсурдные демонстрации против прививок и вышек 5G? Чего вообще хотят добиться «жёлтые жилеты»?

И так по всему миру, включая свержения правительств в Мали, Мьянме, Гвинее, Судане, Буркина-Фасо, Пакистане, Шри-Ланке, падение Кабула, и это не считая неудавшихся переворотов в Армении, Иордании, Гвинее-Бисау и множества других восстаний-беспорядков. Это только за последние два года.

Бунт, перефразируя А. С. Пушкина, «бессмысленных и беспощадных» не оставляет сомнений, что «цифровая эпоха» уже кардинально трансформировала человека и производит, по сути, совершенно новый тип психики.

И возможно, ключевой его особенностью является именно изменение самого характера «социального»: утрата социальных навыков, социальная атомизация, «пузыри-лабиринты» информационного потребления, радикализация и склонность к почти спонтанным протестам.

«Ты получишь то, что заслужил!»

Неслучайно такой фурор произвёл фильм «Джокер» (2019) режиссёра Тодда Филлипса с Хоакином Фениксом в главной роли. При рекордно низком бюджете для фильма, снятого по знаменитым комиксам (55–70 млн долларов), он собрал в прокате больше миллиарда. На Венецианском кинофестивале «Джокер» получил «Золотого льва», на «Оскаре» был представлен аж в одиннадцати номинациях, получил «Золотые глобусы», «Грэмми», премию «Гильдии киноактёров США» и т. д.

Главный герой фильма — отвергнутый обществом Артур Флек. Клоун-неудачник, которого увольняют с грошовой работы, и психически больной человек. В своём клоунском наряде он убивает трёх мужчин, которые издеваются над ним в вагоне метро. Самый богатый человек Готэм-Сити миллиардер Томас Уэйн выступает с видеообращением. Трое погибших — сотрудники его компании, которым отомстили за их успешность. Он называет убийцу «клоуном», и это даёт старт мятежу.

В одной из последних сцен фильма Артур появляется в прямом эфире на шоу Мюррея, который прежде высмеивал его в своей программе и даже назвал «Джокером». Они начинают спорить о том, что смешно, а что нет. Артур смеётся, рассказывая Мюррею в исполнении Роберта Де Ниро о своих убийствах. Тот в ответ, символизируя собой всю прежнюю культуру, отказывается продолжать этот разговор.

«А хочешь другую шутку, Мюррей? — спрашивает его Артур напоследок, пока они всё ещё в прямом эфире. — Что ты получишь, если смешаешь психически больного одиночку с обществом, которое игнорирует его и обращается с ним, как с мусором?! Я скажу, что ты получишь. Ты получишь то, что заслужил!» И стреляет Мюррею в голову.

После этого нам показывают Готэм-Сити, охваченный бунтом, — крики, погромы, насилие, выстрелы, всполохи пламени… И всё это делают люди в масках — в таких же, как клоунский грим Артура. Джокер переживает абсолютный триумф.

Часть вторая. Политика метамодерна

Я всё меньше и меньше понимал, что вокруг творится. Неужели современное общество превратилось в широкоформатный порнофильм под открытым небом? А может, я просто стал прекрасен собой?

Фредерик Бегбедер

Для того чтобы понять сущность политики, нам придётся начать с биологии, а точнее с открытия, которое было сделано в начале 90-х годов прошлого века оксфордским профессором, антропологом Робином Данбаром.

В своей революционной работе «Размер неокортекса как ограничение размера группы у приматов» Р. Данбар привёл расчёты процентного соотношения объёма неокортекса 38 видов приматов и тех социальных групп, которые они образуют в природе. Выяснилось, что эта связь, по сути, прямая: чем больше неокортекс примата, тем большие по числу социальные группы он способен создавать.

После оставалось лишь экстраполировать эти данные на объём неокортекса человека, чтобы получить «число Данбара» — размер предельно возможной для нас (то есть эффективно функционирующей) социальной общности. Это число равняется для человека, в среднем, 150 особей (хотя в зависимости от психотипа у конкретного лица может быть и 80, и 220 «внутренних соплеменников»).

Примечательно, что это число соответствует антропологическим исследованиям: численность племён первобытных людей, первых поселений редко когда была выше 120–150 человек. Кроме того, в этих же пределах оказывается большинство церковных приходов и среднее подразделение в коммерческих компаниях, а также это численность воинской роты — ключевого функционального подразделения в большинстве армий мира.

Наконец, активные связи пользователя в социальных сетях также находятся в пределах до 150 человек или меньше этого, причём и здесь они разделяются по так называемым «слоям Данбара»: ближний круг — 5 человек, группа психологической поддержки — 15 человек, приятели — 50, знакомые — 150 человек[69].

В естественных условиях, как только количество людей в группе превышает 150, начинают вспыхивать сначала мелкие конфликты, из-за чего напряжение между отдельными группами внутри системы нарастает и приводит к её разделению. Можно сказать, что исходная группа делится методом почкования на две или три группы меньшего размера, и начинается их естественный рост.

Однако появление языка создало принципиально новые возможности для развития человеческих сообществ. Если силой удержать более 150 человек невозможно, то с помощью языковых инструментов — вполне.

Язык позволил нам накапливать и передавать знания, что способствовало специализации разных подгрупп внутри группы — уже не по родовому признаку, а по профессиональным компетенциям. Стали возникать новые способы ведения хозяйства и различные способы обмена ценностями между различными подгруппами внутри большой группы.

Всё это оправдывало и даже делало необходимым увеличение численности исходной группы. При этом её стабильность обеспечивалась тем, что сами по себе эти подгруппы (условно-профессионального свойства — охотники, воины, собиратели, служители религиозного культа и т. д.) становились, по сути, самостоятельными сообществами внутри исходной группы — со своей внутренней иерархией, знаниями и профессиональным жаргоном, а также целями и задачами (своего рода «бизнес-единицами»), — оставаясь внутри себя, по крайней мере на начальных этапах развития, в границах естественного объема социальности, свойственного человеку (число Данбара).

Таким образом, язык справился с проблемой «предела» нашей природной — биологически, нейрофизиологически обусловленной — социальности. Можно сказать, что язык позволил нам транскрибировать «физическую власть» (установление порядка через прямое насилие) в разные виды «символической власти», включая представителей (лидеров) отдельных подгрупп в общие органы управления исходной группы (условный совет племени, руководство гражданской общины).

Естественное преобразование гражданских общин в города-государства — полисы происходило по мере усложнения отношений между отдельными социальными объединениями — родовыми, территориальными, профессиональными и т. д., что требовало введения первых «социальных институтов» (армия, финансы, должностные лица или магистратуры, законы, гражданство, верховная власть, например в виде архонта[70], и т. д.).

И несмотря на это, система продолжала нести в себе прежние черты управления и организации, свойственные нашей естественной социальности: относительно небольшие общности людей вкладывались друг в друга как части большого пазла, при этом каждая из них, словно фрактал, была организована так, как предполагает биологическая природа нашего мозга.

«Так, весьма интересным, пока ещё недостаточно изученным представляется вопрос о подразделениях полиса, — пишет один из ведущих российских специалистов в области политической и культурной истории Древней Греции профессор Игорь Евгеньевич Суриков. — В Афинах такими подразделениями были, прежде всего, демы — в некоторых отношениях своеобразные „мини-полисы”, если не считать отсутствия политического суверенитета. […]

Дем может быть определён, хотя и не без оговорок, с одной стороны, как административно-территориальный округ, а с другой — как локальная община, естественно выросшая или искусственно созданная. В четырёхчленной системе „дем — триттия — фила — полис“ он являлся, говоря формально, низшим, так сказать, „первичным“ звеном. Однако это его кажущееся низким положение не должно вводить в заблуждение. Для реального функционирования афинского государства дем имел, пожалуй, большее значение, нежели фила или триттия. По своим ключевым параметрам это низшее звено, как ни парадоксально, в наибольшей степени приближалось к высшему, то есть полису в целом. […]

Кстати, тем самым Афины в целом парадоксальным образом приобретали некоторые характеристики федеративного государства. Дем обладал функционировавшим на постоянной основе штатом выборных магистратов во главе с демархом, наделённым довольно значительными полномочиями. В демах регулярно созывались народные собрания, на которых принимались псефисмы, кипели такие же страсти, как и в „большой“ экклесии. Таким образом, на уровне дема существовала своя политическая жизнь, развёртывавшаяся параллельно общеполисной, складывалась своя политическая элита — в известной мере „кузница кадров“ для политической элиты полиса».

Иными словами, в нашей истории стали постепенно появляться новые формы управления достаточно большими человеческими массами. При этом биологическая составляющая нашей социальности оставалась прежней. Но поверх неё складывалась структура, в которой по всем направлениям происходила, с одной стороны, дисперсия «физической власти», не позволявшая системе развалиться под действием чьих-то личных интересов, а с другой — концептуализировалась, выкристаллизовывалась система «символической власти», скреплявшая систему через габитус и социальное давление.

Возможно, одним из ярких воплощений такой концептуализации стала знаменитая «Политика» Аристотеля.

«В особенности велик был вклад, сделанный Аристотелем, крупнейшим философом позднеклассической поры, чьё творчество подвело итог более чем двухвековой работе греческой философской мысли, — пишет советский и российский историк, антиковед-эллинист, профессор Эдуард Давидович Фролов в книге „Рождение греческого полиса”. — В Аристотеле полис нашёл подлинного своего теоретика, который в „Политике“ глубоко раскрыл историческую и социальную природу этой древней общественной организации.

Для полисного грека, каким был Аристотель, одинаково естественным, „от природы”, было как объединение мужчины и женщины в семью, так и соединение господина и раба в рамках одного домохозяйства. Дом, или семья (οίχία), выступает у него элементарной общественной ячейкой. Объединение нескольких семей в селение (χώμη) является следующей ступенью, а объединение нескольких селений в город, или государство (πόλις), обладающее необходимой территорией и населением и способное к самодовлеющему существованию и процветанию, объявляется высшей, совершенной формой человеческого общества (χυριωτάτη, τέλειος χοινωνία) — постольку, конечно, поскольку жизнь объединённых в это государство людей опирается на соответствующие социально, т. е. на гражданство, ориентированные принципы добродетели (αρετή), справедливости (διχαιοσύνη) и права (δίχη) (Pol., I, 1). Но если в плане историко-типологическом полис у Аристотеля выступает как завершающая ступень в системе человеческих сообществ, то в другом отношении, собственно политическом, он оказывается просто сообществом граждан (χοινωνία πολιτών) — свободных людей, обладающих правом участия в законодательной и судебной власти (ibid., III, 1).

Это определение полиса как вида политического сообщества, представленного коллективом граждан, естественно согласуется у Аристотеля с признанием нормативности некоторых характерных черт современного ему греческого общества, которые могут быть объяснены только его полисною природою. Так, в делах собственности он признаёт естественным и наилучшим известное сочетание принципов общественного и частного, из которых первый должен обладать относительным, а второй — безусловным значением. В противовес идеальному проекту Платона (в „Государстве”), предусматривавшему запрет частной собственности для высшего сословия граждан в совершенном государстве, Аристотель, со свойственным ему реализмом, с одобрением ссылается на укоренившийся у греков порядок, гибко сочетавший два названных противоположных принципа. „Немалые преимущества, — заявляет он, — имеет поэтому способ пользования собственностью, освящённый обычаями и упорядоченный правильными законами, который принят теперь: он совмещает в себе хорошие стороны обоих способов, которые я имею в виду, именно общей собственности и собственности частной. Собственность должна быть общей только в относительном смысле, а вообще — частной (δει γάρ πώς μέν είναι χοινάς [sc. τάς χτήσεις], ολως δ’ ίδίας)“ (Pol. II, 2, 4, ρ. 1263).

С другой стороны, показательно определение и заглавной политической тенденции. Аристотель усматривает известную связь между ростом правоспособной гражданской массы и видоизменением политических форм — переходом от патриархальной царской власти через аристократию, олигархию и тиранию к демократии. Последняя и признаётся наиболее естественным видом государственной организации для современных философу разросшихся полисов».

Эта достаточно объёмная выдержка из работы Э. Д. Фролова показывает нам последовательное восхождение к идее государства и процессе формирования его институтов, которые сами, в свою очередь, становятся элементами его иерархической структуры. Например, семья, поселение, город, или отношение гражданина и раба, где только первый имеет право принимать участие в управлении.

Кроме того, мы видим здесь дискуссию с Платоном по поводу прав на частную собственность, оценку возможных политических систем — аристократии, олигархии, тирании, демократии. И наконец, возможно, главное — набор «культурных абстракций», облекающих собой сложную систему отношений внутри социума («укоренившийся у греков порядок»), делает правомочным оказание социального давления группы людей на отдельного человека: «принципы добродетели (αρετή), справедливости (διχαιοσύνη) и права (δίχη)».

Эти принципы «добродетели», «справедливости» и «права» становятся предметом постоянных дискуссий и проблематизации в обществе, котором естественная социальность («число Данбара») конкретного человека перестаёт определяться территориальным и родовым признаками, превращаясь в полиморфную сеть взаимосвязей с людьми, с которыми человек контактирует в рамках своей повседневной жизни.

Тот же Платон в своём «Государстве» проблематизирует не столько систему управления обществом, сколько концепт «справедливости». Тем самым он, по сути, объясняет необходимость некого общего понимания ключевых ценностей внутри социума (полиса), что позволит ему, за счёт данной культурной надстройки, избегать внутренних распрей и конфликтов.

В современных реалиях концепты «добродетели», «справедливости», «права», которые ещё недавно красовались на знамёнах где-то левых, а где-то правых партий, выглядят, мягко говоря, странными — словно из другой жизни. Они и так-то были достаточно абстрактными, что позволяло толковать их самыми разными способами («добродетель частной собственности», «классовая справедливость», «религиозное право» и т. д.), а сейчас они и вовсе девальвировались.

Но проблема глубже, рассыпаются не только эти «надстройки», но и сама социальность на уровне, так сказать, естественных значений: мы наблюдаем тотальную коррозию социальности как таковой.

Коррозия социальности

Цифровая цивилизационная волна производит не только нового — цифрового — человека, но, соответственно, и новый формат социальных отношений. По сути, можно говорить о новой социальности, контуры которой становятся понятны при анализе вроде бы разрозненных, но складывающиеся воедино актуальных тенденций. Прежде всего, изменился формат межличностных отношений.

В 2017 году профессор психологии Университета штата Сан-Диего Джин М. Твенге опубликовала книгу с говорящим названием: «Поколение I. Почему поколение Интернета утратило бунтарский дух, стало более толерантным, менее счастливым — и абсолютно не готовым ко взрослой жизни и что это значит для всех остальных».

В ней она обобщила огромный массив актуальных социопсихологических исследований и определила целый ряд особенностей поколения, взрослеющего в условиях цифровой среды:

• сам процесс взросления происходит у них дольше — молодые люди не спешат брать на себя ответственность за свою жизнь и готовы жить с родителями неопределённо долго;

• основную часть своего времени они проводят онлайн, причём речь не идёт даже об онлайн-общении, а больше о пассивном потреблении цифрового контента;

• если возникает необходимость социальной коммуникации, то они предпочтут общаться виртуально, причём желательно даже не голосом, а письменно, непосредственно общение — лицом к лицу — даётся им с большим трудом;

• молодые люди чаще представителей прежних поколений в их возрасте не уверены в себе, своих силах, чаще страдают от депрессивных расстройств, больше думают о суицидах и т. д.;

• также у них утрачиваются переживания, которые традиционно относятся к сфере «духовной жизни», они не задумываются о том, в чём смысл их жизни, не испытывают религиозных чувств и т. д.;

• они комфортно ощущают себя в одиночестве, а необходимость офлайновой коммуникации вызывает у них стресс;

• они не ставят перед собой цели добиться финансового успеха в жизни и рассматривают работу просто как средство выживания, а не то, что может позволить им получать какие-то дополнительные удовольствия от жизни — путешествия, покупки и т. д.;

• они не считают, что брак необходим, реже занимаются сексом, не хотят заводить детей, у них изменилось отношение к сексуальному поведению в целом, представления о гендере;

• в политических пристрастиях они тяготеют к социалистическим идеям.

Профессор социальных исследований в Массачусетском технологическом институте Шерри Теркл, автор книги «Одинокие вместе: почему мы ожидаем большего от технологий, чем друг от друга», которая более двадцати лет изучала влияние цифровых технологий на человека, говорит о новом типе одиночества — «глубоком и безнадёжном». Однако не следует думать, что современный человек тоскует о социальных отношениях.

Нет, соцсети и даже социальные искусственные интеллекты (например, голосовые помощники) становятся для нас средством имитации социального общения. Ш. Таркл считает, что современный человек, утрачивающий социальные навыки, даже чувствуя себя одиноким, боится близости. Технологии же дают ему ощущение контроля за социальным взаимодействием: «Мы надеемся, что с помощью технологий сможем поддерживать общение и в то же время быть независимыми от него», — говорит она.

Особый акцент Ш. Таркл делает на том, как изменяется в этих условиях отношение человека к самому себе. Уединение имеет большое психологическое значение — это, по её мнению, то состояние, в котором у нас рождается способность к самоанализу, настоящая тяга к отношениям, ощущение ценности других людей. Однако в цифровом мире у нас больше нет такого уединения, потому что мы «всегда на связи».

Ещё в 1996 году Ш. Таркл написала статью для Wired «Кто мы такие?»: «Мы движемся от модернистских расчётов к постмодернистскому моделированию, где „я“ представляет собой множественную распределённую систему», где она ещё до появления социальных сетей предсказала их последующее влияние на нашу психику и социальность. В завершение этой статьи Ш. Таркл писала: «Императив самопознания всегда был в центре философского исследования. […] Наша потребность в практической философии самопознания никогда не была так велика, а мы изо всех сил пытаемся найти смысл нашей жизни на экране».

Как следствие этого изменения социальности, брак перестал быть ценностью в прежнем смысле этого слова. Например, только 30 % миллениалов в США считают для себя брак необходимостью, тогда как среди представителей «поколения Х», когда они были в столь же юном возрасте, таких было более 47 %.

В моде — временное, ситуативное партнёрство. Иногда даже очень временное и очень ситуативное. Неслучайно в 2019 году Tinder заработал больше, чем любое неигровое приложение. В сумме на все приложения для знакомств было потрачено 2,2 млрд долларов, что вдвое больше, чем всего лишь пару лет назад.

Уже сейчас 125 млн американцев (а это 50,3 % из числа совершеннолетних) не женаты и не замужем. Тогда как в 1976-м таких было всего 37,4 %, а в 1950-м — и вовсе около 20 %. Половина шведских домохозяйств — это одинокие и бездетные взрослые. В Мюнхене, Франкфурте и Париже одиноких уже более 50 %.

Набирают силы новые форматы отношений — «открытые браки», полиаморные союзы, «гостевые браки», отношения в виртуальном пространстве и прочее. Судя по всему, на современных скоростях, в условиях информационной перегрузки и общего стресса у людей просто не остаётся душевных сил на построение долгосрочных отношений.

Автор бестселлера «Жизнь соло» Эрик Клиненберг сравнил душевное состояние «синглов» (людей, сделавших осознанный выбор в пользу одиночества) и людей, состоящих в традиционных парах. Его выводы не в пользу брака — синглы и в самом деле чувствуют себя лучше.

Поэтому неудивительно, наверное, что в североевропейских странах, по данным исследования, опубликованного в British Medical Journal в 2022 году, минимальный уровень людей, воспринимающих одиночество как проблему. Проще говоря, одиночки адаптируются и перестают переживать из-за отсутствия социальных контактов, эмоциональной близости и т. д.

К этому осталось добавить отношение к детям. Да, есть новомодное «чайлд-фри» (осознанная бездетность), но есть и общая тенденция: согласно исследованиям Pew Research Center за 2021 год, 44 % американцев в возрасте от 18 до 49 лет, не имеющие детей, говорят, что маловероятно или вообще маловероятно, что у них когда-нибудь будут дети, по сравнению с 37 %, которые сказали то же самое в 2018 году.

Если ещё раз вспомнить формулу естественной социальности, обусловленную особенностями нашего мозга и реконструированную Робином Данбаром, следует признать, что она — на каком-то базовом уровне — словно бы распадается. Как следствие, это ведёт индивидуального субъекта к утрате чувства собственной идентичности.

И эта же самая идентичность торпедируется, с другой стороны, самой множественностью личности современного человека, который всё больше дефрагментируется своими противоречивыми аватарами, разбросанными по социальным платформам — от Facebook[71] и LinkedIn до Tinder и персонажа внутри сетевых онлайн-игр.

Глава первая. Три фазы современности

Я вовсе не предполагаю, что отлично разбираюсь в современности. Современность — вещь, устанавливаемая только будущим и достоверная только в прошлом.

Марина Цветаева

Концептуальная настройка, которая с таким трудом производилась человечеством на разных исторических этапах — начиная с того же Платона и Аристотеля, заканчивая опытами Великой французской революции, Советского Союза, Европейского союза и т. д., — больше не существует, а естественная социальность, скреплявшая до сего момента «фракталы» социальной общности, истончается и, по сути, шизоидно рвётся.

Общество переживает трансформацию одновременно и сверху (идеологии, культурные коды и т. д.), и снизу (социальные соты, обеспеченные естественной социальностью Данбара). Очевидно, что на фоне этих изменений и политика должна быть какой-то другой. И то, что она меняется, ни для кого не секрет. Но та ли эта политика, которая нужна такому распадающемуся обществу?

Если мы посмотрим на цивилизационные волны, то заметим одну важную тенденцию: появлению каждой следующей волны предшествовало изменение способов хранения и передачи знаний, а также инструментов коммуникации, или, как говорит Фредерик Барбье, автор книги «Европа Гутенберга: книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.)», «главенствующего медиа».

Не секрет, что переходу от аграрной волны к индустриальной предшествовало появление и достаточно быстрое распространение книгопечатания. Первый печатный станок был создан примерно в 1450 году трудами Майнца Иоганна (Иоханна) Генфлайша цур Ладена, которого мы знаем как Гутенберга (Zum gutter Berg, на красивой горе) — по названию дома, в котором он родился.

Уже через полвека, пишет Фредерик Барбье, «Европа покрывается россыпью „печатающих городов“, в которых „крутятся“ эти новейшие машины — типографические станки». Модерн, модернизм, вынесенный Ф. Барбье в подзаголовок его монографии, обусловлен качественным расширением доступа к знаниям и конституированию национальных языков, что делает возможным Ренессанс и Реформацию.

Но что значит «изобретение модерна»? Что такое этот самый «модерн»?

«Модерн», «модернизм», «модерность» — термины, восхо-дящие к латинскому modernus, английскому modernity, французскому modemite, что значит «современный». Это позволяет социологам, культурологам, искусствоведам и другим специалистам толковать данный термин достаточно вольно и широко: кто-то находит черты модерности в политической организации античности классической эпохи, кто-то — в художественных течениях XIX–XX веков.

Но если говорить об объединяющей рамке, пытаться схватить суть того, что всякий раз подразумевается под этим термином, то речь идет о наступлении времени, когда закончена подготовка, зарождение некого процесса («при царе Горохе»), и происходит переход его в некую организованную, функциональную фазу — в то, «к чему дело шло».

«Именно этот переход из одного состояния в другое мы хотим представить в виде трёхэтапной схемы, — пишет Фредерик Барбье. — Медленное восхождение, которое ускоряется, пока не достигнет кульминации, апогей изобретения, затем постепенно развитие его собственных последствий и последствий его присвоения всё большим числом людей. […]

Иначе говоря и если воспользоваться игрой слов, существует эпоха изменений, предшествующая Гутенбергу, эпоха „Гутенберга до Гутенберга”, но есть также и эпоха резонанса после Гутенберга, когда использованы ещё не все возможности изобретения и не все его последствия осмыслены. […]

Центральный тезис касается структурирующей роли медиа: модерн являет себя в новом статусе текстов и радикального изменения их содержания, которое особенно заметно в области науки, но и понять эти феномены можно только через изучение трансформации господствующего медиа».

«Господствующим медиа» при переходе к индустриальной эпохе становится книга. При переходе от индустриальной к информационной господствующее медиа — это уже СМИ (газеты, радио, телевидение). При переходе от информационной к цифровой — цифровые формы социальности (социальные сети, мессенджеры, виртуальные помощники, онлайновые игры). И всякий раз это трёхчастная схема: подготовка, кульминация и последствия.

Но в нашем времени происходит что-то принципиально новое, чего никогда не было прежде — смешение этих модернов: модерна индустриального, книжного, всё ещё существующего в академической среде, модерна информационного — с дискурсом «новой журналистики», «аналитических программ» и «ток-шоу», и, наконец, нового, зарождающегося модерна постов в Сети, когда «новостью» называется уже всё, что будет оформлено как блок информации (иногда даже без внятного начала и определённого конца — как, например, «интернет-мем»).

Эти три модерна так или иначе звучат в философской литературе и социологических, культурологических исследованиях:

• первый «модерн» — это эпоха Просвещения, когда благодаря книгам знание тех, кто занимается той или иной практикой, стало доступно тем, кто не имеет к этой практике непосредственного отношения (можно сказать, что в каком-то смысле первый, гутенберговский модерн оторвал нас от реальности наличного существования);

• второй «модерн» — это модерн, а точнее уже постмодерн: информационная эпоха «новостей» СМИ, превращающих жизнь человека в коллаж из всего и вся, аппликацию из заголовков и брендов, слоганов и абсурда;

• наконец, третий «модерн» — это уже новейший метамодерн.

Философы до сих пор спорят — был ли вообще постмодерн? И если и был, то что тогда считать его началом, а что — концом? Был ли вообще у модерна, постмодерна конец? И наступило ли, соответственно, какое-то другое, новое время?

Понять проблематичность этих вопросов можно, ведь модерн — это современность. Как может быть, что время, в котором мы живём, это постсовременность? Или даже метасовременность? Что это за чушь?

На самом деле это отнюдь не удивительно, учитывая ускорение времени, а также ту трёхчастную формулу, которую Фредерик Барбье описывает на примере «первого модерна»:

• время, когда он зародился — то есть с появлением рукописных текстов и книг (это период приготовления — книгопечатание не могло начаться с «чистого листа» культуры);

• время, когда этот модерн находился в апогее — «Европа покрывается россыпью „печатающих городов“», а Иммануил Кант пишет свою знаменитую работу 1784 года «Что такое Просвещение?»[72];

• время, когда этот уже изобретённый и воплощённый модерн представил на суд истории свои последствия — Первую и Вторую мировые войны, химическое и атомное оружие, холодную войну — ведь всё это ещё плоды «книжного» модерна.

Впрочем, давайте заглянем чуть глубже: когда «первый модерн» был в апогее — во второй фазе, началась первая фаза «второго модерна» — через газеты люди начинали всё больше жить новостями, ещё даже не представляя себе, что им, по сути, уже предначертан неизбежный переезд в «большую деревню».

Иными словами, с XIX века разные «модерны» начинают накладываться друг на друга, оставаясь таким образом «современными» — каждый из них, — при этом старосовременными, собственно современными и, с выходом в апогей информационной волны, новосовременными.

«Второй модерн», модерн, подготавливающий приход информационной волны, начинается, как и все они, буднично, почти незаметно:

• с начала XVII века появляются первые газеты, разнообразные «листки», чуть позже — в XVIII появляются журналы, рекламные проспекты, в XIX веке — литературные журналы, которые выходят несколько раз в год, публикуют романы популярных писателей отдельными главами, создавая таким образом новую, новостную темпоральность книги[73];

• время расцвета информационной эпохи приходится на момент, когда телевидение становится обязательной частью каждого домохозяйства, превращается не просто в диковинку, а в основное средство проведения досуга и информирования населения.

Одновременно с этим западные интеллектуалы начинают говорить о наступлении постмодерна, который на глубинном уровне стирает границу производства и потребления знаний.

В прежнюю эпоху это разделение было чётким: были те, кто производил знание, и те, кто эти знания потреб-лял. При этом те, кто производил знание, были организованы общей для них социальностью, неким социальным кругом, и следовали некоему общему кодексу.

Теперь же благодаря расцвету журналистики производителем знаний может стать кто угодно — самоназванный активист, избиратель, пойманный при выходе с избирательного участка, свидетель происшествия, папарацци, «научный журналист», не разбирающийся в науке, о которой он пишет, и т. д.

Всё это с неизбежностью должно создавать эффекты постправды, и это было бы, надо полагать, естественным развитием событий — третьим этапом модерна. Но эти последствия растворились в новой цифровой реальности, с её новым «господствующим медиа»: форумами, блогами, социальными сетями и т. д.

Постмодерн, не успев толком войти даже во вторую свою фазу и продемонстрировать себя во всём возможном блеске, был застигнут и перехвачен метамодерном.

Ускорение исторического времени

«Ускорение исторического времени» — эффект, по-разному объясняемый, описываемый и предсказываемый множеством авторов. Он настолько очевиден, что, кажется, уже и нет нужды заострять на нём внимание. Но на самом деле мы имеем несколько измерений, в рамках которых разворачивается мысль исследователей, констатирующих ускорение времени.

Конечно, в первую очередь мы думаем о «законе ускоряющейся отдачи» Рэя Курцвейла, который должен привести нас к точке «технологической сингулярности»[74]. Но сам по себе технологический прогресс не позволит нам понять то, как ускорение времени переживается человеком и как он сам влияет на этот процесс.

Вот почему для целей нашего исследования куда интереснее гипотеза «сингулярности Дьяконова — Капицы»[75], рассчитываемая как момент завершения «цикла демографического перехода». Хотя она и менее известна, нежели упомянутая «технологическая сингулярность», она, как мне представляется, имеет прямое отношение к Третьей мировой войне[76].

Историк, лингвист, выдающийся отечественный востоковед Игорь Михайлович Дьяконов создал теорию сокращающихся по закону прогрессии исторических фаз, которая им описана в 80-х годах прошлого века в монографии «Пути истории: от древнейшего человека до наших дней».

«Нет сомнения, что исторический процесс являет признаки закономерного экспоненциального ускорения, — пишет в этой книге И. М. Дьяконов. — От появления Homo sapiens до конца I фазы прошло не менее 30 тысяч лет, II фаза длилась около 7 тысяч лет, III фаза — около 2 тысяч лет, IV фаза — около 1,5 тысячи лет, V фаза около тысячи лет, VI — около 300, VII фаза — немногим более 100 лет, продолжительность VIII фазы пока определить невозможно. Нанесённые на график, эти фазы складываются в экспоненциальное развитие, которое предполагает в конце концов переход к вертикальной линии или, вернее, к точке так называемой сингулярности. По экспоненциальному же графику развиваются научно-технические достижения человечества, а также, как упомянуто, численность населения Земли».

Итак, в основе теории — достаточно чёткие, измеримые с некоторой погрешностью величины: технологические прорывы и численность населения Земли, которая, как известно, растёт именно экспоненциально. Критерии, определяющие переходные периоды, по И. М. Дьяконову «фазы», таковы:

• изменение характера собственности;

• коренной переворот в социальной психологии, в идеологии и мировоззрении;

• переворот в технологии и, прежде всего, в технологии производства оружия.

Очевидно, что мы с уверенностью можем говорить о том, что переживаем «фазовый переход»: характер собственности меняется радикально[77], социальная психология, включая идеологические и мировозренческие аспекты, также. О технологиях и новом оружии, учитывая раскручивающийся потенциал кибервойны, способной буквально уничтожать инфраструктуру противника, даже говорить не приходится.

Однако интересно даже не это, хотя речь идёт, согласно И. М. Дьяконову, о восьмой фазе — конечной, так сказать, остановке. И не то даже, насколько чётко совпадают эти две экспоненциальные кривые: технологического прогресса и роста численности населения (последний, как-никак, этот технологический прогресс и обеспечивает). Наконец, интересно даже не то, что по разным расчётам (именно поэтому я и упомянул погрешности), время «сингулярности» выпадает или на 2007, или на 2022, или на 2027 год[78].

По-настоящему, как мне кажется, интересно то, что эту загадочную трансформацию объясняет специфический «резонанс» цивилизационных волн: мы находимся в историческом периоде, когда впервые одновременно (на пространстве «современности») сходятся друг с другом сразу три цивилизационные волны: третья фаза, т. е. последствия индустриальной волны (модерн), вторая фаза, т. е. апогей информационной волны (постмодерн), и начальная фаза цифровой волны (метамодерн).

Если говорить совсем просто, то сейчас мир образован людьми, произведёнными абсолютно разными цивилизационными волнами: «людьми книги», «людьми телевизора», «людьми социальных сетей».

«В настоящее время именно ударность, обострённость перехода (когда его характерное время — 45 лет — оказывается меньше средней продолжительности жизни — 70 лет) приводит к нарушению роста, выработанного за тысячелетия нашей истории, — пишет С. П. Капица в статье „Демографическая революция и будущее человечества“ от ещё 2004 года. — Сегодня принято говорить о том, что связь времён нарушена. Это связано с неравновесностью роста, ведущей к неустроенности жизни и характерным для нашего времени стрессам. С этим процессом связан кризис и распад общественного сознания, начиная с управления империями и странами и заканчивая уровнем сознания отдельной личности и семьи. С распадом управления обществом связан рост организованной преступности и коррупция. Возможно, что распространение терроризма также стало следствием нарушения глобального равновесия.

Неустроенность и отсутствие времени на укоренение того, что закрепляется в области культуры традицией, несомненно, отражаются в распаде морали, в искусстве и идеологиях нашей эпохи. Так, в поисках новых идей, когда нет времени на их формирование и распространение, иногда происходит и откат к некогда фундаментальным идеям прошлого. […] Если разум и сознание привели к исключительному, взрывному, росту числа людей на Земле, то теперь, в результате глобального ограничения основного механизма информационного развития, рост внезапно прекратился, а его параметры, принципиально влияющие на все аспекты нашей жизни, изменились. Иными словами, как и в мире компьютеров, наше „программное обеспечение“ не поспевает в своём развитии за техникой, за „железом“ цивилизации».

Таким образом, ключ к пониманию происходящего в современном мире — это адекватный анализ тех трёх фаз «современности» (модерна), которые мы застали в одной, общей складке времени.

Глава вторая. Господствующие медиа

Кто контролирует СМИ — контролирует культуру.

Аллен Гинзберг

Развитие книгопечатания в эпоху Ренессанса оказало крайне важное влияние на последующее развитие науки и технологий, но был и более общий, системный эффект у этой инновации — книги стали каналом трансляции знаний.

Печатные, а потому более-менее доступные относительно широкой публике книги обеспечили становление государственных институтов в том виде, в котором мы их знаем (или знали ещё совсем до недавнего времени):

• с одной стороны, книги позволили проблематизировать социально значимые темы (обсуждать их в среде интеллектуалов своего времени, формулировать некие каноны и принципы);

• с другой стороны, превратились в своего рода инструмент кодификации власти — создали возможность систематизации законов и самих социальных институтов[79].

Но, может быть, самое важное — книга позволила создать романтический образ «государя», придать ему некий надличностный, но при этом близкий, почти осязаемый через книгу статус. В книгах пишут о государях — бывших и нынешних, им же учёные и философы посвящают свои работы, сами государи обсуждают с авторами книг вопросы науки, искусства и морали.

В своей масштабной работе «Истоки современной политической мысли» профессор Лондонского университета, специализирующийся на изучении интеллектуальной истории, Квентин Скиннер пишет: «В положениях, составлявших основание советов, с которыми гуманисты позднего Ренессанса обращались к государям своего времени […] они продолжали опираться на ценности и воззрения, которые были уже сформулированы „гражданскими“ гуманистами раннего кватроченто.

Их героем оставался vir virtutis[80], и они продолжали настаивать на том, что он должен стараться завоевать себе честь, славу и известность в максимально возможной степени (ср. Kontos 1972, pp. 83–88). Поздние гуманисты даже делали более сильный акцент на этих известных убеждениях, поскольку они видели в государе человека, способного добиться virtutis, которую невозможно никому превзойти. […]

Макиавелли в „Государе“ с неменьшим одобрением относится к этим ценностям. Он настаивает на том, что поведение правителя должно быть столь же onesto (честным), сколь и utile (полезным), и поэтому требует, что все государи должны иметь в качестве образца „кого-либо из прославленных и чтимых людей древности и постоянно держать в памяти его подвиги и деяния“ (Machiavelli 1961a, p. 90)».

Первой печатной книгой Гутенберга была, как известно, Библия, изданная на латинском языке. Но вскоре появились и печатные переводы её на национальные языки, и это произвело сильнейшее воздействие на ситуацию в обществе: понятные и доступные теперь религиозные тексты дали старт эпохе Реформации, а с другой стороны, как объясняет Квентин Скиннер, содействовали изобретению института абсолютной монархии.

«„Без Лютера не было бы и Людовика XIV“ (Figgis 1960, р. 81). Эта эпиграмма Фиггиса, — пишет он во втором томе той же работы, — была подвергнута критике как суждение, выходящее за рамки исторического анализа, однако нет никаких сомнений, что наиболее сильное влияние лютеранская политическая теория в Европе эпохи раннего Нового времени оказала на продвижение и легитимацию новых сплочённых абсолютистских монархий. Доктрины Лютера оказались в этом смысле настолько полезными, что даже самые видные католические сторонники божественного права королей в конце концов поддержали его главные политические аргументы».

Если обобщить эффект, произведённый книгой как «господствующим медиа», то это, конечно, идея победы знания над реальностью: мир может быть познан — расчленён и изучен, а затем собран заново. Пусть это и достаточно условная формулировка, но как принцип она наилучшим образом отражает «дух времени» Ренессанса-Реформации.

Неслучайно именно это удивительное время рождает рационализм картезианского сознания Рене Декарта, целостность всего сущего у Бенедикта Спинозы и монадологию Готфрида Вильгельма Лейбница.

Ну и как завершающий аккорд Просвещения звучат всеобъемлющая и всё, как кажется, объясняющая философия Георга Вильгельма Фридриха Гегеля и высокая нота свободного и весьма романтичного гуманизма Жан-Жака Руссо.

В эту же эпоху Исаак Ньютон встаёт «на плечи гигантов», и в мире появляется та академическая наука, какой мы её практически в неизменном виде знаем до сих пор. Рядом с ней с неменьшим энтузиазмом распускает крону могучее древо классического искусства — симфоническая музыка, большой европейский роман и т. д.

При этом весь этот труд интеллектуалов эпохи Просвещения несёт на себе отпечаток невероятной весомости, фундаментальности, законченности, полноты. Кажется, что они буквально прозрели сущее, добившись исчерпывающего толкования всех возможных образов, символов, знаков.

С другой стороны, мы наблюдаем, как в эту эпоху конституируется мораль. Да, она в основе своей по-прежнему религиозная, но теперь она существует уже вне лона Церкви, как некая самостоятельная сущность.

Благодаря Иммануилу Канту мы узнаём о «моральном императиве»: «Поступай так, чтобы максима своей воли в любое время могла стать принципом всеобщего законодательства». Сама эта формулировка, на мой взгляд, весьма симптоматична для эпохи Просвещения — «всеобщее законодательство».

Впрочем, всё это, на самом деле, не так существенно. Куда важнее действительная кодификация «норм приличия», «правил поведения», «признаков достоинства» и т. д. Проще говоря, сама логика создания ясных канонов того, что хорошо (достойно, благородно, возвышенно и т. д.), и того, что худо (ничтожно, порочно, безнравственно, позорно и т. д.).

Глядя из постмодерна, то есть из следующего — второго — модерна, это время назовут «временем великих нарративов». Впрочем, это неудивительно, ведь что такое хорошая книга, — а первый модерн создаёт «человека книги», — если не блестяще рассказанная история, имеющая завязку, драматическое развитие и кульминацию. Порядок, структура, полнота — вот иллюзии, в которых живёт человек модерна № 1.

Но, как и положено, уже внутри первого модерна начинает зарождаться второй. Причём, как считает, например, блестящий канадско-американский философ Стивен Хикс, провозвестником грядущего постмодерна становится не кто иной, как Иммануил Кант.

В тот момент, когда «всё прогрессивное человечество» создаёт «великие нарративы», призванные доказать превосходство знания и духа (в зависимости от контекста), сам Кант учиняет критику чистого, а затем и практического разума.

«Философия Канта, — пишет С. Хикс, — стала решительным отступлением от идей Просвещения и первым шагом в сторону постмодернизма. В противоположность описанию разума в Просвещении, Кант придерживался взгляда, что разум — это механизм формообразования. Он считал, что разум, а не реальность устанавливает условия познания. И он утверждал, что реальность сообразна разуму, а не наоборот. В истории философии Кант стал фундаментальным поворотом от априорной объективности к априорной субъективности […]

Из-за того, что способности нашего разума устроены определённым образом, мы в принципе не можем знать, какова реальность на самом деле. Мы можем знать только то, как наш разум сконструировал субъективную реальность такой, какой мы её видим. Этот тезис неявно присутствовал в размышлениях ранних философов, включая Аристотеля, но Кант сделал его очевидным и систематически использовал его».

И в самом деле, на смену Просвещению приходит «эпоха подозрения»: благодаря расцвету того самого разума достаточно быстро обнаруживается, что картина реальности, которую мы принимаем за действительную реальность, мягко говоря, далека от истины.

«Эпоха подозрения»

Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом с революционным задором торпедируют устоявшиеся представления о самой сущности власти и общества. Оказывается, всё, что мы знали об устройстве социального мира, было не божественной данностью, снизошедшей на нас свыше, а лишь борьбой экономических сил, «классовой борьбой».

Чарльз Дарвин не просто, как Фридрих Ницше, заявляет о «смерти Бога», а фактически доказывает его несуществование. Его открытие столь революционно, что он сам себя начинает подозревать в чём-то зазорном. Более двадцати лет Ч. Дарвин не решается публиковать своё открытие: записи он делает начиная с 1837 года, а книга «О происхождении видов с помощью естественного отбора, или О сохранении благоприятных рас в борьбе за жизнь» увидит свет лишь в 1859-м.

Работы Альберта Эйнштейна 1905 года переворачивают наши представления о мироздании с ног на голову. В первой статье этой серии, которая вышла под названием «Об одной эвристической точке зрения, касающейся возникновения и превращения света», Эйнштейн даёт объяснение загадочному «фотоэффекту», вступая таким образом в мир квантовой механики. Там нас уже поджидают полуживые-мёртвые коты, квантово-волновые дуализмы и прочие спутанности — и это то, что не может не вызывать «подозрение».

Следующая публикация 1905 года — статья «О движении взвешенных в покоящейся жидкости частиц, требуемом молекулярно-кинетической теорией теплоты». Она вышла сразу после диссертационной работы Эйнштейна — «Новое определение размеров молекул», — и стала окончательным аргументом в пользу атомической теории вещества. И да, в ней же была создана одноимённая теория теплоты: оказывается, нам тепло и холодно — это не просто так, опять-таки не по «божьему промыслу», а всё дело в скорости движения атомов.

В этом же 1905 году выходит работа, которая сделает Альберта Эйнштейна знаменитым — «К электродинамике движущихся тел», в которой будет представлена, как её чуть позже назовут, специальная теория относительности. И следом же за ней Эйнштейн публикует статью с провокационным названием: «Зависит ли инерция тела от содержащейся в нём энергии?», где впервые будет отлита в гранках знаменитая теперь на весь мир формула E = mc2.

Последний гвоздь в крышку гроба первого модерна забивает Зигмунд Фрейд — в 1900 году из типографии выходит его первая книга по психоанализу «Толкование сновидений». Впрочем, только в 1905 году, после публикации ещё двух книг — «Психопатология обыденной жизни» и «Остроумие и его отношение к бессознательному», — психоанализ начинает своё триумфальное шествие по планете.

Фрейд, в отличие от Маркса, Дарвина и Эйнштейна, обращает подозрение человека внутрь него самого. В своих работах Фрейд шаг за шагом последовательно показывает, насколько наше знание о себе иллюзорно. На самом деле, доказывает он, мы находимся под постоянным давлением своего инстинктивного, либидозного «Бессознательного» («Ид») и викторианского «Супер-Эго», в каком-то смысле тоже нами не осознанного.

Конечно, все эти фигуры возникают не из ничего, за каждым из них стоят гиганты, плечи которых послужили им опорой. В случае Альберта Эйнштейна — это Анри Пуанкаре, в случае Зигмунда Фрейда — наш выдающийся соотечественник, «дедушка русской физиологии» Иван Михайлович Сеченов, чья поистине грандиозная работа «Рефлексы головного мозга» вышла ещё в 1863 году.

То есть идеи, которые вызывали то самое «подозрение» в обществе в начале ХХ века, прозвучали ещё в XIX. Но тогда их время ещё не пришло, общество было к ним ещё не готово. Это и немудрено — наука, рождённая Просвещением, начала разрушать его же собственные, системные, стройные нарративы: выяснилось, что за «понятным», даже «очевидным» миром реальности может скрываться второе дно, и даже больше.

«Когда я думаю сейчас о Фрейде и о себе, — писал И. П. Павлов, разворачивая сразу обе тенденции — и производства, и разрушения „знания“ в эпоху постмодерна, — мне представляются две партии горнорабочих, которые начали копать железнодорожный туннель в подошве большой горы — человеческой психики. Разница состоит, однако, в том, что Фрейд взял немного вниз и зарылся в дебрях бессознательного, а мы добрались уже до света. Изучая явления иррадиации и концентрации торможения в мозгу, мы по часам можем ныне проследить, где начался интересующий нас нервный процесс, куда он перешёл, сколько времени там оставался и в какой срок вернулся к исходному пункту. А Фрейд может только с большим или меньшим блеском и интуицией гадать о внутренних состояниях человека. Он может, пожалуй, сам стать основателем новой религии».

Но главное, конечно, в том, что это падение прежнего модерна явило миру нового человека — животное, произошедшее от других животных, движимое рефлексами и инстинктами (и по И. П. Павлову, и по З. Фрейду), эгоистично стремящееся к накоплению богатств в рамках ожесточённой классовой борьбы.

По сравнению с «божьим замыслом» и тем же «нравственным законом внутри» — это буквальное низвержение в пропасть. В довершение всего это падение происходит в мире, который так странен и так парадоксален, что всё, что мы о нём знаем, — очень и очень относительно…

Последовавшие за этим мировые войны — Первая и Вторая — стали своеобразным эпилогом к модерну Просвещения. Он породил индустриальную эпоху, и именно в событиях этих войн продемонстрировал всё, на что был способен, поставив каждый элемент прогресса на службу умерщвления миллионов людей.

Да, «подозрения» оказались не напрасны. И ужас от этой их бесчувственной рационалистической правды холодил кровь: потрясало буквально всё — от нечеловеческой жестокости этих войн до технологических «успехов», которые в полной мере испытали на себе жители Хиросимы и Нагасаки в 1945 году.

Человек оказался поистине в «новом» времени. Последние всплески экзистенциализма — от Мартина Бубера и Льва Шестова до Карла Ясперса и Жан-Поля Сартра — были, кажется, отчаянной попыткой залатать чёрную дыру в мироздании, оставшуюся после ницшеанской «смерти Бога».

Впрочем, защищаемая ими экзистенция, эта секуляризированная «душа» оказалась бессильна перед разверзнувшейся пустотой хайдеггерианского «Ничто» ХХ века.

Единственным хоть сколько-то адекватным ответом на всю эту обнажённую правду о человеке, об обществах, которые он создаёт, стала философия абсурда — от дадаистов, вышедших на сцену на фоне Первой мировой, до «театра абсурда» Инеско-Беккета-Жане et cetera, закрывших собой Вторую.

События первой половины XX века действительно были настолько драматичными, настолько ошарашивающими, что и философы, и социологи не заметили, пропустили формирование новой генерации людей — людей совершенно другого типа: «человека информационного».

Кроме того, и сами эти войны, и этот «новый человек» были непосредственным результатом «прогресса», которому ещё недавно так радовались: невиданные прежде технологии, развитие медицины, демографический рост, новые формы экономической деятельности, развитие транспортной инфраструктуры, образования, коммуникаций, СМИ и т. д. и т. п.

Об опасности «техники» предупреждают Мартин Хайдеггер и Эрнст Юрген. Хоть и по-разному, они говорят об одном и том же: техника меняет антропологическую реальность, превращает жизнь в производственный конвейер, отчуждает человека от самого себя, является экзистенциальной угрозой.

Но как остановить эту движущуюся мощь, перемалывающую всё человеческое? Ведь всё происходящее с человеком уже само по себе очень напоминает войну. Давайте представим себе это на минуту…

«Умирает Бог», что само по себе — уже трагедия: мир лишился высшего покровительства, и ощущение смысла жизни едва теплится только в тех, кто ещё способен надеяться. Сама инстанция души оказывается под вопросом, и интеллектуалы совершают отчаянную попытку спасти её, реанимировать в экзистенциальном дискурсе.

Но всё это происходит на фоне новостных сводок с фронта, русской революции, пандемии «испанки» 1918 и 1919 годов, которая унесёт около 20 млн жизней. Тяжелейшие экономические кризисы следуют один за другим, причём по обе стороны океана. Окончательно рассыпается Британская империя, оставляя за собой хаос по всему миру, в Германии к власти приходят фашисты, евреи бегут из Европы.

Нет, экзистенциальный дискурс, призванный «спасти» человека в человеке, выглядит на этом фоне слабо и неубедительно. И именно в этот момент, когда и так всё, кажется, потеряно, едва окрепшие Левиафаны — СССР и Германия — сходятся в следующей войне, невиданных доселе масштабов.

В войну втянуты все крупные державы, Франция оккупирована, Лондон бомбят, США отправляют солдат на фронт через океан, сбрасывают атомные бомбы на мирные японские города.

Последняя надежда, которая остаётся у интеллектуалов, — это марксизм. Что если решение этой, кажущейся уже нерешаемой, задачи — в победе коммунизма? Но события, происходящие и в СССР, и в Китае, правда о которых начинает просачиваться через железные занавесы уже после Второй мировой войны, убивает и эту, последнюю надежду.

Что нам ждать от европейских интеллектуалов теперь?

Думаю, это достаточно красочно живописуют «Чума» Альбера Камю или, например, «За закрытыми дверями» Жан-Поля Сартра. Но если отойти от художественных образов, то ответ нам даёт Жан-Франсуа Лиотар.

Ответ чёткий и однозначный, хотя и не прямой: интеллектуалы будут пытаться разрушить всё, что ассоциируется у них с прежним миром — с миром модерна, Просвещения, Левиафанами, технэ, идеологиями, политикой и т. д. и т. п.

Подобное решение может показаться странным, но прислушаемся к так называемой «критической теории». Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно — два крупнейших представителя этого направления и европейской философской мысли в целом — публикуют в 1969 году совместную книгу «Диалектика Просвещения», где объясняют это решение.

Просвещение, декларирующее принципы свободы, равенства, братства, говорящее о правах, разуме и человечности, оборачивается драматической жестокостью ХХ века — как такое может быть? По мнению М. Хоркхаймера и Т. Адорно, дело не в ценностях, а в целях. Целью же Просвещения было установление господства над миром — да, посредством разума, науки и т. д., но целью было само это господство.

Ну и дальше включается «негативная диалектика» Тео-дора Адорно: подчиняя себе разум, человек тем самым лишается разума, и мы наблюдаем все эти ужасы ХХ века. Идея Т. Адорно состоит в том, что какую бы рациональную систему мы ни построили, она будет претендовать на универсальность, а это значит, что в итоге пострадают люди.

Таким образом, не важно, как интеллектуалы будут предотвращать прежнее «Просвещение»: действовать против власти как таковой, против морали, против культурных норм и прежних вкусов, деконструкцией, иронией или как-либо ещё… — всё это не имеет уже ни малейшего значения.

Они — постмодернисты, это их сознательный выбор: уничтожить право прежних нарративов на власть.

«Предметом настоящего исследования является состояние знания в современных наиболее развитых обществах, — так Ж.-Ф. Лиотар начинает свою знаменитую работу „Состояние постмодерна”. — Мы решили назвать его „постмодерн”. […]

Упрощая до крайности, мы считаем „постмодерном“ недоверие в отношении метарассказов. Оно является, конечно, результатом прогресса науки; но и прогресс в свою очередь предполагает это недоверие. С выходом из употребления метанарративного механизма легитимации связан, в частности, кризис метафизической философии, а также кризис зависящей от неё университетской институции.

Нарративная функция теряет свои функторы: великого героя, великие опасности, великие кругосветные плавания и великую цель. Она распыляется в облака языковых нарративных, а также денотативных, прескриптивных, дескриптивных и тому подобных частиц, каждая из которых несёт в себе прагматическую валентность sui generis. Каждый из нас живёт на пересечениях траекторий многих этих частиц».

Итак, Ж.-Ф. Лиотар определяет постмодерн как кризис метанарративов, «больших проектов» Просвещения: «диалектика Духа, герменевтика смысла, эмансипация разумного субъекта или трудящегося, рост богатства и тому подобное» — всё должно быть уничтожено.

Метанарративы, по мнению Ж.-Ф. Лиотара:

• легитимизируют государство, политический строй, законы, моральные нормы, соответствующий образ мысли и социальные институты;

• порождают микронарративы «обыденной жизни», «повседневного опыта», «коллективов» и т. д. и т. п.;

• создают «социальную морфологию» — своего рода тело общества, на которое и набрасываются механизмы управления.

Интеллектуалам претит добропорядочный средний класс с его мещанскими запросами, бытовым благополучием и чванливым самодовольством. В 1970 году Жан Бодрийяр публикует своего рода манифест, систематически, педантично обличающий «общество потребления».

«Большинство французов должны были дождаться мая 1968 года, чтобы узнать, что они живут в „обществе потребления”, — пишет Ж. Бодрийяр в предисловии к своей книге. — Американцы узнали это на двенадцать лет раньше, но аналитика социологов вроде Дж. К. Гэлбрейта информировала в конечном счёте только элиту, и потребовались некоторые политические события — в особенности война во Вьетнаме, — для того чтобы начался более широкий пересмотр ситуации, выросло её понимание или, во всяком случае, возникли душевные сомнения. […]

Линия демаркации проходит в другом месте: именно носители информации — массмедиа, как сегодня любят выражаться, прочерчивают эту линию. В тот момент, когда они сами становятся привилегированными объектами потребления, в момент, когда рекламное послание впитывается с наслаждением и в первую очередь, происходит вступление в социально-экономическую организацию, отличную от той, которая существовала до середины XX века. Обществом потребления является то, где не только есть предметы и товары, которые желают купить, но где само потребление потреблено в форме мифа.

Трудно отрицать, что речь здесь идёт об опасном превращении социального метаболизма, несколько похожем на то, чем является рак для живых организмов: о чудовищном разрастании бесполезных тканей. Но будь то миф или реальность, позиции и поведение нас, „людей Запада”, вот уже в течение нескольких лет так глубоко отмечены эрой супермаркета, торгового комплекса и рекламного образа…».

Жан Бодрийяр объясняет и то, как это случилось, почему мы оказались в такой ситуации. Он создаёт своего рода генеалогию этого «потребления».

Всё начинается с возникновения технической системы производства, которая отличается от традиционной (от той, что была естественна и органична человеку аграрной эпохи). Далее система производства создаёт «капитал», который сам по себе становится «рационализированной производительной силой» и «системой рационального обращения» — индустриальная эпоха переживает расцвет.

Капитал обезличивает человека — он превращает его в безликую «наёмную рабочую силу». По сути, это уже не люди, а некая абстрактная, систематизированная функция. Человек отчуждается не просто от результатов труда, но и просто от продуктов своего труда. Теперь эти продукты производит не человек, а бизнес, компании и т. д.

Таким образом, человек индустриальной эпохи переходит в некое пространство информационных симулякров. И наступает заключительный этап, когда система производства начинает создавать потребности потребителей, более того — целую «систему потребностей»[81], которая замыкает контур сформированной на предыдущих этапах системы производства.

Профессор Санкт-Петербургского университета, крупнейший российский специалист по французской философии ХХ века Александр Владимирович Дьяков пишет в своей книге «Жан Бодрийяр. Стратегии „радикального мышления”»:

«Потребление требует новой системы моральных размышлений, которые не имеют ничего общего с „царством свободы”. Эта новая моральная парадигма должна научить людей быть счастливыми и выработать у них рефлексы счастья. Изобилие двусмысленно: во-первых, оно переживается как эйфорический миф о счастье „по ту сторону морали и истории”, а во-вторых, претерпевается как процесс вынужденной адаптации к новым формам коллективного принуждения. Изобилие, таким образом, представляет собой систему принуждения нового типа. […]

Общество потребления, говорит он (Жан Бодрийяр. — А. К.), является своим собственным мифом. Само потребление — это миф, то есть рассказ современного общества о себе самом. Единственная объективная реальность потребления — это идея потребления, приобретшая значение здравого смысла. Общество мыслит себя как общество потребления, поскольку оно потреб-ляет себя в качестве общества потребления».

При таком, очевидно пессимистичном, взгляде на результаты модерна, Просвещения, индустриальной эпохи можно, наверное, понять желание интеллектуалов разрушить остов, на котором зиждется современность.

Остов, о котором идёт речь, это те самые метанарративы, которые, к сожалению для философов-революционеров, достаточно непротиворечиво описывают реальность — социальную, историческую, политическую и любую другую, создавая тем самым пространство, в котором симулякры, порождаемые информационным обществом, оказываются неуязвимы.

Революционеры, даже если они не говорят об этом прямо, требуют от общества, по сути, моральной трансформации — они зовут его назад, в мир гутенберговской книги, в мир, где ещё был «жив Бог», а человеческая душа была исполнена экзистенции.

Но подобный призыв, будь он сформулирован чётко, выглядел бы слишком наивно, даже малодушно[82]. Ну и кроме того, это направление «назад» противоречит идее «прогресса», которая лежит в основе уже самого мира книги, а потому она не может быть отброшена.

В результате всё, что мы читаем у интеллектуалов, сопротивляющихся информационной волне, между строк, могут понять только они сами, узнавая друг друга по остаточным обертонам затухающей экзистенции. Общество же, для которого они говорят, потребляет поверхностный смысл — разрушение метанарративов ради их разрушения.

Постмодерн достиг этой цели. И во всём этом есть какая-то трагическая ирония: интеллектуалы, порождённые тоской о «смерти Бога», пройдя через горнило всех испытаний ХХ века, объявляют войну метанарративам, руководствуясь, по сути, политическими причинами — борясь с «обществом потребления», на деле же они «убивают» экзистенцию, невозможную без внутренней структуры, организующей не только пространство для симулякров, но культуру как таковую.

Так или иначе, но интеллектуалы своими руками создают нового человека — человека постмодерна, человека информационной волны, сотканного из газетных вырезок и рекламных роликов. Книга как господствующее медиа закончила своё существование, на место неё пришли таблоиды и телевизионные шоу.

Глава третья. Гибель божков

Моё поколение взрослело в атмосфере неопределённых 90-х на «Симпсонах» и «Южном парке», в которых ирония и цинизм культуры постмодернизма стали неотъемлемой установкой, проникшей в нас.

Евгений Молодцов

То, что «мир утратил свой стержень», Жиль Делёз и Феликс Гваттари напишут в книге «Тысяча плато» ещё в конце 70-х годов прошлого века. И «мир», о котором они говорят, это ни в коей мере не мир политического. Даже несмотря на то, что это второй том «Капитализма и шизофрении», это мир не политического, а социального.

Когда создавались «Тысяча плато» и «Анти-Эдип» (первый том дилогии), ни у кого и в мыслях не было, что холодная война вот-вот закончится, что падёт не только Берлинская стена, но весь «советский лагерь», включая его оплот — Советский Союз.

Этого не могли вообразить ни в самом СССР (что наглядно показывает Алексей Юрчак в своей замечательной книге с говорящим названием — «Это было навсегда, пока не кончилось»), ни в остальном мире — снаружи «советского лагеря».

Сама сущность холодной войны заключалась, казалось, в этом специфическом замораживании, обездвиживании, тотальном параличе системы — балансе сил без баланса, установившемся окончательно и бесповоротно именно в 70-х.

Иными словами, Делёз и Гваттари фиксируют распад, происходящий изнутри системы, но не системы как таковой, не её конструкций или способов организации её внутренних механизмов, а самого того материала, из которого эта система состоит.

Сам этот их двухтомник по сути своей — идеальное воплощение постмодерна: он написан на языке постмодерна, у него драматургия постмодерна, наконец, он буквально свидетельствует постмодерн своим «шизоидным» содержанием.

Впрочем, авторы сравнивают свою книгу и мир, и приходят к выводу, что она недотягивает до того «хаоса», каким «стал мир». Потому указать единственную причину, почему у Ж. Делёза и Ф. Гваттари возникло это «машинное» ощущение времени, вряд ли возможно.

Это и влияние «третьей (информационной) волны» с его постмодернистскими спазмами, и то разочарование, которое испытали интеллектуалы по всему миру, осознавшие после трагических событий 1968 года, что кардинальные изменения в отношениях человека и государства невозможны, и тот, наконец, экзистенциальный кризис, о котором в своём «Одномерном человеке» пишет Герберт Маркузе, а Ги Дебор в «Обществе спектакля».

«Постмодернизм сигнализирует о смерти таких „метанарративов”, скрытые террористические функции которых предполагали обоснование и легитимацию иллюзии „универсальной“ человеческой истории, — пишет знаменитый британский философ и литературовед Терри Иглтон в 1987 году. — Сейчас мы находимся в процессе пробуждения от ночного кошмара современности с её манипулятивным разумом и фетишем тотальности, и перехода к невозмутимому плюрализму постмодерна, этого гетерогенного ряда жизненных стилей и языковых игр, который отверг ностальгическое стремление тотализировать и легитимизировать самоё себя… Наука и философия должны избавиться от своих грандиозных метафизических притязаний и посмотреть на себя более скромно — как на очередной набор нарративов».

«Информационная эпоха» парадоксальным образом оформила «развод» интеллектуалов и мира, который они пытались до сего момента осмыслять. Их даже постмодернистский язык уже более не годился для того, чтобы схватить нарастающий хаос системы. Их «книжный мир» уже никому не был нужен, не говоря уже о том, насколько он стал для этого мира непонятен.

Наша «естественная социальность», как мы помним, ограничена. Когда количество людей в социальной общности её превышает, она разбивается на социальные фракталы, сосуществование которых возможно лишь в рамках более-менее общей концептуальной матрицы — некой общей ментальности и кристаллизуемых в ней ценностей.

Выход интеллектуалов из этой игры, утрата ими этой наиважнейшей для социума функции стали фатальными для системы. Сначала они сами, по своим мотивам, о которых мы говорили, близили постмодернистский плюрализм, торпедируя системы знаний и авторитеты, растворяя дихотомичность ценностей[83] и децентрируя самого человека.

Но теперь они оказались в мире, где все их мечты сбылись: абсолютный плюрализм мнений, знания, лишённые всякого авторитета, субъекты без ценностей и центра. Да, следствием их работы, неожиданным для них самих, стал тот самый «новый человек», которому они были абсолютно не нужны.

И если раньше наука, культура, искусство, политика, бизнес были безусловной вотчиной элит — аристократических, политических, культурных, финансовых и т. д., — то теперь туда хлынули огромные массы людей, получивших недоступное прежде высшее образование.

Отдельный вопрос — насколько это было правильно и справедливо. Но правда в том, что эти — прежние — элиты существовали в кругах, которые, за рядом исключений, были почти непроницаемы. Точнее, был очень высок порог входа в эти социальные общности, а потому происходил постоянный «социальный естественный отбор».

Это развенчивание элит как «людей особого сорта» лишь усиливалось новым всплеском гуманистического дискурса — сразу после Второй мировой войны необычайную популярность получили Абрахам Маслоу, Эрих Фромм, Карен Хорни, Гордон Олпорт, Карл Роджерс, Виктор Франкл, Ролло Мей и другие «столпы» гуманистической психологии, а затем стали системно развиваться различные практики «эмоционального интеллекта», «осознанности», «установка на рост» и т. д.

На фоне декларируемых прав и свобод, демократизации всех сфер жизни, либерализации экономики и т. д. всякая «непроницаемость» стала более невозможной.

«Все общества нуждаются в какой-либо легитимирующей формуле власти, — пишет знаменитый американский социолог, автор теории постматериализма Рональд Инглхарт. — Решения их лидеров только в том случае не опираются исключительно на принуждение, когда они воспринимаются как легитимные. Одной из центральных компонент модернизации был сдвиг от религиозной к рационально-бюрократической власти, оправдываемой претензиями на то, что правящие институты содействуют общему благу.

Важной же компонентой сдвига постмодерна является сдвиг, отвращающий и от религиозной, и от бюрократической власти и приводящий к снижению значимости любых видов власти и авторитета. Ибо послушание власти сопряжено с высокими издержками: личные цели индивида приходится подчинять целям более широкой субъектности. Но в условиях неуверенности в завтрашнем дне люди более чем охотно идут на это. […] Наоборот, условия процветания и безопасности способствуют плюрализму вообще и демократии — в частности. […]

До недавнего времени небезопасность была существеннейшей составляющей положения человека. Лишь недавно появились общества, где большинство населения не ощущает неуверенности относительно выживания. Так, и досовременное аграрное общество, и современное индустриальное были сформированы ценностями выживания. Сдвиг же постмодерна привёл к явственному уменьшению значения, придаваемого любым формам власти и авторитета. […]

Постмодернизация представляет собой сдвиг в стратегиях выживания. […] Модернизация ознаменовалась потрясающим успехом в деле увеличения продолжительности жизни, но отдача от неё в передовых индустриальных странах стала уменьшаться. Акцентируя конкуренцию, она уменьшает риск голода, зато приводит к нарастанию психологического стресса. С переходом от модернизации к постмодернизации траектория перемен сдвинулась от максимизации экономического роста к максимизации качества жизни».

Рональд Инглхарт говорит о том, что в обществе постмодерна утрачивается возможность управления процессами, протекающими в самом этом обществе. Дискурсы, которые создавались элитой и определяли «когнитивную сетку» для лиц, как сейчас любят говорить, принимающих решения, стали рассыпаться, как рассыпались и сами эти группы, «принимающие решение».

Таким удивительным образом между обществом и политической номенклатурой возник фундаментальный разрыв. Если в прежние времена интеллектуалы толковали действия лидеров и правительств, по сути, разъясняя им, что и зачем они делают, а с другой стороны, объединяя социальные группы в определённые диспозиции к ним, то теперь эта условная связь оказалась разорвана.

Выброшенные за ненадобностью «книжные люди», как оказалось, имели очень большое, а возможно, ключевое значение для существования общества как целостного организма, были его нервной системой, связывающей центральные отделы со всей периферией.

Теперь единственные собеседники политиков — это социологи, а точнее даже социометристы, социологи-статистики и, конечно, политконсультанты, которые говорят не то, что они — политики — делают, а то, что им следует сделать для того, чтобы дальше оставаться политиками.

Политический класс, поменяв неприятных интеллектуалов на покладистых политконсультантов, оказался завёрнут на самого себя — словно бы змея, проглотившая собственный хвост: самодовольно и абсолютно самодостаточно он пожирает собственное «властное» когда-то тело.

Что касается общественных групп — так называемого «общества», — то они также оказались в очень странной для них ситуации — без поводырей.

В 1972 году выдающийся социолог, мыслитель Пьер Бурдьё написал статью «Общественного мнения не существует», где объясняет, что общественного мнения не существует в том виде, в котором мы себе его представляем, — мол, люди думают так-то и так-то. Нет, социальные поля и практики куда сложнее, их нельзя так анатомировать.

С другой стороны, у общества всегда были те, кто дискурсивно заполнял эту пустотность — по сути, выражал это «отсутствующее» общественное мнение, создавал его форму, передавал его суть, был его глашатаем. И это те самые интеллектуалы, с которыми у общества постмодерна произошёл развод.

Теперь представители тех самых социальных групп, освободившихся «от рационализирующего и легитимирующего диктата», с удивлением оглядываются по сторонам в поисках образа будущего. Куда он делся? — словно бы спрашивают они, даже не догадываясь, что его никогда и не было.

Однако всегда были те, кто мог его сделать, — те самые интеллектуалы. Но сейчас, когда эти «божки» сброшены с постаментов авторитета и объявлены ненужными, будущего больше не будет — не только «общественного мнения», но и у общества.

Ни политики, ни социальные группы («общество») не поняли, насколько в разных плоскостях теперь проходит их жизнь. В какой-то момент всё это стало очень напоминать поздний СССР, где ходила поговорка: «Вы делаете вид, что нам платите, а мы делаем вид, что работаем». Примерно в той же логике взаимного надувательства существует и нынешний политический класс: «Вы делаете вид, что мы вас представляем, а мы делаем вид, что занимаемся управлением в ваших интересах».

Это глобальное изменение самой сути политики, но о нём, кажется, никто толком даже не задумался. Разумеется, «оплакивание» прежних «божков» не имеет ни малейшего смысла, но у нас была работающая модель, на которой постмодерн поставил жирный крест, высветив как раз альтернативы прежней системе организации общества и знаний[84].

Всё, что казалось хоть сколько-то революционным, конфликтным, вызывающим, противоречивым, необъяснимым, использовалось постмодерном как средство борьбы с «пережитками» своего «культурного» предшественника.

Развенчание элит

Другого формата управления государственными и общественными системами, кроме как через «элиты», раньше просто не существовало. Даже большевики, писавшие на своих знамёнах о власти крестьян, рабочих и солдат, рассуждавшие о «кухарках» и «бедноте», едва придя к власти, тут же принялись создавать свою собственную элиту, в задачи которой входило управлять народом и страной — и в управленческо-производственном смысле, и в культурно-идеологическом, и во всех прочих: «военная элита», «научная элита» и т. д.

Сама возможность существования элит определяется асимметрией знаний[85]: если вы знаете что-то, чего не знает другой человек, вы можете использовать это преимущество и влиять на его поведение. Именно эта стратегия всегда лежала в основе управления обществом.

Но информационная волна изменила эти отношения власти, приведя систему в неравновесное состояние. Нет, она не обеспечила нас «равным» знанием, как можно было бы подумать. Она, с одной стороны, создала иллюзию «равенства» знаний, а с другой стороны, парадоксальное незнание — когда никто из двух сторон отношений (ни тот, кто призван управлять, ни те, кем должны управлять) не понимают, что «знает» другой.

Поскольку же управление обществом в каком-то виде власти необходимо, то она стала действовать в духе информационной волны, что наглядно продемонстрировал Барри Левинсон в своём знаменитом фильме «Хвост виляет собакой».

Сейчас, когда граждане знают о каждом чихе главы государства, могут следить за движением его самолёта онлайн, а ещё написать ему в Twitter[86], невозможно даже представить, что ещё совсем недавно Франклину Рузвельту, четыре раза избиравшемуся президентом США, удавалось довольно успешно скрывать от большинства своих избирателей и даже многих политических лидеров других стран, что он стал, по существу, инвалидом-колясочником из-за перенесённого им полиомиелита (или, что более вероятно, периферического паралича Гийена — Барре).

Но это правда: знание о том, что происходит в элитах, у обычных людей всегда было минимальным. В СССР под строгим секретом находилось всё, что происходило с В. И. Лениным с весны 1922 года, когда у него один за одним шли инсульты, буквально лишившие его человеческого облика. Впрочем, и о наркотической зависимости Мэрилин Монро общественность узнала только из официального заявления киностудии FOX, которая попыталась таким образом объяснить разрыв своего контракта со звездой.

Элиты, оказавшиеся во всей своей наготе под прицелом фотоаппаратов и телекамер, — в прожекторах «общественного наблюдения», — уже не могли претендовать на статус «небожителей», они словно бы лишились прежней мистической власти.

Охота СМИ за «звёздами» в надежде найти «новость» для первой полосы — это очень в духе постмодерна: голливудский актёр, играющий героев-любовников, стоит на пляже в неловкой позе с огромным брюхом наперевес, а какая-то суперзвезда тратит деньги в казино в компании сомнительных знакомых, и т. д. Бытовая пошлость — вот чего жаждет продукт постмодерна, испытывая буквально животный восторг, когда венец славы теряет любой из её «божков».

Ещё, кажется, совсем недавно фанатки сходили с ума на концертах Beatles, Джон Леннон был «популярнее Иисуса Христа», а принцесса Диана была «королевой людских сердец». Словно бы ещё вчера у наций была «совесть» — Мартин Лютер Кинг, Нельсон Мандела, Лех Валенса, Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Наконец, ещё каких-то несколько лет назад поклонники Apple могли сутками стоять в очередях за новой версией iPhone, осенённого гением великого и ужасного Стива Джобса.

Но вдруг эти культы лопнули, будто мыльные пузыри, будто бы и не было такого никогда. Мир стал плоским, а мы даже не заметили, что произошло нечто чрезвычайное.

Такое развитие общества нам кажется вполне естественным и справедливым (по крайней мере, способствующим большей справедливости). Но дело здесь не в «справедливости» или «нормальности», а в том, что мы пережили радикальное изменение роли «авторитета» в жизни общества, мы утратили способы управления обществом через асимметрию знания, на которых всегда держались самые знаменитые «демократии».

Крушение самого института «элитарности» шло по всем фронтам. Например, выдающийся американский интеллектуал, философ Фредрик Джеймисон считает важным осознание факта падения некоего естественного барьера между «высокими» и «низкими» жанрами в искусстве.

В книге «Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма» Ф. Джеймисон определяет три значимые утраты, которые мы понесли при переходе из модерна в постмодерн: эта утрата глубины, утрата эмоциональности (аффекта), утрата историчности.

Так, разбирая творчество Энди Уорхола, Ф. Джеймисон показывает отсутствие глубины в его работах, в строго бодрийяровском смысле трактуя их как игру симулякров с симулякрами. Сравнивая знаменитую «Мэрилин Монро» Уорхола с «Криком» Эдварда Мунка, он показывает, что у «Монро» постмодерна нет чувств, утрачен аффект.

Утрату историчности Ф. Джеймисон видит в «беспорядочном пожирании всех стилей прошлого». Проблема даже не в том, что мы не имеем полного, исчерпывающего знания о прошлом, говорит он, вторя Хайдену Уайту, а в том, что мы создаём новые картины прошлого, которые противоречат друг другу и никак не связаны между собой.

Мир постмодерна распадается на части — он дефрагментирован, шаржирован, превращён в набор бесчувственных образов.

Лишённые прежней загадочности, столь значимой для формирования сакрального образа власти, элиты перестали быть ими. Даже звёзды массовых жанров — таких как кино, например Марлен Дитрих, Одри Хепбёрн, Софи Лорен, — были таинственными и недостижимыми. Но постмодерн превратил всех в безликое «селебрити».

Нынешние гении — это не Альберт Эйнштейн, которому приходилось прятаться от досаждавших ему фотографов, не Ричард Фейнман, который проводил лекции, не объявляя заранее собственного имени, чтобы публика шла на тему, а не на него (в противном случае в зале было бы слишком много восторженных зевак). Нет, нынешние гении — это так, «учёные».

Да что там говорить, если лидеры наций стали простыми чиновниками, катающимися по парижским улицам на велосипеде из Елисеевского дворца прямиком к своей любовнице? Грандиозный коррупционный скандал — это «оплаченные налогоплательщиками» веганские завтраки премьер-министра Финляндии на сумму 300 евро в месяц.

Умерла тайна, а с ней воцарился дух всепроникающего цинизма.

По мнению одного из самых ярких представителей европейской философии Петера Слотердайка, в этом и есть сущность постмодерна. Вот что он написал ещё в 1981 году в своей «Критике цинического разума»:

«С тех пор как буржуазное общество начало наводить мосты между знанием, существующим у тех, кто находится на самом верху, и знанием, существующим у тех, кто пребывает в самом низу общества, […] крайности растворились друг в друге. Сегодня циник предстаёт как массовый тип: как усреднённый социальный характер в обществе… […] Импульс, заставлявший стремиться к индивидуализации, сильно ослаб в том климате, который создаётся современным городом и средствами массовой информации. […] Человек с ясным „злым взором“ нырнул в толпу, чтобы затеряться; анонимность теперь открывает широкие возможности для цинического отхода в сторону. Современный циник — это интегрированный в общество антиобщественный тип, который способен соперничать в том, что касается внутренней лишённости иллюзий, с любым хиппи. Его злобно-ясный взгляд не представляется ему самому личным недостатком или аморальной причудой, за которую придётся отвечать лично. Инстинктивно он воспринимает свой способ существования уже не как что-то злобное и ехидное, а как причастность к коллективному реалистически скорректированному взгляду на вещи […].

Диффузный цинизм уже давно захватил ключевые позиции в обществе — в президиумах, парламентах, наблюдательных советах, дирекциях предприятий, среди лекторов и среди практиков, на факультетах, в канцеляриях и редакциях. Вся их деятельность происходит на фоне некоторой элегантной горечи. Ведь циники не глупы, они вполне видят то Ничто, к которому всё движется. Однако конституция их души достаточно эластична, чтобы включать в себя постоянное сомнение в смысле собственной деятельности, осуществляемой ради выживания. […] Отсюда следует первая наша дефиниция: цинизм есть просвещённое ложное сознание».

Цинизм, о котором говорит Петер Слотердайк, и в самом деле стал тотальным, всепроникающим, усиливающим социальную атомизацию. Впрочем, это вполне естественно: цинизм становится «нормой» хотя бы в одной достаточной по численности (или серьёзной по силе влияния) социальной группе, он достаточно быстро принимает характер эпидемии.

Можно сказать, что цинизм — это «социальный рак», который очень быстро пускает метастазы в соседних органах. Возникнув в одном сообществе, он скоро поражает и другие. Причём на фоне усиливающего эффекта «обратной связи»: в ответ на цинизм возрастает общая подозрительность, которая приводит к усилению цинизма, расчётливости, снижению порога допустимости в отношении другого человека и общества в целом.

Поражённые цинизмом люди превращаются в социальных провокаторов, сами легче идут на конфликт, совершают действия, предосудительные с точки зрения прежней морали, а то и просто противоправные действия, даже не понимая того, что они не просто удовлетворяют таким образом свои нужды, но и наносят другим людям вред.

Самый простой пример — кража («слив») личных данных, которая воспринимается в обществе как «норма». Такой же «новой нормой» стало обнародование конфиденциальной переписки или видеозаписей, которые были сделаны без разрешения, и т. д.

И всё это, не считая участия в разного рода мошеннических схемах с использованием так называемой «социальной инженерии»[87], когда обычный, по сути, телефонный оператор идёт по скрипту и фактически обкрадывает другого человека. Но это уже не воспринимается на субъективном уровне как кража — нет, это не кража, «это у него работа такая», да, «мошенничество, но не кража».

С другой стороны, сам способ организации социальных сетей предполагает возникновение «лидеров» (прежде всего по количеству подписчиков), что вроде бы противоречит тезису о падении авторитетов. Контраргументация осуществляется в классической логике «проблемы поколений» — мол, раньше у родителей были такие «звёзды» и «кумиры», а сейчас у молодёжи другие — «блогеры», «ютуберы», «миллионники» и т. д., никакой разницы.

Более того, в очень интересном исследовании российского политолога Дмитрия Александровича Давыдова «Посткапитализм и рождение персоналиата» даже делается вывод, что в нашем, — по его определению, посткапиталистическом, — обществе место прежней «борьбы за материальные богатства» занимает «борьба за становление заметной личностью».

«Материальные блага в развитых странах, — пишет Д. А. Давыдов, — перестают быть исключительно дефицитными, а если верить идеологам безусловного дохода, уже скоро наступит время, когда каждому можно будет гарантировать определённый „жизненный минимум“ (что также не решает всех проблем, но даёт некоторые возможности для „постматериалистической“ экономики). Однако вместо материальных ресурсов ключевым дефицитным благом постепенно становится сама личность, и, как будет показано далее, бытие в качестве выдающейся личности сегодня для многих уже куда более желанно, чем материальное богатство. […]

У нас нет никаких оснований утверждать, что вслед за капитализмом неизбежно наступит некое „моральное очищение”. Поэтому сегодня самое время сменить исследовательскую оптику: посткапиталистическая социальная революция уже давно идёт. Но происходит она не как „разрыв“ с прошлым (которого, кстати, не наблюдалось и при становлении капитализма), а как постепенное вызревание основывающегося на творчестве как ключевом источнике потребительских ценностей способа производства и новых общественных отношений, неизбежно включающих в себя новые формы господства и конкуренции.

Погоня за материальными благами уступает место погоне за личностью и личностным. „Модус“ личности и самореализации проникает во все поры общества, что приводит к ожесточённой борьбе за бытие кем-то».

Думаю, что для многих эта позиция Д. А. Давыдова кажется не только понятной, но и весьма убедительной. В самом деле, мы всё чаще слышим, как человек говорит, что он хочет самореализовываться, отказывается «работать на дядю», понять «кто он» и чего «на самом деле хочет». С другой стороны, нельзя поспорить с тем, что разнообразные «блогеры» становятся своего рода культовыми фигурами среди молодёжи.

Однако это только взгляд со стороны, не учитывающий реальность самих этих новых «звёзд».

Во-первых, ведение любого блога — это обычная работа, как работа любого востребованного театрального артиста, клоуна или акробата, который должен каждый день выходить на сцену или на арену. Блогер не самореализуется, он с помощью своего образа зарабатывает, причём часто вынужден полностью подстраиваться под требования и ожидания своего рекламодателя. Впрочем, некоторые блогеры умудряются монетизироваться за счёт продажи своей продукции — от линеек одежды и здорового питания до концертов и курсов.

Во-вторых, попытка блогера, уже достигшего популярности, самореализовываться, как правило, приводит к критике со стороны его подписчиков или снижению их числа, что заставляет блогера вернуться к исходному образу, который в какой-то момент «выстрелил». Надо признать, что после такого опыта блогеры часто теряют последние иллюзии об «отношениях», которые, как им могло казаться, у них были с их аудиторией. Они начинают исходить из циничной позиции — «пипл хавает».

В-третьих, напускная откровенность блогера, вся эта пресловутая «новая искренность» — вовсе не зов души, как это преподносится, не потребность поделиться с подписчиками «личными переживаниями». Как правило, это способ повысить интерес и вовлечённость заскучавшей аудитории (многие блогеры откровенно врут, выдумывая душещипательные истории о себе и своей жизни). Зачастую, впрочем, это банальная эмоциональная манипуляция аудиторией, чтобы сформировать у неё определённое отношение к конфликту, стороной которого данная персона оказалась.

В-четвёртых, значительную роль в успехе многих блогеров играют люди, остающиеся за кадром, — продюсеры, авторы и т. д., тогда как они сами по себе вовсе не так содержательны, как может казаться со стороны. О какой в таком случае «погоней за личностным» можно говорить? Зачастую блогеры становятся успешны именно за счёт отсутствия какой-либо личности — во-первых, чем блогер проще, тем более широкой аудитории он понятен, во-вторых, чем он проще, чем больше с ним случается дурацких ситуаций, наполняющих его ленту «жизнью».

Наконец, в-пятых, блогеры находятся в абсолютно зависимом положении от вкусов, интересов и настроения своей аудитории. Именно по этой причине большинство блогеров всячески избегают политики, поскольку в аудитории блогера, если она собралась, например, на его шутки, стиль жизни или профессио-нальное содержание, которое он транслирует через свой аккаунт, у кого-то одни политические представления, у кого-то другие. Так что риск заполучить хейт от своей аудитории у него чрезвычайно велик и, в отличие от прежних звёзд, блогер получит его сразу, непосредственно, а не в виде какой-то одинокой реплики от случайного прохожего. Сама по себе интернет-среда очень токсична, поскольку в значительной части анонимна или недоступна для ответных мер, да и «слышнее» всегда именно негативные отзывы и комментарии. Как результат, в основной своей массе блогерство уничтожает политическое.

По совокупности всех этих факторов легко понять, что в целом блогеры и в самом деле не слишком отличаются от прежних звёзд. Но есть два крайне существенных отличия:

• с одной стороны, от них требуется психологический эксгибиционизм, то есть они должны постоянно «оголяться» перед своей аудиторией — так что никакой прежней «тайной», «загадкой» тут и не пахнет;

• с другой стороны, они практически всегда «местечковы» — то есть их аудитория их знает, но подавляющее большинство людей даже не подозревает об их существовании, что принципиально лишает их той значимости, которой обладали «звёзды» доцифровой эпохи.

Учитывая всё это, говорить о том, что у общества появились новые авторитеты, совершенно неправильно. Да, у различных групп есть различные интересы, и блогеры — лишь одни из таких «интересов». Причём интересы аудитории, надо признать, имеют свойство постоянно меняться.

Глава четвёртая. Исчезновение структуры

Меньшинство — это совокупность лиц, выделенных особыми качествами; масса — не выделенных ничем.

Хосе Ортега-и-Гассет

Мир, разомкнутый падением Берлинской стены, потерял всякую нужду в какой-либо проблематизации. Он, казалось, больше не нуждался ни в философском осмыслении происходящего, ни даже в постмодернистских экспериментах.

Видимо, по этой причине часть исследователей считают, что именно в этот момент постмодерн и кончился. Другие, впрочем, уверены, что дата смерти постмодерна — 11 сентября 2001 года. Хотя, как мне представляется, именно в этом событии постмодерн нашёл своё самое зримое воплощение.

Американский философ и лингвист Брайан Макхейл, объединяя оба подхода, говорит о том, что после падения Берлинской стены пропала сама необходимость в большой политике, а потому между этим событием и последующей войной с террором возник «период междуцарствия».

Автор монографии «Постмодернизм: как социальная и культурная теории объясняют наше время», российский философ и культуролог Александр Владимирович Павлов предлагает написать на могильной плите постмодерна символический 2000 год — рубеж нового тысячелетия и крайней «усталости» от старых теорий и безуспешных попыток предложить новые.

«К XXI столетию, — пишет А. В. Павлов, — не осталось первопроходцев темы — философов и критиков, — которые бы продолжали исследовать меняющуюся эпоху в оптике теории постмодерна. […] Первым автором-учёным, который в 2000 году заявил о том, что мы живём в „новом времени”, стал Рауль Эшельман, назвавший нынешнюю эпоху „перформатизмом“ — новой искренностью в искусстве и культуре, пришедшей на смену постмодерна [Eshelman, 2008]. […]

В 2004 году Жиль Липовецкий провозгласил, что мы, оставив постмодерн позади, ныне живём в „гиперсо-временное время”, ключевыми характеристиками которого являются культ потребления., гипериндивидуализм, а также интенсивность культурных изменений [Lipovetsky, 2015: p. 191–208]. В 2009 году Николя Буррио провозгласил, что настало время альтермодерна — другого, противоположному постмодерну модерна, в центре которого находится идея культурных кочевников [Bourriaud, 2015: p. 219–230]. В 2010 году Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер объявили о возникновении „структуры чувства“ метамодерна — сложного состояния чувственности по отношению к новой культуре, пришедшей на смену постмодернистской иронии [Akker van den, Vermeulen, 2010].

В 2012 году Джеффри Нилон выступил с идеей постпостмодернизма. В основу этой концепции легла интуиция Джеймисона относительно того, что постмодерн является культурной логикой позднего капитализма. […] „Новый“ капитализм для Нилона является современным, и его культурной логикой в таком случае оказывается постпостмодернизм [Nealon, 2012]. Наконец, в 2013 году Кристиан Морару ввёл в академический оборот понятие „космомодернизм”. Несмотря на интригующее название, в целом содержательное наполнение данного термина остаётся довольно скромным — это новый фон глобальной культуры, возникшей после окончания холодной волны [Moraru, 2011]. Это лишь некоторые из этапов развития постпостмодернизма, но они показывают, что это движение актуально».

Как резонно замечает сам А. В. Павлов, главной проблемой этих теорий оказывается то, что они игнорируют колоссальные изменения, которые произошли в обществе в связи с развитием цифровых технологий.

В самом деле, знакомясь с работами, которые упоминает А. В. Павлов, возникает неловкое ощущение, что их авторы словно бы застряли в прошлом веке. Теоретическая безразмерность постмодерна позволяет натянуть её на любое событие, но не ухватывает более никакой сущности.

Да, есть какие-то интересные прозрения, в частности и на мой взгляд, у Тимотеуса Вермюлена и Робина ван ден Аккера. Но и эти авторы скорее описывают, нежели что-то определяют, причём делают это лишь в границах искусствоведческого анализа, который сам по себе весьма и весьма субъективен.

Метамодерн

Метамодерн определяется как глобальный культурный процесс, характеризующийся колебанием (осцилляцией) между двумя противоположностями (например, модерн и постмодерн) и одновременностью их использования.

Представляя свой термин, Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер обращают наше внимание на три существенных, на их взгляд, обстоятельства.

Во-первых, «метамодернизм представляет собой структуру чувства, не только возникающую в результате реакции на постмодерн, но и представляющую собой его культурную логику, соответствующую нынешней стадии глобального капитализма».

Во-вторых, «метамодернизм — как структура чувства и культурная логика — развивается через систематическое прочтение тенденций, доминирующих в современных творениях искусства и культуры, а не через изучение изолированных или отживших своё явлений».

В-третьих, «метамодернизм — как эвристическая метка и термин, обеспечивающий разбиение на периоды, — характеризуется скорее колебаниями, а не синтезом, гармонией, примирением и т. д.».

Иными словами, а в случае метамодерна иначе и нельзя — только «иными словами», — метамодернизм это стратегия быть везде и нигде одновременно, ко всему прикасаться, но ни с чем себя не отождествлять, быть и не быть, приходить и скрываться — всегда и всё «между». Так что в каком-то смысле это некий культурологический «кот Шрёдингера».

Впрочем, при всей странности этого подхода, который как бы и говорит, и не говорит, причём сразу обо всём и ни о чём конкретно, он очень тонко и точно характеризует нынешнюю ситуацию опасности высказывания, с одной стороны, и его принципиальной невозможности — с другой.

Если ты высказываешься, ты оказываешься под угрозой беспочвенной критики, но ты и не можешь высказаться, потому тебя не слушают. Поэтому такое — исчезающее, мерцающее — состояние приобретает весьма реалистичные, полезные, я бы даже сказал, черты.

Собственно, так и описывается модернизм в работах, которые ему посвящены. Например, он не пытается «закрыть» собой постмодерн, хотя, по сути, является той самой закрывашкой. Отрицает историю, превращая её в аллюзии настоящего, но при этом говорит о настоящем исторически. Он рационализирует всё, с чем сталкивается, но постоянно говорит о чувствовании.

В общем, такая типичная исчезающая структура, которая как образ идеально подходит моменту. Это позволяет мне думать, что в целом Робин ван ден Аккер и Тимотеус Вермюлен правы. При этом мне совершенно не близка эта культура, и я анализирую её не из неё самой, но глядя на этот образ со стороны. И вот к каким выводам я прихожу, совершенно, впрочем, не претендуя на истину.

Во-первых, положение метамодерна в ряду «модернов» таково:

• модерн создавал большие нарративы, цель которых была схватить сущее в его полноте, познать мир — упорядочить и подчинить его человеку;

• постмодерн увидел невозможность этого схватывания и саму тоталитарную сущность нарратива, а потому принялся его изобличать, причём делали это люди, рождённые этими нарративами, сформированные ими;

• метамодерн создаётся людьми, рождёнными уже этим постмодернистским хаосом (и принимающим его за «такой порядок»), они уже не способны различить никакой структуры, которую так настойчиво рушили и разрушили их предшественники.

Во-вторых, вопреки надеждам знаменитого немецкого историка Алейды Ассмана, издавшего книгу «Распалась связь времён? Взлёт и падение темпорального режима Модерна», в которой он аргументированно доказывает, что связь между прошлым, настоящим и будущим нами и в самом деле утрачена, метамодернисты создание какой-то новой темпоральности между прошлым и будущим отрицают.

Подход к истории у метамодерна вполне утилитарный, она для него — отдельные элементы (образы, картинки, персонажи, мизансцены), которые можно собирать и рекомбинировать, получая удовольствие чувствования момента от этой принципиально бесцельной игры.

Наконец, в-третьих: метамодерн как раз в силу первых двух факторов становится идеальным способом конструирования любых ценностей.

Так, вам можно предложить комедийный сериал «Великая», посвящённый Екатерине II, где она сражается за «права женщин» и терпит поражение при попытке свергнуть своего царственного супруга.

Или, как вариант, можно посмотреть сериал про жену Генриха VIII — Анну Болейн. Играть её будет чернокожая актриса (и она такая, в сериале посвящённом Англии эпохи Тюдоров, далеко не одна), ну а авторы сопроводят своё произведение такими словами: «Вы можете знать историю, но вы не знаете её историю». Ну, видимо, нам должны рассказать.

Таким образом, «постирония» и «постправда» обретают какое-то ещё одно новое измерение и, кажется, всё больше становятся нашим единственным.

А. В. Павлов также упоминает «диджимодерн» Алана Кирби — британского теоретика культуры, который отдаёт должное влиянию цифровых технологий на современное общество, и концепцию «автосовременности» Роберта Сэмюэлса, который делает акцент на «новых медиа».

В статье 2009 года «Новые медиа, исследования культуры и Критическая теория после постмодернизма» Р. Сэмюэлс показывает, что существующий концептуальный аппарат постмодернизма бессилен схватить суть тех изменений, с которыми мы столкнулись в культуре, в общественной и политической жизни начала XXI века именно благодаря «новым медиа».

Однако просто говорить о том, что «цифра» оказывает некое влияние на человека и общество, на мой взгляд, совершенно недостаточно.

Действительное понимание культурно-исторической теории Льва Семёновича Выготского не оставляет сомнений, что в основе «столкновения цивилизаций», описываемого Самуэлем Хантингтоном, лежит вовсе не религиозный конфликт, а конфликт принципиально разных типов людей, произведённых разными эпохами.

Исламский мир, да и вообще — большинство стран, которые ещё совсем недавно пренебрежительно назывались «странами третьего мира», — это мир людей, которые, будучи сформированными аграрной волной, страдают из-за декомпрессионной болезни цифровой цивилизации.

Они миновали и собственную индустриальную фазу, и собственную информационную волну. Словно какой-то гигантской катапультой, заключённой в смартфоне и боевых дронах, их выбросило в мир «глобальной деревни» с её паралогичным постмодерном. Разумеется, всё, что им остаётся, это руководствоваться одной-единственной книгой.

Весь мир переживает сейчас тотальную трансформацию — цивилизации, двигаясь до сих пор с разной скоростью в своём развитии, подходят к моменту экспоненциального роста, вызванного внезапным наступ-лением цифровой волны. Они связаны моментом сейчас, хотя произведены разными цивилизационными волнами.

Разность этих потенциалов грозит драматическими разрывами ткани нашего с вами бытия, понять которые, впрочем, нельзя, если мы не уясним, что же происходит на микроуровне — как цифровая волна сказывается на психике конкретных людей, образованных разными способами жизни.

Психика человека определяется теми обстоятельствами, в которых она формировалась, а качество жизни — теми, в которых обладателю этой психики приходится жить.

Если я формировался, допустим, в обстоятельствах информационной волны, то мне в них комфортно. Если же они будут другими — например, обстоятельствами цифровой волны, — то это заставит меня страдать. Не думаю, что мы можем представить себе, как чувствует себя человек, совершивший прыжок через одну или даже две цивилизационные ступени, но, очевидно, его психическое состояние будет крайне тяжёлым[88].

Ключевое обстоятельство цифровой реальности — это постоянное потребление контента. Эволюционно наш мозг не готовил нас к такому «развлечению». Хотя мы, с другой стороны, не можем избавиться от этой зависимости именно по эволюционным причинам.

Дело в том, что наш мозг эволюционно голоден до информации, а потому, едва подключившись к интернету, мы неизбежно оказываемся на крючке рефлекса, который И. П. Павлов называл «Что такое?», а также дофаминового подкрепления, когда мы получаем ответ на этот свой рефлекторный вопрос.

Именно последствия этой цифровой зависимости, безостановочного цифрового потребления и приводят нас к тем фундаментальным изменениям, которые мы видим в культуре, обществе и политике.

Структура бреда

В книгах «Чертоги разума» и «Четвёртая мировая война» я уже рассказывал об исследовании моей коллеги — Ольги Андреевны Литвиненко под руководством моего учителя и соавтора, доктора медицинских наук Анатолия Николаевича Алёхина.

Основная задача этой работы заключалась в том, чтобы понять, как меняется структура бреда при шизофрении у пациентов, личность которых формировалась в разные исторические периоды. Для этого были изучены истории болезней пациентов, которые были разделены на три группы:

• рождённые в 1972–1979 годах, критический возраст формирования здесь приходится на советский период (1979–1986 гг.);

• рождённые в 1982–1984 годах, где тот же критический период совпал с моментом распада СССР (1989–1991 гг.);

• рождённые в 1989–1994 годах, где аналогичный период пришёлся на период 1996–2001 годов.

Для анализа бреда больных шизофренией О. А. Литвиненко использовала структурно-семиотический метод Владимира Яковлевича Проппа, лежащий в основе его «Морфологии волшебной сказки».

Ольга Андреевна выделила персонажей бреда каждого пациента, функции и способности этих персонажей, а также то, как сами пациенты объясняли их поведение, мотивы и т. д. Отдельный и особый интерес представляли для нас, конечно, такие параметры, как связность элементов бреда и структура бредовой фабулы — то есть в каких отношениях персонажи бреда находятся между собой, а в каких — с пациентом, какие действия они друг относительно друга предпринимают и почему.

Дело в том, что пациенты, чья личность формировалась в советский период, по сути своей — это ещё люди «эпохи книги», «индустриальной эпохи» (газету «Правда» и программу «Время» нельзя рассматривать наравне с новостным потоком стран Запада в тот же исторический период). Тогда как пациенты, чья личность созревала во время и после развала СССР, производились уже, так сказать, «информационной волной», то есть под непосредственным воздействием СМИ.

Несмотря на масштабность исследования (более 200 пациентов), нужно признать, что анализ проводился в достаточно узком временном диапазоне — меньше трёх десятилетий. Но и его, как оказалось, достаточно для того, чтобы со статистической валидностью увидеть, насколько существенно отличаются друг от друга структуры бреда людей, созданных двумя разными эпохами.

Мы с вами живём историями — мы создаём истории о своей жизни, о наших отношениях с другими людьми. Историей можно считать наш образ самих себя, образ мира — каким мы его себе представляем, образ других людей, ментальные модели которых мы строим в своём сознании.

Бред — это, по сути своей, точно такой же нарратив: история, зачастую целый роман, создаваемый мозгом больного шизофренией человека. Однако за последние десятилетия что-то стало неуловимо меняться в том, какой бред создаёт мозг пациентов.

Психиатры ссылались на «патоморфоз» психических расстройств — явление достаточно частое и интуитивно понятное: если меняется среда, в который живёт человек, то и проявления его психического расстройства также будут меняться. Да, базовая симптоматика вся сохранится, но вот форма её проявления может сильно варьировать от культуры к культуре.

Собственно, О. А. Литвиненко и произвела оценку этих изменений в структуре бреда. Очевидно разным культурно-историческим бэкграундом будет обладать мозг, который способен создавать сложноорганизованные, иерархически выстроенные, взаимосвязанные внутри самих себя истории (по классификации М. М. Бахтина — классический европейский роман), и мозг, который создаёт обрывочное повествование, не историю, а словно бы отдельные зарисовки, штрихи, не имеющие ни очевидной внутренней связи, ни иерархии отношений[89] (такой нарратив напоминает, пользуясь теорией романа М. М. Бахтина, «греческий» или «авантюрный роман»).

Согласно гипотезе, которую мы с вами рассматриваем в этой главе, «люди, созданные книгами» и «люди, созданные СМИ» должны кардинально отличаться друг от друга, и как раз это исследование объясняет, чем именно.

Представители «советской генерации» в исследовании О. А. Литвиненко имели строго иерархическую структуру бреда, понятную систему отношений между персонажами, каждый из которых существовал в едином контексте с остальными, а все их действия были в структуре бреда подчинены целям, которые пациент мог сформулировать и аргументировать.

Как правило, в структуре бреда здесь присутствовала некая властная фигура с отчётливыми признаками социального статуса, более высокого, нежели у пациента (например, его начальник или какое-то важное государственное лицо и др.). И именно этот персонаж, которого пациент, конечно, воспринимает как реального человека, управлял всеми событиями, происходившими с пациентом в его болезненных переживаниях.

В той генерации людей, чей критический период личностного формирования пришёлся на несколько лет вокруг распада СССР, герои бреда были практически автономны — то есть действовали как бы сами по себе, их ничто особенно не объединяло, не было единого контекста их включённости в бред. Пациент не мог объяснить их связь и мотив их действий (почему, например, его держали в плену, по какой причине мать решила его отравить и т. д.).

Отношения с властными фигурами, если они присутствовали в фабуле бреда, также выглядели иначе — они были менее официозны, их ресурс влияния или не был определён, или даже был сомнителен, а пациент изъявлял готовность оказывать таким фигурам противодействие (например, написать на этого человека заявление в милицию).

В структуре бреда больных третьей группы какой-либо иерархии не выявлено, нельзя было найти и объяснений странному или дискомфортному для пациента поведению персонажей в рамках его бредовых переживаний. При этом персонажи бреда пациента практически не взаимодействовали между собой, но лишь с самим пациентом, не были объединены каким-то общим контекстом или целью (например, пациент не мог объяснить, почему он решил уйти из института, зачем он осуществлял поджоги или почему решил, что его мать не является его матерью).

Таким образом, в исследовании О. А. Литвиненко были выявлены три вида бредовых фабул, соответствующих трех «поколениям» пациентов в рамках данной работы: в первом ещё выявлялось дискурсивное строение бреда, содержащее представления о системе иерархических отношений и месте пациента в этой системе, но чем дальше, так сказать, в «информационную эпоху», тем меньше в структуре бреда обнаруживалось связности, отношений элементов, отсутствовала его структурная организация до практически полного исчезновения структуры.

В этом исследовании бреда душевнобольных как в капле воды отражается состояние социальной реальности, образованной здоровыми мозгами людей, чьё врастание в культуру пришлось на информационную и цифровую волны и на промежуточные их этапы.

Наш мозг — это слепок с культуры, посмертная маска с уходящего в небытие исторического момента. Он обретает форму тех отношений социального мира, которые он видит, в которых он участвует в ключевые для себя моменты развития.

Так, оказавшись в ключевые фазы своего развития в социальной системе, где отношения между людьми структурированы непротиворечивым дискурсом, где определены иерархии — «верх» и «низ», функционируют взаимные обязательства, распределена ответственность и есть некий «порядок вещей», он — этот мозг — становится таким же по способу мышления.

Оказавшись же в мире информационного хаоса, лишённого структуры, он обретает такие же формы — бессвязности и дезорганизованности. И неважно, предстоит этому мозгу создавать бред или же человек просто пойдёт на работу, где должен будет освоить некий порядок действий, — везде мы будем видеть эти черты бессвязности и дезорганизованности.

Сами нынешние пациенты жалуются на «скучный» бред, а здоровые — на «скучную» жизнь, потому что невозможно постоянно исследовать плоскость.

Да, мозг человека может быть физически здоров — в нём нет патологических изменений ни на уровне нейромедиаторов, ни на уровне рецепторного аппарата нервных клеток, ни, наконец, на уровне функциональной связности.

Но если его способ моделирования мира такой же «системный», как и ленты социальных систем, то не нужно удивляться, что, по крайней мере, с социально-психологической точки зрения такой мозг болен, а точнее инвалидизирован — как сейчас говорят, мозг «с ограниченными возможностями» в мышлении и социальности.

Исчезновение структуры — это не фигура речи, это реальный процесс, который мы наблюдаем, сопоставляя когнитивные (ментальные) модели людей, производимых информационной и, в особенности, цифровой волной.

В этой связи интересно посмотреть на то, как именно происходил сам процесс усвоения знаний в индустриальную эпоху и информационную, а теперь происходит в цифровую.

В рамках индустриальной эпохи основой образования было предметное, навыковое знание: человек обучался определённым «премудростям» у своего наставника. И хотя некие прообразы учебников известны с незапамятных времён, те школьные или вузовские учебники — разделённые по дисциплинам, по возрасту, нормированные по объёму теоретических знаний и практических навыков — возникли относительно недавно.

В этом смысле несомненным преимуществом «советского образования» являлось то, что СССР переживал период своей индустриализации параллельно с постепенным нарастанием информационной волны, которая, впрочем, была практически лишена своего «господствующего медиа» в том виде, в котором оно существовало на Западе.

В СССР, конечно, были и газеты, и журналы, но они не предполагали альтернативных точек зрения, новостная повестка также создавалась централизованно, а само содержание работало на формирование стройного, непротиворечивого дискурса советского государства, советского гражданина, советской экономики, советской науки, советской культуры и т. д.

Напротив, информационный фон, в котором происходило формирование психики представителей информационной волны на Западе, сильно отличался многообразием, разноплановостью, конкурентностью информации и точек зрения и т. д. Да и само поле культуры — со всеми его практиками и направлениями — было очень разнообразным.

Можно обсуждать плюсы и минусы разных систем, но нельзя не отметить, что в СССР процесс своего рода «воспитания» гражданского самосознания реализовывался централизованно, тогда как в остальном мире многое зависело от региона, конкретных традиций и т. д. В результате население СССР было более цельным, монолитным, объединённым общим информационным полем.

Например, в советском обществе существовал определённый, хотя и неписаный культурный минимум — то, каких авторов и какие их произведения ты должен был прочесть, чтобы считаться «образованным человеком». Не общее количество произведений, а именно какие конкретно произведения нужно было знать, что и создавало высокую социальную транспарентность.

Характерным для позднего СССР был феномен анекдотов, где комический эффект обеспечивался небольшим ролевым сдвигом между шаржированными, но понятными и предсказуемыми персонажами: «француз, немец, англичанин и русский», «еврей», «чукча» или «молдаванин», «теща и свекровь», «Василий Иванович и Петька», «Штирлиц и Мюллер», «Жеглов и Шарапов» и т. д.

Сам факт наличия такой практики говорит о том, что «советские люди» жили в целостном и почти непротиворечивом информационном пространстве, где лишь время от времени появлялась, как это говорили, «мода на…» что-то — в одежде, в литературе, в музыке, в хобби и т. д.

Но этому пришёл конец с объявлением «гласности» и «плюрализма» во времена горбачёвской перестройки. «Новое мышление», которое провозглашал Михаил Сергеевич, не только способствовало невероятной политизированности общества, но и стало началом активного потребления самого разнообразного, до этого запрещённого или просто недоступного информационного контента.

Немыслимыми тиражами издавались работы Зигмунда Фрейда и Елены Блаватской, Льва Троцкого и Александра Солженицына, произведения Стивена Кинга и Айзека Азимова, детективы и дамские любовные романы.

«Как грибы после дождя вырастали новые издательства, — пишет автор монографии „Книгоиздание в современной России“ А. М. Ильницкий, — причём большая часть из них возникала в Москве и Петербурге. Счёт их шел на сотни. […] По-прежнему ощущался колоссальный дефицит массовой литературы, в особенности перевод-ной. Это обстоятельство чутко уловили „новые книгоиздатели”.

Идеологическую цензуру сменил диктат рынка — теперь издавалось прежде всего то, что продавалось. Лотки и прилавки книжных магазинов быстро заполнили „Чейзы, Сандры Браун, Кунцы, Макбейны, Спиллейны и прочие Анжелики”. Вал зарубежной литературы, зачастую плохо и наспех переведённой и изданной, но весьма и весьма востребованной изголодавшимися по развлекательному чтению россиянами, захлестнул страну.

Тематический выпуск так называемых коммерческих издательств не блистал разнообразием — детективы, женские романы, фантастика, детская, прикладная литература (последние два вида — в основном переиздания) и т. п. Что касается переводных книг, то в 1991–1993 годы преобладали следующие жанры: сентиментальный роман — 60 %, детектив/триллер — 20 %, фантастика — 12 %, прикладная литература — 5 %, детская литература — 3 %».

Появилось несчётное множество СМИ, а знаменитый «Взгляд» быстро растерял прежнюю колоссальную аудиторию, просто потому что перестал быть единственной телевизионной программой, предлагавшей альтернативный взгляд на то, что происходит в стране и мире.

Стали активно появляться альтернативные школьные учебники и учебные пособия для студентов — всё, что до той поры не публиковалось, часто по причине низкого качества или из-за идеологического несоответствия, стало восприниматься как «новое слово» в образовании, культуре и мысли.

Параллельно с этим начались «информационные войны» между представителями разных финансовых и политических кругов, фронтменами которых становились «телекиллеры» разных видов и мастей — от Александра Невзорова до Сергея Доренко.

Доверие к средствам массовой информации стало драматически снижаться. В «западном мире», где информационная волна длилась относительно долго, успели возникнуть авторитетные СМИ с определённой репутацией — BBC, The Guardian, CNN, The New York Times, Le Monde, El País, Bild и т. д. Но в России после крушения советской системы информирования населения ни одно СМИ не успело зарекомендовать себя в качестве хоть сколько-то независимого источника информации.

Именно по этой причине россияне быстрее всех остальных массово вышли на «цифровую площадь», создав там некий «интеллектуальный мирок» со своими лидерами мнений и авторитетами. Многим помнится невероятный успех LiveJournal, за которым уже последовали Facebook, Instagram[90] и YouTube, превратившие «общество книги» в «общество соцсетей».

Впрочем, «интеллектуальным» этот мирок был недолго. И в первую очередь это связано с особенностями потребления контента — в цифровую эпоху человек реагирует не на тексты, а на картинки и движущиеся картинки, поэтому время глубокомысленных эссе быстро прошло.

Напротив, как грибы после дождя стали появляться самые разнообразные блогеры, чья популярность определялась вовсе не демонстрацией ума и эрудицией, а поведенческими факторами — яркостью образов, провокативностью и всё нарастающим психологическим эксгибиционизмом.

В результате и прежние «интеллектуалы», движимые желанием удержать аудиторию, переквалифицировались в «цифровых аниматоров», развлекающих публику. Конечно, пришлось снизить планку дискуссии до простого троллинга ради дешёвого хайпа. Те, кто не смог справиться с этой задачей, оказались за бортом нового — цифрового — мира.

Блистательное исследование выпускника Американского университета в Баварии, исследователя Стэндфордского университета, журналиста, освещающего в ведущих мировых медиа вопросы влияния интернет-среды на общество и, ко всему прочему, нашего когда-то соотечественника Евгения Морозова «Интернет как иллюзия. Обратная сторона Сети» (в оригинале — «The NET Delusion: The Dark Side of Internet Freedom») с чрезвычайным, на мой взгляд, изяществом показывает, как интернет, который, конечно, сам по себе не является угрозой, создаёт разрушительный эффект для общества и политики именно потому, что к нему прилагается человек, а человек — это «только человек».

В главе с невероятно выразительным, говорящим названием «Кьеркегор против диванных активистов» Евгений Морозов пишет: «Политики, тем не менее, не должны придавать большого значения массовой политической деятельности вроде фейсбучной. Хотя мобилизация на основе „Фейсбука“[91] иногда действительно приводит к социальным и политическим изменениям, чаще всего это происходит случайно, это скорее статистическая значимость, нежели подлинное движение. […]

Исследование, проведённое Шерри Грасмак, социологом из Университета Темпл […]: пользователи „Фейсбука“ формируют свой сетевой образ из расчёта на привлечение внимания. Они считают, что инициативы и группы, которые они поддерживают в „Фейсбуке“, скажут о них больше, чем они могут написать на скучной странице „о себе“. […] В прошлом для того, чтобы убедить себя и, что важнее, других в том, что вы в достаточной степени социально сознательны, чтобы изменить мир, нужно было по меньшей мере встать с дивана. Современные честолюбивые цифровые революционеры могут не расставаться с диваном — во всяком случае, пока не сядет батарея в айпаде, — и тем не менее выглядеть героями. […]

Многие из этих групп в „Фейсбуке“ оказываются в положении героев пьесы „В ожидании Годо“. Что происходит после того, как сформирована группа? Правильно. В большинстве случаев — рассылка спама. Большинство из таких компаний (вспомним компанию против FARC) начинаются спонтанно и не имеют ясных целей, кроме того, чтобы поднять волну озабоченности. […]

Неудивительно, что психологи установили корреляцию между нарциссизмом и социальными сетями. В 2009 году исследователи из Университета Сан-Диего опросили 1068 студентов по всей Америке. 57 % респондентов сочли, что их поколение пользуется социальными сетями для саморекламы и привлечения к себе внимания. […]

Опасность диванного активизма в авторитарном государстве заключается в том, что у молодёжи может сложиться неверное впечатление, будто это политика иного рода: цифровая, но при этом ведущая к реальным изменениям, всецело выражающаяся в сетевых кампаниях, открытых письмах, вольнодумных фотожабах и сердитых твитах. […] Отсутствие развлечений, которые восполнил интернет — возможность сбежать из отвратительной и скучной авторитарной политической действительности, — уведёт следующее поколение недовольных ещё дальше от традиционной оппозиционной политики».

Трудно тут снова не вспомнить Жана Бодрийяра с его «симулякрами симулякров». Вся политика, а точнее «политическое» превратилось в свою собственную тень. «Развод», который произошёл между гражданами и политическими элитами, учитывая, что исследование Е. Морозова было проведено в начале десятых годов, лишь набирает обороты.

Граждане превращаются в народонаселение, а политики — в «селебрити», позирующих перед камерами.

Прогноз Е. Морозова, сделанный уже десять лет назад, оправдывается с точностью: социальные сети стали местом самопрезентации, политика, если она почему-то до сих пор актуальна в определённых социальных группах, превратилась в диванную, а большинство граждан-пользователей и вовсе следуют стратегии «бегства из отвратительной и скучной авторитарной политической действительности».

«Вскоре мы увидим, — пишет профессор политологии Сиднейского университета Джон Кин, которого лондонская Times назвала „одним из ведущих мировых политических мыслителей”, — что новая эпоха коммуникационного изобилия отягощена тенденциями, противоречащими базовому демократическому принципу, согласно которому у всех граждан есть равное право высказывать свои мнения и периодически устраивать своим представителям взбучку. Такие взбучки и в самом деле устраивают, но в ранее невиданном масштабе и с неслыханной силой. Фигурально выражаясь, коммуникационное изобилие, словно нож, рассекает все властные связи между правительством, бизнесом и остальной частью гражданского общества. […]

Не стоит поддаваться искушению и думать, будто общества, насыщенные медиа, с их решётчатыми сетями, множественными каналами, трезвомыслящей журналистикой и институтами контроля власти — это пространство с равными правилами игры, как они понимались в демократии».

Проблема, иными словами, в том, что из-за описанной утраты фактической связи между гражданами и политическим руководством, чему активно содействовали именно социальные сети, все государства «развитого капитализма» и «просвещённого неолиберализма» оказались сейчас, по сути своей, авторитарными.

Некий набор политических поз, «фигур» (как писал во «Фрагментах речи» Ролан Барт, «не в геометрическом смысле, а, скорее, в хореографическом»), которые мы видим, наблюдая за представителями политического истеблишмента по всему миру, носит исключительно ритуальный характер: в отсутствие реальной политики осуществляется её экранизация.

При этом высокопоставленные «актёры-имитаторы» настолько устали играть свои роли, разочаровались в публике и так невротизированы неопределённостью, что уже путают реплики — кто за «левых», кто за «правых», кто за тех и других одновременно.

Всё это в совокупности перестало даже отдалённо напоминать политическую жизнь. Ключевые фигуры этого спектакля теперь никакие не политики, они — существующий в своём измерении «политический класс», лишь ротирующий фронтменов в момент, когда очередная кукла разонравилась публике.

Вы не можете говорить о демократии, только потому что в вашей стране осуществляются «демократические процедуры». Формально говоря, даже в СССР действовало множество «демократических процедур», но это лишь одна крайность — отсутствие оппозиции, единство государственной идеологии и выбор без выбора.

Сейчас мы видим, как отчётливо появляется тот же самый эффект, но другими средствами: западный человек, лишённый внутренней структуры мышления, мечтающий о «тихом увольнении», находящийся в непрекращающемся потоке «новостей», где забавные коты и комические «видосики» чередуются с сообщениями о терактах и жертвах вооружённых столкновений, находится под своего рода наркозом.

Полагать, что такие — практически лишённые сознания — граждане осуществляют участие в политических процессах, столь же наивно, сколь и бессовестно.

В своё время я рассказывал о том, что знаменитый телесериал «Ходячие мертвецы», созданный на основе комиксов Роберта Киркмана, Тони Мура и Чарли Адларда, выходящий уже 12 лет, вопреки заявлениям его создателей, вовсе не о конфликте «просвещённого Запада» и «исламского фундаментализма», но про отношения глупеющей человеческой массы и элит. Сюжет более чем 150 серий предельно прост: мир наводнён «ходячими» — мертвецами, жаждущими человеческой крови, а небольшие группки людей, выжившие в этом мире зомби-апокалипсиса, пытаются спастись от многотысячных «стад», которые те образуют. Люди создают убежища, находят возможность поконфликтовать с другими такими же группами людей, впрочем, всё всегда заканчивается одинаково — каждое отстроенное убежище со своими внутренними правилами и законами в какой-то момент разрушается под напором полчищ ходячих. Остатки выживших начинают искать новую территорию, на которой бы они могли, что называется, «окопаться».

В 1981 году, ещё до всякого интернета и социальных сетей, Жан Бодрийяр завершает свою книгу «Симулякр и симуляция» пророческими словами: «Сцены больше нет, нет даже той минимальной иллюзии, благодаря которой события могут приобретать признаки реальности, — нет больше ни сцены, ни духовной или политической солидарности: что нам до Чили, Республики Биафра, беженцев, до терактов в Болонье или польского вопроса? Всё, что происходило, аннигилируется на телевизионном экране. Мы живём в эпоху событий, которые не имеют последствий (и теорий, которые не имеют выводов)».

Глава пятая. Третий игрок

Ничего личного, это просто бизнес.

Аль-Капоне

Самые разнообразные «конспирологические теории», «теории заговоров», «тайные планы» никогда не вый-дут из моды. Такова уж особенность нашей психики, что мы во всём ищем одну причину, одно «почему» и некоего актора, который порождает жизнь, заставляет солнце ходить по небесному свободу, сеет чуму и даёт благословение.

Проблема дарвиновской теории эволюции в том, что она не соответствует нашему способу думать о мире. Если что-то есть, мы полагаем, что это кто-то сделал. Если что-то случилось, мы предполагаем, что кто-то стал причиной этого. То, что жизнь может случайным образом появиться сама собой, а человек ведёт свою родословную с примитивной амёбы — это для нас слишком «противоестественно».

Но мы заблуждаемся. В сложных системах просто не может быть актора — не хватит никаких расчётных мощностей, чтобы учесть возможное влияние всех элементов такой системы друг на друга в процессе её беспрестанного изменения. И если уж нам так нужно причину, или даже актора, то решение может быть только одним: сама по себе система является и своей причиной, и своим актором.

Конечно, такой вывод ничего нам не даёт, он по самой своей сути тавтологичен. Но, к сожалению, только он честно отвечает на вопрос, почему всё происходит именно так, как происходит. И ответ этот — «потому что». Если этот ответ кого-то не устраивает, попытайтесь объяснить, почему все снежинки похожи друг на друга, но нет двух одинаковых?

«И теперь мы вправе спросить у физика: „Почему снежинки не похожи друг на друга?“ — пишет блистательный Джеймс Глик в книге „Хаос. Создание новой науки”. — Формирование снежинки подчиняется пора-зительно утончённым математическим закономерностям. Казалось невозможным предсказать, насколько быстро „вырастет“ кончик кристалла, насколько узким он окажется или как часто будет разветвляться. Целые поколения учёных делали наброски и составляли каталоги образов: пластинок и столбцов, кристаллов и поликристаллов, игл и древовидных отростков. За неимением лучшего подхода авторы научных трудов упражнялись в классификации кристаллов.

Теперь уже известно, что рост окончаний кристалла, дендритов, сводится к проблеме нелинейных неустойчивых свободных границ, в том смысле что модели должны отслеживать динамические изменения сложных извилистых границ. Когда процесс отвердения идёт от поверхности внутрь кристалла, как в ледяном жёлобе, граница, как правило, остается стабильной и плавной; скорость её формирования определяется тем, насколько стремительно из стенок уходит теплота. Но когда кристалл отвердевает с сердцевины, изнутри, как это происходит в снежинке, когда она захватывает молекулы воды, паря в насыщенном влагой воздухе, процесс становится нестабильным. Любой отрезок контура снежинки, „опередивший“ соседние, получает преимущество, захватывая большее количество водяных молекул, и поэтому растёт гораздо быстрее — обнаруживается так называемый эффект громоотвода. Образуются новые ответвления, от которых, в свою очередь, отпочковываются более мелкие. […]

Сердцевина новой модели снежинки являет собой самую сущность хаоса: хрупкий баланс между стабильностью и неустойчивостью, мощное взаимодействие сил атомарного и обычного, макроскопического уровней. Там, где рассеивание теплоты создает преимущественно неустойчивость, поверхностное натяжение порождает стабильность. Действие этой силы ведёт к тому, что вещество приобретает более плавные, похожие на стенки мыльного пузыря, очертания, поскольку для создания грубо очерченных поверхностей требуется энергия. Баланс указанных тенденций находится в зависимости от размера кристалла. В то время как рассеивание является по преимуществу крупномасштабным, макроскопическим процессом, поверхностное натяжение сильнее действует на микроскопическом уровне. […] В случае со льдом преобладание широко известной шестилучевой формы снежинки диктуется естественной симметрией молекул. К своему изумлению, ученые выяснили, что сочетание стабильности и неустойчивости усиливает микроскопический процесс, создавая почти фрактальное кружево, из которого и получаются снежинки. […]

Сильная зависимость от начальных условий служит целям созидания, а не разрушения. Пока растущая снежинка летит к земле, с час или около того паря в токах воздуха, ветвление её лучиков в каждый конкретный момент зависит от таких факторов, как температура, влажность и загрязнение атмосферы. Шесть кончиков одной-единственной снежинки, которая занимает в пространстве не более миллиметра, подвергаются воздействию одной и той же температуры, а поскольку законы роста и развития детерминистские по своей сути, в снежинке появляется близкая к идеалу симметрия. Но природа турбулентного воздушного потока такова, что ни одна снежинка не повторяет маршрут предыдущей. В итоге конечная форма снежного кристалла отображает все изменения погодных условий, действию которых он подвергался, а количество их комбинаций может быть безграничным».

Как вы могли заметить, я привожу эту и без того длинную цитату с изрядными сокращениями, а уточнять и уточнять процесс образования одной-единственной снежинки в тексте того же Джеймса Глика можно было и вовсе бесконечно долго.

Но суть, в целом, относительно проста: есть некий материал (вода), оказывающийся под воздействием сил, которые создают какие-то другие или даже те же самые вещества (весь состав воздуха), которые сами находятся под воздействием неких сил (допустим, гравитационных), созданных ещё какими-то веществами (тут уже планетарный состав), и так далее, далее — до чёрных дыр на окраинах нашей Вселенной.

Мне очень нравится определение, которое Глик даёт эволюции: «эволюция — это хаос с наличием обратной связи». И это в самом деле так. Вы не можете найти в этих процессах — что в эволюции от амёбы до человека, или в банальном, как кажется, процессе снежинко-образования, — одну причину, вы не можете найти актора, потому что их просто нет. Есть система, состоящая из чего-то, что и создаёт эффекты, которые мы видим, как снежинку, тающую у вас на ладони.

Та ситуация, в которой мы оказались, если мы говорим о Третьей мировой войне, ничем не отличается от общей формулы работы хаоса, хотя уже и с другими «веществами» в качестве переменных и другими «силами» в качестве функций. То же самое касается и всех предыдущих ситуаций — с войнами и без них, и всех тех, что этому миру ещё предстоит пережить.

Даже если бы существовал какой-то заговор — «масонский», «жидовский», «империалистический», «Ротшильдов» и «Даллесов», — он был бы не «свободной волей» неких персонализированных злоумышленников, а просто одним из этапов — своеобразной кристаллизацией — определённых социальных процессов, обретающих то политическую, то культурную, то идеологическую, то религиозную, то социально-экономическую, то геополитическую форму.

Все мы — снежинки, составляющие тело социального: его сугробы, позёмки, ледники, бураны и т. д. И как вода, обретающая форму снежинки, движима своими физико-химическими свойствами, так и мы, обнаруживающие себя в перипетиях этой жизни, движимы своими инстинктами — желанием безопасности, власти, мечтой возбуждать и возбуждаться. Каждый из нас — сложносочинённый коктейль из страха, любопытства, доминирования, подчинения и сладострастия.

И весь этот долгий рассказ я затеял лишь для того, чтобы представить третьего и последнего игрока, в странном танце с которым мы дошли до порога Третьей мировой войны. Имя этого игрока — бизнес.

Так или иначе, всё, о чём уже шла у нас речь, касалось бизнеса — систем обмена, производства продукта, ресурсов влияния и инструментов власти. Однако же именно в действиях бизнеса всё чаще обнаруживают «заговор».

В нашумевшем документальном фильме «Социальная дилемма», вышедшем в 2020 году на Netflix, красочно рассказывается о своего рода «заговоре» крупных технологических компаний — нынешней Meta[92], Google, Twitter[93], Instagram[94] и Apple, — целью которого является порабощение человека.

Безусловно, социальные сети и Сеть в целом оказали огромное воздействие на поведение людей, на их психику, социальные и политические процессы, на экономику как таковую.

Но, во-первых, эти компании — только верхушка гигантского айсберга, а во-вторых, бизнес — это не более чем решения конкретных людей, обладающих определённым, зачастую феноменальным ресурсом (причём в значительной части человеческим, а дальше уже, как следствие — технологическим, финансовым, властным и т. д.), а чем движимы люди, из чего они сделаны, мы уже знаем.

Можно сколько угодно слушать Марка Цукерберга, рассказывающего о том, что его социальная сеть несёт свободу слова и свободу людям в авторитарных государствах, — правда в том, что он был одним из тех, кто выиграл мировую гонку, свойственную миру «цифрового капитализма», где «победитель получает всё».

Юный гарвардский студент-психолог использует уже существующую в кампусе сеть, чтобы создать шуточный, по сути, сервис Facemash, который предлагал сравнить фотографии двух девушек и голосовать за то, кто из них сексуальнее. Вот так это «милое» событие описывает Пол Маларки, автор биографии «Миссис Цукерберг».

«Однажды — ещё до Присциллы — Марка бросила девушка. Серьёзных отношений между ними не было, но всё равно обидно. Свою обиду он заливал алкоголем — а чем же ещё? […]

„В моём воспалённом мозгу возникла идея сделать сайт под названием Facemash, — позже вспоминал Цукерберг. — Я решил хакнуть информационную базу Гарварда, вытащить оттуда фотографии студенток и поместить рядом с каждой морды овец и коров. А чтобы было смешнее, я придумал функцию голосования с вопросом «Кто из них сексуальнее?»”.

Но потом ему показалось, что смешнее будет, если размещать не фотки в паре с животными, а просто фото двух гарвардских девушек, давая возможность пользователям определиться с выбором.

В одиннадцать вечера создание сайта было в самом разгаре, а спустя ещё пару часов Марк запустил ресурс с парными фотографиями и призывом проголосовать, кто симпатичнее.

Но, как мы помним, затевалось это всё ради мести, и про свою бывшую подружку Марк, разумеется, тоже не забыл: первой текстовой записью на сайте была сакраментальная фраза: „Джессика А. — сука”.

Студенты высоко оценили придумку Марка, сайт оказался неимоверно востребованным — за пару часов его посетили более двадцати тысяч человек. Локальная университетская сеть, не выдержав такого наплыва, дала сбой, а Марк предстал перед специальной комиссией Гарварда по компьютерным взломам».

Не знаю, припоминают ли сейчас Марку этот его «сексизм» (компанию обвиняли точно), но все феминистки, которые сидят в его сети, должны понимать, что работают на человека, который вот так, без спроса подверг ничего не подозревающих студенток Гарварда завуалированному хейту озабоченных студентов.

Впрочем, кто только ни пытался учинить «отмену» Цукербергу: и какие-то правозащитники, и борцы с цифровой зависимостью, и политики из конгресса, и те же феминистки… Всё бесполезно, потому что Марк Цукерберг, движимый простыми человеческими потребностями — своими и окружающих, оказался в том потоке бизнес-воздуха, который сначала превратил его снежинку в снежный ком, потом в ледяную глыбу, а затем — в цифровую Арктику.

Разумеется, это было бы невозможно, если бы не определённые человеческие качества и таланты Марка, но вряд ли кто-то из нас усомнится, что в это же время, да и в том же даже Гарварде, нашлось бы по крайней мере с десяток достойных персонажей, не менее харизматичных и талантливых, нежели Марк Цукерберг. Но их «снежинки» пошли по другой траектории. Впрочем, возможно, их жизнь от этого стала только лучше (Марку особенно не позавидуешь).

Однако важно понимать, что Цукерберга на этот, один из, по сути, ключевых постов в мире выбрала случайность. Думаю, примерно такая же, как в случае Михаила Фёдоровича Романова — первого российского царя из последней царствовавшей династии, или какого-нибудь Луи-Филиппа I из Орлеанского дома Бурбонов во Франции XIX века.

Сравнение с царями, королями и императорами отнюдь не случайно, потому что мы, с одной стороны, присутствуем при появлении новых цифровых государств, о чём мы с вами уже говорили, с другой — потому что это не выборная должность. Руководство цифровых гигантов — неважно, Google это, Microsoft, тот же Netflix или Amazon, — это и в самом деле новая аристократия.

Цифровые гиганты, подобно прежним монархиям, конфликтуют между собой — так, хорошо известна, например, битва мобильных операционных систем Apple и Google. А затем устраивают морганатические браки — Google ежегодно платит Apple миллиард долларов за предустановку в iPhone своего приложения Safari.

«Вместо того чтобы привести к фундаментальному перераспределению власти, — пишет автор книги World Without Mind, колумнист ряда крупных СМИ Франклин Фоер, — новые сети попадают в руки новых монополий, всякий раз более могучих и хитроумных, чем прежде.

Персональный компьютер оказался во власти одной компании, постоянно тормозившей прогресс (Microsoft). Для доступа в интернет вскоре потребовалось ежемесячно платить ощутимую дань сборщикам „телекоммуникационного налога”, разделившим карту на привычные зоны влияния (Comcast, Verizon, Time Warner). В то же самое время возникли компании, занявшие место главных ворот или к знанию (Google), или к любой покупке онлайн (Amazon). Термин „социальные сети“ можно употреблять во множественном числе, но только одна (Facebook[95]) объединяет больше двух миллиардов людей.

Странно, как направление мысли мечтателей от технологии и ненасытных монополистов золотого века всегда совпадает, хотя никто не спешит это признавать. И те, и другие любят мечтать об освобождении от жестокой конкуренции или же восхваляют „сотрудничество”, в котором видят экономическую необходимость. […] Именно в таком ключе выражался визионер Теодор Вайль, создавший компанию AT&T в начале прошлого века: „Конкуренция означает беспощадную борьбу, промышленную войну. Она означает ненависть. Она часто означает использование любых средств, какие только состязающимся сторонам… позволяет совесть”. Даже железнодорожные бароны, наиболее бессовестные из созданий, произведённых на свет капитализмом, превозносили достоинства сотрудничества в духе альтруизма. Сам Дж. П. Морган верил в эту благую весть. Как пишет его биограф Рон Черноу, „самый знаменитый финансист Америки был заклятым врагом свободного рынка”.

Подобный образ мыслей всё больше проникает в Кремниевую долину. […] Главным пророком этого нового монополизма стал инвестор Питер Тиль, а это далеко не рядовой инвестор. Среди его успешных проектов — PayPal, Facebook, Palantir и SpaceX, практически рекорд в дисциплине определения победителей ещё на старте, до их взлёта к славе, что позволяет предположить наличие у него глубокого понимания технологии и путей её развития. Тиль временами проявляет себя как весьма своеобразный мыслитель, за что снискал себе в последние годы заслуженное осуждение. В президентской кампании 2016 года он поддерживал Дональда Трампа. Кроме того, он негласно финансировал иск бывшего борца Халка Хогана к сайту, публикующему слухи. Из-за этой пагубной побочной деятельности можно упустить из виду его самую сильную сторону: он более строгий мыслитель, чем все его коллеги по отрасли.

Хоть он зачастую повторяет либертарианские клише, принятые в его кругу, он обладает талантом ясно показывать свои основополагающие принципы. Он всецело отвергает идею конкуренции по Дарвину. Более того, он считает конкуренцию „пережитком прошлого”. В своей краткой работе Zero to One („Ноль к одному”) он писал: „Конкуренция — это не просто в первую очередь идеология, это основная идеология, пронизывающая всё наше общество и искажающая наше мышление. Мы превозносим конкуренцию, усваиваем до мозга костей её необходимость, руководствуемся её заповедями и в результате заключаем себя в её ловушку: чем больше мы конкурируем между собой, тем меньше приобретаем”. Делая из конкуренции кумира, мы не видим достоинств монополии. Избавленные от конкуренции монополии могут сосредоточиться на действительно важных вещах: например, достойно относиться к своим рабочим, решать важные задачи, создавать изобретения, способные изменить мир. Они могут оказаться выше „грубой ежедневной борьбы за существование”.

Ясно, что большинство его коллег в Кремниевой долине согласны с мыслью о монополии как естественном и желательном порядке вещей. Вот почему стартапы не ставят перед собой цели потеснить Google или Facebook, а изначально ставят перед собой цель быть проданными этим гигантам. (Высматривая выгодные приобретения то здесь, то там, Google за время своего существования купил двести компаний.) В технологической отрасли жестокая конкуренция считается невозможной, противоречащей самому духу сети. Главным образом технологические гиганты находятся в состоянии entente cordiale[96] между собой. Apple, например, настаивала, чтобы конкуренты не переманивали у неё сотрудников. Согласие можно усмотреть даже в бухгалтерских книгах: Google платит Apple 1 млрд долларов ежегодно, чтобы те использовали его поисковую систему, а не какую-либо другую. Эрик Шмидт, будучи генеральным исполнительным директором Google, в то же время входил в совет директоров Apple. Подобно европейским державам XIX века, компании уважают сферы влияния друг друга и конкурируют только на их границах. Марк Андриссен, одно из первых лиц Кремниевой долины, говорит об тенденции в отношении монополий прямо: „В области высоких технологий рынок обычно устроен так, что победителю достается всё. На обычных рынках могут сосуществовать Pepsi и Coke. Здесь же в долгосрочной перспективе преобладает тенденция к выживанию только одной компании, или, лучше сказать, компании номер один”. Мы дошли до самой сути: Долина едина, потому что каждый в своей сфере — единственный. И так было всегда».

Как видите, не мне одному приходит в голову аналогия с монархиями, но и тем, кто занимается этим вопросом специально. И новые монархи, от которых вы не можете сбежать, чью территорию уже практически невозможно покинуть — ни сеть, ни операционные системы, ни даже, зачастую, конкретные социальные сети, — правят пожизненно, потому что, даже уходя с официальных постов, они продолжают оставаться царствующими особами.

Мы переживаем, когда какой-то политик слишком долго удерживается у власти, а в этот самый момент существуют мировые лидеры, которые не только не избраны, но зачастую даже не известны. Конечно, всем, кто хоть что-то в этом понимает, известен упомянутый Фоером Питер Тиль. И так ли беспочвенны были слухи о поддержке со стороны Facebook[97] кандидата в президенты Дональда Трампа, учитывая тот факт, что Питер Тиль владеет 5 млн акций компании и уже 17 лет находится в её совете директоров?

Впрочем, это всё невинные детали в сравнении с основным тезисом Франклина Фоера: Долина едина, и так было всегда. Но самое важное, наверное, даже — не всегда, а навсегда. В своей очень глубокой и серьёзной работе «Капитализм платформ» канадский философ Ник Срничек пишет:

«Главный посыл моей книги — в том, что на фоне длительного снижения уровня прибыльности в промышленности капитализм развернулся к данным, ища теперь в них источник экономического роста и жизнестойкости. В XXI в., на основе изменений в цифровых технологиях, данные стали играть ключевую роль в компаниях и их отношениях с работниками, клиентами и другими капиталистами. Появилась новая бизнес-модель — платформа, способная извлекать и контролировать огромное количество данных; и на этой волне мы наблюдаем подъём крупных монополистов. Сегодняшний капитализм в странах с высокими и средними доходами всё более им подчинён, и вся описываемая ниже динамика заставляет предположить, что тренд будет лишь усиливаться».

Важно понимать, что использование платформы — это вовсе не то же самое, что аренда места со столом и стулом на рынке, где частники продают свою сельскохозяйственную продукцию. Нет, это теперь это уже инфраструктура, причём всего рынка в целом, включая ваше собственное производство сельскохозяйственной продукции.

Глобализация, о которой так любят говорить, заключается не только в том, что ваш продукт производится на территории множества стран, разными национальными компаниями, и так же — веерным способом — дистрибутируется во всех концах планеты.

Глобализация — это нечто значительно большее, когда она соединяется с платформами и большими данными. Но такие вещи лучше рассказывать на примерах. И пример будет, как мне кажется, неожиданным. Знаете ли вы, что, летая на самолётах, вы с высокой долей вероятности летаете на Rolls-Royce?

Более сорока лет рынок реактивных двигателей, используемых в самолётах, держали три компании: GE, Pratt & Whitney и Rolls-Royce. Технология это сложная, себестоимость производства двигателя космическая, поэтому продавать двигатель — это, мягко говоря, не самая маржинальная история. Тогда как обслуживание двигателей, напротив, дело весьма доходное — примерно в семь раз.

И Rolls-Royce перешла на бизнес по сдаче своих двигателей в аренду. То есть вы не покупаете двигатель для своего самолёта, а арендуете его за какую-то цену у компании, которой этот двигатель как принадлежал, так и принадлежит. Причём сама же Rolls-Royce двигатель обслуживает, меняет запчасти — в общем, никаких с двигателями проблем.

В чём тут фокус, если не считать прибыли за аренду? Все двигатели Rolls-Royce оснащены множеством сенсоров, которые постоянно собирают данные — начиная с погодных условий, заканчивая расходом топлива. Вся эта несчётная информация собирается в Великобритании, в самой Rolls-Royce, где она анализируется по множеству параметров — износостойкость, функционирование отдельных деталей, нештатные ситуации, нагрузки, простои и т. д.

Все полученные данные тут же используются для улучшения качества следующих моделей, в результате чего Rolls-Royce быстрее конкурентов улучшает эффективность использования топлива, увеличивает срок службы двигателей, чем, по сути, не оставляет и без того немногочисленным конкурентам шансов — и чем больше самолётов переходит на Rolls-Royce, тем больше шансов именно у Rolls-Royce.

Теперь представьте, что конкуренты Rolls-Royce не выдерживают гонки и продаются лидеру. После этого компания-лидер становится монополистом, который знает всё о том, как куда какие самолёты летают, где какие люфты по времени возникают. Ещё шаг — и она превращается в самолётный Uber, потом подминает под себя аэропорты, не говоря уже о Boeing и Airbus.

Конечно, это в некоторой степени смелая фантазия[98], поскольку аэропорты, производители самолётов и т. д. — это вещь не только экономическая, но и политическая. Однако пока мы рассуждаем в логике, что мир неизменен, что границы государств меняться не будут, что им не придётся создавать некие более централизованные блоки и т. д.

Но в том-то всё и дело, что бизнесу все эти политические раздоры, все эти национальные суверенитеты и весь этот протекционизм — только расходы.

Капитализм платформ

Два крупных исследователя феномена платформ — ведущий научный сотрудник MIT, директор Инициативы Массачусетского технологического института цифровой экономики Эндрю Макафи и профессор Стэндфордского университета, руководитель Лаборатории цифровой экономики Эрик Бриньолфссон сформулировали несколько базовых принципов, определяющих сущность платформ, в своей монографии «Машина, платформа, толпа».

Во-первых, по мере распространения платформы в каком-либо секторе экономики она может получать значительную часть ценностей или даже все. Думаю, неплохим примером является известная каждому операционная система Microsoft — только если вы не пользуетесь устройствами, созданными непосредственно компанией Apple, вы пользуетесь Microsoft, кем бы ни был производитель этого «железа».

Во-вторых, платформы добиваются успеха, потому что они уменьшают информационную асимметрию, которая раньше мешала некоторым потенциально выгодным сделкам. Допустим, вы хотите купить подержанный автомобиль, но не знаете, насколько честен будет с вами продавец… Нет проблем: вы заходите на платформу Carfax, которая собирает подробную информацию обо всех автомобилях, и узнаёте, в каком состоянии тот, который вы решили купить.

В-третьих, ключевая характеристика платформ — это сила двухсторонних сетей, в которых решения в отношении одной группы потребителей и соответствующих продуктов могут значительно повлиять на другую группу клиентов и другую группу продуктов. Например, я могу не пользоваться сервисом «Кинопоиск» от «Яндекса», однако если я буду пользоваться «Яндекс. Такси», то мне предложат подписку «Яндекс. Плюс», и «Кинопоиск» будет предлагаться мне «даром», и это, возможно, побудит меня отказаться от Netflix или Okko.

В-четвёртых, платформы с двухсторонними сетями могут стать многосторонними, а роль перекрёстной эластичности только усилится. В качестве примера можно рассмотреть отношения iPhone и iTunes: в начале пути чем больше было продано iPhone, тем большее количество пользователей было у iTunes, и тем выгоднее музыкальным лейблам было сотрудничать с iTunes. Но теперь, когда есть много пользователей iPhone, тем более привлекательным он становится для того же Uber или, например, каких-то финансовых сервисов. Кстати, ровно по этому же правилу развиваются и такие платёжные системы, как Visa или Mastercard, которые работают сразу с несколькими участниками рынка — банками, эквайрингом, бизнесом, физическими лицами.

В-пятых, высокая стоимость переключения способна привязать меня к платформе. Если вернуться к тому же iTunes, то купленная у меня на нём музыка, собранные годами плейлисты делают мой переход с этого музыкального приложения в другое менее вероятным, при этом и от iPhone я, вероятно, тоже не откажусь, как, впрочем, и от Apple Pay…

В-шестых, с расширением платформ традиционные участники рынка в какой-то момент обнаруживают, что стали взаимозаменяемыми деталями, а возможности для роста и получения прибыли у них стало меньше. С такой проблемой столкнулись, например, многие продавцы товаров на маркетплейсах. Последние перестали гоняться за эксклюзивом (актуальный товар, который по договорённости производитель размещает только на одном маркетплейсе) и предоставлять поставщику специальные условия. Сам по себе огромный ассортимент товаров становится «сильнее», чем любой отдельно взятый «эксклюзив». Осталось чуть-чуть поработать с рекомендательными алгоритмами, и окажется, что ваш «эксклюзив» уже больше никому не нужен, о нём просто забыли — так что снижайте цену и будьте «как все».

В-седьмых, платформы способны быстро создавать новые бренды, которые легко теснят лидеров рынка. Amazon Джеффа Безоса выпускает под своим брендом, кажется, уже всё, что может продаваться онлайн: одежду, товары для детей, бытовую электронику, косметические товары и предметы личной гигиены, продукты (от колбасы до сдобы), товары для здоровья, сексуальные игрушки, всё для кухни, ювелирные изделия, часы, товары для газонов и сада, музыкальные инструменты, спортивные товары, инструменты, автомобильные товары, игрушки, игры, канцелярию. И это не считая, например, Amazon Studios — компании группы, которая производит фильмы, сериалы, телевизионные шоу, комиксы и т. д.

Стремление к монополизму у бизнеса, о котором так красочно Франклин Фоер рассказывает на примере IT-компаний, — явление универсальное. И всё, что происходило с мировой экономикой последние двадцать лет, было той самой системной монополизацией рынков в руках предельно ограниченного числа игроков.

Когда Марк Цукерберг покупал WhatsApp, в этой компании работало 70 человек, и она была полностью убыточной, что, впрочем, со временем не изменилось. Однако её оценка уже тогда составила 22 млрд долларов. Но деньги не имеют значения, когда речь идёт о расширении рынка, с одной стороны, пользовательской аудитории — с другой, и вероятности, что такой актив достанется конкуренту, — с третьей.

В итоге такая стратегия всё равно приводит к выигрышу. Вот всего лишь три игрока модного рынка:

• Бернар Орно — основной владелец LVMH (компании принадлежат 75 мировых брендов, в числе которых Louis Vuitton, Christian Dior, Celine, Kenzo, Givenchy, Sephora, Bulgari, Hublot, Tiffany & Co, Moët & Chandon, Dom Perignon, Hennessy и др.).

• Франсуа Пино — основатель и владелец французской группы Kering, которая включает такие культовые дома моды, как Gucci, Saint Laurent, Bottega Veneta Balenciaga, Alexander McQueen, Brioni и ещё десяток других.

• Амансио Ортега — основной владелец компании Inditex, которая объединяет бренды Zara, Pull & Bear, Bershka, Massimo Dutti, Stradivarius и др.

В целом, одного Бернара Орно достаточно для того, чтобы до отказа набить самый привередливый из модных супермаркетов, а то и застроить несколько улиц модных столиц мира «разными» бутиками.

Примерно то же самое, но в сфере развлечений можно сказать, например, о компании Disney, которая славится своей страстью к покупкам конкурентов — вспомнить хотя бы Pixar Стива Джобса или Marvel Entertainment, которая ушла в 2009 году за смехотворные 4 млрд долларов[99]; за 4 же млрд кстати сказать, перешла в собственность Disney компания Джорджа Лукаса в 2011 году — все «Звёздные войны» с героями и прочими плюшками, включавшими франшизу на «Индиану Джонса».

Ну и последняя, фантастическая покупка: рекордный 71 млрд долларов Disney выложила за 21st Century Fox. Получив взамен, кроме всего прочего, франшизы на «Людей Икс», «Аватар», «Дэдпула», «Ледниковый период», «Планету обезьян», «Симпсонов», «Футураму», «Американскую историю ужасов», «Побег из тюрьмы», «Родину» и т. д., не считая безделушки в виде National Geographic.

Впрочем, и без покупок у Disney такое количество брендов и бизнесов, что на одно их перечисление ушла бы целая книга: парки аттракционов по всему миру, гостиницы, сувенирка, составляющая значительную часть доходов компании. Наконец, сотни телеканалов по всему миру, включая впечатляющий список спортивных каналов и развлекательных программ.

Аналогичные процессы консолидации профильных активов проходят буквально во всех областях — например, в автомобилестроении:

• Volkswagen Auto Group принадлежат Volkswagen, Skoda, Seat Audi, премиальные бренды — Bentley, Porsche, Lamborghini и Bugatti, а также грузовики MAN и Scania;

• Toyota — самый крупный владелец автомобильных брендов в Японии: Toyota, Subaru, Dihatsu, Scion, Hino и Lexus;

• Nissan и Renault, объединившись, образовали большой концерн — Dacia, Samsung Motors и АвтоВАЗ, кроме того к ним присоединилась Nissan, включая Infiniti и Datsun, и Mitsubishi Motors Company;

• General Motors владеет марками Buick, Cadillac, Chevrolet, Daewoo, GMC, Holden;

• Fiat собрала почти все итальянские марки — Alfa Romeo, Maserati, Ferrari и Lancia, а в 2014 присоединила к себе Chrysler, а вместе с ней и все её марки — Dodge, Jeep и RAM.

И разумеется, за этими объединениями стоят куда более серьёзные цели, нежели простое увеличение «модельного ряда». Прежде всего, это касается, конечно, создания электромобилей и автопилотов к ним, что не только является дорогим удовольствием, но и требует огромного количества данных, которые эти автомобильные супергиганты трудолюбиво собирают со своих «рабочих лошадок», беспрерывно катающихся по всему миру.

Джеффри Фаулер — автор статьи «Что ваша машина знает о вас? Мы взломали Chevrolet, чтобы это выяснить» для The Washington Post — рассказывает о достаточно тревожных, хотя и совершенно предсказуемых, надо признать, тенденциях.

Речь, разумеется, не только о Chevrolet, но, например, эта машина знала о своём владельце, как он водит машину, кому и куда звонит, где заправляется, какой у него любимый ресторан, а кроме того, в этой огромной массе данных были, например, обнаружены фотографии совсем незнакомого владельцу человека.

При этом единственной компанией, которая вроде бы собирается раскрыть данные, которые она собирает со своих бесчисленных датчиков, является Tesla. Но не надо иллюзий — это коснётся только владельцев машин в Китае, и то компания делает это под беспрецедентным давлением со стороны правительства КНР.

Интернет автомобилей — это уже новая реальность, хотя нам об этом и не рассказывают. При этом платформы, которые будут обладать полными данными о водителях и их перемещениях, — это очень жирный кусок не только автомобильного рынка, но и всех транспортных перевозок, логистики, предоставления услуг и т. д.

Проще говоря, когда речь идёт о платформах, можно понимать их в узком смысле, как технологические инструменты, объединяющие две стороны отношений с помощью своих инструментов, как, например, Uber объединяет водителей и пассажиров, Booking.com — отельеров с постояльцами, Airbnb — собственников жилья с арендаторами, Amazon и Ozon — продавцов с покупателями.

В результате все, кто встречается на платформе, начинают от неё зависеть. Без шума и излишних усилий платформа, лишь благодаря удобству и естественному удешевлению продукта, завоёвывает соответствующую индустрию (и не в последнюю очередь за счёт сбора данных о пользователях — их вкусах, предпочтениях и т. д.). Цена такой платформы, по сути, начинает равняться стоимости той индустрии, которую она теперь контролирует.

Следующий шаг — завоевание индустрии, которая позволит компании сделать следующий масштабный рывок.

Microsoft становится игрушкой

Кому-то это может показаться удивительным, но в 2020 году Microsoft стала третьей по величине компанией — производителем компьютерных игр, пропустив вперёд только, что и понятно, Sony и Nintendo. Но как вообще в этой братии оказалась Microsoft?

Разумеется, это не органичный рост, а результат последовательных приобретений. Почему игры? Во-первых, потому что это один из самых быстрорастущих сегментов цифровой экономики; во-вторых, хотя все компании «большой технологической четвёрки» так или иначе занимаются играми, у каждой из них есть свой способ персонализированного взаимодействия с клиентами, и игры в этот список не входят; наконец, в-третьих, игры — это ещё один способ сбора данных о клиентах, а с этим у Microsoft как раз дела обстоят не так хорошо, как у конкурентов.

Для Meta компьютерные игры, безусловно, важны, но Марк Цукерберг собирается штурмовать цифровое будущее через создание Metaverse на базе своих социальных сетей и технологий виртуальной реальности, так что захватывающие игры от Марка нам предстоит ждать только на следующем витке развития его компании. Данных же о клиенте, с учётом количества и разнообразия социальных ресурсов Цукерберга, столько, что по этому направлению конкурировать с ним бессмысленно[100]. Ну и для самой Meta, учитывая её амбициозные планы, распыляться на игры сейчас более чем рискованно (возможная продажа американской части TikTok, несмотря на весь политический лоббизм, успехом не увенчалась, а сам Гейтс сравнил возможность этой покупки с «отравленной чашей»).

У Alphabet якорным продуктом является сам поисковик Google, не имеющий конкурентов в мировом масштабе, плюс Gmail, плюс облачные технологии, а также операционная система Android, Google Pay, Google Assistant — в общем, в совокупности, проблема персонализации клиентов у Alphabet закрыта, данных о них у компании предостаточно. Кроме того, есть YouTube, что тоже немаловажно.

Да, собственно социальные сервисы, которые компания пыталась развивать, — например Google+, — у неё не получились. Соревнование с Facebook[101] было тогда проиграно с треском, и, судя по всему, у основателей сформировалась идиосинкразия к этому направлению бизнеса — богу богово, а кесарю кесарево. Google решила идти в технологии, и прежде всего — в разработку искусственного интеллекта, а там уж, глядишь, и персонализация клиентов с помощью соответствующих алгоритмов не за горами.

У Amazon и Apple, понятное дело, данных о клиентах тоже с избытком. Конечно, с компьютерными играми они также экспериментируют, но для Apple органичнее игры, созданные специально под смартфоны (Apple Arcade), а это отдельный и достаточно большой рынок. Кроме того, Apple, учитывая, что пользователи с их устройствами буквально не расстаются, предпочитает идти в данные о человеке, связанные с его физическим состоянием и здоровьем, а это самый настоящий «голубой океан».

У всеядной Amazon, которая собирает данные о клиентах где можно и нельзя, есть и стриминговая платформа Twitch, специализирующаяся на тематике компьютерных игр (в том числе трансляциях геймплея и киберспортивных турниров), кроме того, с 2020 года Amazon активно инвестирует в собственную облачную игровую площадку — Amazon Cloud Gaming (по данным на 2022 год занимает второе место после специализированных GeForce Now, Xbox Cloud Gaming). Впрочем, Amazon, скорее всего, сделает акцент на развитии облачных технологий, нежели на игры как таковые.

Таким образом, индустрия компьютерных игр оказывается для Microsoft наиболее оправданным выбором — все её основные конкуренты на этом рынке узкопрофильны (то есть не являются диверсифицированными технологическими гигантами), а поэтому их рано или поздно съедят. Ну и лучше, наверное, съесть первым, чтобы затем застолбить за собой эту нишу.

Поэтому неудивительно, что с января 2022 года Microsoft обсуждает покупку Activision Blizzard, которая выпускает Call of Duty, Diablo, Warcraft, Overwatch и другие суперхиты. Это одна из крупнейших компаний в сфере компьютерных игр и развлечений, так что сумма сделки составляет 68,7 млрд долларов.

Медленно, но последовательно и неотвратимо крупные, многофункциональные, диверсифицированные игроки поглощают компании, которые специализируются на отдельных отраслях или продуктах. Можно сказать, что сейчас мы стали свидетелями древнегреческой титаномахии — титаны прежних индустрий проигрывают олимпийским богам новой цифровой эры.

Судя по всему, зоны влияния между этими прожорливыми супергигантами уже поделены, хотя этому и предшествовала ожесточённая борьба технологических компаний друг с другом. Да и сейчас, по всей видимости, это не первоочередной вопрос — сейчас нужно выиграть другую гонку: за суперкомпьютеры и, как его называют, сильный искусственный интеллект.

Управление такими сложными системами, как Amazon, Google, Microsoft или Meta[102], прежними средствами, особенно в условиях нарастающей демотивации сотрудников и, будем честны, примитивизации их мышления, невозможно. Для технологических гигантов понятно, что единственный способ сохранить контроль над цивилизацией и тем самым обеспечить её жизнеспособность — это передать управление миром «умной системе».

Завершение этого этапа неизбежно приведёт к обращению этих олимпийских богов к миру людей. Пока мы для компаний — лишь «пользователи», обеспечивающие им своей активностью и потреблением их капитализацию, инвестиционный поток.

Но очень скоро каждый из этих игроков, если они и вовсе не сольются в единый конгломерат, будет иметь на своей (или даже универсальной) платформе цифровой аватар каждого из нас — с предсказуемым и всё больше инспирированным ими потреблением. Наконец, наступит момент, когда можно будет управлять людьми, чтобы они не уничтожили сами себя (или наоборот).

Некоторым особняком, чуть выпадая из общего строя, движется Илон Маск. По сути, он стал своего рода трендсеттером рынка. При таком подходе его шансы победить конкурентов не так уж и велики — Google не была первым поисковиком, а Facebook[103] — первой социальной сетью, — но те направления развития, которые он предлагает, от электрокаров до суборбитальных полётов, показывают остальным, куда следует двигаться.

Впрочем, это не касается проекта Starlink, идею которого Илон Маск презентовал в 2015 году и с тех пор последовательно реализует. Суть проекта проста, как всё гениальное: вы выводите на околоземную орбиту 42 тысячи спутников сотовой связи, которые создают вокруг Земли взаимосвязанный контур (чем-то напоминающий по форме сеточку для волос), который позволяет вам получить высокоскоростной широкополосный интернет в любой точке мира, где бы вы ни находились.

22 октября 2019 года Илон Маск объявил в своём твите, что Starlink уже работает. Причём сделал это через Starlink. Пока количество спутников сильно недотягивает до плановых показателей, хотя уже в 2020 году началось коммерческое использование этой сети. Когда же результат будет достигнут и на голову Земле наденут ту самую сеточку, Starlink станет аккумулировать 50 % мирового интернет-трафика.

Теперь представьте, что весь этот трафик — это не просто передача сигнала, а прежде всего одна большая база данных на всех жителей Земли. Компания Маска, с учётом наступающей эпохи интернета вещей, будет знать о них абсолютно всё, начиная с того, как часто человек пьёт кофе, заканчивая его культурными и политическими предпочтениями.

В довершение всего нельзя не упомянуть о том, что компания Маска уже по специальным контрактам оказывает услуги вооружённым силам США, а Китай объявил о том, что рассматривает Starlink как военную угрозу и будет применять в отношении неё оружие (так что, судя по всему, реальные «Звёздные войны» будут разительно отличаться от тех, что мы знаем по рассказам Джорджа Лукаса и Рональда Рейгана).

Таким образом, «третий игрок» в конфигурации «человек — государство — бизнес» также находится в состоянии «развода» с двумя другими членами этого уравнения:

• государству больше нет дела до мелкого и среднего бизнеса, у него достаточно проблем с крупным — оно то грозит ему антимонопольным законодательством[104], то лебезит перед ним, надеясь воспользоваться его ресурсами;

• крупный бизнес, впрочем, перестал обращать хоть какое-то внимание на этих временщиков и как всякий абсолютный монарх, уставший ритуально преклонять колени перед официальным главой церкви — папой римским или патриархом, — держит его на крючке компромата[105];

• отношение крупного бизнеса к гражданам — это теперь не B2C-отношения, пользователь продукта больше не покупает что-то у компаний, а скорее продаёт им себя — своё наличие (капитализация по числу пользователей), своё внимание (какое количество рекламы он способен воспринять или количество товара, которое он способен потребить), а также себя как подрядчика, который на волонтёрских началах создаёт для IT-корпораций контент (создавая новостной хайп или пополняя их Big Data), так что не следует слишком всерьёз воспринимать обожествление компаниями своего клиента, потому что в основе своей — это пение сирен, одурманивающих Одиссея.

Таким образом, политика метамодерна демонстрирует не просто ризоматическую структуру, о которой писали Жиль Делёз и Феликс Гваттарри, а ризоматическую структуру, которая переживает процесс специфической интеграции, но на разных, не соприкасающихся друг с другом уровнях.

Крупный бизнес находится в состоянии укрепляющейся абсолютной монархии и уверенно идёт в это будущее, предполагая, что управление миром достаточно скоро перейдёт в его руки.

Политики живут в своём мире, который производит идеологию нового свойства: она лишена идей и ценностей, она реактивна по своей сути, то есть лишь отвечает на проблемы людей, пытаясь при этом всячески уклониться от взаимодействия с ними.

Культурные и интеллектуальные элиты полностью уходят со сцены, как некогда ушла с исторической сцены родословная аристократия и чуть позже — культурная и научная интеллигенция. В обществе больше нет запроса на смыслы, проблематизацию и образ будущего, чем могли бы быть ему полезны интеллектуалы, равно как нет больше интереса и к творчеству, создаваемому прежними воспитанниками соответствующих профессиональных каст.

Люди в такой ситуации оказываются предоставлены сами себе и организуются так, как у них это получается, с учётом естественной (хотя и изрядно пострадавшей из-за утраты коммуникативных навыков) и цифровой социальности, имитирующей реальные взаимодействия между людьми.

Часть третья. Обратно к человеку

Никакое знание, сколь бы оно ни было подтверждённым, не сохраняется само по себе. Факты имеют силу, лишь если они поддерживаются общей культурой, институтами, которым можно доверять, более или менее достойной публичной жизнью, более или менее достоверными средствами массовой информации.

Бурно Латур

Цифровая волна — это не только социальные сети, онлайн-игры и дешёвые сервисы, пресловутая удалёнка и т. д., это ещё и автоматизация производств. Вкупе с выводом производств из стран «золотого миллиарда» в развивающиеся это создаёт безработицу (средний уровень по Европе в 2021 году — 7,55 %), которая только растёт за счёт скрытой безработицы, не попадающей в официальную статистику[106]. Правительствам приходится обсуждать сокращение рабочей недели до четырёх дней, а также тестировать варианты «безусловного базового дохода».

На этом фоне «старая Европа» оказалась под ударом миллионов беженцев, которых нужно тоже чем-то занять: с одной стороны, как наследница «колониального прошлого» она принимала переселенцев из Африки; с другой — вследствие распада СССР и Варшавского блока — из восточной Европы и стран СНГ; ну и с третьей — из-за «глобалистской геополитики» США на Ближнем Востоке и Северной Африке — из Ирака, Ирана, Афганистана, опять-таки Сирии, Туниса, Египта, Ливии и т. д.

Ситуация с эмиграцией в США, потребовавшая построить забор между ней и Мексикой, также оставляет желать лучшего. Однако нулевая или почти нулевая процентная ставка, действовавшая на протяжении нескольких лет, беспрецедентные объемы «вертолётных денег» и государственный долг, превысивший рекордные 30 трлн долларов, ещё как-то создают иллюзию экономической стабильности. Как следствие — постоянный процентный рост услуг (наука, медицина, образование, туризм, реклама, общественное питание, информационные и финансовые услуги) в совокупном ВВП США, который составляет уже более 80 %.

Иными словами, управляемость, если предполагать, что какая-то система управления этим хаосом всё ещё существует, утрачивается буквально на глазах. Прежде всего это столкновение разных цивилизационных волн с принципиально разной ментальностью, подмена политического экономическим, миграционные потоки, формирование прекариата в развитых странах и в принципе многовекторная трансформация рынка труда.

И ещё об одном важном факторе говорит один из самых признанных и ярких философов современности, автор акторно-сетевой теории Бруно Латур. В 2017 году он опубликовал книгу «Где приземлиться?», о которой его издатель пишет, что она «создана на злобу дня». В этой работе Б. Латур говорит о том, что после «победы над коммунизмом» (выражение, которое намеренно берёт в кавычки) ход истории не остановился, а «незаметно началась другая история».

«Её первым признаком стало то, — пишет Б. Латур, — что называют „дерегулированием“ и из-за чего слово „глобализация“ в дальнейшем приобрело уничижительный оттенок. […] С 1980-х гг. правящие классы предпочитают не столько править — т. е. вести людей в будущее, — сколько укрываться от мира. Дональд Трамп — только один из символов этого бегства, последствия которого испытываем сегодня мы все, страдая от отсутствия общего мира, разделённого нами между собой».

По сути, Бруно Латур говорит о том, что элиты потеряли всякую вовлечённость в действительную политику, если, конечно, понимать под политикой фактическое управление процессами, происходящими в государстве, а не пассивное реагирование на общественные настроения, которые в реальности «новой власти» становятся всё более абсурдными и кровожадными.

Второй тезис, который прочитывается в этом же абзаце, — это потеря ощущения «общего дома». И в самом деле, ещё совсем недавно представитель Запада в любой части мира чувствовал себя вполне комфортно — где-то он встречался с ментальностью, которая была ему абсолютно понятна. Ну, а если он оказывался в «странах третьего мира», то воспринимал всё происходящее там как своего рода этнографическую экскурсию.

Но сейчас более нигде представитель Запада не чувствует себя как прежде. В самих странах Запада он сталкивается или с реминисценциями BLM, или с мигрантами, которые ассимилировались лишь физически, не утеряв при этом своих культурологических особенностей (всё-таки они, в большинстве своём, продукты других цивилизационных волн).

Находиться же на территории бывших «колоний» европейцу сейчас и вовсе небезопасно. Причём люди вооружены там теперь не только оружием, но и цифровыми ресурсами, что часто оказывается не менее, но даже более опасным вооружением — средством грабежей, кражи персональных данных, личной информации, слежки, сексуального насилия, детской проституции и т. д.

Доклад Интерпола о гигантском росте киберпреступности в Африке (а там пока подключено менее 30 % населения) за 2020 год гласит: «Онлайн-преступность в настоящее время представляет собой бо́льшую проблему безопасности для правоохранительных органов в Африке, чем когда-либо прежде».

В этом же докладе между строк указывается причина этого: «кибербезопасность до сих пор не воспринимается многими африканскими странами как необходимость, что ещё больше усугубляет проблему». И в самом деле, представители аграрной цивилизации получили в руки цифровые устройства — дальше это уже неконтролируемый процесс.

О том, что европейская политика мультикультурализма провалилась, было официально объявлено в 2010–2011 гг. Ангела Меркель, будучи канцлером ФРГ, заявила: «Наш подход состоял в мультикультурализме, в том, что мы будем жить рядом и ценить друг друга. Этот подход провалился, совершенно провалился».

Вслед за ней премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон, выступая на 47-й Мюнхенской конференции по безопасности, призвал полностью отказаться от идеи мультикультурности как несостоятельной. Её итог, по его словам, — «жизнь в разобщённых, отделённых друг от друга этнических сообществах». «Нам нужно отказаться от пассивной толерантности последних лет в пользу гораздо более активного и сильного либерализма», — добавил он, пояснив, что речь идёт о требованиях к гражданам признавать либеральные и демократические ценности.

Французский президент Николя Саркози в эфире телеканала TF1 выступил максимально жёстко: «Общество, в котором общины сосуществуют рядом друг с другом, нам не нужно. Если кто-то приезжает во Францию, то он должен влиться в единое сообщество, являющееся национальным. Если кто-то с этим не согласен, пусть не приезжает во Францию. Наши соотечественники, исповедующие ислам, должны иметь возможность жить и практиковать религию, как и все другие наши сограждане, но речь должна идти лишь о французском исламе, а не исламе во Франции».

Мир Запада, о котором пишет Б. Латур, на глазах стал сжиматься как шагреневая кожа. По его мнению, четыре исторических события стали причиной «разрушения Запада».

Первое событие: Brexit. «Та самая страна, — пишет Б. Латур, — которая в недавнем прошлом неутомимо подталкивала Европейский союз к превращению в огромную торговую площадку, теперь, столкнувшись с необходимостью принять несколько десятков тысяч беженцев, внезапно решила выйти из игры в глобализацию».

Второе событие: избрание Д. Трампа президентом США. Латур прежде всего отмечает его фразу: «Мы, американцы, не являемся жителями общей с вами земли. Ваша земля может быть под угрозой, но наша — нет!» «Та страна, — продолжает Б. Латур, — которая навязала миру — и как беспощадно! — свою, очень специфическую модель глобализации, а некогда возникла в результате массовой эмиграции, уничтожившей её коренное население, теперь доверила свою судьбу человеку, обещавшему превратить её в крепость, куда будет запрещён въезд беженцам».

Третье событие, о котором мы уже говорили: «возобновление, расширение и усиление миграционных потоков». «В тот самый момент, когда все страны сталкиваются с многочисленными угрозами глобализации, многим из них приходится организовывать приём на своём клочке земли миллионов людей — поговаривают о десятках миллионов! — которых совокупное воздействие войн, экономических неурядиц и коренных изменений климата толкнуло на поиск территории, пригодной для жизни их самих и их детей».

И четвёртое событие: в 2015 году в Париже было принято Соглашение о противодействии климатическим изменениям. «Это событие важно потому, — объясняет Б. Латур, — что все подписавшие конвенцию страны, аплодируя достигнутому соглашению, которое казалось невероятным, в тот же самый момент с ужасом поняли, что если бы они решительно двинулись к осуществлению запланированных каждой из них модернизационных проектов, то обнаружили бы отсутствие совместимой с этими проектами планеты. Им потребовалось бы несколько планет, но у них есть только одна».

По сути, Бруно Латур говорит о предательстве Европы со стороны англо-американского союза, при этом главный риск, который звучит у него словно бы между строк, — это не само по себе «глобальное потепление», а то, чем оно обернётся, когда в Африке и на Ближнем Востоке из-за экстремальных температур станет просто физически невозможно жить. Кроме супермощной стены по всему периметру Европы её ничто не спасёт от сотен миллионов экологических беженцев.

Примечательно, как Б. Латур описывает состояние подписантов Парижского соглашения по климату: да, не визировать этот документ было нельзя — проблема слишком очевидна и слишком значима, но все понимают, что выполнить взятые на себя обязательства никто не сможет (под документом ставят подписи «конституционные монархи», а им ещё надо с реальной властью договориться — с капиталом).

И всё это на фоне системного кризиса, в который вкатывается мир и с которым никому не понятно, что делать. С другой стороны, это, по сути, уже заложенный в документ форсмажор, так что — подпишем, а дальше видно будет, тем более что дальше перевыборы, может, и не нам отвечать. Политики перестали думать о том, что они должны делать, они стали думать, как им самим — лично им — быть.

Вот почему события, которые перечисляет Б. Латур в своей работе о «приземлении», кажутся мне очередным «падением Берлинской стены» — символом или, если угодно, следствием значительно более глобальных процессов: власти нет, правды нет, доверия нет, прежней солидарности и единства тоже нет, а угрозы, которые рождаются из столкновения сразу трёх «цивилизационных волн» в рамках одного мира, просто неисчислимы.

В этом смысле нам и вправду требуется несколько планет, а у нас — только одна. На этом новом витке напряжения США переживают ещё и цивилизационное размежевание с Европой: Штаты активно приступили к формированию «цифрового человека», а ЕС всё ещё находится, по большей части, в мире «информационной волны»[107].

Россия перешла к формированию «цифрового человека», но у неё нет подготовленной под это собственной цифровой инфраструктуры. Китай же такую инфраструктуру имеет, но всеми силами сдерживает наступ-ление даже информационной волны, не то что цифровой.

Китайский опыт

Не все правительства были столь недальновидны, чтобы допустить появление «новой власти» и демотивирующего влияния цифрового потребления. Китай, конечно, не является единственным исключением из этого правила, но его опыт весьма показателен.

Ещё недавно он был экономикой «третьего мира», а сейчас уже экономический лидер, причём не за счёт какого-нибудь ширпотреба, а за счёт технологического развития. Как такое возможно? Все «мозги» утекли в Китай? Нет, скорее они утекали из Китая, чтобы в него вернуться.

Пару лет назад мне рассказали шутку, гуляющую по Кремниевой долине: «Раньше китайцы приезжали в Стэнфорд, чтобы учиться у американских профессоров. Сейчас китайцы приезжают в Стэнфорд, чтобы учиться у китайских профессоров».

Да, может быть, Китай в начале нынешней траектории роста и копировал западные технологии, не слишком беспокоясь об авторском праве, но параллельно он копировал ещё и сами знания. После того как Китай обогнал США в развитии технологии 5G больше чем на год, это стало совершенно очевидно.

Чуть больше года назад, весной 2021 года я присутствовал на презентации Huawei, где речь шла о разработке технологии 6G к 2030 году. Уверенность, с которой об этом шла речь, учитывая сложность задачи, уже сама по себе вызывала уважение. Но, кажется, Китай обогнал сам себя: первый прототип 6G заработал всё в том же Китае в 2022 году[108].

Именно в Китае, китайскими же учёными из Национального исследовательского центра параллельной вычислительной техники и технологий (NRCPC) была создана система искусственного интеллекта на базе суперкомпьютера производительностью свыше одного экзафлопса — Sunway OceanLight. Эта машина впервые способна оперировать 174 триллионами параметров, что соответствует количеству синапсов в человеческом мозге.

Впрочем, всё это перечисление можно продолжать бесконечно долго — про квантовые компьютеры, генную инженерию (они там, к слову сказать, выращивают человекообезьян). Или, например, как вам такое: согласно отчёту Международной федерации робототехники за 2021 год, только в 2020 году в Китае было установлено 45 % всех роботов, произведённых в мире.

Согласно отчёту о развитии цифрового Китая за 2021 год, по количеству пользователей интернета он занимает 1-е место (больше миллиарда человек, что больше 20 % числа мировых пользователей); по скорости развития цифровой инфраструктуры — 1-е место (в 2021 году Китай построил 1,425 млн базовых станций 5G, что больше чем на 60 % опережает темпы по миру).

И это только частные примеры, а есть ещё и совокупный результат: даже пару лет назад это казалось невозможным, но к 2022 году Китай достиг абсолютного доминирования в мировой науке. Согласно докладу Национального института научной и технической политики Японии (NISTEP), который трудно заподозрить в симпатиях к западному соседу, по результатам 2018–2020 гг. Китай стал абсолютным мировым чемпионом во всех существующих номинациях по научным публикациям:

• первое место в общем зачёте по наиболее цитируемым научным публикациям (Китай — 407 181, США — 293 434);

• первое — в 10 % лучших (по числу цитирования) научных публикаций (Китай — 46 352, США — 36 689);

• первое — в 1 % лучших из лучших (по числу цитирования) научных публикаций, где учитываются работы нобелевских лауреатов и сопоставимой по масштабу научной элиты в науке (Китай — 4744, США — 4330).

При этом в топ 10 % за 1998–2000 гг. Китай был лишь на 13-м месте, в 2008–2010 гг. — уже на 6-м, и примерно такая же картина по топ 1 %. Для сравнения: в «лихие 90-е» в топ 10 % Россия была 9-й, в нулевых опустилась на 14-е место, в 2018–2020 гг. мы были уже на 15-м (впрочем, качество работ настолько упало, что в обоих рейтингах, топ 10 % и топ 1 %, в 1990-е мы ещё держались хотя бы на 22-м месте, а в нулевые мы и вовсе выбыли даже из топ-25.

В общем суть, я думаю, ясна: Китай семимильными шагами движется к цифровому и, вообще говоря, технологическому превосходству. При этом коррозии социальных институтов, сопоставимой по масштабам с той, что мы наблюдаем в западных обществах, не происходит, а люди не только не «тупеют», но, напротив, — побеждают по всем фронтам не только в сфере искусственного, но и естественного интеллекта.

Так за счёт чего это происходит — та же, вроде бы, цифровая среда, и эффекты должны быть соответствующими? Тут я Америки по поводу Китая не открою, тем более что мы уже об этом даже говорили: за счёт тотального контроля за информационным пространством и систематической борьбой с деструктивными влияниями цифровой среды на молодых людей.

В сфере IT китайское руководство занято не только сбором данных, слежкой и монетарной политикой, а прежде всего — социальной политикой, направленной на сохранение человека в «цифровом мире».

В 2008 году Китай первым в мире официально признал диагноз «цифровой зависимости» (ВОЗ сделала это только 2021 году) и создал специальные трудовые лагеря для лечения этого недуга. В 2018 году была остановлена выдача компаниям лицензий на интернет-игры сроком более чем на восемь месяцев, что вызвало сильнейший удар по индустрии, заставив многих инвесторов прекратить этот бизнес.

В 2021 году «китайский поход» против компьютерных игр завершился правительственным постановлением, которое предписывает ограничить количество времени, которое ребёнок до 18 лет может проводить за игрой, тремя часами в неделю (с 20:00 до 21:00 по местному времени и только по пятницам, выходным и праздникам).

Для продолжения своей деятельности компании, занимающиеся производством компьютерных игр, должны отчитаться перед проверяющими органами о том, что они интегрировали в свои продукты технологии опознания ребёнка по лицу, чтобы он не мог воспользоваться чужим аккаунтом.

В этом же 2021 году усилилось давление руководства Китая на китайских знаменитостей. В сентябре на симпозиуме индустрии развлечений, организованном КПК, им было прямо указано: «Необходимо противостоять декадентским идеям поклонения деньгам, гедонизму и крайнему индивидуализму».

А уже в ноябре этого же года опубликованы правила поведения знаменитостей в социальных сетях: тем, кто известен и популярен, больше не позволяется «демонстрировать богатство» и «экстравагантные удовольствия». Также, согласно этим правилам, знаменитостям запрещено публиковать ложную или личную информацию, способную спровоцировать поклонников.

При этом, чтобы оценить масштабы государственного влияния на потребление контента, достаточно просто взглянуть на данные статистики. Для сравнения: в 2021 году филиппинцы, бразильцы или южноафриканцы тратили на интернет в среднем от 10 до 11 часов в день, средний уровень по миру составлял 6 часов 54 минуты, а в Китае, при крайне высоком проникновении интернета, — лишь 5 часов 22 минуты, то есть на полтора часа меньше среднего.

По сути, Китай пытается избежать появления «цифрового человека», заменив этот неизбежный этап развития созданием «цифрового государства».

Если попытаться окинуть взором всё это пространство фактов, событий и их трактовок, мы увидим пёструю мозаику, которая не подпадает ни под какие известные нам определения, её не способен схватить ни один из существующих гуманитарных дискурсов.

Однако мы можем понять нечто другое, куда более важное — а именно, что такое производство человека и как это работает, с учётом столкновения цивилизационных волн. Возможно, в этом и обнаружится ключ к ответу на главный вопрос — как так получилось, что антропология современности сделала неизбежной Третью мировую войну.

Глава первая. Природа власти

Качество государства зависит от качества людей, поэтому задача политики — обучение и изучение их нужд.

Платон

Начнём, пожалуй, с природы власти. Власть — это сила, с которой вынуждены считаться те, кто находится под влиянием этой силы. В разные исторические эпохи, в разные времена и даже в разных эволюционных нишах власть выглядит по-разному, но всегда сохраняет эту свою сущность.

Наши ближайшие эволюционные родственники — человекообразные обезьяны, и шимпанзе, гориллы, орангутаны, бонобо — каждый вид по-своему дистрибутирует власть.

Шимпанзе, будучи прежде всего стайными, а затем уже территориальными животными, создают сложные социальные иерархии внутри своих групп. Поскольку физическая сила — не главное преимущество этих обезьян, инстанция власти формируется у них за счёт властных союзов на разных уровнях социальной иерархии, на вершине часто находятся два ассоциированных друг с другом самца — своеобразный дуумвират или диархия. Как объясняет Франс де Вааль, любые два самца сильнее любого возможного конкурента их власти.

Гориллы, чья физическая сила хорошо всем известна, создают социальные группы с единственным монархом, большим гаремом и молодыми самцами, не претендующими на власть. Всякая претензия на власть заканчивается для молодого самца изгнанием из стаи, после чего он, как правило, долго живёт в непосредственной близости от своего племени, не имея возможности в него вернуться. Когда же кто-то из изгнанников достигает физической силы, достаточной для победы над стареющим монархом, он занимает его место, часто уничтожая весь выводок предшественника — по крайней мере тот, который ещё кормится молоком матери. Особенность этого вида приматов в том, что самки за свою жизнь могут становиться частью то одной, то другой социальной группы, меняя таким образом отцов своих детей. Это создаёт дополнительные родственные связи между группами, удерживающими соседние территории. Часто родственные связи есть и между главами таких племён, что, как показывают исследования, делает контакты между такими группами менее агрессивными, нежели с чужаками.

Орангутаны преимущественно территориальные животные. Самцы орангутанов делятся на доминантов и субординантов, причём они даже выглядят по-разному (имеют разные «морфы») — субординанты внешне похожи на самок и редко становятся отцами. Отношения этих «морф» самцов орангутанов необратимы, то есть субординантный самец никогда не станет доминантным и всегда будет занимать подчинённое положение. Доминантный самец владеет участком леса, охраняя границы физической силой и сообщая об этих границах специфическим победным рёвом. Любая самка, проживающая на его территории или оказавшаяся на ней, рассматривается им как собственность — только он может быть отцом её детей. Исключение составляют редкие периоды смены власти, когда один доминант теряет прежнюю силу, а потенциальные претенденты борются за освобождающуюся территорию. После воцарения на ней нового доминанта ситуация неопределённости сходит на нет и прежние порядки возвращаются.

Бонобо тоже принадлежат к гоминидам, но их размеры существенно меньше, нежели у других представителей этой группы. Самки и самцы бонобо имеют примерно равные «социальные права», а зачастую самки играют даже более важную социальную функцию. Неспособность к ярким проявлениям физической силы компенсируется у бонобо высоким уровнем социальности. Они почти одинаково доброжелательны как к своим соплеменникам, так и к представителям соседских групп, и с теми, и с другими они готовы делиться пищей, формируя таким образом высокий уровень общей лояльности. Можно подумать, что это поведение чисто альтруистическое, но факты говорят об обратном. В экспериментах, которые можно проводить и на детях, и на бонобо, в рамках которых испытуемым демонстрируются разные социальные роли — «помощника», «жертвы», «хулигана», «агрессора» и «нейтрального» персонажа, — дети человека неизменно выбирают «помощника» или «нейтрального» персонажа, а вот бонобо — «хулигана» и «агрессора». Этологи полагают, что бонобо предпочитают дружбу именно с такими «личностями», потому что безопаснее быть на стороне хулигана или агрессора, нежели на любой другой. То есть миролюбивая, с первого взгляда, политика бонобо на самом деле является не проявлением доброты, а умиротворяющей стратегией — боясь агрессии, они пытаются всячески её предотвращать.

Всё разнообразие властных отношений, которые мы наблюдаем у приматов, нетрудно заметить и в человеческих сообществах. Впрочем, в последних они дополняются новыми разновидностями властных отношений, основанных на наличии у человека «второй сигнальной системы», то есть способностью оперировать знаками языка, по И. П. Павлову[109].

С некоторыми оговорками можно сказать, что кроме власти, основанной на физическом насилии («физическая власть»), человек обзавёлся способностью утверждать свою власть символически. Именно для её реализации ему необходимы сложные речевые комплексы, обретающие в пределе форму целых идеологий. Выдающийся социолог Пьер Бурдьё назвал эту власть «символической».

«Символическая власть, — пишет П. Бурдьё в одноимённой статье, — есть власть конструировать реальность, устанавливая гносеологический порядок: непосредственное мироощущение (и в особенности — чувство социального мира) предполагает то, что Дюркгейм называл логическим конформизмом, то есть „гомогенным восприятием времени, пространства, числа, причины, что делает возможным согласие между умами”. […]

Символы являются инструментами par excellence[110] „социальной интеграции”: как инструменты познания и общения, они делают возможным консенсус по поводу смысла социального мира, а „логическая“ интеграция есть условие „моральной“ интеграции. […]

Идеологические системы — средства господства, которые структурируют в силу того, что сами структурированы, — производятся специалистами в процессе и в целях борьбы за монополию легитимного идеологического производства; в них, благодаря посредничеству гомологии между полем идеологического производства и полем социальных классов, воспроизводится в неузнаваемом виде структура поля социальных классов.

„Символические системы“ различаются главным образом по тому, произведены они и усвоены всей группой или, напротив, только корпусом специалистов, а точнее, относительно автономным полем производства и обращения».

Приматы используют «первую сигнальную систему», то есть непосредственные раздражители для утверждения своей власти и зачастую в том же «символическом» смысле, чтобы минимизировать вероятность физического конфликта. Роль соответствующих «псевдознаков» выполняют специфические внешние признаки той или иной особи.

Доминанты «запугивают» конкурентов «дистанционно» — большим размером, более ярким окрасом шерсти, выраженной пигментацией определённых зон на теле, специфическими повадками и т. д.

В случае орангутанов, как уже было сказано, доминантность и вовсе проявляется наличием специфической «морфы» — то есть буквально другим внешним видом животного в сравнении с субдоминантным самцом.

В человеческих сообществах мы находим те же рудименты первосигнальных признаков власти, так называемых «символов статуса» — богатое оперение индейских вождей, высокие каски, шляпы и даже парики в аристократическом обществе, дорогие часы, брендовая одежда и автомобили гигантских размеров, миллионы подписчиков в социальных сетях. Впрочем, теперь эти «первосигнальные», вроде бы, раздражители в основе своей, конечно, уже и есть непосредственная «символическая власть».

Символическую власть можно определить как возможность оказания воздействия (насилия) в отношении другого человека за счёт имеющегося в твоём распоряжении «социального капитала», который описал тот же Пьер Бурдьё: набор «статусов», которые присвоены человеку различными социальными институтами.

Символическая власть может быть результатом получения человеком дворянского титула, звания, духовного сана, должности, революционного мандата, а также, например, образования, где выражением символической власти является соответствующий диплом, причём с указанием конкретного образовательного учреждения, между которыми также существуют определённые отношения «символической власти».

«Символическая власть» является производной от власти «физической», хотя зачастую и весьма удалённой производной. Любая государственная машина основывает свой «печатный станок» символической власти на «репрессивном аппарате» (армия, полиция, фискальные органы, специальные службы, законодательные структуры, суд и т. д.), который легитимизирует символическую власть и дистрибутирует её посредством множества «социальных институтов» (Э. Дюркгейм)[111], составляющих иногда даже невидимую ткань общества.

Обычно «социальные институты» определяются как система взаимосвязанных норм, которые опираются на коллективно разделяемые ценности, свойственные тому или иному обществу или социальной группе, и выражаются определённым набором действий, чувствований и способов восприятия реальности.

Согласно «Новейшему философскому словарю», социальные институты позволяют нам удовлетворять свои потребности и интересы, регулируют действия участников соответствующих общественных отношений, обеспечивают интеграцию наших стремлений, действий и интересов друг с другом, а также осуществляют «социальный контроль».

Работают социальные институты за счёт набора норм, которые регулируют правила поведения людей в соответствующих жизненных сферах. Сами институты интегрированы в социально-политическую и ценностную структуру общества, что позволяет обеспечить их законной формально-правовой регламентацией.

Традиционно социальные институты делятся на экономические, политические, собственно социальные и духовные. К ним относятся, например, частная собственность, гражданство, брачно-семейные отношения, вероисповедание, искусство и т. д.

На разных этапах исторического развития эти «социальные» (или, как ещё их называют, «общественные») институты приобретают те или иные формы, видоизменяются, реформируются, упраздняются и снова воссоздаются.

Социальные институты — это своего рода внутренний костяк общества, описывающий логику взаимодействия людей в разных контекстах. Это могут быть контексты государственного управления, образования, здравоохранения, социальной поддержки, исполнительного наказания, гражданства и т. д. Экономические отношения, включая налоговую систему, монетарную политику государства и т. д., — это тоже определённый социальный и институциональный контекст.

К «социальным институтам» относится также целая серия институтов, которые мы воспринимаем как своего рода не формализованные внутри самих себя, но предписанные нам обществом практики, имеющие межличностное, этическое измерение: брачные отношения, институты семьи и родительства, дружбы, гендера, родства, сексуальных отношений и т. д.

Кроме того, нельзя забывать об институтах «общественного мнения», «социального статуса», «репутации» и «авторитета», а также практик общественного осуждения и порицания, включая новомодную «практику отмены»[112] и трудноопределимую «новую этику».

«Само понятие не очень удачное, — говорит о „новой этике“ в интервью газете „Культура“ российский философ Артемий Магнун, — этикой в философии называется система рациональных рассуждений о добре и зле — проще говоря, о том, как человеку выбирать правильную стратегию поведения, чтобы достичь высшего блага, познать его в самом себе. А „новая этика” о другом. О том, что на пути к счастью нам встречаются ещё какие-то люди, которые нам мешают, или, наоборот, мы мешаем им. И отсюда возникают предписания, что можно и чего нельзя делать по отношению к другому, чтобы не мешать. То есть предполагается уже некий изначальный конфликт между индивидом и интересами других людей, которых он норовит обидеть, — само это предположение, если хотите, неэтично. […]

Этикет — это условности, которыми тебе просто нужно уметь оперировать. Нарушение этикета — не преступление. Более того, он постоянно меняется в зависимости от того, в каком обществе ты находишься. Но когда этикет превращается в этику, его предписания тяготеют к абсолюту. Получается, что человек даже в туалете, извините, не может подумать о сексуальном харассменте, потому что этические предписания безапелляционны. И начинается красивая диалектика: движение, которое изначально было связано с культурностью, с некоей этно-гендерно-расовой вежливостью, превращается в свою противоположность».

Наконец, существуют также и религиозные, духовные институты, которые могут быть выстроены внутри самих себя как организации с определённым внутренним репрессивным аппаратом и «печатным станком» символической власти, но для внешнего «пользователя» быть просто духовной практикой.

При этом какой-то определённый религиозный институт (конкретный культ) часто является системой внутри системы более общего религиозного, духовного социального института данного общества.

Такими же инкорпорированными подсистемами являются и все элементы «репрессивного аппарата», каждый со своими внутренним сводом правил — уставом, табелью о рангах, уставными и неуставными практиками (традициями).

Как правило, менее жесткими по форме, но всё равно властными отношениями связаны внутри себя и все прочие упомянутые подсистемы (чиновничий аппарат, педагоги, медицинские работники и т. д.), а также и компании (юридические лица, включая СМИ). Каждая из таких подсистем имеет свою систему правил (производственные инструкции, функциональные обязанности и т. д.), системы ответственности (поощрения и наказаний, KPI и т. д.), корпоративную культуру и прочее.

Таким образом, и вся система власти целиком, и все её подсистемы и подсистемы подсистем выстроены согласно одной логике: есть некий «репрессивный аппарат», основанный на «физической власти» (и её разновидности — «монетарной власти», или «власти денег»[113]), на котором держится распределение «символической власти».

Мы можем представить это в виде «древа власти», корневище которого создаёт опору для всей системы — «физическую власть», а ствол дерева с его многочисленными ветвями — «символическую власть».

Каждый листок или плод на этом древе точно так же воспроизводит эту «логику власти»: место прикреп-ления к основному древу (черешок) — «физическая власть» (разной степени выраженности и производности), основание листа с центральной и вторичными жилками — «символическая власть», на которых натянуты листовые пластинки.

По сути, мы наблюдаем фрактальную природу власти: какую бы часть общества вы ни отщепили от целого, вы снова будете наблюдать тот же паттерн отношений физической и символической власти.

Глава вторая. Символическая власть

Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти.

Фридрих Ницше

Сопоставляя феномены физической и символической власти, трудно понять ту внутреннюю машинерию, которая заставляет символическую власть «работать».

С физической властью вроде бы всё понятно: есть некий суверен, монарх, феодал, местный бандит или авторитарный лидер, который запугивает людей, находящихся в зависимости от него, с помощью «репрессивного аппарата»: наёмников, своей банды, дружины, национального большинства, армии, полиции, специальных служб и т. д.

Если люди понимают, что неподчинение обернётся для них смертью, то подчинение становится для них естественным способом жизни. Не случайно именно на этой — физической — власти настаивает Т. Гоббс: «Первым из всех благ является самосохранение. Ибо природа устроила так, что все хотят себе добра. […] С другой стороны, в ряду всех зол первое место занимает смерть, особенно смерть мучительная».

Этот инструмент, считает Т. Гоббс, и обеспечивает принуждение человека к этическому поведению. Не испытывая страха смерти, человек проявит свои природные качества, а он, как считает Т. Гоббс, самое коварное, сильное и опасное животное.

Однако же символическая власть, в отличие от физической, не обладает средством прямого воздействия на человека, а тем более на массы людей. То, что кто-то граф или барон, профессор или врач высшей категории — как это влияет на отдельно взятого субъекта? Мало ли кто как называется и кто как к нему относится…

Но почему тогда «символическая власть» вообще работает? Достаточно вспомнить хотя бы институт британской монархии — несмотря на отсутствие какой-либо власти, кроме символической, это институция, которую торпедирует один скандал за другим, словно тефлоновая, остаётся столь же символически сильной и влиятельной.

Для физиолога, впрочем, эта взаимосвязь вполне понятна.

Во-первых, символическая власть в основе своей — это что-то вроде социального «условного сигнала» власти «физической». Королева уже не может вас ни приговорить к смерти, ни помиловать, но она является «условным сигналом» того фактического насилия, которое прежде применялось от лица монарха и государства в целом. Вот почему для королевской семьи настолько принципиально жесточайшее соблюдение всех традиций и ритуалов — это создаёт иллюзию, что перед подданными тот же абсолютный монарх, как и прежде.

Во-вторых, необходимо учитывать тот факт, что наш мозг, как сказал бы И. П. Павлов, «бесконечно стремится к динамической стереотипии»[114], или, если использовать обыденный язык, собирает всё множество ситуаций, с которыми мы сталкиваемся, в комплексные привычки. Динамический стереотип проявляется сложным поведенческим паттерном, внутри которого возможна некоторая вариативность, рекомбинация элементов, но при этом ему присуща определённая целостность, обусловленная его привязкой к тому или иному раздражителю. Такой раздражитель, внешний фактор побуждает нас, таким образом, к определённому поведению. Если же мы не способны его выполнить, мы испытываем дискомфорт с чувством фрустрации, что в своё время замечательно показал в своих работах этолог Конрад Лоренц.

Обычно «привычкой» мы называем такие вещи, как, например, курение или то, что человек грызёт ногти, но наш мозг использует и куда более сложные, стерео-типные для себя поведенческие модели — те самые «комплексные привычки». Например, привычка ездить летом отдыхать на море, работать рядом с домом, отмечать дни рождения в шумной компании. Всё это не выглядит «привычкой», но стоит вам пропустить отдых на море, получить работу в другой части города и отметить день рождения в одиночестве, как вы тут же ощутите специфический дискомфорт, свидетельствующий о том, что произошло нарушение «комплексной привычки».

Иными словами, господствующие в обществе дискурсы, идеологические установки, способы восприятия тех или иных жизненных ситуаций, системы отношений между людьми, наконец, «внутренняя система ценностей» человека, воспринятая им, как и язык, от его социального окружения, — всё это комплексные привычки, которые, будучи сформированными в процессе нашего воспитания и последующего жизненного опыта, постоянно нами воспроизводятся и лишь укрепляются в момент каждого своего повторения.

В-третьих, необходимо принять во внимание механизм «социального научения», описанный в своё время выдающимся психологом Альбертом Бандурой (впрочем, ещё и до него схожие эффекты были получены Робертом Йерксом на приматах).

Суть социального научения состоит в том, что мы бессознательно воспроизводим поведение тех людей, которых по каким-то внутренним причинам считаем для себя авторитетными — мы перенимаем у них манеры, повадки, иногда даже тембр голоса, способы реагирования на те или иные ситуации, а главное — образ мыслей.

У этого феномена есть понятное эволюционное объяснение — учиться нужно у тех, кто старше тебя, кто более опытен и добился высокого положения в социальной иерархии. Наш мозг воспринимает поведение «статусного» человека как поведение, ведущее к этому самому «статусу», даже если это объективно не так. Но подсознательно желая того же статуса, добиться того же, чего добился этот человек, мы, по сути, мимикрируем под него, воспроизводя тот же поведенческий рисунок. Конечно, этот «рисунок» сильно модифицируется нашей, как говорят, органикой — личным опытом, объёмом знаний, которым мы располагаем, и т. д. Так что иногда эти перенятые у других манеры выглядят немного нелепо и даже гротескно, а в каких-то случаях и вовсе трудно понять, кто стал их прообразом, с кого, так сказать, мы списали эти «прихваты».

Но как бы там ни было, «социальное научение» — это сильнейший фактор, определяющий наш образ мысли, восприятие нами жизненных ситуаций и способы реагирования на них. Проблема же состоит в том, что поскольку это обучение происходит на подсознательном уровне, то у нас и не может возникнуть критики к усвоенным «комплексным привычкам» — мы верим им безоговорочно и даже не знаем почему. И конечно, нам трудно согласиться с тем, что эту веру мы просто «подсмотрели» у кого-то из наших «авторитетов» в прошлом.

В-четвёртых, необходимо принять во внимание феномен «социального конформизма», открытый одним из отцов-основателей социальной психологии Соломоном Ашем.

Несмотря на то что каждый из нас считает себя самостоятельной личностью, что мы обладаем собственным сознанием и мировоззрением, представлениями о «добре» и «зле», «правильном» и «неправильном», благодаря которым мы и принимаем те или иные решения, в действительности наше поведение определяется социальной ситуацией.

Проще говоря, мы склонны подстраиваться под мнение большинства, находя своему социальному конформизму весьма разумные, как нам кажется, объяснения. Более того, основанный на нашем социальном инстинкте, этот конформизм нами почти не осознаётся: мы просто начинаем воспринимать реальность и относиться к ней так, как это делает большинство.

Иногда нам достаточно просто думать, что «большинство» или авторитетные для нас лица действуют определённым образом (хотя, возможно, это не так), чтобы принять соответствующее поведение к исполнению. Неслучайно эта практика так часто используется в политической борьбе при объявлении уровня поддержки кандидатов на тот или иной пост.

Наконец, в-пятых, особенность «символической власти» заключается в том, что она угрожает неким применением силы, оставаясь при этом невидимой, неосязаемой, находясь, однако, как бы в тени нашего восприятия. Именно это делает её в некоторых ситуациях даже более могущественной и влиятельной, нежели банальная «физическая власть».

«Физическая власть» налична — она видна, что называется, невооружённым глазом, а потому в некоторой степени предсказуема, что создаёт для человека пространство манёвра — возможность уклонения от органов надзора и наказания, возможность воздействовать на неё с помощью законных инструментов (адвокатская практика, жалобы в вышестоящие инстанции и т. д.). Правила дорожного движения до определённого момента не существовали в отрыве от сотрудника соответствующей службы (лишь с недавнего времени за нами следят «электронные полицейские»). За их нарушение ничего не грозило ровно до той поры, пока конкретный человек с жезлом не появлялся на горизонте. То же самое касается и налоговых органов, других проверяющих инстанций — пока не попался, ты вроде как и не виноват.

С символической властью иначе, что можно проиллюстрировать на примере взаимодействия человека с церковными институтами. За счёт чего, вообще говоря, они способны настолько сильно влиять на жизнь и поведение людей, относящих себя к соответствующей конфессии? Именно за счёт этой нелокальности божественной власти, за счёт её потусторонности: я могу не сознаться в грехе на исповеди, но Бог всё равно знает о том, что я согрешил, я могу получить у священника отпущение грехов, но я не знаю, сработает ли это и не настигнет ли меня всё равно божья кара. Этот эффект достиг высшей точки личностно-субъективной (духовной) проблематизации в работах Сёрена Кьеркегора.

Таким образом, «символическая власть» есть нечто, что я не могу никак контролировать — я не могу избежать её взгляда, я как будто бы постоянно на ладони, я не могу знать, что она думает и каковы её мотивы, я не знаю, чего на самом деле она от меня хочет.

Страх утраты контроля или невозможность контроля — один из самых сильных стрессогенных факторов для человеческой психики. При этом достаточно нехитрая манипуляция убеждениями человека может вызывать у него чувство утраты контроля (хотя ничего такого в действительности не происходит), которое приведёт его к развитию панического состояния, а в последующем — и обсессивно-компульсивного расстройства.

Итак, резюмируя: рассмотренные нами психические механизмы ясно показывают, что «символическая власть», хоть она и кажется символической, на самом деле является порождением систем отношений, объективно существующих в конкретном обществе или социальной группе. То есть «социальное давление», оказываемое обществом на индивида, это не просто некая формально предписанная ему система правил, которую он сам осознаёт и может подвергать её сомнению или пересмотру. Нет, это именно не осознанные субъектом внешние влияния, которые становятся его частью, интериоризируются им и вызывают у него спонтанные, воспринимаемые абсолютно естественными эффекты подчинения.

Габитус Пьера Бурдьё

Описанные нейрофизиологические механизмы «работы» символической власти, которые я определяю как «социальное давление», в рамках социальной науки были определены уже упомянутым мною Пьером Бурдьё как «габитус» (от лат. habitus — «свойство», «состояние», «положение»).

«Габитус, — объясняет П. Бурдьё, — ответствен за то, что совокупность практик агента (или группы агентов, являющихся продуктом сходных условий) имеет систематический характер, являясь результатом применения идентичных (или взаимно конвертируемых) схем, и одновременно с этим систематически отличается от практик, образующих другой стиль жизни».

Проще говоря, на каждого субъекта (будь то конкретный человек или социальная группа) оказывается системное социальное давление — люди, с которыми он входит во взаимодействие, предполагают с его стороны некий набор ответных или совместных действий.

Последние, в свою очередь, организуют данного субъекта, по сути, создают его (Ален Бадью называет это «порождающими практиками и представлениями»). Кроме того, делают его активным участником того социального давления, которое он через те же самые практики оказывает на других субъектов своей социальной группы.

«Габитус является структурированной структурой […] — поясняет П. Бурдьё. — Являясь системой схем, порождающих практики, габитус систематически выражает свойственные классовому положению необходимость и свободы, а также различие, конституирующее позицию. […]

Систематичность характеризует совокупность „собственных свойств“ и собственности, которыми окружают себя индивиды или группы: дома, мебель, картины, книги, автомобили, алкоголь, сигареты, духи, одежда; и практик, посредством которых они демонстрируют своё отличие: спорт, игры, культурные развлечения. […]

Вкус, склонность и способность данного класса к присвоению (материальному и (или) символическому) объектов или практик, является порождающей формулой, лежащей в основе стиля жизни. […]

Каждый аспект стиля жизни „символизирует вместе“ с остальными, — как говорил Лейбниц, — и символизирует все остальные: мировоззрение старого ремесленника-краснодеревщика, его способ распоряжаться своими деньгами, временем или своим телом, его речь и предпочтения в одежде целиком содержатся в его этике скрупулёзной и безупречной работы, аккуратности, тщательной отделки, законченности, а также в его эстетике работы ради самой работы, для которой мерой красоты его произведений служат вложенные в них тщательность и терпение».

Иными словами, те практики, в которые мы вовлечены, — социальные взаимодействия, трудовая деятельность, сфера этики, религии, личной жизни, — конституируют в нас своего рода «вкус», который начинает определять нас самих.

Можно сказать, что в процессе этих практик у нас формируется определённый «стиль жизни», который, по сути, создаёт нас самих как субъектов того или иного габитуса. Возникающие в нас благодаря этому «субъективные практики» (восприятия, представления, установки и т. д.) начинают непосредственным образом определять наши конкретные социальные взаимодействия.

Само существование габитуса, таким образом, обеспечивается интериоризацией социальных структур во внутреннее пространство субъектов — они должны быть им усвоены, присвоены самому себе, инкорпорированы в него самого. При этом сам субъект является тем, кто производит эти практики, то есть, как говорят, экстериоризирует вовне прежде интериоризированное внутрь.

Габитус, с одной стороны, позволяет нам производить свойственные ему практики, но, с другой стороны, жёстко ограничивает нас изнутри — в отношении иных практик, не нашего габитуса.

Наш «стиль жизни», наше внутреннее чувство «вкуса» диктует нам то, как мы будем поступать. Однако же этого специфического внутреннего цензора мы в себе не обнаруживаем (в значительной части потому, что мы сами являемся этим цензором, но для других). Для нас наше поведение естественно, закономерно, и нам кажется, что мы осуществляем его совершенно свободно, «по собственной воле».

На самом деле мы настолько же свободны в своих поступках, насколько свободно в своих движениях «броуновское тело». В связи с этим не могу не привести одну цитату из «Эскизов» А. Бадью: «…агенты никогда не бывают свободны, но никогда иллюзия свободы (или отсутствия принуждения) не бывает столь полной, как в случае, когда они действуют, следуя схемам своего габитуса, т. е. объективным структурам, продуктом которых является сам габитус: в этом случае агенты ощущают принуждение не более чем тяжесть воздуха».

По сути, социальные институты создают что-то вроде набора социальных ролей, которые мы разыгрываем в отношениях друг с другом, совершенно об этом не догадываясь, и вместе они складываются в наш габитус.

Понятно, что в разных обществах (читай: в обществах с разными социальными институтами, а потому и габитусами) роль мужа или жены, родителя и ребёнка, гражданина и собственника будет сильно отличаться. Так же у представителей разных обществ будут отличаться отношение к религии, искусству, образованию, закону, гендеру и даже медицинским практикам.

Через эти социальные роли господствующие институты «производили», как говорил Мишель Фуко, нашу «субъективность»: посредством разлитого в обществе социального давления («инстанции истины» и «власти») они, по сути, заставляли человека определять самого себя через соответствующие социальные роли.

После этого человек становился своего рода «социальной программой», которая ведёт себя определённым образом в рамках общей системы отношений. И многие из нас хорошо помнят, каким шоком стала для общества его трансформация при переходе из Советского Союза в современную Россию.

Люди в буквальном смысле не понимали, как себя вести. Прежние социальные роли трещали по швам, а новые выглядели поначалу абсолютно чужеродными, гротескными, глупыми. Но с течением времени всё изменилось, и изменилось наше восприятие экономических отношений, политики, семьи, образования, религии и т. д.

По сути дела, нам нужно было сменить габитус с одного на другой, но проблема состоит в том, что однажды сформированный габитус не может быть просто вынут из человека и заменён на новый. В каком-то смысле мы и есть тот самый габитус.

Так что если я человек, чей габитус формировался в Советском Союзе, то в каком-то смысле навсегда остаюсь «советским человеком», и лишь адаптируюсь, подстраиваюсь, мимикрирую под новые реалии.

Можно сказать, что само существование феномена «поколений» определяется различием в габитусах, которые формировались под воздействием социальных институтов, актуальных на тот исторический период, когда представители того или иного поколения проходили процесс своей социализации, «врастания в культуру»[115].

Если же не прибегать к теории поколений, мы в любом случае имеем в рамках одного общества представителей разных цивилизационных волн — тех, кто ещё успел застать индустриальную волну, но таких немного, а основная масса — это представители информационной и цифровой волн.

Да, степень их влияния на то, что происходит в обществе, различна: политику, по сути, определяют представители информационной волны, а общественные отношения, социальные институты всё больше соответствуют тренду цифровой. Всё это не может не приводить к внутреннему напряжению системы.

Мы не осмыслили этого ещё в полной мере, но правда состоит в том, что в наших обществах, и речь не только о России, соседствуют генерации людей, которые вроде бы живут в одном временном слоте, но воспринимают всё происходящее принципиально по-разному.

Сам этот факт есть удар по социальным институтам, потому что никто не знает, какие «роли» правильные — как правильно быть «отцом», «мужем», «начальником», «экономическим агентом» и т. д., — и все делают это по-разному.

В результате все мы испытываем острейший дискомфорт, потому что не можем ни соответствовать своему габитусу, ни мимикрировать под другой.

Нет проблемы в том, что два человека из разных темпоральностей могут жить в одно историческое время — возьмите хотя бы Робинзона Крузо и Пятницу. Но проблема в том, что один человек не может одновременно существовать в разных темпоральностях, то есть быть одновременно и Пятницей, и Робинзоном Крузо.

Социальные институты в такой ситуации начинают трещать по всем швам, а то и буквально отмирать. Общественная ткань истончается, и нет никакой альтернативы утраченным социальным ролям. Прежние социальные роли больше не являются императивом, но как вести себя в актуальном социальном пространстве, если кроме них у тебя толком ничего нет?

Самой простой способ — минимизировать социальное взаимодействие.

Глава третья. Производство субъективности

Требование, чтобы на лестницах и в коридорах не плевали и не бросали окурков, есть «мелочь», мелкое требование, а между тем оно имеет огромное воспитательно-хозяйственное значение.

Лев Троцкий

Символическая власть распространяется по социальным стропам, и поскольку все мы продолжаем быть людьми — «социальными животными», как когда-то назвал нас Аристотель, то и социальное давление, сама структура нашего габитуса должны, казалось бы, продолжать своё действие, как и прежде.

Но этого не происходит: трансформация социальности из естественной в виртуальную изменила механику становления и функционирования различных типов габитусов буквально по всему спектру социальных институтов.

Габитус, если предельно упростить суть этого феномена, это то, как люди функционируют в рамках своей социальной группы как исполнители той или иной роли. Каждый из нас включён в разные системы отношений и практик, которые диктуют нам определённые формы поведения:

• где-то это национальная идентичность и соответствующая ей социальная роль;

• где-то это политико-идеологические взгляды и связанные с ними форматы восприятия себя (например, принадлежность к тому или иному классу) и социального действия;

• где-то это профессия, отношение к деньгам и так по всему списку социальных институтов, включая личную и духовные сферы.

П. Бурдьё называл габитусы «структурирующими структурами», то есть каждый из нас интроецировал в себя некий набор поведенческих стереотипов, что было обусловлено опытом нашего взаимодействия с другими людьми в рамках того или иного социального института (то есть социальным давлением), и уже они — эти стереотипы, — будучи интроецированными, ставшими нашей частью, воспроизводятся нами в рамках наших социальных отношений, организуя таким образом пространство социального бытия других людей (экстериоризация социального давления).

Сливаясь в единую структуру социального давления, эти практики способствовали до недавнего момента воспроизводству габитусов в конкретном обществе — или, говоря иначе, обеспечивали «производство субъективности» (идентичности)[116].

По мере усложнения общественных формаций (К. Маркс) происходит своего рода кратиокинез[117] двух способов властных взаимодействий между людьми — физической силы («насилие») и символического («морального») принуждения. При этом, несмотря на разделение, взаимоудаление этих форм власти, «символическая власть» продолжает имплицитно содержать в себе власть «физическую».

Данный, как я его называю, кратиокинез был в своё время досконально описан в монографиях и семинарах Мишеля Фуко, который ввёл понятие дисциплинарного общества. Впервые он заговорил об этом на своих лекционных курсах в Коллеж-де-Франс в 70-х годах прошлого века, а затем развил этот концепт в книге «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы», вышедшей в 1975 году.

Согласно М. Фуко, «дисциплинарное общество» манифестирует в западном мире в XVIII–XIX веках, что было связано с ростом численности населения и необходимостью надзора за ними в условиях нарождающихся индустриальных, капиталистических порядков, а также административно-бюрократического регулирования эпохи Модерна.

По сути, Модерн положил конец «обществам власти суверена», при которой «физическая» и «символическая власть», по сути, были связаны воедино. Рост численности населения и увеличение его мобильности лишили монарха возможности управлять людьми непосредственно, пусть и через различные органы имеющейся у него «физической» и «символической власти». Власти стали жизненно необходимы новые институты, но при сохранении прежнего «физического» контроля за населением.

Работа М. Фуко «Надзирать и наказывать» начинается с многостраничного, детально-дотошного и при этом душераздирающего описания публичной казни четвертованием, и второй истории — распорядка дня парижского дома малолетних заключённых начала XIX века.

М. Фуко показывает, как за какое-то столетие происходит полный отказ от демонстрации грубого физического насилия со стороны власти, сама же она словно бы растворяется в бесконечных, зачастую даже не осознаваемых нами социальных актах.

«Дисциплинарное общество» зиждется на том, что человек, пропитанный страхом наказания за ещё не совершённый проступок, испытывал куда большее внутреннее наказание этим страхом, чем то, которое он может получить в виде реального, физического наказания.

Первое правило этого негласного кодекса, сформулированного М. Фуко: «правило минимального количества». Суть его в том, что необходимо создавать такую социально-психологическую ситуацию, при которой избежание наказания становится «выгоднее», нежели совершение правонарушения.

Второе правило — правило «достаточной идеальности»: фантазии, представления о возможности наказания должны пугать человека намного больше, чем наказание само по себе.

Третье правило — «побочных эффектов»: наибольшему психологическому воздействию от фантазий о наказании должны подвергаться те, кто ещё не совершил преступления.

Четвёртое правило — «абсолютной достоверности» (неотвратимости): люди должны осознавать, что за преступлением всегда следует наказание, что между ними обязательная причинно-следственная связь.

Пятое правило — «общей истины» (её торжества): реальность наказания всегда должна следовать за реальностью преступления, без темпорального разрыва.

Шестое правило — «оптимальной спецификации», или, точнее сказать, каталогизации правонарушений: все они должны быть определены, классифицированы и взвешены.

В конечном счёте, возможно, главный принцип «дисциплинарной власти», по М. Фуко, это «принцип взгляда» — взгляда, который всё видит, но при этом остаётся скрытым от глаз. Его символической эманацией становится для Фуко «паноптикон» английского философа и социального теоретика Джереми Бентама. В XVIII веке он создал концепцию тюрьмы, которая архитектурно устроена таким образом, чтобы позволить одному охраннику наблюдать за всеми заключёнными учреждения сразу, но при этом оставаясь незамеченным.

В этом параноидном плане есть воплощение самого «надзора», которым питается власть, заменившая «физическое насилие» на ограничение свободы. Сама мысль, что ты можешь быть свободен, благодаря этому вездесущему «надзору» оказывается невозможной. В нашем паноптиконе Бентама — Фуко власть следит за каждым шагом заключённого, изучает его ход мысли и искренность раскаяния, качество и этапность исправления.

«Основная цель „Паноптикона“, — говорит М. Фуко, — привести заключённого в состояние сознаваемой и непрестанной видимости, обеспечив „автоматическое“ функционирование власти». То есть всякий человек должен постоянно ощущать присутствие власти в своей жизни, но никогда с ней не сталкиваться; подозревать себя в намерениях, которые могут быть истолкованы как преступные, и самого себя уже за эту мысль о возможности наказывать, причём сильнее, чем могла бы наказать власть.

М. Фуко последовательно описывает, как происходило формирование этого нового надзора в различных учреждениях и институтах — в школах, больницах, на фабриках, в военной казарме, тюрьме и колониях.

Его вывод, что базисной единицей контроля становится «тело» человека («рождение биополитики»), которое подвергается своего рода переработке, переосмыслению — теперь это не человек, а именно одно из тел в массе других тел, жизнь которого жёстко регламентируется.

По сути, вопрос стоит в том, чтобы сделать человека подвластным, но не через непосредственное физическое принуждение, а как бы «по его собственной воле», но, по сути, всё равно из страха.

Прежде суверен мог лишить своего подданного и пропитания, и самой жизни, а поэтому внушал ему природный страх — это суть «физической власти». Но Модерн, поднявший на знамя личность человека, его свободы, делает подобный подход невозможным. Вот поэтому в ход идут разнообразные ухищрения.

В результате этой «биополитики» сам человек, а точнее его «тело» оказывается предметом научного исследования, медицина берёт на себя и полицейские функции — переписи населения, контроля за состоянием рабочей силы, общего количества трудоспособного населения, может ограничивать работу, фиксировать смерть, издавая соответствующие документы. Она же начинает выступать и в роли «нравственного» цензора — фиксирует наличие отклонений от нормы, сексуальных извращений (включая онанизм), создаёт специальные практики ухода за телом и т. д.

Теперь нет человека, который бы мог сказать, что правильно, а что неправильно, что является нормой, а что — нет, но только институция. Раньше эту функцию могли выполнить святые (например, апостол Павел) или суверены, а теперь — нет. Власть больше не является ни духовной, ни политической, она есть биополитика.

Отдельным, специальным объектом биополитики становится ребёнок и всё, что с ним связано: система воспитания, образования, медицинского досмотра, рейтингования, определение уровня интеллектуального развития, проверки, экзамены, дипломы, свидетельства и т. д. Ребёнок превращается в предмет «заботы», как подчёркивает М. Фуко, не столько своей семьи, сколько «государства», которое таким образом распространяет на ребёнка свой тотальный контроль, формируя его полностью под себя.

В 1975 году у М. Фуко выходит его первый том «Истории сексуальности», который получил название «Воля к знанию». В нём он показывает, что подлинная власть в этой новой системе Модерна не принадлежит на самом деле никому, кроме как конкретным людям, которые являются её проводниками для нас — это воспитатели, учителя, полицейские, врачи, судьи. Именно они решают теперь судьбу человека, или, ещё точнее, именно от того, насколько он будет послушен для них, будет зависеть его судьба.

«Власть повсюду… — пишет М. Фуко, — потому что она исходит отовсюду», она проистекает из всех социальных отношений и навязывается всему обществу снизу вверх, а не сверху вниз.

Сексуальный вопрос

Очень показательны в этой связи размышления М. Фуко о роли сексуальности в этом дисперсно-тотальном контроле над субъектом.

Модерн постепенно отходит от прежних форм «физической власти», гуманизируется судебная система и система отбывания наказаний, права личности всё чаще начинают играть важное значение при принятии тех или иных решений. И в этой ситуации именно сексуальность оказывается, по сути, единственным способом вернуть человека под контроль «физической власти», но уже через средства «власти символической»: путём регулирования его сексуальности в рамках медицины и уголовного права. Система замалчивания, специфического скрадывания этой темы из социального дискурса, с другой стороны, приводит к обратному эффекту — к необходимости разыскивать истину, «правду» о наших желаниях. Что может быть интересно тем самым воспитателям, учителям, полицейским, врачам или судьям, если сама их сексуальность замалчивается, однако же они, с другой стороны, имеют право «исповедовать» своих подопечных на предмет их сексуальных желаний? Само слово «сексуальность», разъясняет М. Фуко, появляется именно в XIX веке. Это уже не какая-то там «похоть» или «содомский грех», а научное понятие, которое начинает обретать плоть и кровь — через контроль за субъектами.

Своеобразной кульминацией этого «надзора» становится книга психиатра и судебного эксперта с мировым уже на тот момент именем — Рихарда фон Крафта-Эбинга «Половая психопатия», которая содержит в себе скрупулёзное описание различных «половых психопатий», диагностированных им у своих пациентов. Сейчас все эти «психопатии» нам хорошо известны, но тогда они впервые получили свои имена — «садизм», «мазохизм», «вуайеризм», «эксгибиционизм» и многие-многие другие. То есть сексуальность не только была поименована, но и разъята на множество составляющих, каждая была посчитана, выпестована и обращена к любому человеку с вопросом — «А ты ли не таков?».

«Половая психопатия» вызвала эффект разорвавшейся бомбы, репутация Крафта-Эбинга была почти разрушена. Он сам был объявлен извращенцем просто за то, что решился обо всём этом написать. Книга несколько раз запрещалась. Крафт-Эбинг был вынужден отказаться от почётной кафедры в Страсбурге и скрыться в провинции, где он долгие годы заведовал небольшим санаторием. Лишь к концу жизни ему удалось вернуться к работе на кафедре — на сей раз в Венском университете. Именно там к нему подойдёт молодой невропатолог, желая посоветоваться по поводу своих соображений о связи сексуальности и сновидений. На что получит самый категоричный отказ — никому Крафт-Эбинг не посоветует заниматься этой темой!

Тем молодым невропатологом, который пожнёт плоды устроенной Крафтом-Эбингом совершенно непреднамеренно потаённой общественной дискуссии и будет принуждать своих пациенток, выражаясь словами Мишеля Фуко, «сказывать правду о своей сексуальности», был Зигмунд Фрейд. Он начал с нескольких благородных дам, потом к ним присоединилось всё высшее венское общество, а затем и весь мир. Началось триумфальное шествие сначала психоаналитического, а потом и просто сексуального дискурса, которое завершилось во второй половине ХХ века крахом Модерна.

Собственно, суть этого дискурса и состоит в разрушении «биополитики» прежнего «дисциплинарного общества», поскольку право на сексуальность — это право на владение собственным телом, то есть фактически это выход человека из состояния физического подчинения Левиафану.

Этим объясняется и изначально предельно либеральная политика Советского государства к любым видам и формам сексуальности, которая, впрочем, достаточно быстро была сведена на нет и максимально репрессирована. Связь марксизма и сексуальной свободы обнаруживается и в Европе, где Вильгельм Райх, будучи марксистом и психоаналитиком, учеником З. Фрейда, создаёт учение о «сексуальной революции».

Впрочем, через небольшой промежуток времени его изгоняют и из Коммунистической партии, и из Психоаналитической ассоциации. В. Райх перебирается в США, но и там его идеи наталкиваются на жёсткое противостояние с консервативной традицией. Его работы запрещают и уничтожают, а сам Райх оказывается в тюрьме «за неуважение к властям», где вскоре умирает от болезни сердца.

Непростой судьба была и у тех, кто пытался исследовать человеческую сексуальность в рамках классической академической науки — Альфреда Кинси, с которого и началась «сексуальная революция» в США в том виде, в котором мы её знаем, и Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, которые исследовали цикл сексуальной реакции человека, а также создали методы поведенческой сексотерапии.

И всё, как и следовало ожидать, происходит в те же 60-е годы прошлого века, о которых мы подробно говорили в начале этой части книги. Идущая по восходящей информационная волна привела к постепенной декриминализации абортов и различных форм сексуальности, а на следующем этапе стала выходить и из-под «надзора» психиатрии.

Как следствие царившей в этой сфере ещё сравнительно недавно репрессивности, сейчас в ряде стран наблюдается что-то наподобие «эффекта отдачи». Однако практики деспотичной «толерантности» стали обретать порой то ли гротескные, то ли болезненные формы, а сама сексуальность снова выходит в топ тем политического дискурса.

При любом хоть сколько-нибудь отстранённом и рациональном взгляде на происходящее всё это кажется каким-то театром абсурда. Неужели же эта тема так важна сейчас? Или совсем нет других проблем? А какие проблемы с сексуальностью как таковой, если не писать о ней на знамёнах? Но нет, политика разворачивается буквально на смятой постели… Как так?

На самом деле, эти процессы отнюдь не случайны:

• во-первых, в значительной степени это обусловлено тем, что контроль над индивидуумом по-прежнему ассоциируется с контролем над его сексуальностью, а потерявший свой социально-культурный габитус человек лишается способности к любой разумной упорядоченности;

• во-вторых, тема сексуальности, если рассматривать её в «бытовом», «обывательском» смысле, настолько проста и интуитивно понятна, что она позволяет легко мобилизовать большие массы людей как с той, так и с другой стороны разворачивающегося противостояния.

К сожалению, говоря начистоту, в разрозненном информационном пространстве современной цифровой реальности эта тема осталась, кажется, единственной, которую способны понять в любой социальной страте во всех частях света. И да, она очень простая, предельно. Вот и результат — уровень политики.

В условиях глобализации, а что ещё важнее, по мере разрастания цифрового мира — и на пути интроекции, и на пути экстрориаризации габитуса появились своего рода дифракционные решётки[118].

Вспомним, как П. Бурдьё сравнил социальное давление (проявление габитусов) с «тяжестью воздуха», которую мы не ощущаем. Примерно так же мы воспринимаем и монохромный свет, по сути, не замечая его. Он для нас просто «белый», или кто-то скажет «прозрачный».

Цвет из света возникает для нас лишь при отражении его от предметов, но стоит нам только пустить его через дифракционную решётку, как он заиграет всеми цветами радуги. Каким окажутся цвета привычных для нас предметов, если осветить (расцветить) их таким образом?

Они будут выглядеть очень странно. И примерно такой же эффект возникает теперь при попытке воспроизводства габитусов. Для того чтобы соответствующие структуры были интроецированы индивидом, важна цельность, внутренняя непротиворечивость социального давления. То есть все люди в рамках определённой социальной общности и определённого содержательного контекста (например, функционирующие в рамках того или иного социального института) должны играть по одним и тем же правилам, или, ещё точнее — в одной и той же пьесе, расписанной в традиционных практиках габитуса, буквально по ролям.

Как должен вести себя в конкретном обществе достойный муж, отец семейства? А как — врач или преподаватель? Как дети должны относиться к родителям, а родители — к детям? Как следует воспринимать государственную власть? Какая предпринимательская активность возможна в рамках этого общества?

Ответы на эти и тысячи подобных вопросов прорисовывают специфику данного конкретного общества — «западного» или «восточного», «патриархального» или «цивилизованного», «капиталистического» или «первобытнообщинного», в общем, какого угодно, — делая его уникальным, носителем особенного, его собственного, специфического габитуса.

Но вот этот «белый свет» социального давления проходит через установленные интернет-средой дифракционные решётки и превращается в «радугу»… И тут же всё, что находится перед нашим взором, меняет свои очертания: что-то становится чрезвычайно ярким, проявляется буквально до степени гротеска, а что-то, наоборот, словно бы проваливается в ничто, исчезает при взаимоналожении световых волн.

Дифракционная решётка символизирует «новый Вавилон» поглотившего нас интернет-пространства:

• если раньше человек был заперт в границах социального давления своего социума и был вынужден интроецировать структуру этих социальных отношений внутрь себя, становясь таким образом агентом соответствующего социума и его габитуса;

• то теперь он находится в крутящемся шаре дифракционных решёток, состоящих из противоречивых мнений, взаимоисключающих стратегий, бесконечного числа ролевых моделей, трансгрессирующих агентов, социопатических персонажей перманентных реалити-шоу.

По существу, то множество оптик, с которыми сталкивается современный человек, находящийся в пространстве интернета, социальных сетей и грядущего метавёрса, сводит на нет саму возможность социального давления. Да, социальное давление, как и прежде, оказывается на человека, но оно больше не организует его.

Социальное давление, оказываемое на индивида, передаёт ему не только некую систему ролей и практик, но и свойства системы, присущие любому естественному социуму с его внутренними иерархиями, системой сдержек и противовесов, определённых этических и просто поведенческих стандартов.

Однако никаких системных свойств нет ни в «новостных лентах» социальных сетей, ни в алгоритмах рекомендательных сервисов (по крайней мере пока)[119].

Сильно упрощая, можно сказать, что прежде социальное давление, создаваемое естественным сообществом, вменяло индивиду не столько какие-то конкретные знания и практики, сколько саму структуру своих отношений — своего рода машину по производству необходимых субъекту данного общества смыслов.

Обретший таким образом субъектность индивид, будучи слепком структуры габитуса своей социальной группы, может производить действия внутри её социальных институтов — не повторять, не имитировать, не разыгрывать, а именно производить из себя (экстериоризировать) комплементарное этому обществу поведение, способ мысли и восприятия реальности.

Сейчас же, когда социальное давление естественного социума больше не может производить габитусы индивидов, а из виртуальной среды они получают бесформенную массу знаний и практик, человек теряет прежнюю внутреннюю структуру, прежнюю, свою собственную, организацию. Это касается и мышления, и понимания отношений на разных уровнях социальной иерархии[120]. В условиях цифрового мира он лишь имитирует самого себя, превращаясь в пустой ретранслятор потребляемого им контента.

Получение внутренней «структуры» в прежних обстоятельствах социального давления — это не просто процесс обучения, а именно процесс «производства субъективности». Как писал Феликс Гваттари, сделавший понятие «производство субъективности» центральным концептом своей философии: субъективность производится «индивидуальными, коллективными или учредительными инстанциями». То есть не данными, не практиками, а инстанциями, то есть структурами.

Объясняя логику Ф. Гваттари, Александр Владимирович Дьяков пишет: «Субъективность не есть нечто автономное, обосновывающее существование тех или иных индивидуальных и социальных планов, напротив, она существует только как ассоциация „человеческих групп, социально-экономических машин, информационных машин”. […] Машины по производству субъективности, утверждает Гваттари, вовсе не являются изобретением XX столетия. […] Такой машиной были, например, монашеские общины, благодаря которым мы получили свидетельства о прошлом, оплодотворившие нашу культуру. […] Такой же машиной был Версаль, управлявший потоками власти, денег, престижа, компетенции и обдуманно производивший аристократическую субъективность; при этом контроль за субъективностью здесь был гораздо жёстче, чем в феодальной традиции, и стал прообразом буржуазной машины».

Здесь мы видим, как сближаются между собой до степени, казалось бы, неразличимости концепты «габитуса» П. Бурдьё и «производства субъективности» Ф. Гваттари. Однако то, как Ф. Гваттари строит структуру своего концепта, позволяет ему выделить три «голоса» (фигуры субъективности), которые организуют то, что он называет «производством субъективности»:

• первый — это голос власти, которая распоряжается телом человека и территорией, на которой он находится, — то есть, по сути, это «физическая власть», выражающаяся не столько в физическом насилии как таковом, а в паноптическом наблюдении за телами подданных;

• второй — это голос знания, который, как пишет А. В. Дьяков, «приковывает индивидуальную субъективность к прагматике научного знания и экономики», то есть в каком-то смысле речь идёт о производстве «культурно-исторического» человека (Л. С. Выготский), подчинённого уже и «символической власти»;

• наконец, третий голос — это голос самореферентности (или самосозидания субъективности), который складывается из «ритмов прошлого, навязчивых ритурнелей, эмблем идентификации, всякого рода фетишей и т. д.», то есть это индивидуальные, так сказать, наслоения на теле нашего габитуса.

Феликс Гваттари считал этот «третий голос» самореферентности ключевым и самым важным для развития человека, в чём с ним согласится любой либерал, любой гуманистический психолог. Но важно, чтобы этот «голос» был основан на габитусе как на структурной опоре.

Если же габитус, в отсутствие социального давления, не формируется в индивиде, то его самореференция превращается в своего рода резонёрство, в эхо информационного шума.

«Этот „травматизм”, вызванный растущей диспропорцией между человеком, чьи возможности биологически ограничены, — пишет Михаил Наумович Эпштейн в своей статье „Информационный взрыв и травма постмодерна”, — и человечеством, которое не ограничено в своей техно-информационной экспансии, и приводит к постмодерновой „чувствительности” — как бы безучастной, притупленной по отношению ко всему происходящему. Постмодерновый индивид всему открыт — но воспринимает всё как знаковую поверхность, не пытаясь даже проникнуть в глубину вещей, в значения знаков. Постмодернизм — культура лёгких и быстрых касаний, в отличие от модернизма, где действовала фигура бурения, проникания внутрь, взрывания поверхности. Поэтому категория реальности, как и всякое измерение в глубину, оказывается отброшенной — ведь она предполагает отличие реальности от образа, от знаковой системы. Постмодерновая культура довольствуется миром симулякров, следов, означающих и принимает их такими, каковы они есть, не пытаясь добраться до означаемых. Всё воспринимается как цитата, как условность, за которой нельзя отыскать никаких истоков, начал, происхождения».

Иными словами, человек, чей габитус формируется и поддерживается интернет-пространством, обладает совсем другой субъективностью, нежели та, что формируется в качестве габитуса из естественного социального круга:

• во-первых, такой — виртуалогенный — габитус (субъективность) лишён, если не считать биологических механизмов регуляции поведения, внутренней структуры (внутреннее понимание диспозиций — «хорошо/плохо», «правильно/неправильно», «старший/младший», «мужчина/женщина», «человек/общество», «красиво/некрасиво» и т. д.);

• во-вторых, субъективность такого габитуса не будет целостной: «правила поведения» сильно разнятся в зависимости от того, в какой среде живёт ваш виртуальный аватар — одно дело, если это, по сути, ваша «официальная страница», например в VK, и совсем другое — на какой-то игровой платформе (Warframe или World of Tanks), фейковом аккаунте в Instagram[121] или на странице в приложении для знакомств;

• в-третьих, если в рамках социальных отношений современный человек хоть как-то пытается «расти» с точки зрения самореализации, фактических диспозитивов власти, то в виртуальном пространстве этот «рост» задаётся правилами соответствующей «игры», которые придумываются разработчиками для того, чтобы вовлечь, привязать и максимально долго удерживать пользователя, а не потому, что они хотят сделать его лучше.

Мы трагически теряем то, что философы называют «субъективностью», потому как у нас более нет средств к её производству. И всё началось с того, что мы потеряли язык, который позволял бы эту субъективность формировать, язык, где за понятиями скрывается действительное содержание, которое и образует нашу «личностную глубину».

Возможно, кому-то это покажется незначительной утратой, но иначе, без этого языка, вы не сможете создать такие концептуальные модели, которые бы служили своего рода рамкой для конкретных габитусов и направления распространения социального давления. А без этой рамки управление социальными массами оказывается, по сути, невозможным.

Субъективность, произведённая единой социальной системой, есть инструмент её внутренней самонастройки, позволяющей и производить постепенные, с течением времени, трансформации габитуса, когда мы переходили от одной «генерации человека» к другой, перераспределяя направления социального давления.

Проще говоря, без этой когнитивной рамки общество лишается способа навигации социальной активности, и дальше мы сталкиваемся с эффектами, которые вряд ли кто-то мог ожидать ещё каких-то два-три десятилетия назад: от разобщения элит до возникновения новых и новых форм маргинального существования (порнозависимость, патологическая зависимость от компьютерных игр и социальных сетей, селфимания, киберпреступность и т. д.).

С другой стороны, мы видим, как информационная политика в Китае, напротив, всеми силами удерживает эту концептуальную рамку. Любой текст, исходящий от руководства страны, буквально пропитан «ценностями» (концептами) социальной справедливости, авторитета власти, коллективной ответственности, требования неукоснительного следованию праву и т. д., и это ещё не считая самой идеологии.

Впрочем, Китай прекрасно понимает, что в основе своей дискурс следует за практикой, а не практика за дискурсом. Именно этим объясняется создание системы, которая позволит незримым, хотя и опосредованно насильственным образом подкреплять дискурс «снизу».

Иллюзия виртуального «мира»

«Новый цифровой мир. Как технологии меняют жизнь людей, модели бизнеса и понятие государств» — так называется книга, вышедшая в 2012 году, авторства Эрика Шмидта, который работал председателем совета директоров и главным исполнительным директором в Google, был членом совета директоров Apple, Oracle и ряда других IT-компаний и возглавляет в Пентагоне управление по оборонным инновациям, и Джареда Коэна, который, будучи протеже Кондолизы Райс, начинал с «планирования политики» в Госдепартаменте США, а затем возглавил специальное подразделение в Google, которое занимается «инвестированием в проекты, позволяющие решать геополитические проблемы и предотвращать цифровые атаки».

В этой масштабной работе они живописуют прекрасный, «свободный» мир, который будет управляться магией современных технологий, если, конечно, «авторитарные режимы» не установят «виртуальных границ» и не станут подавлять «инакомыслящих».

«Могут измениться сами основы виртуальной идентификации, — с тревогой пишут в ней Э. Шмидт и Дж. Коэн. — Некоторые правительства, решив, что иметь тысячи анонимных, бесконтрольных и непроверенных граждан — „подполье“ — слишком рискованно, захотят узнать, кто скрывается за каждым онлайн-аккаунтом, и потребуют верификации на государственном уровне для усиления контроля над виртуальным пространством. В будущем ваша виртуальная личность вряд ли будет ограничена страничкой в Facebook — скорее всего, она станет целым созвездием профилей, созданных вами в интернете, которое будет верифицироваться и даже регулироваться властями. Представьте, что все ваши аккаунты — в Facebook[122], Twitter[123], Skype, Google+, Netflix, подписка на New York Times — привязаны к одному „официальному“ профилю. Рейтинг информации, связанной с верифицированными онлайн-профилями, в результатах поиска окажется более высоким по сравнению с контентом без такой верификации, а это, естественно, приведёт к тому, что большинство пользователей будут кликать на верхние (верифицированные) результаты. И тогда истинная цена анонимности может стать слишком высокой: даже самый увлекательный контент, созданный владельцем анонимного профиля, просто не будет виден в поисковой выдаче из-за своего чрезвычайно низкого рейтинга».

Проблема состоит в том, что, отрицая право государства на управление, Э. Шмидт и Дж. Коэн дипломатично замалчивают тот факт, что все эти данные и так собираются, только не государствами, а технологическими компаниями, и монополизация наших «цифровых аватаров» IT-гигантами идёт полным ходом, что наглядно демонстрирует тот же Марк Цукерберг, объединивший под собой уже три сети. Впрочем, очевидно, что это только начало пути: когда цифровые гиганты поймут, что их дальнейший рост невозможен, потому что всё население земли уже ими охвачено, они, как и завещал Карл Маркс, начнут поглощать друг друга, превращаясь в новый Левиафан.

Как резонно замечает на это Евгений Морозов в своей статье, посвящённой разбору этой книги, «Шлак будущего[124]. Познакомьтесь с гипотезой двух миров и её хаосом», фантазии о будущем Э. Шмидта и Дж. Коэна — это фантазии о прошлом.

«Так что же нового в новом цифровом веке? — задаётся вопросом Е. Морозов. — Его воспринимаемая новизна — „уникальный“ — это термин, особенно любимый Шмидтом и Коэном, — проистекает исключительно из их способности скрыть теоретическую пустоту использования ими „виртуального“. Более подходящим названием для этой книги было бы „Несколько новая и несколько цифровая эпоха“.

Но здесь на карту поставлено нечто большее, чем семантика. Поддельная новизна используется не только для того, чтобы делать дикие прогнозы, но и для того, чтобы предположить, что всем нам нужно идти на жертвы — сообщение, которое очень соответствует риторике Google по таким вопросам, как конфиденциальность».

По сути, Евгений Морозов прямо обвиняет авторов в подмене смыслов: обвиняя «государственный авторитаризм», они предлагают авторитаризм нового типа — «виртуальный», ещё более масштабный и непреодолимый. Впрочем, они не считают его таковым.

Когда тот же Эрик Шмидт сказал в интервью CNN, что «должен быть найден компромисс между соображениями конфиденциальности и функциональностью», обосновывая несерьёзность обвинений Google в сборе пользовательских данных, ироничные репортёры небольшого сетевого издания CNET опубликовали личную информацию о самом Шмидте, включая все его политические пожертвования, хобби, зарплату, место жительства, собранную с помощью Google.

В 2013 году Эрик Шмидт заявил, что ничего не имеет против государственной слежки в США и что она является «природой нашего общества». Однако, когда стало известно, что АНБ тайно шпионила за центрами обработки данных Google, он назвал эту практику «возмутительной» и тут же раскритиковал действия АНБ по записи телефонных разговоров американцев.

«Шмидт и Коэн, — продолжает Е. Морозов, — скорее будут рассказывать сказки о фантастическом влиянии новых медиа на подростков на Ближнем Востоке, чем общаться с этими подростками на своих условиях. „Молодые люди в Йемене могут противостоять старейшинам своего племени из-за традиционной практики невест-детей, если они решат, что широкий консенсус онлайн-голосов против этого“, — заявляют они. Возможно. В качестве альтернативы молодые люди в Йемене могут фотографировать и делиться мобильными фотографиями своих друзей, которые только что были убиты дронами. […]

Шмидт и Коэн крайне поверхностны в своих рассуждениях о радикализации молодёжи (которой Коэн руководил в Государственном департаменте до того, как открыл для себя прославленный мир футурологии). „Достучаться до недовольной молодёжи с помощью мобильных телефонов — лучшая из возможных целей“, — заявляют они высокомерным голосом технократов, корпоративных магнатов, которые смешивают интересы своего бизнеса с интересами всего мира. Мобильные телефоны! А кто такие „мы“? Google? Соединённые Штаты?»

И в самом деле, грань, о которой говорит Евгений Морозов, очень хрупкая. Но всё, в целом, становится на свои места, если предположить, что они, во-первых, считают США и обобщённый Google единым целым, а во-вторых, уверены в абсолютной геополитической гегемонии США (или, что, наверное, даже точнее — геополитической гегемонии Соединённых Штатов, возглавляемых обобщённым Google).

«Стратегия противодействия радикализации, которую продолжают формулировать Шмидт и Коэн, — пишет Е. Морозов, — читается как пародия на The Onion[125]. Судя по всему, правильный способ приручить всех этих йеменских детей, разгневанных ударами дронов, — отвлечь их — готовы? — милыми котиками на YouTube и Angry Birds на их телефонах. „Самая мощная стратегия антирадикализации будет сосредоточена на новом виртуальном пространстве, предоставляя молодым людям содержательные альтернативы и отвлекающие факторы, которые удерживают их от стремления к экстремизму в качестве крайней меры, — пишут Коэн и Шмидт. — Компании могут не понимать нюансов радикализации или различий между конкретными группами населения в ключевых регионах, таких как Йемен, Ирак и Сомали, но они понимают молодых людей и игрушки, которыми они любят играть. Только получив их внимание, мы можем надеяться завоевать их сердца и умы“».

«Обратите внимание на подмену, — указывает Е. Морозов, завершая свою статью: — „Мы“ больше не заинтересованы в создании „моря новых информированных слушателей“ и обеспечении йеменских детей „фактами“. Вместо этого „мы“ пытаемся отвлечь их всякими пустяками, которые Кремниевая долина слишком хорошо умеет производить. К сожалению, Коэн и Шмидт не обсуждают историю Джоша Бегли, студента Нью-Йоркского университета, который в прошлом году создал приложение, отслеживающее удары американских беспилотников, и отправил его в Apple, но его приложение было отклонено. Этот небольшой анекдот говорит о роли Кремниевой долины во внешней политике Америки больше, чем вся футурология между обложками этой нелепой книги».

Глава четвёртая. Управление людьми

Только в государстве существует всеобщий масштаб для измерения добродетелей и пороков. И таким масштабом могут служить лишь законы каждого государства.

Томас Гоббс

Поскольку законы биологии непреложны, то если наша социальная группа становится больше, чем 150 человек, нам необходимо появление неких инструментов управления людьми, в противном случае это приведёт к конфликтам, а то и просто к боевым действиям.

Роль таких «инструментов управления» в сообществах бо́льших, нежели наш естественный порог социальности, играют, с одной стороны, суверены, правители и законы (правила), чьё действие реализуется за счёт репрессивного аппарата («физическая власть»), а с другой стороны, «неписаные законы» — то есть этика, которая производится в рамках габитуса за счёт механики социального давления («символическая власть»).

Отсюда очевидно, что всякое нарушение единства, целостности власти, базирующейся на работе «репрессивного аппарата» — с одной стороны, и габитусов, социальных сред — с другой, неизбежно обернётся ростом социального напряжения в системе.

Именно этот процесс мы и наблюдали на фоне растущей глобализации, а пика он достиг с расцветом социальных сетей.

Общественная самоорганизация и процесс её саморегуляции уже в индустриальную эпоху приводили к формированию определённых социальных институтов — цехов, артелей, гильдий, коллегий, банков, профсоюзов, политических партий, бирж, ассоциаций специалистов, научных сообществ и т. д. Впрочем, на этом этапе при относительной независимости от государства они находились под полным его контролем.

Понятие габитуса и социального давления хорошо объясняет жизнь таких ограниченных сообществ, включая национальные государства индустриальной и начала информационной волны. Но уже они были невозможны без когнитивной социальной матрицы, определяющей толкование ценностей и смыслов, объединяющих общество.

Понятие «надстройки» в рамках исторического материализма в значительной степени отражает этот принцип.

«На известной ступени своего развития, — писал Карл Маркс, — материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый, переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди сознают этот конфликт и борются за его разрешение».

Важно понимать, что «надстройка» не может быть взята в одном месте и перенесена на общество, которое не обладает соответствующим габитусом и логикой социального давления. Однако эту ошибку совершают повсеместно, регулярно и с упорством, достойным лучшего применения. Думать, что «идеологию» можно внедрить откуда-то «сверху», не создав соответствующей почвы «снизу», — это значит ничего не понимать в человеческой природе.

Попытка насадить в России коммунистическую идео-логию оказалась, по сути, безуспешной, несмотря на огромное количество жертв. Проблема была решена «перелицовкой»: прежние габитусы и практики социального давления были перелиты в новые идеологические меха, специально под них адаптированные — советская идеология практически в точности копировала христианскую, православную структуру, лишь переименовав участников и события.

«Вечно живой Ленин» воплощал собой Спасителя, наследовавшего «ветхозаветным старцам» — Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, причём вместе они составляли «святую Троицу». Ленин явился принести «светлое будущее» — победу коммунизма («Царствие небесное») и обещал, что вера его воссияет на всей земле («Да здравствует мировая революция!»), хотя перед этим «Вторым пришествием» придётся и пострадать.

У него, конечно, были и апостолы — «видные представители партии большевиков», которых потом аккуратно зачистили, чтобы остался только один местоблюститель «святого престола» — генеральный секретарь. На местах, конечно, трудились «священники» — красные комиссары, комсорги, секретари партийных организаций предприятий («приходов»), политработники и т. д.

На «святой» для каждого советского человека Красной площади находился «Гроб Господень» — «Мавзолей В. И. Ленина». Туда, к «мощам» выстраивались бесконечные очереди и проводились разнообразные мероприятия, включая большой военный «крестный ход» по случаю «Великого октября».

Портреты Ленина обитали в «красных уголках» наподобие православных икон. Существовала, кстати, характерная для православия практика «канонического» изображения вождя. Продолжать эти сравнения можно до бесконечности, включая всё «святое семейство», где мать (по удачному совпадению тоже Мария, «богородица») потеряла сына — пусть и старшего, Александра, но это уже детали.

Продолжать эту аналогию можно бесконечно долго, но суть, я думаю, вполне ясна: большевики, попробовав эксперимент с развенчанием прежних порядков (аннулирование браков и «сексуальная свобода» от Александры Михайловны Коллонтай до всяческих «коммун»), достаточно быстро вернулись в исходное, и даже Новый год стали отмечать, чтобы как-то компенсировать запрещённое Рождество, а также Первомай, чтобы и на Пасху тоже что-нибудь такое было.

Скорость, с которой православие вернулось в конце 1980-х — начале 1990-х годов в жизнь и быт «атеистического» до этого общества, не может не удивлять. Хотя, конечно, удивляться нечему — оно полностью сохранило свой православный габитус. В довершение всего очень символично, что бессменный, как Патриарх, глава КПРФ — Геннадий Андреевич Зюганов называет Иисуса Христа коммунистом и считает, что между Нагорной проповедью и Кодексом строителя коммунизма нет никакой разницы.

Поразительно, насколько такие очевидные вещи лишь через собственные ошибки были усвоены Соединёнными Штатами с их маниакальным желанием осчастливить своей «демократией» всех, кто того не желал, и Европейским союзом, который, наконец, сообразил, что идея мультикультурализма — это плод плохого естественно-научного образования.

Но проблема, с которой мы столкнулись прямо сейчас — при переходе от информационного общества к «политике постмодерна», — на порядки сложнее, чем этот простой, по сути, кейс с габитусами и социальным давлением. Поскольку же политики и его не смогли решить, то вряд ли мы можем рассчитывать на то, что они успешно справятся с новым квестом.

«Цифрового человека», который приходит на смену «человеку информационному», производит уже не общество, чьи законы ещё как-то можно верифицировать и принять к сведению, чтобы определиться с порядком действий, а само по себе цифровое, информационное пространство.

Среда, в которой мы оказались, разрушает сами основы нашего бытия: естественную социальность, прежде основанную на взаимозависимости людей друг от друга (как у всяких «социальных животных»), и ту самую субъективность (уже собственно «человеческое» в нас), которая служила нам прежде для самоопределения личности внутри её социальной группы.

В некотором смысле, сейчас мы находимся примерно в той же ситуации, в которой было человечество на самой заре своего становления.

Первобытный человек пытался выжить в дикой природе и трансформировал свою естественную социальность под неё, в зависимости от региона — наугад, методом бесконечных проб и ошибок.

В нашем случае эта «дикая природа» — это новая цифровая реальность, которой никто не управляет, у которой нет какой-то своей единой внутренней логики, которая, к тому же, ещё и меняется день ото дня.

Именно по этой же причине не менее удивительны попытки уже давно не работающей «идеологической машины» засунуть современного человека в России, порождаемого, напомню, цифровой средой, в старые меха прежних «традиций».

Современные молодые люди сформировались уже вне прежних габитусов, вне прежнего социального давления. Напротив, их внутренняя природа формировалась и адаптировалась к информационной, а потом, почти сразу, к цифровой среде.

Старые «меха» здесь окажутся абсолютно бессмысленны — для этого достаточно спросить о том, что молодой человек думает о Нагорной проповеди или Кодексе строителя коммунизма, чтобы полностью в этом убедиться. Это просто другие люди, с другой, если угодно, «планеты», как говорит Бруно Латур.

Разгосударствление человека

Информационный век добавил в эту копилку множество различных форматов — развивались различные формы ведения бизнеса, некоммерческие и правозащитные организации, общественные движения, различные фонды, рейтинговые агентства, социологические службы, образовательные системы, издательские дома, независимые СМИ, объединения по интересам (например, спортивные болельщики, фанаты музыкальной группы и т. д.).

При этом присутствие государства как единственного эмитента «физической власти» в деятельности этих социальных объединений постепенно сводилось к нулю. По сути, стали возникать новые инстанции, дистрибутирующие «символическую власть», которые при этом не наследовали прежней — «физической власти», что, конечно, постепенно снижало их авторитетность и субъективную ценность.

Цифровая волна привела к тому, что все эти институты были системно девальвированы, поскольку сама социальность хлынула в виртуальный мир.

Социальные платформы полностью перекроили прежние механики самоорганизации и саморегуляции, что хорошо видно при анализе феномена «новой власти». На место организаций с их структурой, имитирующей государственную, то есть с правилами, порядками, уставами, иерархиями и т. д., пришли блогеры, чья статусность стала определяться количеством подписчиков.

Достаточно быстро это обстоятельство превратило блогеров в заложников своей аудитории. Они стали номинальными обладателями «символической власти», которую можно использовать лишь как «рекламный инвентарь»[126]. При этом чем больше в экономическом отношении блогер зависит от рекламодателей, тем сильнее его зависимости и его конформизм в отношении собственной аудитории.

Второй проблемой стало состояние информационного поля, которое обозначается теперь как постправда. В 2016-м само это слово — post-truth — было признано Оксфордским словарём «словом года».

Этим же словарём оно определяется как прилагательное, «относящееся к обстоятельствам или обозначающее их, при которых объективные факты оказывают меньшее влияние на формирование общественного мнения, чем апелляции к эмоциям и личным убеждениям».

Проще говоря, аудитория стала заказывать музыку — ей больше не нужны факты (они сложные, требующие углубления в вопрос, понимания ситуации, контекста и т. д.), ей достаточно, что прозвучавшее сообщение звучало эмоционально и соответствовало её убеждениям.

Поскольку же убеждения масс всегда формировались инстанциями «символической власти», а всякая «символическая власть», не наследовавшая «физической власти», прекратила своё существование, образовался своего рода замкнутый круг.

Можно сказать, что это не просто замкнутый круг, а нисходящая спираль, которая тащит и блогеров, и, соответственно, их аудитории ко всё большему упрощению, эмоциональным эскападам, то есть ведёт к прогрессу постправды и, с другой стороны, снижению доверия к информации.

Эта же спираль заставляет «кумиров» соревноваться в степени психологической и физической наготы, провоцирует их неадекватное и часто агрессивное поведение, трансгрессирующее границы «дозволенного», «норм приличия», «границ откровенности».

Поскольку же в рамках этого замкнутого круга «кумиры» продолжают оставаться «ролевыми моделями» для тех, кто на них подписан, эта виртуальная социальность фактически разрушает сейчас остатки былого габитуса, остатки «культурно-исторических» наслоений. А сам контекст существования «масс» смещается в физиологические смыслы.

Если мы посмотрим на происходящее с более общего плана, то увидим, как процессы, происходящие на межгосударственном уровне, также стали ослаблять внутригосударственные органы управления. После окончания холодной войны, упразднения Организации Варшавского договора и распада Советского Союза роль множества межгосударственных структур существенно возросла.

В этом списке ООН, включая Совет безопасности, Совет по правам человека, Международный валютный фонд (МВФ), Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), Совет Европы (СЕ), Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ).

Возник Европейский союз со множеством структур — своей законодательной, исполнительной и судебной системами, а также Европейским центральным банком, а в 1995 году была создана Всемирная организация торговли (ВТО) для либерализации торговых отношений государств-членов.

НАТО, не испытывая больше сопротивления, стало активно продвигаться на Восток, увеличивая сферу своего влияния. Выросла роль Организации стран — экспортёров нефти (ОПЕК).

Кроме уже существующих союзнических организаций — Организации американских государств (ОАГ), Ассоциации стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН), Лиги арабских государств (ЛАГ), Африканского союза (АС), Британского содружества и т. д. — стали появляться новые региональные образования: СНГ (Содружество Независимых Государств), ШОС (Шанхайская организация сотрудничества), ОДКБ (Организация договора о коллективной безопасности), БРИКС и т. д.

Возникновение новой природы власти — «новой власти» — продиктовано появлением социальных сетей; при этом её действия неконтролируемые. Как правило, она не имеет конечных, определённых целей, а поэтому недоговороспособна. Она превращается в спорадически возникающий аппарат насилия и принуждения, сея дезорганизацию и смуту, разворачиваясь не только на пространствах «старого мира», но и там, где люди страдают от кессонной болезни цивилизации — Пакистан, Афганистан, Шри-Ланка и т. д.

Наконец, большое значение приобрели разного рода институты экономической направленности — международные банки, биржи, другие торговые площадки, офшорные государства, специальные налоговые режимы разных стран и даже отдельных регионов (например, налоговая система штата Делавэр в США или свободные экономические и игорные зоны в РФ), возможность изменения гражданства с целью оптимизации налогообложения, множество форматов фондов, трастов, компаний, позволяющих уходить из-под тех или иных видов государственного контроля, множество конкурирующих друг с другом регуляторов — как национальных, так и надгосударственных, система международных санкций в отношении тех или иных стран. В этом же списке, как ни странно, и повсеместная уберизация, которая превращает людей в самостоятельных экономических агентов.

Всё это в совокупности привело к формированию множества новых центров силы, обладающих наднациональным правом или создающих неподконтрольные конкретным государствам способы существования для их граждан и бизнесов.

Физические и юридические лица получили выбор, по каким правилам им жить, чьим налоговым резидентом быть, в рамках какой законодательной системы вести дела. И речь не идёт о каких-то «теневых» или «серых» схемах. Нет, всё абсолютно легально, например:

• ты миллионер, французский подданный и тебе не нравится французский, почти социалистический налог на супербогатых — становись гражданином Швейцарии и сохранишь кровно нажитое;

• ты огромная американская технологическая компания и хочешь снизить налоговое бремя — пожалуйста, регистрируйся в штате Делавэр, и у тебя нулевой налог на прибыль (если ты не ведёшь в этом штате свой бизнес) и нулевой налог с продаж, нужно лишь заплатить штату меньше одного процента от оборота в рамках Gross Receipts Tax (странно ли, что в этом штате на данный момент зарегистрировано более 66 % компаний, входящих в знаменитый список Fortune 500);

• наконец, если у тебя IT-стартап, то, как вариант, ты можешь локализовать его на Кипре — там всё сделано для удобства компаний, находящихся в фазе инвестирования (это, по сути, все IT-стартапы): платить ничего не придётся, а когда и если прибыль появится (с IT-компаниями прибыль не всегда является целью бизнеса), то нужно будет поделиться с Кипром лишь 2,5 %.

То есть процессы глобализации сделали человека условно неподотчётным конкретному работодателю или даже юрисдикции, что освобождает его от влияния инстанций, унаследовавших в процессе своего исторического развития прежнюю роль суверена, которого невозможно было поменять.

Это может казаться несущественной деталью, но данный факт — не что иное, как «вольная», освобождающая человека от психологического давления на него суррогатов прежней «физической власти» — того «страха смерти», о котором писал Т. Гоббс, проповедовавший неограниченную власть государственного Левиафана.

Конечно, «физическая власть» в принципе существенно изменилась за последнее столетие, перестала выглядеть столь кровожадно. Но, однако же, её реминисценции всё ещё продолжали существенно влиять на психологию человека. Достаточно вспомнить, какой жуткой, например, казалась власть «всесильного КГБ», даже несмотря на то, что в последние годы существования СССР эта спецслужба была весьма, так сказать, травоядной.

Но сейчас и такое психологическое воздействие невозможно, тень грозного когда-то Левиафана превратилась в виртуального покемона из мобильного приложения. Оставшись без «символической власти», «физическая власть» государства, как мы могли видеть на примере того же СССР, не работает.

Общественная самоорганизация, как мы убедились, также не может охранить нас от надвигающегося хаоса. Более того, в рамках «новой власти» она и сама по себе создаёт этот хаос. Система же полностью лишается какого-то управления.

Перед нами «новый человек», лишённый историко-культурного базиса, габитуса, реагирующий только на визг «постправды», освободившийся от влияний как «физической», так и «символической власти».

На что способен человек, оказавшийся выключенным из социальных практик своего габитуса и не имеющий других инструментов самоорганизации, кроме примитивных инстинктов, мы теперь хорошо знаем благодаря экспериментам Стенли Милгрэма, Леона Фестингера, Музафера Шерифа, Джона Дарли и Дэниела Бэтсона, Филиппа Зимбардо[127], и многим другим исследованиям.

Впрочем, часто испытуемым в подобных экспериментах даже не приходится трансгрессировать свой габитус: в выборе между габитусом и инстинктом неизбежно побеждает более эволюционно-древний… инстинкт.

Глава пятая. Пандемия насилия

В нашем мире всё перевернулось с ног на голову. Люди спокойно относятся к насилию, совершаемому на их глазах, но каждый, не похожий на них, вызывает у них отвращение.

Бернард Вебер

Да, люди нуждались, нуждаются и всегда будут нуждаться в управлении: это связано с устройством, с настройками, грубо говоря, их мозга (если их, людей, больше 150, вы уже не можете пустить дело на самотёк). Но правда состоит в том, что у нас сейчас нет ни необходимых инструментов, ни потребного образа будущего.

Стоит ли удивляться, что после определённого затишья нулевых годов уровень агрессии в обществе, в отношениях между людьми, включая их общение в Сети, стал резко расти, причём по всему миру. При внешнем благополучии, о котором так любит напоминать Стивен Пинкер, поразительным образом разрастаются эффекты «виртуального насилия».

Нет, речь не идёт о домашнем насилии, которого, возможно, и в самом деле стало меньше просто по причине того, что люди всё больше стремятся к одинокому образу жизни, растёт число домохозяйств, где проживает только один человек (хотя по-прежнему каждая третья женщина в мире подвергается насилию от рук знакомого, супруга или партнёра).

Речь даже не о подростках, пожилых людях и инвалидах, которые традиционно являются группами риска со стороны преступников[128]. Хотя надо признать, что специалисты отмечают существенный рост такого рода насилия в последние годы.

Наконец, речь даже не о новых феноменах, а точнее — понятиях, пытающихся схватить и поименовать разные виды нарастающего притеснения человека человеком в современном обществе: буллинг, кибербуллинг, абьюз, аутинг, бодишейминг, культура отмены, виктимблейминг, газлайтинг, сексизм, сталкинг, киберсталкинг, кэтколлинг, мэнспрединг, мизандрия, мизогиния, неглект, слатшейминг, эйджизм и т. д.

Нет, речь сейчас о том, что следовало бы, возможно, назвать «взаимной настороженностью», распространившейся в огромном числе современных сообществ и культур. То есть это даже не насилие как таковое, а ожидание, тягостное предчувствие возможного насилия — противоправных действий, оскорблений, манипуляций и т. д. — со стороны третьих лиц.

В 2018 году международный исследовательский проект World Values Survey представил результаты своей работы. Социологи сравнивали не общий уровень доверия, а доверие людей друг к другу в разных странах. Так вот, большинству людей в Китае готовы доверять 63,5 % населения, в Швеции — 62,8 %, в России — 22,8 %. При этом 62,5 % американцев предпочитают быть осторожными с другими людьми, в России же — все 73,9 %.

Важно понимать, что эта настороженность, это взаимное подозрение опирается на мощный эволюционный, биологический базис, а именно на инстинктивную склонность человека к так называемой «внутривидовой агрессии». В своё время этот феномен был открыт и описан выдающимся этологом, лауреатом Нобелевской премии Конрадом Лоренцем.

Кажется странным, даже с эволюционной точки зрения, что представители одного и того же вида способны к инстинктивной агрессии друг на друга. Однако именно этот механизм позволяет стайным животным создавать стабильные социальные группы и защищать их целостность.

• Во-первых, это обеспечивает изоляцию группы в пределах одной популяции, благодаря чему при встрече на одной территории стаи не перемешиваются.

• Во-вторых, позволяет ограничить число самцов, претендующих на самок (они изгоняются из группы, но продолжают мигрировать вместе с ней, являясь для неё своеобразным «резервом»).

• В-третьих, именно благодаря внутривидовой агрессии в группах формируется иерархия, которая позволяет поддерживать порядок в таких сообществах.

Наконец, именно внутривидовая агрессия, если говорить о механизмах членения естественных социальных групп, обеспечивает распри, которые возникают между подгруппами и позволяют какой-то из них отпочковаться, создав таким образом новое племя — меньшее по размерам, но стабильное, — управляемое естественными механизмами социального взаимодействия, о которых говорит Робин Данбар.

Итак, для эволюции внутривидовая агрессия, быть может, и не так уж плоха. В конце концов, она опирается на принцип «выживает сильнейший», что важно и для полового отбора в том числе, поэтому почему бы не создать дополнительные инструменты конкуренции в рамках одного биологического вида.

С другой стороны, мы с вами благодаря развитию общественных отношений и культуры как таковой уверенно сошли с эволюционной траектории. Наше общество, напомню, защищает как раз тех, кого эволюция выбраковала бы, не задумываясь. Но уйти с траектории можно, а вот уничтожить эту траекторию в себе пока никому не удавалось.

«У нас, — как пророчески пишет К. Лоренц в своей знаменитой книге „Агрессия (Так называемое «зло»)”, — есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьёзной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях культурно-исторического и технического развития».

Действительно, учитывая приобретение «второй сигнальной системы», человек получил возможность многократно усиливать свою «внутривидовую агрессию», просто концептуализируя её.

Нацизм, национализм, антисемитизм, расизм, образ «врага» любого рода (например, «классового врага», «религиозного» и т. д.), негативное отношение к конкретным социальным группам, меньшинствам и т. д. — всё это результат усиленного благодаря второй сигнальной системе биологического инстинкта внутривидовой агрессии.

При этом чем меньше люди начинают доверять друг другу, тем больше у них находится поводов для того, чтобы проявлять нетерпимость и жестокость, и, напротив, тем меньше в них альтруизма и сострадания.

При этом традиционный аппарат принуждения (например, социальное давление) и сам габитус, не позволяющие людям в большинстве случаев проявлять агрессию открыто, сами по себе становятся проблемой. В основе здесь механизм, который описан тем же К. Лоренцем: «переориентация внутригрупповой агрессии».

Аутоагрессивное поведение

В животном мире существуют различные практики, каким образом снижать уровень внутривидовой агрессии в группе. У каких-то видов — это достаточно агрессивные игры внутри групп, приводящие к разрядке этого негативного эмоционального потенциала. В каких-то случаях животное может отыграться на более слабом члене группы — выместив на него свою внутривидовую агрессию. Где-то происходит переориентация внутривидовой агрессии на физические предметы, что хорошо демонстрируют, например, ритуалы «ухаживания» у журавлей, описанные К. Лоренцем.

Мы так же нередко, зачастую и не замечая того, переориентируем агрессию, которую хотели бы выплеснуть на того или иного человека, на объекты материального мира — можем ударить кулаком по столу, сломать какой-нибудь предмет, разбить посуду, выйти, со всей силы хлопнув дверью, и т. д. То есть наша агрессия, связанная с другим человеком, как бы переходит на тот или иной предмет.

Но надо также иметь в виду, что мы и сами для себя являемся другим человеком, а потому вызываем в себе же на себя же внутривидовую агрессию. Звучит, конечно, несколько странно, но это и в самом деле так.

Вообще другие люди — это для нас их образы в нашей голове (нейронные ансамбли), но и мы сами представляем для самих себя такой образ в своей собственной голове.

Как пишет профессор психологии и неврологии в Принстонском университете Майкл Грациано, разрабатывающий «теорию сознания» на базе так называемого «внутреннего внимания»: «Мы верим, что обладаем сознанием — в самом глубинном, интуитивном и иррациональном понимании, — поскольку мозг строит автоматические модели своего мира и себя самого, а также обладает частичным когнитивным доступом к этим моделям».

В этом смысле отнюдь не удивительна «иррациональная», но «интуитивно» понятная концепция Рене Декарта, согласно которой в нас, по сути, находится некий гомункулус, который нами управляет, который и есть в некотором смысле мы сами.

Этот гомункулус — та самая модель нас самих в нашем же собственном мозге, которая функционирует там на тех же правах, на которых это делают и образы других людей, про которых мы вспоминаем, о которых мы думаем, с кем ведём внутренние «диалоги».

То есть ко всем прочим людям, с которыми мы взаимодействуем, у нас есть и ещё один, специальный человек — это мы сами, так называемое «субъективное я». Находится это «я» в больших полушариях, агрессия рождается «этажом ниже» — в подкорковых структурах. Так что для того, чтобы пасть жертвой своей собственной «внутривидовой агрессии», много ума не надо — достаточно просто о себе подумать.

Иногда этот акт насилия в отношении самого себя может быть связан с оскорблениями — например, самоуничижение («я толстый», «я глупый», «у меня ничего не получится», «я ничего собой не представляю», «моя жизнь ничего не стоит», «я не сделал ничего стоящего», «я неудачник» и т. д.).

В других случаях, когда мы накапливаем слишком большой уровень неотреагированной внутривидовой агрессии, мы переориентируем её на себя в смысле буквально физическом — ненавидя, казалось бы, всех и вся, мы различными способами пытаемся умертвить себя.

Этот феномен получил в психологии название «аутоагрессии». И к ней относят самый широкий спектр всем хорошо известных практик. К саморазрушающему поведению относятся и вредные привычки (включая даже патологическое «заедание стресса»), алкоголизм, действия, связанные с риском для жизни (опасное вождение, рискованные виды спорта), наркотики, суициды и т. д. Часто, впрочем, всё это идёт буквально комплектом.

Если же теперь понять субъекта как продукт социальной интроекции, то есть как производное от самого этого социума, то понятно, что такое саморазрушающее поведение легко задваивается и тем самым ещё больше усиливается[129]. С другой стороны, это побуждает человека, в значительной степени в целях самосохранения, как раз преступать границы, которые это общество для него устанавливает, причём касается это и его лично, и других людей.

То, что раньше назвали бы беспринципностью, сейчас зачастую становится чуть ли не нормой вещей. Множество правонарушений, в которые вовлечены обычные люди, не являющиеся организаторами мошеннических схем: телефонисты, использующие методы социальной инженерии для получения данных банковских карт, курьеры, доставляющие наркотические средства клиентам, сотрудники нарколабораторий, производящие синтетические наркотические средства, редакторы пабликов (зачастую действующие журналисты), которые выполняют заказы на очернение чьей-либо репутации, лица, производящие разного рода поддельные документы (от справок о регистрации до дипломов об образовании), сотрудники избирательных комиссий (часто учителя и преподаватели), участвующие в фальсификации результатов выборов, и т. д.

Рутинная противоправная деятельность за нелегальную зарплату — это, впрочем, только верхушка айсберга. В предпринимательской среде считается нормальным уход от налогов, в сфере ЖКХ — незаконные подключения к сетям и т. д. То же «тихое увольнение» без фактического увольнения с работы, по сути, является точно таким же воровством денег у работодателя, как если бы они были украдены «обычным» способом, но ни у кого даже мысли не возникает, что это так.

Системное распространение коррупции происходит на всех уровнях, начиная с высших эшелонов власти, заканчивая местными, региональными, а также в социальных и образовательных учреждениях — в детских садах, школах, в вузах, в медицинских учреждениях, домах престарелых. Причём часто коррупционная деятельность рассматривается сотрудниками соответствующих структур и организаций просто как «подработка» или как мотив для осуществления их прямых функциональных обязанностей.

Сюда же относится и халатность в воспитании детей, которые чем дальше, тем больше воспитываются смартфоном, а не родителями. Или, например, отсутствие помощи по отношению к престарелым родителям, которые в ней нуждаются. Условная «нормальность» супружеских измен, когда изменяющая сторона не испытывает по поводу своего поступка, как говорили ещё недавно, «угрызений совести».

Эта расползающаяся по обществу, грубо говоря, «антиобщественная», а точнее — антиинституциональная деятельность разрушает остатки прежнего габитуса, который, если говорить о России, и так не смог выкристаллизоваться в постсоветской реальности. Разу-меется, что и о социальном давлении как инструменте организации человеческой «субъективности» в такой ситуации речи не идёт. Скорее есть обратного рода социальное давление: не пробовал наркотик — попробуй, не берёшь взяток — возьми, не изменяешь — измени, не воруешь — укради и т. д. Причём в этом нет цели «преступления», есть лишь цель не чувствовать более границ, освободиться от социального как такового.

В отсутствие образа будущего, наличием которого никак не может похвастаться общество цифровой эпохи, жизнь обывателя скучна, пуста и кажется уходящей сквозь пальцы. Лишь возможность этой новой, бесчувственной трансгрессии[130] ещё способна как-то занять человека, развлечь его — мол, вдохни, преодолей ограничения и расслабься. Поскольку жизнь скучна, бессмысленна, пуста, живи для себя.

К сожалению, эти тенденции, пусть в разных видах и формах (в зависимости от культурной среды, от габитусов) проявляют себя везде — в разных социальных стратах, в разных странах и культурах. А это значит, что управление людьми больше невозможно — они полностью освободились, сбросили одежды социального, оказавшись голыми, на промозглом ветру в неизвестном нигде.

Гипернормальность

Термин «гипернормальность» (или гипернормализация) принадлежит американскому антропологу, профессору Калифорнийского университета в Беркли Алексею Юрчаку, который, впрочем, родился и вырос в СССР. Впервые он использовал это понятие в своей удостоенной множества профессиональных наград книге «Это было навсегда, пока не кончилось».

Но популярность термину создал не Юрчак, а маститый британский документалист Адам Кёртис, который в 2016 году создал для BBC фильм с этим названием — «Гипернормальность». И если А. Юрчак рассказывает в своей книге о том, как гипернормализация привела к гибели СССР, то А. Кёртис в своём фильме анатомирует современный Запад.

Идея Алексея Юрчака такова: большинство людей в СССР знали о неэффективности советской экономики, о том, что власть лжёт и что все её идеологические клише — лишь ширма, за которой ничего нет, но при этом все считали, что это навсегда и вполне нормально.

Советская идеология стала фоном, пейзажем, на котором проходила жизнь обычных людей. Они лишь имитировали свою «партийную» вовлечённость, а сам советский дискурс превращался для них в своего рода культурологический перфоманс, забаву.

«Экономика должна быть экономной!», «А ты записался в добровольцы?», «Жить нужно так, чтобы не было мучительно больно…», «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить» — никто не задавался буквальным смыслом этих фраз, никто не относился к ним серьёзно, а потому сам официальный дискурс как бы «гипернормализовался».

Он лишился своего тела, своей территории, и не случайно А. Юрчак использует термин М. М. Бахтина — «вненаходимость», то есть положение, в котором ты здесь и не здесь (например, на демонстрации), свой и чужой (например, на партийном собрании), и эта твоя валентность даёт тебе право на твою собственную, частную жизнь.

И вот что Адам Кёртис говорит в интервью: «Я вовсе не пытаюсь своим фильмом сказать, что современные Британия и Америка напоминают Советский Союз 80-х — это было бы глупо и наивно. Я всего лишь пытаюсь сказать, что мы здесь на Западе сегодня оказались во многом в сходной ситуации.

У нас тоже немало коррупции. Мы все об этом знаем, и политики знают, что мы знаем. Политики на Западе также почти утратили контроль над происходящими событиями, и они знают, что мы об этом знаем. Итак, все знают, что мир наш странный, нереальный, фальшивый и коррумпированный. Но все воспринимают его как совершенно нормальный.

Потому что самая интересная черта нашего времени состоит в том, что миру этому никто не видит альтернативы. Любые попытки изменить мир — будь то движение „Оккупай“ или еще что-нибудь в таком духе — ни к чему не приводили. То есть я хочу сказать, что мы — как и когда-то Советский Союз — оказались в этой ситуации „гипернормальности“».

Конечно, считать, что СССР пал исключительно по причине «гипернормализации» дискурса, было бы большим преувеличением. Но все, кто помнит 1991 год, подтвердят, что падение режима, по сути, никто не заметил. Кроме небольших стычек в двух столицах — никаких других телодвижений (в событиях 1993 года погибли, может быть, в сто раз больше людей), а каким будничным для обывателя было подписание «Беловежских соглашений»…

Почему реакция общества была столь незначительной? Потому что ему был абсолютно безразличен режим, который лишился своей «символической власти». Поэтому и репрессивный аппарат («физическая власть») спокойно и без суеты перешёл на сторону того, кто действовал уверенно и решительно.

И трудно не заметить, что нынешняя «постправда» цифрового мира повторяет эффект «гипернормализации» официального дискурса Советского Союза.

Количество агрессии — плюс-минус константа, пропорциональная численности соответствующей популяции. В этом нет никакой метафизики, ведь каждый человеческий мозг производит определённое количество агрессии[131]. Да, при возрастающей скученности населения уровень внутривидовой агрессии растёт, но он компенсируется снижением агрессивных реакций на какие-то другие типы раздражителей.

Кроме того, важно, наверное, понимать, что одни и те же нейронные структуры — миндалевидные тела — ответственны в нашем мозге не только за агрессию, но и за чувство страха, тревоги, внутреннего напряжения. То же самое и на гормональном уровне: кортизол и адреналин в одних случаях способствуют страху, в других — агрессии.

То есть чисто математически — чем выше страх, тем меньше агрессии, и наоборот. Вот почему классический гоббсовский Левиафан служит снижению агрессии в государстве: граждане боятся последствий своей агрессии и фактически таким образом расходуют её запасы (можно сказать, что она из «динамического» состояния переходит в «кинетическое»).

Но стоит вам создать условия для той самой пресловутой «свободы», то есть Левиафан больше не подавляет человека и не вселяет в него страх, как граждане тут же вцепятся друг другу в глотки. Возможно, это не слишком согласуется с нашими идеалистическими представлениями о человеческой природе, но вспомните, чем обернулась «свобода» в 1990-е, которые отнюдь не случайно получили прозвище «лихих», или то, например, с каким остервенением прокатился по США нововластный BLM, аккурат после баснословной докапитализации американской экономики и заработавшей уже к этому моменту инициативы Obamacare[132].

Да, это кажется парадоксальным, но ровно до той поры, когда вы думаете, что есть какая самостоятельная, надмирная История, которая идёт к светлому будущему неолиберализма, коммунизма или чему-то ещё в этом роде. К великому сожалению, идти мы можем куда угодно, а вот от себя уйти у нас шансов совсем немного.

Не знаю, насколько руководство Коммунистической партии Китая просвещено в нейрофизиологии, но то, что они там делают, не может не вызывать восхищения. Да, практики «тотальной слежки», «социального кредита», ограничений «свободы слова» и использования интернета детьми, чтобы они не превратились в цифровых дебилов, могут быть кому-то неприятны по нравственно-эстетическим соображениям — могу это понять, — однако, имея под собой почти полтора миллиарда человек, чьё благосостояние растёт как на дрожжах, у вас не так много вариантов для манёвра.

Так что давайте взглянем на другую сторону этой «безнравственной» политики… Во-первых, она позволяет существенно снизить уровень тяжких и особо тяжких преступлений[133]. Во-вторых, Китай уверенно идёт к тому, чтобы стать первой экономикой мира, если уже не является ею. В-третьих, китайская наука выбилась в мировые лидеры.

Теперь про когнитивную матрицу, или, в данном случае, поскольку речь идёт о КПК КНР — точно «надстройку». В 2021 году Си Цзиньпин публиковал в главном партийном журнале «Цюши» программную статью, в которой изложил основные направления работы для достижения Китаем «общества всеобщего процветания». В ней три принципа: «поощрять упорный труд и инновации, чтобы разбогатеть», «придерживаться основы экономической системы на базе государственной собственности и здорового развития частного сектора», «делать всё возможное и жить по средствам».

В развитие этих принципов Си Цзиньпин указывает, что в Китае должна быть создана «разумная система распределения доходов», а также не следует раздувать аппетиты и давать обещания, которые невозможно выполнить, и нельзя попасть в ловушку «велферизма» (благосостояния), когда граждане живут на пособия, а государство воспитывает «ленивых людей».

Очевидно, что задачи поставлены не из самых простых, однако очевидны и пути решения — цифровое государство. Там, где другие государства гибнут под натиском цифровой реальности, «новой власти», технологических гигантов и т. д., Китай уверенно использует цифровые ресурсы для решения национальных задач, причём с прямым привлечением крупнейших китайских IT-компаний.

Китай стал безусловным лидером по количеству «умных городов». Сейчас в стране реализуется около 800 программ, что составляет более половины от общего числа аналогичных проектов в мире. Например, в Ханчжоу запущен проект City Brain, которые с помощью больших данных устраняет проблемы с городским трафиком (уже снизили на 15 %). Эта программа была реализована Alibaba совместно с муниципальными властями.

На Всемирном конгрессе Smart City Expo премию World Smart City 2020 получил Шанхай за свой проект цифровой инфраструктуры Smart City. В рамках этого проекта город на 99 % был оснащён оптоволоконными сетями, а в его центральной части реализовано полное покрытие 5G. Кроме того, в Шанхае на 14,5 миллиона пользователей работает «цифровое правительство». Ну, а основной инструмент управления — видеокамеры и большие данные.

По данным People Think Tank, который является аналитическим центром при официальном медиа ЦК КПК «Жэньминь жибао», на июнь 2022 в «умных городах» Китая практически повсеместно и круглосуточно ведётся видеонаблюдение за всеми гражданами — от поведения учащихся в классах до наблюдения в общественных туалетах для контроля экономии использования туалетной бумаги.

Охват населения практически полный — 99,3 % (47 % на транспорте, 43,9 % при контроле доступа и проверке посещаемости на работе и учебе, 33,5 % при контроле входа и выхода в жилые дома). 70 % жителей это приветствуют, 30 % не слишком счастливы, и при этом 67 % признают, что власти злоупотребляют видеонаблюдением, а 44,6 % считают, что «распознавание лиц само по себе нарушает неприкосновенность их частной жизни и заставляет чувствовать, что за ними наблюдают».

Конечно, эти процессы вызывают беспокойство в странах Запада, например исследовательская группа под руководством профессора Ноама Ютмана из Лондонской школы экономики и Дэвида Янга из Гарвардского университета провела большое исследование под названием AI-tocracy.

Они проанализировали обширные данные о китайских компаниях, работающих в области искусственного интеллекта, и их контракты на госзакупки для слежения в течение последних десяти лет. Согласно их результатам, новые технологии укрепляют власть автократа, а спрос автократа на технологию стимулирует дальнейшие инновации за пределами областей, приносящих автократу непосредственную пользу, то есть все, в общем-то, в плюсе — такое государственно-частное партнёрство.

По всей видимости, китайские «умные города,» как и «социальный кредит», будут несколько лет пилотироваться, а затем, с доработками, объединятся в целостное цифровое государство — единственное в своём роде и самое сильное, самое значительное на Земле. Предположу, что китайские власти планируют сделать это примерно к 2030 году.

Но, возможно, главное, что нужно понять: Китай не просто создаёт инфраструктуру или не просто следит за гражданами, нет, он создаёт инструментарий для производства субъективности, но не за счёт социального давления, а за счёт цифрового контроля. И это уже сейчас у них очень неплохо получается…

«К 2022 году Китай стал невозможным местом для жизни, — пишет для The Critic Джек Левер, который до этого семь лет работал в Китае преподавателем. — Первоначальная реакция Китая на COVID достойна восхищения, но она превратилась в безумный авторитарный кошмар. Китайцы всегда были националистами, но при Си Цзиньпине их национализм стал агрессивным и повсеместным. После COVID Китай чувствовал себя местом, где невозможно было избежать политики, и эта политика становилась чрезвычайно уродливой. […]

Китай совсем другое место, чем страна, в которую я приехал семь лет назад. Некоторые из изменений были хорошими: загрязнение воздуха резко сократилось; сеть высокоскоростных поездов Китая замечательна. В других изменениях я не так уверен.

Наиболее очевидным изменением стал рост национализма. В Пекине каждую неделю я ставил своим ученикам письменные задания. Я сделал всё возможное, чтобы избежать политических и деликатных вопросов. Каким-то образом студенты всегда находили способ сделать свой текст политическим. Что бы вы сделали, если бы у вас оставалось 24 часа, чтобы жить? Я бы бомбил Америку и убил как можно больше американцев. Чем вы надеетесь заниматься через десять лет? Боевые действия в армии за освобождение Тайваня. Каковы основные различия между китайцами и иностранцами? Иностранцы — это буржуазия, а китайцы — это промышленный пролетариат. Безобидное письменное задание превратилось в яростную антияпонскую тираду. […]

Вся культура Китая чувствует, что она становится всё более националистической. Люди больше не смотрят «Титаник»; они смотрят Wolf Warrior и бесконечные фильмы о героическом убийстве японцев. Это правда, что мои ученики в Аньхое и Юньнани (у которых я преподавал в 2015 году) любили свою страну. Многие из моих учеников в провинции Аньхой с гордостью рассказывали мне о вступлении в Коммунистическую партию в надежде служить своей стране. Но эта любовь к своей стране не определялась необходимостью настраивать себя против Америки и всего, за что выступает Америка. В наши дни, что бы ни происходило в мире, это вина Америки. Если Россия вторгнется на Украину, то это вина Америки. Если тайваньцы голосуют за Цай Инвэнь, то это вина Америки. Китайский национализм меньше относится к таким ценностям, как лояльность, и все больше становится навязчивым страхом, неуверенностью и ненавистью к Западу.

Другие изменения в Китае также были разочаровывающими. Когда я впервые переехал в Китай, всё ещё можно было читать „Википедию”, Би-би-си или любой другой новостной сайт. VPN, если они вам были нужны, были в свободном доступе в китайских магазинах приложений. Сейчас трудно найти какие-либо крупные англоязычные веб-сайты, которые доступны в Китае. В Китае сейчас не столько интернет, сколько интранет».

Даже беглого взгляда на историю человечества достаточно, чтобы понять, насколько мы агрессивный вид. Мы вошли в мир, если и не уничтожив всех своих «близких родственников» от неандертальцев и кроманьонцев до денисовского человека, то, по крайней мере, оказались достаточно более приспособленными, чтобы пережить их всех.

Дальнейшая история человечества — бесконечные, зачастую совершенно бессмысленные войны, рабство, растерзанные хищниками на арене Колизея христиане и христианские же крестовые походы, костры инквизиции, мировые войны, гражданские войны, «красный террор»[134], репрессии, фашизм, холокост, концентрационные лагеря, атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, «культурная революция», апартеид…

Наконец, уже современный нам геноцид в Руанде с миллионом жертв (хуту управились с тутси за несколько недель), и два миллиона жертв только за 12 лет боевых действий на Ближнем Востоке в результате спецопераций, проведённых под командованием США.

Крис Хеджес — американский журналист, военный корреспондент, лауреат Пулитцеровской премии, всю свою профессиональную жизнь изучающий патологическую тягу человечества к войне, в 2003 году опубликовал книгу «Что каждый человек должен знать о войне?». Эта и другие работы К. Хеджеса разительно отличаются от весьма, на мой взгляд, наивного оптимизма блистательного, несмотря на это, Стивена Пинкера.

Если считать войной вооружённый конфликт, унесший более 1000 жизней, то, согласно К. Хеджесу, из последних 3400 лет люди жили в мире лишь 268 лет (всего 8 % хоть как-то задокументированной истории). Понятно, что эта цифра не учитывает событий, которые не сохранились в документальных свидетельствах, а многие войны происходили и между городами-государствами, которые при всём желании не могли бы собрать войско, достаточное для потерь в тысячу человек.

Наконец, необходимо помнить, что в мире, как правило, идёт несколько войн одновременно, даже десятки войн. Например, на начало 2003 года, когда К. Хеджес опубликовал свою книгу, в мире, по его подсчётам, параллельно шло 30 войн: в Афганистане, Алжире, Бурунди, Китае, Колумбии, Конго, Индии, Индонезии, Израиле, Ираке, Либерии, Нигерии, Пакистане, Перу, Филиппинах, России, Сомали, Судане, Уганде и др.

В войнах только ХХ века, говорит К. Хеджес, погибло не менее 108 миллионов человек, тогда как за те же 3400 лет общее число боевых потерь составляет по разным оценкам до 1 миллиарда человек[135].

Объединённые вооружённые силы мира в том же 2003 году составляли 21,3 млн человек (Китай на первом месте — 2,4 млн, США — второе место с 1,4 млн, Индия третья — 1,3 млн, в Северной Корее — 1 млн, в России 900 тыс. человек). При этом 20 крупнейших армий мира находятся в 14 развивающихся странах.

Мы слишком западоцентричны в своём восприятии истории, и в значительной степени поэтому не понимаем всего масштаба мирового кровопролития. Нас не удивляет, что Китай находится на первом месте по численности своей армии — «они же ведь и сами большие». Но границы-то у Китая меньше, чем, например, у нас, тогда зачем в два с половиной раза бо́льшая численность вооружённых сил?

Объяснение куда проще… Согласно данным из исследования Джереми Бендера и Аманды Мациас, Китай становился инициатором пяти из десяти самых кровопролитных войн в истории человечества (причём в число этих пяти не входит Вторая мировая война, поскольку тогда Китай сам стал жертвой агрессии со стороны Японии и заплатил за это цену в 20 млн жизней).

1. Война династии Цин против династии Мин (1618–1683 гг.) — около 25 млн жертв.

2. Восстание тайпинов (1850–1864 гг.) — около 20 млн жертв.

3. Восстание Ань Лушаня (755–763 гг.) — около 13 млн жертв.

4. Дунганское восстание (1862–1877 гг.) — около 10 млн жертв.

5. Гражданская война в Китае (1927–1950 гг.), потери оцениваются в 7,5 млн человек.

Человечество чрезвычайно агрессивный вид, который убивает себе подобных не потому, что он голоден или ему негде жить, а из-за потребности в реализации той самой символической власти — кто будет на троне, чья нация или просто этническая группа поработит другую, чья идеология будет главенствовать, кому будут принадлежать ресурсы, необходимые для производства товаров, и т. д.

В 2012 году Крис Хеджес пишет колонку-манифест для онлайн-портала благотворительной организации Truthout, в которой подводит своего рода итог своей долгой антивоенной и антиглобалистской деятельности. Она заканчивается такими словами.

«И вот дилемма, с которой мы сталкиваемся как цивилизация. Мы коллективно идём к самоуничтожению. Корпоративный капитализм, если его не остановить, убьёт нас. И всё же мы отказываемся, не думаем сами и не хотим слушать тех, кто понимает, что вот-вот произойдёт с нами. Мы создали развлекательные индустрии, чтобы скрыть, замолчать суровую правду: от изменений климата до краха глобализации и до нашего порабощения корпоративной властью, — а это означает наше самоуничтожение. Раз мы не можем больше ничего поделать, то мы должны, каждый в отдельности, обратиться к беседам с самим собой и уединению, которые дают возможность начать думать. Лучше быть изгоем и чужаком в своей собственной стране, чем оказаться изгоем в самом себе. Лучше увидеть то, что вскоре произойдёт с нами, и начать сопротивляться, чем спрятаться за мифы, захватившие страну слепцов».

Как вы могли заметить, от истории войн К. Хеджес перешёл в своей гражданской деятельности к совершенно другой истории — состоянию современного капитализма. Поскольку и в самом деле то, что происходит сейчас на этом поле, — это, с точки зрения потенциальных жертв и разрушений, продолжение прежних войн, обусловленных внутренним напряжением символической власти, но только новыми средствами.

Не знаю, может быть прав, конечно, Илья Бурдайтскис, утверждающий, что мир уверовал в концепцию Сэмюэля Хантингтона, и теперь, в духе самосбывающегося пророчества, реализует его образ будущего. После 11 сентября 2001 года предсказанное Хантингтоном за восемь лет до этого противостояние коллективного Запада с мусульманским миром и в самом деле заставляет заподозрить социолога в провидческих талантах «Доктора Кто»[136].

Однако считать, что именно национальный и религиозный фактор разделит этот мир на части — это видеть лишь внешнюю сторону дела, его форму, а не содержание и не суть. Подобные культурные фантомы сами по себе лишены всякой жизненной силы, как правило, они лишь маскируют куда более серьёзные противоречия систем, противостоящих друг другу.

А может быть, прав Александр Прохоров со своей «Русской моделью управления», который говорит, что для нас есть два пути — или стабильность застоя с нарастающей стагнацией, или нестабильное состояние, которое обеспечивает невероятную мобилизацию с нерациональным расходованием сил, средств и человеческих жизней, но позволяет стране преодолеть любые кризисы.

Без «Доктора Кто», кажется, не обошёлся и Прохоров, говоря, что руководители, которые вводят Россию в такое нестабильное состояние, способствующее мобилизации и сохранению страны, понимают, что народу станет жить хуже, но считают эту цену приемлемой. В общем, это выглядит вполне разумным объяснением ситуации, в которой мы все сейчас оказались.

Вместо заключения. Игра вдолгую?

Всё, о чём повествует история, в сущности лишь тяжкий, затянувшийся и запутанный кошмар человечества.

Артур Шопенгауэр

В самом конце 2009 года, буквально перед Новым годом, журналист Forbes, преподаватель факультета журналистики МГУ Андрей Вырковский опубликовал статью, представляющую собой рейтинг главных профессий ближайшего десятилетия.

Среди них GR-менеджер, сиделка и геронтолог, эксперт в сфере альтернативной энергетики, специалист по ведению бизнеса в странах Африки, журналист-агрегатор, специалист по труднодобываемым запасам нефти, селекционер, специалист по генной инженерии растений, урбанист, специалист по развитию территорий, эксперт по абсорбции, национальным и религиозным конфликтам.

В целом очень многие тенденции были в этом рейтинге схвачены точно, хотя, скорее, в нём перечислены профессии специалистов, которых нашему миру категорически не хватает, нежели те, что реально востребованы и вырвались на первые места по фактической популярности.

В мире драматический недостаток здравых правительств, которые работают не только на латание бесконечных дыр, но хоть на какую-то перспективу. Возможно, GR-менеджеры смогли бы объяснить им, куда всё движется, чтобы хоть какие-то решения каких-то правительств согласовывались с реальным положением дел.

Альтернативная энергетика на фоне разворачивающегося энергетического кризиса тоже была бы очень кстати, но её нет — это как раз правительственная стратегия без всякой связи с бизнес-реальностью.

Сюда же можно отнести и специалистов по труднодобываемым запасам нефти (и я бы добавил — газа), но тут, наконец, правительства вздрогнули и зашевелились по всему свету. В 2018 году в Восточном Средиземноморье обнаружены огромные запасы газа, что лишь увеличило политическое напряжение между Турцией, Грецией, Кипром, Ливией, Израилем, Ливаном и Египтом, а сейчас, вероятно, нас ещё ждёт борьба за Арктику.

Грозящий миру продовольственный кризис, лишь усиливающийся политикой «продовольственных суверенитетов», конечно, мог бы и не разгораться, сработай специалисты по генной инженерии как надо.

Вести бизнес в Африке — по-прежнему играть с огнём, и конца-края этому не видно. Впрочем, в этом мире уже везде, куда ни плюнь, нужен специалист по «абсорбции конфликтов» — хоть в Латинской Америке, хоть для Шри-Ланки и Бангладеш, хоть в Европе, где снова всё обостряется между Косово и Сербией, Грецией и Турцией, Норвегией и мигрантами.

Ну а урбанисты или уже все должны были перебраться в Китай, или, если ещё не успели, то точно пора. Вот уж где и в самом деле они смогут разгуляться, если не в прошедшие, то, по крайней мере, в будущие десять лет.

Второй профессией в списке А. Вырковского значатся сиделки и геронтологи. Да, мы, кажется, дошли до предела, когда вообще имеет смысл продлевать жизнь (по крайней мере пока), потому как немногие старцы избегут встречи с Альцгеймером, а это уже и не жизнь.

Журналисты-агрегаторы — кажется, единственные в этом рейтинге, кто всё-таки вышел в тираж, чтобы никогда более не вернуться. В конце концов, эпоха постправды и постмодерна уже всё сагрегировала, и лучше не продолжать.

Но говорю я о рейтинге профессий Андрея Вырковского, который ещё называют «рейтингом Forbes», по другой причине: только из-за его первого места, которое досталось… «универсальному солдату».

Если мы хотим понять, когда стартовал фундаментальный кризис «национальных государств», то точкой отсчёта нужно считать момент перехода соответствующих государств на создание коммерческих армий — формирование боевых частей из служащих по контракту.

Конечно, можно считать, что необходимость отказа от призыва на срочную службу связана с тем, что вооружение стало слишком сложным и технологичным, или потому что вооруженные силы во многих странах стали, по сути, международными, но это просто отговорки.

По крайней мере, ничто не мешает самому национальному из всех национальных государств на нашей планете призывать всех граждан в возрасте от 18 до 27 лет, включая репатриантов, и не на несколько месяцев, а на три года для мужчин и два года для женщин. При этом по закону численность контрактников в ЦАХАЛе (да, речь, конечно, об Израиле) не может превышать 15 %.

Европейские страны, сохранившие в той или иной форме армейский призыв, также весьма показательны:

• четыре страны не входят или, по крайней мере, на момент написания этого текста не входили в НАТО (Австрия, Норвегия, Финляндия, Швейцария), в некотором смысле подчёркивая тем самым свой национальный суверенитет или нейтральный статус;

• страны Прибалтики (Эстония и Литва, Латвия с 2006 года была на контрактной армии, но в 2022 году объявила о возвращении призыва), которые с момента выхода из состава СССР только начали строить национальные государства;

• в дополнение — Греция и Кипр, которые перманентно находятся в состоянии холодной, хотя местами и закипающей, войны с Турцией;

• ну и последняя страна в списке — Дания, где армия практически полностью призывная (считается, что так датчане отдают дань традиции, так что в каком-то смысле это опять-таки вопрос национального государства).

Впрочем, всё это уже детали, хотя и очень показательные. Вполне очевидно, что введение контрактной армии стало естественным следствием нежелания граждан защищать свою страну с оружием в руках. Материальное благополучие, на которое кто-то, возможно, будет ссылаться, лишь помогло странам, отказавшимся от призыва, реализовать это желание, а точнее — нежелание — своих налогоплательщиков.

Судя по всему, недалёк тот день, когда западный мир перейдёт не просто на контрактную армию, а на создание легионов наёмников для охраны собственных границ. Необходимость такой обороны, учитывая происходящее не только в геополитическом, но и в климатическом измерении, будет только усиливаться.

В 2021 году Всемирный банк опубликовал отчёт Groundswell, согласно которому изменение климата на нашей планете идёт быстрее, чем предполагалось, а количество климатических мигрантов к 2050 году вырастет на 216 млн. Авторы отчёта считают, что масштабное переселение из одних стран в другие начнётся уже очень скоро и будет связано с внезапными экстремальными климатическими эксцессами в том или ином регионе, включая засуху и нехватку пресной воды.

В общем, универсальные солдаты понадобятся, но это будет уже совершенно другой тип войны с непредсказуемыми, надо сказать, результатами. Понятно, например, что оборонять Европу по всему периметру будет крайне сложно, поэтому возможно формирование на части её территорий неких квазигосударств с военными режимами.

Самым выгодным альянсом, конечно, было бы объединение Европы с Россией, учитывая территориальные и энергетические возможности нашей страны (и, будем надеяться, пригодность этих территорий для жизни) и производственно-технологический потенциал Европы.

При всей кажущейся сейчас фантастичности такого сценария он может оказаться вполне рабочим. Если реализуются негативные прогнозы климатологов, то уже к 2040 году Южная Европа потеряет порядка 30–40 % влаги, что сделает её похожей на Тунис, а это не только кратный рост энергопотребления в целях компенсации потерь (например, затрата на опреснение воды), но и снижение продовольственного обеспечения.

Впрочем, рассуждать об этом можно будет только после главной схватки, контуры которой будут проявлены уже в 2023 году. Речь, разумеется, о противостоянии двух главных оппонентов на политической арене — США и Китая, холодная война между которыми уже развёрнута в полную силу.

Но вот в какой последовательности всё будет происходить дальше, мы узнаем, только когда Си Цзиньпин продлит свои полномочия в качестве главы Китая на XX съезде КПК[137], а предвыборная гонка в США определит тех, кто поборется там за президентское кресло.

Понятно, что США не будут готовы мириться с изменением своего статуса сверхдержавы, но они уже потеряли Ближний Восток, который соединяет Китай с Европой. Китай, напротив, системно усиливает своё влияние на этом новом «Великом шёлковом пути» и способен предложить местным режимам то, в чём так долго отказывал им Запад: право на культурную идентичность при достаточно сносном уровне жизни.

Единственное препятствие здесь — исламский фундаментализм, который вполне может поднять голову в условиях ухода США и самоизоляции Европы. Впрочем, в этом случае у Китая остаётся путь на Европу через Россию, а его влияние в Африке и Латинской Америке уже беспрецедентно. Из Юго-Восточной Азии он, поскольку это дело принципа, так или иначе выдавит США.

Очевидно, что Соединённые Штаты столкнутся с огромными внутренними проблемами, поскольку в них те разрывы, о которых мы говорили на страницах этой книги, достигают своего максимума. Прежде всего, это размежевание политики, технологического бизнеса и народонаселения, а также внутренние проблемы, накопившиеся в каждой из этих страт.

Политические элиты США не могут договориться о правилах игры: демократы идут по пути компромисса между группами внутри блока, из-за чего появляются такие странные «проходные» фигуры, как Джо Байден (который изначально выбирался под лозунгом «Только один срок!»); республиканцы, действуя более решительно внутри своего блока, переживают мощное внутреннее противостояние между Дональдом Трампом и собственными антитрампистами.

Технологический бизнес, с другой стороны, сталкивается со всё возрастающим давлением со стороны политических кругов. Что и понятно, учитывая сложившуюся электоральную ситуацию, а также готовность некоторых IT-гигантов пойти в контратаку.

По крайней мере, сложно трактовать как-то иначе недавние публичные заявления Марка Цукерберга о давлении на него со стороны ФБР, требовавшего повлиять на распространение материалов, компрометирующих Хантера Байдена. Очевидно, что такие просьбы делаются и удовлетворяются регулярно, однако вынести их на общественное обсуждение — это и в самом деле какая-то новая фаза противостояния.

И тут ещё общий экономический фон, который явно, судя по риторике того же Марка Цукерберга, Тима Кука и Сандора Пичаи, не внушает этим лидерам оптимизма. В целом, как пишет Forbes, американский рынок переживает сейчас один из худших периодов в истории.

Согласно опросу более 50 экономистов, проведенному The Wall Street Journal летом 2022 года, вероятность, что США войдёт в рецессию в течение ближайших 12 месяцев, равна 44 %, тогда как в апреле она оценивалась только в 28 %. Авторы прогноза S&P Global говорят о высоком риске роста безработицы, «лечение» которой может оказаться «хуже, чем болезнь». Несмотря на неплохие общие показатели на настоящий момент, авторы отчёта считают, что «в фундаменте, похоже, есть трещины», которые, скорее всего, проявятся всё в том же 2023 году.

Разумеется, ситуация пока ещё далека от критической, но слишком много порхает «бабочек», взмах крыла которых может в мгновение дестабилизировать хрупкий баланс — то Нэнси Пелоси полетит на Тайвань, то Джо Байден сляжет с ковидом…

Идеальным вариантом было бы, если бы, конечно, США сосредоточились на решении своих собственных проблем, их достаточно. Но, к сожалению, США, как, впрочем, и Россия, обычно предпочитают решать внутренние проблемы через напряжение внешнеполитического фона.

Есть, правда, риск, что сейчас ситуация в США дошла до такого состояния, что никакие внешнеполитические угрозы не помогут американскому обществу преодолеть разрастающиеся внутренние противоречия. Ну а нам остаётся лишь надеяться, что внешнеполитической угрозой в этот раз будем не мы.

Но что Китай? Не мне об этом говорить, ведь моё понимание Китая, если его вообще можно назвать «пониманием», в лучшем случае ограничивается взглядом на него Франсуа Жюльена — замечательного французского мыслителя, синолога, который учился и жил в Китае, является переводчиком китайской философии и попытался передать нам — европейцам — то, как он увидел эту принципиально непонятную нам жизнь.

«В древнем конфуцианстве, — пишет Ф. Жюльен в книге „О «времени». Элементы философии «жить»”, — не существует конститутивной нормы добродетели, последнюю понимают в соответствии с тем, что требует ситуация, таков „смысл человечности”, жэнь, определяемый разными и даже противоположными способами в зависимости от собеседников, к которым по очереди обращается Учитель в ходе своих „Бесед”; следовательно, невозможно охарактеризовать мудреца, ни тем более доступ к морали, иначе, чем как — мы это уже знаем — в зависимости от „момента”.

Со своей стороны, даосские мыслители явно критиковали „точное соответствие”, на которое опирается познавательное отношение, чтобы представить на своём месте и на своих обломках то, что я предпочёл назвать конгруэнцией — совпадением. Con-gru, означая в собственном смысле слова то, что совершенно приспособлено к моменту — ситуацию: это congru (франц. надлежащий, подходящий. — Пер.) есть „кстати“, его соответствие развивается не в плане познания (или действия), а в плане жизненного процесса — „жить“. Или, скорее, то, что составляет это „жить“ — и в чём трудность его мыслить — и в чём будет состоять плодотворность, развиваемая даосизмом, — заключается в том, что этот процесс не выделяется ни на каком „плане“, а мыслится прежде всякого разрыва: мы открываемся ему так же, как мы открываемся познанию.

Если всё же следует относиться с осторожностью к желанию познавать, говорит даосский мыслитель (Чжуан-цзы), то не только потому, что моя жизнь „ограничена“, в то время как моё познание „не имеет пределов“, и что для конечного „губительно“ следовать за бесконечным, а прежде всего потому, что знание „содержит то, от чего зависит его точность”, „а то, от чего она зависит, неопределённо”. В отсутствие устойчивого объекта единственно возможное точное соответствие открывается, как мы это видели, в приходе-уходе: „приходить доступным — уходить доступным”, таков девиз, который даосский мыслитель противопоставляет невозможности нормы и истины».

Мне этот язык описания внутреннего самоощущения Китая кажется весьма гармоничным: «не существует конститутивной нормы добродетели», «совершенно приспособлено к моменту», «мыслится прежде всякого разрыва», «приходить доступным — уходить доступным», «противопоставляет невозможности нормы и истины».

Но допускаю, что этот язык не вполне подходит, если мы хотим объяснить происходящее в политическом контексте современного Китая и его самоощущения на исторической сцене, поэтому я просто приведу небольшой текст, принадлежащий загадочному автору телеграм-канала «Китайская угроза» Олега Даокэдао (видимо, Панкова).

«Китай — это Поднебесная.

Для большинства американских читателей это утверждение может показаться чрезмерно простым. Концепция Поднебесной заключается в том, что Китай — это пуп мира. Источник всей гармонии и удачи. Место, через которое, из которого и к которому должны течь все хорошие вещи.

Китай занимает высшее и центральное положение в мире, и все нации, государства и международные организации должны подчиняться ему и его концепциям мирового порядка.

Это не означает, что все нации будут подчиняться Китаю, поскольку могущественные нации этого не сделают, но все нации, даже самые могущественные, должны признать превосходство Китая.

Китайская культура делает акцент на социальной гармонии. Все негармоничное нужно исправить, чтобы гармония возобновилась.

Китай — это Срединное Царство, но это Срединное Царство — ханьцы. Не существует такого понятия, как уйгур, или гонконгец, или человек из Шанхая, или тайванец. Все они ханьцы, находящиеся под контролем КПК.

Если такой человек думает или действует так, как будто он не ханьский китаец, то с этим человеком, группой людей или населением обращаются так, как будто они находятся за пределами нормы — невежественные или сумасшедшие и, следовательно, опасные для гармонии государства. Их нужно перевоспитывать, исправлять, наказывать или контролировать.

С этой точки зрения, в Синьцзяне нет геноцида, поскольку нет уйгурской идентичности, подлежащей удалению или уничтожению. Это просто сбитые с толку люди, которых нужно правильно воспитывать, или они опасные мятежники, которых нужно наказать.

Си Цзиньпин и многие другие лидеры КПК полностью привержены этому интегрированному китайскому повествованию, и они готовы сделать ВСЁ необходимое для создания такого интегрированного повествования.

КПК ведет семидесятилетнюю войну, чтобы изменить американское повествовательное пространство. Ему удалось добиться значительных успехов, поскольку он контролирует речь и, возможно, мысли западных популярных спортсменов, видных бизнес-лидеров и большую часть американской культуры.

Я даже не упомянул TikTok и целенаправленные усилия этой платформы по преобразованию поколения американцев в мыслях и действиях. Это серьёзный материал, и мы должны быть в курсе.

Война с КПК — это не авианосцы, подводные лодки и бомбардировщики. Речь идет о мыслях, словах и действиях внутри Соединённых Штатов Америки и любой другой страны на Земле».

По-моему, очень просто, даже красиво и — главное — проницательно. Короче говоря, почти по-китайски. Хотя, конечно, с подобной прямотой они вряд ли согласились бы. Так или иначе, нам предстоит всё больше и больше погружаться в эту культуру, без особых, впрочем, надежд относительно «дружбы навек», но хотя бы для общего понимания происходящего.

В конце концов, когда в схватке за «уважение» сходятся два таких гиганта, как США и Китай, последствия могут быть самыми, самыми разными.

Дополнения. Психология экономики

Предварительные замечания к дополнениям

Когда я планировал эту книгу весной 2022 года, мне хотелось написать всего лишь короткое пояснение к тексту «Кризис капитала 2.0. Навстречу новой реальности!». Но в итоге «пояснения» настолько разрослись, что сам мой «Кризис капитала» стал лишь дополнением к «Духу времени».

Всё, о чём я говорю в «Духе времени», — это естественное продолжение тех процессов, которые я описал в этом небольшом тексте в 2014 году. По сути, «Кризис капитала 2.0» весь посвящён нестабильности мира, в котором мы оказались из-за специфического механизма производства «ценности».

С другой стороны, сейчас всё больше становится понятно, в чём кроется истинная причина столь странного механизма производства «ценности», а точнее — её симулякра. Причина же эта в изменениях как самого человека, так и общества, которые и я пытался разъяснить в «Духе времени».

Таким образом дело, как мне представляется, выглядит следующим образом: технологии меняют человека и общественные институты, это, в свою очередь, приводит к изменению самой сути «ценности», а новая «ценность», в свою очередь, приводит к фундаментальным трансформациям, потому как меняется система владения «ценностью».

Кризис капитала 2.0

Весной 2022 года я задумал переиздание «Кризиса капитала 2.0»[138], поскольку стало вполне очевидно, что мой прогноз о скором переходе от «капитала 2.0» («экономика доверия») к «капиталу 3.0» («экономика ресурса») стал реализовываться с драматической скоростью.

При этом под ресурсом я понимаю вовсе не то, что обычно понимается под ресурсами (ископаемые, продовольствие, технологии), которыми сейчас озабочена мировая экономика. Это, разумеется, чрезвычайно важный вопрос, но он решаемый — и с ископаемыми, и с продовольствием, и с технологиями экономика разберётся.

Истинный смысл «ресурса» в определении «капитала 3.0» — это возобновляемая сила, способная оказывать влияние на те или иные сферы жизни человека не просто сейчас, а в некоем неопределённом будущем.

«Мы говорим: „ресурс влияния“, „информационный ресурс“, „временной ресурс“, „человеческий ресурс“, „финансовый ресурс“, „трудовые ресурсы“, „природные ресурсы“, „интеллектуальные ресурсы“, „ресурс социальной поддержки“, „энергетические ресурсы“, „институциональные ресурсы“, „административные ресурсы“ и т. д. и т. п., — всякий раз речь идет о некой предполагаемой возможности и сфере влияния.

Однако до сих пор мы относились к этому понятию по большей части лишь как к некоему рубрикатору — мол, да, есть такие-то сферы, в которых реализуются те или иные возможности. И только в тот момент, когда под ресурсом начинает пониматься некая возобновляемая сила, способная это влияние в этой сфере реализовать в относительно неограниченной перспективе, ситуация меняется. […]

Итак, концепт „ресурса“ необходимо рассматривать именно в этом специфическом смысле — как некую силу, которая будет влиять на реальность, даже создавать её. И именно это делает „ресурс“ в наших глазах привилегированной ценностью, ведь он, по существу, позволяет нам овладевать будущим, которое мы, по большому счету, даже не представляем (несмотря на то что мы предчувствуем его сейчас, как никогда раньше в истории человечества).

Предыдущие поколения или вообще не представляли себе своего будущего (не умели этого делать), или счастливо думали (последние пару веков — всё больше по наивности), что могут предположить то, каким оно будет, и, следовательно, к нему приготовиться. Мы же теперь хорошо знаем, что будущее способно меняться до неузнаваемости. […]

Иными словами, мы стали ощущать потребность не в чём-то конкретном сейчас (и в обозримой перспективе), что было бы вполне естественно, а в некой силе, которая будет способна удовлетворить наши потребности „завтра“ (в неопределённом будущем) — только так можно справиться с этой тревогой, создаваемой в нас теперь предстоящим».

Крайне показательно, на мой взгляд, что именно в момент «складки времени», о которой я писал в одноимённой книге, столь значимым для нас стало будущее. Впрочем, это и не удивительно, учитывая то трагическое самоощущение человека, которое оно порождает.

Будущее, как я писал где-то ещё, наступает куда стремительнее, чем мы могли себе представить. Мы словно несёмся на огромной скорости в бетонную стену. Почему не схватиться в такой ситуации за ремни безопасности, не начать изо всех сил давить на газ?..

Именно это состояние ужаса перед неизбежным и связанные с этим эксцессы мы и наблюдаем сейчас. Сама логика происходящих в мире процессов — процесс системной перезагрузки, поиска, как я говорю, нового баланса. И конечно, очень бы хотелось, чтобы это произошло как можно скорее.

Интеллектуальный ресурс

Впрочем, даже ближайшая десятилетка не кажется сейчас реалистичным планом. Мы пока не понимаем, где пройдут новые линии разлома и какие изменения нас ждут в технологическом секторе. Напомню, что именно они лежат в самой глубинной основе происходящего — «ружья, микробы и сталь», ничего не меняется.

Вот почему единственный ресурс, который, на мой взгляд, был бы ценным для каждого из нас, это ресурс интеллектуальный, то есть мышление. Он соответствует всем критериям, представляя собой возобновляемую силу (1), способную оказывать влияние на различные сферы жизни людей (2), устремлённую в неопределённое будущее (3).

Вот почему и «Кризис капитала 2.0», и саму книгу «Дух времени» я заканчиваю небольшой статьёй «Интеллектуальный ресурс. Ядро экономики „Капитала 3.0“». В 2015 году, когда я написал эту статью, у меня не оставалось уже никаких сомнений в том, куда всё, прошу прощения, катится: человечество удивительным образом, не сознавая того, тупеет.

Нарастающая информационная псевдодебильность — ахиллесова пята современного человечества. Именно она (со всеми вытекающими из неё следствиями) и ничто другое лежит в основе того, что мы стали вести себя как слоны в посудной лавке «экономики доверия».

Учитывая же хрупкость последней, доверие быстро обратилось в свою противоположность — воинственную конфронтацию, плоды которой мы сейчас и пожинаем.

Кризис «Капитала 2.0» можно считать законченным, «экономика доверия» скоропостижно скончалась. В ближайшее время мы будем ощущать её зловонное гниение, и мало никому не покажется. А вот найдём ли в себе, взрастим ли, тем временем, «интеллектуальный ресурс» — это вопрос.

Не могу назвать себя оптимистом, по крайней мере, мои прогнозы вряд ли можно таковым назвать. С другой стороны, поскольку они имеют неприятное свойство сбываться, я делаю всё от себя зависящее, чтобы разрабатывать и внедрять технологии эффективного мышления.

Не могу сказать, чтобы я был слишком оптимистичен и на этот счёт, и, признаюсь честно, не слишком доволен своими результатами на этом поприще: одновременно и изучать, и пропагандировать, и создавать инструмент, и интегрировать его — слишком много для одного человека.

Но, по крайней мере, это то дело, которое кажется мне достойным траты моего времени и сил. Быть может, нашу цивилизацию в скором будущем ждёт печальная участь всех прежних, но я продолжаю… В конце концов, если что-то нам и осталось от великих греков — так это их «интеллектуальный ресурс», поразительно актуальный именно сейчас.

Четвёртая мировая война

Наконец, в завершении этого пояснения я бы, конечно, хотел сказать пару слов о Четвёртой мировой войне, поскольку, как я и предполагал, она начнётся буквально встык с Третьей и, вполне возможно, окажет мощнейшее влияние на её исход[139].

Проще говоря, искусственный (или, что точнее, машинный) интеллект и квантовые технологии в случае нарастающего противостояния могут вполне стать аналогом «Малыша» и «Толстяка», которые положили конец большим войнам в ХХ веке, но превратились, по сути, в ключевой фактор всей последующей геополитики.

О Четвёртой мировой войне я намеренно всегда говорю с определённой иронией, поскольку понимаю, насколько незрело общественное сознание в этом отношении. Машинный интеллект представляется большинству из нас или эдакой чудинкой айтишников, или, что ещё хуже, Терминатором-Шварценеггером, заслуживающим разве что «Оскара», а вовсе не серьёзного разговора.

Учитывая же это, говорить о соответствующих рисках серьёзным тоном — значит бросать тень на все прочие свои высказывания, что в моём случае, учитывая достаточно широкий круг тем, над которыми я работал и работаю, как минимум, весьма опрометчиво: не ровён час, снова наткнёшься на какого-нибудь «молодого учёного» или что похуже.

Но не говорить о ситуации с машинным интеллектом тоже нельзя. Да, к сожалению, массовым сознанием безраздельно владеют Даннинг с Крюгером: глубоко ошибочное понимание феномена не позволяет человеку определить круг проблем, с которыми он связан и которые он продуцирует, из чего делается вывод, что проблем-то и нет.

На самом деле, проблем более чем предостаточно, и обретение машинным интеллектом «сознания», о чём почему-то многие так беспокоятся, — возможно, последняя в длинном списке реальных, сопряжённых со значительным риском неопределённостей.

• Первая очевидная проблема — в уже приведённой аналогии между новыми компьютерными технологиями и ядерным оружием. Как следствие, нас ждёт принципиально новая геополитическая ситуация, и мы не понимаем, каковы будут контуры этого нового противостояния. Но что уже вполне очевидно — нам не приходится рассчитывать на появление независимого арбитра, который бы смог поддерживать маломальский порядок в цифровой среде на надкорпоративном и надгосударственном уровне.

• Вторая, ещё более, на мой взгляд, очевидная проблема — это неинтерпретируемость решений, которые принимаются машинным интеллектом. Они вполне могут быть верными, но в скором времени мы, вероятно, не сможем узнать, так это или нет. Это, в свою очередь, грозит самыми непредсказуемыми эксцессами как на социальном, так и на геополитическом уровне. В ситуации полного отсутствия доверия между странами «умысел» будет, разумеется, приписываться людям, а не машинам.

• Наконец, третья проблема — это нарастающая из-за использования машинного интеллекта сложность систем, которые определяют нашу жизнь. Проще говоря, человек управляет системами, сложность которых многократно превышает его интеллектуальные возможности, а это значит, он вынужден всё больше и больше доверяться машинному интеллекту. И тут, что называется, читайте пункты первый и второй…

Так что это ещё одна причина, почему я считаю, что мои занятия мышлением — это не какая-то блажь, что они дают хоть какую-то надежду. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь…

Что ж, на этом я, вероятно, закончу свои «предварительные замечания» и оставлю вас с «Кризисом капитала 2.0» и с ядром экономики «капитала 3.0» — «интеллектуальным ресурсом».

Андрей Курпатов

Ноябрь 2022 года

Предисловие к изданию. «Интеллектуальный ресурс. Ядро экономики „Капитала 3.0“»

Что входит в сферу жизненных интересов человека? Ответим на этот вопрос предельно прямо и просто: секс, деньги и, прошу прощения, понты. Звучит, конечно, так себе. Но это правда.

Всякий из нас — живое существо, и мы хотим жить. А как в современном мире выжить без денег? Да, кто-то хлеб на них покупает и утлый кров, а кто-то — телохранителей и криозаморозку с возможностью последующего воскрешения, но суть от этого не меняется: деньги — это средство выживания, они нужны нам, чтобы жить. Поэтому, например, когда вы расстаётесь с деньгами, в вашем мозгу активизируются те его участки, которые непосредственно отвечают за чувство физической боли. Это инстинктивная реакция.

Живём же мы при этом не сами по себе, а в рамках неких социальных общностей — семья, тусовка, трудовой коллектив, страна и т. п., и в каждой тоже надо выживать, но уже иначе. Вовсе не просто так мы жаждем общественного признания, уважения коллег и любви близких: это дает нам уверенность, что они нас не изгонят, не затопчут и не распнут, как это за ними водится. Вот почему нам так важны «лайки» в соцсетях (признак одобрения), фильтры в Instagram[140] (способ выглядеть «дороже») и поддержка «на дипломатическом приёме» (демонстрация любви, способной защищать). В общем, понятно, почему мы заняты бесконечным производством «понтов» — мы набиваем себе социальную цену: нам кажется, что чем дороже (во всех смыслах) мы выглядим, тем наше положение безопаснее. Наивные.

Наконец, мы ещё и представители своего биологического вида — их величества Homo sapiens’ы. А потому, хотим мы того или нет (вообще не важно, что мы по этому поводу думаем), мы озабочены собственной сексуальностью — все, конечно, по-разному, каждый со своими тараканами, но это неизбежно. Сама мать-природа — с её гормонами, нейротрансмиттерами, рефлекторными дугами и прочей психофизиологической требухой — требует из подкорковых структур нашего мозга продолжения её эволюционного банкета: «Плодитесь и размножайтесь!» Тут-то, на сексе, круг наших «жизненных интересов» и замыкается — мы возвращаемся к «деньгам» и «понтам». Какой секс без соответствующих ингредиентов?

Всё, что мы считаем своими «жизненными интересами», есть производное от этих биологических приоритетов — жизни, секса и нашей ценности в глазах других людей. Любая «высшая цель», какую ни возьми, если обнажить её до психофизиологического основания — всё те же «секс, деньги и понты». Конечно, не хочется так о себе думать (это бьёт по нашей самооценке — то есть по «понтам»), но, с другой стороны, на каких-то естественных основаниях наши «высшие цели» должны были вырасти, какими-то естественными силами в нас они должны питаться? Вот они и выросли, вот и питаются — всё естественно.

Поразмышлять, как мне представляется, нужно о другом. В прежние времена «секс, деньги и понты» представляли собой весьма ограниченный ресурс. За него приходилось бороться, причем не на жизнь, а на смерть, и везло далеко не всем. Само количество материальных благ («денег») до научно-технической революции оставляло желать лучшего, а сексуальные потребности ограничивались структурой социальных отношений, подавлялись традицией и религиозной моралью. Даже понты — и те были жестко лимитированы: ещё совсем недавно, чтобы получить, предположим, доступ к аудитории (например, к эфиру на телевидении), нужно было пройти через семь кругов ада и многократно прыгнуть выше головы. Сейчас для этих же самых целей достаточно мобильного телефона и сайта YouTube, плюс, понятное дело, сделать какую-нибудь отчаянную глупость. И вот тебе уже звонят из программы «Пусть говорят» с неистовым редакторским криком: «Приходите к нам немедленно!»

То есть сама ситуация нашего существования буквально за пару десятилетий (даже меньше) радикально переменилась. Возьмем, например, секс: дети теперь могут сызмальства смотреть порнографию в интернете, там же молодые люди с лёгкостью находят себе разнообразных — всех видов и форм — половых партнёров. В результате десятки и даже сотни беспорядочных половых связей — это для современного половозрелого субъекта вовсе не предел и уж точно не новость. Материальные блага — туда же: полки магазинов ломятся от товаров, кредиты позволяют обзаводиться собственностью, о которой наши бабушки и дедушки не могли и мечтать, даже эксклюзивное «лакшери» — и то доступно теперь, пусть и на распродаже, каждому. Про понты и вовсе говорить нечего — интернет и социальные сети уравняли «звёзд» и «незвёзд», чем окончательно и бесповоротно разрушили прежнюю социальную пирамиду.

Иными словами, изменения, хотя мы и не вполне отдаём себе в этом отчёт, носят революционный характер — меняется сама структура нашей социальной реальности, исчезает её движущая и мотивационная сила: то, в чём мы реально нуждаемся (биологически, от природы, так сказать), стало доступно для нас в неограниченном, по существу, объёме. С одной стороны, это вроде бы и неплохо — меньше должно быть конфликтов, войн, конкуренции… Фрэнсис Фукуяма волен в очередной раз провозгласить «конец истории», «последнего человека» и тому подобные глупости. Но мы не будем торопиться с выводами.

Как и почему «всё прогрессивное человечество» достигло такого счастливого, почти коммунистического благоденствия — чтобы «от каждого по способности и всем поровну»? Достигло оно этих выдающихся результатов именно потому, что существовал лимит (потребный, так сказать, ресурс был ограниченным): не каждый мог себе подобное роскошество позволить, но все хотели, и в результате шла ожесточенная конкурентная борьба. И кто, по заведённой традиции, побеждал в этой борьбе? Тот, кто обладал специфическим конкурентным преимуществом — неким особенным навыком, обеспечивающим его форой по сравнению с сородичами. В эволюции всегда так — побеждает тот, у кого клыки оказываются чуть больше, ноги чуть быстрее, а крылья чуть поразмашистее. Что это был за навык в нашем — человеческом — случае?

Приглядимся повнимательнее к тому, что мы называем здесь «деньгами, сексом и понтами» — они ведь и сами по себе претерпевали значительные изменения. Со временем человека всё больше интересовало не просто какое-то конкретное материальное благо, не просто физическое совокупление или размер гривы, а определённое символическое к ним прибавление — не еда, а «трапеза», не половое сношение, а «любовь», не страх сородичей перед грубой силой, а их «восхищение». «Деньги, секс и понты», иными словами, виртуализировались — усложнялись и видоизменялись нашим же нарождающимся мышлением.

Таким образом, название навыка, который требовался нашим предкам, чтобы биться с себе подобными за ограниченный ресурс, красуется на обложке этой книги: это интеллектуальная функция, грубо говоря, то символическое прибавление к действительности (в виде идей и представлений), на которое способен наш мозг. То есть в борьбе друг с другом за ограниченный и желанный ресурс мы включали голову, развивали свой интеллект, и он в результате создал всё то благоденствие, о котором мы ведем речь, — саму нашу цивилизацию. Прекрасно.

Но вот всеобщее счастье удовлетворённости наступает, конкуренция за потребный ресурс падает: секса, денег и понтов — вволю. Что будет происходить дальше? Особям больше не нужно вступать в ожесточённую конкурентную борьбу друг с другом — всё доступно и всё позволено. Каждой конкретной особи напрягать мозги в такой ситуации больше нет никакого смысла — ей «и так хорошо». И интеллектуальный ресурс, который не был дан нам биологически — в отличие от «секса, денег и понтов», — а может лишь воссоздаваться всякий раз заново в конкретных мозгах (здесь и сейчас в процессе социальных взаимодействий и той самой конкуренции за потребный ресурс), перестаёт воспроизводиться. В нём, в самом нашем интеллекте, теперь как бы больше нет нужды: «и так хорошо». Но это «как бы» обманчиво.

Цивилизация, которую мы унаследовали и которая обеспечивает нас всем тем, о чём так долго и так страстно мечтали наши предшественники, создана интеллектом, достигшим своего максимума в конкретных человеческих особях — от Исаака Ньютона и Чарльза Дарвина до Ричарда Фейнмана и Джеймса Уотсона с Фрэнсисом Криком, — блистательной чередой выдающихся умов. Работа этих умов и произвела на свет современную информационную цивилизацию потребления, но, превратившись в чрезвычайно сложную систему, она живёт уже сама по себе. Она превратилась в своеобразную супермашину, определяемую лишь своей собственной, неведомой нам внутренней динамикой.

Таким образом, мы оказались в точке своеобразного перекреста: с одной стороны, сама наша цивилизация продолжает по инерции усложняться и требует всё более и более изощрённых умов (для разрешения её всё возрастающих внутренних противоречий), с другой — из-за того, что здесь и сейчас «всё хорошо», изощрённым умам совершенно незачем появляться — нет естественной, порождающей интеллект силы. И теперь мы по сути в заложниках: в тот момент, когда интеллектуальный ресурс стал нужен нам так, как никогда прежде, сама система перестала производить условия, необходимые для его генерации.

Если бы наш интеллект был ресурсом биологического происхождения, подобно сексуальному желанию, инстинкту самосохранения, потребности в принятии и поддержке, то, конечно, никакой проблемы не возникло бы. Но интеллект — это производное социальной практики конкретных индивидов: оставьте маленького ребенка на попечение волкам — и никакого Sapiens’a вы из него не получите. Да, такой «Маугли» будет хотеть жить и совокупляться, ему будет важно чувствовать себя полноправным членом стаи, но, в отличие от героя киплинговской сказки, он не произведёт из себя ни речи, ни языка, ни тем более человеческого мышления. Его интеллект будет интеллектом дементного больного, или, точнее говоря, интеллектом кроманьонца, чьим мозгом, если лишить нас «культурного налёта», мы в действительности и обладаем.

Обосновывать важность и ценность человеческого интеллекта, казалось бы, странно — все вроде бы и так это понимают. Но уверены ли мы, что заметим постепенное исчезновение интеллекта — его истончение, уплощение, деструкцию, если вдруг это начнет происходить? Боюсь, что нет, потому что ещё одной важной особенностью интеллекта является неадекватность его оценки носителем данного интеллекта. Попросите знакомого психиатра — пусть он сводит вас в психоневрологический интернат (или устройтесь туда волонтёром), и вы с удивлением обнаружите там массу олигофренов (лиц, страдающих умственной отсталостью), которые страшно бахвалятся своей сообразительностью и считают себя намного умнее других.

Да, изнутри самих себя мы не можем адекватно оценить собственный интеллект — его качество, действительные возможности или состояние. Мы всегда думаем, что наш интеллект — о-го-го какой и уж точно «выше среднего». И это классическая иллюзия «самооценки интеллекта». Поэтому, если совокупное человечество вдруг по каким-то причинам (например, из-за особенностей той информационной среды, в которой существуют наши мозги) начнёт его терять, мы этой утраты просто не заметим. Нам некому будет на неё указать, а мы — сами по себе — её не увидим. Люди умудряются массово предаваться фашизму и религиозному исступлению, так что, поверьте, всеобщее впадение в глупость не выглядит на этом фоне чем-то из ряда вон выходящим.

Причем определённые потери на этом фронте мы уже понесли, о чём свидетельствуют исследования по информационной зависимости, «цифровому слабоумию», «интеллектуальной псевдодебильности» и др. Но, несмотря на это, я искренне считаю, что возможности по развитию каждого конкретного человеческого интеллекта (даже с учетом того, о чем я сказал выше) существенны, а соответствующие усилия по его развитию, по крайней мере пока, всё ещё могут быть эффективными. Однако, чтобы реализовать этот «план спасения», нам необходимо понимать принципы работы нашего мышления, а они всё ещё, хотя учёные и не любят об этом распространяться, остаются зияющим белым пятном на карте современной науки.

Нельзя больше рассчитывать на то, что интеллектуальный ресурс будет возникать сам собой, то есть как прежде — под давлением социальной среды и потребностных ограничений. Эти условия бесповоротно сняты: среда информационной цивилизации потребления больше не производит условий для естественного роста интеллекта в индивидуальных мозгах. И нам ничего другого не остается, как научиться культивировать естественный человеческий интеллект, воспроизводить его искусственно — и не в машинах, а в самих себе и в наших детях.

Собственно, всё, что я сейчас делаю в своих статьях на «Снобе», это пытаюсь привлечь внимание к данной проблеме. Мы переживаем усложнение цивилизации, приводящее к радикальному изменению информационной среды, и изменения эти, к сожалению, никак не способствуют воспроизводству естественного интеллекта, а, скорее, наоборот. При этом, по крайней мере пока, у нас нет средств искусственного воспроизводства интеллекта в реальных человеческих мозгах, и даже понимание самих этих мозгов до сих пор, мягко говоря, оставляет желать лучшего.

Если представить теперь всё, что я пишу, не как отдельные тексты, а как одну большую книгу, то мои публицистические статьи — это что-то вроде главы «Об актуальности», а методология мышления — это уже основное содержание этой книги, и именно ей посвящены отдельные мои тексты («Складка времени. Сущность и критерии», «Методология мышления. Черновик», «Что такое мышление? Наброски», «Пространство мышления. Соображения», «Что такое реальность? Версия»). Надеюсь, что благодаря публицистическим статьям они покажутся читателю заслуживающими внимания.

Появление «чёрных лебедей» хоть и непредсказуемо, но и не случайно. Именно в тот момент, когда мы теряем бдительность и доверяемся системе, начинается время «чёрных лебедей». Когда конкретно они прилетят и чем это закончится — неизвестно, но важно то, в каком состоянии мы их встретим, что мы будем собой на этот момент представлять.

Андрей Курпатов

Август 2016 года

Дополнение № 1. Кризис «Капитала 2.0». Навстречу новой реальности!

Summary

Сейчас большие тексты не читают, а мой получился неприлично длинным (я честно сокращал его изо всех сил), поэтому, с вашего позволения, начну сразу с выводов, а там уж как пойдёт — может, и почитаете.

• Первое (вполне себе тривиальное): денег в прежнем и привычном нам понимании больше нет, нынешняя экономическая реальность поддерживается валютой под названием «доверие», но валюта эта переживает упадок, от которого уже никогда не оправится.

• Второе (методологический взгляд): экономика всю историю человечества представляла собой попытку овладения будущим — через товарный контроль будущего, денежный, через «доверие», а сейчас нарождается новый способ управлять будущим — «интеллектуальный ресурс» (определения в тексте). Без понимания того, что такое психология будущего, изучать и оценивать современную экономику бессмысленно.

• Третье (собственно, самое важное): «интеллектуальный ресурс» (см. определение) — валюта будущего, причем куда более фактичная, нежели деньги (какими мы их некогда знали), но и куда более виртуальная, нежели загибающееся на наших глазах «доверие», в связи с чем я и пытаюсь сформулировать критерии, определяющие сущность «интеллектуального ресурса». К сожалению, пока именно и только это является доступным и возможным методологическим ходом.

Кризис 2008 года, нынешние события на Украине и в Фергюсоне, ИГИЛ[141] и «китайский поворот», а также то, чему мы станем свидетелями в самом ближайшем времени, — звенья одной, хотя и крайне запутанной цепи. Но есть серьёзное подозрение, что пока никто толком не понимает, насколько радикальными окажутся эти грядущие перемены. Нам просто этого не представить.

Предваряя текст, я должен, кроме прочего, извиниться перед профессионалами в области экономики и финансов за ту вольность (кто-то скажет — неаккуратность), с которой я буду пользоваться дорогими их сердцу терминами и концепциями. Какие-то ошибки и неточности неизбежны, ведь я рассуждаю как методолог, и поэтому главная моя цель — не экономический анализ, а фиксация ситуации, выявление её структуры и оценка динамики соответствующих процессов (уверен, что сейчас именно такой анализ и представляет наибольшую ценность). Надеюсь, что всё это мне зачтется, на чьи бы мозоли я по неосторожности ни наступил.

Приятного чтения…

Мир Карла Маркса — мир «Капитала 1.0» — умер. Категорически

В 2008 году мировая читательская аудитория, напуганная волной наступающего кризиса, продемонстрировала ажиотажный спрос на «Капитал» Карла Маркса. Но вряд ли основателю марксизма такое внимание могло бы польстить: сама эта интенция свидетельствовала о предельной неадекватности интересантов, а иметь среди поклонников толпу восторженных идиотов — это, согласитесь, не самая завидная участь.

Искать у Маркса ответы на вопросы об упомянутом кризисе было, конечно, пустой тратой времени: и экономика, и сам мир, который Карл Генрих со всем возможным размахом и тщанием концептуализировал в знаменитых «экономических записках», давно канули в небытие. Маркс был и навсегда останется гением методологии, но его экономическая теория, и тут от всяких иллюзий следует избавиться, безнадежно устарела.

Куда точнее было бы, наверное, обратиться в 2008-м к Жану Бодрийяру (перечитать, например, его полную парадоксов книжку «К критике политической экономии знака»), а также к Фрэнсису Фукуяме времен «Доверия» и «Великого разрыва». Причем их следовало бы читать именно так — сразу обоих, в параллели. И конечно, этот коктейль снёс бы читателю голову, да к тому же не дал бы ответы на поставленные вопросы… Но, по крайней мере, это было бы чтиво по теме.

Впрочем, уже и логика Бодрийяра — Фукуямы успела устареть. Время на наших глазах драматически сжимается: мир, где ещё совсем недавно царствовали искусственные финансовые инструменты, экономика потребления знаков и прочее бла-бла-бла, стремительно превращается в тень самого себя. Кажется, что хоть какое-то тео-ретическое представление о грядущем должны иметь анархисты, но способность к концептуализации никогда не была их сильной стороной.

Мы стоим на рубеже очередного кризиса, возможно, несопоставимого по масштабам с предыдущими. То, что будет происходить далее, по сути, является системным «уровневым переходом»: товарно-денежный капитализм Маркса — Энгельса и наследовавший ему социально-знаковый капитализм Бодрийяра — Фукуямы радикально изменили саму структуру современного человеческого сознания, социальную организацию общества и геополитическую ситуацию, и эти изменения с неизбежностью вытолкнут нас в принципиально новую реальность. Через боль.

Так что сосредоточьтесь, запасайтесь берушами и держитесь за поручни.

* * *

Маркс изучал и описывал мир, в котором на самом деле имели место фактическое потребление и физический товар, более-менее объективная стоимость и реальные деньги, а также осязаемая рабочая сила и, насколько это возможно, внятные экономические отношения. Не так важно, почему всё это стало теперь предметом Истории, которую Маркс же, по выражению Луи Альтюссера, и «изобрёл», важно понять, что случилось, — зафиксировать указанную смерть.

Основа основ марксистской теории — игра «товара» и «денег», именно из этого отношения рождаются различные «стоимости» (меновая, потребительская, прибавочная и т. д.), а также понятия «труда», «рабочей силы», «средств производства» и проч. Карл Маркс видел перед собой экономическую реальность, где совокупному «товару» соответствовала совокупная «денежная масса» — одно непосредственным образом соотносилось с другим, и возникал тот рынок, который, как нам когда-то обещали, «должен всё исправить». Грубо говоря, в этой экономической реальности, в этом полностью «вещном» мире ещё существовали здравый смысл и хоть какие-то рамки: «деньги — товар», «товар — деньги». Но в середине XX века он начал сдавать свои позиции под натиском узаконенного обмана, когда в классический обмен включилась «фикция».

«Эпоха потребления» — название неслучайное (а если и придумалось кем-то случайно, то крайне удачно): оно прямо указывает на степень адекватности (точнее — неадекватности) нашего с вами потребления. Последнее продиктовано ризомой вменённых нам желаний, а не фактическими потребностями человека, и потому не имеет более естественных, фиксирующих его границ. Сам товар потерял прежнюю «осязаемость», им стали «знаки»: потребителю больше не так важна «физика» приобретаемого объекта, как то, что он значит (как, например, символ экономического статуса, той или иной групповой принадлежности, социокультурного соответствия и т. д.). Иными словами, товары больше не «товары», а представления об этих товарах, вложенные в них же. Что такое «модная» или даже просто «красивая» одежда? Нет, мы больше не платим за одежду (как Маркс с его бесконечными сюртуками), мы платим за это «модно-красивое», то есть — за представление, находящееся в наших собственных головах. Иначе говоря, даже в таких, очень тривиальных случаях мы платим за фантазм, в нас же, за наши же деньги, кстати сказать, и сформированный.

Но что в подобных обстоятельствах происходит на более высоком уровне экономической иерархии — там, где крутятся основные деньги? Маркс понимал капитал как самовоспроизводящуюся стоимость (конкретно — как совокупность «средств производства» и «рабочей силы»). Сейчас же этой самовоспроизводящейся стоимостью обладают акции, облигации, фонды, страховки, фьючерсы, структурированные ноты, депозиты и даже, например, предметы искусства или недвижимость. Уникальность этого «капитала» заключается как раз в той бесстыдной наглядности, с которой он описывает нашу с вами «потребительскую реальность» — мы, по существу, приобретаем виртуальный товар за виртуальные (поскольку они выключены из реального оборота нашего потребления) деньги. Но даже это безобразие — ничто в сравнении с главным, может быть, на сегодня «товаром» — влиянием. Экономическое, политическое, идеологическое, социальное, психологическое и проч. (все разновидности власти) влияние — самый распространённый, дорогой, ликвидный и не существующий в объективной действительности товар. Именно этим товаром, при помощи СМИ прежде всего, торгуют транснациональные корпорации, государства и межгосударственные союзы.

Специфика всего этого нынешнего «товара», относящегося, разумеется, уже к сфере «Капитала 2.0» (Маркс надевает свой сюртук в «20 аршин холста», отходит в сторону и нервно раскуривает сигару), принципиально изменяет само существо «стоимости» и «обмена» — ключевых элементов марксистской теории. Причем стоимость превращается в нечто предельно неопределимое не только по причине виртуализации фактической ценности товара (сколько, например, стоит патриотический настрой граждан или брендовая одежда, в действительности пошитая в Бангладеш?), но и по причине виртуализации того, что когда-то называлось деньгами. В Марксовом мире «деньги», как известно, выполняли роль «универсального эквивалента стоимости». Понятно, что с крахом феномена стоимости идея её эквивалента уже не может быть перспективной. Но ситуация на самом деле куда сложнее…

Давайте попытаемся понять, что такое деньги, когда львиная их доля находится в безналичном обращении. По сути, происходит не движение денег, а движение информации о ситуациях (где «ситуация» — это то, что когда-то могло называться «финансовым положением» того или иного конкретного лица, включая лица «юридические»). Нам удобнее думать, что происходит следующее: к нам на счёт приходят деньги (нам перечисляют заработную плату, мы что-то продаём или берём деньги в долг — ипотека, потребительские кредиты, кредиты на производство и т. п.), а дальше мы расплачиваемся этими деньгами за товары и услуги. Но в действительности всё выглядит несколько иначе: наш условный работодатель (или, например, банк) сообщает «к сведению всех заинтересованных лиц», что мы востребованы, а значит, являемся игроком на экономическом рынке, причём с каким-то условным коэффициентом успешности. Далее, уже с учётом этого коэффициента, мы имеем право претендовать на какие-то ценности, находящиеся на рынке (включая пресловутую «рабочую силу»). То есть происходит не подразумеваемый обмен товара на деньги, а лишь, по большому счёту, сравнение моих коэффициентов с коэффициентами других людей — сколько они могут взять из общей копилки благ, а сколько я.

Здесь вода становится предельно мутной, поскольку указанные коэффициенты имеют свойство мультиплицироваться, причём подобно раковым клеткам (что, впрочем, совсем неудивительно, ведь мы находимся в области, где никаких физических барьеров, которые бы могли этот процесс ограничивать, — за исключением неких условностей, принятых в данном экономическом сообществе, — не существует). Чем лучше информация, заявляемая обо мне моим работодателем (или банком, например), тем выше дополнительный коэффициент, на который я могу рассчитывать. Постепенное улучшение моего коэффициента позволяет мне обменивать свои коэффициенты на долю участия в капитале тех или иных компаний, получать право собственности на недвижимость и т. д. и т. п., причём сделать всё это множество раз (постоянно «сообщая» о том, как велик мой удельный вес в рынке и как он невероятно прирастает). Всё это — в конечном счете и в свою очередь — улучшает мою позицию в общем списке людей, чьи коэффициенты считаются, а считаются они у подавляющего большинства граждан (у лучших из лучших они, как известно, и в самом деле подсчитываются — журналом Forbes, например, — и именно эти люди занимают первые строчки нашего общего рейтинга).

Таким образом, прежняя связь между деньгами как эквивалентом стоимости и товаром как ценностью не существует более в принципе, это лишь пустынный мираж (экономисты, впрочем, придумали, как и ему придать вес: через так называемые «денежные агрегаты» — М1, М2, М3, L). Все пункты Марксовой доктрины, что мы, мол, возьмём все деньги и все товары, всё друг с другом соотнесём и что-то там получим, — не имеют к нашей экономической реальности абсолютно никакого отношения. Последний раз этот фокус провернул Шарль де Голль, заставив США обменять их макулатуру на золото, после чего Федеральная резервная система задраила иллюминатор на своей подводной лодке навсегда, а в 1971 году президент Никсон официально сообщил, что всплытия более не последует. То есть реальность переменилась окончательно и бесповоротно: сейчас какая-то информация обменивается на какую-то информацию, а не товар на деньги, и уж тем более не товар на товар. Впрочем, и сущность последнего больше невозможно верифицировать — что там сам товар, а что технологии и «знаковость», заключённые в нём, и ещё важнее — не становишься ли ты сам «товаром» (как «пользователь», «абонент», «подписчик», «зритель», «фанат», «заемщик» и т. д.) в момент покупки чего-либо (то есть не покупают ли тебя самого в тот момент, когда тебе кажется, что ты что-то приобрёл)? Но откуда черпается вся эта распрекрасная «информация», ведь, в конце концов, какой бы она ни была, даже её надо откуда-то вычерпывать? В реальности виртуальностей никаких проблем с этим, по понятным причинам, нет.

В современном мире все материальные ресурсы оценены в деньгах (коэффициенты к коэффициентам) — земли, их недра, вся движимая и недвижимая собственность, вся инфраструктура (включая дороги, мосты и прочие объекты), весь транспорт (наземный, железнодорожный, воздушный и водный), все производства, сельскохозяйственные насаждения и промысловые территории. А ещё во всём этом есть и интеллектуальная собственность… Кроме того, измерены деньгами вода, леса, а также воздушные коридоры, радиочастоты и орбиты для спутников, не считая объектов и предметов культуры, стоимость которых несопоставима с их, грубо говоря, физической ценностью. Разумеется, все эти «товары» не могут быть одновременно выставлены на продажу (в противном случае они буквально ничего не стоили бы, а ещё точнее, они имели бы катастрофическую отрицательную стоимость, обусловленную издержками владения, — посмотрите на цены на недвижимость в Детройте), однако все они вместе с тем существуют в упомянутых коэффициентах: наше финансовое состояние, равно как и финансовое состояние предприятий (а отчасти и государств), определяется не из этой фактической — нулевой (или даже отрицательной) — стоимости, а из ложной — «рыночной». Впрочем, Найл Фергюсон куда лучше меня иллюстрирует этот глобальный обман в своём блестящем «Восхождении денег».

Стоимость компаний и ресурсов, а также соответствующих финансовых производных (взаимно друг друга умножающих) рассчитывается, как и наши с вами индивидуальные коэффициенты, по таким же фиктивным показателям: за основу берутся математические модели и абстрактные мультипликаторы, отражающие не фактическую стоимость «бизнеса», а будущую, то есть ещё не существующую стоимость (исходя из той прибыли, которая теоретически «должна возникнуть», но при данной оценке виртуально существует уже как бы сейчас). Эта механика расчётов, напоминающая финты фокусника со шляпой, позволяет собственникам соответствующих компаний и ресурсов весело сообщать «всем заинтересованным лицам», что их коэффициент заоблачен, а потому они готовы к следующей итерации роста, то есть к новому кредитованию. Так формируется «материальная база» для перманентной инфляции денежной массы, которая дальше с тем же успехом многократно реинвестируется в столь же фиктивные, по существу, ценности. И понятно, что эта «денежная масса» — не деньги, а информация о ситуациях, где каждый из нас есть такая «ситуация», такой мультиплицированный коэффициент.

Наконец, вверху всей этой «денежной» пирамиды находятся государства с их центральными банками, кредитно-денежной политикой, внешними и внутренними долгами, реинвестированными «фондами» и «резервами», эмиссиями национальных валют, валютными коридорами, социальными обязательствами, ГИФами и инвестициями в инфраструктурные проекты, военными бюджетами, инфляцией и формально-математически рассчитываемым ВВП — то есть представляют собой самые большие информационные пузыри, которые, так же как и мы с вами, простые граждане, находятся во взаимном сговоре. Причем именно государства и являются тем центром (центрами), который санкционирует и одновременно скрывает всеобщий самообман и гарантирует ничем не обеспеченный долг, захватывающий и мультиплицирующий будущие периоды, то есть фатально приумножающуюся инфляцию денег как таковых. В итоге, хотя в обиходе мы и продолжаем пользоваться деньгами (как если бы они были таковыми), эти «деньги» из нашего обихода составляют лишь самую незначительную часть того, что считается деньгами — теми самыми, играющими друг с другом в математику «коэффициентами ситуаций». В общем, всё это один большой, точнее, даже не большой… гигантский долг.

Но отставим чуть в сторону этот финансово-матема-тический шабаш и вспомним о любимом Марксом товаре — «труде» нашем… Согласно основателю учения своего имени, труд в виде рабочей силы приобретался некогда капиталистом с тем расчётом, чтобы впоследствии получить с его помощью и присвоить возникшую «прибавочную стоимость». Однако же в ситуации, когда вся экономика производств определяется заёмными средствами, реинвестированными в производство, а фактический доход работника — в значительной степени теми заёмными средствами, которые он получил в кредитных организациях, будучи просто трудоустроенным, считать его «рабочей силой» в прежнем понимании этого слова невозможно. Даже если «прибавочная стоимость» на каких-то производствах по бумагам и возникает, она полностью перекрывается фиктивной денежной массой совокупного долга, циркулирующей в обороте тех же предприятий. То есть при всём желании здесь нет никакого выхода ни в какую соотнесенную фактичность, а значит, и нет границ для инфляционной экспансии.

Похороны известного нам мира — мира «Капитала 2.0». Литургия

Думаю, что всё это объясняет, почему в 2008 году надо было читать не Маркса с Энгельсом, а Бодрийяра с Фукуямой. Обратимся к ним…

Жана Бодрийяра упрекают в парадоксальности и даже антинаучности взглядов, ведь концы с концами в его тео-риях вроде бы как не сходятся, причём драматически. Но именно в этом несхождении и состоит реальность, которую он описывает, — реальность «симуляции» и «симулякров». Здесь действительно одно с другим «не бьётся» никак, но это именно тот самый случай, когда следует воскликнуть старорусское: «Неча на зеркало пенять, коли…». При всей своей странности эта бодрийяровская формула несхождения, а точнее даже — радикального расхождения теоретических концов, — и есть модель современной экономики «Капитала 2.0» (остается только удивляться гению Бодрийяра, описавшего эту реальность ещё в 1972 году, то есть задолго до появления основных симптомов болезни): фактически речь идёт о полной трансформации самой сути товара, что не позволяет думать о нём в прежней логике «обмена», «стоимости» и т. д.

С другой стороны, можно было бы, наверное, усомниться и даже возмутиться — мол, если реальность в действительности такова, то как вообще всё это расхлябанное безобразие держится на плаву? И именно на этот вопрос отвечает заряженный парадоксальным, хотя и объяснимым, американским оптимизмом Фрэнсис Фукуяма (объяснимым — потому что американским): всё дело в «доверии». К сожалению, политэкономическому таланту Фукуямы не хватает геополитической смелости — его исследования всегда тяготеют к региональности, а потому разрабатываемые им концепции вроде как касаются отдельно взятых сообществ внутри глобальной системы, а не системы как таковой. Однако если экстраполировать логику его политэкономии (а именно так он себя и рекомендует — как политэкономиста) с экономической системы на финансовую (тут, при всей странности этой формулировки, именно так и следует говорить), то ответ на вопрос о ржавом гвозде, на котором «всё держится», именно таков — доверие.

Понимаю, что ответ выглядит, мягко говоря, несерьёзным — слишком уж велики ставки, но другого «гвоздя» у нас, к сожалению, нет, и, судя по всему, Фукуяма прав (что оптимизма — особенно нам, россиянам, — тем более не прибавляет). Только прислушайтесь к сводкам экономических новостей — это слово, хоть и незаметно (слишком уж оно стало привычным), звучит в них постоянно: банки, компании и целые государства перманентно борются за доверие (которое непрестанно и невротично колеблется) вкладчиков, инвесторов, кредиторов и т. п., доверие к валютам фактически определяет современную геополитику, доверием живы и биржи, и фонды — в общем, вся современная экономика. Падение доверия и полный финансовый крах — это теперь фактически синонимы (если не тавтология). Сами по себе товары и деньги — без этого «секретного ингредиента» — уже более не стоят ничего, полный нуль. Вот почему современная валюта рынка — это не деньги, а деривативы того же самого «доверия»: в первую очередь кредитные рейтинги, в качестве эмитентов которых выступают международные агентства (Standard & Poor’s, Moody’s, Fitch Ratings и др.), и не международные тоже. Но это лишь верхушка айсберга, ведь есть ещё и доверие — порождающее стоимость — к публикуемой финансовой отчётности, государственной статистике, заключениям аудиторских компаний, мнению всяческих комиссий (всё на свете лицензирующих и сертифицирующих), а также к научным исследованиям, социальным опросам и т. д. и т. п. в прогрессии. Но и это всё — лишь малая часть общей системы «Капитала 2.0», имя которому — «доверие».

Так стоит ли нам читать Маркса (по крайней мере, как экономиста-теоретика), учитывая тот факт, что в его многосотстраничном «Капитале» слово «доверие» встречается лишь однажды (причем в цитате из отчёта «английских фабричных инспекторов»), а в упомянутых современных нам новостных сводках — через абзац?.. С другой стороны, разве не свидетельствует этот нервный припадок обсуждения «доверия» о том, что уже и для «Капитала 2.0» настали непростые времена? Законы психологии должны работать в любой части вселенной, образованной этой психологией, а потому, поверьте мне как профессиональному психотерапевту, если с вами стали вдруг навязчиво говорить о доверии (сколь угодно деликатно и даже убаюкивающе) — вам перестали доверять.

Но давайте вслушаемся в слова Стивена Кови — младшего, который, чётко следуя конъюнктуре (они с батюшкой большие мастера этого дела — чувствовать конъюнктуру), строит свою новейшую парадигму «экономического консультирования» уже не на семи-восьми навыках эффективности, о которых столько твердил Кови-старший, а на понятии «скорость доверия», называя доверие «прагматическим, материальным и работоспособным активом, который вы можете создавать, причём гораздо быстрее, чем могли предположить». Главное здесь — это формулировка «материальный актив», а вот то, что заставляет поёжиться, — это специфика его производства: «создать быстрее, чем могли предположить». Действительно, если доверие стало универсальной валютой и, по сути, универсальным эквивалентом стоимости, то возможность «создать доверие», да ещё со скоростью, которую «сложно предположить», вызывает явные ассоциации с «нелёгким трудом» фальшивомонетчика. Впрочем, Кови — ни старший, ни младший — не виноваты, они, видимо, просто по наивности называют вещи своими именами.

Конечно, все финансисты мира эту правду знают, но всячески игнорируют: кто-то — рассудочно и вполне осознанно, кто-то — бессознательно вытесняя психотравмирующие переживания (спасибо психоаналитической теории), кто-то — по механизму «стокгольмского синдрома», а кто-то просто предпочитает об этом не думать, — но их работа, к сожалению, одно сплошное надувательство (деликатность этого слова подсказана устоявшимся понятием «мыльный пузырь»). Нет, не то чтобы они специально хотели кого-то облапошить (такие, впрочем, наверное, тоже есть), просто их личный доход — зарплаты, бонусы, опционы, акции, «золотые парашюты» и чёрт знает что ещё — зависит от успешности цифр в годовой отчётности плюс совокупного роста мирового финансового рынка. За хорошие цифры им платят, за плохие — нет, но при этом они же эти цифры и формируют! То есть это как выписывать самому себе зарплату… Теперь поставьте себя на их место: что делать — завышать или не завышать? Показывать все риски или только те, которые невозможно скрыть? Предельно здраво смотреть на вещи или с того ракурса, с которого они выглядят лучше?

Задайте себе эти и ещё тысячу других вопросов вокруг да около — например, о том, что будет с экономикой и простыми гражданами, если не загонять экономические показатели вверх, то есть сколько будет потеряно рабочих мест, сколько конкретных лиц лишится конкретных благ, если показатели поползут вниз и случится очередной кризис… В общем, логика самооправдания тут примерно такая: кого они обманывают, если всем в результате хорошо (или, например, лучше, чем могло бы быть)? Наконец, все эти прекрасные финансисты находятся ведь не в какой-то безвоздушной среде, а среди себе подобных, и если правила игры таковы (и все, всё-таки, по существу, быки, а не медведи), то нельзя отойти в сторону и сказать — мол, это неправильно, я так не играю. Тебя тут же вычеркнут из числа приглашённых, причём с прибытком и без всякого сожаления. То есть сами финансисты — заложники своей же пирамиды: виноваты все вместе, осознают вину, но по отдельности могут (и неизбежно будут) продолжать грешить, в соответствии с прикупленной индульгенцией. Ну и, в конце концов, у них там, внутри, в этой финансовой олигархии, дураков нет, все всё понимают, рука руку моет и т. д. То есть в чём обман-то, если они все друг друга поднадувают в рамках установленных правил? Нет, финансисты не обманщики, они в какой-то части своей лжи даже добрые самаритяне. Что, впрочем, не отменяет того факта, что вся современная валюта — «доверие» — зиждется на обмане.

Мы до сих пор не знаем, чем мозг человекообразных обезьян принципиально отличается от человеческого, но вот что мы знаем точно: главный и первый способ доказать, что обезьяна разумна, — это дать ей в эксперименте шанс кого-нибудь осмысленно и продуманно обмануть. Исполняют на отлично.

Увидев эти эксперименты, сомневаться в разумности приматов не сможет даже папа римский. Но это лишь первая ступень человечности — да, обман, но что поделаешь? — родовая эволюционная травма, в каком-то смысле. Высшая же ступень кажется ещё более забавной: как показали специальные исследования, студенты-экономисты лидируют среди студентов других направлений по «недоверию» (то есть, добавлю от себя, всегда подозревают окружающих в обмане, а значит, и сами готовы к соответствующим действиям). Странно ли, что молодые люди именно с этими психологическими качествами выбирают финансовый сектор? Что представляет собой финансовый сектор, если такие люди его выбирают? И наконец, насколько надёжной нам следует считать систему, валютой которой является «доверие», а акторами — лица, склонные к обману и уверенные в том, что их всегда пытаются обмануть?

Что ж, самое время взглянуть на выводы тщательных и системных исследований феномена «доверия», проведённых товарищем Фукуямой… К каким умозаключениям он приходит? Во-первых, доказывает Фукуяма, доверие как физическое близкодействие распространяется только на очень ограниченный круг понятных нам людей — семья, профессиональная команда на предприятии, религиозное объединение и т. д., и чем шире этот круг, тем сила «доверия», напротив, слабее. Во-вторых, какой бы ни была группа, всегда обнаруживаются индивиды (не верящие в «добро», «Бога» и оправданность «общественного договора»), которые стремятся нарушить соответствующие правила (студенты-экономисты вместе с шимпанзе-обманщиками нарочито нам подмигивают). В-третьих, для того чтобы «доверие» работало, необходима иерархия — такова уж, надо себе в этом признаться, наша природа: если над нами никто не стоит и нам, соответственно, некого «побаиваться», мы, даже не будучи социальными девиантами из второго пункта, вряд ли станем следовать правилам слишком усердно (всё это тоже доказано в экспериментах социальных психологов).

Так может, прав был Фукуяма, ограничивая себя при исследовании «доверия» региональным принципом? Взгляд с другого, более высокого — финансового — этажа начисто лишает «доверие» каких-либо положительных коннотаций: то, что для китайской патриархальной семьи — благо (о чем нам Фукуяма и рассказывает), ахиллесова пята и ящик Пандоры современных финансовых рынков. При сопоставлении выводов Фукуямы с устройством глобальной мировой экономики и вправду становится не по себе. На секундочку представьте себе тех, кто стоит на вершине этой иерархии (той самой, фукуямовской)… Что они думают о «доверии» и как они им пользуются? Что вообще — какие «моральные принципы» и какие In God we trust, написанные на макулатуре, — способны удержать их в рамках какой-либо добропорядочности, учитывая деньги, стоящие на кону? Впрочем, с некоторых пор это даже не вопрос денег (указанным лицам лучше других известно, что циферки на электронных счетах — абсолютный и дешёвый блеф), это вопрос амбиции, азартной игры — чего-то совершенно новенького в рамках экономической теории. Нет, конечно, на рынках играли всегда, но сейчас, играя миллиардами долларов, никто даже не задумывается о том, какие это на самом деле огромные деньги, то есть это больше никак не связанная с реальностью компьютерная игра с запасными жизнями. Какое вообще отношение может иметь такая игра к физически существующей экономике? Что здесь «деньги»? Что «товар»? Что «стоимость»? Да ничего. Одна сплошная «воровка на доверии».

Первым предвестником скорого конца «Капитала 2.0» стал печально известный фонд Long-Term Capital Management (его историю рассказывает Роджер Ловенстайн в книжке с говорящим названием «Когда гений терпит поражение»). LTCM использовал инвестиционную стратегию, разработанную, что само по себе примечательно, двумя лауреатами Нобелевской премии: Робертом Мертоном — мл. и Майроном Скоулзом (они, кстати сказать, одновременно являлись и участниками LTCM). Причем стратегия эта держалась в абсолютном секрете: не в курсе были ни инвесторы, ни даже брокеры (вы задумайтесь, насколько абсолютное, слепое и глупейшее доверие!). А суть этой стратегии состояла в банальной спекулятивной игре на свопах и спредах с использованием огромного кредитного плеча. Когда Фонд сделал ставку на сближение спредов по европейским гособлигациям (Европа как раз готовилась к переходу на единую валюту), он показал годовую доходность почти как у «МММ», но когда последовал азиатский кризис 1997 года, а потом и российский 1998-го, LTCM был вынужден действовать активнее, чем обнаружил свою инвестиционную логику, и рынок тут же сыграл ровно тем же способом, но уже против LTCM. Это был удар наотмашь: с математической точностью рассчитанные спреды и свопы, порождавшие доходность из ничего, на предельной «скорости доверия» превратили в прах компанию с активами в 100 миллиардов долларов.

Опыт LTCM показателен по многим причинам, но, возможно, главная из них следующая: доверие (по крайней мере, в сфере финансов) — сила столь же могущественная, сколь и неуправляемая, то есть вы вообще не можете это контролировать. Собрать на рынке 100 миллиардов под имена нобелевских лауреатов и потерять их там же по совершеннейшей же, надо признать, глупости (слепому доверию к математическим моделям!) — это и есть новая реальность «Капитала 2.0». Прежний товар, прежние деньги, условно говоря, существовали физически, а потому не могли исчезнуть все и сразу. Даже падая в цене и покупательной способности, они создавали некий тренд, как-то вокруг него колебались — это был процесс, предоставлявший возможности для маневра. Но с доверием ситуация принципиально иная — оно подвержено тотальной и мгновенной инфляции. Когда мировые рынки добровольно шли в заложники к этому принципиально новому (в противовес Марксовым деньгам) универсальному эквиваленту стоимости — к фукуямовскому доверию, они были буквально счастливы: жить в мире доверия, разве это не прекрасно! Но никому и в голову не пришло, насколько этот новый универсальный эквивалент стоимости окажется уязвимым для собственной инфляции — мгновенного обесценивания. Вот что на самом деле значит «скорость доверия», являющаяся очевидно двунаправленной, о чём, впрочем, Кови, кажется, совершенно не в курсе.

Играть на доверии пытались ещё несколько раз — например, печально известный «пузырь доткомов» (ошеломляющий рост капитализации интернет-компаний, не приносящих и часто даже в теории не способных принести существенной прибыли). Но тогда, в самом начале 2000-х, круговая финансовая порука, являющаяся сущностью нового «Капитала 2.0», ещё не достигла предела, и пузырь поспешил лопнуть, едва надувшись. Однако «скорость доверия» — штука сильная, так что с тех пор постигшая нас глобализация (всеобщая финансовая взаимозависимость) действительно стала тотальной. Чтобы представить себе эффект глобализации с предельной наглядностью, я воображаю судьбу двух маленьких островов, затерявшихся в Мировом океане, — древние рапануйцы могли что угодно вытворять со своим островом Пасхи, могли самоуничтожаться, как им заблагорассудится, и это не значило для мира ровным счетом ничего, однако крушение всего лишь трёх исландских банков в 2008 году — вообще, островочек на островочке, — нанесло колоссальный удар по всей мировой экономике. Валюта «доверия» завершила процесс глобализации за несколько лет и стала более мощной силой, нежели фактический транснациональный бизнес, которым нас все так пугают и который, кстати сказать, оказался у неё в тех же самых заложниках.

Мир, который все мы когда-то знали, пережил процесс полной оцифровки — он унифицирован и превращён в модель самого себя, что обеспечило абсолютно беспрепятственное движение обмена взаимными долгами. Всякие «физические ограничения», которые ещё хоть как-то существовали в «Капитализме 1.0», в новом — цифровом — мире были полностью стёрты. Как писал в «Симулякрах и симуляции» Жан Бодрийяр: «Территория больше не предшествует карте и не переживает её. Отныне сама карта предшествует территории, именно она порождает территорию». Иными словами, не фактическая экономика порождает теперь финансовую сферу, а как бы отражающая её финансовая сфера определяет экономику, по сути, и является ею, но уже вне всякой фактичности, параллельно этой фактичности — в мире виртуального. Естественно, что это изменило саму суть «капитала», но осознать этого мы не успели (оставаясь в плену своих прежних представлений о «деньгах», «стоимостях» и т. д.) — всё произошло буквально за одно десятилетие начала XXI века: от пузыря доткомов мы смело шагнули к казавшемуся поначалу почти фатальным кризису 2008 года.

Инфляция доверия началась весело — с прогнозной оценки роста экономики (до этого она росла шесть лет кряду), что повлияло на цены сырьевых товаров. Возникшие спекуляции на фьючерсах загнали их на самый верх (по некоторым позициям рост наблюдался в разы), это, в свою очередь, привело к росту цен. Финансовый рынок натолкнулся на собственную мину замедленного действия: на фоне роста экономики американские банки, привлекая клиентов, выдавали ипотечные кредиты под крайне низкие начальные проценты, и, соответственно, эти бумаги выглядели предельно ликвидными (просрочек-то по ним, по понятным причинам, не наблюдалось) и были собраны в КДО («коллатерализированные долговые обязательства»), которым был присвоен рейтинг надежности Triple А (как у гособлигаций США). Когда же на фоне роста экономики цены выросли, а для американских граждан настал момент начать платить за ипотеку, у тех самых граждан возник, так сказать, конфликт интересов — или что-то потреблять, или платить по ипотеке. Разразился чудовищный финансовый кризис, который немедля обрушил все возможные рынки: шутка ли — проблемными оказались бумаги с рейтингом AAA, которые именно по этой причине оказались во всех возможных мировых фондах и пакетах ценных бумаг! Карточный домик разлетался с присущей ему «скоростью доверия»… Дальше ситуацию лишь шлифовали катастрофическими прогнозами финансовые аналитики, трейдеры, валютные спекулянты и прочие агенты информационной экономики.

Как мы понимаем, непосредственно в экономике (если по старинке понимать под этой самой экономикой реальный сектор) даже к началу 2009 года ничего ещё, в принципе, не произошло — нефти (равно как и газа, меди, золота, урана, включая калийные удобрения) не стало ни больше и ни меньше, закредитованные в Штатах дома не были разрушены ветхозаветным потопом, производственные мощности предприятий какими были, такими и остались (причем, надо полагать, пребывают примерно в таком же состоянии и по сей день). Но, несмотря на это, мир драматично стоял в непосредственной близости от вселенского апокалипсиса — люди, фактически благодаря невероятной «скорости доверия», лишались состояний, работы, домов, снова поползли вверх показатели завершённых суицидов, а книжки «доктора Курпатова» о депрессии стали срочно переводить даже в моей любимой и в принципе крайне нерасторопной Греции. Смех смехом, но мы по-настоящему рисковали утонуть, просто наблюдая за этой смертоносной бурей в стакане воды.

Впрочем, было у этой так рано покинувшей нас экономики «Капитала 2.0» и своё — киношное, по существу, — очарование. Тут нам стоит в очередной раз вспомнить и поблагодарить Бодрийяра за понятия «территории» (реальность, фактичность) и «карты» (представления, информация): кризис 2008 года как возник из ниоткуда, просто по информационной «случайности» (не на «территории», а на «карте»), так и рассеялся исключительно по причине информационных шагов, на сей раз, правда, не трейдеров и финансовых аналитиков, а глав государств и правительств. Все они дружно пособирались в разных местах (о чем нам докладывали все возможные средства массовой информации) и клятвенно заверили непонятно кого, что погибнуть миру они не дадут, всё зальют деньгами и жизнь наладится. В итоге для спасения нашей цивилизации ни Бэтмена, ни Человека-паука, ни даже Борна с агентом 007 не понадобилось, достаточно было просто официально объявить, что кризиса больше нет.

Какими деньгами и кто кого в итоге «заливал» — думаю, навсегда останется тайной. При этом совершенно понятно, что никакие фактические деньги никуда не были ни залиты, ни перенесены, ни утрамбованы там. Откуда бы они вообще взялись?! Словно бы они не существовали до этого в экономике! Да, было продемонстрировано (информация) движение финансовых средств (информация) в ожидаемом направлении (информация) — и этого оказалось вполне достаточно (информация), чтобы ситуация нормализовалась (информация). В крайнем случае какие-то виртуальные нули обновились в каких-то виртуальных базах данных — коммерческих банков, казначейств, резервов и т. д. и т. п. Но это, если вдуматься, вообще не играет никакой роли — по крайней мере, без соответствующего «объявления» данный факт ничего бы не изменил.

Скажу ещё и по собственному опыту генерального директора — именно в 2009 году (в России основная волна кризиса пришлась на 2009 год) благодаря «чудовищному разразившемуся кризису» подведомственная мне компания продемонстрировала самый существенный рост по всем показателям — доходам, рентабельности и чистой прибыли — за всю свою теперь уже семилетнюю историю. Нет, я не шучу: апокалиптическая информационная завеса была настолько убедительной и реалистичной, что трудно было не воспользоваться этой потрясающей возможностью радикально сократить издержки, выйти на новых заказчиков и даже переверстать производственную схему. Кто будет противиться этому «спасительному шагу» перед лицом «вселенской катастрофы»?! Никто. Конец дискуссии, переходим к делу. Должен заметить, в этом упражнении не было никакой финансовой спекуляции, игры на свопах и спредах, я не просил мне доверять — ни прямо, ни косвенно, никого ни в чём не убеждал и, более того, ничего не закладывал, я просто предложил новый рисунок («карта») реальности («территория») и воспользовался этим ресурсом (в точности по Алену Бадью, когда он говорит о создании «нового вымысла», используя теорию множеств как призму понимания реальности).

Да, эти процессы происходили и на макроуровне (заявления глав правительств о предоставлении неограниченных объемов ликвидности и прекращении кризиса), и на микроуровне — такими вот генеральными директорами, которые заставили кризис 2008–2009 годов поработать на свои компании. И всё это написано у Бодрийяра, только нужно внимательно читать: отношения «карты» и «территории», как и пресловутая «скорость доверия», двунаправлены. Если ты способен прочертить на «карте» желаемую схему (не вообразить, а именно физически создать её на «карте»), то реальность («территория») будет вынуждена подчиниться (это что-то вроде эффекта «кротовой норы», знаменитая «червоточина» пространства-времени). Но только в конце 2008 года мы узнали, что это такое применительно к экономике и как это работает: дело в том, что «карта», поскольку сама по себе она существует физически, также принадлежит «территории», и если рассматривать «карту» именно в таком качестве, то у вас появляются неограниченные возможности влияния на саму «территорию». Вот почему все, кто был в 2008 году в плену «карты» (с её «скоростью доверия» и прочей требухой «Капитализма 2.0»), проиграли тем, кто оказался на стороне «территории». Эта специфическая (вовсе не рабоче-крестьянская) приверженность «территории» и есть новый «Капитал 3.0», валютой которого стал «ресурс».

Границы мира: новый словарь — ценность, потребность, время

Теперь мы на время отвлечёмся от экономической и финансовой эмпирии, чтобы посмотреть на происходящее, изменив привычные усвоенные нами границы языка, которые, как когда-то писал Людвиг Витгенштейн, определяют границы нашего мира. Скажу больше: если мир действительно изменился, мы просто обязаны перекроить устоявшиеся лингвистические границы. Существо дела от этого не пострадает, однако оно явится нам иначе и, возможно, куда более потребным образом, нежели до сих пор. Нам необходимо новое понимание того, что происходит, а попытки продолжать думать, используя язык, данный нам миром, давно и нарочито почившим в бозе, — затея предельно идиотическая. С тем же успехом можно пытаться сформулировать теорию относительности или второй закон термодинамики, пользуясь звуками, достаточными младенцу, который ещё только гулит, чтобы высказать всё, что он думает об окружающей его действительности.

Вот уже двадцать лет мы с профессором Анатолием Николаевичем Алёхиным занимаемся созданием инструмента работы с реальностью, который назвали «новой методологией». Особенностью этой новой методологии является обращение к сущности рассматриваемых процессов — к тому, что, грубо говоря, происходит на самом деле, то есть глубже тех уровней существования, где мы фиксируем то или иное овеществление (формы проявления) процессов и их дальнейшее опредмечивание (концептуализацию). Рассказать о новой методологии в двух словах я при всём желании не смогу, поэтому попытаюсь показать этот эффект на некой аналогии.

Сферой психики (с точки зрения науки, разумеется) занимаются психологи, психотерапевты и психиатры (это, кстати сказать, наша с Анатолием Николаевичем базовая специализация): психологи концептуализируют информацию, которую получают в своих исследованиях (что-то пытаются разглядеть в создаваемых ими метамоделях и полученных статистических таблицах), психотерапевты непосредственно работают с фактическими проявлениями тех или иных процессов и, насколько это возможно, оказывают на них влияние, а вот психиатры (и это самая беззаботная специальность из перечисленных) решают, по большому счёту, один-единственный вопрос — сошёл с ума человек или нет (то есть они должны понять суть происходящего, и этого для них вполне достаточно, потому что остальное — детали, содержание которых почти не влияет на логику последующих действий врача-психиатра). Конечно, я известен как психотерапевт, а Анатолий Николаевич возглавляет кафедру медицинской психологии в РГПУ им. А. И. Герцена, но оба мы прекрасно отдаём себе отчёт в том, что и психотерапия, и психология напрочь лишены эффективности и какого-либо смысла, если психотерапевт и психолог не имеют прежде всего ответа, получением которого занят психиатр, — о сути того самого процесса, который нам так или иначе предъявлен пациентом, а потом нами же и объяснён. Поверьте, если психотерапевт примется за лечение психоза, «разоблачая», как ему кажется, бредовые «когниции» своего пациента, а психолог начнет анализировать галлюцинации как факт восприятия — толку от этого, прямо скажем, будет маловато. Иными словами, если мы рассчитываем на корректные результаты своих исследований и эффективность собственной работы, мы должны понимать, о каком именно процессе идет речь — о том, что лежит в основе реальности, которую мы видим перед собой и пытаемся осмыслить.

Теперь, опуская долгие объяснения и тысячу разных нюансов (делаю это из лучших побуждений), давайте обратимся к сущности процесса, который мы привыкли называть экономикой (имея в виду при этом в первую очередь политическую экономию). Во многом благодаря уважаемым классикам, мы оказались в заложниках у сложносочинённой языковой игры, посвящённой «товару» и «деньгам», отражающим наше наличное экономическое бытие — такой хайдеггерианский Das Man. Но понятно, что и «товар», и «деньги» не существуют в реальности в качестве таковых, в реальности существуют «предметы» (включая услуги, знания и др.), в которых люди испытывают потребность (то есть некие объективные ценности), и также какие-то условные фишки, которые выполняют роль эквивалентов стоимости в обмене одних ценностей на другие. И если мы сделаем над собой усилие, чтобы отвлечься от этих затемняющих существо исследуемого нами процесса слов «товар» и «деньги», то увидим, что в основе лежит упомянутая потребность — нечто вполне очевидное, но вовсе не продуманное должным образом.

Много истрачено чернил на описание того, что сталось с потребностью в «эпоху потребления» (как она исказилась фантазмом желания и т. д. и т. п. — см., что называется, Жижека), много дискуссий велось и о том, какие потребности являются объективными (то есть отражают действительно необходимое человеку), а какие — нет (мол, наносное), и как отделить одно от другого. Но, наверное, следовало бы для начала понять, что это вообще такое — «потребность»? Можно, конечно, взять знаменитую пирамиду Абрахама Маслоу и убедиться в том, что перед нами почти полный перечень наших ожиданий — тут всё, что нам надо, и это то, за что мы готовы платить (трудом, деньгами, доверием и т. д.). Где-то по этому пути своего экономического развития человечество всю дорогу и двигалось, научившись покупать, кажется, всё, включая уважение, знание, прекрасное и даже самоактуализацию. Но, опять-таки, всё это не вглубь, а по поверхности. Вглубь — это когда мы понимаем, что потребность — это то самое ожидание: мы не платим и никогда не будем платить за уже удовлетворённую потребность, мы платим и будем это делать лишь за возможность удовлетворения нашей потребности в будущем.

Допускаю, что всё это выглядит как какая-то совершеннейшая, лишенная смысла банальность, а на сцену выкатился капитан Очевидность. Но что если действительно старт политической экономии дало именно представление человека о «будущем», его желание управлять своим будущим, а ещё точнее — гарантировать это своё будущее с помощью тех или иных экономических инструментов?

Вообще говоря, способность представлять («видеть») будущее — это сложный психологический навык (понятно, что мы говорим о времени, которое находится в голове человека, — точнее, о способности его мозга разворачивать представления о мире на оси «прошлое — настоящее — будущее»). Эта способность нашего мозга локализуется в лобных долях (самой «молодой» и самой, так сказать, необязательной для нашей жизнедеятельности части мозга) и обусловлена уровнем миелинизации соответствующих нервных путей. Нам только кажется, что мы всегда думали о времени так, как думаем сейчас, во взрослом состоянии. На самом деле этот плод зрел и на разных этапах был разным: лет до десяти мы вообще не слишком умели разворачивать время, годам к двенадцати научились смотреть чуть дальше и как-то принимать в расчёт последствия собственной социальной активности, и только после восемнадцати строить время, а с двадцати одного года жить так, словно бы оно уже есть (то есть представлять его как некую фактическую реальность, несмотря на несомненную иллюзорность этих своих представлений).

Так в сжатом виде выглядит онтогенез времени (развитие функции времени в процессе нашего индивидуального развития), и очевидно, что он является культурно обусловленным феноменом — то есть специфическое социальное бытие вынуждало соответствующие нервные пути в нашем мозгу миелинизироваться. Но это означает, что и в культуре данная функция — способность к развёртыванию времени — возникла и неспешно развивалась на протяжении значительного исторического периода (Михаил Михайлович Бахтин, например, отчётливо зафиксировал эту динамику, анализируя хронотопы романа начиная со времен античности), и она не одинакова в разных культурах (подробный и крайне увлекательный анализ европейского и китайского «времени», например, принадлежит перу Франсуа Жюльена). Наконец, очевидно, что культуры, которые не справились с формированием развёрнутой идеи времени, так и продолжают оставаться в весьма примитивном состоянии (иллюстративный пример — индейское племя амондава, живущее в джунглях Амазонки; в их языке нет никаких намеков на время — ни самого понятия времени, ни прочих временных прелестей — прошлого, будущего, дней, месяцев, лет, поэтому, засыпая, они, в своём представлении, умирают, а проснувшись, считают себя родившимися заново; тогда как в английском языке, кстати сказать, слово «время» используется чаще, чем любое другое существительное). Иными словами, умение мыслить будущее — это сложный психологический навык, сформированный в каждом из нас культурой, а степень развитости самой нашей культуры в значительной степени определяется глубиной проникновения в прошлое (история) и будущее (представление о целях), то есть совокупной миелинизацией соответствующих нервных путей в лобных долях её носителей.

Итак, способность к бытию «во времени» (абстрактно-логическом, представляемом) развивалась в культуре постепенно. Ещё совсем недавно наши предки жили без идеи «истории» — их прошлое было условным «давеча» и «намедни», а будущее было тем, что наступало «после заката» или «когда рассветёт», и лишь в самом пределе — «когда сойдёт снег» или «листья опадут». «Сезоны» в Древнем Китае, «Дионисии» в Древней Греции, праздник «Опет» в Древнем Египте и, наконец, наши «иваны купалы» и «церковный календарь» — это был тот временной круг (как правило, годовой), на который, прошу прощения, хватало ума нашим предкам. Вообще говоря, «история» — явление и молодое, и новое (если мы говорим о массовом сознании), а потому и будущее, выходящее за рамки актуальных потребностей людей, для них особенно не существовало. Теперь давайте попробуем ответить на вопрос: зачем в таком мире деньги как «универсальный эквивалент стоимости»? Точнее, способен ли вообще человек подобной культуры думать так? Всё, что мы знаем о самых ранних кредитно-денежных опытах — в Месопотамии, Древнем Египте, Древней Греции и др., — свидетельствует исключительно о том, что тамошние «деньги» (то, что мы, глядя из современности, считаем подобием наших денег) выполняли, скорее, роль фиксации ответственности и обязательств одних людей перед другими и не рассматривались как хоть сколько-нибудь «универсальный эквивалент».

Давайте приглядимся к Древней Греции… В самом центре Эгейского моря — между Элладой и Малой Азией — до сих пор находятся развалины древнегреческой Уолл-стрит. Это остров Делос — святой клочок солнечной земли, родовое гнездо Аполлона и Артемиды, остров, на котором нельзя было ни рождаться, ни умирать, население которого, однако, превышало двадцать тысяч человек (не считая бессчётных «туристов»). Что же делали все эти людские толпы (достаточно оценить невероятный масштаб делосского стадиона) на малюсеньком каменистом куске суши в пять квадратных километров? Из реальности привычного нам языка ответ звучит однозначно и определённо — они «торговали». Но на центральной улице Делоса сохранился банк — самый настоящий, с кассовым окном и выбоинами для металлической решетки. Какие же у него размеры? Точно не скажу, но на глаз — где-то два на три метра… Мы привыкли говорить: «они торговали», «купцы», «богатства», но что всё это значит, если банк (а точнее — «сберкасса»), обслуживающий десятки тысяч человек, был таких вот микроскопических размеров? Несомненно, что все перечисленные «словоформы» — лишь привнесённые идеи нашего настоящего в радикально не связанное с ним прошлое.

Ни один современный посетитель Делоса не может пропустить площадь Гермеса («бога торговли», как мы теперь, нынешними мозгами, называем «посланника богов») — с неё начинается экскурсионная программа, а дальше: пойдёшь направо — попадешь в город, пойдёшь налево — на территорию бесчисленных святилищ и увеселительных заведений. Так что же происходило на этой площади — античной, как мы теперь сказали, «бирже»? Думать, что «купцы» там «торговали» — значит переписывать фактическую историю. Нет, эта площадь была местом, где люди, съехавшиеся на Делос со всей Греции, обменивали те ценности, которые имелись у них в избытке, например хлеб, мрамор, древесину и т. д., на те ценности, которых у них, на малой родине, по тем или иным причинам не было, — дерево, мрамор, хлеб и т. д. Приехав развлечься на Делос (ведь он был не только античной Уолл-стрит, но еще и античным Диснейлендом, Лас-Вегасом), они попутно решали вопрос удовлетворения своих потребностей на ближайший сезон, может быть, год — пища с ощутимым сроком хранения (масло и зерно), строительные материалы для храма, ткани для одежд и т. д. Они ехали с конкретными ценностями за конкретными ценностями, а деньги, хранимые в том самом два-на-полтора банке, выполняли роль не столько «эквивалента», сколько «разменного предмета». В стародавние советские времена, когда мы летом, живя на даче, ходили на железнодорожную станцию за покупками, в местной «стекляшке» таким «разменным предметом» были, например, конфеты: купил что-то, а у продавца нет трёх копеек на сдачу, и ты берёшь конфету, а то и две — и разошлись, детям радость (могли ещё дать два коробка спичек вместо одной копейки — в детстве я никак не мог понять, как что-то может стоить полкопейки). Такова роль денег в культуре, которая пытается овладеть будущим на ближайший сезон или год: практически никакая относительная добавочная ценность. То есть политэкономия уже есть (одна делосская гавань на сотни кораблей чего стоит!), а нынешние «деньги», то, как мы их сейчас понимаем, находились ещё в самом зародыше.

Не значит ли всё это, что куда точнее смотреть на экономику как на отношение ценностей и потребностей (где одно определяет другое, а вместе они создают основу для этой самой экономики), нежели как на привычные нам «товар» и «деньги»? То, что мы хотим получить в результате любых обменов — «выйти в это» (по аналогии с формулировкой «выйти в кеш»), — это фактическая ценность, необходимая для удовлетворения наших потребностей. Но дальше многое зависит от понимания сути феномена потребности — если потребность связана с представлением о времени, то ценностью становится не только то, что мне нужно сейчас, но и то, что мне может понадобиться в будущем. У моих бабушек (ровесниц Великой Октябрьской социалистической революции) в шкатулках хранились украшения, а в сервантах — по набору серебряных столовых приборов. Эти украшения практически не носились, а приборы не использовались, их ценность состояла в том, что когда-нибудь, «когда будет совсем плохо», они могут быть обменяны на еду. Странно ли, что так рассуждали женщины, пережившие блокаду Ленинграда от первого до последнего дня?

Славные граждане свободных Афин долгое время не могли понять, что за странная идея у Фемистокла — строить флот. Зачем? Первая «История» — геродотовская — возникнет позже, греко-персидские войны ещё не начались, то есть ещё никто не знает, что военный флот может понадобиться и насколько он может быть важен. Да, с миелинизацией лобных долей у Фемистокла, а потом и у Перикла, судя по всему, дела обстояли ощутимо лучше, чем у подавляющего большинства их современников. Представьте себе, насколько высок должен быть уровень абстракции, воспроизводимый мозгом этих государственных мужей! Они, опираясь на свои достаточно примитивные, не подкреплённые инструментально представления о прошлом, заглядывали в будущее и пытались овладеть им, готовясь на случай возможного нападения персов. Зная всё, что мы знаем теперь, это кажется элементарной задачей, но тогда — для тех людей и до того, как всё это произошло, — она была сложнейшей. Навык представлять будущее, воображать его, видеть — радикально новая вещь. Да, потом была битва при Марафоне, поход Ксеркса, триста спартанцев, то, другое, и лишь осознанная на опыте угроза персидского вторжения привела к формированию Делосского союза и его казны, когда 208 городов-союзников собрали на Делосе 460 амфор серебра союзной «казны» (смехотворное, надо признать, количество для античного МВФ, а зная еще страсть греков к преувеличению, — взять хотя бы абсолютно фантастические цифири персидского войска у того же Геродота, — вряд ли этих амфор-талантов вообще было больше сотни). Иными словами, именно благодаря возникновению будущего в головах людей они начинают понимать суть денег, и именно желание овладеть угрожающим будущим превратило в свое время греческое серебро в «деньги», хотя бы отдалённо напоминающие те, что мы привыкли считать деньгами.

Мы живем в медийном пространстве, у нас нет никаких ограничений по доступу к информации, в том числе исторической, — мы знаем о том, насколько чудовищна может быть война, но даже в этих условиях социологи фиксируют загадочный феномен — современные развитые общества не только перестали бояться войны, они соскучились по ней! То есть, даже зная, благодаря доступности информации, обо всех ужасах, сопровождающих войну, мы перестаём бояться её, когда из жизни уходят её последние свидетели. Каким же было восприятие исторического «времени» в древнем мире — без книг, без видения масштаба геополитических процессов и документального кино? Предельно примитивным, но такими же были и деньги. Деньги и отношение к ним есть зеркало понимания соответствующим обществом истории и его способности к формированию представлений о будущем. Они нужны как гарант — пусть и предельно ненадёжный и виртуальный (о чём, впрочем, человек, как правило, не догадывается) — возможности получить в этом непредсказуемом будущем те ценности, которые будут нужны человеку для удовлетворения его потребностей в предстоящем. Именно этим обусловливается и важность «эквивалентности» денег (в нынешней ситуации к этому примыкает на тех же основаниях и характеристика «свободной конвертации валюты»), поскольку мы не понимаем, что именно нам в этом будущем может понадобиться и сколько всё это будет стоить. Чем драматичнее представляется нам будущее — «нечего будет есть», «не на что будет жить», «заболеешь, состаришься, и никто о тебе не позаботится» и т. д., тем большую потребность мы испытываем в наличии денежных накоплений — «на чёрный день», «под подушкой», «гробовых». Мы жаждем их, как тревожный больной транквилизаторов.

Вся эта драматургия уже — прямо или косвенно — показана в исследованиях на, так сказать, живом мозге: нейрофизиологи Стэндфордского университета под руководством профессора Брайана Кнутсона выяснили, что, принимая решение о покупке, наш мозг актуализирует прилежащее ядро — зону, ответственную за предвкушение удовольствия, когда же он видит перед собой чек на кругленькую сумму, активизируется островок Рейля — тот самый, который генерирует чувство боли и дискомфорта. Иными словами, за феноменом, который мы привычно считаем «деньгами», в действительности стоит наше отношение со временем — расставание с деньгами является для нашего мозга почти физической болью, за которой, в свою очередь, кроется наше самонаказание за утрату (с тратой денег) виртуально защищённого будущего. Если деньги являются для нашего мозга эквивалентом удовлетворения будущих потребностей, а наличие денег гарантирует ему защищённость (они воплощают для него «всё, что может понадобиться», включая любовь и уважение других людей — ступени пирамиды Маслоу), то, вероятно, нам и надо говорить, в первую очередь, о будущем, а не о «деньгах».

Но будущее — это ничто, его ещё нет, а потому оно безразмерно. Сколько нам нужно денег для этого нашего будущего? Можно прикинуть, но тут же возникнут опасения… А что, если эти деньги обесценятся, прогорят? Что, если, например, в будущем изобретут лекарство от смерти и оно окажется баснословно дорогим? Всё это лишний раз доказывает, что в этой игре участвуют не деньги, а время — представление о будущем. Пределы «разумного количества необходимых денег» легко рушатся: будущее — это фантазия и страх, у которого неизбежно глаза велики, а потому мозг хочет не просто удовлетворения потребностей, но страховки, гарантии, надёжности, то есть больше и больше денег как способа овладеть этим будущим, контролировать его. При этом мы из опыта знаем, что деньги постоянно теряют в стоимости, что их никогда не бывает «довольно»… Именно этот страх перед будущим в «век тревоги» (таким был, по заверениям психологов, XX век) и разогнал машину производства денег из ничего. Этому же поспособствовала и гедонистическая идея, связанная с разросшимся фантомом желания — много и быстро заработать, чтобы «ничего потом не делать, а просто жить и получать удовольствие». Если мы принимаем такую тактику (причем слово «если» звучит в этом предложении уже как издёвка), то сколько нам в этом случае нужно денег? В общем, деньги для нас представляют собой невротический механизм компенсации, который всегда приводит к обратному эффекту.

Странно ли в связи со всем этим, что идея «Капитала 1.0» принадлежит Карлу Марксу — первооткрывателю «континента Истории», как называл его Луи Альтюссер? Ведь уже и «капитал» Маркса, хоть он и зиждется на идее объективно существующих материальных благ, реально определяется не как что-то физически наличествующее, а как «самовозрастающая стоимость». В этом самовозрастании — то есть будущем и гипотетическом росте — и заключается, как пишет Маркс, «жизненный процесс капитала». Вот одна из тех причин, почему мы должны смотреть на Маркса, в первую очередь, как на методолога: динамика капитала от «Капитала 0.0» к «Капиталу 3.0» — это процесс совершенствования способа овладения будущим, в этом заключается сама логика финансов.

«Новая методология», о которой я только что упоминал, усматривает сущностную и универсальную динамику фаз развития любого процесса: крайние его точки (первая и четвёртая фазы) характеризуются одним и тем же базовым феноменом (в последней фазе мы, впрочем, видим этот феномен преображённым, вышедшим, так сказать, на новый уровень — за счет того, что он вобрал в себя функцию рассматриваемого нами процесса развития), а две промежуточные фазы, находящиеся по центру (вторая и третья), представляют собой некую трансформацию самой этой функции, применённой к феномену. В рассматриваемом нами случае, то есть применительно к становлению нынешней финансовой системы, сущностным феноменом процесса является ценность (оборачиваемая, обретающая стоимость и т. д.), а функцией, и это, возможно, главное, что необходимо понять, — время. Появление, развитие представлений человечества о времени (пусть это и звучит странно) и есть эта функция по отношению к феномену ценности.

Функция времени долго набирала силу. Трудно представить, но привычные нам наручные часы вошли в моду только в начале прошлого века, а первые попытки синхронизации времени на разных территориях были продиктованы появлением железных дорог (середина XIX века) и телеграфа (это уже конец XIX века). То есть это даже не вопрос «истории» как науки (её новый общественный статус — лишь маркер происходящих с нами изменений) — само время, как осознанный феномен, поступательно овладевало нашей жизнью, в том числе и экономической. Человечество в своём развитии, подобно взрослеющему ребенку, училось думать о времени, разворачивать его, и эта функция с неизбежностью стала менять природу того, что является для человека ценностью. Всякая ценность существует здесь и сейчас, эта же ценность завтра — это уже нечто другое (вполне возможно, что она и не будет обладать больше ценностью, а возможно, наоборот — обретёт её, как картины Ван Гога). То есть появление функции времени в системе оценки феномена ценности меняет саму природу этой ценности. Вкусное рагу — несомненная ценность, но если вы посмотрите на него через призму функции времени, то станет понятно, что оно останется ценностью завтра, только убранное в холодильник, а через неделю — если сейчас его законсервировать. Иными словами, ценность во времени требует других ценностей (холодильников, консервных банок или маркетинга, как в случае Ван Гога), которые помогут ей сохраниться, а возможно, и приумножиться.

Механика рождения нового мира — «Капитала 3.0». Схватки

Мы подошли к главному вопросу: как функция (время) меняет феномен (ценность), которую она «развивает» (модифицирует), будучи к нему применённой? Давайте выстроим в цепочку четыре «капитала», которые характеризуют сущность каждого из четырёх этапов (фаз) процесса формирования финансово-экономической системы: товар («Капитал 0.0») — деньги («Капитал 1.0») — доверие («Капитал 2.0») — ресурс («Капитал 3.0»).

Когда мы говорим о «товаре» применительно к «Капиталу 0.0», мы в некотором роде грешим против истины — нет, это не «товар» в нынешнем его понимании, это фактические ценности, которые действительно и непосредственно могут быть обменяны на какие-то другие ценности (как «драгоценности» моих бабушек, купленные когда-то за огромные деньги, которые во времена перестройки совершенно потеряли свою ценность, и вряд ли кто-то из членов семьи сейчас упомнит, что с ними сталось). Такова была экономика славного Делоса: влияние времени было очень условным (ценности интересовали жителей и гостей Делоса в крайне ограниченной временной перспективе), а потому, соответственно, потребности населения также были весьма ограниченны — тебе не надо готовиться изо всех сил к какому-то долгому будущему, потому что ты просто не можешь себе его представить (мои бабушки в страшном сне не могли себе вообразить грядущую перестройку и как это событие отразится на их накоплениях — ведь были ещё и сберкнижки, отдельный предмет гордости).

Лишь в XIX веке, если мы говорим о западной цивилизации, деньги наконец стали «деньгами» — самостоятельной ценностью. До этого, разумеется, они использовались и выполняли в экономике обмена важную роль, но они были лишь частью внутри самого этого обмена — ценностью в ряду других ценностей. И ценностью, надо признать, «не первой свежести»: в Древней Греции, например, работа классического финансиста считалась недостойной свободного эллина (этим занимались чужеземцы), а в христианские Средние века действовал запрет на ростовщичество (представьте себе это, чтобы понять, как на самом деле эти люди относились к деньгам). До самого недавнего времени запасались землями, домами, провизией, оружием и прочими фактическими, физическими, непосредственными ценностями (в конце концов, все их всегда можно было на что-нибудь обменять, если бы потребовалось), а не деньгами. Флорентийский клан Медичи, после того как его основатели переродились из бандитов в банкиров и научились обходить церковный запрет на ростовщичество, были, возможно, первыми, кто придал деньгам их новое качество — они стали открыто и системно давать деньги в рост, на будущее. Впрочем, успех этого клана был сравнительно недолгим, а добрая старая Англия, например, сумела поставить на ноги свою текстильную промышленность и металлургию без всякой помощи банков, то есть без кредитов. Деньги постепенно превращались в самостоятельный инструмент бизнеса, но в этом своём новом качестве им ещё только предстояло завоевать головы населения.

«Капитал 1.0», описанный Марксом, — это то, что непосредственно производит ценности, то есть средства производства, рабочая сила плюс финансовый капитал, который использовался как инвестиции в те самые средства производства и для найма рабочей силы. Средства тратились сейчас, а ценности возникали через паузу, необходимую для производства и сбыта товара. При этом капитальные вложения, осуществлённые предпринимателем, окупались в ещё более длительный срок — и эта долгая пауза (время) должна была существовать у него в голове как факт реальности. Иными словами, он должен был думать о большом отрезке времени, которое ещё не случилось, как о том времени, которое в каком-то смысле уже есть. Он должен был научиться полагаться на будущее, которого ещё нет (а возможно, и не будет), как будто это что-то настоящее, действительное. Он должен был верить своей фантазии (иначе эти представления о будущем и не назовёшь) так, как он верил в то, что существовало здесь и сейчас.

Мы уже говорили о разумности приматов, но чего, например, человекообразная обезьяна понять никак не может? Представьте, что мы научили мартышку ездить на примитивном электрическом автомобиле (это несложно), а затем переходим к изучению правил дорожного движения. Можем ли мы научить её останавливаться по сигналу светофора? Конечно, это ведь элементарный условный рефлекс — как лампочка для собаки Ивана Петровича Павлова. Всё правильно, но есть одна малюсенькая проблема: обученная таким образом человекообразная обезьяна будет останавливать свой драндулет не на стоп-линии у светофора, а в том месте, где она заметит его красный сигнал. Заметит его за десять метров — остановится за десять, а за пятьдесят, так и за пятьдесят остановится. Она не может понять, что это условность, что реальное действие красного света начнётся для неё только на стоп-линии, несмотря на то что видит она его уже сейчас. Её лобным долям, что ты ни делай с их миелинизацией, никак не понять эту хитрость времени — видишь уже сейчас, а остановиться надо будет, когда доедешь до стоп-линии. Ситуация предпринимателя в каком-то смысле очень схожая, хотя и обратная: ты вкладываешь сейчас всё, что есть, плюс ещё берёшь кредит и залезаешь в долги, а твоя прибыль — фактическая, «чистая», после всех вычетов — возникнет ещё бог знает когда. Но он знает, что она возникнет, что она с неизбежностью появится в будущем, потому что это будущее для него — факт реальности, оно для него существует как настоящее.

По сути, все выглядит так, что «Капитал 1.0» взял будущее под свой контроль — ценности, ещё не возникшие в процессе производства, уже в каком-то смысле оказались в экономике как настоящие, реально (пусть и отложенно) существующие. Именно эта иллюзия «реальности будущего» и легла в основу следующего капитала — «Капитала 2.0», известного нам, в отличие от предыдущих, и по собственному опыту. Оставалось только её чуть-чуть подкрутить… В значительной степени за счет информационного бума, информатизации и развития современных технологий («Третья волна», по Элвину Тоффлеру) будущее стало услужливо казаться человечеству не только реальным, но ещё и бесконечным, неисчислимо долгим. Если предприниматель «Капитала 1.0» думал об определённом, можно сказать, исчислимом будущем — то есть держал в голове некий реальный производственно-потребительский цикл, и «товаром» всё-таки оставались реальные ценности (пусть и виртуализированные, потому что в значительной степени существующие лишь в не существующем пока будущем), то на этапе «Капитала 2.0», где граница будущего отодвинулась далеко за линию горизонта, ценностью стал уже даже не тот товар, который будет когда-то произведён, а просто доверие к участнику рынка как субъекту, который будет способен — в этом самом неисчислимом будущем — платить по своим долгам. Тот факт, что нарастающий навес совокупного долга человечества таков, что «вернуть» его в обозримом будущем не представляется возможным ни при каких обстоятельствах, участников рынка более не смущает — в конце концов, экономисты хорошо знают, что финансовый бизнес делается на процентах, а не на теле кредита (какие бы формы — векселей, облигаций и т. д. — он ни принимал).

Итак, сама обозримость нашего будущего уже больше никого не интересует, соответственно, можно отказываться от «золотых стандартов», включать любые «денежные агрегаты» («деньги повышенной мощности»), использовать невероятные мультипликаторы при оценке стоимости компаний и т. д. и т. п. — финансово-экономический сектор неизбежно надувается и исполняется круговой порукой взаимного самообмана. Понятно, что вся эта махина держится исключительно на представлении о постоянном, может быть, даже всевозрастающем росте производства и потребления благ — на этом новом нашем и сравнительно молодом представлении о будущем.

Но именно в этом месте мы и должны задуматься о потребностях человека, преображённых в новых условиях. Дело в том, что изменилась сама природа ценности: ценность теперь — это более не какие-то объекты материального мира (дома, заводы, пароходы), а то самое «доверие». И к этому тезису надо отнестись со всей серьёзностью. О каком росте производства и потребления благ можно говорить, если они более не являются прежней ценностью? Что будет пытаться произвести субъект рынка, кроме «доверия», если всё остальное этот рынок не интересует, а самого доверия оказывается вполне достаточно для осуществления на нём любых действий? Перед нами самая настоящая психологическая ловушка… И вот лишь несколько важных аспектов.

Во-первых, сознание значительной части «золотого миллиарда» оказалось полностью выключено из производственной логики: если мне доверяют, то какой-то фактический производственный процесс для меня уже неактуален, у меня и так может быть всё необходимое — дом в ипотеку, машину в кредит, и всё застраховать, чтобы снять с себя всякую ответственность. Это, конечно, ерунда (по крайней мере, кризис 2008 года кое-чему банки научил, хотя, зная логику менеджеров, а тем более продавцов…), но и сам этот способ думать вовсе не безобиден: необходимость работать и что-то производить перестаёт ощущаться как необходимость, теряется мотивация, а рентные установки, напротив, взмывают вверх и упираются в потолок — мне нельзя не доверять, поэтому я имею право на необходимые мне блага. При этом объективных критериев, кому доверять, а кому нет (то есть кто по-настоящему ценен, а от кого никакого проку не будет, особенно в отдалённом будущем), в виртуальной экономике, понятное дело, не существует. Но даже если мы и попытаемся их изобрести, они вряд ли убедят того, кто думает, что он бесконечно прекрасен просто по факту своего рождения (а для того, чтобы все поголовно думали именно так, современным гуманизмом сделано всё, что можно и нельзя), поэтому, даже несмотря на возможную (не будем нагнетать) абсурдность подобных ожиданий и требований, не следует надеяться, что они не возымеют реальной силы в случае грядущего кризиса.

Во-вторых, и с другой стороны, сами эти материальные объекты — дома, машины и т. д., с учётом их кажущейся доступности, начинают восприниматься не столь уж желанными — какой смысл обо всем этом страстно мечтать, если оно, в принципе, достижимо парой компьютерных кликов (ну, так, по крайней мере, нам говорят: «Есть вещи, которые нельзя купить. Для всего остального есть MasterCard»). Впрочем, потом со всем этим надо что-то делать, как-то за это отвечать, что-то кому-то платить — очевидно лишнее напряжение. Таким образом, от этих благ легче отказаться, но возникает вопрос — почему они есть у других, причем в таких гигантских количествах? И важно, что возникает сама идея этих «гигантских количеств», которые «почему-то» не распределены между достойными доверия (то есть всеми) членами общества. Не думаю, что могут быть эффективны попытки объяснить требующим социальной справедливости гражданам, что на самом деле никаких таких закромов с указанными «количествами» не существует — просто так выглядят долги и обязательства другого масштаба. Но даже если бы это и возможно было им объяснить, то что это изменило бы? Боюсь, что всё это может возыметь даже обратный эффект.

И в-третьих, чтобы просто ограничиться, попытаемся понять, что в указанной ситуации происходит со временем… Оба приведённых аспекта проблемы (мол, ты можешь смело рассчитывать на всё, что пожелаешь, а можешь и обойтись без всего этого — беды не будет) сводятся к психологической ситуации, которая, кажется, не может в таких обстоятельствах не возникнуть, — к снижению чувства тревоги. Действительно, если ты добропорядочный гражданин, а институты тебе доверяют, то какой смысл волноваться о будущем? Можно не волноваться. Но вся штука в том, что без этого «волнения» будущего как раз и не может быть — его раздвигает только тревога. Она может быть негативной — страх перед будущим (и соответственно, мы пытаемся подготовиться к возможным угрозам), а может и позитивной — когда ты тревожишься, что не достигнешь поставленной цели (впрочем, без «негативной» тревоги её и не поставишь), но это детали, которые не так уж важны. Важно то, что «тревога», в принципе, нужна для развёртки времени. Если же ты не тревожишься и уверовал в то, что всё будет прекрасно, время тут же сворачивается, а вовсе не раздвигает свои границы… То есть всё здание «Капитала 2.0», которое основывается на допущении бесконечности будущего (и бесконечности же головокружительного развития в нём), буквально повисает в воздухе — это не будет работать.

Теперь для полноты эффекта давайте представим себе, как всё это безобразие выглядит со стороны… Как безобразие, надо полагать. И, видимо, примерно так, плюс-минус, думают про первый — позолоченный — миллиард оставшиеся пять миллиардов землян. В тот момент, когда наше — западное — время поступательно сворачивается, остается только догадываться, с какой силой и пассионарной мощью оно готовится развернуться в иных культурах и какой потенциал оно наращивает там. Этим пяти миллиардам, находящимся пока этажом ниже, явно есть к чему стремиться, и вовсе не факт, что в сложившихся обстоятельствах их заинтригует путь, пройденный прежде европейцами (по крайней мере, так называемые варвары почему-то не стали перенимать нравы древнего — по-гиббоновски падающего и разрушающегося — Рима). Впрочем, жизненная необходимость экономического роста для западного мира, с одной стороны, и снижение реального потребления в нём же — с другой, создают ситуацию, при которой нельзя не инвестировать в эти «развивающиеся рынки», нельзя не предлагать им ресурсы и технологии. Но последствия этих инвестиций по понятным причинам невозможно предугадать. Очевидно, что это будет «Четвёртая волна», продолжая исчисления того же Тоффлера, идущая на сей раз не изнутри Запада, а с Востока и Юга, чем она, по самому своему существу, будет радикально отличаться от предыдущих трёх (первые три — охватывали, эта — четвёртая — накроет).

Что ж, пора задаться вопросом, к чему привёл «на сейчас» процесс развития феномена ценности посредством функции времени в западном мире. Мне представляется вполне очевидным, что основной тренд этой трансформации заключался в отказе от некой физичности ценностей — в их, так сказать, виртуализации. Ценности, помноженные на время, в некотором смысле лишились места (это можно образно представить себе, как если бы квант тонким-тонким слоем растянули по бесконечности). Хороший пример, раз уж мы вспомнили Тоффлера, — информация: она очевидно является реальной ценностью (активно покупается и продаётся), но категорически лишена локальности — то есть она есть нечто, что не только доступно из любого места, но и не занимает (почти не занимает) места, то есть безразмерна, и в этом кроется опасный подвох. Виртуализация создает иллюзию возможности бесконечного роста (производства, потребления и т. д.), тогда как в действительности мы продолжаем существовать в мире, который неизбежно имеет ограничения, и прежде всего в потреблении (взять для примера ту же информацию — её потребление ограничено возможностями мозга человека). Таким образом, мы, по сути, делаем ставку на то, чего в принципе не может быть.

Кажется, что мы наткнулись на канторовские градации бесконечности с известным фокусом Георга Георговича по переселению жильцов в забитой под завязку гостинице с бесконечным количеством номеров — из номера в номер, чтобы подселить к ним ещё одного, и ещё одного, и ещё бесконечное число постояльцев. Но если в виртуальной бесконечности бесконечностей Георга Кантора с размещением жильцов (столь же виртуальных) проблем не возникает, то в нашей с вами фактической реальности ситуация несколько иная — мы не можем следовать этой логике, потому что, какими бы математическими моделями в области финансов и экономики мы ни пользовались, неизбежно наступит момент, когда нам придется столкнуться с фактом реальности — жильцов всё-таки какое-то определённое число, и с номерами в нашей гостинице та же самая ситуация. Столкновение виртуализированной экономики со здравым смыслом в этом отношении подобно спору между Расселом, утверждающим объективное существование математической реальности, и Витгенштейном, который считает бесконечность, «пробравшуюся в математику», полной чушью. Потрясая «Принципами математики», Людвиг кричал её автору: «Рассел, как в этой конечной книге может поместиться бесконечность?!» Рассел, разумеется, счёл этот вопрос простой логической ошибкой, но, надо признать, именно с этой «логической ошибкой» наш мир, о котором Рассел в своё время так искренне пёкся, столкнулся самым непосредственным образом, и всего лишь через несколько десятилетий после этого разговора. Вполне возможно, что Витгенштейн слегка эксцентричен, но, честно говоря, у него был повод волноваться…

Необходимо отдавать себе отчёт в том, что ценность, не занимающая места, не ограниченная, так сказать, естественным ареалом обитания, легко мультиплицируется и в результате этого подвергается элементарной инфляции, теряя при этом, понятно, всякую свою ценность, то есть она фактически самоуничтожается. Именно это самоуничтожение «доверия» и привело к тем эффектам его максимальной «скорости», которые мы наблюдали в 2008 году. В мире доверия «Капитала 2.0» нет привязки к месту, само это доверие абсолютно диффузно: если ко мне нет доверия здесь, то я найду его там (где-то в другом месте), при этом и это «там», и это «здесь» связаны друг с другом похлеще любых сообщающихся сосудов. Вся банковская система, обременённая взаимными обязательствами, стала в 2008 году трещать по швам, поскольку ни один банк в отдельности не являлся причиной произошедшего, никто не мог сказать «это заканчивается на мне», а значит, разворачивающаяся спираль кризиса могла не закончиться вовсе. Должна была появиться инстанция силы, обладающая локальностью, местом, относительно которого и по отношению к которому возникшая турбулентность могла бы стабилизироваться. На счастье, такая инстанция силы в запасе нашей цивилизации ещё имела место быть — государства.

Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка — «ресурс»

Ещё раз о ценности. Зная, как устроен мир (а знание это дано нам нашими нынешними представлениями о времени), мы больше не можем доверять ценностям «физическим» — их физичность, как мы могли убедиться, помноженная на время, легко превращается в черепки. То, что вчера было прекрасным «средством производства», — сегодня, к сожалению, уже мусор, устаревший и ни на что не годный: «рабочая сила» (к сожалению многих работодателей) в мусор превратиться не может, но всё чаще является не капиталом, как завещал великий Маркс, а самыми настоящими, причем перманентными, издержками. Я уж не говорю, о «деньгах» и «бабушкиных драгоценностях» — всё вокруг, если смотреть на это с позиции Времени, вошедшего в наше представление о реальности через парадную дверь, не стоит более ничего. Остается, кажется, только цитировать Екклесиаста: «И взглянул я на дела своих рук, на труды, совершённые мною, и вот, всё — пустое, всё — погоня за ветром, и ни в чём нет пользы под солнцем».

В этом смысле ход с «доверием» — когда доверие обрело статус привилегированной ценности (вместо всей этой устаревающей бренности) — был, вероятно, для наших социально-экономической и финансовой систем оправданным и единственно возможным. Если мы не можем опираться на будущее так, как мы это по незнанию делали раньше, то надо опираться на него как-то иначе — взаимообусловленностью, взаимозависимостью. Базовая идея глобализма — посадить всех в одну лодку — в этом смысле, кажется вполне логичной. Но, как это часто бывает с «хорошими идеями» и благими намерениями, — при их реализации возникают непредвиденные сложности. То, что кажется тебе поначалу столбовой дорогой к конечной цели, в процессе движения к ней превращается в отчаянное бездорожье и распутицу — изменения, неизбежно возникающие по ходу, влияют на ландшафт, а потому один-другой шаг — и курс должен постоянно корректироваться, а в итоге неизбежно скорректируется и сама цель. Такова логика бодрийяровской «территории», и не следует думать, что эти законы можно нарушить, какими бы «картами» мы ни заручились.

Наш удивительно мудрый организм (за эту мудрость заплачено кровью, которая проливалась сотнями тысячелетий) выработал прекрасный механизм такой постоянной корректирующей поднаводки — знаменитый «акцептор результата действия» Петра Кузьмича Анохина, оснащённый мощной системой оценочной афферентации и механизмом обратной связи. Проще говоря, мы с вами (по крайней мере, по части движений) — идеальные самообучающиеся машины. Но социальный организм, в отличие от биологического и даже этологического, не един в своих целях и задачах и похвастаться подобной — идеальной, встроенной в него — системой самонавигации не может. Поэтому «невидимая рука рынка» Адама Смита, именно благодаря этой своей невидимости влияния бизнеса на государство и известной «монетизации доверия», играет как на рынок, так и против него, впадая временами в отчаянное шулерство и поддавки, несчастливыми свидетелями чего нам всем довелось стать как раз в роковом 2008 году.

Конечно, нельзя сказать, что мир в 2008-м в один год переменился. Нет, он до сих пор куда более прежний, чем новый. Однако именно 2008-й примечателен явлением ещё одного, невиданного прежде, формата ценности: наши новейшие (сформированные этим кризисом) отношения со временем позволили использовать прежний, хорошо известный нам инструмент, но в принципиально новом качестве. Государства и раньше выступали покровителями национальных бизнесов, оказывали им разного рода поддержку, но в 2008 году, оказавшись перед реальностью так называемого каскадного кризиса, решились на нечто большее: фактическая эмиссия денег (понижение процентной ставки, долларовое фондирование со стороны ФРС США в отношении ЦБ ряда стран, включая ЕС), государственные гарантии по кредитам коммерческих организаций и, наконец, национализация ряда крупнейших банков, испытывающих наибольшие проблемы. Грубо говоря, если перевести всё это с финансового языка на обыденный, сделка между государством и бизнесом состояла в следующем: то, чем вы занимаетесь, — это деньги, деньги — это фикция, а потому мы напечатаем их в любых количествах, только продолжайте работать и не сейте панику в нашем электорате. Но что если мы заглянем ещё глубже, ведь всякое высказывание выражает некие смыслы, сокровенно спрятанные под его затейливыми кущами, — каковы они в данном случае?

Точно так же как рынки нуждаются в доверии, государства (их правительства) нуждаются в лояльности населения, а для этого необходима его трудовая занятость. Эта лояльность является ресурсом, позволяющим власти сохранять свои позиции, и для удержания этого ресурса власть использовала принадлежащий ей ресурс влияния на финансовый рынок — печатный станок, госгарантии, национализацию и др. Иными словами, правительства использовали свой ресурс влияния на финансовый рынок ради сохранения необходимого им ресурса — лояльности населения. Состоявшаяся сделка, возможно, стала крупнейшей за всю историю человечества — осуществлён своего рода «обмен» («покупка») одной ценности на (за) другую, но обе эти ценности не были в процессе этого обмена ни предметами, ни конкретными финансовыми обязательствами, ни даже какими-то определёнными действиями или взаимными услугами. Словно бы вообще ничего не произошло (именно по этой причине может казаться, что этот кризис остановлен одной силой слова, для чего даже придумали специальный термин — «вербальная интервенция»), просто определённая сила перетекла с одного места в другое, а оттуда, и по этой причине, что-то перетекло в третье, и это третье каким-то ожидаемым образом повлияло на первое. И судя по всему, само это движение некой силы взаимоотношения и является ресурсом.

Раньше, когда в ходу была смитовская «невидимая рука рынка», мы на самом-то деле уже понимали её как некий ресурс (хотя и не рассматривали в таком качестве): возникновение конкуренции — это ресурс, доступ к потребителю — это ресурс, свободный валютный курс — это тоже ресурс, то есть возникающая и работающая сила взаимоотношений. Но она — эта сила — никогда прежде не имела непосредственного и реального собственника, она была как бы безличным ресурсом — ресурсом реальности, ситуации, положения вещей, но не конкретной, так или иначе персонифицированной, инстанцией — чистым отношением. Да, конкуренцию на конкретных рынках кто-то разрешал или запрещал, но потом сама конкуренция становилась ресурсом, а не тот, кто её разрешил. То же самое касается и валютного курса, доступа к потребителю и т. д. и т. п. — тот, кто держал руку на соответствующем рубильнике, не был прямым и непосредственным выгодоприобретателем от обладания этим ресурсом. Авторитарные режимы, которые пытались стать «выгодоприобретателями» в этой конструкции, как раз по этой причине всё и теряли: после того как ты отпустил, отдал, смягчил, разрешил и т. д., ресурс начинает действовать сам по себе, становится невидимой рукой.

Так что же такое этот «ресурс» в его новом качестве? И снова прислушаемся к так называемому обыденному языку: само это слово — «ресурс» — уже плотно, хотя так же незаметно, как и когда-то «доверие», вошло в наш повседневный обиход (очередной поклон Витгенштейну с его «обыденным языком» и «языковыми играми»!). Мы говорим: «ресурс влияния», «информационный ресурс», «временной ресурс», «человеческий ресурс», «финансовый ресурс», «трудовые ресурсы», «природные ресурсы», «интеллектуальные ресурсы», «ресурс социальной поддержки», «энергетические ресурсы», «институциональные ресурсы», «административные ресурсы» и т. д. и т. п. — всякий раз речь идёт о некой предполагаемой возможности и сфере влияния. Однако до сих пор мы относились к этому понятию по большей части лишь как к некоему рубрикатору — мол, да, есть такие-то сферы, в которых реализуются те или иные возможности. И только в тот момент, когда под ресурсом начинает пониматься некая возобновляемая сила, способная это влияние в этой сфере реализовать в относительно неограниченной перспективе, ситуация меняется.

Возьмём для примера «информационный ресурс» — формально так, наверное, можно охарактеризовать любой блог с тремя подписчиками, маленькую районную газету, небольшой тематический сайт или просто официальный сайт любой организации (или даже просто сайт частного лица) — все эти «информационные ресурсы» так или иначе выполняют функцию информирования. Однако же мы предпочитаем использовать данное словосочетание не просто как формальный рубрикатор, а в тех и только тех случаях, когда мы хотим указать на тот факт, что этот ресурс способен оказывать на нас определённое влияние (или не на нас, если мы демонстрируем, как нам кажется, стоическую гражданскую стойкость и свободомыслие, а на общественное мнение, например). То есть само понятие ресурса предполагает теперь нечто большее, чем просто сферу и возможность, но также и силу. Когда мы говорим об «административном ресурсе» — мы не пытаемся сказать о том, что имеем дело с чиновником, который выполняет свои обязанности (хотя в этом, по идее, и заключается административный — администрирующий — ресурс), мы указываем на то, что столкнулись с силой, реализующей какую-то вполне понятную нам (по крайней мере, как нам кажется) задачу.

Итак, концепт «ресурса» необходимо рассматривать именно в этом специфическом смысле — как некую силу, которая будет влиять на реальность, даже создавать её. И именно это делает «ресурс» в наших глазах привилегированной ценностью, ведь он, по существу, позволяет нам овладевать будущим, которое мы, по большому счёту, даже не представляем (несмотря на то что мы предчувствуем его сейчас, как никогда раньше в истории человечества). Предыдущие поколения или вообще не представляли себе своего будущего (не умели этого делать), или счастливо думали (последние пару веков — всё больше по наивности), что могут предположить то, каким оно будет, и, следовательно, к нему приготовиться. Мы же теперь хорошо знаем, что будущее способно меняться до неузнаваемости, а потому нет ничего «физического», что могло бы гарантировать нам удовлетворение наших потребностей в этом неизвестном и предстоящем нам будущем: деньги легко обесцениваются или «сгорают», предметы стареют (не ветшают, а именно стареют, как раньше говорили, «морально»), то есть выходят из моды, становятся некрасивыми, нефункциональными, неудобными… по сравнению с тем, что всё приходит и приходит им на смену. Иными словами, мы стали ощущать потребность не в чём-то конкретном сейчас (и в обозримой перспективе), что было бы вполне естественно, а в некой силе, которая будет способна удовлетворить наши потребности «завтра» (в неопределённом будущем) — только так можно справиться с этой тревогой, создаваемой в нас теперь предстоящим.

Иными словами, мы более не испытываем потребности в чём-то для своего настоящего (оно, это настоящее, так быстро стареет, утрачивает смысл, что мы теряем к нему интерес прежде, чем успеваем толком захотеть) — мы живем предчувствием будущего, но оно не развёрнуто перед нами ясной (хотя бы и иллюзорной) определённостью, а разверзается зияющей беспросветностью пустотой. Именно «пустота» этого будущего (его непредсказуемость) заставляет нас думать о том, что «время остановилось», «история закончилась», «конец прогресса» и т. д. и т. п. (от Д. Белла — основателя теории постиндустриального общества, через Ф. Фукуяму с его «Последним человеком», до А. К. Секацкого с его «Последним витком прогресса») — мы просто не видим туда, словно бы уткнулись лбом в стену, но наши лобные доли миелинизированы, как никогда прежде в истории человечества, поэтому хотя мы и не видим (нам не видится, не представляется), мы предощущаем — тёмным валовым чувством, как сказал бы Иван Михайлович Сеченов. Что нам понадобится завтра? Без чего завтра мы не сможем обойтись? Что завтра окажется лимитирующей ценностью? Мы даже не задаём себе эти вопросы, но мы живём в страхе, подспудно изобретая ответы на них.

В конце 1990-х мы с Анатолием Николаевичем Алёхиным задумали интернет-сайт, где ученые могли бы формировать апокалипсические сценарии для человечества (ансамбль вероятностей тут невероятный — от глобального потепления и столкновения Земли с метеоритом до эпидемии психических заболеваний), ведь, продумав все варианты, можно, наверное, хоть как-то обезопаситься… Впрочем, тогда эта затея, уже почти пятнадцатилетней давности, не задалась — по дорогам шли эпоха «доверия», стратегия максимального риска и предельной веры в будущее. Теперь же мы подкоркой ощущаем ненадёжность нашего будущего, а поэтому отчаянно жаждем его гарантировать и овладеть им (и вот теперь наш сайт был бы кстати). Мы почти инстинктивно ощущаем ценность того, что в этом гипотетическом будущем позволит нам получить то, что нам окажется нужным там и тогда, то, что обеспечит нам удовлетворение нашей потребности, которой ещё нет и которая только появится — тогда и там. Вот именно в этом смысле и следует рассматривать и понимать концепт ресурса, обретающего статус привилегированной ценности, — силы, способной к воспроизводству того, что будет необходимо для удовлетворения не существующей пока потребности.

Кажется, ещё совсем недавно Норберт Винер предупреждал почтенную публику, что, мол, информация — слишком скоропортящийся продукт, а поэтому нельзя её накапливать, как накапливают, например, сокровища. Но теперь даже это правило устарело, а дела обстоят куда хуже: нас реально не интересует более предлагаемая нам в чрезвычайном избытке информация — нет, теперь мы невротично ищем место (места), где в предстоящем будущем может появиться информация, которая сможет заинтересовать нас «завтра». Отсюда эта невротическая, по существу, потребность постоянно «подписываться» на новые «интересные» блоги — не читать, а именно подписываться. Подписавшись на очередной блог, человек испытывает удивительное облегчение — уходит какой-то внутренний ажиотаж, интерес тут же угасает. То есть мы подписываемся не чтобы читать, а чтобы, не дай бог, не пропустить нечто важное когда-то в будущем (такая, можно сказать, жижековская интерпассивность, возведённая в степень — до состояния безостановочно-бессмысленной суеты).

Таким образом, не только настоящее, но и само будущее, как наши представления о нём (а мы постоянно, хотя и без особого прогностического успеха, продолжаем их формировать), устаревает, ещё толком не успев до нас добежать, — таково новое время, и к такому будущему бессмысленно готовиться. Но мы не можем не готовиться, потому что испытываем подспудную всевозрастающую тревогу и уже сейчас отчаянно пытаемся заручиться чем-то, что сможет нам в этом будущем ответить взаимностью на какие-то наши потребности. Именно здесь потребность в ресурсе (в том смысле, как мы его здесь понимаем) и становится определяющей. Но можем ли мы ответить на, казалось бы, предельно простой вопрос — что является ресурсом? Идеально было бы, наверное, получить у кого-то полный список и отправиться на охоту… Однако именно в этом месте мы и сталкиваемся с ключевой проблемой — с формальной неопределимостью ресурса. И единственное, что поможет нам справиться с этой проблемой, — хронотоп и критерии ресурса.

Принцип неопределённости ресурса: хронотоп и игра

Если мы, учитывая сложность организации ресурса как ценности, не можем перечислить конкретные ресурсы, нам необходимо искать критерии, позволяющие определять то, что является ресурсом в каждой конкретной «точке» пространства и времени. По сути, речь идёт о своего рода ареале обитания ресурса, который есть, как говорил Алексей Алексеевич Ухтомский, определяя понятие «хронотоп», — «закономерная связь пространственно-временных координат». Именно в рамках этого ареала ресурс обретает свойство ценности (то есть, собственно, и может называться ресурсом), то есть ценность его всегда связана с определённой локацией отношений и, понятно, имеет временные ограничения — в этом суть «хронотопа». Соответствующее «место» ресурса — это нечто предельно объективное (характеризуемое конкретным, фактическим комплексом отношений взаимосвязи), но наш язык, как правило, не предлагает для таких мест (для таких «подмножеств» А. Бадью) должных, очерчивающих их фактические границы наименований. В результате чего эти места (подсферы, подмножества) не существуют как отдельные определяемые факты реальности, они существуют как сама реальность, осмыслить которую должным образом крайне затруднительно (главный принцип нашего познания — «Разделяй и властвуй!» — никто не отменял).

Это чрезвычайно важный аспект, на котором следует остановиться отдельно. Необходимо понять, что в реальности не существует, например, «телевидения-вообще» (это в нашей голове есть некая абстрактная идея «телевидения»), оно внутренне разделено на множество взаимосвязанных групп — «каналы-вещатели» («государственные», «коммерческие», «местные», «федеральные», «дециметровые», «спутниковые») и «медиахолдинги», «продакшены» и «телевизионные операторы», «рекламные агентства» и «библиотеки прав», «владельцы форматов», «интертейнмент», «инфотейнмент», «документалистика» и т. д. и т. п. — список можно продолжать бесконечно долго, но и он будет предельно неадекватным. На самом деле мы должны учитывать огромное количество факторов другого уровня: профессиональные и личностные особенности тех или иных лиц (конкретных людей в такой системе), силу тех или иных групп влияния (поведение каждой из которых определяется их собственной картиной реальности), сложившиеся бизнес-отношения, востребованность тех или иных вкусов, представленных теми или иными продюсерами и креаторами, а также целевые аудитории и фактические предпочтения телезрителей — то есть учесть в широком смысле весь объём «человеческого фактора».

Впрочем, среди значительного числа ресурсов, образующих каждое из «мест», какие-то могут являться системообразующими, лимитирующими существование самого этого «места» — как своего рода кощеева игла конкретной сферы (множества), а какие-то — нет, и нужны лишь как средовые факторы (фоновые ресурсы). Такой особенный ресурс может обусловливать возникновение той или иной новой системы (то есть без него это место не возникло бы) и/или обеспечивает существование соответствующей системы (то есть она не сможет без него функционировать). Очевидно, что такие мощные и особенные ресурсы могут быть обнаружены, хотя строгих правил тут, наверное, нет. Джон де Мол — человек-легенда телевидения: после того как он создал, развил и продал за пять миллиардов долларов телевизионную компанию Endemol (которой принадлежит лицензия придуманного де Молом «Большого брата» — первого и самого успешного в истории телевидения реалити), он играючи основал компанию Talpa, которая тут же весело подарила телевидению один из самых успешных музыкальных форматов — «Голос». Понятно, что сам Джон де Мол является мощным системообразующим ресурсом, но надо заметить, что компания Endemol продолжает оставаться лидером рынка телевизионных форматов и без де Мола (с другой стороны, Apple оказалась, мягко говоря, не в лучшей форме, когда Стива Джобса из неё уволили, и не сильно пострадала, когда он покинул её по состоянию здоровья и впоследствии скончался). То есть любое место — всегда есть игра ресурсов, но бывают ситуации, когда наличие того или иного ресурса — например, лицензия на вещание — является для неё жизненно важным, и само наличие таких ресурсов в системе — риск, который будет обусловливать возникновение возможных кризисов.

При этом у каждого ресурса в каждом таком месте есть и свой «срок годности» — время, пока «это» и работает в качестве ресурса. Вот почему так важно постоянно помнить о «хронотопе ресурса»: время действия ресурса, как правило, является в этом уравнении («уравнении ресурса») самой существенной и изменчивой неизвестной, влияющей на ценность ресурса как такового. Не так давно наличие эфирной частоты было безусловным ресурсом для той или иной творческой группы или группы влияния, а наличие такой частоты в первой десятке на телевизионных пультах телезрителей автоматически выводило соответствующий канал в лидеры телесмотрения. Смена аналогового способа вещания на цифровой привела к тому, что основные мировые телеканалы потеряли как минимум половину своей аудитории, а в ряде случаев — значительно более того. Таким образом, у хронотопа аналоговой частоты (как ресурса в области телевидения) был свой срок годности, который подошёл к концу.

Впрочем, процесс отмирания ресурсов (как и появления новых) постоянен: сейчас, например, телевидение, даже будучи цифровым, испытывает трудности с аудиторией, поскольку у потребителя меняется сам способ восприятия информации, то есть набирающий силу (благодаря этим изменениям в восприятии) интернет снижает ценность ресурса телевидения как такового. Убьёт ли интернет телевидение — сказать сложно, но очевидно, что ресурсная ценность телевидения постепенно снижается. Думаю, нельзя не отметить здесь и особенность сознания человека, заполучившего ресурс, которое услужливо стремится представить дело так, будто бы это теперь «навсегда» (эффект сугубо психологический, подобно классическому «защитному механизму»), и это самое опасное из заблуждений грядущей экономики «Капитала 3.0», которое также будет приводить к кризисам.

С точки зрения здравого смысла, пытающегося хотя бы приблизиться к пониманию фактической реальности, всегда следует опираться на следующее правило: в каждой сфере действуют принадлежащие ей ресурсы, которые работают как ресурс лишь какой-то ограниченный период, а поскольку продолжительность этого периода зависит, кроме прочего, от процессов, развивающихся в смежных системах (например, интернет и телевидение), мы никогда не можем определить её с точностью.

Мы должны понимать и постоянно держать в голове всю сложность организации пространства фактической реальности. Так, ресурсами того или иного телеканала являются не только частота вещания и его доступность в сетях доступа к телевидению, но и упомянутая уже нами персоналия, которая его возглавляет, степень политического влияния того человека (или группы людей), которому данный канал принадлежит, имидж и авторитет соответствующего вещателя, история его взаимоотношений с мейджорами, продакшен-компаниями и рекламными агентствами и т. д. и т. п., причём все элементы здесь тесно взаимосвязаны. В зависимости же от того, насколько велика мощность соответствующих ресурсов, тот или иной телеканал в тот или иной момент времени обретает большую или меньшую ценность. Если ценность телеканала велика, то на него устремляются лучшие специалисты, самые именитые звёзды, на проекты этого телеканала затрачивается большее количество финансовых средств, и, соответственно, возрастает их качество. Всё это неизбежно ведет к росту аудитории, а как следствие — к росту рекламных доходов, и дальше по кругу с ростом потенциала на каждом витке. В конце концов маховик телеканала, постоянно пополняемый новыми дополнительными ресурсами-ингредиентами, раскручивается до состояния, когда он и сам по себе становится чрезвычайно мощным ресурсом — увеличиваются и степень его влияния на аудиторию, и самостоятельность (с ним приходится считаться), и, понятное дело, ценность.

В упрощённом виде именно так собирается пирамида ресурсов: какие-то ресурсы-ингредиенты делают телеканал ресурсом (метаресурсом), но и он сам, в свою очередь, крайне зависим от тех ресурсов, которые его составляют (утрата политического влияния владельцев, проблема с лидерством в компании, сложности в экономике, сопровождающиеся падением доходов от рекламы, и т. д. и т. п. — всё это способно существенно снизить ценность такого метаресурса). Впрочем, и эти указанные ресурсы-ингредиенты, в свою очередь, образованы ресурсами, а сам он — этот телеканал — входит в другие системы (метаметаресурсы), для которых он является ресурсом. Однако не следует думать, что все существующие ресурсы, вместе взятые, представляют собой классическую пирамиду евклидова пространства — с единственной вершиной на конце и большим основанием.

Нет, в реальности ситуация куда сложнее: речь скорее должна идти о некоем гиперпространстве, в котором существует это огромное множество пирамид, вложенных друг в друга по принципу матрёшки и заполняющих весь его объём (а поэтому здесь не может быть ни единого основания, ни одной на всех вершины), объём реальности. И если это действительно так, то ошибкой было бы думать, что в этой — общей и обобщённой — системе есть какое-то одно верное направление — от меньшего ресурса к большему, снизу вверх. Будь эта система стабильна, такое направление, возможно, и существовало бы, но она, очевидно, существует во времени. И здесь вспоминается всегда умилявшее меня определение яда, согласно которому «всё является ядом, и всё не является им, в зависимости от дозы»; перефразируя его, можно сказать: «всё является ресурсом, и всё не является ресурсом, в зависимости от места и времени». Собственно, поэтому, прежде чем говорить о том или ином ресурсе, нужно определить его хронотоп.

Указанная взаимозависимость ресурсов, их включённость в некую единую систему (пространство реальности) создают ситуацию, при которой на всех уровнях «производственного процесса» идет постоянный торг, а точнее — обмен ресурсами (обмен — поскольку это не вопрос экономики в привычном для нас понимании, и он не решается только доверием, деньгами, средствами производства или наличием конкретных товаров). Причем этот обмен в большей степени напоминает не физическое перемещение — по схеме «баш на баш», а нечто вроде перетекания объекта в искривлённом пространстве-времени, где важным оказывается не столько изменение самого места (местоположения) ресурса, сколько изменение его мощности и будущего времени его существования. То есть не происходит так, как если бы данный ресурс просто взял и переместился из одного места в другое, нет: в процессе самого этого перемещения он становится уже другим ресурсом, адекватным новому месту, возможно, даже более мощным, чем прежде, — то есть более ценным и значимым (также возможен и обратный эффект — уменьшение его мощности), тогда как «внешне» он, кстати сказать, может совершенно не измениться.

Возьмем для примера телевизионную программу, которая по определению является ресурсом, включённым в другой ресурс — телеканал (метаресурс): программа обеспечивает телеканалу рейтинги, влияет на его имидж, её готовит определённое число профессионалов и т. д. При этом любая программа может перейти с одного телеканала на другой и выиграть за счёт этого в мощности (как ресурсе) или проиграть. Так, у неё есть шанс стать своеобразным рейтинговым локомотивом для телеканала, на который она перешла, когда её обнаружит и распробует аудитория этого телеканала, плюс подтянется её «старая» аудитория, а может и растерять весь свой рейтинговый потенциал, потому что аудитория с прежнего канала за ней не последует, а на новом она местным завсегдатаям не приглянется. На ситуацию будет влиять и масса других ресурсов — «обвязка» в программной сетке (рядом с более рейтинговыми программами её шансы увеличатся, и наоборот), интенсивность и качество внутриканального промо, креативные решения ответственных лиц принимающей стороны, а также то, согласятся ли все сотрудники программы последовать за ней на другой канал и не появятся ли на новом канале какие-то другие сотрудники, которые, например, усилят её рейтинговый потенциал и т. д. — нюансов огромное множество. При этом, хотя формально программа (если мы говорим о конкретной программе) останется прежней, её мощность как ресурса изменится, возможно — радикально: у неё есть шанс стать суперпопулярной, и её ценность как ресурса существенно возрастёт, а может, и наоборот — она будет закрыта из-за низких рейтингов, хотя и перекупили её «задорого» (то есть всё это к тому же не имеет никакого отношения к её закупочной цене).

Таким образом, хронотоп ресурса не есть нечто раз и навсегда данное, сам хронотоп в каком-то смысле — в каждый момент времени и в каждом каком-то месте реальности — находится, по принципу той же матрёшки, в каком-то другом, более мощном хронотопе. Изменив свою локацию в таком метахронотопе, ресурс может увеличить или уменьшить продолжительность своего существования, и всё это так или иначе скажется на его мощности. Более выгодным движением, соответственно, будет изменение места с усилением мощности и увеличением продолжительности потенциального существования. Именно этим в значительной степени и продиктованы движения ресурсов из одной точки пространства реальности в другую — вероятно, они всегда стремятся именно к этому эффекту, который, впрочем, никак не может быть гарантирован. Дело в том (хотя «дело» этим вряд ли исчерпывается), что указанное перетекание ресурса из одного места в другое (с изменением, разумеется, его хронотопа и мощности) влияет на ландшафты реальности в обеих системах (метахронотопах) — как перетекание масс в искривлённом пространстве-времени влияет на его кривизну. Это изменение «кривизны», грубо говоря, может повлиять на приток или отток новых ресурсов в данное место, что, в свою очередь, опять же повлияет на существование данного (хоть и изменившегося) ресурса, потому что внутри его метахронотопа благодаря этому притоку или оттоку других ресурсов произойдут существенные изменения.

Поскольку телевизионная сфера мне близка, я мог бы достаточно долго и подробно рассказывать о том, как в ней работает «Капитал 3.0», но задача, понятно, не в этом. Лучше, если вы представите себе теперь, что речь идёт не о «телевидении», но, например, о «геополитике», «образовании», «банковском деле» или «машиностроении», а ещё лучше — о той сфере, которая знакома вам не понаслышке, и вы увидите, что понятие ресурса и его игры на соответствующей площадке полностью соответствуют модели, представленной только что на примере телевидения. Состояние любой из сфер социально-экономического свойства от начала и до конца определено работой и обменом существующих в них ресурсов: особых — определяющих и фоновых — не реализованных (по крайней мере, пока) как «ресурс».

Принцип дополнительности ресурса: персонификация и критерии

Ну что ж, настал момент для скучнейших и, что часто в таких случаях бывает, самых важных вещей… Поскольку ресурс как явление в нашей культуре пока ещё не формализован (возможно, в недалёком будущем это и случится, но пока — нет), мы не можем указать на него пальцем — вот, мол, смотри, это ресурс! Вообще, это особенность нашей психики: чтобы указать на что-то, мы должны иметь оформленное представление об этом «объекте» в своей голове — мысленный образ данного объекта, иначе никак. Если же, с другой стороны, у вашего собеседника нет соответствующего представления уже в его голове, он не сможет понять, что вы имеете в виду, даже если вы указываете в правильном направлении. Имея в голове представление о стуле, вы можете указать на стул и дать команду — «это стул, садитесь!», но если ни у вас, ни у него нет в головах представления о «стуле», вы уже не видите стул, вы можете только сказать — «найдите что-то такое, на чём можно сидеть». Но сидеть можно и на подоконнике, и на полу, и на диване (при желании, думаю, можно даже на люстру взгромоздиться). То есть возникает проблема идентификации, и решается она одним-единственным образом — определением критериев, которые позволят нам методом исключения отбросить всё то, что точно не является искомым объектом. Так, методом исключения можно найти в комнате «стул» (если он там, конечно, вообще есть): подоконник — не стул, потому что стул — мебель, пол — не стул, потому что стул имеет трёхмерную форму, диван — не стул, потому что стул предназначен для одного человека, стул — не люстра, потому что стул, приделанный к потолку, — это уже арт-объект. Разумеется, я иронизирую, но, по существу, дело обстоит именно таким образом: пытаясь определить «ресурс», указать на него, мы оказываемся в некой новой реальности, которую ещё не умеем осознанно различать. Впрочем, поскольку она уже начала себя проявлять, причем со всей определённостью, скоро мы научимся её видеть и оперировать соответствующими знаниями, а пока — критерии. Но прежде критериев, о которых я скажу чуть ниже, необходимо, насколько это возможно, проговорить другой сущностно важный вопрос, связанный со спецификой самого «стула», то есть, прошу прощения, ресурса.

Мы оказались в новом мире — в экономике ресурсов, в экономике «Капитала 3.0», где принципиально важным является не то, обладаешь ли ты сейчас какими-то ценностями («товаром», «средствами производства», «деньгами» или даже «доверием»), а то, насколько ты влияешь на будущее за счёт тех ресурсов-ценностей, которыми ты располагаешь. И это «ты» (фактор персонификации ресурса) является чем-то совершенно уникальным для политэкономии. Оно — это «ты» — зародилось, как ему и положено, на предыдущей фазе, в мире «Капитала 2.0» — через капитализацию «доверия», но если в случае «доверия» это «ты» пассивно — тебе или доверяют, или нет, но не ты сам действуешь (принимаешь это решение), то теперь это «ты», напротив, является действующим и определяющим: ни одна ценность до сих пор не была так персонифицирована, как сейчас персонифицирован ресурс, — он не может быть ничьим (просто «валяться», как власть, по словам Владимира Ильича, валялась в 1917 году), не может физически перейти из рук в руки, оставшись при этом прежним. И вся эта зависимость от «персоны» (актора) принципиально меняет дело и сам наш мир.

Когда технологические гиганты — типа Apple, Microsoft или Google — скупают за баснословные деньги умопо-мрачительно убыточные компании, наподобие Twitter[142], Instagram[143] и WhatsApp, это не вопрос извлечения прибыли: они покупают своё будущее влияние на аудиторию. Грубо говоря, они занимают площадки: будет аудитория, рассуждают они, — остальное приложится, а что да как — это вообще сейчас не имеет никакого значения, главное не пропустить ход. Такова, в самой своей сердцевине, основа психологии экономики ресурса. Примечательно, что Стив Джобс, всю жизнь торговавший исключительно своим ресурсом харизматика, искренне не понимал, зачем нужно выплачивать акционерам Apple дивиденды — деньги нужны для создания новых технологий и проведения очередных поглощений, направленных на усиление влияния. В этом вся соль, а ещё — плоть и кровь ресурса. И если в мире «Капитала 2.0» «доверие» продемонстрировало нам удивительную способность мультиплицировать деньги, то теперь нам предстоит заворожённо наблюдать за тем, как ресурсы будут мультиплицировать влияние.

Сами по себе деньги больше не являются проблемой — кредиты предоставляются предприятиям под мизерные проценты, схемы их получения отлажены до автоматизма, а центральные банки развитых стран вынуждают кредитные организации насыщать экономику деньгами. Вопрос исключительно в ресурсе, то есть в возможности влиять на развитие событий. Именно ресурсы являются теперь фактической ценностью современной экономической системы и определяют её потенциал. Именно ресурсами «торгуют» — пытаются их заполучить, отбить, сформировать, нарастить, пустить в ход. Именно ресурсы формируют конкуренцию мест, усиливая или ослабляя то одно, то другое. При этом густая взвесь из Ротшильдов-Рокфеллеров и иже с ними, некогда определявшая основные тенденции рынка, теперь диффузно распространилась по всему пространству обмена — мы находимся в тотальном пространстве взаимозависимости, где всякий, кто способен осмыслить свой ресурс как ресурс, тут же становится полноценным актором.

Вот, например, история, которая больше, наверное, походит на казус: семенной материал от быков-производителей ограничен количеством соответствующих особей и трудоёмок в получении, тогда как производить такой же «продукт» в пробирке методом клонирования (соответствующие технологии разработаны рядом американских компаний) куда проще, быстрее и дешевле. Технология клонирования спермы является несомненным ресурсом, но и «старушка Европа», куда технология стремится распространиться, тоже обладает определённым ресурсом, защищающим её интересы. Будет война, и кажется, что вопрос стоит так: кто победит — дойщики быков или лаборанты с клонами-сперматозоидами? Но соответствующее решение, понятное дело, должна принять Еврокомиссия (в схватку будет брошено всё — страхи перед «опасными» биотехнологиями, профсоюзы европейских животноводческих гигантов, евродепутаты от «партии зелёных»), а поэтому широта влияния этого вопроса (то есть вовлечённые в это дело сферы и процессы) окажется несопоставимо большей. Возможно, встанет вопрос об отношении Европы к действиям России на Украине, Израиля в секторе Газа, США в Афганистане, а может быть, речь пойдёт об уступках в отношении каких-то действий Китая, или о прокладке газопровода, или о захоронении ядерных отходов. То есть мы вообще и принципиально не знаем, что в действительности будет являться предметом торга при обсуждении клонированной спермы североамериканских буйволов!

Собственно, в этом и состоит задача «ресурсного подхода» — определить и измерить фактическую структуру любой подобной ситуации, увидеть (и учесть в расчётах) огромный объём реальности, который до сих пор игнорируется политэкономией. Ресурс — это не просто некий формальный элемент или показатель, а фактическая сила взаимосвязанных отношений, и потому мы не можем более не учитывать широту и охват этих отношений (то, сколько интересантов окажется в них вовлечено), а также личностные характеристики конкретных операторов соответствующих ресурсов (активных акторов указанного процесса взаимодействия). Таким актором, впрочем, не всегда является конкретный человек, им может быть и группа людей, если в рамках данного ресурса они выступают единым фронтом (например, решение ФРС США принимают, кажется, семь человек, и они вместе составляют один актор). Именно посредством отношений акторов различных ресурсов соизмеряются потенциалы сторон любого «экономического» взаимодействия, и так определяется победитель — кто-то одерживает верх, а кто-то отступает.

Или вот ещё один пример: на два ближайших года фармацевтические компании заморозили создание новых молекул антидепрессантов и нейролептиков — система «административных барьеров» по их верификации, даже при почти неограниченной доступности финансовых средств (посмотрите капитализацию фармацевтических гигантов!), делает эту работу для данных компаний бессмысленной. Однако вопрос здесь вовсе не так прост, как может показаться на первый взгляд. И это опять же не вопрос денег — их тут не теряют и не выигрывают, однако те, кто хотел заработать на сертификации соответствующих препаратов, просто-напросто остались без работы (в результате сговора трёх-четырёх фармакологических гигантов). Кажется, очевидная нелепость, ведь проигрывают (и это так) обе стороны. Но вспомним о том, что ресурс — это способ решить будущие проблемы, а не «сейчасные», и эффект вскоре последует: впереди, в очереди на сертификацию, — вакцины от гриппа, химиотерапия рака, а также пластыри от мозолей, и можно не сомневаться, что чиновники ВОЗ проявят куда большую сговорчивость. Впрочем, вполне возможно, что к сертификации препаратов вся эта заваруха не будет иметь ровным счетом никакого отношения, а неизбежный выигрыш транснациональных фармацевтов будет состоять в демонстрации угрозы закрытия части производств, чем они надавят на правительства, которые требуют от них соблюдения каких-нибудь экологических стандартов или большей социальной ответственности в отношении работников. Неизвестно, чем всё это закончится, но ситуация игровая.

Итак, это война ресурсов: акторы ресурсов очевидно меряются силами, выявляя таким образом, чей ресурс мощнее, кто дольше продержится, кто на какой площадке окажется и больше отвоюет, а кого и вовсе можно убрать со сцены. Но оставим в стороне бычью сперму и нейролептики, посмотрим на нашу любимую нефть, которую мы так привычно называем «ресурсом». В каком-то смысле она действительно ресурс — всем нужна, точно понадобится в будущем (то есть сохранит свойство ценности) и будет в нём, в этом будущем, производиться (то есть возобновляема). В общем, кажется, вполне себе ресурс. Но что в таком случае происходит с ценами на нефть? Да, раньше мы видели известные циклы, как в классической дарвиновской борьбе видов, когда число хищников растёт, а травоядных становится меньше, отчего, в свою очередь, и хищников становится меньше, но зато поголовье травоядных идёт вверх. Нефть долгие годы жила в этой логике: подъём промышленного производства в мире — нефть дорожает, подорожала нефть — снижается производство, снижается производство — снижаются цены на нефть, снижаются цены на нефть — производство растёт, и так далее. Но что-то не так теперь в «нефтяном королевстве», и причина — в персонификации данного ресурса, в превращении нефти в ресурс геополитический — в новом и ином, нежели прежде, качестве.

Если посмотреть, например, публичные доклады Национального разведывательного совета США (название мощное, но, по существу, конечно, одни из тысяч аналитических записок, что, впрочем, сейчас не так важно), то речь там, конечно, идёт о китайской угрозе американскому могуществу, а потому и о нефти, которой в Китае нет, а в России, например, есть, и она — то есть Россия — под боком. Но чтобы наша страна увеличила добычу и стала продавать Китаю энергоносители, она должна освоить свои арктические месторождения, а это дорого (очень), следовательно, цена должна упасть — точнее, её надо уронить. С другой стороны, цена нефти (и газа, соответственно) какое-то время (и как раз в это время ФРС вела политику количественного смягчения, заливая рынок деньгами) должна была быть достаточно высокой, чтобы США успели ввести в строй недешёвые технологии добычи сланцевых энергоносителей (впрочем, не настолько высокой, чтобы позволить России осваивать Арктику). Технологии реализовали, но себестоимость по сланцу продолжает оставаться высокой, однако если, например, пересадить на сланцевую нефть Европу, то за счёт роста объёмов производства её себестоимость можно снизить. Для проведения этой спецоперации, впрочем, необходимо прекратить поставки в Европу энергоносителей из России, что непросто, потому что европейцам выгоднее покупать дешевые энергоносители у нас, чем дорогие (пока) сланцевые из США, но тут Украина — конфликт, санкции и «кровавая российская нефть». Параллельно в игру вступают Арабские Эмираты, которые роняют цены на нефть ниже планки себестоимости производства сланцевой нефти, — и у них свой резон: не позволить США добиться лидерства на рынке энергоносителей и в будущем единолично диктовать цены на них. И цены, вероятно, упали бы ещё сильнее, но поскольку для России низкие цены на нефть смерти подобны, она, в свою очередь, подогревает ядерные амбиции Ирана, из-за которых Иран находится под западными санкциями, а потому его нефть пока не поступает на рынок в полном объёме и не обваливает его окончательно и бесповоротно.

Короче говоря, мы являемся живыми свидетелями открытой и сложносочинённой борьбы ресурсов, но ресурс этот — не нефть как таковая, а в первую очередь сами его акторы — США, Россия, ОАЭ, Иран и т. д. Именно за этой борьбой мы сейчас наблюдаем, и ресурсом в ней являются не просто месторождения нефти или её разведанные запасы, а то, насколько сильно влияние каждого из игроков на цену нефти. Цена нефти, таким образом, куда больший ресурс, нежели нефть как таковая и сама по себе, потому что будущее зависит именно от того, кто управляет ценой на нефть. В этом, собственно, и состоит, как его, наверное, можно было бы назвать, «принцип дополнительности ресурса»: когда мы говорим «ресурс», мы подразумеваем актора, а говоря «актор», подразумеваем ресурс, и они предельно взаимоопределяющи. Видеть и различать этого актора (будь то ФРС, Еврокомиссия, ВОЗ, конкретный властитель или гений) принципиально важно, в противном случае мы просто не поймём сущность рассматриваемого ресурса.

Давайте, наконец, посмотрим на сами деньги, которые, конечно, просто обязаны быть ресурсом. Но здесь тот же фокус: убери из этого уравнения актора — и всё развалится. Проведём мысленный эксперимент… Деньги, при взгляде на них из будущего, — нечто неизбежно теряющее в стоимости, а поэтому, чтобы деньги являлись ресурсом, это должны быть не просто деньги, а возобновляемые деньги. Грубо говоря, это должны быть не деньги, а печатный станок по производству денег. Причем важно, чтобы печатный станок этот был уникальным — если у каждого участника рынка окажется по своему собственному печатному станку, то, понятное дело, система развалится, а ценность такого ресурса окажется нулевой. Также важно, чтобы воспроизводимые этим уникальным печатным станком деньги были интегрированы в фактическую экономику — производство денег на необитаемом острове, как мы понимаем, лишено всякого смысла. Но и это ещё не всё. Такие деньги должны восприниматься как ценность, и в этом сила их влияния — долларов, как известно, много, но не все так хороши, как американский (сравните с зимбабвийским и, как говорится, почувствуйте разницу). Теперь посмотрим на это дело сверху, чтобы увидеть: мы постоянно крутимся вокруг вопроса о «субъекте» (акторе) — что это за «мистер кто», способный произвести деньги и навязать их в таком качестве другим участникам рынка? Собственно, он и есть остов искомого ресурса, и убери мы этого «мистера кто» — ни для кого его деньги, как керенки Временного правительства в 1917 году, больше не будут деньгами.

Собственно, в предыдущем абзаце и были обозначены ключевые критерии ресурса — то есть те признаки, на которые мы должны обращать внимание, пытаясь понять мощность того или иного ресурса:

• во-первых, возобновляемость: ресурс — это не то, что иссякнет завтра, а то, что будет воспроизводиться снова и снова с течением времени;

• во-вторых, уникальность: ресурс — это то, что обладает высокой конкурентоспособностью, то есть одновременно востребовано и ограничено в объёме;

• в-третьих, интегрированность: ресурс — это то, что таким образом включено в существующие системы отношений (производственные процессы, социальные потребности, геополитика и т. д.), что исключение его из соответствующих систем с неизбежностью приведёт к необходимости их серьёзной перестройки;

• в-четвёртых, влиятельность: ресурс — это то, с помощью чего можно влиять на поведение тех или иных агентов, определяя таким образом конфигурацию будущего;

• и, наконец, пятый критерий, который, по существу, является необходимой половиной дела — неотчуждаемость (персонифицированность): ресурс — это то, что зиждется на индивидуальном или коллективном акторе и без этого актора не может работать как ресурс.

Иными словами, если некая сила возобновляема, интегрирована в соответствующую сферу и при этом относительно уникальна (то есть способна выдерживать конкуренцию с другими ресурсами), а также существенно влияет на развитие событий (на рисунок будущего), она неизбежно обладает своим актором (принцип неотчуждаемости), и сам этот актор делает соответствующий ресурс ресурсом. При этом, конечно, необходимо помнить, что всякий ресурс обладает своим хронотопом — местом и временем действия, но пока указанные критерии работают, можно не сомневаться, что и место, и время у него (по крайней мере, пока) есть.

Но вернёмся к началу: за ресурсом, в отличие от «доверия» (ценности «Капитала 2.0»), всегда стоит что-то фактическое — конкретные люди и мнения, определяющее поведение людей, знания и технологии (включая знания, необходимые для распространения технологий, и технологии, влияющие на мнения людей), природные ископаемые, производство денег и т. д. Но силу данная фактичность (физичность) обретает не сама по себе, как некая самодовлеющая ценность «Капитала 0.0» или «Капитала 1.0», а благодаря акторам, которые используют её определённым образом в определённой конфигурации отношений, влияя на то, каким станет будущее. То есть, с одной стороны, мы всегда имеем некий исходный, первичный элемент реальности, с другой стороны, мы — как акторы — всегда (если речь идёт именно о ресурсе) определённым образом манипулируем им (причём желаемый эффект может возникать вовсе не в той сфере, где этот исходный элемент реальности расположен). И в этом, возможно, главная особенность ценности «Капитала 3.0» — ресурса: если прежние ценности — «товары», «деньги», «доверие» — были призваны обеспечить будущее, то «ресурс» призван изменить его под своего актора. И это, надо признать, принципиально новый способ овладения временем.

Сопоставим ещё раз известные нам «Капиталы»: в случае «Капитала 0.0» мы запасались ценностями, которые непосредственно могли удовлетворить наши потребности («товарами»), в случае «Капитала 1.0» мы запасались тем, что могло производить товары (в том числе и деньгами), в случае «Капитала 2.0» мы запасались тем, что позволяло нам рассчитывать на долю в совокупном богатстве, — «доверием», а теперь мы можем запасаться только тем, чем мы сами можем влиять на своё будущее. В шутку я бы сказал так: «Капиталист 0.0» говорит «У меня что-то есть!», «Капиталист 1.0» — «У меня есть на что!», «Капиталист 2.0» — «У меня нет, но мне доверяют!», а «Капиталист 3.0» — «У меня есть то, почему я необходим!» (или «почему вы должны будете принимать меня в расчёт…»).

Сейчас мы, всей своей цивилизацией, бодро входим в фазу тестирования самых разных ресурсов. Отдельные государства, авторитарные режимы, национальные автономии, профсоюзы, целые сектора экономики, технологические компании, религиозные объединения, экспортёры и импортёры, террористические организации, средства массовой информации и разного рода концепции массмышления (наподобие «глобального потепления» и др.) — все и каждый осмысливают себя как ресурс. И всегда вопрос ставится одним и тем же образом — где, что и как мы можем отжать, для того чтобы изменить расстановку сил в будущем (и их всё меньше волнует, какая цена будет заплачена за это сейчас). Причём характерно, что все эти процессы текут в направлении децентрализации — национальные автономии пытаются провести референдумы о независимости, европейские страны грозят выходом из Евросоюза, ООН в принципе перестала играть хоть какую-то роль в мировой политике, союзнические связи США — с ОАЭ, Израилем и той же Европой — трещат по швам. И чем сложнее, чем сложносочинённей система, тем труднее ей в этих условиях удерживать свою цельность. Акторы, распространённые теперь предельно дисперсно, почувствовали свою силу и проверяют, на что её хватит. Поначалу может показаться, что эта тенденция не более чем попытка разойтись по своим квартирам (словно бы сказалась усталость от переизбытка общения), но в действительности это лишь способ возвысить свой голос, заставить с собой считаться, а проще говоря — отжать ресурс.

Ситуация предельно непростая, чем-то напоминающая физическую сингулярность, но это ведь только усиливает стремление акторов преуспеть в игре… Часть представителей европейской политической элиты считает, например, ресурсом возможность ограничения на въезд для мигрантов. Лидеры ИГИЛ[144], в свою очередь, изыскивают свой ресурс в радикальной вере и собственной социальной ответственности (говорят, они творят чудеса социальной ответственности в отношении единоверцев). Столкнутся ли эти ресурсы на одном поле? Может быть. Или вот формируемая западным миром «независимость от энергетических ресурсов» — это, безусловно, ресурс воздействия на «страны-изгои», но ведь никто и представить себе не может, к каким последствиям приведёт использование данного ресурса, ведь для «стран-изгоев» это подчас единственный ресурс. В конце концов, все наши игры с деньгами касались виртуального, то есть угроза если и существовала, то виртуальная: мы могли потерять виртуальную уверенность в виртуальной защищённости в виртуальном же будущем, и это могло сильно нас расстроить (многие даже делали в связи с этим разные глупости, подчас большие — вплоть до целых волн самоубийств). Но виртуальные угрозы можно снять таким же виртуальным объявлением об окончании кризиса, с фактической же реальностью, управляемой силой конкурирующих ресурсов, дело явно будет обстоять иначе.

По сути, мы вступаем в период своеобразного полураспада. Никого больше не интересуют ни деньги, ни производство, а только игра, выигрыш в которой — возможность влияния на ситуацию в будущем. Впрочем, никому, кажется, не приходит в голову тот факт, что подобные изменения неизбежно приведут к перенастройке всей системы в целом, а значит, и способы влияния на ситуацию в этом изменившемся будущем уже перестанут быть прежними. И та сила, которая сейчас кажется очевидной и функциональной, в следующей конфигурации может оказаться совершенно бесполезной, что, впрочем, и не удивительно, если учесть, что всякий конкретный хронотоп ресурса встроен в другой, больший по масштабу хронотоп.

Постскриптум. Особый путь России, или «Призрак остановился…»

Мне довелось взять у Виктора Степановича Черномырдина последнее в его жизни интервью. Произошло это совершенно случайно: мы просто снимали серию документальных фильмов о том, как изменилась жизнь за последние (тогда) двадцать лет, и говорили об этом времени с его делателями. Понятно, что Виктор Степанович был в этом смысле фигурой по-настоящему знаковой, поэтому я и обратился к нему с просьбой об интервью, а он не отказался. Только в процессе подготовки к съёмке мы узнали, что у Виктора Степановича четвертая стадия рака и счёт идёт уже на недели, а то и дни. Психологически было непросто, но разговор получился.

Привычно шутливый Виктор Степанович был серьёзен и обстоятелен. Казалось, он понимает, что эта беседа — что-то вроде его последнего слова, даже завещания. Уже в самом конце, на третьем часу разговора, речь зашла о вере в Бога — о том, как верили в России до революции, о том, как потом уверовали в «светлое будущее» коммунизма, а после перестройки — «были атеисты, неверующие, а так щас колена прикладывают и свечи готовы проглотить, что стыдно на их смотреть!» (© B. C. Черномырдин). Ну я и спроси Виктора Степановича — мол, а с чего так-то? Он задумался крепко, стал что-то вспоминать, а потом вдруг закачал головой из стороны в сторону, как медведь, запутавшийся в силках, и говорит в сердцах: «Мы же ничего нового не изобрели! Какие-то придумали там бородатые: „Призрак бродит по Европе“… Он везде бродил-бродил, а нигде не остановился, только у нас! Нашлись умники! Вот и сделали, вот и перевернули жизнь! Ну, и чего мы добились этим? Так что много вопросов с этим призраком, вот он и оказался призраком, вот тебе построили…».

В сермяжной правде Виктору Степановичу не откажешь: «бородатые» Маркс и Энгельс обещали свои трансформации окружавшему их капиталистическому миру, а «умники нашлись» почему-то в России, до которой искомый капитализм, прямо скажем, так и не дошёл, причём до сих пор. Но посмотрим правде в глаза, до нас ведь ничего толком не дошло — ни рабовладельчество, ни феодализм, ни капитализм, ни развитой социализм, ни демократия — всегда это была какая-то, прошу прощения, пародия на явление: не рабовладельчество, а «крепостничество», не феодализм, а «распри между князьями», и дальше по списку — расцвет нашего капитализма случился при «абсолютном самодержавии», социализм родился через «диктатуру», а демократия — в рамках «первичного накопления капитала». Всё через одно, прощу прощения, место. Поэтому спорить с утверждением, что у нас был «свой, особый путь», совершенно, на мой взгляд, нелепо. Мы из века в век жили параллельной западной цивилизации жизнью, постоянно, правда, в неё заглядывая и потаскивая из неё разного рода идеи — от бритья бород до «мировой революции» — то к месту, то не к месту. Такая, знаете, обезьянка и очки — увидели что-то диковинное, полюбопытствовали совершенно искренне, поигрались (нахлобучили на голову, положили под попу, покрутили туда-сюда) и наскучило — бывай здоров. Ну что с этим поделаешь? Ну, вот так… Не плохо и не хорошо.

С другой стороны, тем, чем мы жили всегда — в реальности, в действительности, — был ресурс, к идее которого Европа приходит только сейчас. То, что для них — новая реальность, для нас — извечная норма жизни. Отсюда и профанность всех этих бесчисленных пережитых Россией «форм общественных отношений», когда «освободители» рабочего класса и крестьянства, испытывая добрейшие, надо полагать, намерения, загоняют его в самое настоящее рабство — с ГУЛАГами, колхозами и продразвёрстками, а лучшие из «демократов» и «либералов» проводят свои реформы категорически вопреки мнению большинства, причём делают это с волюнтаризмом, которому худшие из диктаторов могли бы, честно говоря, позавидовать. И те, и другие, и третьи всегда были деятелями ресурса, за который они сражались, который они завоёвывали и который потом использовали, чтобы реализовать собственное представление о прекрасном — о будущем. То есть называть их всеми этими словами — хоть ставшими теперь «ругательными», хоть кажущимися теперь хвалебными — смешно и нелепо. Наши «коммунисты» никогда таковыми не были, равно как и «либералы» не были либералами. Пора нам уже всё это как-то наконец увидеть и признать.

Мы всегда и на всех уровнях социальной организации жили и действовали так — поперёк всяких «форм общественных отношений», поскольку приматом и главной ценностью в России всегда был и остается ресурс, но не тот ресурс, о котором мы столько сейчас говорили, а ресурс особый — ресурс без времени, «ресурс-здесь-и-сейчас». И это отличие ресурсов — их (со временем) и нашего (без оного) — принципиально важное. Суть вроде бы одна, а вот смыслы — разные. Да, мы всегда жили ресурсом, но, как и человек Запада, мы только сейчас освоили время по-настоящему, потому что политэкономическую теорию обмануть можно, а вот работу мозга — нельзя. Способность видеть далеко вперёд, заглядывать в будущее и пытаться овладеть им посредством ресурса, который «там и тогда» позволит нам удовлетворить потребности, которые возникнут у нас «тогда и там», — это вовсе не то же самое, что жить здесь и сейчас так, словно бы это навсегда, а ты царь мира сего, потому что у тебя есть ресурс, которого нет у другого, что позволяет тебе делать «всё, что твоей душеньке захочется». Вот они — «два мира — две системы», ни больше ни меньше.

Что ж удивляться тому, что нас постоянно удивляет наше будущее? Мы как больной с корсаковским синдромом — постоянно обнаруживаем себя в новых обстоятельствах и никак не можем взять в толк, как мы тут очутились — что за помутнение у нас было «до» и что это за муть, окружающая нас «после». Карл Маркс, и потому читать его следует, и именно как методолога, смог предсказать будущее на значительный исторический период — пусть всё происходит и не так именно, как было предсказано (другая механика, другие действующие силы), но, по сути своей, государственная модель современной Западной Европы, конечно, социалистическая — в точности как предсказывалось! Мы же всякий раз словно бы разворачиваемся на 180 градусов, чтобы снова оказаться в исходной точке и начать всё заново. Парадокс маятника в том, что, хоть он и помогает нам отсчитывать время, сам он ходит по замкнутому кругу, а в круге этом, по определению, времени нет. Мы — как тот маятник: во времени, но без времени. И пока это время не будет нами, наконец, осмыслено, пока оно не появится внутри того, что мы так хорошо, в отличие от просвещённого Запада, знаем как ресурс, толку от наших ресурсов не будет никакого.

Надо ли говорить, что этот наш суверенный и особый российский «ресурс» традиционно называется «властью»? Мы сами зачастую не знаем, что мы называем этим мифологизированным словом. Когда мы говорим «власть», мы не мыслим ни конкретного человека, ни определённые институты, ни даже сколько-либо внятные функции. «Власть» — и всё тут. В действительности же, конечно, речь идёт о возможности или невозможности удовлетворения наших потребностей — причём не только сейчас, но и в каком-то будущем, которое мы, впрочем, не слишком себе представляем. Именно поэтому «власть» для нас — несомненная ценность, определяющая всю нашу экономическую реальность и саму логику социально-экономического обмена. Отсюда коррупция, взяточничество, «откаты» и «благодарность» — на всех уровнях социального бытия одна и та же история (лишь масштабы и содержательные элементы меняются). В действительности же, если присмотреться, то мы всегда найдем здесь и актора ресурса (власти), и стоящую за ним реальность (от генерального подряда на госзаказ до личного знакомства с «нужными людьми» в ЖЭКе). Но если с понятием «власти» ничего невозможно поделать — оно слишком самодовлеющее и при этом обтекаемое, то понятие «ресурса» куда более функциональное.

Возможно, главное отличие концептов «власти» и «ресурса» — это всё то же самое время. Всякий «ресурс» неизбежно временен (как запас бензина в топливном баке) — и это осознаётся, и факт этот никого не смущает, а сам «ресурс» не теряет от осознанности этого факта своей ценности (бак бензина — лучше, чем пустой бак). Но если вы пытаетесь помыслить «власть», ограниченную во времени, то она, как по мановению волшебной палочки, тут же теряет в наших глазах львиную долю своей былой ценности.

Вся психологическая сила «власти» — в заданности её «вечности», «неизменности», «несменяемости»: «власть» должна быть «вечной», или она не «власть» (именно поэтому так важна её перманентная сакрализация). Но, как нам хорошо известно из метафизики времени (спросите хотя бы у Пиамы Павловны Гайденко), «вечное» — это значит «вневременное», а если «вневременное», то неизменное, а если неизменное, то и не развивающееся.

Иными словами, если наше существование определяется концептом «власти», то мы в принципе не способны заглядывать в будущее и не способны овладевать им, а что станется с нашей экономикой при таком подходе — лучше и вовсе не думать. В связи с этим переозначивание — то есть замена в массовом сознании понятия «власть» на понятие «ресурс» — вполне может благотворно сказаться на том, как мы понимаем мир, что мы в нём видим, а также на том, как и насколько успешно мы в нём действуем. В конце концов, мы сами по себе (правда, при определённых условиях, о которых читай выше) вполне можем быть ресурсом, но никогда не сможем быть властью (какую бы должность в государстве мы ни занимали), но только под ней — поскольку она по самому своему существу (как метафизический концепт, определяющий наши мысли и поведение) «надличностна» — «вечная» и «сакральная». Очевидно, впрочем, что сила нового, нарождающегося феномена ресурса подточила уже былую сакральность «власти»: децентрализация (за счёт увеличения количества акторов), в процессе которой каждый актор «отгрызает» себе какую-то, пусть и малюсенькую, «площадку», приводит к тому, что «верховная власть» может управлять лишь «в ручном режиме», а иначе её сигналы не проходят (точнее — именно проходят, только вот между местами, где акторы сосредоточивают свои ресурсы).

Соединённые Штаты, также прошедшие специфический путь развития, отличный от европейского, — другая крайность (и, видимо, неслучайно мы именно по отношению к Штатам испытываем столь сильные и противоречивые чувства — от восторженной зависти до лютой ненависти). Историческая динамика «форм общественных отношений» в США хоть и по-другому, но всё же как и наша, российская, отличается от классической европейской: «рабство», параллельное «демократии», при этом «рабство» сугубо «капиталистическое» (будущих афроамериканцев приобретали как классическую «рабочую силу», искусственно формируя таким образом «пролетариат»), относительно длительный период, по сути, феодально существующих городов и штатов (отголоски чего наблюдаются и по сей день). И по большому счёту, ощущение «ресурса» для Штатов тоже не в новинку, только этим ресурсом для них всегда была метафизика «силы», причём самого разного вида и толка: от способов охраны частной собственности до «силы» как социального успеха, и такая же идеология «силы» в геополитике, бизнесе и финансовом секторе. Но описанная децентрализация сказывается и здесь: если раньше эта сила всегда так или иначе была локализована и находилась в чьих-то руках, то теперь она опять-таки растаскивается отдельными акторами, становится мелкодисперсной и выливается, подобно «тёмному валовому чувству», в школьные расстрелы и в фергюсоновские события.

Иными словами, мы подошли к новому этапу своего исторического развития с прежними «грехами» и прихватами. При этом мир, в котором мы привыкли действовать так, как мы привыкли, сильно изменился. Осознаём мы это или нет, но мир ресурса — мир «Капитала 3.0» — уже здесь, и эти ресурсы раскручивают маховик новой реальности. Зыбкие пласты, лежавшие в основе прежней организации нашей жизни, смещаются относительно друг друга, нащупывая новую, более устойчивую конфигурацию. Но нащупают, судя по всему, весьма не скоро, гарантируя нам неопределённо длинный период не самого, мягко говоря, приятного времяпрепровождения.

Декабрь 2014 года

Дополнение № 2. Ядро экономики «Капитала 3.0»

Уоррен Баффет как-то сказал: «Если вы все такие умные, то почему тогда я такой богатый?» До нашего многострадального отечества эта фраза докатилась в несколько изменённом и убогом виде: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Картинка из «лихих 90-х» — быдловатый «новый русский» в малиновом пиджаке и невзрачный правопреемник «советской интеллигенции» решают вопрос о ценности интеллектуальной функции… Выглядит глупо. Но Баффет прав.

Пока я, с любезного позволения «Сноба», мучил читателя своим «Кризисом „Капитала 2.0“», офлайн бурно развивались события, иллюстрирующие один из его ключевых тезисов — чрезвычайную хрупкость экономического мира, главной ценностью которого является (являлось) «доверие». Российский ЦБ, банки, валютная биржа, экспортёры и прочие подобные институты демонстрировали предельное перекрёстное недоверие друг другу. Отсюда головокружительные кульбиты рубля, эпохальный рост процентной ставки и, как результат, абсолютная недоступность кредитов для реального сектора, которому теперь уже в принципе никто не доверяет. «Скорость доверия», работающая в обратную сторону, то есть скорость обрушения доверия, решительно сделала своё дело: раньше мы страдали от ручного управления, а теперь испытали на себе действие самого настоящего кондового ручника. Тормоза нашего паровоза, срываясь на визг, скрежещут, искры летят во все стороны, рельсы гудят, а публика замерла с лицами, выражающими немой крик товарища Мунка… Немудрено, останавливаемся задолго до коммуны.

Счастливый этап «Капитала 2.0» заканчивается (для России, впрочем, так толком и не начавшись, но эта поспешность — в наших «лучших» традициях), а значит, все мы, даже не осознавая этого, озабочены поиском «ресурсов» — того, что сможет гарантировать нам наше будущее в нашем же будущем («Капитал 3.0»). Задача непростая, а потому не стоит удивляться общей и повсеместной растерянности. Всё, что мы прежде считали ценностью, катастрофически девальвируется. В отсутствие хоть сколько-нибудь определённой картины будущего царствует растерянность, никто ни на что не решается — мы категорически не понимаем, за что хвататься. Всё повисает в воздухе — любой проект, предложение, идея.

И вот настал момент, когда я, наконец, должен объясниться (сеанс психотерапевтической магии с последующим разоблачением).

Знаю, многих терзал вопрос — с чего бы это «доктору Курпатову» (есть у меня и такая ипостась) анализировать политэкономические тенденции? (Оставим в стороне и в скобках, что я всегда занимался именно методологией, а уж потом всем остальным — включая и «доктора Курпатова», а нашему брату методологу всё равно, что анализировать — была бы система, мы тут же, как дети малые, начнем в ней копаться.) Ответ же на это недоумение предельно прост. Да, пока мы можем только гадать, что сыграет роль действительной ценности в наступающую эпоху «Капитала 3.0» — владение интернетом, технологии цифрового бессмертия, вечные бренды, запасы кислорода или банальная двустволка. Это будущее, идущее нам навстречу, ещё всё-таки не наступило, а потому делать выводы рано. Но я с полной уверенностью могу сказать, что одна вещь, которая с неизбежностью станет абсолютной и безусловной ценностью в этом будущем, мне известна.

Как и следовало ожидать, эта «вещь» определенно и стопроцентно подходит под определение ресурса.

Вот его критерии, которые мы уже обсудили: возобновляемость (то есть способность ресурса к воспроизводству), уникальность (по существу, конкурентоспособность), интегрированность (как его необходимость, наличие потребности в нём), влиятельность (то есть эффективность его действия) и, наконец, неотчуждаемость (тождественная персонифицированности). А теперь вспоминаем Уоррена Баффета… Да, я имею в виду именно интеллектуальную функцию, для понимания которой без знания нейропсихологии, психологии поведения и культурно-исторической психологии, конечно, не обойтись (вот тут и появляется «доктор Курпатов»).

Интеллектуальная функция обладает способностью к воспроизводству (по крайней мере, пока её хронотоп не закроют биологическая смерть или старик Альцгеймер), конкурентоспособна (если, конечно, она достаточно высока и нетривиальна по форме), необходима для решения задач и, безусловно, эффективна в их решении (как тут без неё?). Наконец, она совершенно неотчуждаема, ведь даже если искусственный интеллект в обозримом будущем и достигнет уровня человеческого (что вполне вероятно), это будет среднестатистический искусственный интеллект, а не интеллект, например, Эйнштейна или Витгенштейна.

Что ж, теперь, когда карты открыты и брошены на стол, я должен рассказать о том, что это за «тройка, семёрка, туз».

«Тройка»

С упомянутым Эйнштейном однажды случился такой анекдот… Некая журналистка (не знаю, была ли она в розовой кофточке) спросила мэтра — есть ли у него специальный блокнот, в который он записывает свои гениальные мысли? «Милочка, — ответствовал ей Альберт Германович, — гениальные мысли приходят мне в голову так редко, что их нетрудно и запомнить». Полагаю, присутствующая при этом памятном событии публика, приняв этот очередной эйнштейновский каламбур за очередную его «гениальную мысль», грохнула восторженным хохотом. Но вряд ли Эйнштейн шутил, хотя и сформулировал свой ответ в свойственной ему афористичной манере.

Дело в том, что мысль мысли рознь. Спорить с Нильсом Бором о состоятельности копенгагенской модели — это мыслительный процесс, но и думать о том, не слишком ли короткую юбку надела сегодня Эльза, — тоже. Мы мыслим постоянно, даже во сне, наблюдая собственные сны. То есть даже утрата сознания (а во сне мы неизбежно его утрачиваем) не мешает нашему мозгу производить те или иные мыслительные операции. Кроме того, подобным образом «мыслит» и знаменитая машина знаменитого же Алана Тьюринга — просто переставляя с места на место кванты имеющейся у неё информации. Но при всём уважении к невероятной вычислительной мощи тьюринговской машины я не верю в её способность к созданию специальной или общей теории относительности (даже если у неё это получится, она своего открытия не заметит и монотонно продолжит вычисления дальше), однако не считать её действия мыслительными тоже вроде как нельзя — считает же. Таким образом, сам термин «мышление» давненько растёкся по древу и, к сожалению, никуда не годится. Ровно то же самое случилось и с понятием «интеллект», и с категорией «сознание» (об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз).

Потому термин «интеллектуальная функция», новый и нетронутый, необходим нам исключительно из прагматических соображений — как чистый лист бумаги (на листах с «мышлением», «интеллектом» и «сознанием» давно не осталось живого места — всё зачёркнуто, переписано, снова перечёркнуто такое количество раз, что разобрать возникший сумбур категорически невозможно). Что же такое интеллектуальная функция? «Функцию» в данном случае надо понимать двояко. Да, функция интеллекта — это решение задач. Но когда мы говорим об «интеллектуальной функции», необходимо помнить и о философском определении «функции» (© Г. В. Лейбниц, Э. Кассирер), а «функция» здесь — это такое отношение между объектами, когда изменение одного из них приводит к изменению другого. Другими словами, интеллектуальная функция — это механика нахождения новых соотношений между объектами мышления. Работа интеллектуальной функции, таким образом, состоит в создании нового интеллектуального объекта.

При этом нужно понимать (и в этом нам чрезвычайно помогает нобелевский лауреат Даниэль Канеман), что интеллектуальное действие зачастую совершенно не является таким уж интеллектуальным. Наш мозг ленив — он любит шаблоны, стереотипы, готовые ответы, а озадачиваться вопросом и искать новое решение — это для него работа, которую он готов выполнять, лишь будучи припёртым к стенке. Всякий раз, когда вы сталкиваетесь с какой-то ситуацией, ваш мозг сразу предлагает вам готовое решение (Канеман называет это работой мыслительной «Системы 1»), и это частенько срабатывает. По сути же, перед нами действие нехитрого условного рефлекса — это автоматизм, а не «работа мысли». Если же готового решения нет или оно не подходит, нашему мозгу приходится «пораскинуть мозгами», и тогда включается «Система 2» (по тому же Канеману): мозг ищет новый, неведомый ему ещё путь решения проблемы, в результате чего и появляется новый интеллектуальный объект, а интеллектуальная функция действительно работает.

Дефиниция интеллектуальной функции, как вы уже, наверное, поняли, вещь тонкая и сложная: решить, что Эльза надела слишком короткую юбку, — это просто сравнить некие шаблоны, уже существующие в сознании ее супруга (привычки Эльзы, общественные стереотипы и т. д.), а, например, придумать фасон новой юбки — для этого уже необходима работа интеллектуальной функции. По большому счёту, упомянутое мыслительное действие супруга Эльзы можно запрограммировать, призвав на помощь машину Тьюринга. Но вот создать новый фасон юбки или, например, новую парадигму в естествознании (что, кстати, и сделал супруг Эльзы) машине Тьюринга не под силу (хотя сам Тьюринг, возможно, и справился бы). Так что, грубо говоря, всё, что может рассчитать машина Тьюринга, это хотя и работа функции, но ещё не интеллектуальной. Да, эта гипотетическая машина теоретически может рассчитать любую теорию относительности — и специальную, и общую, но она не осмыслит их как самостоятельный и новый интеллектуальный объект, не выделит их в качестве такового. Отличие интеллектуальности от сколь угодно сложного счёта именно в этой способности и состоит.

Надеюсь, из сказанного вполне понятно, что новый термин для обозначения искомого ресурса нам действительно необходим. В противном случае мы продолжим смешивать подлинную «интеллектуальную функцию» с бесчисленностью наших «мыслей». Последние, сколь бы приятными они иногда ни были (например, о длине юбки Эльзы), вряд ли можно счесть ценностью, достойной статуса ресурса, а именно это нас сейчас и должно интересовать. Да, представленный термин неидеален, но он вполне рабочий. Говорят, что когда Алексея Алексеевича Ухтомского спросили, почему он назвал открытый им нейрофизиологический феномен «доминантой», он с удивлением ответил: «А как ещё можно было назвать доминанту?» Поступим таким же образом: как ещё назвать интеллектуальную функцию, если не «интеллектуальной функцией»?

Итак, мы определили понятие ресурса «интеллектуальной функции», теперь следует сказать о его ценности…

«Семёрка»

Можно не сомневаться, что на вершину социальных пирамид всегда выносит субъекта с максимально развитой интеллектуальной функцией (и в этом, понятное дело, её безусловная ценность как ресурса).

Данному тезису, казалось бы, противоречит эмпирический опыт — возьмём, например, Гарри Трумэна и Альберта Эйнштейна. Хотя президент Трумэн был, вероятно, не дурак, интеллектуальная функция Эйнштейна всё-таки кажется помощнее. Но именно Трумэн стал президентом, и это в его, а не Эйнштейна, власти было использовать атомную бомбу (хотя без последнего она вряд ли была бы изготовлена к 1945 году). Эйнштейну, впрочем, тоже предлагали высший государственный пост — президента Израиля, он, правда, отказался, но не в этом дело.

Дело в том, что наше общество состоит из множества социальных пирамид, каждая из которых представляет собой паттерн относительно самостоятельных игр. Эйнштейн в своей пирамиде безусловный победитель. А Трумэн, по всей видимости, обладал самой мощной интеллектуальной функцией среди тех персонажей, которые в силу возраста, опыта и ряда других причин могли претендовать в этот момент на президентское кресло в США (поверьте, объективно их круг был не так уж велик). Таким образом, мы не можем сравнивать интеллектуальные функции Трумэна и Эйнштейна или, например, Бориса Ельцина (тоже президента) и Виталия Гинзбурга (тоже нобелевского лауреата) — они играли в разные игры, и каждый из них побеждал на своём поле.

Впрочем, есть и куда более вопиющие примеры, свидетельствующие, казалось бы, в пользу ложности заявленного тезиса. Возьмем Джорджа Буша — младшего: что тут ни говори, сложно представить, чтобы этот человек обладал лучшей интеллектуальной функцией, нежели все возможные к этому моменту кандидаты на президентский пост в США. Но пример этот по-своему как раз замечательный, поскольку демонстрирует ряд важных моментов, которые также нужно иметь в виду…

Во-первых, понятно, что кроме феномена «интеллектуальной функции» на успех в той или иной игре влияют и другие, внешние по отношению к ней факторы, например папа-президент в анамнезе, влияние противодействующих сил (не секрет, что претендент на президентское кресло часто является просто компромиссной фигурой), совпадение мнения лидера с установками электорального большинства, экономическая и геополитическая ситуация, а также просто его «психофизика» (страдай он заиканием или астенией или будь он страшнее атомной войны, его шансы, понятно, были бы, мягко говоря, невысоки) — короче говоря, общая конъюнктура той или иной игры. Поэтому, оценивая мощность интеллектуальной функции соперников, всегда имеет смысл добавлять: «при прочих равных».

Во-вторых, на этом примере очевидно, что мы не можем, пользуясь только формальными критериями, определить подлинного победителя в той или иной социальной игре. В данном случае игру выиграл не сам Буш-младший, а те люди, которые сделали его президентом, и именно их интеллектуальной функции можно позавидовать: в забеге на ипподроме побеждает не лошадь, а тот, кто сделал на неё ставку. Лошади, конечно, торжественно повесят веночек на шею, но барыши будут подсчитывать толстые дяденьки у кассы. То есть нужно чётко понимать, в чем истинная суть той или иной игры, а не пользоваться только формальными критериями оценки — мол, он президент страны, компании или академии, а потому он самый умный, нет.

Наконец, в-третьих, следует отдавать себе отчёт в том, что о качестве интеллектуальной функции победителя (допустим, что им в действительности был Буш-младший) следует судить не по первым успехам, а по его отставленному резонансу. Представим себе, что лидером какого-то государства становится, как это часто бывает, компромиссная фигура — например, Сталин или Хрущёв. Сама по себе эта победа ещё не свидетельствует о высокой интеллектуальной функции данного субъекта. Но впоследствии игра меняется — теперь лидер сам определяет круг своих приближённых и при правильном подборе вполне может создать ситуацию, которая превратит его в «культовую» фигуру (что и сделал Иосиф Виссарионович), а может и наломать дров — тогда в его окружении инициативу возьмут лица с более мощной интеллектуальной функцией, а сам он вылетит в трубу, как это и случилось с Никитой Сергеевичем.

Государственные деятели взяты мною для примера только по той причине, что их знают все. Но на самом деле, конечно, эта борьба интеллектуальных функций разных людей друг с другом идет повсеместно — в любом офисе, на предприятии, в транснациональном холдинге, в научном сообществе, в Нобелевском комитете, на бирже и в конкретной индустрии. Даже в семье. Везде своя игра и свои игроки, а выигрывает всегда и только тот, кто умнее, — точнее, тот, кто обладает более мощной интеллектуальной функцией. При прочих равных, разумеется.

Но опять же надо помнить: без правильного понимания сути игры все наши расчёты окажутся неверными. Вопрос, иными словами, в том, что именно человек хочет выиграть. Уже после смерти Альберта Эйнштейна выяснилось, что великий физик поигрывал на бирже и даже кое-что на этом заработал — не бог весть что, конечно, но всё-таки. Даёт ли нам этот факт основание сравнивать интеллектуальную функцию Эйнштейна с интеллектуальной функцией Баффета? Нет. Если бы Эйнштейн так же хотел заработать на бирже, как он хотел создать единую теорию поля, то да — мы сравнили бы (при прочих равных). Но он хотел создать единую теорию поля… То есть важно иметь в виду суть решаемой задачи.

Формально Милет со товарищи побеждает Сократа в знаменитом судебном споре — этот факт хорошо известен (ровно как и то, что Сократ, при желании, вполне мог и выиграть этот спор, но не стал). Как такое могло случиться? Видимо, цель у семидесятилетнего Сократа была иной. Этот интеллектуальный поединок в действительности закончился для Милета историческим проклятьем — он навсегда останется в истории философии Иудой-предателем, а интеллектуальная функция Сократа позволила ему так развернуть ситуацию суда над самим собой, что вынесенный ему приговор и последовавшая за ним казнь стали для всей мировой философии событием, сопоставимым по значению (не говоря уж о форме) с самой известной казнью из истории христианского эпоса. Так кто же тогда — в 399 году до н. э. — выиграл в афинском суде?

Итак, нам следует признать ценность интеллектуальной функции и начать смотреть на неё как на искомый ресурс грядущей экономики «Капитала 3.0». Но почему только сейчас? Почему прежде та же самая интеллектуальная функция проигрывала функции капитала, средств производства и доверия?

«Туз»

Мы уже совершенно привыкли к мысли, что живём в информационную эпоху, но, констатировав этот факт, мы не сделали ровным счётом никаких выводов, касающихся нас самих.

Дуглас Рашкофф — медиааналитик и медиаактивист, изобретший термин «медиавирус», — достаточно точно охарактеризовал ситуацию, в которой мы оказались: «Иллюзия безграничности не завоёванных территорий разрушена навсегда. Свободного пространства попросту больше нет, колонизировать больше нечего. Единственная среда, в которой наша цивилизация ещё может расширяться, наш единственный настоящий фронтир — это эфир, иными словами — медиа. Непрерывно расширяющиеся медиа стали настоящей средой обитания — пространством таким же реальным и, по всей видимости, незамкнутым, каким был земной шар пятьсот лет назад. Это новое пространство называется инфосферой».

Звучит, наверное, даже оптимистично, но следовало бы обратить внимание на эффект информационных ножниц, неизбежно возникающий в указанной инфосфере. А ножницы эти режут интеллектуальную функцию по живому.

С одной стороны, доступность информации лишает нас необходимости помнить и думать. Не так-то просто объяснить десятилетнему отпрыску (в доказательство могу представить мой собственный родительский опыт), что скачать статью из «Википедии» — это ещё не значит подготовить реферат по теме, потому что информации в такой статье, как правило, даже больше, чем может быть нужно пятикласснику. Иными словами, доступность знания практически полностью лишает интеллектуальную функцию необходимости работать, то есть тренироваться и развиваться.

С другой стороны, информация стала сейчас не просто доступной, но и агрессивной. Она вмешивается в жизнь человека, полностью подчиняя себе всю логику его поведения: утро «нормального человека» начинается со смартфона, день проходит с ним же и только в момент засыпания он, наконец, выпадает из его слабеющих рук (разумеется, смартфон — лишь одна из множества используемых нами точек доступа к колонизирующему нас «эфиру-фронтиру»). Мы находимся в состоянии постоянного потребления информации (контента), напоминая собой лошадь барона Мюнхгаузена, которая, по известным причинам, никак не могла напиться. Интеллектуальная функция в такой ситуации работать не может и не будет, потому что незачем.

Как результат, главный вопрос, который тревожит любого современного, мало-мальски соображающего руководителя, — это катастрофическое отсутствие кадров. Казалось бы, людей в этом мире предостаточно, но с подавляющим большинством из них никакой каши не сваришь, потому что они, прошу прощения, банально не умеют думать. Не то чтобы они все подряд были клиническими идиотами, просто их мозг неспособен к созданию новых интеллектуальных объектов, он лишь воспроизводит то, что не так давно было им воспринято. Ещё один медиаактивист — Николас Карр — пророчествует в своей книге «Пустышка»: «Как только мы начнём полагаться на компьютеры в познании окружающего нас мира, наш собственный интеллект упростится до уровня искусственного».

Что ж, мы вполне можем констатировать, что это «как только» уже началось.

* * *

Думанье думанью рознь. Сказать эрудированному, информационно подкованному субъекту, что он, прощу прощения, не умеет думать, значит пойти на открытый конфликт. Он оскорбится, потому что думает, что он думает — у него есть мысли, представления, определённые знания. Но такими же, по существу, нейрорефлекторными дугами могут похвастаться и собаки, и макаки, и даже аплизии, а тем более Caenorhabditis elegans. Но ещё страшнее, что всё это также знают «Яндекс», Google и «Википедия». Вот почему в информационную эпоху исключительную ценность обретает не просто знание как таковое, а умение с ним работать — работать своей интеллектуальной функцией.

Интеллектуальная функция относительно неисчерпаема, возобновляема, но предельно дефицитна — и чем дальше в информационный лес, тем, к сожалению, развесистее будет эта клюква. Данный ресурс принадлежит к числу предельно неразведанных — существующие измерители интеллекта совершенно не работают (по крайней мере, их прогностическая ценность уверенно стремится к нулю), технологии развития и стимулирования интеллекта пока никак себя не оправдали, а исследования в области коннектомики и искусственного интеллекта, даже с учётом самых смелых оценок, в отношении собственно интеллектуальной функции категорически ничего не обещают.

Полагаю, наша цивилизация стоит перед самым радикальным в её истории вызовом — сможем ли мы в принципе сохранить интеллектуальную функцию в информационную эпоху? Сохранится ли, так сказать, мысль в обществе знаний? Ответ неочевиден, но понятно, что если мы не справимся, все наши хвалёные знания превратятся в глиняные черепки, а колосс инфосферы обрушится с металлическим звоном.

Дополнение № 3. Способы думать о мире других (философское послесловие) Вячеслав Корнев

Вопрос «что происходит на самом деле?» — роковой для человека думающего — имеет множество расшифровок. Его можно интерпретировать в рамках методологии мышления как вопрос о границах наших познавательных иллюзий. Каждый живущий надёжно защищён от суровой «пустыни реальности» простыми и сложными фантазматическими экранами, ментальными конструктами, алгоритмами фонового и автоматического мышления — интеллектуальной функции без оригинальной мысли, без творческих открытий, фактически и без субъекта. Необходимость с боем прорываться к грозным и неприступным вещам внешнего мира — это драматургический нерв, казалось бы, кабинетной методологической работы. Используя популярную метафору, можно свести вопрос к рецептуре «красной пилюли истины» или ударной дозы гносеологического «отрезвина» (из романа Стани-слава Лема «Футурологический конгресс»). По принятии этого сильнодействующего средства привычный мир начинает сначала слегка плыть, как прогретый асфальтом воздух, а затем и вовсе растворяется, обнажая пугающе незнакомую и неуютную территорию — территорию, для которой нет готовой карты.

В повседневном варианте тот же самый вопрос возникает в форме лёгкого когнитивного невроза — смутного чувства, что с внешним миром что-то не в порядке. Или в реальной жизни действительно властвует хаос и так называемое зло, или, как говорится в анекдоте, одно из двух. Рано или поздно врождённые нарциссические иллюзии субъекта испытываются на прочность в социальных джунглях, оставляющих большинству из нас роль проигравшего во внутривидовой войне. Вопрос «что происходит на самом деле?» эволюционирует в риторический вопрос «почему так несправедливо общественное устройство?». С мазохистским удовольствием человек растравляет в себе это уязвлённое чувство, и выхода за скобки интеллектуальных стереотипов, разумеется, не происходит. Происходит то, что привычная фантазия о вращении мира вокруг стержня нашего «я» в коперникианском перевороте сменяется представлением о неумолимо объективном положении дел в большом и неизведанном мире. Принимается на веру, что любой из нас — лишь крошечная точка, малозначимый социальный квант в гравитационном поле безжалостных сил и законов, природа которых пугающе непроницаема… Но перемена ракурса — ещё не перемена участи. Вращается ли мир вокруг нашего «я» или, чтобы выжить в этом мире, нужно самому энергичней вертеться — в методологическом разрезе всё едино.

Иначе говоря, перед нами интеллектуальная ловушка, представляющая практическую трудность для методологии мышления. Инерция и лень нашего мозга, о которых постоянно говорит Андрей Курпатов, после любой нечаянной встряски быстро возвращают наше мышление к привычным схемам и сцеплениям. Новое объясняется в терминах старого, неизвестное сводится к известному, мозговые синапсы идут проторённым маршрутом. Контакт с миром напоминает действия шопенгауэровской кошки, играющей с собственным хвостом как с предметом «объективной реальности».

То, что наивно принимается субъектом за приобщение к вещам, героическое преодоление естественного эгоцентризма, на деле лишь уплотняет защитный экран. Важно заметить, как нашим субъективным иллюзиям незаметно приписываются функции «объективных законов». На манер смехотворного закона «всемирной подлости» мы быстро и некритично находим «факты» и «причины», строим из этих самодельных кирпичиков координатные системы и даже «научные» пирамиды ценностей…

Дезавуирующим обстоятельством этой фиктивной онтологии является сама скорость осуществления интеллектуальной функции. Может ли познание неизвестной и грозной Реальности быть настолько быстрым и гладким — в темпе и с качеством современных строительных шабашек? Разве похоже на взаимодействие с объективным миром такое малозатратное и односложное ментальное конструирование? Я бы назвал это синдромом дурацкой радости узнавания — ведь так приятно и радостно находить что-то без усилий. А так бывает в ситуации, когда результат «анализа» полностью запрограммирован предпосылками. Как уточнил бы Хайдеггер, такой результат проброшен, определён искомым. Например, частенько мы поспешно заканчиваем фразу за собеседника, не дослушав и не поняв его, полагая, что мысль интуитивно понятна. Иногда потом выясняется, что речь шла совсем о другом, иногда в квазидиалоге сторонам уже неинтересно выяснять, что же происходило на самом деле. Важно только то, что скороспелая реакция на слова, действия, события внешнего мира обыкновенно приводит к мнимому и ложному их пониманию.

Переводя это рассуждение в терминологию Андрея Курпатова, нужно говорить о конкретных параметрах работы нашей интеллектуальной функции по конструированию интеллектуальных объектов. «Скорость доверия» — в данном случае доверия нашего мозга к полученным без особого труда, без траты сил и времени интеллектуальным продуктам — это один из критериев оценки. Пассивность и инерционность мышления преодолеваются тем, что автор этой книги в живом общении называет «подпиныванием» мозга. Поэтический принцип «не позволяй душе лениться» превращается в методологическую рекомендацию по намеренному озадачиванию, стимуляции и подстёгиванию собственного мышления. Если искать какой-то интегральный и руководящий пафос в книгах, лекциях, семинарах Андрея Курпатова, то лучше всего именно в этом — в борьбе за ясность и эффективность мышления. Мышления как инструмента познания, способа корректного решения задач различного уровня сложности.

Представим себе, что мы участвуем в игре, правила которой нам неизвестны. Более того — непонятно даже, какие в ней ставки, результаты, игроки, орудия и методики, время начала и окончания… Это условная метафора нашей общей вовлечённости в социальное пространство, в котором ни на минуту не прекращается интенсивный символический и материальный обмен всех со всеми по правилам и законам, известным лишь немногим. Классические логико-философские рекомендации сводятся в этом случае к тому, чтобы максимально чётко и прагматично ответить на конкретные вопросы: как называется эта игра? Как можно ею управлять? Что ожидает меня в перспективе того или иного действия?..

С «прокачкой» этой проблемы до уровня полноценной философской эпистемологии мы получим дополнительный ряд вопросов возрастающей степени сложности: например, насколько модель описания игры (в подробном аналитическом раскрое на мельчайшие атомарные интеллектуальные объекты) адекватна объективной реальности. Для юмористической иллюстрации приведу пример с одним интернет-мемом, справедливо утверждающим, что в предложении «мальчик склеил в клубе модель» за последние несколько десятков лет изменились значения всех четырёх слов. Такая же точно девальвация смысла угрожает интеллектуальным объектам всего «обществоведческого» спектра — в теориях философов, политологов, историков, социологов по истечении некоторого времени остается лишь «вода». Объекты же куда-то исчезают — как испарился, например, сначала классический, а затем индустриальный или постиндустриальный капитализм. Как растворились почти без следа некогда несокрушимые коллективные интеллектуальные объекты: начиная с «идеалистических» философских концептов, типа «абсолютной идеи» или «души культуры», и заканчивая известными «материалистическими» конструктами истмата и диамата.

Ничего важнее, чем эта проблема — проблема выяснения адекватности, эффективности, состоятельности наших интеллектуальных объектов, — для мыслящего человека нет. Неумение и нежелание соотносить субъективное внутреннее с объективным внешним приводят в пределе к психозу и сумасшествию. Впрочем, лёгких в психологическом аспекте решений тут вообще не бывает. Умудрённое осознание того, что первопричины и универсальные законы «происходящего на самом деле» в «реальности» нам неизвестны (упёртым гносеологическим оптимистам необходимо прочитать, наконец, «Критику чистого разума» Канта или хотя бы витгенштейновский трактат «О достоверности»), ведёт нас к трагическому ощущению экзистенциалистов — этому положению бытия без опоры, мышления без Абсолюта, субъекта уже не в объективном мире, а в «абъективном» (в терминах Кристевой abject — это «необъект», нечто отвратительное, отталкивающее, монструозное).

Как ни странно, но добрый «доктор Курпатов» в работах последних лет подталкивает и «подпинывает» своего читателя именно в направлении такого кризисного самоощущения. Редкое «положительное» суждение доберётся хотя бы до середины критического анализа на предмет достаточных методологических оснований. Что может знать о своей психической реальности рядовой пациент? В лучшем случае он знает несколько поверхностных симптомов…

И вот тут проявляется одно любопытное противоречие, которое можно сравнить с «парадоксом Шпенглера». Известно, что немецкий историк отказался от конструкта общей и универсальной истории в пользу представления о самобытном развитии отдельных культурно-исторических типов. При этом, отказывая истории в единой фабуле и логике, Шпенглер сам занимает вакантную «божественную» позицию, классифицируя и объясняя закономерности эволюции различных культур. Не попадает ли в это противоречивое положение и Андрей Курпатов, когда переходит от «новой методологии» (критический анализ режимов и условий интеллектуальной работы) к своеобразной «новой социальной онтологии» (постулирование законов общественного устройства)? Как соотносится позитивное утверждение из текста «Капитала 2.0» о том, что мы можем «знать, как устроен мир», с общими требованиями методологии мышления как варианта критической теории (с обязательными правилами воздержания от универсалистских и избыточных суждений)?

Вот, например, в продолжение разговора о несправедливости общественного мироустройства, авторское описание социальной реальности как непрерывной «борьбы интеллектуальных функций разных людей друг с другом»: эта борьба «идет повсеместно — в любом офисе, на предприятии, в транснациональном холдинге, в научном сообществе, в Нобелевском комитете, на бирже и в конкретной индустрии. Даже в семье. Везде своя игра и свои игроки, а выигрывает всегда и только тот, кто умнее, — точнее, тот, кто обладает более мощной интеллектуальной функцией».

Все мы знакомы с принципом соотношения ума и богатства (Андрей Курпатов дает две его редакции). Нам припоминаются подтверждающие и опровергающие этот принцип примеры (в тексте «Интеллектуального ресурса» также встречается ряд поучительных иллюстраций из политической истории XX века). И надо сказать, что сомнений относительно внутренней связи ума и богатства (а также политики и науки, экономической рентабельности и интеллектуальной ценности и т. п.) эти примеры и аргументация не разрешают.

Ещё интереснее ситуация с программным текстом «Кризис „Капитала 2.0“. Навстречу новой реальности!». В этой работе Андрей Курпатов ведёт полемику с Марксом, Бодрийяром и другими авторами критических теорий социального порядка. Автор рефлексирует новейшую историю как последовательную метаморфозу «классического» товарно-денежного капитализма, но не в общество дигитального потребления, а в общество интеллектуального капитала или эксплицированных в будущее интеллектуальных ресурсов: «Мы оказались в новом мире — в экономике ресурсов, в экономике „Капитала 3.0“, где принципиально важным является не то, обладаешь ли ты сейчас какими-то ценностями („товаром“, „средствами производства“, „деньгами“ или даже „доверием“), а то, насколько ты влияешь на будущее за счёт тех ресурсов-ценностей, которыми ты располагаешь».

Интересно, что матрицы предыдущих воплощений капитализма Андрей Курпатов оценивает как «безобразие», «шабаш», «обман» и т. п. Экономика «капитализма катастроф», как его назвала Наоми Кляйн, для автора «Интеллектуального ресурса» — наглая «воровка на доверии», систематически разоблачаемая и разоблачающая саму себя: «Насколько надёжной нам следует считать систему, валютой которой является „доверие“, а акторами — лица, склонные к обману и уверенные в том, что их всегда пытаются обмануть?»

Но как тогда выглядит «перепрошивка» той же социальной матрицы до уровня «Капитала 3.0»? Фактически — как исторический реванш «когнитариата» и превращение человеческого ума из наёмного средства производства в вечную и творческую производительную силу. Персонифицированный возобновляемый неотчуждаемый интеллектуальный ресурс, интегрируемый в глобальную экономику и политику, имеющий предельное символическое и практическое значение, — это действительно смелый рисунок новой социальной реальности, о которой можно и нужно говорить с достаточным количеством восклицательных знаков. Но лично мне эта картина освобождённого человеческого ума, становящегося двигателем всемирного социального развития, кажется моделью общества «Коммунизм 1.0». Я тоже искренне верю в потенциал эмансипированной интеллектуальной функции. Мне также симпатичны социальные модели по ту сторону «обязательного зла» — насилия, воровства, обмана… Однако как назвать это точнее и как это детализовать в мысли? Чтобы ответить на эти вопросы, игнорируя исчерпанные гуманитарные «измы», необходимо опять склеить в целую ленту Мёбиуса онтологию и методологию.

Таким образом, трагического противоречия между обозначенными выше исследовательскими подходами нет. Есть логика взаимосвязи между проблемами генезиса индивидуального мышления и проблемами социогенеза. Есть диалектика мира субъективной интеллектуальной функции и «мира Других», о котором идёт речь и в предыдущей книге Андрея Курпатова «Что такое мышление? Наброски» (СПб.: Трактат, 2016). В этом тексте свойственный автору инструментальный подход к мышлению, рассмотрение конкретных «способов думать» превращаются в анализ различных условий включения и выключения интеллектуальной активности.

В самом деле, как отличить мышление от квазимышления, настоящую и творческую интеллектуальную работу от разного рода психических автоматизмов? Ситуация, когда я думаю, что я мыслю, а в действительности кто-то мыслит мною и за меня, — эта повседневная ситуация псевдоинтеллектуальной активности характеризуется не пониманием, а «ощущением понятности». Трудность с полноценным и продуктивным разрешением «эпистемологической озабоченности», с конструированием самого субъекта мышления исследуется здесь в фокусе возрастной психологии. Разворачивание пространства мышления от плоскости к многомерности связывается в книге с генезисом и усложнением пространства социальных отношений — пространства, в котором особое место принадлежит лакановскому большому «Другому» (Autre). Наличие значимого Другого, интеллектуальный вызов со стороны Другого — необходимые условия трансформации социальной игры в игру разума, в полноценную интеллектуальную активность. Таким образом, методология мышления опять возвращает нас к компетенции философии и онтологии, ставит перед необходимостью познания «реальности Другого» и целого «мира Других».

По Делёзу и Гваттари, философия — это умение изобретать и вводить в общее употребление концепты. Каждый le concept — это уникальное авторское произведение, понятие, разворачиваемое до целой теории. Вербальная форма концепта не обязана быть оригинальной (как, например, неоригинален прославивший Бодрийяра «симулякр»). Словосочетание «интеллектуальный ресурс» тоже никем не запатентовано. Однако у него хорошие шансы стать кристаллизатором продуктивного смысла. Но ещё важнее, если интеллектуальный ресурс как таковой, без кавычек, действительно окажется вечным двигателем социального развития. Возможно, это единственная альтернатива перспективе глобальной катастрофы (различные сценарии которой, к сожалению, пока кажутся более реалистичными).

Корнев Вячеслав Вячеславович, доктор философских наук Август 2016 года

Эпилог

— Охота мало чем отличается от прогулки по лесу.

— Сходство есть, только охота всегда кончается кровью.

Джордж Мартин

Когда меня спрашивают, с чего бы это психиатру рассуждать о социальных и общественно-политических процессах, об экономике и образовании, культуре и искусственном интеллекте, или, того хуже, о геополитике, мне всегда хочется пошутить…

Но я сдерживаюсь.

Вот уже почти тридцать лет я занимаюсь методологией мышления, то есть изучаю ту механику, посредством которой мы создаём наши представления о мире. И эти наши представления — это не просто ряды слов, а смыслы, то есть феномены и сущности, которые мы выкристаллизовываем в процессе своей интеллектуальной деятельности.

То, как именно политологи кристаллизуют своё знание — это их дело, как это делают экономисты — это их задача. Моя же цель в том, чтобы указать и тем, и другим на те феномены и сущности, которые они упускают, потому что находятся в рамках, границах своих профессиональных терминологий и нарративов.

В этих границах феномены и сущности, о которых я толкую, им просто не видны, потому что «границы моего (их. — А. К.) языка определяют границы моего (их. — А. К.) мира» (Л. Витгенштейн).

Однако же эти феномены и сущности я могу свидетельствовать из границ моего языка и мира, а они — эти феномены и сущности — влияют на то, чем заняты уважаемые мной коллеги из всего того перечня дисциплин, на предмет которых я, как кому-то кажется, в таких своих текстах посягаю.

Принимать кому-то это к сведению или нет — решать не мне. Но если я знаю о чём-то, что имеет значение для жизни людей, то я, уж прошу меня за это простить, оставляю за собой право высказываться.

Ну и последнее…

По результатам Третьей мировой войны мы, как мне кажется, имеем все шансы оказаться в реальности цифровой охлократии — той самой «власти толпы», которая погубила когда-то Древнюю Грецию и принесла такое неисчислимое количество бед Римской империи.

Впрочем, тогда у толпы в качестве ресурса были лишь камешки для голосования, нынешняя же толпа гомогенизирована цифровой средой и представляет собой самодвижущуюся текучую массу, от спонтанного состояния которой зависит всё прочее в этом мире.

И если раньше этим процессом могли хоть как-то управлять люди, считавшие себя внутренне ответственными за сохранение хоть какого-то здравомыслия, то сейчас и таких людей нет, да и вера в здравомыслие, хотя бы остаточное, кажется не более чем иллюзией или даже наивным бредом.

Нас ждёт не «гибель богов», а «смерть человека». И если не психиатру об этом рассуждать, то я уж и не знаю, кому ещё.

Список литературы

Вместо введения

СПОСОБ ДУМАТЬ

1. Курпатов А. В. Четвертая мировая война. Начало // Сноб. 06.04.2016. https://snob.ru/entry/42987/.

2. Курпатов А. В. Складка времени (сущность и концепт). — СПб.: Издательский дом «Нева», 2021. — 240 с.

3. Гашков И. Пять лет после халифата: что стало с «Исламским государством» // ТАСС. 28.06.2019. https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/6600780.

4. Детей, связанных с ИГИЛ, удерживают в секретных изоляторах Сирии и Ирака // Новости ООН. 21.05.2019. https://news.un.org/ru/story/2019/05/1355571.

5. Николс Т. Смерть экспертизы. Как интернет убивает научные знания / пер. с англ. Т. Л. Платоновой. — М.: Бомбора, 2019. — 368 с.

6. Рубинштейн С. Л. Проблемы психологии в трудах Карла Маркса // Советская психотехника. — 1934. — № 1. — С. 3–20.

7. Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социо-логии. — Т. 1: Социология / пер. с. нем. В. А. Брун-Цеховой и др., под общ. ред. Л. Г. Ионина. — М.: Высшая школа экономики, 2016. — 444 с.

8. Тоффлер Э. Футурошок. — СПб.: Лань, 1997. — 461 с.

Часть первая

ЦИФРОВАЯ ВОЛНА

1. Глейк Д. Хаос: Создание новой науки / пер. с англ. М. С. Нахмансона, Е. С. Барашковой. — СПб.: Амфора, 2001. — 396 с.

2. Курпатов А. В. Генетическая болезнь либерализма // Сноб. 28.01.2016. https://snob.ru/selected/entry/103787.

3. Тоффлер Э. Метаморфозы власти: Знание, богатство и сила на пороге XXI в. / пер. с англ. В. В. Белокоскова и др.; науч. ред., авт. предисл. П. С. Гуревич. — М.: АСТ, 2003. — 699 с. — С. 455.

4. Ильин Е. П. Психология доверия. — М.: Питер, 2013. — 282 с.

5. Бразертон Р. Недоверчивые умы. Чем нас привлекают теории заговоров / пер. с англ. М. Багоцкой, П. Купцова. — М.: Альпина нон-фикшн, 2017. — 351 с.

6. Филлипс Л., Йоргенсен М. Дискурс-анализ. Теория и метод. — Харьков: Гуманитарный Центр, 2004. — С. 233.

7. Курпатов А. В. Машина мышления. Т. 1, 2. — М.: Нева, 2021.

8. Тоффлер Э. Третья волна / пер. с англ. К. Ю. Бурмистрова и др. — М.: АСТ, 2009. — 795 с.

9. Цит. по: Цукерман Э. Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху / пер. с нем. А. Фоменко. — М.: Ад Маргинем Пресс, сор. 2015. — С. 38.

10. Debruge P. ‘Don’t Look Up’ Review: The Sky Is Falling in Adam McKay’s Crank Comet Comedy // Variety, 7 Dec. 2021. https://variety.com/2021/film/reviews/dont-look-up-review-leonardo-dicaprio-jennifer-lawrence-1235127627.

11. Докинз Р. Эгоистичный ген / пер. с англ. Н. Фоминой. — М.: АСТ: CORPUS, 2013. — 509 с.

12. Курпатов А. В. Складка времени (сущность и концепт). — СПб.: Издательский дом «Нева», 2021. — 240 с.

Глава первая

ЦИФРОВОЕ ГРАЖДАНСТВО

1. Global Digital 2021. https://datareportal.com/reports/?tag=Digital+2021.

2. Ловинк Г. Критическая теория интернета / пер. Д. Лебедева, П. Торкановского. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2019. — 304 с.

3. Там же.

4. Amazon Web Services (AWS) // Tadviser, 2022. https://www.taviser.ru/a/54574.

5. Chong D. Deep Dive into Netflix’s Recommender System // Towards Data Science, Apr 30, 2020. https://towardsdatascience.com/deep-dive-into-netflixs-recommender-system-341806ae3b48.

6. Най Д. С. Будущее власти: как стратегия умной силы меняет XXI век / пер. с англ. В. Н. Верченко. — М.: АСТ, 2013. — 444 с. — С. 83.

7. Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма: битва за человеческое будущее на новых рубежах власти / пер. с англ. А. Ф. Васильева, под науч. ред. Я. Охонько, А. Смирнова. — М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2022. — 781 с.

8. Интервью Уильяма Данкерли для Baltnews «Президента США выбирали СМИ» // ИА News Front. 22.11.2020. https://news-front.info/2020/11/22/prezidenta-ssha-vybirali-smi/.

9. Edelman Trust Barometer 2020. https://www.edelman.com/sites/g/files/aatuss191/files/2020-01/2020%20Edelman%20Trust%20Barometer%20Global%20Report.pdf.

Глава вторая

КРИПТОВАЛЮТЫ

1. Кузнецов М. С чего начался бум на финтех и при чем тут инфляция // Forbes. 22 июля 2021 г. https://www.forbes.ru/finansy-i-investicii/435389-s-chego-nachalsya-bum-na-finteh-i-prichem-tut-inflyaciya.

2. Все цитаты приведены по: Делюкин Е. «Вы считаете себя выше закона и готовы перешагнуть через любого»: как Конгресс США допрашивал Цукерберга о криптовалюте // vc.ru. 24.10.2019. https://vc.ru/social/89393-vy-schitaete-sebya-vyshe-zakona-i-gotovy-pereshagnut-cherez-lyubogo-kak-kongress-ssha-doprashival-cukerberga-o-kriptovalyute.

3. BBC: Facebook-funded cryptocurrency Diem winds down // 01.02.2022. https://www.bbc.com/news/technology-60156682.

4. Smith-Meyer B., Guida V. Facebook’s Diem on brink of collapse amid sale negotiations. Policymakers, especially in Europe, saw the project as a challenge to monetary sovereignty // politico. 27.01.2022. https://www.politico.eu/article/facebooks-diem-collapse-amid-sale-negotiations-crypto-meta/.

5. Константино Т. Почему Amazon может стать важнейшим игроком на рынке криптовалют // Inc.com. 3.08.2021. https://incrussia.ru/understand/amazon-crypto.

6. Amazon is developing a new digital currency // Digest Time. 16.02.2021. http://digesttime.com/2021/02/16/amazon-is-developing-a-new-digital-currency.

7. VAS Experts. Краткая история ИБ в Китае: как возводили Великий китайский файрвол // Хабр. 30.04.2018. https://habr.com/ru/company/vasexperts/blog/354698.

8. Ализар А. Как Китай заставил Apple хранить ключи шифрования пользователей iCloud на государственных китайских серверах // Хабр. 18.07.2018. https://habr.com/ru/post/417559.

9. Getmatch, Arnak: Запрет криптовалюты в Китае: масштабы трагедии // Хабр. 20.10.2021. https://habr.com/ru/company/getmatch/blog/584454/.

10. Дульнева М. Контроль за населением и независимость от доллара: зачем Китай создает свою цифровую валюту // Forbes. 15.04.2021. https://www.forbes.ru/finansy-i-investicii/426079-kontrol-za-naseleniem-i-nezavisimost-ot-dollara-zachem-kitay-sozdaet.

11. Planning Outline for the Construction of a Social Credit System (2014–2020), 14.06.2014. https://chinacopyrightandmedia.wordpress.com/2014/06/14/planning-outline-for-the-construction-of-a-social-credit-system-2014-2020/.

12. Бротсман Р. Большие данные встречаются с Большим Братом, поскольку Китай пытается оценить своих граждан // Wired. 21.10.2017. https://www.wired.co.uk/article/chinese-government-social-credit-score-privacy-invasion.

13. Голованов В. Как работает китайская система рейтинга граждан: преступления и наказания // Хабр. 22.05.2018. https://habr.com/ru/post/412263/.

14. Цяо Лун Пекин контролирует тибетцев, используя систему электронного наблюдения Skynet // The Epoch Times. 29.08.2008. https://www.epochtimes.com.ua/ru/china/human-rights/pekyn-kontrolyruet-tybetcev-yspolzuja-systemu-lektronnogo-nabljudenyja-skynet-81632.html.

15. Hartman L. China’s surveillance state: An open-air prison in Xinjiang // Share America, 22.04. 2019. https://share.america.gov/chinas-surveillance-state-an-open-air-prison-in-xinjiang/.

16. «Privilege Walk» // Community Values Education Programme (CVEP). https://warwick.ac.uk/services/dean-of-students-office/community-values-education.

17. Findings К. China’s Social Credit System in 2021: From fragmentation towards integration // Merics. 09.05.2022. https://merics.org/en/report/chinas-social-credit-system-2021-fragmentation-towards-integration.

Глава третья

РИЗОМАТИЧНОСТЬ «НОВОЙ ВЛАСТИ»

1. Фоер Ф. Без своего мнения: как Google, Facebook, Amazon и Apple лишают нас индивидуальности / пер. с англ. К. А. Вантуха. — М.: Эксмо, 2020. — 296 с.

2. Курпатов А. В. Красная таблетка — 2. Вся правда об успехе. — СПб.: Капитал, 2020. — 352 с.

3. Kurzweil R. 2005. The Singularity Is Near: When Humans Transcend Biology. — New York: Viking Penguin.

4. Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато. Капитализм и шизофрения / пер. с фр. и послесл. Я. И. Свирского. — Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010. — 892 с.

5. Прокопчук К. А. Фигура и фон: параллели между визуальным восприятием и восприятием текстовой информации // Researchgate. 2009.

6. Рикёр П. Конфликт интерпретаций: очерки о герменевтике / пер. с фр., вступ. ст. и коммент. И. С. Вдовиной. — М.: Академический проект, 2008. — 695 с.

7. Nickerson, Raymond S. (1998), “Confirmation bias: A ubiquitous phenomenon in many guises”, Review of General Psychology, 2 (2): 175–220, doi:10.1037/1089-2680.2.2.175, S2CID8508954.

8. Mann S. R. Chaos Theory and Strategic Art. — Parameters 22, no. 1 (1992), doi:10.55540/0031-1723.1634.

9. Ленин В. И. Маёвка революционного пролетариата // ПСС. — Т. 23. — С. 300.

10. Старикова А. В., Климанова О. А., Кораев Т. К. и др. Тунис // Большая советская энциклопедия.

11. Beau N., Graciet C. La régente de Carthage. — LA DECOUVERTE edition, 2009. — 180 p.

12. Цукерман Э. Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху / пер. с нем. А. Фоменко. — М.: Ад Маргинем Пресс, сор. 2015. — С. 24.

13. Dozier K. «Intelligence community under fire for Egypt surprise». NBC News, 04.02.2011. https://www.nbcnews.com/id/wbna41423648.

14. Цукерман Э. Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху. — М., 2015. — С. 24.

15. Ергин Д. Новая карта мира: Энергетические ресурсы, меняющийся климат и столкновение наций / пер. с англ. — М.: Интеллектуальная литература, 2021. — 444 с. — С. 207.

16. Цукерман Э. Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху. — М., 2015. — С. 7–10.

17. Digital 2021: April global statshort report. https://www.slideshare.net/slideshow/embed_code/key/jv4hYb6I9AbitT.

18. Digital 2021: Global overview report. https://datareportal.com/reports/digital-2021-global-overview-report.

19. Mykolauskas. Интернет в 2021 году. О чем говорит статистика? // Хабр. 13.04.2021. https://habr.com/ru/company/ua-hosting/blog/552166/.

20. Шпитцер М. Антимозг: цифровые технологии и мозг / пер. с нем. А. Г. Гришина. — М.: АСТ, 2014. — 284 с.

21. Следующим большим прорывом станет гибридная работа — готовы ли мы? // Microsoft.com. 22.04.2021. https://www.microsoft.com/en-us/worklab/work-trend-index/hybrid-work?OCID=AID2101651_SEM_ConnexityCSE&szredirectid=16250758885630100478810070302008005.

22. «Великое истощение» или «великое притяжение»? Выбор за вами // McKinsey. 08.09.2021. https://www.mckinsey.com/business-functions/people-and-organizational-performance/our-insights/great-attrition-or-great-attraction-the-choice-is-yours.

23. State of the Global Workplace: 2022 Report. https://www.gallup.com/workplace/349484/state-of-the-global-workplace-2022-report.aspx.

24. Tapper J. Quiet quitting: why doing the bare minimum at work has gone global // The Guardian. 06.08.2022. https://www.theguardian.com/money/2022/aug/06/quiet-quitting-why-doing-the-bare-minimum-at-work-has-gone-global.

25. Curtis L. Why The Big Quit Is Happening And Why Every Boss Should Embrace It // Forbes. 30.06.2021. https://www.forbes.com/sites/lisacurtis/2021/06/30/why-the-big-quit-is-happening-and-why-every-boss-should-embrace-it/?sh=1f2606a9601c.

26. Heath А., Pierce D. Zuck Turns Up The Heart // The Verge. 26.07.2022. https://www.theverge.com/23277797/mark-zuckerberg-meta-facebook-employees-pressure.

27. Dwoskin E., Oremus W., Lerman R. Facebook loses users for the first time in its history // The Washington Post. 03.02.2022. https://www.washingtonpost.com/technology/2022/02/02/facebook-earnings-meta/.

28. Brown А. Meta Stock Falls Over 20 % After Metaverse Project Loses Over $10 Billion In 2021 // Forbes. 02.02.2022. https://www.forbes.com/sites/abrambrown/2022/02/02/meta-stock-drops-20-after-fourth-quarter-profit-dropped-more-than-expected/?sh=79491803743c.

29. Heath А., Pierce D. Zuck Turns Up The Heart // The Verge. 26.07.2022.

30. Nix N. Facebook workers fear cuts after blunt warnings from Zuckerberg, leaders // The Washington Post. 27.07.2022. https://www.washingtonpost.com/technology/2022/07/27/facebook-employees-fear-job-losses/.

31. Parsons J. Billionaire boss Mark Zuckerberg gives his thoughts on Facebook at 15 years old // metro. 06.02.2019. https://metro.co.uk/2019/02/06/billionaire-boss-mark-zuckerberg-gives-thoughts-facebook-15-years-old-8452692/.

32. Pontefract D. Is Apple In Trouble With Its Hybrid Work Model? // Forbes. 05.06.2021. https://www.forbes.com/sites/danpontefract/2021/06/05/is-apple-in-trouble-with-its-hybrid-work-model/?sh=4ddbd38640c3.

33. Thier J. Elon Musk says remote workers are just pretending to work. Turns out he’s (sort of) right // Fortune. 20.07.2022. https://fortune.com/2022/07/20/elon-musk-remote-work-from-home-pretend-to-work/.

34. Killing Time at Work, 22 // Qatalag & GitLab Report. 2022. https://language.work/research/killing-time-at-work/.

35. Sundar Pichai is disappointed with Google employees, thinks some people are not working hard // India Today. 12.08.2022. https://www.indiatoday.in/technology/news/story/sundar-pichai-is-disappointed-with-google-employees-thinks-some-people-are-not-working-hard-1987174-2022-08-12.

36. «There will be blood on streets», — Google execs warn employees about layoffs // Business Standard. 13.08.2022. https://www.business-standard.com/article/international/there-will-be-blood-on-streets-google-execs-warn-employees-about-layoffs-122081300370_1.html.

Глава четвёртая

ЦИФРОВАЯ ТОЛПА «НОВОЙ ВЛАСТИ»

1. Хигс С. Объясняя постмодернизм / пер. с англ. А. С. Шуваловой. — М.: РИПОЛ классик, 2021. — С. 180–181.

2. Маркузе Г. Одномерный человек / пер. с англ. А. А. Юдина. — М.: АСТ: Ермак, 2003. — 331 с.

3. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / пер. с англ. М. Б. Левина. — М.: АСТ, 2007. — 588 с.

4. Рейтинг стран мира по индексу уровня образования // Гуманитарный портал. 2020. https://gtmarket.ru/ratings/education-index.

5. Мещерягина О. Прощай, Китай! // Expert.ru. 21.08.2020. https://expert.ru/2020/08/21/proschaj-kitaji/.

6. Тощенко Ж. Т. Прекариат. От протокласса к новому классу. — М.: Наука, 2018. — 346 с.

7. Барт Р. Смерть автора // Избранные работы: Семиотика. Поэтика. — М.: Прогрес: Универс, 1994. — С. 384–391.

8. Соловьев В. Как устроена Википедия // Хабр. 28.08.2014. https://habr.com/ru/company/wikimedia_ru/blog/234847/.

9. Lanier J. DIGITAL MAOISM: The Hazards of the New Online Collectivism // Edge. 29.05.2006. https://www.edge.org/conversation/jaron_lanier-digital-maoism-the-hazards-of-the-new-online-collectivism.

10. «Выбор Дзюбы: 5 миллионов долларов или слив видео. Подробности скандала» // Спорт-Экспресс. 13.11.2020. https://www.sport-express.ru/football/rfpl/reviews/video-dzyuby-podrobnosti-skandala-kapitana-sbornoy-rossii-i-zenita-vymogatelstvo-v-osobo-krupnom-razmere-1728326/.

11. Рейнгольд Г. Умная толпа: новая социальная революция. — М.: ФАИР-ПРЕСС, 2006. — 416 с.

12. Хайманс Дж. Новая власть: какие силы управляют миром — и как заставить их работать на нас / пер. с англ. — М.: Альпина Паблишер, 2019. — С. 13.

13. Курпатов А. В. Троица. Будь больше самого себя. — СПб.: Капитал, 2019. — 416 с.

14. The origins of “Birds Aren’t Real” // CBS NEWS. 01.05.2022. https://www.cbsnews.com/news/birds-arent-real-origin-60-minutes-2022-05-01/.

15. Sen А., Zadrozny В. QAnon groups have millions of members on Facebook, documents show // CBS News. 10.08.2020. https://www.nbcnews.com/tech/tech-news/qanon-groups-have-millions-members-facebook-documents-show-n1236317.

16. «Среди штурмовавших Капитолий оказалось много сторонников QAnon. Как теория заговора повлияла на американскую политику» // Настоящее время. 07.01.2021. https://www.currenttime.tv/a/qanon-conspiracy-capitol-hill-riot/31037568.html.

17. Курпатов А. Информационная псевдодебильность // Сноб, 29.10.2015. https://snob.ru/selected/entry/99993/.

18. Прокопчук К. А. Фигура и фон: параллели между визуальным восприятием и восприятием текстовой информации // ResearchGate, 2009. https://www.researchgate.net/publication/323229017_Figura_i_fon_paralleli_mezdu_vizualnym_vospriatiem_i_vospriatiem_

tekstovoj_informacii_Figura_i_tlo_paralele_w_percepcji_informacji_wizualnej_i_tekstowej_Figure_and_Ground_

Parallels_between_Perception_.

19. Davies H., Goodley S., Lawrence F., Lewis P. & O’Carroll L. «Uber Files» expose Uber’s involvement in alleged law-breaking, exploitation of violence against drivers & lobbying of governments in its global expansion // The Guardian. 11.08.2022.

20. Carville О. Airbnb Is Spending Millions of Dollars to Make Nightmares Go Away // Bloomberg, 15.07.2021.

21. Level of trust in media in selected countries worldwide as of November 2021 // www.statista.com.

22. Скидельский Э. Тоталитаризм в «новой этике» либерализма // Cezarium, 18.02.2021. https://cezarium.com/totalitarizm-v-novoj-etike-liberalizma.

Глава пятая

АТОМИЗИРОВАННОСТЬ «НОВОЙ ВЛАСТИ»

1. Шпитцер М. Антимозг: цифровые технологии и мозг / пер. с нем. А. Г. Гришина. — М.: АСТ, 2014. — 284 с.

2. Zamfir М.Т. O ALTĂ FORMĂ DE AUTISM — „AUTISMUL VIRTUAL”, Disertatie // ResearchGate, august 2018. https://www.researchgate.net/publication/326913504_Disertatie_-_Marius_Teodor_Zamfir_2018.

3. Карр Н. Пустышка: что Интернет делает с нашими мозгами / пер. с англ. П. Миронова. — СПб.: BestBusinessBooks, 2012. — 253 с.

4. Ланье Дж. 10 аргументов удалить все свои аккаунты в социальных сетях / пер. с англ. Э. Воронович. — М.: ЭКСМО, 2019. — 160 с.

5. Justin Kruger; David Dunning. Unskilled and Unaware of It: How Difficulties in Recognizing One’s Own Incompetence Lead to Inflated Self-Assessments // Journal of Personality and Social Psychology, 1999. — Vol. 77, no. 6. — P. 1121–1134. doi:10.1037/0022-3514.77.6.1121.

6. Pariser E. The Filter Bubble: What the Internet Is Hiding from You. — New York: Penguin Press, 2011. — 304 р.

7. Delaney K. J. «Filter bubbles are a serious problem with news, says Bill Gates» // Quartz, 21.02.2017. https://translated.turbopages.org/proxy_u/en-ru.ru.0fbdc4cb-62ecbe0e-31ff8a2c-74722d776562/https/web.archive.org/web/20170304120320/https://qz.com/913114/bill-gates-says-filter-bubbles-are-a-serious-problem-with-news/.

8. Bruns A. Filter bubble // Internet Policy Review. 29.11.2019. — 8 (4). doi:10.14763/2019.4.1426.

9. Hosanagar К., Fleder D. M., Lee D., Buja A. Will the Global Village Fracture into Tribes: Recommender Systems and Their Effects on Consumers // Management Science. — 2014. — Vol. 60, No. 4. — Pp. 805–823. https://translated.turbopages.org/proxy_u/en-ru.ru.46627d1e-62eca60a-ec3c5a7a-74722d776562/https/papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1321962.

10. Уськов Д. «Атомизация». Что это такое и как ее преодолеть? // ИА REGNUM. 10.09.2020. https://regnum.ru/news/society/3058795.html.

11. Bail A.C., Argyle L.P., Brown T.W., Bumpus J.P., Chen H., Hunzaker M.B.F., Lee J., Mann M., Merhout F., Volfovsky A. Exposure to opposing views on social media can increase political polarization // Pnas. — 28.08.2018. — 115 (37). — Pp. 9216–9221. https://doi.org/10.1073/pnas.1804840115.

12. El-Bermay M.M. Your Filter Bubble is Destroying Democracy // Wired, 18.11.2016. https://www.wired.com/2016/11/filter-bubble-destroying-democracy/.

13. Fletcher R., Nielsen R.K. Automated serendipity // Digital Journalism. — 2018. — 6:8. — Pp. 976–989. DOI: 10.1080/21670811.2018.1502045.

14. Sherif M., Sherif C. W. Groups in harmony and tension. — Oxford, England: Harper & Brothers, 1953. — 316 p.

15. Tajfel H. and Turner J. C. “An integrative theory of intergroup conflict.” // W. G. Austin and S. Worchel (Eds.). The social psychology of intergroup relations. — Brooks/Cole, Monterey, 1979. — Pp. 33–47.

16. Moore-Berg S.L., Ankori-Karlinsky L.O, Hameiri B., Bruneau E. Exaggerated meta-perceptions predict intergroup hostility between American political partisans // PROCEEDINGS OF THE NATIONAL ACADEMY OF SCIENCES. — 2020. — Vol. 117, No. 26. PubMed: 32527858.

17. Fletcher R. The truth behind filter bubbles: Bursting some myths // Reuters Institute, University of Oxford. 24.02.2020. https://reutersinstitute.politics.ox.ac.uk/news/truth-behind-filter-bubbles-bursting-some-myths.

18. Парето В. Социалистические системы / пер. с франц. А. А. Зотова. — М.: РИОР: ИНФРА-М, 2019. — 715 с.

19. Историческое сознание российской молодежи / под общ. ред. С. В. Алексеева. — М.: Издательство Московского гуманитарного университета, 2015. — 115 с.

20. Эль-Шейх Н. Атомизированное общество и политика в арабском мире // Международный дискуссионный клуб «Валдай». 29.12.2020. https://ru.valdaiclub.com/a/highlights/atomizirovannoe-obshchestvo-v-arabskom-mire/?sphrase_id=525083.

Часть вторая

ПОЛИТИКА МЕТАМОДЕРНА

1. Dunbar R. Neocortex Size as a Constraint on Group Size in Primates // Journal of Human Evolution. — June 1992. — 22(6). — Pp. 469–493. DOI:10.1016/0047-2484(92)90081-J.

2. Dunbar R. Coevolution of neocortical size, group size and language in humans // Behavioral and Brain Sciences. — 1993. — 16(4). — Pp. 681–694. doi:10.1017/S0140525X00032325.

3. Jure Leskovec, Kevin J. Lang, Anirban Dasgupta, Michael W. Mahoney. Community Structure in Large Networks: Natural Cluster Sizes and the Absence of Large Well-Defined Clusters // Internet Mathematics. — November 2008. 6(1). DOI:10.1080/15427951.2009.10129177.

4. Dunbar R., Arnadoldi V., Marco Conti M., Passarella A. The structure of online social networks mirrors those in the offline world // Social Networks. — October 2015. — 43. DOI:10.1016/j.socnet.2015.04.005.

5. Суриков И. Е. Аристократия и демос: политическая элита архаических и классических Афин. — М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2009. — 244 с.

6. Суриков И. Е. и др. Античный полис: курс лекций. — М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2010. — С. 49–50.

7. Аристотель. Политика / пер. с др. — греч. С. А. Жебелева, М. Л. Гаспарова. — М.: АСТ, Астрель, 2012. — 393 с.

8. Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. — Изд. 2-е. — СПб.: С.-Петерб. ун-т, 2004. — С. 9–11.

9. Платон. Государство / вступ. ст.: К. А. Сергеев, Л. С. Камнева; пер. А. Н. Егунова. — СПб.: Наука, 2005. — 570 с.

10. Твенге Д. Поколение I. Почему поколение Интернета утратило бунтарский дух, стало более толерантным, менее счастливым — и абсолютно не готовым ко взрослой жизни и что это значит для всех остальных / пер. с англ. А. Толмачева. — М.: Группа компаний «Рипол-классик», 2019. — 406 с.

11. Turkle S. Alone Together. — Basic Books, 2013. — 378 p.

12. Turkle S. Who Am We? We are moving from modernist calculation toward postmodernist simulation, where the self is a multiple, distributed system // Wired. 01.01.1996. Issue 4.

13. Florida R. Singles Now Make Up More Than Half the U.S. Adult Population. Here’s Where They All Live. The new geography of our “solo nation” // Bloomberg. 15.09.2014. https://www.bloomberg.com/news/articles/2014-09-15/singles-now-make-up-more-than-half-the-u-s-adult-population-here-s-where-they-all-live.

14. Hamilton A. I. Tinder made a whopping $1.2 billion in 2019 // Insider. 05.02.2020. https://www.insider.com/tinder-strong-growth-revenue-2019-2020-2.

15. Кляйненберг Э. Жизнь соло: новая социальная реальность / пер. с англ. А. Андреева. — М.: АНФ, 2014. — 278 с.

16. Халеви М. Полиамория: Свобода выбирать. — М.: Альпина, 2021. — 400 с.

17. Daniel L Surkalim, Mengyun Luo, Robert Eres et al. The prevalence of loneliness across 113 countries: systematic review and meta-analysis // BMJ. — 09.02.2022. — 376. doi: https://doi.org/10.1136/bmj-2021-067068.

18. Striking findings from 2021 // Pew Research Center. 2021. https://www.pewresearch.org/fact-tank/2021/12/17/striking-findings-from-2021/.

Глава первая

ТРИ ФАЗЫ СОВРЕМЕННОСТИ

1. Барбье Ф. Европа Гутенберга. Книга и изобретение западного модерна (XIII–XVI вв.) / пер. с фр. И. Кушнаревой, под науч. ред. А. Марковой. — М.: Изд-во Института Гайдара, 2021. — 496 с.

2. Там же, с. 13–14.

3. Метамодернизм. Историчность, аффект и глубина после постмодернизма / под общ. ред. Р. ван ден Аккера, Э. Гиббонс, Т. Вермюлена. — М.: РИПОЛ классик, 2019. — 494 с.

4. Павлов А. Постпостмодернизм. Как социальная и культурная теории объясняют наше время. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2021. — 560 с.

5. Кант И. «Что такое Просвещение?» // Сочинения. В 8 т. Т. 8. [Статьи. Лекции. Избранные письма. Из рукописного наследия] / под общ. ред. проф. А. В. Гулыги. Юбилейное издание, 1794–1994. — М.: ЧОРО, 1994. — 718 с.

6. Курцвейл Р. Эволюция разума. Как расширение возможностей нашего разума позволит решить многие мировые проблемы / пер. с англ. Т. П. Мосоловой. — М.: Э, 2015. — 349 с.

7. Дьяконов И. М. Пути истории: от древнейшего человека до наших дней. — Изд. 2-е, испр. — М.: URSS, 2007. — 380 с.

8. Калимонов И. К., Мартынов Д. Е. Фазовая теория И. М. Дьяконова: востоковедение и осмысление хода мировой истории // Ученые записки Казанского университета. — 2006. — Т. 148, кн. 4. Гуманитарные науки. УДК 930.9:94(5).

9. Молчанов А. В. Население земли как растущая иерархическая сеть. — М.: Литрес, 2019.

10. Капица С. П. Демографическая революция и будущее человечества // В мире науки. — 2004. — № 4. — С. 86–87.

Глава вторая

ГОСПОДСТВУЮЩИЕ МЕДИА

1. Скиннер К. Истоки современной политической мысли: в 2 т. Т. 1: Эпоха Ренессанса / пер. с англ. А. А. Олейникова; под науч. ред. В. В. Софронова. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018. — С. 202–204.

2. Скиннер К. Истоки современной политической мысли: в 2 т. Т. 2: Эпоха Реформации / пер. с англ. А. А. Олейникова; под науч. ред. В. В. Софронова. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018. — С. 165.

3. Кант И. Основы метафизики нравственности // Кант И. Сочинения. В 6 т. Т. 4. Ч. 1. — М.: Мысль, 1965. — С. 261.

4. Хигс С. Объясняя постмодернизм / пер. с англ. А. С. Шуваловой. — М.: РИПОЛ классик, 2021. — С. 60–61.

5. Стоун И. Происхождение: роман-биография Ч. Дарвина / пер. с англ. М. И. Брука, Ю. С. Кацнельсона. — 3-е изд. — М.: Политиздат, 1989. — 445 с.

6. Айзексон У. Альберт Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная / пер. с англ. И. Кагановой и Т. Лисовской. — М.: АСТ, Corpus, 2015. — 825 с.

7. Вебстер Р. Почему Фрейд был неправ? История ошибки, породившей психоанализ / пер. с англ. М. Харитоновой. — М.: АСТ, 2013. — 732 с.

8. Сеченов И. М. Рефлексы головного мозга / вступ. ст., примеч. и ред. Х. С. Коштоянц. — М., Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1942. — 148 с.

9. Уэллс Г. К. Павлов и Фрейд / пер. с англ. А. В. Мягковой и А. В. Старостина; общ. ред. и вступ. ст. А. В. Снежневского. — М.: Изд-во иностр. лит., 1959. — С. 5.

10. Павленко А. Возможность техники. — СПб.: Алетейя, 2010. — 222 с.

11. Юнгер Ф. Г. Совершенство техники. Машина и собственность / пер. с нем. И. П. Стребловой. — СПб.: Владимир Даль, 2002. — 560 с.

12. Spreeuwenberg Р., Kroneman М., Paget J. Reassessing the Global Mortality Burden of the 1918 Influenza Pandemic // Am J Epidemiol. — 01.12.2018. — 1; 187(12). — Pp. 2561–2567. doi: 10.1093/aje/kwy191.

13. Пирс Б. Упадок и разрушение Британской империи. 1781–1997 / пер. с англ. М. В. Жуковой. — М.: АСТ, 2010. — 957 с.

14. Арон Р. Воображаемые марксизмы / пер. с фр., предисл. и примеч. И. А. Гобозова; изд. 2-е. — М.: URSS, 2010. — 382 с.

15. Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика просвещения. Философские фрагменты / пер. с нем. М. Кузнецова. — М., СПб.: Медиум: Ювента, 1997. — 312 с.

16. Адорно Т. В. Негативная диалектика / пер. с нем. Е. Л. Петренко. — М.: Науч. мир, 2003. — 373 с.

17. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. Н. А. Шматко. — М.: Ин-т эксперим. социологии; СПб.: Алетейя, 1998. — С. 9–11.

18. Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр., послесл. и примеч. Е. А. Самарской. — М.: Республика: Культурная революция, 2006. — С. 32.

19. Дьяков А. В. Жан Бодрийяр: стратегии «радикального мышления». — СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 2008. — С. 115–116.

Глава третья

ГИБЕЛЬ БОЖКОВ

1. Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение / предисл. А. Беляева, пер. с англ.; 6-е изд. — М.: Новое литературное обозрение, 2021. — 604 с.

2. Вайнен Р. Долгий ‘68. Радикальный протест и его враги. — М.: Альпина, 2020. — 627 с.

3. Маркузе Г. Одномерный человек / пер. с англ. А. А. Юдина. — М.: АСТ: Ермак, 2003. — 331 с.

4. Дебор Г. Общество спектакля / пер. с фр. А. Уриновского. — М.: Опустошитель, 2011. — 177 с.

5. Цит. по: Павлов А. В. Постмодернизм: как социальная и культурная теории объясняют наше время. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2021. — С. 98–99.

6. Гоулман Д. Эмоциональный интеллект. Почему он может значить больше, чем IQ / пер. с англ. А. Исаевой. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. — 536 с.

7. Уильямс М., Пенман Д. Осознанность: как обрести гармонию в нашем безумном мире / пер. с англ. Ю. Цыбышевой. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015. — 287 с.

8. Дуэк К. Гибкое сознание: новый взгляд на психологию развития взрослых и детей / пер. с англ. С. Кировой. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. — 389 с.

9. Инглхарт Р. Постмодерн: меняющиеся ценности и изменяющиеся общества // Полис. Политические исследования. — 1997. — № 4. — С. 6.

10. Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. — М.: ИЭС; СПб.: Алетейя, 2005. — С. 272–285.

11. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 32. Май — июль 1917. — 5-е изд. — М.: Госполитиздат, 1958–1965. — С. 605.

12. Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма / пер. с англ. Д. Кралечкина; под науч. ред. А. Олейникова; изд. 2-е, испр. — М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2019. — 799 с.

13. Уайт Х. Метаистория: историческое воображение в Европе XIX в / пер. с англ. под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитонова. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2002. — 528 с.

14. Президента Франции уличили в супружеской измене // РБК. 10.01.2014. https://www.rbc.ru/politics/22/08/2022/630380cb9a7947b048e0d00c.

15. Liski J. Sanna Marin maksattaa perheensä aamiaiset verovaroista — kuitit salataan yksityisasiana // Iltalehti. 25.5.2021. https://www.iltalehti.fi/politiikka/a/6454bc8a-f9ef-478e-9f42-74da97687153.

16. Слотердайк П. Критика цинического разума / пер. с нем. А. Перцева. — Екатеринбург: У-Фактория; М.: АСТ, 2009. — С. 31–33.

17. Давыдов Д. А. Посткапитализм и рождение персоналиата. — М.: РИПОЛ классик, 2021. — С. 120–123.

Глава четвёртая

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СТРУКТУРЫ

1. Павлов А. В. Постмодернизм: как социальная и культурная теории объясняют наше время. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2021. — С. 513–515.

2. Ван ден Аккер Р. Метамодернизм. Историчность, аффект и глубина после постмодернизма / пер. с англ. В. М. Липки; вступ. ст. А. В. Павлова. — М.: РИПОЛ классик, 2021. — С. 46–47.

3. Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна / пер. с нем. Б. Хлебникова. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. — 267 с.

4. Хантингтон С. Ф. Столкновение цивилизаций / пер. с англ. Ю. Новикова. — М., СПб.: АСТ, 2003. — 603 с.

5. Александровский Ю. А. Социально-стрессовые расстройства // РМЖ. — 03.06.1996. — № 11.

6. Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. — М.: Наука, 1973. — С. 214–218.

7. Schultz W. Predictive reward signal of dopamine neurons // J Neurophysiol. — 1998. — 80: 1-27. DOI: 10.1152/jn.1998.80.1.1.

8. Литвиненко О. А. Онтогенетические предпосылки особенностей бредообразования при дебюте шизофрении: автореф. дис. … канд. психол. наук. — СПб., 2015. — 24 с.

9. Пропп В. Я. Морфология (волшебной) сказки. Исторические корни волшебной сказки / коммент. Е. М. Мелетинского, А. В. Рафаевой; сост., науч. ред., текстол. коммент. И. В. Пешкова. — М.: Лабиринт, 1998. — 511 с.

10. Величковский Б. М. Когнитивная наука. Основы психологии познания. В 2 т. — М.: Academia: Смысл, 2006. — 447 с.

11. Бахтин М. М. Собрание сочинений. В 7 т. Т. 3: Теория романа (1930–1961 гг.) / под ред. С. Г. Бочарова, В. В. Кожинова. — М.: Русское слово, 2012. — 877 с.

12. Горбачев М. С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. — М.: Политиздат, 1987. — 270 с.

13. Ильницкий А. М. Книгоиздание современной России. — М.: Вагриус, 2002. — 52 с.

14. Морозов Е. Интернет как иллюзия. Обратная сторона Сети / пер. с англ. И. Кригера. — М.: АСТ, 2014. — С. 231, 238, 239, 243, 255–256.

15. Кин Дж. Демократия и декаданс медиа / пер. с англ. Д. Кралечкина, под науч. ред. А. Смирнова. — 2-е изд. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2020. — С. 67.

16. Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции / пер. с фр. А. Качалова. — М.: Постум, 2015. — С. 214.

Глава пятая

ТРЕТИЙ ИГРОК

1. Глик Д. Хаос. Создание новой науки / пер. с англ. М. С. Нахмансона, Е. С. Барашковой. — М.: АСТ: CORPUS, 2022. — С. 382–386.

2. Верник М. Марк Цукерберг выступил с речью о важности свободы слова. Его раскритиковали // Код Дурова. 18.10.2019. https://kod.ru/vystuplieniie-zuckerberg.

3. Маларки П. Миссис Цукерберг. — М.: РИПОЛ классик, 2020. — 279 с.

4. Фогельштейн Ф. Как поссорились Apple и Google и, затеяв войну, начали революцию / пер. с англ. П. Миронова. — М.: Азбука Бизнес, 2014. — 253 с.

5. Фоер Ф. Без своего мнения. Как Google, Facebook, Amazon и Apple лишают вас индивидуальности / пер. с англ. К. А. Вантуха. — М.: Эксмо, 2020. — С. 37–40.

6. Boorstin J. Investor Peter Thiel Sells Facebook Shares // CNBC. 07.02.2022. https://www.cnbc.com/id/48730344.

7. Срничек Н. Капитализм платформ / пер. с англ. под науч. ред. М. Добряковой. — М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2019. — С. 11.

8. Будущие двигатели Rolls-Royce // ATO.ru. 16.04.2014. http://www.ato.ru/content/budushchie-dvigateli-rolls-royce.

9. Хабибрахимов А. Boeing и Rolls-Royce инвестировали $37 млн в британского производителя ракетных двигателей Reaction Engines // VC.RU. 18.04.2018. https://vc.ru/future/36191-boeing-i-rolls-royce-investirovali-37-mln-v-britanskogo-proizvoditelya-raketnyh-dvigateley-reaction-engines.

10. Evans K. How many private-label brands did Amazon add in Q4? // Digital Commerce 360. 14.01.2019. https://www.digitalcommerce360.com/2019/01/14/how-many-private-label-brands-did-amazon-add-in-q4/.

11. Хвостик Е. Марк Цукерберг купил WhatsApp // Коммерсантъ. 20.02.2014. https://www.kommersant.ru/doc/2413252.

12. Сидорова Д. Миллиардеры в мире моды: 15 самых богатых людей индустрии // RB.RU. 18.09.2020. https://rb.ru/story/top-15-fashion-billionaires/.

13. Мендельсон С. Самые прибыльные супергерои: кто из Мстителей заработал больше всего в прокате // ForbesLife. 14.07.2021. https://www.forbes.ru/forbeslife-photogallery/434479-samye-pribylnye-supergeroi-kto-iz-mstiteley-zarabotal-bolshe-vsego-v.

14. Леонов А. Marvel, Pixar и другие приобретения Disney // dtf.ru. 14.12.2017. https://dtf.ru/flood/13611-marvel-pixar-i-drugie-priobreteniya-disney.

15. Елистратов В. Список покупок: что получит Disney после сделки с Fox // dtf.ru. 14.12.2017. https://dtf.ru/flood/13599-spisok-pokupok-chto-poluchit-disney-posle-sdelki-s-fox.

16. Fowler G. A. What does your car know about you? We hacked a Chevy to find out // The Washington Post. 17.12.2019. https://www.washingtonpost.com/technology/2019/12/17/what-does-your-car-know-about-you-we-hacked-chevy-find-out/.

17. Топ-10 игровых компаний в мире. https://invest-journal.ru/top-10-igrovyh-kompanij-v-mire.

18. Шатов Е., Веретенникова О., Никитин М. Игровой рынок растет на десятки процентов в год. За какими трендами и компаниями следить инвестору? // The Bell. 09.12.2020. https://thebell.io/igrovoj-rynok-rastet-na-desyatki-protsentov-v-god-za-kakimi-trendami-i-kompaniyami-sledit-investoru.

19. Мироненко П., Шамардина Л. Facebook меняет название компании на Meta и инвестирует в метавселенную $10 млрд: что надо знать о главном новом проекте Цукерберга // The Bell. 28.10. 2021. https://thebell.io/chto-metavselennaya-mozhet-dat-facebook-i-investoram.

20. Windows falls but Azure and LinkedIn up in Microsoft results // Techradar. 26.07.2022. https://www.techradar.com/news/windows-falls-but-azure-and-linkedin-up-in-microsoft-results.

21. Zhou Xin. ByteDance walks away from TikTok deal with Oracle after Donald Trump’s White House exit // South China Morning Post. 14.02.2021. https://www.scmp.com/tech/tech-war/article/3121703/bytedance-walks-away-tiktok-deal-oracle-after-donald-trumps-white.

22. Хохлова Д. Google+ изнутри: история появления, развития и провала социальной сети — глазами сотрудников Google // VC.RU. 03.08.2015. https://vc.ru/social/9688-inside-google-plus.

23. Google Strategy Teardown: Google Is Turning Itself Into An AI Company As It Seeks To Win New Markets Like Cloud And Transportation // Cbinsights: RESEARCH REPORT. 16.08.2018. https://www.cbinsights.com/research/report/google-strategy-teardown/#conclusion.

24. Сафронов Р. Бизнес на здоровье: зачем Apple подалась в медицину? // Cnews. 01.04.2015. https://www.cnews.ru/articles/biznes_na_zdorove_zachem_apple_podalas.

25. Casper K. Best cloud gaming services: GeForce Now vs. Amazon Luna vs. Google Stadia and others // PCWorld. 29.07.2022. https://www.pcworld.com/article/823826/best-cloud-gaming-services.html.

26. Пресс-релиз компании Microsoft: Microsoft приобретает Activision Blizzard, чтобы подарить радость от игры всем и каждому на любом устройстве // https://news.microsoft.com/features/microsoft-to-acquire-activision-blizzard-to-bring-the-joy-and-community-of-gaming-to-everyone-across-every-device/.

27. Смирнов С. SpaceX запустила ракету с первыми спутниками для быстрого интернета // Ведомости. 22.02.2018. https://www.vedomosti.ru/technology/articles/2018/02/20/751596-spacex-zapustila.

28. Истишев В. Starlink — Спутниковый интернет от Илона Маска: Разбор // Хабр. 19.11.2020. https://habr.com/ru/company/droider/blog/528920/.

29. Lau J. Could the US military dominate space via Starlink’s satellite network? // South China Morning Post. 06.05.2022. https://www.scmp.com/news/china/military/article/3176641/could-us-military-dominate-space-starlinks-satellite-network.

30. Google и Meta получили рекордные штрафы на 9,2 млрд рублей // Рамблер. 21.12.2021. https://finance.rambler.ru/business/47833129/?utm_content=finance_media&utm_medium=read_more&utm_source=copylink.

31. ФБР заставило Facebook (*запрещённая в России организация) скрывать посты с компроматом на Байдена — Цукерберг // Regnum. 26.08.2022. https://regnum.ru/news/polit/3680580.html.

Часть третья

ОБРАТНО К ЧЕЛОВЕКУ

1. Уровень безработицы // The global economy. 2022. https://ru.theglobaleconomy.com/rankings/unemployment_rate/Europe/.

2. Шувалов Н. Безработица в разных странах мира в 2021–2022 году // Visa Sam. 30.06.2022. Источник: https://visasam.ru/emigration/vybor/uroven-bezraboticy-v-stranah-mira.html.

3. Сайт проекта: https://www.4dayweek.com/.

4. Сайгина М. Безусловный доход по всему миру: какие страны вводят, а какие отказались // VC. 01.08.2018. https://vc.ru/future/42937-bezuslovnyy-dohod-po-vsemu-miru-kakie-strany-vvodyat-a-kakie-otkazalis.

5. Асмаков А. «Вертолетные деньги»: выход из кризиса или еще одно заблуждение традиционной школы экономики // Forklog. 06.04.2020. https://forklog.com/vertoletnye-dengi-vyhod-iz-krizisa-ili-eshhe-odno-zabluzhdenie-traditsionnoj-shkoly-ekonomiki/.

6. Государственный долг США в онлайн: https://usdebtclock.org/.

7. Шувалов Н. Развитие экономики США // Visa Sam. 01.07.2022. https://visasam.ru/emigration/economy/razvitie-ekonomiki-ssha.html.

8. Интерпол: преступники в Африке стали массово использовать интернет // ИА Красная Весна. 15.08.2020. https://rossaprimavera.ru/news/561b8ad0.

9. Merkel says German multicultural society has failed // BBC News. 17.10.2010. https://www.bbc.com/news/world-europe-11559451.

10. Кэмерон призывает забыть о политике мультикультурности // BBS News, Русская служба новостей. 05.02.2011. https://www.bbc.com/russian/uk/2011/02/110205_cameron_multiculturalism_failed.

11. Теперь и Саркози признал, что политика мультикультурализма провалилась // ИНОСМИ. 11.02.2011. https://inosmi.ru/20110211/166444540.html.

12. 56 % детей постоянно находятся в Сети, по материалам сайта kaspersky.ru // Безопасность в интернете. 2019. http://security.mosmetod.ru/internet-zavisimosti/99-56-detej-postoyanno-nakhodyatsya-v-seti.

13. Chen S. Race to 6G: Chinese researchers declare data streaming record with whirling radio waves // South China Morning Post. 11.02.2022.

14. Хель И. Китайские ученые внедрили гены мозга человека обезьянам. Как думаете, они стали умнее? // Hi-News.ru. 10.04.2019.

15. Press Conference World Robotics 2021. 28.10.2021. https://ifr.org/downloads/press2018/2021_10_28_WR_PK_Presentation_long_version.pdf.

16. http://www.techweb.com.cn/it/2022-08-03/2900421.shtml.

17. Китай стал лидером по цитируемым научным статьям (данные NISTEP и NATURE INDEX) // Хабр. 21.08.2022. https://habr.com/ru/post/683718/.

18. Geary B. G. Inside China’s ‘digital detox’ camps — where teens are so addicted to technology they wear NAPPIES so they never have to leave their online world // DAILY MAIL AUSTRALIA. 8 June 2016. https://www.dailymail.co.uk/news/article-3630391/Military-style-digital-detox-camps-taking-China-internet-addiction-bad-young-people-wear-NAPPIES-don-t-leave-online-world.html.

19. Ni V. China cuts amount of time minors can spend playing online video games // The Guardian. 30 Aug 2021. https://www.theguardian.com/world/2021/aug/30/china-cuts-amount-of-time-minors-can-spend-playing-video-games.

20. Baker S. China bans celebrities from ‘showing off wealth’ or ‘extravagant pleasure’ on social media as communist rulers continue their crackdown on the entertainment industry // MAIL ONLINE. 24 November 2021. https://www.dailymail.co.uk/news/article-10237617/China-bans-celebrities-showing-wealth-extravagant-pleasure-social-media.html.

21. Digital 2021: Global overview report. https://datareportal.com/reports/digital-2021-global-overview-report.

Глава первая

ПРИРОДА ВЛАСТИ

1. Де Валь Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов / пер. с англ. Д. Кралечкина; под ред. В. Анашвили; 2-е изд. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. — 272 с.

2. Morrison RE, Hirwa JP, Mucyo JPS, Stoinski TS, Vecellio V, Eckardt W. Inter-group relationships influence territorial defence in mountain gorillas // J Anim Ecol. — 2020. — 89. — Pp. 2852–2862. https://doi.org/10.1111/1365-2656.13355.

3. Graham L. Banes, Birute M. F. Galdikas, Linda Vigilant. Male orang-utan bimaturism and reproductive success at Camp Leakey in Tanjung Putting National Park, Indonesia // Behavioral Ecology and Sociobiology. — 2015. — Vol. 69. — Pp. 1795–1807.

4. Krupenye C., Hare B. Bonobos Prefer Individuals that Hinder Others over Those that Help // Curr Biol. — 2018 Jan 22. — 28(2). — Pp. 280–286. e5. doi: 10.1016/j.cub.2017.11.061.

5. Bourdieu P. Espace Social et Pouvoir Symbolique // P. Bourdieu. Choses Dites. — Paris: Editions de Minuit, 1987 / пер. с фр. В. И. Иванова // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. 18.12.2006.

6. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. — Изд. 2-е. Т. 27. — М.: Гос-политиздат, 1962. — С. 406.

7. Новейший философский словарь / гл. науч. ред. и сост. А. А. Грицанов. — Минск: Изд. В. М. Скакун, 1999. — 877 с.

8. Шварцман В. Хьюстон, у нас отмена. Как борьба за справедливость в западном обществе превратилась в войну со свободой слова // Lenta. 10.11.2021. https://lenta.ru/articles/2021/11/10/cancel_culture/.

9. Сысоев Т. Философ Артемий Магун: «Новая этика» — это не про культурность, а про «новую моральную аллергию», которая пришла к нам из США» // Газета «Культура». 26.02.2021. https://portal-kultura.ru/articles/world/331659-filosof-artemiy-magun-novaya-etika-eto-ne-pro-kulturnost-a-pro-novuyu-moralnuyu-allergiyu-kotoraya-p/.

10. Knutson B., Grosenick L., Greer S. Interpretable Classifiers for fMRI Improve Prediction of Purchases // IEEE Transactions on Neural Systems and Rehabilitation Engineering. — 2008. — Vol. 16, Issue 6. 10.1109/TNSRE.2008.926701.

Глава вторая

СИМВОЛИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ

1. Гоббс Т. Сочинения. В 2 т. — М.: Мысль, 1989. — Т. 1. — С. 241.

2. Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных / ред., послесл. и примеч. Э. А. Асратяна. — М.: Наука, 1973. — 659 с.

3. Лоренц К. З. Агрессия (Так называемое «зло») / пер. с нем. Г. Ф. Швейника. — М.: Прогресс: Изд. фирма «Универс», 1994. — 269 с.

4. Бандура А. Теория социального научения. — СПб.: Евразия, 2000. — 318 с.

5. Yerkes R. The mental life of monkeys and apes: A study of ideational behavior. — Boston, Cambridge: HENRY HOLT & Co. — Behavior Monographs, 1916. — 149 p.

6. Asсh S. Е. Effects of group pressure upon the modification and distortion of judgments. Groups, leadership, and men, Harold Guetzdow (ed.). — Carnegie Press, 1951.

7. Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Перспективы социальной психологии / пер. с англ. В. В. Румынского под ред. Е. Н. Емельянова, B. C. Магуна. — М.: Аспект Пресс, 1999. — 429 с.

8. Везиницына С. В. Общественное мнение и рейтинг: проблема взаимовлияния // Известия Саратовского университета. Новая серия. Сер. Социология. Политология. — 2010. — Т. 10. Вып. 3. — УДК 316.653.

9. Кьеркегор С. Страх и трепет / пер. с дат., коммент. Н. В. Исаевой, С. А. Исаева; общ. ред., сост. и предисл. С. А. Исаева. — М.: Республика, 1993. — 382 с.

10. Jean-Philippe Gagné, Adam S. Radomsky. Manipulating beliefs about losing control causes checking behaviour // Journal of Obsessive-Compulsive and Related Disorders. — 2017. — 15. — P. 34. DOI: 10.1016/j.jocrd.2017.08.013.

11. Бурдье П. Различение: социальная критика суждения / пер. О. И. Кирчик // Экономическая социология. — 2005. — Т. 6, № 3. — С. 27.

12. Там же, с. 27–29.

13. Шматко Н. А. На пути к практической теории практики // П. Бурдьё. Практический смысл / пер. с фр. А. Т. Бикбова, Е. Д. Вознесенской, С. Н. Зенкина, Н. А. Шматко; отв. ред. пер. и послесловие Н. А. Шматко. — СПб.: Алетейя, 2001. — С. 559.

14. Самоукина Н. В. Теория поколений в российском менедж-менте: лучшие практики управления разновозрастными командами. — М.: Ruscience, 2018. — 184 с.; Dimock M. Defining generations: Where Millennials end and Generation Z begins // Pew Research Center. 17.01.2019. https://www.pewresearch.org/fact-tank/2019/01/17/where-millennials-end-and-generation-z-begins/.

Глава третья

ПРОИЗВОДСТВО СУБЪЕКТИВНОСТИ

1. Курпатов А. В. Складка времени (сущность и концепт). — СПб.: Издательский дом «Нева», 2021. — 240 с.

2. Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. В. Наумова. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. — 383 с.

3. Фуко М. Рождение биополитики: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году / пер. с фр. А. В. Дьякова. — СПб.: Наука, 2010. — 446 с.

4. Фуко М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности / сост., пер. с фр., коммент. и послесл. С. Табачниковой. — М.: Магистериум: Изд. дом «Касталь», 1996. — 446 с.

5. Краффт-Эбинг Р. Половая психопатия, с обращением особого внимания на извращение полового чувства. / пер. с нем., предисл. Г. С. Васильченко. — М.: Республика, 1996. — 590 с.

6. Райх В. Сексуальная революция. — СПб.: Унив. кн.; М.: АСТ, 1997. — 350 с.

7. Кон И. С. Лунный свет на заре. — М.: Олимп: АСТ, 1998. — 490 с.

8. Сексуальные революции: Отто Гросс, психоанализ и культура / под ред. Г. Хьюер; пер. с англ. — М.: URSS, 2018. — 304 с.

9. Никс А. СМИ сообщили о вмешательстве Cambridge Analytica в выборы по всему миру // ТАСС. 20 марта 2018 года. https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/5046957?utm_source=ru.wikipedia.org&utm_medium=referral&utm_campaign=ru.wikipedia.org&utm_referrer=ru.wikipedia.org.

10. Колесников А. С. Ф. Гваттари о формах производства субъективности // Колесников А. С., Ставцев С. Н. Формы субъективности в философской культуре XX века. — СПб., 2000.

11. Дьяков А. В. Феликс Гваттари, философ трансверсальности. — СПб.: Владимир Даль, 2012. — 589 с. — С. 321–323.

12. Там же.

13. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций: Из неопублик. трудов. — М.: Изд-во Акад. пед. наук, 1960. — 500 с.

14. Дьяков А. В. Феликс Гваттари, философ трансверсальности. — СПб., 2012. — С. 325.

15. Эпштейн М. Н. Информационный взрыв и травма постмодерна // http://www.philosophy.ru/library/epstein/epsht.html.

16. Го Ли, Шарафутдинов Д. Р. «Укоренившись в родной культуре, мыслить глобально»: Ши Сюй и его «Исследование современного китайского дискурса» // Политическая лингвистика. — 2019. — № 4. — С. 12–20. DOI 10.26170/pl19-04-01.

17. Rice C. No Higher Honor: A Memoir of My Years in Washington. Crown Archetype. — Broadway Books, 2011. — 784 p.

18. Guynn J. Google Ideas to become Jigsaw tech incubator // USA TODAY. 16.02.2016. https://www.usatoday.com/story/tech/news/2016/02/16/google-ideas-jigsaw-eric-schmidt-jared-cohen/80474858/.

19. Шмидт Э., Коэн Дж. Новый цифровой мир. Как технологии меняют жизнь людей, модели бизнеса и понятие государств / пер. с англ. С. Филина. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. — С. 43–44.

20. Westhoven J. CNET: We’ve been blackballed by Google. Tech news site says Google froze out its reporters for publishing Eric Schmidt’s personal info // CNN. 05.08.2005. https://money.cnn.com/2005/08/05/technology/google_cnet/.

21. Franceschi-Bicchierai L. Google’s Schmidt: NSA Spying on Data Centers Is ‘Outrageous’ // Mashable. 04.11.2013. https://mashable.com/archive/eric-schmidt-nsa-spying-wall-street-journal.

22. Morozov E. Future Shlock: Meet the two-world hypothesis and its havoc. // The New Republic. 27.05.2013. https://newrepublic.com/article/113272/eric-schmidt-and-jared-cohenthe-new-digital-ages-futurist-schlock.

Глава четвёртая

УПРАВЛЕНИЕ ЛЮДЬМИ

1. Маркс К. К критике политической экономии. Предисловие // К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. — М.: Госполитиздат, 1959. — Т. 13. — С. 7.

2. Котляр М. «Нагорная проповедь и кодекс строительства коммунизма — один в один». Зюганов назвал Иисуса Христа коммунистом // Газета. ru. 02.09.2021. https://www.gazeta.ru/social/2021/09/02/13943414.shtml.

3. Word of the Year 2016, Oxford Dictionaries Word. https://languages.oup.com/word-of-the-year/2016/.

4. https://gflolaw.com/category/corporate-law/ — официальная страница GFLO Consultancy.

5. https://vc.ru/legal/134721-2-5-na-pribyl-lgotnyy-rezhim-dlya-it-biznesa — расчёт налога для IT-компаний на Кипре, подготовленный специалистами юридической компании Icon.Partners.

6. Милгрэм С. Как хороший человек становится негодяем: эксперименты о механизмах подчинения, индивид в сетях общества / пер. с англ. А. Бродоцкой; 3-е спец. междунар. изд. — М.: АСТ: Прайм, 2018. — 311 с.

7. Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса / пер. с англ. А. А. Анистратенко, И. Знаешевой. — М.: Э, 2018. — 251 с.

8. M. Sherif, O. J. Harvey, B. J. White, W. R. Hood. Intergroup Conflict and Cooperation: The Robbers Cave Experiment. — The University Book Exchange, Norman, 1961.

9. John М. Darley, С. Daniel Batson. «From Jerusalem to Jericho»: A Study of Situational and Dispositional Variables in Helping Behavior // Journal of Personality and Social Psychology. — 1973. — 27. — Pp. 100–108.

10. Зимбардо Ф. Эффект Люцифера: почему хорошие люди превращаются в злодеев / пер. с англ. А. Стативка. — М.: АНФ, 2013. — 738 с.

11. Зимбардо Ф. Мужчина в отрыве: игры, порно и потеря идентичности / пер. с англ. С. Чулкова. — М.: Альпина паблишер, 2017. — 342 с.

Глава пятая

ПАНДЕМИЯ НАСИЛИЯ

1. Пинкер С. Лучшее в нас: почему насилия в мире стало меньше / пер. с англ. Г. Бородина, С. Кузнецова. — М.: Альпина нон-фикшн, 2021. — 948 с.

2. Ростовская Т. К., Безвербная Н. А. Насилие в отношении женщин: мировые тенденции // Женщина в российском обществе. — 2020. — № 2. — С. 89–98. DOI: 10.21064/WinRS.2020.2.8.

3. Жигинас Н. В., Сухачёва Н. И. Агрессия как объективный фактор современного общества // Научно-педагогическое обозрение. Pedagogical Review. — 2020. — 3 (31). УДК 159. 923.2, 159.99. DOI 10.23951/2307-6127-2020-3-208-214.

4. 2018 Edelman Trust Barometer Global Report // Edelman, 2018. https://cms.edelman.com/sites/default/files/2018-01/2018%20Edelman%20Trust%20Barometer%20Global%20Report.pdf.

5. Лоренц К. З. Агрессия (Так называемое «зло»). — М., 1994.

6. Зорина З. А., Полетаева И. И., Резникова Ж. И. Основы этологии и генетики поведения. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1999. — 383 с.

7. Лоренц К. З. Агрессия (Так называемое «зло»). — М., 1994.

8. Грациано М. Наука сознания. Современная теория субъективного опыта / пер. с англ. А. Петровой. — М.: Альпина нон-фикшн, 2021. — С. 138.

9. Волков Д. Б. Бостонский зомби. Д. Деннет и его теория сознания. — М.: URSS. 2011. — 315 с.

10. Адам Кертис о «гипернормализации» и о том, чем ему интересен Владислав Сурков // BBC News, Русская служба. 05.11.2016. https://www.bbc.com/russian/features-37840025.

11. Сколько было жертв во время «кровавого октября 1993 года» // Рамблер. 27.12.2018. https://news.rambler.ru/other/41494435/.

12. Рейтинг стран мира по уровню преднамеренных убийств // Управление Организации Объединённых Наций по наркотикам и преступности (УНП ООН). 2019. https://gtmarket.ru/ratings/global-homicide-ranking.

13. Си Цзиньпин взял курс на построение общества всеобщего процветания в Китае // ИА REGNUM. 16.10.2021. https://regnum.ru/news/polit/3399646.html.

14. Progress Vs Privacy — A Tale of Smart City Development in China // Memoori.com. 08.12.2020. https://memoori.com/progress-vs-privacy-a-tale-of-smart-city-development-in-china/.

15. Карелов С. Все под наблюдением и счастливы этим // Малоизвестное интересное. 26.07.2022. https://zen.yandex.ru/media/the_world_is_not_easy/vse-pod-nabliudeniem-i-schastlivy-etim-62dfe2c948dd720f08393b3d.

16. Beraja М., Kao А., Yang D. Y. Yuchtman N. «AI-tocracy» // Centre for Economic Performans, No.1811. November 2021. Discussion Paper. https://cep.lse.ac.uk/pubs/download/dp1811.pdf.

17. Lever J. Seven years in China. COVID, nationalism and Beijing walls // The Critic. 09.08.2022. https://thecritic.co.uk/seven-years-in-china/.

18. Ali R. Vahdati, John David Weissmann, Axel Timmermann, Marcia Ponce de León, Christoph P. E. Zollikofer. Exploring Late Pleistocene hominin dispersals, coexistence and extinction with agent-based multi-factor models // Quaternary Science Reviews. — 1 March 2022. — Vol. 279. — 107391. https://doi.org/10.1016/j.quascirev.2022.107391.

19. Архипов Ю. С., Хайкин Я. З. Логика истории и практика марксизма в России // Философские исследования. — 2007. — № 3. — C. 47–57.

20. Body Count: Casualty Figures after 10 Years of the «War on Terror»: Iraq, Afghanistan, Pakistan / 1st international ed. — Washington DC, Berlin, Ottawa, 2015. https://www.psr.org/blog/resource/body-count.

21. Hedges C. «What Every Person Should Know About War» // The New-York Times. 06.06.2003. https://www.nytimes.com/2003/07/06/books/chapters/what-every-person-should-know-about-war.html.

22. Bender J., Macias A. 5 Of The 10 Deadliest Wars Began In China // Businessinsider. Oct 6, 2014. https://www.businessinsider.com/bloodiest-conflicts-in-chinese-history-2014-10.

23. Chris Hedges Turning a Blind Eye to Catastrophic Truths // Truthdig. 09.06.2012. https://truthout.org/articles/turning-a-blind-eye.

24. Бурдайтскис И. Мир, который построил Хантингтон и в котором живём все мы. Парадоксы консервативного поворота в России. — М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2020. — 160 с.

25. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций / пер. с англ. Т. Велимеева. — М.: АСТ: Астрель, 2011. — 571 с.

26. Прохоров А. П. Русская модель управления. — М.: Эксмо, 2006. — 383 с.

Вместо заключения

ИГРА ВДОЛГУЮ?

1. Вырковский А. 10 главных профессий нового десятилетия // Forbes. 28.12.2009. https://www.forbes.ru/karera/rynok-truda/34702-10-glavnyh-professii-novogo-desyatiletiya.

2. Toshiba: Почему у «зелёной» энергетики сложное будущее? // Хабр. 26.12.2019. https://habr.com/ru/company/toshibarus/blog/481764/.

3. Микаллеф Дж. В. Геополитика сердиземноморского природного газа // KATEHON. 24.04.2021. https://katehon.com/ru/article/geopolitika-sredizemnomorskogo-prirodnogo-gaza.

4. Коллинз Дж. Арктика в период геополитических перемен: оценка и рекомендации // Россия в глобальной политики, Валдайский форум. 06.10.2017. https://globalaffairs.ru/articles/arktika-v-period-geopoliticheskih-peremen-oczenka-i-rekomendaczii/.

5. ООН и партнеры встречаются, чтобы обсудить «критическое» состояние глобального продовольственного кризиса // Новости ООН. 18 июля 2022 г. https://news.un.org/en/.

6. Зинькина Ю., Коротаев А., Шульгин С. Риски социально-политической дестабилизации Тропической Африки // Полит. ру. 07.05.2017. https://polit.ru/article/2017/05/07/africa/.

7. Строкань С. Теперь и в Бангладеш // КоммерсантЪ. 09.08.2022. https://www.kommersant.ru/doc/5503204.

8. Армия Израиля // АIAC. https://concierge-israel.com/uslugi/armiya-v-izraile.

9. Латвия возвращает всеобщую воинскую обязанность из-за «российской угрозы» // Военное обозрение. 06.07.2022. https://topwar.ru/198690-latvija-vozvraschaet-vseobschuju-voinskuju-objazannost-iz-za-rossijskoj-ugrozy.html.

10. В ожидании русских: в каких условиях служат призывники в Европе // News.ru. 27.02.2021. https://news.ru/world/v-strahe-rossii-kak-i-zachem-sluzhat-prizyvniki-v-evrope/.

11. «Бедные будут штурмовать границы»: чем климатическая миграция грозит России и миру // Forbes. 18.09.2021. https://www.forbes.ru/society/440331-bednye-budut-sturmovat-granicy-cem-klimaticeskaa-migracia-grozit-rossii-i-miru.

12. gfdl: Визуализация данных — прогнозы климата // https://www.gfdl.noaa.gov/visualization/visualizations-climate-prediction/?fbclid=IwAR0zr-mMHWCCikGi4-oef3M2NvZrOcLxkb6__AfGGiSwJxwiNB8l7_mCI6M.

13. Ирисова О. Гуманный империализм: как Китай завоевывает Африку // Forbes. 27.03.2015. https://www.forbes.ru/mneniya-column/mir/283713-gumannyi-imperializm-kak-kitai-zavoevyvaet-afriku.

14. Разумовский Д. Китайская экспансия в Латинской Америке: что рекомендует Атлантический совет? // РСМД. 23.04.2018. https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/kitayskaya-ekspansiya-v-latinskoy-amerike-chto-rekomenduet-atlanticheskiy-sovet/.

15. Рогожина Н. Г. Помощь Китая странам Юго-Восточной Азии в борьбе с COVID-19 // ИМЭМО РАН. 14.10.2020. https://www.imemo.ru/publications/relevant-comments/text/pomoshty-kitaya-stranam-yugo-vostochnoy-azii-v-borybe-s-covid-19.

16. Sink J., Wingrove J. Biden Plots a 2024 Presidential Run — and a Trump Rematch // Bloomberg. 12.08. 2022. https://www.bloomberg.com/news/articles/2022-08-11/biden-primes-2024-run-eager-to-stop-trump-again-despite-doubts.

17. Smith D. Liz Cheney loses Wyoming Republican primary to Trump-endorsed rival // The Guardian. 17.08.2022. https://www.theguardian.com/us-news/2022/aug/16/wyoming-republican-primary-liz-cheney-donald-trump-harriet-hageman.

18. Morton V. Mark Zuckerberg: Facebook suppressed Hunter Biden laptop story per FBI general request // The Washington Times. 25.08.2022. https://www.washingtontimes.com/news/2022/aug/25/mark-zuckerberg-joe-rogan-facebook-suppressed-hunt/.

19. Перемитин Г. Американский рынок переживает один из худших периодов в истории: что будет дальше // Forbes. 29.06.2022. https://www.forbes.ru/investicii/469967-amerikanskij-rynok-perezivaet-odin-iz-hudsih-periodov-v-istorii-cto-budet-dal-se.

20. Torry Н., DeBarros А. Recession Probability Soars as Inflation Worsens // The Wall Street Journal. 19.06.2022. https://www.wsj.com/articles/recession-probability-soars-as-inflation-worsens-11655631002.

21. S&P Global. Economic Outlook U.S. Q3 2022: The Summer Of Our Discontent // https://www.spglobal.com/ratings/en/research/articles/220627-economic-outlook-u-s-q3-2022-the-summer-of-our-discontent-12422556.

22. Жюльен Ф. О «времени». Элементы философии «жить» / пер. с франц. В. Г. Лысенко. — М.: Прогресс-Традиция, 2005. — 280 с.

23. Даокэдао (Панков) О. https://www.narrativespace.net/blog/chinese-narrative-war-creating-an-integrated-narrative.

Эпилог

1. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / пер. с нем. и сверено с авториз. англ. переводом И. Добронравовым, Д. Лахути; общ. ред. и предисл. В. Ф. Асмуса. — М.: Изд-во иностр. лит., 1958. — 133 с.

Примечания

1

Запрещённая в России террористическая организация.

2

В лагерях временного содержания в Сирии и Ираке в 2019 году находилось более 49 тыс. детей-сирот той самой «демографической политики», проводимой боевиками «Исламского государства».

3

Считается, что го, в отличие от шахмат, требует от игрока специфического стратегического мышления. Именно поэтому победа искусственного интеллекта AlphaGo в том же 2016 году над сильнейшим на тот момент игроком в го Ли Седолем стала столь же знаковым событием в развитии цифровых технологий, как когда-то и сокрушительное поражение Гарри Каспарова, нанесённое ему шахматным суперкомпьютером компании IBM Deep Blue.

4

Даже столь ограниченные по нынешним меркам средства информирования людей оказали огромное влияние на состояние общества. Не случайно Г. Маркони заявил в интервью 1912 года: «В новой беспроводной эре война невозможна, потому что она будет достойна лишь насмешек». После Первой мировой войны, показавшей, что возможность информировать широкие слои населения о положении дел в мире никак не препятствует полномасштабным войнам, а скорее даёт обратный эффект, эти, позже фукуямовские, идеи о «конце истории» озвучивал Никола Тесла: «Полное и идеальное распространение беспроводной связи, – говорил он, – превратит землю в гигантский мозг… Мы сможем общаться друг с другом мгновенно, вне зависимости от расстояний». Иными словами, необходимо признать, что весь ХХ век уже был пропитан влияниями «информационной волны».

5

Книга Э. Тоффлера «Третья волна» увидела свет в 1980 году, и хотя в ней уже идёт речь о компьютеризации и других технологиях будущего, она всё-таки больше говорит об изменении пространства взаимодействия людей, то есть об информационных процессах. В двух последующих своих работах – «Предпосылки и прогнозы» (1984) и «Метаморфозы власти» (1990) – Э. Тоффлер существенно обогащает технологическое измерение своей «третьей волны», не замечая стремительного приближения уже «четвёртой волны» – цифровой. И в самом деле, масштабность изменений, которые она с собой несёт, «человеку информационному» трудно было предугадать (как, собственно, и должно быть в соответствии с его же, Э. Тоффлера, критерием перехода от одной метацивилизации к другой – человек из «прошлого» не может её себе вообразить).

6

Facebook, Instagram – принадлежат компании Meta, запрещённой на территории РФ.

7

Доступ ограничен на территории РФ.

8

Сюжет фильма «Не смотрите наверх» предельно прост. Нашу планету вот-вот должна уничтожить гигантская комета, но никто не хочет слушать учёных, которые буквально тычут пальцем в приближающийся к Земле космический объект и требуют начать эвакуацию людей. Но ни журналисты, ни блогеры, ни чиновники – никто, включая президента США, не хочет говорить подписчикам в своих социальных сетях «о плохом», потому что «они могут расстроиться».

9

«Эффект Google» или, как его ещё называют, «цифровая амнезия»: современный человек перестал запоминать то, что он может легко найти в интернете, при этом у него возникает психологическая иллюзия, что он это знает, тогда как в ряде случаев он даже не знает, где эту информацию искать.

10

ИМХО – русифицированная версия аббревиатуры IMHO: in my humble opinion, то есть «по моему скромному мнению».

11

Согласно отчёту Global Digital 2021, среднестатистический пользователь интернета в России проводит в интернете 7 часов 52 минуты каждый день, что почти на час больше среднемирового значения (6 часов 54 минуты). С учётом дополнительного «экранного времени» (телевидение – 3 часа 13 минут, онлайн-радио – 47 минут, стриминговые музыкальные сервисы – 41 минута, подкасты – 21 минута), непонятно, где вообще у обывателя остаётся время на жизнь.

12

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

13

В 2020 году выручка Amazon Web Services составила 45,37 млрд долларов, а прибыль достигла 13,53 млрд долларов, и хотя на облачное подразделение Amazon пришлось лишь 12 % всей выручки компании, её доля в совокупной прибыли превысила 50 %.

14

Рейтинг «доверия» Edelman публикуется ежегодно. Согласно обзору за 2020 год, 57 % респондентов считают, что медиа, которые они регулярно читают и смотрят, состоят из непроверенной и недостоверной информации. На 6 % по сравнению с 2018 годом выросла доля тех, кто считает, что ложные новости используются «как оружие», и составила 76 %. 51 % аудитории считает, что медиа служат интересам небольшой группы людей, о коррумпированности средств массовой информации сказали 43 %, и только 38 % верят в честность журналистов. Если говорить о России, то она заняла последнее место по уровню доверия к медиа (27 %) из 28 стран, в которых проводилось исследование. Перед ней Великобритания с 39 %, ФРГ с 44 %, США с 45 %. Первое место занимает Китай с 77 % у населения в целом, и 90 % – у элит, которые замеряются в рейтинге отдельно.

15

Начиная с 2016 года «Википедия» стала публиковать специальную статью «Социальные медиа на президентских выборах в США», где указываются бюджеты кандидатов, а также чьей поддержкой в интернет-среде они смогли заручиться.

16

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

17

Финансовые технологии, или финтех, – технологические компании, конкурирующие с традиционными финансовыми организациями (банками и их посредниками) на рынке финансовых услуг.

18

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

19

Facebook, Instagram – принадлежат компании Meta, запрещённой на территории РФ.

20

Facebook, Instagram – принадлежат компании Meta, запрещённой на территории РФ.

21

Принадлежит компании Meta, запрещенной на территории РФ.

22

Запрещена на территории РФ.

23

Доступ ограничен на территории РФ.

24

Предполагалось, что TON Reserve будет автоматически скупать Gram при падении его цены, а также обеспечивает выпуск новых Gram по цене не менее чем на 2 % выше, чем годом ранее.

25

Amazon Coins – виртуальная валюта, которую можно использовать только для покупки программного обеспечения и микротранзакций в приложениях, загруженных из магазина приложений Amazon на устройствах Kindle, Kindle Fire и Android.

26

Ethereum – криптовалюта (вторая по значимости после Bitcoin) и специализированная платформа для создания децентрализованных онлайн-сервисов, использующих технологии блокчейна и умных контрактов.

27

Так называемые «законы о приземлении» можно принимать и в других странах, как, например, это делается в России, но, судя по всему, только Китай, учитывая его уровень технологического развития, может не только добиться релокации данных, но технически обеспечить их использование в собственных целях.

28

На решение Apple повлияло не столько значение китайского рынка для компании (что само по себе, конечно, очень важно), сколько то, что абсолютно всё производство Apple расположено на территории Китая. Это была целенаправленная политика компании, маркетинговый и экономический смысл которой прекрасно объясняет Брайн Мерчант в своей книге «Универсальное устройство. Неизвестная история создания iPhone». Когда Барак Обама только вступил на пост президента США, он провёл встречу с лидерами американского IT-рынка, желая уговорить руководителей интернет-гигантов начать перевод хотя бы части их производства обратно в США, на что Стив Джобс ответил: «Не существует никаких возможностей для этого».

29

Например, рамках одного из пилотных проектов было создано мобильное приложение, которое позволяло увидеть местоположение «неблагонадёжных» людей, что вызвало недовольство пользователей, после чего приложение было удалено.

30

Понимание природы данного феномена потребует достаточно большого нейрофизиологического введения, поскольку же я достаточно часто рассказываю об этом в своих лекциях и книгах, в этом тексте я не буду злоупотреблять вашим вниманием и отклоняться от основной темы.

31

«Технологическая сингулярность» – предполагаемый момент в будущем, когда технологическое развитие, осуществляемое с помощью искусственного интеллекта, достигшего стадии циклов самоусовершенствования, становится неуправляемым и необратимым, что порождает радикальные изменения характера человеческой цивилизации.

32

Ризома, или ризоматическая структура, – это нелинейная сеть, которая «соединяет любую точку с любой другой точкой», это сеть множеств, которые не являются древовидными, но напоминают по строению грибницу. Концепт был впервые сформулирован в работе Ж. Делёза и Ф. Гваттари в книге «Тысяча плато» для обозначения сетей, которые устанавливают «связи между семиотическими цепочками, организациями власти и обстоятельствами, относящимися к искусствам, наукам и социальной борьбе» без видимого порядка или последовательности.

33

Опустим здесь вопрос, что эта информация может оказаться неправдивой.

34

В основе данной поведенческой стратегии – хорошо изученное когнитивное искажение «предвзятость подтверждения»: тенденция, с одной стороны, искать, интерпретировать, одобрять и вспоминать информацию так, чтобы она подтверждала убеждения человека, а с другой – тенденция игнорирования и/или опровержения информации, которая не согласуется с этой точкой зрения. Эффект наиболее силен в случае, когда присутствует личная заинтересованность человека, проблема является эмоционально заряженной, а убеждения – глубоко укоренившимися.

35

В. И. Ленин сформулировал этот принцип в работе «Маёвка революционного пролетариата» в 1913 году: «Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для неё требуется ещё, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде».

36

В 2009 году два французских журналиста, Николя Бо и Катрин Грасиет, издали книгу «Регентство Карфагена», в котором изобличили в коррупции жену Бен Али (Лейла Бен Али, в девичестве Трабелси), её семью и родственников самого Бен Али, что, впрочем, не являлось секретом для жителей Туниса и прежде. Считается, что под контролем родственников Бен Али находилось 30 % национальной экономики.

37

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

38

Остаётся только удивляться попыткам «раскачать» ситуацию в той или иной стране через социальные сети. Это предельно наивно. События происходят в реальности, где сталкиваются фактические интересы акторов исторического процесса. Сетевые же «мнения» лишь имитируют реальность, хотя иногда и очень искусно.

39

Очень в духе современных нам уже конспирологических версий QAnon, распространившихся при Дональде Трампе, про клику сатанистов-педофилов, которые правят США от имени демократов.

40

По данным уже упомянутого отчёта Gallup, только низкая вовлечённость сотрудников обходится мировой экономике в 7,8 трлн долларов в год.

41

Количество пользователей сети сократилось примерно на полмиллиона – с 1,93 млрд до 1,929 млрд, причём при прогнозе роста до 1,95 млрд. Самые большие потери сеть понесла в Африке и Латинской Америке, а это, по мнению экспертов, свидетельствует о том, что пик пользователей этой сетью уже пройден. Принадлежит компании Meta, запрещенной на территории РФ.

42

Запрещена на территории РФ.

43

Запрещена на территории РФ.

44

Принадлежит компании Meta, запрещенной на территории РФ.

45

Доступ ограничен на территории РФ.

46

Запрещена на территории РФ.

47

Действительный «уход» И. Сталина с политической сцены происходит даже не после его смерти, а после знаменитого закрытого доклада Н. Хрущёва на ХХ съезде КПСС – «О культе личности и его последствиях».

48

После окончания «культурной революции» Мао Цзэдун усиливает конфликт с СССР и начинает сближение с США, чем в глазах европейских интеллектуалов предаёт «идеалы революции». Начиная с 1970-х Мао, страдающий болезнью Паркинсона, оставляет публичную политику.

49

Исключение составляют только самые крупные экономики Латинской Америки, уже прошедшие этап индустриализации: Аргентина, Бразилия, Чили и Мексика.

50

Это хорошо видно при сравнении рейтинга стран по уровню образования: страны этой группы находятся в середине списка, перед ними – экономически развитые страны, за ними – африканские государства, находящиеся, условно, в состоянии ещё аграрного человека. Группа начинается с 50-го места, которое занимает Саудовская Аравия с показателем индекса образования 0,789, и заканчивается Ливаном на 120-м месте с показателем 0,604.

51

Кроме Китая, есть, разумеется, и другие страны, где локализуется производство крупных игроков: Индия, Вьетнам, Таиланд, Камбоджа, Бангладеш, Бразилия, Мексика, Пакистан. Многие из этих стран всё чаще рассматриваются для целей локализации производств именно из-за опасений, связанных с усиливающейся ролью Китая и возникающими в связи с этим рисками.

52

С учётом того, что именно иные «нормы приличия» и сделали экономически целесообразным перевод производств из «первого мира» в «третий», звучит это столь же вызывающе, как и призыв есть пирожные, если нет хлеба.

53

Прекариат – класс социально неустроенных людей, не имеющих полной гарантированной занятости, со слабой социальной защищённостью, перебивающийся случайными заработками, часто депрофессионализированный.

54

Самый известный кейс – это, конечно, шантаж футболиста, капитана российской сборной Артёма Дзюбы, который отказался выкупить своё интимное видео за 5 млн долларов, после чего оно было опубликовано в Telegram.

55

В этой связи представители нашей академической гуманитарной общественности любят апеллировать к американскому писателю Говарду Рейнгольду, который якобы смог «реабилитировать толпу» в своей книге 2006 года «Умная толпа: новая социальная революция», но уже на тот момент книга и содержащиеся в ней материалы были очевидно устаревшими, а в нынешних реалиях кажутся просто фантастическим анахронизмом.

56

Террористическая организация, запрещённая на территории РФ.

57

Культура отмены – современная форма остракизма, которой подвергается человек или группа людей, выражается в осуждении в социальных сетях, поражении в правах в профессиональных сообществах («отмене» подвергались такие знаменитые артисты, как Кевин Спейси, Джонни Депп, Уилл Смит и другие).

58

Reddit – популярный сайт, сочетающий в себе черты социальной сети и форума, на котором пользователи могут размещать ссылки на понравившуюся информацию и обсуждать её. Сайт имеет внутреннюю систему голосования за понравившиеся посты, которая определяет, что окажется на главной странице сайта.

59

OnlyFans – популярный сервис, позволяющий создателям «контента для взрослых» непосредственно зарабатывать деньги на своих «фанатах» (часть средств «создатель» получает от подписки, часть – в виде донатов или чаевых). Сервис также пытаются монетизировать и не секс-работники, а тренеры, фитнес-инструкторы, музыканты, но их процент ничтожно мал.

60

Думаю, это и неудивительно, имея в виду три наших базовых инстинкта, о которых я часто рассказываю в своих книгах.

61

Питер Макиндо создал своё «движение», когда ему было 24 года, ради этого проекта он бросил колледж и переехал из родного штата.

62

QAnon – теория заговора, получившая известность во время президентства Д. Трампа, согласно которой США или даже всем миром управляет могущественная клика сатанистов-педофилов, состоящая из демократов, звёзд Голливуда, бизнесменов, членов королевский семей и т. д. Д. Трамп, наоборот, выступает в рамках QAnon как спаситель, который сможет провести массовые чистки и казнить членов заговора. Своё начало культ берёт из анонимных сообщений, появившихся в сети в 2017–2019 годах, где автор представлялся высокопоставленным сотрудником спецслужб с высшим уровнем допуска к государственной тайне (Q). Идеи QAnon, как и положено «новой власти», распространились по социальным сетям и форумам, нашли приверженцев в Европе и странах Латинской Америки (количество групп в социальных сетях измерялось тысячами, а охваты составляли миллионы активных пользователей).

63

На самом деле Дж. Ланье формулирует это грубее.

64

Эффект Даннинга – Крюгера – когнитивное искажение, характерное для низкоквалифицированных людей, которые делают ошибочные выводы и принимают неудачные решения, но не осознают этих ошибок из-за неполноты знаний, умений и навыков, а потому и не имеют возможности их заметить.

65

Как мы с вами уже видели на примере Netflix, сейчас развёрнута крупномасштабная война за внимание пользователей, все интернет-площадки конкурируют со всеми, ну а главное оружие в этой войне – те самые «рекомендательные системы», у кого такая система оказывается лучше, тот и забирает банк.

66

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

67

Принадлежит компании Meta, запрещенной на территории РФ.

68

Речь идёт об эффектах, которые получили название метапредрассудков, метавосприятия, метагуманизации, где приставка «мета-» означает приписывание соответствующих субъективных переживаний другим обо мне. Проще говоря, что я думаю о том, что они (другие) обо мне думают, как они меня воспринимают, как ко мне относятся.

69

Традиционно при расчёте «слоёв Данбара» каждый следующий слой включает предыдущий, поэтому среди 150 человек «знакомых» содержатся и все остальные члены индивидуальной «внутренней стаи».

70

Например, в Афинах место царской власти архаической эпохи заняли пожизненные архонты, но постепенно и их статус изменился – архонт избирался уже на год, число архонтов увеличилось до девяти, а право на доступ к этой должности получили все аристократы.

71

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

72

«Просвещение – это выход человека из состояния несовершеннолетия, – пишет в этой статье И. Кант, – в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине – это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! – имей мужество пользоваться собственным умом! – таков, следовательно, девиз Просвещения».

73

В России литературные журналы появляются уже в XVIII веке, но расцвета это медиа достигает в XIX веке – журналы «Современник», «Отечественные записки», «Русское слово», «Вестник Европы», «Москвитянин», «Время», «Русский вестник» и другие печатают в этом «новостном формате» произведения А. И. Герцена, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. Ф. Писемского, Н. С. Лескова и других писателей. Причём печатать произведения в журнале стало выгоднее, чем издавать отдельной книгой.

74

Технологическая сингулярность – момент, когда технологический прогресс станет настолько быстрым, сложным и неконтролируемым, что человек перестанет играть в нём какую-либо роль, а система уже будет развиваться самостоятельно.

75

Сингулярность Дьяконова – Капицы – это условное название, которое, впрочем, хорошо схватывает и суть феномена, и взаимодополнительность этой пары. И. М. Дьяконов сделал акцент в своих исследованиях на кривой научно-технического прогресса, он же сделал предположение, что эта кривая связана с кривой численности населения Земли. Эта гипотеза легла в основу математического анализа, который провёл Сергей Петрович Капица, и этот анализ её фактически доказал.

76

Концепция «технологической сингулярности», актуальная в рамках предстоящей нам Четвёртой мировой войны, о чём я рассказываю в одноимённой книге.

77

Соответствующие пояснения даны в моей работе «Кризис „Капитала 2.0“. Навстречу новой реальности!», которая публикуется в этой книге как дополнение.

78

Замечу, что многие специалисты считают именно кризис 2008 года своеобразным фазовым переходом, который создал совершенно новую экономическую, а как следствие, и общественно-политическую реальность.

79

Например, русский «Домострой» XVI века – его полное название: «Книга, называемая „Домострой“, содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину – мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам», или ещё более популярный в то время «Измарагд» (от греч. σμάραγδος – смарагд, изумруд), сборник поучений для домашнего чтения с рассуждениями на темы христианской морали.

80

От лат. vir – истинный муж, virtutis – стремление к добродетели.

81

С точки зрения самого Ж. Бодрийяра, речь, в первую очередь, идёт о создании «образа счастья», производимого совокупным маркетингом. Но сюда же вполне подходят и политико-экономические стратегии стимуляции кредитования, внутреннего потребления и др.

82

Именно по этой причине, как я полагаю, Мартин Хайдеггер наотрез отказывался называть себя экзистенциалистом.

83

Модернистский способ мышления в противопоставлении: субъекта – объекту, части – целому, внешнего – внешнему, периферии – центру, нижнего – верхнему, мужского – женскому, научного – профанному, классического искусства – массовому и т. д.

84

В частности, например, «права человека» стали с определённой избыточностью распространяться на группы лиц, которые прежде воспринимались как маргинальные или неполноценные: инвалиды, психические больные, национальные и сексуальные меньшинства и т. д.

85

Феномен впервые был подмечен Кеннетом Эрроу, будущим нобелевским лауреатом по экономике, когда он проводил исследование, которое было опубликовано в статье 1963 года «Неопределённость и экономика благосостояния в здравоохранении».

86

Доступ ограничен на территории РФ.

87

В контексте безопасности понятие социальной инженерии означает оказание определённого психологического воздействия на человека (по сути, манипуляции) с целью получить от него те или иные важные персональные данные для осуществления правонарушения (самый распространённый пример – телефонные мошенники, которые пытаются получить у человека данные его карты или секретный код).

88

В качестве медицинского диагноза руководителем отдела пограничной психиатрии ФГБУ «НМИЦПН им. В. П. Сербского», профессором Ю. А. Александровским в 1995 году было предложен термин «социально-стрессовое расстройство» (краткая аббревиатура – ССР, по аналогии с посттравматическим стрессовым расстройством, ПТСР). Этиологическим фактором данной психической дезадаптации является сам факт «переезда» человека из системы одних культурных ценностей в другую, что и происходило с гражданами бывшего СССР, «переехавшими» в постсоветскую Россию.

89

Специально для тех, кто имеет профессиональные знания в области психиатрии, замечу, что в данном исследовании анализировались только пациенты с первым шубом – дебютом шизофрении, так что обнаруженные отличия в структуре бреда не могут объясняться нарастающей негативной симптоматикой при длительно и тяжело текущей болезни.

90

Facebook, Instagram – принадлежат компании Meta, запрещённой на территории РФ.

91

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

92

Meta запрещена на территории РФ.

93

Доступ ограничен на территории РФ.

94

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

95

Принадлежит компании Meta, запрещенной на территории РФ.

96

Сердечное согласие (франц.).

97

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

98

Планы, о которых известно публике, другие: после того как Rolls-Royce побила рекорд по мощности двигателей в 2021 году, а также объявила о планах к 2030 году производить двигатели без выбросов парниковых газов, она инвестирует десятки миллиардов долларов в освоение космоса – там тоже без двигателей не обойтись.

99

Один «Железный человек» принёс Disney 12 млрд долларов, «Чёрная вдова» добавила в копилку 10 млрд, «Капитан Америка» – тоже 10.

100

У Microsoft, конечно, есть LinkedIn – социальная сеть для поиска и установления деловых контактов (по состоянию на 2021 год – 750 млн пользователей, 150 отраслей бизнеса из 200 стран), которая была куплена Microsoft в 2016 году за фантастические по тем временем 26,2 млрд долларов. Выбор понятен, учитывая, что Microsoft традиционно предлагает свои продукты бизнесу.

101

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

102

Запрещена на территории РФ.

103

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

104

Вот всего лишь несколько примеров: в 2017 году Евросоюз оштрафовал Google на 2,7 млрд долларов, а в 2018-м – ещё на 5 млрд. Только во Франции за 2021 год корпорация оштрафована трижды – на 721 млн евро. В США на компанию М. Цукерберга был наложен штраф в 5 млрд долларов – из-за утечки данных пользователей. В 2016 году Еврокомиссия взыскала с Apple порядка 14 млрд долларов налогов в пользу Ирландии из-за использования незаконных налоговых льгот.

105

В августе 2022 года Марк Цукерберг дал интервью каналу Fox News, в котором рассказал, как ФБР обращалось к нему с просьбой заблокировать компрометирующую информацию о сыне Джо Байдена и какие меры его компания в связи с этим предприняла. Примечательно, что само это интервью является куда большим сливом компромата на Джо Байдена, нежели даже проделки его сына, которые он пытался замять с помощью ФБР.

106

Примечателен опыт Боснии и Герцеговины: безработица в 2021 году там составила 32,62 %, что, по мнению экспертов, связано с тем, что после соглашения о свободной торговле с Европейским союзом большая часть предприятий страны обанкротилась, и люди остались без рабочих мест. Таким образом, не слишком высокий уровень безработицы по Европе в целом связан с тем, что она отнесена на страны с меньшей индустриализацией (например, Греция – 16,4 %), а также на страны, которые вступили в ЕС позже остальных.

107

Не в последнюю очередь это связано со спецификой воспитания детей в Европе, о чём косвенно можно судить по времени, которое ребёнок проводит в интернете. В младшей возрастной группе (8–10 лет) практически постоянно находятся онлайн 7 % французских детей и 9 % немецких, тогда как среди россиян – 40 %, а в США – 41 %. В старшей возрастной группе (14–16 лет) европейские показатели начинают догонять Россию и США, например в Германии – 58 % подростков, в Великобритании – 60 %, а в России и США – 68 %.

108

Исследователям Школы аэрокосмической инженерии Университета Цинхуа под руководством профессора Чжан Чао во время тестов удалось установить рекорд скорости при передаче данных: файлы размером более одного терабайта отправили на расстояние около одного километра и весь процесс занял менее одной секунды.

109

«Если наши ощущения и представления, – писал И. П. Павлов, – относящиеся к окружающему нас миру, есть для нас первые сигналы действительности, конкретные сигналы, то речь, специально прежде всего кинестетические раздражения, идущие в кору от речевых органов, есть вторые сигналы, сигналы сигналов. Они представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение, что и составляет наше личное, специально-человеческое высшее мышление, создающее сперва общечеловеческий эмпиризм, а наконец, и науку – орудие вышей ориентировки человека в окружающем мире и в самом себе».

110

Преимущественно (франц.).

111

К. Маркс использовал формулировку «общественные институты», которые, как он говорил, «являются продуктами исторического развития».

112

«Культура отмены» – современная форма наказания человека или какой-то социальной группы путём осуждения и бойкотирования как онлайн, так и в реальном мире. Поводом может стать спорное или неполиткорректное высказывание, обвинения в сексуальных домогательствах и т. д. В основном практика отмены используется в отношении публичных лиц и часто приводит к потере работы, лишению ранее полученных наград и разрушению репутации человека. Всё чаще «культура отмены» оценивается в академическом сообществе как проявление нового типа тоталитаризма.

113

«Монетарная власть» (или «власть денег») является разновидностью «физической власти», поскольку деньги воспринимаются нашей психикой как коррелят безопасности и у представителей развитых сообществ активизируют те же области мозга, которые, как показал в своих исследованиях Б. Кнутсон, отвечают за физическую боль и физическое удовольствия, работая, таким образом, на нейрофизиологическом базисе инстинкта самосохранения.

114

Динамический стереотип – это закрепившаяся система временных нервных связей (условных рефлексов), образовавшаяся в ответ на устойчиво повторяющуюся систему одних и тех же условных раздражителей и позволяющая выполнять определенные действия без значительного участия сознания.

115

Теория поколений, разработанная Уильямом Штраусом и Нилом Хау, имеет множество критиков, поэтому какие-либо точные метрики тут неприменимы. Но большинство авторов считают, что поколения в России распределяются следующим образом: «молчаливое поколение» – родившиеся после 1924 года, «бэби-бумеры» – 1944 года, «поколение Х» – 1964 года, «поколение Y» – 1984 года, «поколение Z» – 2005 года. Судя по всему, время и в самом деле ускоряется, потому что с 2013 года стали появляться дети, которых описывают уже как «поколение Альфа».

116

«Субъективность», порождаемую социальным давлением, действительно можно определять через понятие идентичности, по крайней мере, в том смысле, в котором я использую это понятие в книге «Складка времени», показывая, что в ситуации «складки» мы не можем определить собственную идентичность, она словно бы лишается какой-то внутренней основы и занимается пустым самопроизводством. Этот феномен является как раз одним из трёх ключевых критериев «складки времени» – «инфляция идентичности».

117

Кратиокинез – от древнегреческого κράτος, что значит «сила», «господство», «власть», и κίνησις – движение. Kίνησις – суффикс, который используется в биологии для обозначения процесса разделения, например ядра клетки при делении – «кариокинез», а также её цитоплазмы – «цитокинез».

118

В оптике дифракционная решётка представляет собой оптический компонент с периодической структурой, который дифракционирует свет на несколько лучей, движущихся затем в разных направлениях под разными углами дифракции. Дифракционная решетка способна создавать «радужные» цвета, когда она освещается источником света с широким спектром.

119

Пока этого не происходит, хотя некое подобие создания такой «системы» субъекта апробируется в Китае в рамках так называемого «социального рейтинга». В западном мире мы видели пока лишь «частные случаи» такого целенаправленного воздействия из интернет-среды на субъективность групп людей (например, считается, что и успеху Brexit, и выбору Д. Трампа в 2016 году мы обязаны работе алгоритмов компании Cambridge Analytica, использовавшей методологию Михала Косинского).

120

Как мы помним, это наглядно демонстрирует исследование, проведённое О. А. Литвиненко на пациентах с шизофренией.

121

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ.

122

Принадлежит компании Meta, запрещенной на территории РФ.

123

Доступ ограничен на территории РФ.

124

В названии своей статьи, как я понимаю, Е. Морозов изящно обыгрывает знаменитый «Шок будущего» – прекрасную книгу Элвина Тоффлера, в которой он ещё в середине 70-х годов прошлого века предположил, что человеческая психика может не справиться с адаптацией к будущим технологиям.

125

The Onion – судя по всему, Е. Морозов говорит о псевдодомене верхнего уровня, созданном для обеспечения доступа к анонимным или псевдоанонимным адресам сети Tor (Tor, в свою очередь, это система прокси-серверов, позволяющая устанавливать анонимное сетевое соединение). Подобные адреса не являются полноценными записями системы доменных имён (DNS), и информация о них не хранится в системе, но при установке дополнительного программного обеспечения, необходимого для выхода в сеть Tor, программы, работающие с интернетом, получают доступ к сайтам в доменной зоне. onion, посылая запрос через сеть Tor-серверов.

126

Рекламный инвентарь (Ad Inventory) – это рекламное пространство, которое предоставляется площадкой (телеканалом, радиостанцией, печатным СМИ, а теперь и владельцем аккаунта в социальных сетях) рекламодателю для размещения рекламных креативов (ролики, баннеры, спонсорское участие, продукт-плейсмент и т. д.).

127

Филип Зимбардо широко известен своим Стэндфордским тюремным экспериментом, вокруг которого не так давно развернулись абсолютно беспочвенные дискуссии, инициированные идеологией «новой искренности» и тому подобной антинаучной ажитацией. Однако он занимается и другими аспектами нашего с вами «подсознательного» существования, чему свидетельством – замечательная книга на злобу дня: «Мужчина в отрыве: игры, порно и потеря идентичности» (вышла в издательстве «Альпина Паблишер» в 2017 г. – Ред.).

128

Данный тип насилия провоцируется физической слабостью, зачастую немощностью представителей этих групп, что не позволяет им постоять за себя и дать отпор преступнику.

129

Это «задвоение» аутоагрессии есть естественное следствие того, что фактически внешние по отношению к субъекту другие в действительности находятся у него же в голове. Например, переживая ненависть по отношению к другому лицу, человек испытывает стресс, который его же и травмирует.

130

Трансгрессия – термин, возникший изначально в экзистенциальной философии, но затем укрепившийся в философии постмодерна (сохранив при этом своё экзистенциальное звучание), обозначающий феномен перехода непреодолимой границы между возможным и невозможным. Морис Бланшо говорил о «преодолении непреодолимого предела», Мишель Фуко описывал трансгрессию как акт «эксцесса, излишества, злоупотребления», Жорж Батай – как опыт «абсолютной негативности», некого предела разрушенной собственной субъективности, опыт экстаза, безумия, оргазма, смерти.

131

Реакции агрессии обеспечиваются работой миндалевидных тел, относящихся к лимбической системе. Последняя влияет на состояние гормонального фона, в частности – на уровень кортизола и адреналина в крови человека, отвечающих за физиологические проявления агрессии. Существует, конечно, некоторая вариативность в активности соответствующих нервных центров и гормональном фоне у разных людей, но все они находятся в определённом коридоре.

132

Obamacare – неофициальное название федерального закона США о защите пациентов и доступном здравоохранении (Patient Protection and Affordable Care Act: Закон о доступном здравоохранении), законодательная основа реформы здравоохранения, ставшая одним из самых крупномасштабных социальных проектов в истории США с середины 1960-х годов. Большинство основных положений введено в действие к январю 2014 года, остальные были реализованы к 2020 году. Реформа Obamacare является главной инициативой и считается главным достижением президентства Барака Обамы.

133

Согласно «Рейтингу стран мира по уровню преднамеренных убийств», составленному ООН, Китай имеет показатель 0,5 на 100 000 граждан (Тайвань – 0,8, Гонконг – 0,7). Для сравнения: в США – 5,0, в Индии – 3,1, в России – 8,2. Столько же, сколько в Китае, только в двух европейских странах – в Словении и Норвегии, в остальных больше.

134

«Красный террор» – официальная политика, реализуемая большевиками как «крайняя и вынужденная, защитная и ответная мера, как реакция против белого террора», определена в декрете советского правительства от 5 сентября 1918 года.

135

Надо принять во внимание, что общая численность населения земли достигла одного миллиарда лишь в 1804 году и удвоилась больше, чем через сто лет – в 1927 году.

136

Научная статья С. Хантингтона, посвящённая столкновению цивилизаций, сначала появилась в научном журнале Foreign Affairs в 1993 году. В 1996 году в свет вышла книга «Столкновение цивилизаций», ставшая бестселлером.

137

ХХ съезд Коммунистической партии завершился в Китае 22 октября. На нем Си Цзиньпина в третий раз избрали генеральным секретарем Центрального комитета Коммунистической партии Китая.

138

Первое издание «Кризиса капитала 2.0» (2014–2015 годы) – это портал «Сноб», второе было сделано небольшим тиражом уже в моём собственном издательстве «Трактат» в 2016 году, с дополнительными материалами книга называлась «Интеллектуальный ресурс. Ядро экономики „Капитала 3.0“».

139

Материалы, посвящённые этой теме, я также публиковал в «Снобе» в 2016–2017 годах, а в 2018-м опубликовал отдельную книгу «Четвёртая мировая война. Будущее уже рядом!». //

140

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ. //

141

Организация запрещена в РФ. //

142

Доступ ограничен на территории РФ //

143

Принадлежит компании Meta, запрещённой на территории РФ. //

144

Организация запрещена в РФ. //

Content

Дух времени. Введение в Третью мировую войну
Андрей Курпатов

Вместо введения. Способ думать

Часть первая. Цифровая волна

Глава первая. Цифровое гражданство

Глава вторая. Криптовалюты

Глава третья. Ризоматичность «новой власти»

Глава четвёртая. Цифровая толпа «новой власти»

Глава пятая. Атомизированность «новой власти»

Часть вторая. Политика метамодерна

Глава первая. Три фазы современности

Глава вторая. Господствующие медиа

Глава третья. Гибель божков

Глава четвёртая. Исчезновение структуры

Глава пятая. Третий игрок

Часть третья. Обратно к человеку

Глава первая. Природа власти

Глава вторая. Символическая власть

Глава третья. Производство субъективности

Глава четвёртая. Управление людьми

Глава пятая. Пандемия насилия

Вместо заключения. Игра вдолгую?

Дополнения. Психология экономики

Предварительные замечания к дополнениям

Кризис капитала 2.0

Интеллектуальный ресурс

Четвёртая мировая война

Предисловие к изданию. «Интеллектуальный ресурс. Ядро экономики „Капитала 3.0“»

Дополнение № 1. Кризис «Капитала 2.0». Навстречу новой реальности!

Summary

Мир Карла Маркса — мир «Капитала 1.0» — умер. Категорически

Похороны известного нам мира — мира «Капитала 2.0». Литургия

Границы мира: новый словарь — ценность, потребность, время

Механика рождения нового мира — «Капитала 3.0». Схватки

Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка — «ресурс»

Принцип неопределённости ресурса: хронотоп и игра

Принцип дополнительности ресурса: персонификация и критерии

Постскриптум. Особый путь России, или «Призрак остановился…»

Дополнение № 2. Ядро экономики «Капитала 3.0»

«Тройка»

«Семёрка»

«Туз»

Дополнение № 3. Способы думать о мире других (философское послесловие) Вячеслав Корнев

Эпилог

Список литературы

Вместо введения СПОСОБ ДУМАТЬ

Часть первая ЦИФРОВАЯ ВОЛНА

Глава первая ЦИФРОВОЕ ГРАЖДАНСТВО

Глава вторая КРИПТОВАЛЮТЫ

Глава третья РИЗОМАТИЧНОСТЬ «НОВОЙ ВЛАСТИ»

Глава четвёртая ЦИФРОВАЯ ТОЛПА «НОВОЙ ВЛАСТИ»

Глава пятая АТОМИЗИРОВАННОСТЬ «НОВОЙ ВЛАСТИ»

Часть вторая ПОЛИТИКА МЕТАМОДЕРНА

Глава первая ТРИ ФАЗЫ СОВРЕМЕННОСТИ

Глава вторая ГОСПОДСТВУЮЩИЕ МЕДИА

Глава третья ГИБЕЛЬ БОЖКОВ

Глава четвёртая ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СТРУКТУРЫ

Глава пятая ТРЕТИЙ ИГРОК

Часть третья ОБРАТНО К ЧЕЛОВЕКУ

Глава первая ПРИРОДА ВЛАСТИ

Глава вторая СИМВОЛИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ

Глава третья ПРОИЗВОДСТВО СУБЪЕКТИВНОСТИ

Глава четвёртая УПРАВЛЕНИЕ ЛЮДЬМИ

Глава пятая ПАНДЕМИЯ НАСИЛИЯ

Вместо заключения ИГРА ВДОЛГУЮ?

Эпилог

Примечания