Йонатан Видгоп

Свидетельство

Смешно оснастился ты для этого мира.

Франц Кафка

© A. J. Vidgop, 2023

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Часть первая. Побег

Литератор

Мне кажется, что я литератор.

Впрочем, столь давно мне это стало казаться, что я уже и не помню, когда ощущал себя кем-либо иным…

Никто не догадывается об этом. Быть может, я – единственный, кому это известно. Иногда я спрашиваю себя, почему же я до сих пор так и не написал ни одной книги. На этот вопрос у меня нет ответа. Тем не менее я уверен, что сочинительство – мое призвание.

Я не знаю, как выглядят настоящие писатели, в своей жизни я не встречал ни одного из них. Будучи в полном неведении относительно должного внешнего вида, я растолстел и производил весьма упитанное впечатление. Но вскоре я услышал обрывок разговора двух прохожих, один из которых, обсуждая какого-то литератора, заметил, что тот очень худ и выглядит совершенно изможденным. Мне стало не по себе: я был настолько полнотел, что, видимо, никому из моих будущих читателей и в голову бы не пришло, что я их писатель.

Я начал страшно худеть. Это происходило без каких-либо усилий с моей стороны, просто, само собой. Вскоре я стал так тонок, что некоторые знакомые, принимая меня, видимо, за кого-то другого, перестали раскланиваться со мной.

По случаю в антикварной лавке купил я большой старинный письменный стол. Ну и, конечно, пришлось купить и хорошее кресло, не писать же сидя на неудобном стуле. Ну вот наконец комната моя стала похожа на прибежище литератора. Зайдя в городскую библиотеку, чтобы взглянуть на портреты других писателей, я был поражен: сколько же книг уже написали они до меня! Немедленно нужно было приступать к работе.

Но в родительском доме сделать это было практически невозможно. Моя семья, давно разорившись, умудрилась свить себе уютное гнездышко под Триестом. И там мои многочисленные девственные и вдовые сестры с утра до вечера перемалывали кости моей матушке, отцу и несчастному брату. Отец, в свою очередь, еще мнил себя помощником заместителя бургомистра. Матушка под утро шастала по спальням сестриц, выслеживая незваных гостей. А брат из несчастного мальчика, попавшего под колеса, калеки и любимца семьи, неспешно превращался в угрюмого инвалида, для которого не было большего удовольствия, как подстеречь ночью подвыпившего кавалера, шатко выползающего из окна матушки, ударить по нему костылем и, подняв крик, разбудить отца.

За много миль от них я и сейчас слишком хорошо представляю себе эту картину. Отец, как старый упрямый конь, давно вышвырнутый в угол конюшни, всхрапывает, заслышав стон боевой трубы, хватает свой линялый сюртук, бряцающий нелепыми наградами, ногой выпихивает с кровати нашу старуху няньку и, гордо выпятив челюсть, торжественно кряхтя, вышагивает по саду. В саду уже все семейство. Брат луженой своей глоткой выпаливает ужасную весть. Матушка, бесконечно оправляющая и без того длинную ночную сорочку, вскрикивает. Сестрицы визгливо хохочут и по очереди на цыпочках заглядывают в окно матушкиной спальни. Через некоторое время все расходятся. Отец, пребывая еще в некотором негодовании, не подпускает няньку к кровати, и та засыпает на коврике, свернувшись у его ног.

Впрочем, наутро вся семья в сборе: неспешно выходя из своих комнат, все чинно рассаживаются в гостиной за утренней трапезой, за опоздание к которой в детстве следовала торжественная порка.

Писать что-либо в такой обстановке было совершенно немыслимо. К тому же именно в это время моя сожительница удрала с местным провизором, через неделю прислав мне картонную коробку с целым ворохом своего белья. Я развесил белье по своей комнате, и так оно провисело месяц, покрываясь пылью, пока не исчезло однажды, выкраденное моей завистливой матушкой. Проходя вечером по коридору, я заметил через приоткрытую дверь, как при тусклом свете мигающей лампочки моя матушка напяливала на свою длинную отвисшую грудь необъятный бюстгальтер, выкраденный из моей комнаты. Она вдыхала запах чужого белья, облизывала дряблые губы и, кое-как нервными руками приладив бюстгальтер у себя за спиной, пыталась разглядеть в давно не мытом зеркале нечто, что давно исчезло и было забыто всеми, кроме нее.

Еще через месяц любовница прислала мне цветную открытку, где была запечатлена среди обнаженных подруг и усатого мужчины с английской трубкой.

Это явилось последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Я понял, что, если пробуду в родительском доме еще хотя бы несколько дней, слушая взвизги родственников и получая очередное послание от бывшей любви, – я никогда не создам свою книгу.

Я бросил все и сел в первый попавшийся поезд, забыв поинтересоваться конечным пунктом его назначения. Железные дороги за те несколько лет, что я не пользовался ими, растянули свои щупальца на неимоверные расстояния. Я сидел в спальном вагоне, закрыв глаза и не желая знать, что делается за окном. Вдруг почему-то мне вспомнилась история, свидетелем которой я был, пока недолгое время пытался пройти курс в университете.

Речь профессора

Несколько лекций читал у нас известный профессор. Он был немолод. Его грузное тело, казалось, мешало ему. Каждый раз он неуклюже вскарабкивался на кафедру, теряя при этом неизменную папку с тезисами своей будущей бурной речи. Он опрокидывал выставленный заботливым служителем графин с содовой, цеплялся манжетами брюк за угол деревянной подставки и, чертыхаясь, проклинал свет.

Профессор имел дурную привычку забывать о своей аудитории, внимающей каждому его слову. Он принимался рассуждать сам с собой, вслух, обсуждая свою жизнь, своих недругов и приверженцев и ругая созданную им школу. Но именно эти шокирующие откровения делали его лекции популярными. Весь университет сбегался послушать их. В конце концов, решили мы, профессору, видимо, безразлично, что подумает о нем научная общественность и все остальное человечество: он настолько устал от собственной славы, что может позволить себе высказать наконец то, что является для него единственно ценным.

Итак, набившись, как всегда, в аудиторию до такой степени, что протиснуться в дверь уже не было никакой возможности, мы ждали очередной сенсации. Профессор не должен был обмануть наших ожиданий. Трюки, которые он выделывал, неожиданности, что подстерегали нас на его выступлениях, никогда нельзя было предугадать. Он был непредсказуем. И за это его любили студенты и терпеть не могли коллеги. Университет ждал.

Кряхтя, профессор забрался на кафедру. На этот раз графин с содовой устоял. По привычке профессор открыл папку и вновь захлопнул ее. Вытащил круглые свои очки, швырнул их на кафедру. Одно из стекол треснуло.

«Началось!» – подумали мы и затаили дыхание. Но он даже не заметил треснувшего стекла. Да и вообще тут же забыл об очках. Он оглядел нас дальнозоркими налитыми глазами и навалился грузным телом на кафедру.

– Как и все настоящие анархисты, мы стремимся разрушить давно устоявшиеся традиции, преграды, ограничения. У русских даже есть такой марш – «Нам нет преград». Все мы мечтаем о хаосе, свободном падении и анархии. Но! Мы только мечтаем. Потому что чувствуем, что хаос приведет нас к уничтожению. А смерти, как известно, мы боимся более всего. Это так. Да!

Неожиданно он застыл, глядя в пространство.

– Рождаясь, мы выходим из небытия и краткий срок, отмеренный нам до возвращения в это ничто, надеемся растянуть. Продлить его. И страх внезапной и скорой смерти витает над нами. Потому-то мы и никудышные анархисты. Ведь анархия – это смерть. Но анархия – это и единственная форма истинной жизни. Только родившись, мы уже попадаем в этот отвратительный парадокс. Страшно умереть, но не менее страшно и жить. Потому что только сама эта проклятая жизнь и подбрасывает нам повод для смерти.

Ну, – вдруг резко вскинув голову, он оглядел аудиторию, – не так все печально, мои высоколобые слушатели, как может вам показаться. Человечество давно изобрело один старый трюк. Один маленький фокус, чтобы вырваться из опостылевшего парадокса. Оно убивает в себе анархиста. Оно трусит и умирает от ужаса, как и мы с вами. И инстинкт самосохранения или боязнь неведомого, можете назвать это как угодно, якобы спасает нас, подкидывая иллюзию. Этот самообман заключается в простой вещи. Нам кажется, что если мы из года в год, изо дня в день повторяем одни и те же действия: в положенный час встаем, молимся, идем на службу, читаем газету и следуем раз и навсегда заведенному распорядку, то тем самым мы как бы отдаляем от себя то неизвестное, пугающее, что грозит нам ежеминутно.

Мы подобны шаманам, заклинающим и отпугивающим злых духов. Духи не уходят, но страх, глубинный наш страх на мгновение отступает. Фокус, трюк, придуманный человечеством, носит имя – регламентация. Регламентатор, этот выдуманный нами спаситель, убивает отчаянного анархиста. Так мы пестуем традиции. Традиция – базис регламента. Английский королевский двор лишь слабое подобие ритуальной жизни японского общества. Жизнь праведного еврея заключена в соблюдении шестисот тринадцати заповедей. Ограничения, которые мы накладываем на себя, кажутся нам спасением. Мы прикрываемся ими, как щитом, чтобы забыть истину, которая сверлит наш мозг неустанно. Это небольшой трюк, слышите? – Профессор повысил голос. – Совсем маленький фокус! – закричал он вдруг. – Но как сладка и надежна иллюзия, пока веришь в нее. И как беззащитен любой из нас, когда собственные мозги разрушают ее, разоблачая, и не оставляют от нее камня на камне.

Профессор взмахнул рукой, и графин с содовой грохнулся об пол, оглушительно лопнув. Профессор замер. Потом неуклюже развернулся, как будто собравшись слезть с кафедры. И, вдруг повернувшись к нам вполоборота, медленно явственно произнес:

– Страх господствует в нашей жизни. Задумайтесь на досуге. Только он заставляет нас жить. Совершать открытия, деяния, подвиги, суетиться. Все наши свершения в действительности имеют только одну истинную глубинную цель – заглушить этот рвущийся из нас ужас. Но только тот, кто имеет собственные мозги, способен ощутить это.

Он сполз с кафедры. Прошел несколько шагов по направлению к двери. Потом вдруг вернулся.

– Кстати, – тихим голосом сказал он. – Когда кто-то из вас брякнет: «Ночные страхи терзают меня» – не верьте, это звучит смешно. Неужели ночи страшнее дня, а чудовища из кошмаров ужаснее нас самих? Нас, ослепленных, содрогающихся от страха?.. Только мы сами приходим к себе по ночам. Не вы, мои слушатели и дорогие коллеги, не вы – мой кошмар. Мой кошмар – я.

Он неожиданно замолчал. Потом засуетился, словно ища что-то в карманах. Но вот взгляд его упал на папку, валявшуюся на кафедре. Он медленно вытащил из нее листы тезисов своей речи, смял их в бумажный ком и неудачным броском кинул его, не попав в плетеную урну. Листы на полу развернулись, и впервые увидели мы, что они – чисты. Он вынул расческу. Тщательно причесал лысеющую свою шевелюру. Спрятал расческу в карман. Поклонился обескураженной аудитории и вышел из лекционного зала, оставив распахнутой дверь.

Часть из нас, недоуменно переглядываясь, потащилась за ним. Профессор, выйдя в коридор, дошел до широкой лестницы, отделанной мрамором. Оперся обеими руками на старинные, инкрустированные тонкой серебряной нитью перила, являющиеся гордостью университета. Оглянулся на толпу, вывалившую за ним из аудитории. В глазах его что-то мелькнуло, и, легко перекинув свое грузное тело через знаменитые перила, он взлетел на мгновение в свободном парении, чтобы через секунду исчезнуть, стремительно ввинчиваясь в проем широких лестниц.

После шока, который охватил всех нас, самые быстрые, перепрыгивая через ступеньки, стремглав бросились по лестнице вниз. На первом этаже все было тихо. Никто не слышал шума падения. За окнами университета шел медленный снег. Беззвучно шевеля губами, привратник читал «Унесенные ветром».

Тела профессора мы не нашли.

Почему я вдруг вспомнил эту историю? Быть может, и мне на мгновение захотелось исчезнуть… На всякий случай я оглядел себя: нет, все в порядке – я по-прежнему существовал.

В конце концов поезд, в котором я находился, пересек несколько государственных границ и, видимо, собирался продолжить свой путь по континенту. Но я, уже насытившись прелестями железнодорожного путешествия, выскочил из него на случайной станции. Так невольно я попал в этот город. Признаться, еще несколько дней назад я даже не подозревал о его существовании.

Вокзал городка напоминал вокзал в Дюссельдорфе, а аккуратные домики и вылизанные мостовые возвращали меня обратно в пригороды Триеста. Но я постарался прогнать от себя неприятные воспоминания и шевельнувшиеся было во мне предчувствия.

Городок оказался маленьким и столь тихим, что поначалу закрадывалось сомнение – не вымерли ли случайно к моему приезду все его жители. Но подозрения мои были довольно быстро рассеяны выходящими из домов людьми. Население города выглядывало из окошек и высыпало на улицы в таких количествах, что через полчаса у меня сложилось обратное впечатление – жители несколько перенаселили город. Обилие выскакивающих на улицу людей наводило на мысль о каком-то неизвестном мне празднике, отмечать который готовились обыватели.

Впрочем, объяснение городскому волнению оказалось простым. Последний раз в этот город незнакомец приезжал полгода назад – и то оказался психически больным, сбежавшим из сумасшедшего дома столицы соседней державы. Поэтому мое появление, безусловно, явилось событием для этого тихого сонного городка. И хотя жители его встретили меня весьма радушно, все же я заметил, что держались они несколько напряженно, словно памятуя о своем последнем неудачном опыте общения с иностранцами. Впервые в жизни я стал героем дня. Я начал подумывать о том, чтобы продлить свое пребывание здесь на неопределенный период. Мне пришло в голову, что, быть может, это именно то место, где я могу создать свою книгу.

Жители города на выбор предложили мне несколько квартир, причем арендную плату за них решили внести сообща, чем несказанно удивили и обрадовали меня. Вообще город произвел на меня благоприятное впечатление.

При этом я не заметил в нем ничего заслуживающего особого внимания. Мне даже показалось, что здесь нет какой-либо формы самоуправления. Отсутствовал муниципалитет, мэр и даже некоторые необходимые городу службы. Как при этом город функционировал и тихо, радостно жил, было для меня загадкой. Единственным развлечением горожан, как мне тоже тогда показалось, был кабачок, одиноко стоящий посреди крохотной центральной площади.

В кабачке собирались первые умы города, ели чолнт и несли всяческий вздор.

Мне было хорошо в этом городе – никто не мешал мне сочинять. Никто не мешал… Но мне решительно не писалось.

Через неделю я начал понимать, что сойду с ума от тоски. Заняться было абсолютно нечем, сочинять я не мог, а лежать целыми днями на кровати я уже был не в силах.

В кабачке в этот день я в очередной раз выслушал пару сентенций о том, как настаивать самую лучшую в мире наливку. Я никогда не делал наливку и не думаю, что мне удалось бы это, несмотря на уверения завсегдатаев кабачка, что дело это простое, но требует тщательности и таланта, то есть именно тех качеств, которыми я, по их мнению, безусловно, наделен… Далее, как всегда, начинались бесконечные споры о том, сколько дней надо выдерживать эту чертову наливку и почему одним из них это всегда удается, а другим не удается никогда, и почему одни из них глупы как пробки, а другие невероятно умны, и что кое-кто еще помнит то время, когда дед одного из них, отстаивая вкус своего напитка, ударил башмаком по голове деда другого из них и оказался прав, потому что наливка последнего была совершенно безвкусна, а наливка первого обладала таким невероятным ароматом, что…

Надо заметить, эти диспуты не отличались разнообразием. Да, и у самих рассказчиков, думаю, не хватило бы фантазии придумывать каждый раз что-нибудь новенькое. Именно поэтому одни и те же истории повторялись день за днем, а иногда, при особом вдохновении рассказчика, и по несколько раз в день. Через неделю я знал их наизусть, а вновь выслушивать эти споры я уже не мог и обычно к этому времени выскакивал из кабачка.

Энциклопедия

Выйдя в тот день на улицу, я не успел опомниться, как чья-то большая кудлатая голова со всего размаху ткнулась мне в живот. Я вскрикнул от неожиданности и боли. После чего раздались многочисленные извинения и оказалось, что маленькая и очень грудастая госпожа Финк, проходя мимо меня, «оступилась, потеряла равновесие и мы вместе чуть не попадали с ног». Произнося все это, г-жа Финк, как мне показалось, несколько преувеличенно волновалась, подмигивала, краснела, время от времени пытаясь одновременно поправить лиф и потереть ушибленный лоб. Она явно была смущена.

В конце концов мне надоело и ее смущение, и ее жеманство? и я спросил, а нет ли в этом городе чего-нибудь примечательного, например какого-нибудь музея. Тут г-жа Финк зарделась, словно я сказал какую-то двусмысленность, неожиданно подмигнула и защебетала: «Конечно, обязательно, как же не быть, есть, есть, обязательно есть!» Она взмахнула руками, засуетилась, тут подбежали два ее головастых подстриженных ежиком сына, которых она немедленно куда-то услала и с причитанием «Сейчас, сейчас» пребольно ухватила меня за руку, подозревая, видимо, что я могу внезапно исчезнуть. Вдруг, завидя кого-то в начале улицы, она закричала: «Идет, идет!»

Большими шагами ко мне почти бежал какой-то господин, нахлобучивая по дороге маленький, не по размеру, котелок на свой вытянутый череп. Позади рысью трусили два стриженых сына г-жи Финк, едва поспевая за ним. На ходу он жестикулировал, распахивая костлявые руки с растопыренными пальцами, как будто пытался еще издали заключить меня ими в объятия. Это был длинный и тощий, похожий на гвоздь господин Фромбрюк, как я узнал позже – молочник, а по совместительству экскурсовод местного музея.

Наконец он остановился как вкопанный, одной рукой стащил с головы котелок, второй схватил меня за руку и долго тряс ее, рассказывая, как он рад, что ему наконец представилась возможность показать кому-то их музей, которым они так гордятся и который, без сомнения, является главной достопримечательностью их города, которых в действительности, тут он, конфузясь, хихикнул, не так уж и много, а по существу, в этом месте даже краска залила его лошадиную физиономию, всего-то одна – это их музей. Все это он выговорил скороговоркой, вытащил из кармана здоровенный ключ и попытался засунуть его в замочную скважину близлежащей двери. Судя по его бормотанию и неловким движениям, нечасто ему приходилось это делать. Ключ никоим образом не хотел поворачиваться. Замочная скважина была покрыта пылью и изрядно проржавела. Видимо, музей давно не раскрывал никому своих радушных объятий. Наконец ключ повернулся. Молочник, от избытка чувств почти перегнувшись пополам, распахнул дверь настежь и широким жестом пригласил меня войти.

Передо мной открылась пустая комната со свернутым посредине ее ковром. Я огляделся. В комнате не было более ничего. Господин Фромбрюк забегал вокруг, взмахивая длинными своими руками и время от времени заглядывая мне в лицо, видимо, пытаясь найти на нем следы восхищения. Я еще раз оглядел комнату. В ней ничего не было. Ни на стенах, ни на полу. На ковре был приколот пыльный старый листок, вырванный, наверное, из школьной тетрадки. Приглядевшись, я заметил какое-то слово, выведенное на нем корявыми буквами. И хотя буквы были неумело начирканы детской рукой, я все-таки смог разобрать написанное слово «Энциклопедия». Под ним была выведена первая буква алфавита «алеф». Заметив мои усилия, экскурсовод просиял от счастья. «Видите, видите? – своей скороговоркой забормотал он, сделал паузу и гордо сказал: – Это он написал, еще будучи ребенком!»

– Что? – переспросил я.

Тут г-жа Финк, подталкивая меня большой грудью к ковру и обращаясь к экскурсоводу, защебетала:

– Господи, да он же ничего не знает!

Тогда молочник большим негнущимся пальцем стал тыкать в ковер, а г-жа Финк заверещала:

– Там, там, наш г-н Дворк!

Я ничего не понял, но, судя по общему возбуждению и поминутному заглядыванию с улицы головастых братьев, сообразил, что в свернутом ковре, видимо, и заключена вся суть этой странной достопримечательности. Наконец всеобщее волнение некоторым образом улеглось и, гоголем расхаживая по комнате, г-н Фромбрюк начал вещать:

– В запасниках нашего музея хранится картина неизвестного художника, на которой великолепно изображен г-н Дворк, еще в детстве задумавший написать энциклопедию.

Мне показалось, что молочник выучил свой монолог наизусть.

– Все мы друзья и знакомые г-на Дворка, – продолжил он, – в выходные дни занимались какими-нибудь полезными вещами: играли в поддавки, мыли грязных детей, прогуливались.

Тут г-жа Финк не удержалась и взвизгнула:

– И только он, он, один наш г-н Дворк сочинял энциклопедию!

Молочник буквально подскочил на месте и так яростно взглянул на нее, что г-жа Финк от страха схватила себя за грудь, спасая, видимо, самое ценное, и опрометью бросилась в угол комнаты, откуда, присев на корточки, искоса и, как мне показалось, несколько призывно, стала поглядывать на меня.

Возмущенный ее поведением Фромбрюк тяжело перевел дыхание, встал в позу и продолжил.

– Нельзя сказать, – произнес он глубокомысленно, – чтобы поначалу сочинение продвигалось успешно. Г-на Дворка все время отвлекали какие-то пустяки. Стоило ему только занести «паркер» над листом, как тут же в каком-либо углу комнаты раздавалось шуршание. Шорох, скрипение и разная дрянь раздавались из всех углов. Но наш г-н Дворк не намерен был отступать.

– Ни за что! – не удержалась Финк, быстро подмигнув мне.

Экскурсовод проигнорировал ее выпад.

– Каждый раз, – продолжал вещать он, – стоически заносил г-н Дворк руку с пером, мечтая запечатлеть на листе неисчислимое количество знаний, но проклятый шум не давал ему осуществить замысел. Как он мечтал приступить к его воплощению! Самыми противоречивыми, разнородными фактами до отказа был набит его разбухший несчастный мозг. Они теснились, шумели, сталкивались, при каждом удобном случае пытались спастись бегством, выкарабкаться наружу и навсегда исчезнуть в потоке беспамятства! – Голос молочника звенел от возбуждения, а г-жа Финк вскочила и зааплодировала. – Всех их надо было удержать, сохранить, – с прежним пафосом декламировал Фромбрюк, – и разложить по порядку. О, как жаждал он приступить к их описанию, каждому дать оценку и с убийственной логикой расставить их по местам. И тогда благодаря его титаническому труду истина бы наконец восторжествовала.

Ведь то, что собирался создать г-н Дворк, – тут молочник откашлялся и торжественно произнес, – не было бессмысленным собранием фактов. Это была энциклопедия жизни! Раз и навсегда укомплектованная. В ней не было места случайностям, ошибкам и непредвиденному. Все знание жизни стройными рядами печатных букв должно было уложиться в ней!

От волнения голос экскурсовода сорвался, и он заходил по комнате, меряя ее большими шагами, время от времени сурово поглядывая на меня, словно именно я был причиной его остановки. Наконец, на всякий случай бросив сердитый взгляд на притаившуюся в углу Финк, он продолжил вдохновенное повествование:

– Но постоянный шум отвлекал г-на Дворка. Он не мог сосредоточиться и ухватить проклятые знания, бегущие из его памяти, словно зайцы. Вначале он не придавал этому значения, но, поняв, что сочинение его не может продвинуться, предпринял суровые меры.

– Первое, что он сделал, – нахально раздалось из угла, – это отселил от себя жену вместе с пятью их детьми!

Молочник только сглотнул и продолжил:

– В квартире стало гораздо спокойнее. Первое время г-н Дворк даже не приступал к сочинительству, а просто наслаждался неслыханной тишиной. Но времени для величественного труда все равно оставалось немного. И потому г-н Дворк принял не менее важное решение – он покинул службу. После чего вызвал ремесленников, и они обили толстым мохнатым войлоком всю его комнату. Все шумы, исходящие от соседей, улицы и крикливых детей, наконец исчезли. Но что-то не давало покоя…

На цыпочках, незаметно для витийствующего Фромбрюка, пробравшись на середину комнаты, маленькая г-жа Финк вдруг неожиданно топнула каблучком, выпятила грудь и всем своим видом продемонстрировала, что готова отбить любую атаку.

Молочник прервался на полуслове, горестно вздохнул и вдруг неожиданно сдался. Он отошел в угол, который до этого занимала Финк, скрестил руки на груди и уперся лбом в стену. Что означала эта поза – глубокое ли раздумье или признание собственного поражения – мне было неведомо.

Расхаживая мелкими шажками посреди комнаты и торжествуя, г-жа Финк продолжила рассказ:

– Итак, несмотря на все усилия, что-то все равно мешало нашему Дворку и не давало с головой погрузиться в работу. Так вот, я вам скажу: слишком много мебели было в его квартире. Эти дубовые шкафы, расставленные по всем углам, кресла, на которые он натыкался во время раздумий, стулья, мешающиеся под ногами. Он немедленно разыскал старьевщика, и тот в полчаса вынес из квартиры всю эту старинную скрипучую рухлядь. Тогда он запер дверь, выбросил ключ в уборную и сел за стол. Он занес золотой «паркер». «Алеф», – вывел г-н Дворк… И тут понял, что ничего более написать не может!

– Эта истина внезапно открылась ему! – со слезами в голосе закричал из угла Фромбрюк.

– Да, да, – подавив рыдания, подтвердила г-жа Финк, – его «паркер» дрожал. И можете себе представить – мертвая тишина стояла в квартире. Думаю, он встал и застегнул сюртук. А потом вцепился в войлок и содрал его со стены.

– О да! – патетически закричал из угла молочник и, встав в позу, продекламировал: – Он расстелил его на полу, лег в середину и, словно куколка неведомой бабочки, завернулся в тяжелый саван. С трудом выпростал руку и приколол к войлоку свой детский листок.

– Так гласит наше предание. – Г-жа Финк утерла слезы платком. – Через неделю, – продолжила она, – жена, пятеро детей и соседи вскрыли дверь г-на Дворка. Большая куколка лежала в центре квартиры. По просьбе семьи и требованиям соседей мы поместили тело в музей. Вот, – показала она на ковер. Слезы душили ее. – Экспонат занял центральное место. Вначале по периметру он был обнесен бархатным шнуром, и мои дети всякий раз протирали его такой маленькой пушистой щеточкой, которая хранилась у нас дома справа от двери. – Тут г-жа Финк зарыдала в голос: – Но щеточка куда-то запропастилась, а со временем пропал и бархатный шнур!

– Все мы, все мы, – в отчаянии из своего угла кричал молочник, – каждый выходной совершали поход в музей. Посещение его полезно нашим детям!

– Надолго задумываются они о том, – прорыдала Финк, – сколько труда надо вложить, чтобы жизнь твоя не была бесцельна!

– Ах, – выскочив из угла и простирая ко мне свои длинные руки, крикнул Фромбрюк, – мы уже так привыкли к новому местопребыванию господина Дворка, что вскоре наши визиты сюда совсем прекратились!

– Но мы все, слышите, мы все, – с криком бросилась мне на шею г-жа Финк, – с любовью вспоминаем нашего кумира!

– Вот так завернутый в свою куколку, – и с этими словами молочник тоже обнял меня и прижался большой головой к моему плечу, – он покоится здесь… И мы, приходя к нему, гордимся, гордимся…

На последних словах взволнованная г-жа Финк с таким рвением стала тереться об меня своей грудью, что я невольно попытался несколько отстраниться от нее, но вспотевший от переживаний г-н Фромбрюк так навалился на меня с другой стороны и столь обильно заливал слезами мою шею, что я вынужден был застыть в этой неловкой позе. Я не знал, как вести себя в подобной ситуации. Фромбрюк наваливался все сильнее, все теснее прижималась г-жа Финк. Я почувствовал, что стоит им только еще чуть крепче прильнуть ко мне, как в какой-то момент тела их, наверное, смогут сомкнуться, пройдя сквозь меня. Я, изловчившись, все-таки вынырнул из тесного плена. Они повернули ко мне заплаканные свои физиономии, и столько скорби было в глазах г-на Фромбрюка и такая печаль застыла на лице г-жи Финк, что я и сам на миг пожалел, что отверг их объятия. Впрочем, здравый смысл восторжествовал, я распахнул музейную дверь и выбрался наружу, оставив моих проводников наедине с их переживаниями.

Я возвращался к себе в мансарду и думал: «Как, оказывается, чувствительны жители города… И почему, интересно, почему этот г-н Дворк так ничего и не написал, кроме одной буквы?.. Неужели и мою книгу ждет судьба его энциклопедии? – пришло мне вдруг в голову. – Неужели я, как и он, обречен, ничего не создав, превратиться в куколку и быть заживо похороненным в какой-нибудь заброшенной кладовке с гордым названием „Музей“?»

Быть может, мне не писалось из‐за предчувствия такой ужасной судьбы? Ведь мы с этим Дворком похожи: и меня раздражает малейший шум, и я ищу место, где бы закрыться и начать сочинять…

Я никак не мог успокоиться! Злосчастная эта история мешала сосредоточиться и навевала ужасную тоску. Моя книга переваливалась у меня в голове, словно заблудившийся носорог. И огромная эта бесформенная туша, напоминавшая свалку случайных мыслей, обрывков фраз, чужих афоризмов и собственных бессильных проклятий, разрывала мою голову изнутри, как только я приступал к сочинению. Очередной раз я решил сбежать от нее и вышел на улицу, с тихой надеждой, что прогулка развеет отчаяние и на моей могиле не напишут «умер от меланхолии».

Архив

Я понял, что необходимо вытащить себя из засасывающей этого тоски и хотя бы поесть, – я отправился в кабачок, потому что отправиться больше было некуда. С трудом поедая уже ненавистный мне чолнт, надеясь отвлечься, я спросил у соседа, нет ли в городе какой-нибудь завалящей книжной лавки или, на худой конец, библиотеки.

Внезапно в кабачке настала тишина. Все головы повернулись ко мне, как будто мой вопрос был чем-то из ряда вон выходящим. Гробовое это молчание крайне удивило меня, мне показалось, что меня просто не поняли. Только хотел я повторить свой вопрос, как столяр Польман, упитанный человек с толстой волосатой шеей, неожиданно ответил: «Есть». После чего надел свою шляпу и, оглядываясь, словно я собирался пуститься за ним в погоню, быстро вышел из кабачка. Мне стало не по себе. «А где расположена ваша… библиотека?» – спросил я неестественно громко, не обращаясь ни к кому персонально. Я поймал на себе долгий испытующий взгляд кабачника. Потом он неожиданно поднял руку и ткнул ею в противоположную сторону площади. «Там», – сказал он.

Просидев еще немного при полном общем молчании и почувствовав себя крайне неловко, я вышел из кабачка и направился на противоположную сторону площади. Настроение становилось все хуже и хуже. Обернувшись, я увидел прижавшиеся к окнам лица завсегдатаев. «Что за странные люди», – успел подумать я и буквально уткнулся в дверь так называемой библиотеки. Вход в нее был скорее похож на вход в погреб. Над скрипучей ветхой дверью кривыми буквами почему-то было выведено «Архив». Я шагнул внутрь и остановился, пораженный.

Ряды стеллажей, заваленные старыми книгами, бесконечными дорогами стояли передо мной. Я никогда не видел ничего подобного. На миг мне вдруг показалось, что я мог бы глядеть в эту даль бесконечно… Что там впереди? Только новые стеллажи. Вот так отправиться в путь и идти вдоль неведомых полок, пока хватит сил, а потом упасть рядом с этими книгами и быть засыпанным древней пылью. Я закрыл глаза.

Сбоку кто-то вздохнул. Я повернулся. Передо мной на ободранном табурете сидел маленький человек с опухшими синими веками. На его худой шее мертвой селедкой болтался когда-то кремовый галстук. Я узнал его. Это был г-н Гройс. Несколько раз он своей шуршащей походкой перебегал передо мной улицу, видимо, поспешая на службу.

Сейчас он сидел неподвижно и вглядывался в глубь стеллажей. Неожиданно мне пришло в голову, что, быть может, мы могли бы с ним подружиться и вместе не отрываясь смотреть туда. Вдруг, словно прочитав мои мысли, г-н Гройс повернул ко мне свою птичью голову и спросил: «Зачем?..» Голос его был таким сдавленным и скрипучим, что, наверное, так могла бы заговорить галка, если бы захотела побеседовать с человеком. Я был уверен, что он обратился ко мне, хотя взор его уперся в мой ботинок, который, по всей видимости, он и избрал в свои собеседники. Не отрывая от туфли остановившегося взгляда, он открыл рот, словно желая заглотнуть как можно больше воздуха, и замер. Потом вдруг повернулся к стеллажам, вытянул шею и рассказал мне короткую историю своей жизни.

Он никогда не доходил до конца архива. Да и зачем?.. Каждое утро он бредет, ковыляя, вдоль этих бесконечных полок, заставленных древними фолиантами. Останавливается, заметив на старом нечищеном полу расплывшееся масляное пятно. Бог знает, кто и когда оставил здесь свой масляный след. Упорно г-н Гройс трет лопнувшим башмаком въевшееся в паркетины масло. Эту операцию проделывает он каждый раз, но пятно не исчезает. Оно принадлежит архиву, как и сам г-н Гройс. Немыслимо представить себе эти ряды пыльных книг, скрипящих полок и ветхого мусора без его ковыляющей шуршащей походки.

Он убежден, что архив не может существовать без него и дня. Ему кажется, что не приди он на службу хоть раз, как тьмы суетливых прожорливых негодяев ворвутся в архив и сухими шустрыми пальцами сотрут с книг их древнюю пыль. Потом жадно расхватают их и начнут вчитываться, всматриваться, ввинчиваться ненасытными своими глазами в существо фолиантов. И несчастные рукописи беззащитно распахнут перед ними свои страницы. Неистовые эти фанатики поспешно заглотят содержимое инкунабул и, отбросив уже ограбленные, примутся за другие. Нависнув стервятниками, беспощадно растерзают они нежное тело книг.

С тоской думает г-н Гройс: «Что могут дать им пожелтевшие эти страницы с шеренгами черных строк? Зачем хотят они навалиться тяжкой неутолимой своей страстью и выгрызть содержание манускриптов? Зачем знать им, что написано в этих книгах? И что делать им со знанием этим?..»

По ночам г-н Гройс иногда укладывается на коврик на крыльце архива, увязывает из тонкой суровой нити петлю, свободный ее конец закрепляет на ручке архивной двери, а в кольцо аккуратно продевает худую, галочью шею. Он боится, что не сумеет проснуться, когда пожиратели книг, эти чтецы, со свойственной им изворотливостью вскроют старинный замок и потянут дверь на себя. Он страшится, что не проснется, ибо ночные кошмары, стоит только ему сомкнуть веки, тащат его за собой в окаянную бездну, где уж нет старых кожаных переплетов, а тянутся отовсюду лишь жадные хваткие руки. От одной этой мысли ужас охватывает его, он сильнее затягивает петлю и сворачивается клубком.

Утро застает его на крыльце. При первых лучах этого блеклого солнца, еще не открыв глаза, г-н Гройс нащупывает петлю. Она на месте. Значит, негодяи не прорвались в архив этой ночью.

Поспешно вскакивает он и отпирает гремящий замок…

Слава о городском архиве, кажется, давно достигла других городов. Многие хотели бы посетить его, но в него непросто попасть. Ведь часто г-н Гройс закрывается изнутри на щеколду. И только любопытные дети, ложась на землю, ползают перед входом, пытаясь высмотреть в щель, каков же он, этот архив.

Но единственное, что удается им разглядеть, – это спину смотрителя, что сидит на старом ободранном табурете, вытянув галочью шею и глядя вдаль.

Что за книги хранятся в этом архиве, что за тайные рукописи покоятся в его недрах, какие древние манускрипты схоронены там под тяжестью времени? Жителям города не дано это знать. Да и сам г-н Гройс, даже если бы хотел, не мог бы приоткрыть эту тайну. Ведь он, как и все здесь, не умеет читать…

Я смотрел на него во все глаза – я не мог понять, шутит ли он или нет. Он не был похож на шутника – не двигаясь, сидел он на старом табурете, вытянув шею и глядя вдаль.

Его сдавленный голос так странно звучал в этом бесконечном пространстве, что вдруг нестерпимо захотелось мне, чтобы он уже закричал во все горло. Я шагнул к ближайшему стеллажу и схватил первую попавшуюся книгу. Г-н Гройс действительно вскрикнул, но вдруг голос его осекся, словно силы внезапно оставили его, он повалился вниз с табуретки, перевернулся и распластался на деревянном полу. Как будто бы он хотел нырнуть глубоко в воду, но в последний момент передумал и неумело ткнулся головой в пол.

Он лежал бездыханный. Я застыл в онемении. И тут бесконечные стеллажи, что простояли здесь как будто века, пришли в движение. Достаточно было одной снятой с полки случайной книги, чтобы вся эта бесконечная армада возвышающихся, уходящих в бесконечность шкафов, словно исполинское домино, зашаталась, мгновение пытаясь удержать равновесие, и наконец с оглушающим грохотом рухнула на пол. В огромном облаке пыли я потерял Гройса. Я двинулся на ощупь, но тут же споткнулся и упал, больно стукнувшись коленом о стеллаж. Я попытался на что-нибудь опереться, но руки мои лишь проваливались в горы пыли. Сидя на полу, я стал ощупывать пространство вокруг себя, но не нашел ни одной книги, словно их никогда и не было здесь. Я поднялся на ноги. Глаза застилало пыльное марево. Сквозь него мне удалось разглядеть – книг нигде не было. В это невозможно было поверить. Но это была правда. Все древние фолианты, все эти бесконечные тома рассыпались в прах.

С трудом зажав в руке единственную сохранившуюся книгу, я выбрался наружу. У двери архива собралась небольшая толпа любопытных. «Там, там, – закричал я, – там г-н Гройс! – Толпа с любопытством слушала мои крики. – С ним плохо! Он упал! Умер! – продолжал кричать я. – Его больше нет!» Люди сочувственно качали головами. Двое шустрых братьев, одетых в нелепую униформу (они почему-то называли себя почтмейстерами, хотя почты в городе я не заметил), подскочили ко мне, схватили за рукав и немедленно начали всхлипывать.

А какой-то не в меру упитанный господин тяжело вздохнул и, как мне показалось, несколько притворно произнес: «Ах, какая судьба…» После чего стал пятиться задом, да и вся небольшая толпа вместе с ним как-то неуклюже, но достаточно проворно задвигалась и стала растворяться прямо у меня на глазах. Лишь братья, не отпуская мой рукав, продолжали всхлипывать и приговаривать: «О, беда, беда! Зачем он покинул нас?..» Но уже через несколько минут и они, обнявшись и хныкая, исчезли за углом. Я остался один возле двери архива. Последняя дамочка, уходя и, по-моему, проникшись сочувствием более ко мне, чем к покойному, тихим голосом прошелестела: «Время его пришло».

Я не понимал, что бы все это могло означать. Но толпа так быстро исчезла, что мне даже не у кого было спросить, что происходит. Еще некоторое время потоптавшись на месте и чувствуя совершенный идиотизм своего положения, я поспешил в кабачок, чтобы сообщить о случившемся. По дороге меня перехватил тот самый упитанный господин, что выражал свои соболезнования, и шепотом, поминутно оглядываясь и тыча пальцем в сторону исчезнувших братьев, сообщил: «Не верьте, не верьте им. Это обман. Они выдают себя за почтмейстера. Лгуны! Они только замещают его!» Он поминутно хватал меня за плечо и так близко склонялся к моему уху, что казалось, еще чуть-чуть, и он просто залезет в него. Мне пришлось убыстрить шаг. Насилу я отделался от этого странного господина.

Когда я, распахнув дверь, почти вбежал в кабачок, все начали, вздыхая, вставать. А кабачник громким голосом, смотря на меня, объявил: «Несчастье постигло г-на Гройса. Он умер». Секунду длилось молчание, после чего все вновь уселись и занялись прежними разговорами.

Я был поражен. Неужели в этом городе так не любили несчастного архивариуса, что никто даже не пожалел о нем? Растерянный, вышел я из дверей кабачка. Г-н Прюк, стоявший на другой стороне улочки, подошел ко мне подпрыгивающей походкой и, несколько кося правым глазом, произнес: «Позвольте полюбопытствовать, что за чудесный фолиант прижимаете вы к своему сердцу?» Эта напыщенная фраза вернула меня к действительности: я был настолько взволнован, что даже не заметил, как все это время держал под мышкой книгу, вынесенную мной из архива. Наконец я ее рассмотрел – это было довольно потертое старое издание «Знаменитых людей». Его трудно было назвать «чудесным фолиантом». И вдруг я вспомнил то удивительное признание, которым огорошил меня перед смертью г-н Гройс. Честно говоря, я не поверил ему тогда – уж слишком неправдоподобно это звучало.

«Хотите почитать?» – как можно непринужденнее спросил я г-на Прюка, небрежно протянув ему книгу. Боком г-н Прюк отскочил от меня и неожиданно зарделся. «Нет, нет, спасибо. Вы чрезвычайно любезны», – от смущения он даже несколько затанцевал на месте. «Ну отчего же, – стал настаивать я. – Возьмите, почитаете как-нибудь…» «Нет, нет, что вы. Не до того. Очень занят», – г-н Прюк попытался улизнуть. «А вы на досуге, – успел я схватить его за рукав. – Кстати, не могу разглядеть названия без очков. Не поможете? Что здесь написано?» – бесстыдно спросил я, указывая на обложку. «Помогу… Не могу!» – вскрикнул он. Я продолжал держать книгу перед его носом. «Э-э, то есть… – невнятно забормотал г-н Прюк. – Что написано – не вижу. – Ноги его выплясывали безумный танец. – Близорук, э-э-э, дальнозорк!» «Вы умеете читать?» – не выдержав, почти закричал я, схватив его за второй рукав. «Нет!» – в отчаянии завизжал он, вырвавшись и оттолкнув меня. Добежав до конца переулка, он неожиданно повернулся и скорчил мне рожу.

Удивлению моему не было предела. Неужели Гройс сказал правду?! Но этого просто не могло быть. Я повернулся и вновь вошел в кабачок. Мне показалось, что от двери отскочило сразу несколько человек. Я внимательно оглядел их, но они так усердно принялись пить наливку, зевать, набивать трубки и разглядывать собственные башмаки, что я засомневался в своих подозрениях. Не зная, как поступить, я вышел в центр кабачка, откашлялся… и тут заметил, что завсегдатаи отвернулись от меня, заерзали на стульях, а некоторые даже вскочили с мест и стали быстро продвигаться к выходу. Я понял, что еще чуть-чуть – и я лишусь аудитории. Я быстро и громко сказал: «Г-н Гройс пошутил перед смертью. Он сказал, что никто в городе не умеет читать!»

Я ожидал любой реакции, но только не той, которая последовала за моим вопросом. Все присутствующие вдруг повернулись и начали рассматривать меня, словно увидели впервые в жизни. В конце концов мне надоели эти идиотские немые сцены, и я хотел уже вскричать, что… Но тут кабатчик вдруг громко спросил: «Что у вас в руке?» Это меня доконало. Повторялась история с г-ном Прюком. «Это книга! – почти выкрикнул я и, не выдержав, уже просто возопил: – Гройс пошутил? Вы умеете читать?!» И вдруг неизвестно откуда взявшийся вертлявый г-н Прюк провизжал в ответ: «А вы?!»

Мне стало смешно. На мгновение подумал я, что это розыгрыш. Но присутствующие с таким неподдельным интересом взирали на меня, так напряженно, вытянув шеи, ждали они ответа, что я ничего лучшего не нашел, как глупо сказать: «Да. Я умею читать». Тут поднялось нечто невообразимое. Кабатчик подошел ко мне, расцеловал в обе щеки и обнял. За ним немедленно выстроилась целая очередь желающих пожать мне руку. Некоторые, пытаясь разглядеть меня получше, встали на стулья, а один пожилой господин с выпученными глазами даже вскарабкался на стол. Все поздравляли друг друга, хлопали по плечам, обнимались, а некоторые особо ретивые, пробившись ко мне, от избытка чувств норовили потрепать меня по щеке. Они так радовались, что в какой-то момент даже потеряли меня из виду. Я понял, что в эту минуту решается – буду ли я задушен в очередных объятиях или все-таки выживу, и предпочел ретироваться, незаметно выйдя за дверь.

Последние события ввергли меня в совершеннейшее смятение. Я вышагивал по улице, ведущей к дому, и пытался разобраться в случившемся.

Меня кто-то окликнул, я обернулся и увидел спешащего ко мне кулинара Рутера, моего соседа из верхней квартиры. Естественно, он тоже спешил пожать мне руку и дружески обнять. Он долго не мог начать говорить, пыхтел, заикался и наконец рассказал, какую радость почувствовали они все, когда узнали, что я умею читать. Много лет к ним в город уже не заезжал подобный человек. Далее из несколько бессвязной речи соседа выяснилось и еще кое-что. Оказалось, что полгода назад, когда в город прибежал сумасшедший, население встретило его неуемными восторгами, близоруко распознав в нем умеющего читать властителя дум. Но безумец заперся в кабачке, выпил всю имеющуюся там наливку, после чего, голый, выбежал на улицы города и, окончательно уверовав в то, что является дикой собакой динго, описал, поднимая лапу, все столбы на центральной площади. Потом на четвереньках же, безутешно лая, стал искать санитаров и, не найдя их, вскочил на ходу в проносящийся поезд, который и умчал его восвояси.

Город еще долго не мог пережить подобный конфуз, и обыватели, не сговариваясь, решили никогда более не возвращаться к обсуждению этой больной темы. Они успели почти забыть заезжего психа, но тут, как снег им на голову, свалился я. Так как сам по себе городок был столь захолустный, что о нем почти никто и не слышал, а поезд стоял здесь всего минуту, – можно сказать, что за последние полгода мы с человеком-собакой явили собой просто туристический ажиотаж. И мое появление после четвероногого безумца немедленно возродило надежды восторженных обывателей. Мечты об умеющим читать просветителе вновь воскресли, хотя наученные горьким опытом жители и сдерживали себя до последней минуты, внимательно за мной наблюдая.

Но так как за все время, проведенное здесь, я умудрился не выпить ни одной рюмки наливки и не описать ни один из стоящих вокруг столбов, а, наоборот, взять в руки книгу, то несчастные филистеры и уверились, что я являюсь той исключительной личностью, которую они ждали столь долго.

Как следовало далее из рассказа кулинара Рутера, дело заключалось в том, что, безусловно, все жители города когда-то умели читать. Но, к сожалению, такое огромное количество книг заканчивалось печально и так расстраивало местных читателей, что они вынуждены были отказаться от них. Книг осталось гораздо меньше, но и они, несмотря на счастливое завершение описываемых в них историй, вынуждали читателей так сильно переживать в середине, так их травмировали, что немногим удавалось дойти до конца. Тем более в городе велись еще и хроники происходящих событий, а среди них было так много неприятного, что читать их было выше всяких душевных сил.

Пришлось еще более сократить список приемлемого чтения. В конце концов осталось всего несколько оптимистических книг, насквозь пронизанных сусальным счастьем, которые жители города с восторгом читали, передавая их из рук в руки. Вскоре из‐за беспрестанного чтения страницы книг истончились так, что уже трудно было разобрать написанное, а потом протерлись настолько, что рассыпались прямо в руках. Наконец, когда последняя книга превратилась в прах, читать уже было нечего. Счастливых книг больше не было, а все несчастливые вместе с хрониками сдали в местный архив под присмотр отца недавно почившего г-на Гройса. С тех пор охрана архива стала наследственным делом семьи Гройс. Первое время им еще приходилось отбивать атаки любопытных читателей, желавших вкусить от запретного плода книжных несчастий. Но постепенно их становилось все меньше и меньше. Потом и самые отчаянные из них забыли, как именно буквы складываются в слова, а потом уж и сами эти буквы. Последним, кто их еще помнил, был превратившийся в куколку г-н Дворк. Но и он перед смертью забыл их всех, кроме первой.

И хотя все это происходило достаточно давно, с тех пор немногое изменилось. «К счастью, – тут кулинар Рутер глубоко вздохнул и лицо его осветилось благодарной улыбкой, – мы все, жители города, обладаем замечательным даром – забывать неприятности, и потому, быть может, мы самые счастливые люди на свете. Это далось нелегко, но у нас накопился большой опыт, и теперь несчастья нам не страшны – мы просто не помним их. Поэтому всех так раздражал несчастный Гройс, одним своим видом напоминавший нам о былых расстройствах», – как мне показалось, с облегчением добавил он. Тут мы дошли наконец до нашего дома, сосед приподнял свою шляпу и раскланялся.

Я был поражен. Ничего подобного я и представить себе не мог. Уже открывая свою дверь, я вновь услышал голос соседа. Он стоял этажом выше и, перегнувшись через перила, решил проиллюстрировать сказанное печальной историей соседней державы. Ее жители много лет назад проиграли неизвестно кем затеянную войну. После того как погиб их лидер, они были настолько растерянны, что немедленно сдались на милость победителю. Кстати, потом выяснилось, что за всю войну и погиб-то только один их предводитель. Но главная, мучительная для сердца местного патриота тайна заключалась в том, что нелепый их вождь был убит, проверяя единственную в городе пушку. Пушка произвела только один выстрел, снеся любопытную голову неудавшегося полководца. С тех пор они глубоко и бесконечно страдают. Они чувствуют себя несправедливо униженными, но не могут изменить ситуацию: те, с кем они собирались когда-то воевать, давно уже умерли. Так жители соседней державы, обладатели хорошей памяти, ежедневно скорбят под бременем убивающего их позора. И вот, постепенно разочаровавшись в жизни, они заболевают меланхолией и по одному умирают. «Таков печальный конец людей, не умеющих забывать!» – резюмировал сосед, помахал мне шляпой и исчез за дверью своей квартиры.

Господин Перл

Все эти совершенно удивительные вещи, с гордостью рассказанные соседом, произвели на меня сумасшедшее впечатление. Если действительно все обстоит именно так, как он описал, то никогда не встречал я более странных людей. Тут взгляд мой упал на развалины дома напротив. Раньше там жил господин Перл. Только сейчас я начал его понимать…

Несмотря на то что дома наши разделяла целая улица, мое окно расположено было выше его, и, когда сочинение не давалось мне, часами я мог наблюдать за этим господином. Соседи мои судачили о нем, так что, даже не желая участвовать в местных интригах, я невольно узнал о г-не Перле массу ненужных мне сплетен.

Оказалось, например, что этот господин не выходил на улицу, а шнур от его телефона уже год как был перегрызен голодной мышью, прокравшейся в его квартиру в поисках еды. Мышь сожрала, начав с телефонного провода, все, что попалось ей на глаза, и скончалась от чревоугодия, как констатировал доктор Руф. А так как г-н Перл не выходил на улицу и не впускал никого к себе, то доктору пришлось поставить диагноз с его слов.

Г-ну Перлу приходилось общаться, не видя собеседника: он был маленького роста, а окно находилось слишком высоко. Вот он и не был уверен, что человек, назвавшийся, к примеру, доктором, действительно доктором и являлся. Потому он и предполагал, что, возможно, мышь не умерла от обжорства, а отравилась каким-нибудь ужасным продуктом. Но в таком случае, с гневом выкрикивал он из окна, та же участь могла ожидать и его самого!

Соседи давно уже привыкли к его чудачествам. Только мне был странен образ его жизни. Раз в два дня мальчик Шай, обладатель больших морковного цвета ушей, подбирал брошенные из окна деньги и покупал в лавке какую-нибудь снедь. Он привязывал пакет к веревке, и г-н Перл быстрыми судорожными рывками втягивал его наверх. При этом он кричал из окна, что лавочник отпускает ему самую дрянную еду. Но у г-на Перла не было никакого желания ради этого злодея открывать дверь и впускать к себе, как он выражался, «ваше радостное беспамятство, с которым борется настоящий художник!».

Как это ни удивительно было для меня, но г-н Перл действительно был художником. Вся его квартира, а состояла она из одной комнаты, уставлена была бесконечным количеством банок с краской. Кисти были разбросаны повсюду. Я только никак не мог разглядеть, что именно он рисовал. Я не видел в его комнате ни мольберта, ни подрамника.

Наши соседи хоть и сплетничали о нем, в действительности давно махнули рукой на его затворническое существование. Никто из соседей не думал, что г-н Перл гениальный или хотя бы талантливый художник. Об этом время от времени кричал только сам г-н Перл.

Гневным тоном он читал из окна нам, невеждам, страстные лекции. В его коротких обрывочных фразах замысел его творения вырывался из убогих стен комнаты и распространялся уже на весь дом, на весь город. Он убеждал нас, что работает день и ночь как одержимый. Словно безумный кричал он, что пытается ухватить память, удержать ее на конце своей тонкой кисти.

Увы, четвертого числа месяца тамуза в городе произошло землетрясение. Интересно, что в этой климатической зоне землетрясения обычно бывают точечными. Да к тому же на этот раз оно было не столь значительным, однако несколько строений в центре города пострадали. Одно здание оказалось разрушенным почти полностью. К несчастью, это был дом, в котором проживал г-н Перл. При этом в нашем доме, стоящем напротив, только выбило несколько стекол и засыпало землей подвал.

Когда мы все, успевшие на всякий случай схватить первые попавшиеся под руку вещи, выскочили из квартир, мы увидели совершенно поразившую наше воображение картину. Дом г-на Перла, основательно выстроенный еще в конце прошлого века, рушился, как собранный на скорую руку карточный домик. От каждого подземного толчка коробки комнат, словно бумажные кубики, подскакивали на сваях, после чего, превращаясь в кучу щебня и кирпича, обрушивались с грохотом вниз. Дом разваливался, как песчаный пирог.

Через полчаса, когда толчки прекратились и земля, надышавшись как следует, стихла, на месте дома одиноко торчал его, чудом сохранившийся, железный обглоданный скелет. Но то, что поразило больше всего меня, и соседей, и запоздавшего брандмейстера Эша с его командой инвалидов-пожарников, – это сохранившаяся в целости комната г-на Перла на втором этаже. Когда наконец бравый Эш, обвязавшись веревками, добрался до комнаты, когда самые любопытствующие из зевак тоже забрались туда по грудам щебня, они увидели то, над чем г-н Перл трудился так неустанно. Им открылось величие его творения. Произведением искусства его была сама комната. Это казалось невероятным. Я, забравшийся вместе с ними, не мог в это поверить. Но, тем не менее, это было реальностью. Постепенно наши глаза свыклись с увиденным и стали различать детали изображенного.

С немыслимой, сверхъестественной, почти маниакальной тщательностью на стенах комнаты были изображены стены, на потолке нарисован потолок, а на полу выписан со всеми подробностями, с мельчайшими трещинами и щелями пол комнаты. Даже на единственном кривом трехногом столе с удивительным мастерством и точностью был нарисован кривой трехногий стол. Даже мусорное ведро было разрисовано так, что ничем, ну буквально ничем не отличалось от своего первоначального вида. Краски были подобраны с изумительной тщательностью и реализмом. Даже труп мыши, похороненный в старом посылочном ящике, имел цвет настоящего трупа. Нечего говорить и о самом ящике, на котором почтовая печать и подпись на бланке были воспроизведены с такой аккуратностью, что почтовый служащий, затесавшийся в толпу зевак, вскрикнул от удивления, узнав свою руку.

Господин Перл был воистину гениальным художником: его нарисованная комната была абсолютно точной копией комнаты настоящей. Он не забыл даже лампочку, одиноко висящую на длинном грязном шнуре, покрасить в тот полупрозрачный водянистый цвет, что присущ всем этим старым подслеповатым лампам. Ну конечно же, и шнур под кистью гениального мастера приобрел свой грязный естественный цвет, свойственный ему до того, как он стал произведением искусства. Более в комнате ничего не было… Все это страшно удивило нас. Мы ничего не могли понять.

И вот именно сейчас, после разговора с соседом, я наконец сообразил, чем был занят тогда г-н Перл. Он ничего не хотел забывать… Изо всех сил он боролся с беспамятством. Г-н Перл был истинным диссидентом. Пока весь город учился впадать в забытье, он один воевал с амнезией. Но беспамятство победило его. И он, создав гениальную копию своей комнаты, забыл сделать последний штрих, произвести последнее свое творение – он забыл нарисовать себя.

Мы все тогда, пожарники и зеваки, ошарашенно и восхищенно оглядывая нарисованную комнату, с изумлением не нашли в ней г-на Перла. Ему не удалось уцелеть. Он исчез вместе с патлатой бородкой и замазанной красками блузой, исчез, как исчезли все стены, крыша и перекрытия этого несчастного дома.

Властитель дум

Весь следующий день я не мог работать. Я все время вспоминал рассказ соседа. То, что он сообщил мне, не укладывалось у меня в голове… И еще я думал о господине Перле. О его отважном противостоянии и о бесславном его конце. «Как это вообще возможно – отказаться от памяти?!» – с негодованием вопрошал я себя.

А быть может, я тогда просто завидовал жителям города… Ведь я не обладал их способностью. Впрочем, вскоре после всех этих раздумий и недоумений я отправился в кабачок, прихватив с собой книжку. Я люблю, завтракая, читать газеты. За неимением их в этом городе, я решил почитать «Знаменитых людей».

Мое появление с книгой под мышкой произвело настоящий фурор. Публика долго упрашивала, уговаривала, а под конец буквально заставила меня читать вслух. Мое предложение научиться читать самим было с негодованием отвергнуто – видимо, обыватели еще не совсем забыли старые травмы.

Это развлечение, будучи единственным в городе, так увлекло их, что чтения наши стали ежевечерними. Половина городка собиралась на них, и те, кому не хватало места в кабачке, рассаживались на принесенные с собой стулья прямо на площади перед распахнутой дверью. Я прочел им всю книгу, недоумевая по поводу их восторгов. Я рассказал им обо всех перечисленных там знаменитостях, начиная от Адама и кончая последним Далай-ламой. Оказалось, что, живя в самом центре нашего континента, славящегося своей культурой, они умудрились не помнить ни об одном из них. Тору им тоже удалось основательно забыть, судя по тому воодушевлению, которое вызвал у них рассказ о Моисее, выведшем евреев в Землю обетованную.

По окончании затянувшихся чтений несколько горожан подошли ко мне на улице и, робея, попросили меня показать в книге то место, которое из скромности я не зачитал им. Не понимая, что они имеют в виду, на всякий случай я поклялся, что прочитал всю книгу от корки до корки. И тут они, даже не улыбнувшись, спросили, почему же я тогда ничего им не прочитал о себе. Подавив смех, я уверил их в том, что не пользуюсь известностью нигде, кроме, пожалуй, их городка. На что они немедля ответили, что такая фигура, как я, без всякого сомнения, знаменита и за пределами их города. На этом, собственно, наш короткий диспут и был завершен.

Это небольшое происшествие, конечно, не вызвало бы у меня ничего, кроме улыбки, если бы вскоре я не увидел, как несколько горожан, едва завидев меня, стали отвешивать мне глубокие поклоны. Вообще с некоторых пор я стал замечать, что отношение ко мне в городе существенно изменилось. Прохожие теперь, заприметив меня, начинали о чем-то шушукаться, указывая в мою сторону пальцами. А г-жа Финк, перебежав ко мне с противоположной стороны улицы, судорожно вцепилась в край моего плаща и начала бормотать о том, каким чудом явилось мое пришествие (она выразилась именно так) в их город и как долго ждали они кого-либо, кто наконец укажет им, куда направить свои стопы. Пафос последней фразы, видимо, несколько лишил ее дара речи, поэтому далее она проверещала что-то уже совершенно нечленораздельное, прижала мою руку к своей пышной груди, потом попыталась ухватить ее губами, промахнулась и, страшно смутившись, убежала на другую сторону улицы. Там моментально ее окружила толпа дамочек, принявшихся обсуждать что-то, указывая на меня, подмигивая и вереща. Я понял, что г-жа Финк, столь отважно бросившаяся ко мне, стала предметом зависти ее товарок.

Из всей галиматьи, произнесенной ею истерическим шепотом, я уяснил себе, что я, на ее взгляд, и есть наконец-то явившийся долгожданный властитель дум. Кулинар Рутер был прав: население этого города нуждалось в какой-нибудь местной знаменитости.

Подтверждение этой мысли нашлось столь скоро, что заставило меня задуматься о той странной роли, которую я невольно играю в удивительном этом городишке. А именно: появление мое в кабачке завсегдатаи начали встречать почтительным вставанием и продолжали торжественно стоять до той поры, пока я, не очень понимая, в чем дело, не плюхался на первый попавшийся стул. После чего каждый из присутствующих считал своим долгом подойти ко мне и засвидетельствовать свое глубочайшее почтение.

Обычно теперь посетители весь вечер смотрели мне в рот, а сам кабатчик раз десять пытался угостить меня местной наливкой. Честно говоря, все это не вызывало у меня особого энтузиазма. Наливку, как я уже говорил, я терпеть не могу, а столь долго быть в центре внимания даже таких наивных глупцов, как присутствующие в кабачке лучшие умы города, я не привык. Все разговоры теперь крутились вокруг того, как долго ждали они появления кого-либо, кто наконец указал бы им верный путь.

В действительности я никак не понимал, для чего мне указывать кому-нибудь какой-нибудь путь. Честно говоря, я не смог бы указать даже верную тропинку. Не говоря уж о том, что, во-первых, этот город отлично существовал и без всяких указаний. А во-вторых, надо было быть окончательно спятившим, чтобы предлагать какой-то путь этим тихим, набитым чолнтом простакам. Но, тем не менее, разговоры на эту злосчастную тему не прекращались в кабачке до глубокой ночи. И я начал все более отчетливо чувствовать, что невольно становлюсь воплощением тайных грез безумного города.

Сомнений не было – меня окружали глупцы. Должен ли я поневоле считать себя мудрецом? Конечно же, нет. Но, с другой стороны, рассуждал я, искушение велико, да и в общем оправданно: если в городке проживают одни глупцы, то на их фоне я и вправду мудрец. Наша реальность ограничена городом. Его жители практически ничего не знают о том мире, что существует вовне. Конечно, они могут предположить, что за границами их знаний есть иной, «лучший из миров». Но, возможно, и жители того мира думают о нас так же. Тогда мы похожи. И если в этом мире я выгляжу мудрецом, то, вероятнее всего, останусь им и в мире соседнем.

Эти размышления по дороге домой прервал нагнавший меня кулинар Рутер. Вернее, мне показалось, что он специально ожидал меня на улице, чтобы проводить до нашего дома. Судя по тому, как гордо оглядывался он, идя рядом по мощеному тротуару, как выглядывали из окон, несмотря на столь поздний час, жители соседних домов, как косил он взглядом на высунувшиеся головы, можно было с уверенностью сказать: эта вечерняя прогулка со мной явилась часом его триумфа.

Сосед, то с преувеличенной почтительностью отставая на шаг, то суетливо забегая вперед, сообщил мне, что, как он уже рассказывал ранее, город давно ждал кого-нибудь, кому смог бы доверить свою судьбу. Как именно это сделать, даже найдя такую личность, жители еще не решили.

Конечно же, толчком к этому оказалась и зачитанная мною книга о знаменитых людях, которая и переполнила чашу их едва сдерживаемого терпения. Услышав о том, что каждый народ имел своего героя, вдохновленное население не выдержало и разом признало во мне вождя.

В этом месте рассказа кулинар Рутер вынужден был прерваться, потому что мы подошли к нашему дому, возле которого уже толпилось приличное число дамочек. Они шушукались и, еще издали завидев меня, направились в нашу сторону, делая вид, что прогуливаются, сверкая при этом глазами и всячески пытаясь привлечь мое внимание. Поравнявшись с нами, дамочки попытались завладеть моею рукой, и несколько быстро склоненных голов не оставляли сомнения в их намерении поцеловать мой рукав. Но спутник мой, решив не уступать без боя своей привилегии, шуганул их, и дамочки, взвизгивая и строя гримасы, бросились врассыпную.

Наконец я смог отделаться от словоохотливого соседа и, прервав бесконечное его прощание, захлопнул дверь. Оставшись наконец один, не снимая плаща, я улегся на кровать и попытался переварить всю обрушившуюся на меня информацию. Особенно не давало покоя мне то, что успел сообщить сосед уже на лестнице, поминутно раскланиваясь и распахивая передо мной мою собственную дверь. Он рассказал мне, что население города, боясь очередного разочарования, коим явился бы, например, мой внезапный побег из города или мое нежелание принять на себя столь высокую роль, решило совершить нечто. Нечто такое, что еще несколько дней будет сохранено в строжайшей тайне, а потом объявлено всенародно и в результате чего начнется наконец новая жизнь. И я, по их глубокому убеждению, смогу тогда выполнить предназначенную мне миссию.

Честно говоря, что-то настораживало меня в этом их маниакальном стремлении навязать мне исполнение не очень понятных для меня функций. И жили бы себе спокойно, рассуждал я тогда, на кой черт я им сдался? Но, видимо, горожане всерьез решили не упустить счастливую возможность изменить свою жизнь.

При этом все эти господа уже изрядно начинали действовать мне на нервы. Их внимание ко мне стало доходить до смешного, и нелепости, с которыми я вынужден был теперь сталкиваться, все больше и больше раздражали меня. Мало того, что все население города пристально следило за каждым моим шагом, так что, если бы я даже и намеревался бежать, эту мечту надо было бы немедленно похоронить, так они завели новую моду – встречать меня по утрам у дома. Зрелище глупее этого трудно было себе представить. Они выстраивались по обеим сторонам улицы, и, когда я выходил, мужчины непременно склонялись в глубоком поклоне, а их дамочки, стоя в отдалении, взвизгивали и махали мне своими безвкусными шляпками. После чего в две шеренги пристраивались у меня за спиной и сопровождали меня до кабачка. Причем ни один из этих глупейших господ теперь не решался переступить порог до того, пока я первым не войду в него. Все это напоминало какую-то нелепую игру или неизвестный мне ритуал, впрочем, вызывающий у всех его участников, кроме меня, неподдельный восторг.

Я подумал, как мало на свете умных людей. Да и добрых, по существу, не так много. А уж талантливых – совсем ничего… Тогда из кого же состоит большинство? Из глупых, злых и бездарных?.. Странно, но, быть может, это и есть – открытие мира. Быть может, таким он и предстает в действительности. А остальное – иллюзия, в которую я жажду поверить. Видимо, справедлива была г-жа От, любившая меня тридцать два года, когда сказала, прощаясь, что я похож на иллюзиониста, не имеющего понятия, чем закончится его иллюзия.

Я чувствовал, что в городе что-то происходило. Кулинар был прав: они готовились к неким событиям, в которых, видимо, мне была отведена центральная роль. Я видел это по всему, начиная от их пристального ко мне внимания и кончая тем преувеличенным и ставшим уже назойливым восхищением, которое я вызывал повсеместно каждым своим жестом или обращением к ним.

Их дамочки, прогуливаясь вокруг кабачка в ожидании своих пузатых мужчин, раскланивались со мной самым любезным образом, на какой они только были способны. Причем каждая норовила оказать мне какие-то особые знаки внимания, чтобы как можно более отличиться перед товарками. Иногда они доходили до того, что приподнимались на цыпочки и пытались заглянуть мне в глаза – оценил ли я их старания. Господи, но для меня они были все на одно лицо, и их ужимки, улыбочки и всякие штуки я уже просто не переваривал. Однажды ночью, однако, они перешли все границы дозволенного. Не успел я заснуть, а ложился я теперь очень поздно, потому что невольно ожидал развития этих безумных событий, так вот не успел я заснуть, как немедленно услышал странное поскребывание о мою дверь. Это показалось мне подозрительным, и я, скорее от страха, а не от храбрости, изготовился и решительно распахнул дверь.

На всей моей лестнице, а она, как-никак, насчитывала восемнадцать ступеней, толпились проклятые дамочки. Они зашуршали своими веерами и, спотыкаясь, стали отступать назад, друг на друга, так что в результате в конце лестницы образовалась целая свалка. А дамочки все продолжали сыпаться сверху, и казалось, что им не будет конца. В раздражении я захлопнул дверь. Взвизги и охи все еще раздавались. Я вновь приоткрыл дверь и увидел внизу лестничной площадки беспомощную свалку. Дамочки валялись как попало, словно сломанные куклы. При этом каждая ненароком успела быстро взглянуть на меня и, переворачиваясь, взмахнуть своими разноцветными панталонами.

Я не находил у себя ничего общего с населением этого города. Они продолжали пить наливку, разглагольствовать и готовиться к каким-то событиям. Я перестал ходить в кабачок. Беседовать с ними стало невыносимо: они постоянно несли всякий вздор, таинственно закатывали глаза и подмигивали друг другу, прикладывая свои толстые пальцы к губам, в знак сохранения полнейшей и совершеннейшей тайны. В результате они довели меня до того, что теперь я день и ночь пытался разгадать их проклятые замыслы. Я старался ответить себе на вопрос: что же такое могло прийти в их пустые головы? Только глупые дамочки своими неуклюжими попытками добиться моего расположения иногда отвлекали меня от этих тягостных мыслей.

Отец

Да, в это время мне было уже не до сочинения книги. У меня началась бессонница. Как-то ночью я вышел на улицу. Не успел я закрыть дверь парадного, как вдруг откуда-то сбоку подскочил ко мне высокий сутулый человек, видимо, с вечера поджидавший меня у подъезда.

«Послушайте, послушайте. Я могу довериться только вам. Кроме вас, меня никто не поймет. Я вижу, вы любознательный человек. Нет мне спасения!» – схватив меня за пуговицу и постепенно отрывая ее, быстро заверещал он. «Господи, – подумал я, – только этого мне не хватало. Теперь каждый безумец в этом городе будет мучить меня своими признаниями!» «Идемте, идемте», – он подталкивал меня прямо к скамейке и, почти насильно усадив, навис надо мной, начав что-то бормотать горячим отчаянным шепотом. «Послушайте, – наконец почти вскричал я, – перестаньте шипеть мне в ухо! Я не понимаю не единого вашего слова. Если вы хотите мне что-то сообщить – успокойтесь!» Мои несколько фраз произвели на него удивительное впечатление. Он немедленно развалился на скамейке, заложив ногу на ногу, достал из кармана трубку и, неспешно посасывая ее, начал вещать.

«Трудность заключается в том, – так начал он, – что мои девятнадцать детей совершенно не слушаются меня». Как плодовиты, однако, жители этого города, – невольно подумалось мне. Но он, заметив, что я отвлекся, голосом директора школы призвал меня к порядку: «Прошу внимания! Вещи, которые я сообщу вам, чрезвычайно важны и значительны».

Откашлявшись, он продолжил: «Я хотел бы заметить, что со стороны можно даже подумать, что они не испытывают ко мне ни малейшего почтения. Хотя в действительности это, конечно, не так. Я слышу, как они время от времени говорят обо мне. Вчера, например, старший сын спросил у сестры, жив ли еще наш отец. Конечно, я жив, раз слышал его вопрос… Это проявление заботы все-таки трогает меня. Значит, они не только помнят обо мне, но им небезразлична и моя судьба. Конечно, при этом я страдаю оттого, что они не выполняют моих указаний».

Я несколько опешил от перемены, произошедшей с ним. Он витийствовал как ни в чем не бывало, как будто бы не он еще несколько минут назад отрывал мою пуговицу, умоляя выслушать его.

Тем временем он скрестил руки на груди и, словно несправедливо оклеветанный Иов, устремив свой взор вдаль, продолжал ораторствовать: «Безусловно, мне также обидно, когда они останавливаются возле чулана, как бы не замечая там моего присутствия, и обсуждают друг с другом подробности самого интимнейшего характера, которые, без всякого сомнения, не подобает обсуждать детям… Мне вообще не нравятся те отношения, в которые они постоянно вступают друг с другом. Иногда мне удается кое-что разглядеть, и я всячески выражаю свое глубокое возмущение увиденным. Особенно тогда, когда они занимаются этим все вместе. Да ведь и современная медицина возражает против подобного времяпрепровождения! А с моральной точки зрения это переходит все границы дозволенного. Я категорически возражаю против подобных развлечений!» Возмущаясь, он даже вскочил со скамейки, чтобы громогласно, на всю улицу, заявить свой протест, но вовремя понял, что погорячился, и, боязливо взглянув на меня, снова уселся, вздохнул и продолжил уже более миролюбиво.

«Я ведь не пытаюсь навязывать собственные взгляды моим домочадцам. Боже сохрани! Я достаточно терпим и толерантен, – вдруг почему-то начал оправдываться он. – Меня нельзя обвинить в тирании. Но каждый имеет право высказать свое мнение. И я вправе выразить свое несогласие. В конце концов, есть пределы приличия. Существуют же какие-то нормы отношений между отцами и их детьми. Прошу оказывать должное мне уважение!» Он опять вдохновился, но вовремя осекся.

«Ах, – продолжил он, – конечно же я понимаю, что дети мои не являются чудовищами, да и я не тот идеальный отец, что может явиться примером для подражания. Но тем не менее отпрыски должны брать лучшее от своих родителей. Я не ретроград! – вдруг вскрикнул он. – Но есть же границы! Позавчера, например, они вообще забыли меня покормить и мне пришлось поймать несколько мышей, случайно забредших в мое убежище, и съесть их сырыми. Не могу сказать, что это доставило мне удовольствие… Я вообще не понимаю своих детей, как можно забыть покормить собственного отца? Ведь он же все-таки не собака, не кошка! А недавно мой старший сын прямо под моей дверью имел сношение с нашей нянькой. Я просто не могу уяснить себе, чем она так привлекает детей? Каждую ночь все девятнадцать человек залезают в ее постель и до меня доносится их восторженный крик и яростное нянькино хрюканье». Он достал большой носовой платок и вытер вспотевший лоб.

«Что они в ней нашли? Она огромного роста, ее отвислый зад колышется при ходьбе, а груди напоминают две большие длинные дыни. К тому же она очень стара. Какой, право, дурной вкус у моих отпрысков! Особенно отвратительно зрелище, которое я частенько наблюдаю, прижавшись к замочной скважине: когда нянька, идущая по коридору, вдруг останавливается и мои многочисленные чада немедленно ныряют под ее широченную юбку и оттуда доносится такое мерзкое чмоканье, чавканье и хлюпанье, что я готов закрыть уши руками и бежать, бежать, чтобы только не слышать этих ужасных звуков. А наглая старая распутница стоит, широко расставив свои толстые, похожие на столбы ноги, и, закинув голову, ржет, как настоящая лошадь». Он снова вытер лоб и продолжил.

«Быть может, когда она была молода, она и была чуть привлекательнее, но сейчас ее жирное тело не вызывает у меня ничего, кроме содроганий. Думаю, что беспутная нянька и дети лгут, когда утверждают, что именно она является их матерью. Я не склонен верить в подобную чушь, но если это все-таки правда, тогда их взаимоотношения кажутся мне еще более отвратительными. Странно, как они сами не понимают этого!» – с пафосом возмущенно закончил он, бросив платок на землю.

Я онемел. Мне казалось, что я ничего не понял из его рассказа, а если и понял, то, видимо, абсолютно неверно. Однако он, несколько горделиво поглядывая на меня и ничуть не смущаясь, продолжил.

«Знаете что, скажу вам откровенно, – он несколько раз огляделся по сторонам и перешел на шепот, – мне думается, что эта старая толстая тварь вообще играет слишком большую роль в нашем доме. Без сомнения, это она настраивает против меня детей. Дети же, хоть и выглядят великовозрастными балбесами, по существу своему совершеннейшие младенцы. Ну разве стали бы взрослые серьезные люди запирать своего отца в чулан? Конечно, нет. Согласитесь, это было бы совершенное безрассудство. Уверен, что дети поступили так по наущению похотливой развратницы. Это она, привлеченная их прелестями, соблазнила всех девятнадцать невинных существ. У них наверняка не хватило сил противостоять ее гадким наклонностям». Тут я заметил, что на его глаза навернулись слезы.

Смахнув их, он вдруг продолжил деловым тоном: «В чулане, кстати, совершенно невыносимые условия. Там так узко и тесно, что я не могу даже растянуться во весь рост на этом сыром склизком полу. Поэтому, представьте себе, большинство времени мне приходится проводить скрючившись, подтянув к подбородку колени и упершись спиной в противоположную стену. Это очень неудобная поза: ноги затекают, а спина болит так, будто ее били железными палками… И вот в этом отвратительном чулане мне приходится бессмысленно проводить свою жизнь. Иногда я думаю – как сильны страдания мои! И в этот момент горькие слезы начинают катиться из глаз моих беспрестанно. Единственная моя отрада – это встать на четвереньки, прильнуть глазом к замочной щели и наблюдать за тем, что творится в доме. И я, невольный свидетель премерзких дел, содрогаюсь от ужаса, наблюдая за этим».

Тут он и вправду всплакнул, а еще через мгновения зарыдал уже навзрыд, пытаясь придвинуться поближе и залить мой сюртук своими слезами. Я вынужден был отталкивать его обеими руками, но он оказался неожиданно силен, и я понял, что еще чуть-чуть – и я просто упаду со скамейки. Мне ничего не оставалось делать, как вскочить, схватить своих «Знаменитых людей», с которыми я теперь не расставался, и стукнуть его ими по голове. Тут он притих, сжался, словно маленький испуганный кролик, и быстро-быстро стал вытирать слезы. После чего трубно откашлялся, как будто собирался выступить перед большой аудиторией, но, вспомнив, видимо, обо мне, стал косить глазом и жалостно, плаксиво продолжил.

«Вчера я подвергся ужасному надругательству: дверь моего чулана неожиданно распахнулась и проклятая нянька, задрав свои юбки, под радостные крики моих детей, коршуном набросилась на меня. Она навалилась всем своим жирным телом и в мгновение ока содрала с меня мои голубые батистовые штаны. Я пытался защищаться, но старуха-блудница с такой яростью атаковала меня, что я понял: мне не удастся оказать ей должного сопротивления. Как только она почувствовала это, она принялась насиловать меня под оглушительный хохот всех девятнадцати детей. Ворча и похрюкивая, беспутная нянька насиловала меня весь день. Отпрыски мои всячески старались ей в этом помочь. А когда я, обессилевший и почти бездыханный, молил их о пощаде, они только насмехались надо мной. Под вечер, по-прежнему хохоча, они покинули мое убежище, вновь захлопнув дверь чулана на крюк.

Они бросили меня, скрюченного, на мокром полу. Я уже не надеялся, что доживу до рассвета. Но утром, даже не выспавшись, ведь утехи их длились всю ночь, они вновь отворили дверь моего чулана и, внимательно осмотрев меня, закричали: „Теперь уже видно, что он ни на что не годится!“ После чего пообещали взять длинную суровую нитку и, привязав к ней мой член, провести меня так по городу. Они надеются, что прохожие, завидев нашу процессию, вместо того чтобы прекратить ужасные их проказы, будут лишь хохотать, весело хлопая няньку по ее отвислому заду. А многие добропорядочные матроны остановятся и, указывая своим дочерям на меня, скажут: „Посмотри, вот он, жалкий отец“. Даже их мужья будут смеяться надо мной. „Вот так ничтожная участь!“ – воскликнут они, и в голосе их не будет и тени сочувствия.

За что? – вдруг закричал он. – За что подвергся я ударам судьбы?! Но не к кому мне обратиться, ибо мир вокруг равнодушен к моим страданиям. Кто-нибудь из детей вскочит мне на спину, и кавалькада наша прошествует по улицам. Толпы мальчишек побегут за ней, дети мои беспрестанно будут дергать натянутую нить, что принесет мне неисчислимые страдания, и никого не найдется в городе, кто проникся бы сочувствием и освободил бы меня от ужасных пыток!»

В порыве вдохновения он вскочил на скамейку.

«Дети приволокут меня на городскую площадь, скуют мне руки и ноги, а свободный конец нити привяжут к верху колонны, что высится посреди площади. Потом они побегут в кабачок, где развратная нянька, напившись наливки, уже будет прелюбодействовать, развалившись на огромном столе, и принесут оттуда кусок картона и цветные карандаши. Устроившись у моих ног, они, послюнявив грифели, попросят того, кто умеет писать, вывести на картоне огромными буквами: «Несчастный отец!» После чего вырежут в картоне дырку и наденут его, словно хомут, на мою шею.

И я буду вынужден и в дождь, и в холод стоять на центральной площади, привязанный суровой ниткой за член, надеясь только на одно – быть может, наша колонна не выдержит непогоды, рухнет вниз и освободит меня. Или навсегда погребет под своими обломками!»

Так закончил он свой патетический спич и бросился передо мной на колени: «Умоляю вас! Умоляю. Мне удалось сбежать от них ненадолго. Они поймают меня. Но я заклинаю вас, помогите! Господи, помогите!» Он вскочил, потом наклонился надо мной и зарыдал. Я почувствовал, что, если не соглашусь, этот безумец ни за что не отстанет от меня. «Да чем же я могу вам помочь?» – крикнул я, на всякий случай держа наготове книгу. «Только одним, слышите, только одним! – невыносимо громко заверещал он. – Когда они придут к вам с куском картона и попросят написать на нем „Несчастный отец“, скажите им, что и вы не умеете писать!»

Все это напоминало сумасшедший дом. Конечно, я не поверил ни одному слову этого психа и потому с легкостью пообещал выполнить его просьбу. Ненормальный перестал рыдать, долго тряс мою руку, как и большинство жителей этого города, лез целоваться, снова плакал, благодарил, снова тряс руку, и я уже начал подозревать, что это не прекратится никогда. Вдруг он замер, увидев что-то за моей спиной, и задрожал. Я обернулся. Какая-то группа показалась из‐за угла. Ее возглавляла непомерных размеров женщина с большим задом и тяжелой массивной грудью. Позади нее шла целая куча детей от мала до велика. Последние двое держали большой кусок картона, а из карманов у них торчали цветные карандаши. «Прощайте!» – с невыразимой печалью раздалось рядом со мной, и человек, которого еще пять минут назад я считал душевнобольным, подобрав платок, сгорбившись и волоча ноги, поплелся навстречу остановившейся в его ожидании процессии. В последний раз, уже подходя к ним, собеседник мой обернулся, и губы его прошептали: «Несчастный отец!» Дети радостно подскочили к нему, подхватили под руки и со смехом весело побежали, уводя его от меня. На прощание огромная женщина обернулась, подмигнула мне и послала воздушный поцелуй. Процессия повернула за угол и исчезла.

Ошарашенный, смотрел я им вслед. Я все ждал, когда они вернутся и с хохотом закричат о том, как здорово они провели меня. Но никто не вернулся. Я остался один.

Вернее, я предполагал, что остался один. Как будто почувствовав чье-то присутствие, я оглянулся и с трудом, но разглядел какого-то мальчика, стоявшего неподалеку в тени фонаря. Видимо, он был свидетелем этой сцены. Он был в коротких бриджах и аккуратной курточке, из-под которой выглядывал белый воротничок рубашки.

– Что ты делаешь на улице в столь поздний час? – спросил я, еще не пришедший в себя от случившегося. – Я не видел тебя здесь раньше, – добавил я почти строго, приглядевшись к нему.

– Да, – ответил он вежливо, – наша семья ведет очень замкнутый образ жизни. Мы почти не выходим на улицу. Но живем здесь довольно давно.

– Странно, что я тебя здесь никогда не видел, – повторил я еще раз. – Я знаком со всеми соседями.

– А мы редко общаемся с ними, – ответил он, как мне показалось, задумчиво. – Но все о них знаем. Отец, быть может, вы его видели, у него такая черная патлатая борода, проделал много дырок в стенах нашей квартиры. И ночью все мы следим за соседской жизнью.

– Зачем? – опешил я.

– Потому что то, чем они занимаются, странно… – ответил мальчик. – Почти все наши соседи кряхтят и возятся в своих постелях. Они не знают, что мы наблюдаем за ними. Они и вправду чудаки: вдруг ни с того ни с сего забираются друг на друга. Ни я, ни моя кривоногая сестра, ни даже наш всклокоченный отец с толстухой-матерью никогда не делаем ничего подобного.

– И… вам нравится то, что вы видите? – спросил я, почувствовав себя совершенно обескураженным.

– Да нет, – ответил он. – Мы разглядываем их, потных, храпящих, поскуливающих, и удивляемся: разве они тоже представители рода человеческого? Мне даже кажется, что они ничем другим и не умеют заниматься. Когда бы мы ни заглянули в щель: ночью, а иногда даже днем, – они все время карабкаются друг на друга. Будто и нет у них других дел.

– Да… нехорошо, – глупо пробормотал я, потому что не знал, что сказать.

Вежливый мальчик немного подумал.

– Знаете что, – ответил он, почти укоризненно взглянув на меня, – так говорить некрасиво! Отец учит нас – надо быть благодарным. И когда мы собираемся за обедом и наша кубышка-мать вносит на столовом блюде украшенного сельдереем заливного младенца, мы каждый раз искренне молимся за благополучие и плодовитость наших странных соседей.

Мальчик еще постоял немного и не торопясь побрел вдоль нашего дома. Я не мог двинуться с места. Ведь это же не может быть правдой! Ведь это же он все выдумал!

– Стой, – закричал я. – Стой!

Мальчик обернулся.

– Ведь это же все ты придумал? Наврал?!

Мальчик внимательно посмотрел на меня, усмехнулся и пожал плечами.

Я замер как вкопанный. Я ждал появления человека с черной патлатой бородой, кубышки-матери и кривоногой сестры. Но никто не пришел.

Я не знал, что и думать обо всем этом. Я поднялся к себе в квартиру. «Все. Хватит. Конец. Я не могу больше терпеть этих ослов, переполненных глупыми россказнями, их дамочек, их беспамятство, несчастных отцов и детей-каннибалов! Больше не могу! Черт с ней, с книгой. Создам ее где-нибудь в другом месте. Бежать, скорее бежать!»

Вождь

Я кинулся собирать чемодан. Вещи мои были в достаточном беспорядке, и потому мне пришлось искать их по всей квартире. Когда наконец чемодан был собран, он оказался так толст, что я не смог закрыть его. Пришлось усесться верхом и надавить на него всем телом. Наконец крышка захлопнулась. Пока возился я с чемоданом, не заметил, как рассвело. Утренний свет уже пролез в окошко. Я услышал какой-то шум, доносящийся с улицы. Хотел взглянуть в окно, но оно запотело, и ничего невозможно было разглядеть. Я схватил чемодан, распахнул дверь и сбежал вниз.

Я опоздал. Все посетители кабачка вместе с дамочками уже выстроились по обе стороны мостовой. Что-то странное происходило с ними сегодня. Шеренги, в которых они стояли, представляли собой уже совсем идиотическое зрелище. В руках у них были обрывки полотнищ, шары и флаги. Они нарядились в свои самые праздничные платья. И выглядели необычайно гордо. Я понял, что сейчас что-то произойдет. Я попятился, прижав чемодан к груди. Потом повернулся и побежал вдоль улицы. Оглянулся. Они не торопились. Торжественно выстроились они у меня за спиной и безумной процессией вышагивали сзади. Я и сам был уже похож на сумасшедшего, ранним утром с огромным чемоданом бегущего по городу. Позади меня доносились их вскрики и сдержанный рокот.

Я добежал до конца улицы и остановился, пораженный, – на месте кабачка было пепелище. Боже мой, что сделали они с местом своих собраний?! Вокруг валялись обгоревшие доски. Эти сумасшедшие сожгли свой кабачок! Шум толпы нарастал. Я повернулся к ним. Все население города высыпало на улицы и теперь столпилось на площади, позади меня. У многих в руках были баулы, за спинами виднелись заплечные мешки, а дети восседали на чемоданах. В первых рядах огромная женщина, облепленная детьми, послала мне воздушный поцелуй. Человек с черной патлатой бородой, держа за руку кубышку-жену, улыбался во весь рот. Грудастая г-жа Финк восторженно подпрыгивала на месте. Длинный Фромбрюк, отпихивая локтем кулинара Рутера, приветственно махал мне своим котелком. Все они сбились в одну огромную кучу, и немыслимая масса эта уже успела затоптать нескольких дамочек. Толпа грозно переминалась, ухала, рокотала и ждала. Тогда кабатчик вскарабкался на обломок сгоревшей стены, взмахнул рукой, и люди в ожидании замерли. Неуклюжий этот кабатчик повернулся ко мне и прокричал, указывая на меня пухлой своей рукой.

– Вождь! – прокричал он. И толпа, словно эхо, повторила его крик. – Предводитель! – выкрикнул он. – Мы готовы. Веди нас!

Что за чушь нес он? Куда должен был вести я этих безумцев? Все эти толстые господа и их свихнувшиеся подруги, чего хотели они от меня? Я никогда, даже в страшных снах не собирался стать их вождем. Почему не лежалось им в своих теплых постелях?!.

– Веди нас в иную землю! – кричал кабатчик. – Веди!

Похоже, что они просто взбесились. Судя по всему, именно к этому событию готовились они столь долго. Они сожгли кабачок, как сжигают за собой мосты.

Задние ряды с чемоданами и тюками напирали, а кабатчик все кричал, захлебываясь собственным красноречием: «Мы идем за тобой, слышишь? Идем! Ты знаешь дорогу. Вперед!» Толпа надвигалась, она смела кабатчика. Две дамочки подскочили ко мне и всунули в руку обгорелую палку. Она, вероятно, представлялась им посохом. Дамочки едва успели выкрикнуть мне «Веди!» – как толпа уже смела и их. А я, пятясь, потеряв чемодан, лихорадочно думал только о том, как не попасть под напирающую людскую массу и не быть затоптанным бесчисленным количеством грохочущих ног. Толпа устрашающе надвигалась, и, повернувшись спиной к ней, я, пытаясь спастись, взмахнул беспомощно палкой и изо всех сил устремился вперед.

Толпа преследовала меня и не отставала ни на шаг. Все население города с угрожающим восторгом неотступно следовало за мной. Я не мог сбежать от них. Я оглянулся. Город был пуст. Толпа напирала. Мы вышли к городской черте. Я слышал исступленный топот ног. Повернул голову. Шествие, растянувшееся на несколько километров, потрясло меня. Прижав к груди обгорелую палку, куда я должен был вести безумных этих людей? Я видел счастливые лица моих неофитов. Упоение охватило их: пришел долгожданный час.

Огромное поле расстилалось перед нами. Я пытался остановиться. Но упорно дышали они в затылок, ожидая следующего моего шага. Куда я должен был вести их? Зачем? Гигантская людская масса трепетала, вскрикивая у меня за спиной. Взвалив на себя мешки и баулы, подняв на руки детей, они ждали. Дорога, расстилающаяся передо мной, терялась в конце поля…

– Вперед! – сказал я и переступил городскую черту.

Где конец нашего пути?..

…Пыль, тяжелая пыль завесой стояла над полем. Это мы двигались бесконечным потоком. Огромная наша толпа казалась мне иногда неизвестным чудовищным войском. Странным народом, выступившим в тяжелый поход. Поле было мертво. Лишь ветки низких корявых кустов и стебли травы цеплялись за ноги. Лишь мерное глухое дыхание слышалось позади. Пот стекал по спинам.

Мы двигались все дальше и дальше. И я говорил себе – вот мы прошли мимо этого холма и пересекли речку вброд, а теперь и большая гора осталась уже позади. Как далеко, однако, отошли мы от города.

Степь, по которой мы шли, казалось, не имела конца. Здесь не было даже певчих птиц, только высоко впереди преследовала нас тень ширококрылого грифа. Куда я вел их?!

Иногда казалось мне, что, как это ни странно, мы приближаемся к цели. При этом мне даже трудно было представить, к какой! Но дорога, что расстилалась перед нами, становилась все утоптаннее. Все шире, все тверже была наша дорога: трава и кусты уже почти не мешались под ногами. Значит, неизвестная цель, к которой мы столь упорно стремились, недалека. Наверное, идущие за мной тоже поняли это. И, яростно стиснув рты, из последних сил сдерживая ликование, они рвались вперед. Кто утоптал дорогу для нас?

Я повернул голову. Странно, но пейзаж этот был мне знаком, как будто я уже видел его не раз… Ужасная догадка поразила меня. Неужели?! Неужели это мы утоптали дорогу и двигались по огромному кругу? Смотря назад, я узнал этот мертвый ландшафт. Гигантское кольцо, что утрамбовали мы своими ногами, белело под гулким солнцем.

Видимо, еще никто пока этого не понял. Нас было только двое, владельцев ужасной тайны: я и та птица, что сверху стерегла неустанно будущую свою добычу. Тень ширококрылого грифа стелилась над головами. Круглым острым глазом своим видел он необъятную эту равнину и ничтожную кучку людей, бредущих по одному оголтелому кругу. Наверное, он видел и меня, ковыляющего в отчаянии впереди толпы.

Кажется, я ошибся, когда подумал, что никто не узнал дорогу. Я чувствовал какое-то волнение у себя за спиной. Я боялся оглянуться. Постепенно все большее смятение овладевало толпой, голоса раздавались громче и громче, и я понял, что еще чуть-чуть – и меня просто распнут, как лжемессию.

Я круто свернул с дороги. Голоса умолкли, толпа не отставала. Я все так же не имел понятия, куда направляюсь, но, во всяком случае, мы разорвали круг. Теперь я смог бы оправдаться – мы не сбились с дороги, просто путь наш очень извилист. Бывшее население города следовало за мной неотступно. Иногда мне казалось, что мы стали уже единым народом – они, влекомые глупой надеждой, и я – их лжепредводитель.

Окончательно обессилев, еле плетясь по бездорожью, самые дальнозоркие из нас наконец заметили какую-то точку далеко впереди. Из последних сил мы убыстрили шаг. Уже можно было различить абрис неизвестного города. Впору было кричать, словно сбившимся с пути мореплавателям: «Земля! Земля!»

Очертания города проступали все явственнее сквозь жаркое марево пыли. И вдруг все мы замерли. Мы не верили своим глазам, но это был НАШ город. Половина измученной толпы, забыв о недавних надеждах, со слезами на глазах радостно бросилась к воротам. Оставшиеся обступили меня молча, без единого возгласа. Они встали в круг и начали плевать на меня… Не знаю, существует ли наказание позорнее этого. Оплеванный, я вошел в город.

Часть вторая. Беспамятство

Изгой

Два дня я спал в лопухах возле городской свалки. Поняв, что население города исчезло, машинисты перестали останавливать поезда на станции. Так что выбраться отсюда мне уже не представлялось возможным.

Никто в городе не хотел сдавать мне квартиру. Наконец на окраине мне удалось найти нелепую хромую особу, которая разрешила снять ее убогую конуру.

Комната, доставшаяся мне, была настолько невзрачна, что взгляд мой, не останавливаясь, скользил по безликой стене и упирался в дверь. Там за дверью начинался чужой мир. Я был одинок. Так одинок, как никогда еще в жизни. Этот дурацкий город, который еще недавно вызывал у меня лишь снисходительное недоумение, сделал меня изгоем.

В моей комнате не было ничего, кроме сломанного оборванного чудовища, служившего кому-то диваном, ужасной картины и чахлого цветка, непонятно каким образом здесь выжившего. Еще в комнате было одно подслеповатое окно и один обшарпанный стул. Если бы окно было даже большим и не покрытым многолетним слоем пыли, я боялся бы заглянуть в него: ничего, кроме кричащих мальчишек, мне не удалось бы разглядеть. Внезапно они заметили бы меня и заорали бы громче. И я, не слыша их через толстое стекло, знал бы наверняка, что кричат они обо мне: ведь я слыл бывшей знаменитостью, обманувшей весь город. Через мгновение кто-то из них схватил бы отвратительный комок глины, служивший им футбольным мячом, и с воем и руганью запустил бы его в меня. Тогда неровное стекло, отделяющее меня от улицы, загремело бы, разорвалось и окаянная дыра, образовавшаяся на месте окна, впустила бы улицу ко мне в дом… Я был счастлив, что мое окно покрыто пылью, словно броней.

Единственный пейзаж, криво висящий у меня на стене, намалеван был лет сто назад бездарным художником. Краски облезли, и сусальный старинный город с поблекшими frauen, их зонтиками и гувернантками уже никогда не пережил бы ренессанса. К тому же над площадью рисовальщик взгромоздил некое подобие чудовищного аэростата, готового рухнуть вниз и раз и навсегда уничтожить готический идиотизм их существования вместе с их аккуратными kinder.

Моя дверь не запиралась на замок. Его просто не было. Дверь мог открыть любой. Но никто не приходил… Сидя посередине комнаты на обшарпанном стуле, я думал о том, как прихотливо сложилась моя судьба. Как странно, что я, еще недавно пытавшийся сбежать из города, тосковал теперь по тому времени, когда был здесь властителем дум. Впрочем, все это теперь уже не имело никакого значения. Я оказался в этом городе, чтобы создать книгу. Все остальное неважно, уговаривал я себя, пытаясь обрести вдохновение и сесть наконец сочинять.

В этой квартире я жил не один. В коридоре голая лампочка на длинном проводе раскачивалась под потолком, освещая и хозяйкину дверь. Дверь в комнату, не менее безобразную, чем моя. Полки в ней были уставлены бесчисленными статуэтками кошек, козлов, гусей и прочей фарфоровой живностью, словно готовой в мгновение ока сорваться со стеллажей и придушить хромую свою госпожу.

У хозяйки не было имени. Во всяком случае, я никогда не слышал, чтобы кто-либо к ней по имени обращался. Долгое время вообще принимал я ее за немую, пока не услышал однажды, как пробормотала она на нечленораздельном своем языке целую речь, предназначенную фарфоровому зоосаду.

Каждую ночь я слышал крадущиеся хромые шаги. Она торопилась в ванну. Не менее часа доносился до меня плеск воды. И снова – крадущаяся хромая походка. Она пробиралась в ванну по несколько раз за ночь. Наутро хозяйка по-прежнему была не умыта, в старых заплатанных тряпках, стоптанных башмаках и с неизменным ведром в руке.

Что делала она в ванной?..

Я редко выходил на улицу. Почти как г-н Перл. Мне незачем было на нее выходить. Продукты из лавки напротив таскал мне соседский мальчишка, не преминув всякий раз скорчить отвратительную гримасу, вручая мне промасленные свертки.

Когда заходило солнце, в комнату через щели спускалась тень. В коридоре затевался первый поход в ванну. Хозяйка знала, что я не выхожу из комнаты в это время. Она убеждена, что ночью квартира, если можно назвать так то убогое место, в котором мы существовали, полностью в ее власти. Шаги ее замирали перед моей дверью. Мне слышалось легкое царапанье, шорох и… хромая поступь вновь доносилась до меня из коридора. Плеск воды.

Я не мог более вытерпеть это. На цыпочках подобрался я к собственной двери. Не часто она открывалась и потому зловеще скрипела. Прижавшись к стене, я прокрался по коридору. Треснутое стекло ванной было слишком высоко от меня. Я вскарабкался на шаткую табуретку. Голая тощая моя хозяйка, при тусклом свете мигающей лампочки гораздо более загадочная, чем днем, расставив на ванной мерзких фарфоровых котов, козлов и гусей, важно расхаживала перед ними, задрав подбородок и что-то торжественно бормоча. Потом вдруг подскочила к краю ванны, схватила одного из своих котов и, размахнувшись, что есть силы кинула его в воду. После чего свирепо погрозила пальцем своему зоосаду и вновь начала выхаживать взад и вперед, негодующе скрестив руки на своей тощей груди.

Мне стало нехорошо от этого идиотского зрелища. Я ушел в свою комнату. Я попытался заснуть…

Наутро она опять грохотала проклятым ведром в коридоре. Ленивый соседский мальчишка колотил ногой возле моей двери. Они с хозяйкой шептались в коридоре. Как они понимали друг друга? Мальчишка кинул сверток с едой под дверь и крикнул, чтобы в конце недели я не забыл рассчитаться. Гнусный лавочник. Еще ни разу я не задолжал ему. Видимо, моя аккуратность выводила его из себя.

Когда все затихло, я выдвинул свой стул на середину комнаты. Я сел на него и стал смотреть на дверь. В нее мог бы войти любой. Трепет охватил меня при мысли об этом любом. Но никого не было. Неужели никто не придет?! Господи, дверь моя не заперта…

Косильщик

– Хватит! – в конце концов закричал я сам на себя. – Пора сочинять. Я литератор!

Видимо, это подействовало. С тех пор каждое утро, в пять часов пятнадцать минут, я садился за сочинительство. Неожиданно я обратил внимание – именно в это время какой-то человек на другой стороне улицы стоял напротив окна и смотрел в мою сторону. Он был удивительно пунктуален: еще не было случая, чтобы он опоздал. Иногда мне казалось, что он видит сквозь пыльное окно нищее убранство моей комнаты и меня, невольно прячущегося от его взгляда.

У него невыразительное лицо, большая бритая круглая голова и торчащие уши. Его рот напоминал щель на широком лице, а светлые глаза, казалось, были наполнены пустотой. Внимательно оглядев мое окно, в пять часов двадцать минут он взмахивал механической пилой, потрясая ею в воздухе, словно грозя мне, рывком дергал шнур и обрушивал всю ее тяжесть на хрупкие кусты городского сада. Хрипящий, разрывающий звук пилы пронзал мой мозг и сводил с ума.

Меньше всего он был похож на садовника. То, что он делал, лишь с трудом можно было принять за стрижку кустов. Хотя никто и не мог бы предъявить ему никаких претензий. Соседи не поняли бы меня: ведь кусты после него выглядели аккуратными.

Думаю, никто не подозревал, что он методично и пунктуально убивал их день за днем. Его грохочущая пила терзала их ветки, сок с обрывками листьев брызгал из-под ее зубов, и обезглавленные кусты, превращенные его искусной работой в мертвые ромбы, квадраты и треугольники, застывали недвижно до следующего утра. За ночь они оживали, изо всех сил стараясь распрямить изуродованные ветви и скрюченные останки листьев. Но каждое утро он вновь являлся в сад.

Мне казалось, что физиономия его, обычно столь невыразительная, меняется, когда он принимался за работу. Черты лица искажались, рот начинал кривиться, словно судорога охватывала его, и наконец в глазах, в самой глубине их, зажигались два маленьких огня. Может быть, отблеск неведомого мне таланта отражался в них? Но я не мог без содрогания всматриваться в эту гримасу. Закончив свою дьявольскую работу, торжествуя, он поднимал голову, пристально глядя на мое окно. Словно он хотел спросить, по достоинству ли я оценил его труд? Но я, подглядывающий за ним в узкую щель между слоем пыли и рамой, отпрыгивал вглубь комнаты, пытаясь укрыться там от его испытующих глаз. Он стоял, широко расставив ноги. Он смотрел на меня не мигая. Вся одежда его была забрызгана сукровицей растерзанного кустарника. Лицо раскраснелось, по лбу, губам, подбородку текли капли густого зеленого сока, и он осторожно слизывал их, пробуя на вкус языком.

Как я ни старался, мне было уже не до писания. Я пытался обратиться к соседям с просьбой прекратить посещения странного косильщика или хотя бы сделать их не столь частыми. Но конечно, все было напрасно. Соседи не разговаривали со мной, а брандмейстер г-н Эш, презрительно оглядев меня, ответил, что не в его силах остановить стремительный рост кустов, который и вынуждает добросовестного работника каждый день являться на службу.

После неудавшейся роли Моисея, кажется, я ничем уже не мог заслужить прощения жителей города. Надо было выждать. Вскоре, я был уверен, они навсегда уже забудут о бесславном походе. А пока лишь один косильщик удостаивал меня вниманием каждое утро.

Еще издали я узнавал его тяжелую, переваливающуюся походку. Мне иногда даже снилось шарканье его толстых резиновых подошв о мощеную мостовую. Утром он приближался не спеша, переступая бесформенными налитыми ногами через сухие листья, шуршащие под порывами ветра. Я заметил, что у него почти не было шеи: большая круглая голова сидела как вкопанная на широких плечах. Да и само тело выглядело странно: оно как будто не имело четких границ, живот переваливался, а мясистые бока непрестанно подрагивали. Под мышкой нес он пилу. Ее ржавая цепь, намотанная на зубья, затаилась до времени, сдерживая их плотоядный порыв. Фигура его, плывущая в утреннем мареве, казалась мне гигантской. Мне иногда даже стало мерещиться, что, насладившись кустами, он войдет когда-нибудь в мою комнату. Он неспешно обезглавил бы чахлый цветок, что стоял на моей полке, медленно повернулся бы ко мне безликим своим лицом и, высоко вскинув скрежещущую пилу, занес бы ее над моим горлом… Впрочем, все это было лишь следствием моего растревоженного воображения.

Впервые, в тот день, я проглядел его. Я видел, как он приближается по безлюдной в столь ранний час улице. Я видел, как он входит в городской сад. Забравшись на стул, чтобы лучше его разглядеть, я приник к щели в окне и… потерял его из виду. Впервые он не стоял напротив окна. Беспокойство охватило меня: его вообще не было в саду. Я долго оглядывал кусты, но никого там не обнаружил. Вдруг он затаился и подстерегает меня? Но нет, я осмотрел все закоулки, ему негде спрятаться… Неужели он ушел? Но почему?! Внезапно, без причины? А вдруг он ушел навсегда? Если он не вернется, я никогда не смогу объяснить себе тайну его появлений и загадочности исчезновения.

Странно, я так привык к его виду, что растерялся. Неужели, думал я, теперь, отделавшись от этой тревоги, я вновь смогу сочинять свою книгу? Неужели со смехом я буду вспоминать нынешние мои страхи?.. Он исчез, растворился. Быть может, его и не было никогда и лишь моя больная фантазия создала этот ужасный образ.

Я отошел от окна в глубину комнаты и повалился на свой неуклюжий диван. Отсюда вся эта история казалась мне далекой и не очень правдоподобной. Неужели я, в здравом уме и сознании, еще вчера боялся какого-то садовника, который, скорее всего, даже и не подозревал о моем существовании? С чего я вообще взял, что каждое утро он смотрел именно на мои окна? Быть может, он вообще смотрел на окна соседки или просто пялил глаза в небо, считая там стаи ворон? Надо быть окончательно сумасшедшим, чтобы принять добросовестного трудягу за исчадие ада лишь потому, что его физиономия показалась вам неприятной! Да мне просто было никак не сосредоточиться на своем сочинении… Я представил себе, как уже завтра я, подшучивая над собой, рассказываю эту историю кому-нибудь из друзей.

И тут вспомнил, что друзей у меня нет. В этот момент в дверь позвонили.

«Должно быть, мальчишка пришел требовать долг лавочнику, – мелькнуло у меня в голове. – Странно, ведь только вчера я сказал ему, что вовремя отдам деньги», – успел подумать я, уже отпирая дверь. За дверью, глядя на меня в упор, стоял косильщик.

Я никогда не видел его так близко. Его лицо действительно выглядело свирепым. Он улыбнулся. Щель его рта раздвинулась, и я увидел оскал ровных желтых зубов. Вечностью показалось мне наше стояние с обеих сторон двери. Я не мог произнести ни слова: ком встал у меня в горле. Колено мое предательски сотрясалось. Не знаю, что было написано в этот момент на моем лице, но страх сковал меня. Мы молча, замерев, уставились друг на друга. Я не мог отвести взгляда от его круглых пустых маленьких глаз.

Внезапно он поклонился, протянул вперед огромную свою руку, легко отодвинул меня с прохода и вошел в комнату. Когда я, собрав остатки сил, шагнул наконец за ним, он уже сидел на моем диване, развалив в нем бесформенное тело. Старый диван лишь жалобно кряхтел под ним, словно раз и навсегда признавая нового хозяина. Войдя в комнату, я спиной прижался к дверному косяку. Я чувствовал лопатками его острый угол, но мне необходима была хоть какая-то опора. Потому что единственное мое желание было немедленно бежать отсюда, исчезнуть, провалиться в тартарары. Но я продолжал стоять, словно изваяние, не смея двинуться с места.

«Нет, – отчаянно цеплялся я за надежду, – нет, этого не может быть. Это просто сон, кошмар, что привиделся мне среди ночи. Это чудовище не могло оказаться у меня дома!»

И тем не менее он сидел напротив меня, раскорячившись и уперев толстые ноги в облезлый паркет. На его руке была странная татуировка – падающие листья. «Что это может означать?» – успел подумать я.

Когда он заговорил, голос его обескуражил меня. Звук его был настолько высок, что походил скорее на голос женщины или ребенка. Но это был именно его голос, голос того существа, что без приглашения расположилось в моей комнате. Косильщик не назвал своего имени. Ухмыльнувшись, он извинился за столь нежданный визит и объяснил, что давно хотел побеседовать с литератором, что живет за маленьким пыльным окном.

Я был ошарашен. Откуда он узнал, что я писатель, ведь я не говорил никому ничего подобного! Но, оказывается, он был уверен, что человек, умеющий читать книги, конечно же, и сам что-то пишет. А потому тут же, без промедления, видимо, надеясь, что я включу его рассказ в какую-то свою книгу, поведал он мне горестную историю их семьи, шестнадцати братьев-близнецов, что выросли на руках безумной матери и несчастного отца, которому во всем стремились подражать.

Их отец, огромный молчаливый садовник, погиб ужасной смертью при исполнении своих служебных обязанностей. Он был растерзан зарослями кустарника в тот самый момент, когда зубы его пилы уже вгрызлись в жесткую чащу, но не смогли прорваться и застряли в переплетении ветвей и стволов. Цепь сорвалась с зубьев и с огромной силой ударила отца по лицу. Казалось, что кусты только и ждали этой первой крови, выступившей у него на виске: тысячами своих шипов они набросились на него и на глазах ошеломленных братьев стали терзать его тело. Мотор пилы продолжал работать, но ветви уже переплелись с руками садовника и вырвали у него бессмысленное теперь оружие. Отец, пытаясь удержать равновесие, отчаянно рванулся всем телом, но огромные шипы вонзились в его ноги, и он, закричав, рухнул в ощетинившийся иглами зеленый покров. Кустарник, распахнув смертельные свои объятия, принял его в себя, и заросли мгновенно сомкнулись над его головой. Садовник исчез в их прожорливом чреве, не успев даже позвать на помощь.

Все произошло столь стремительно, что потрясенные близнецы, застывшие в оцепенении в каких-нибудь двадцати метрах от отца, не смогли в первый момент даже сообразить, что с ним произошло. А когда, опомнившись, размахивая пилами и топорами, они бросились на его спасение и подбежали к кустам, садовника уже не было видно в густом зеленом месиве.

Братья проработали весь день и всю ночь. В поисках отца они вырубили всю цепь кустарника на протяжении километра. Но его останков им так и не удалось найти. Более того, им даже не удалось обнаружить его знаменитой огромной пилы, что так подвела его в последний час. Лишь ее разорванную ржавую цепь выкинул им, словно в насмешку, кустарник.

Мать их, не выдержав обрушившегося на нее несчастья, сошла с ума. Целыми ночами бродила она вдоль кустов в поисках своего безвестно пропавшего мужа, шепча при этом жаркие ласковые слова любви. Братья, встревоженные состоянием, в котором она пребывала, и опасаясь за ее здоровье, стали запирать ее по ночам в сарае, где хранился садовый инвентарь. Но убитая горем женщина заводила все пилы и под их душераздирающий жуткий вой нагая, посреди сарая, выплясывала безумный танец. Каждую ночь она выпиливала кусок деревянной стены и, голая, пробиралась к кустам. В самую гущу их выкрикивала она страстные грубые слова раскаленной любви. Тело ее содрогалось, руки блуждали по животу и груди, а губы сладострастно кривились.

Весь город смущала она своими ночными побегами, ибо любовная похоть ее была столь велика, что и другие, вполне благонамеренные матроны, не испытав подобного горя, бросали по ночам своих детей и супругов и присоединялись к ее страстным безумствам. Уже через месяц словно немыслимый дурман охватил город: ряды голых стенающих от желания женщин стояли напротив цепи кустарника и выкрикивали ему самые ужасные слова жгучей своей сладострастной любви. Ветви кустов шевелились, раскачиваясь под порывами ветра, и казалось, что и они дрожат от истомы. Изнемогая, женщины протягивали им свои груди, поворачивались спиной, оттопыривая зады, распахивали горячие яростные объятия, и казалось, еще немного – и проклятые кусты ответят им, приняв их на свои зеленые чресла. Это помешательство охватило весь город. Уже и мужчины, главы семейств, отправлялись вместе с супругами на эти ночные оргии. Вместе с женщинами, словно дикие вакхические козлы, вожделея, скакали они вдоль кустарника, грозя ему своими твердыми, уставленными в небо фаллосами.

Единственными нормальными людьми в городе казались себе шестнадцать братьев. Они не участвовали в ночных вакханалиях. Наоборот, когда и дети, подражая родителям, потянулись к кустам, желая принять участие в зеленом беспутстве, братья стали уговаривать, убеждать сограждан отказаться от порочного увлечения. Никто не спорил с ними, наоборот, днем все разделяли их мнение, осуждая вместе с ними ночной разврат. Но лишь наступали сумерки, население города высыпало на улицы и, на бегу срывая с себя одежды, мчалось к проклятым кустам. Эти кривые узловатые ветви, эти сочные нежные листья, даже эти острые, похожие на иглы шипы обладали какой-то магнетической силой. Они завораживали, притягивали сотни голых людей, вызывая у них самые порочные, самые тайные и безумные желания.

Никогда добропорядочное население города не предполагало, что оно может быть обуреваемо такими страстями. Благонравные горожане, проносясь вдоль кустарника в дикой пляске, совокуплялись прямо на глазах у него, специально выбирая такие невообразимые позы, чтобы проклятые кусты могли бы не только хорошенько все рассмотреть, но и возжелать их, спаривающихся с криками, ругательствами и рыданиями.

Братья, как только могли, изо всех сил днем боролись с кустами: они спиливали их до основания, топорами вырубали корни, даже разводили костры, пытаясь выжечь и след от проклятого отродья. Но что бы они ни делали, какие бы усилия ни предпринимали, ночью ненавистная зелень распрямлялась и поднимала голову вновь. Невозможно было понять, как растительность, уничтоженная дотла днем, с наступлением сумерек вновь появлялась и властно манила к себе обнаженные дикие орды.

Люди начали поклоняться кустам, они уже, не стесняясь, обвивали свои одежды растительностью, а некоторые даже умудрились сочинять гимны, посвященные их плодовитости, и, не скрываясь, открыто распевали их на улицах города. Безразлично взирали они на то, как братья из последних сил борются с зелеными насаждениями, словно зная, что вскоре, в сумраке, все равно наступит их час. Ведь ночью никто из самоотверженных родственников не мог даже помыслить себе о том, чтобы подступиться к кустам, – толпа разорвала бы его на части. Ночью заросли были неуязвимы.

Наваждение это, немыслимое это исступление прекратилось столь же неожиданно, как и началось: в одну из адских ночей в конце месяца элюля вдова садовника, не выдержав огня, сжигавшего ее лоно, прыгнула в самую гущу кустов. На глазах у сотен обнаженных людей кусты разверзлись, приняв долгожданную жертву: вдова садовника забилась, крича нечто нечеловеческое, волосы ее встали дыбом, ноги распахнулись с неимоверной силой, ее подкинуло ввысь, живот выгнулся, груди поднялись, страшная судорога пронзила все ее тело, она взвыла и рухнула в чрево кустов.

Многие потом утверждали, что они видели, как разорванное ее тело долго еще билось в прожорливой ветвистой утробе. Люди, всего минуту назад скакавшие и развратничавшие, словно дикие звери, застыли в оцепенении. Дрожь, похожая на содрогание, прошла по кустам. Все замерло, и пронзительная тишина повисла в воздухе. Слышно было лишь дыхание людей и тихий хруст прожорливых веток.

– Никто из этих людей! – И тут садовник вдруг вскочил на ноги и потряс кулаками. – Никто! – Лицо его изменилось, и гримаса ненависти застыла на нем. – Никто даже не пошевелил пальцем, чтобы помочь ей. Они не сделали ни-че-го! – закричал он. – Их много было в первом ряду, тех, кто мог бы спасти ее! – Дыхание его стало прерывистым, и мне показалось, что еще чуть-чуть – и он в бессильной ярости набросится на меня. Но постепенно, медленно он успокоился, плюхнулся на диван и вновь продолжил рассказ.

Итак, толпа замерла от ужаса, и никто не решился сделать даже шаг, чтобы помочь его матери. Но вот кусты вновь зашевелились, как будто бы сильный ветер взрыхлил их шерсть, медленно стали они втягивать, подбирать свои ветви, листья свернулись в комки, кусты ужались, а еще через миг вся цепь зарослей, словно выдохнув, прыгнула и приблизилась к людям. Голые жители города, завороженно глядя на ожившую густую зеленую массу, затаили дыхание. Кусты вновь шевельнулись, прямая их цепь дрогнула и не спеша, сантиметр за сантиметром, стала ползти на людей. Концы этой огромной цепи, подкрадываясь, начали приближаться друг к другу. Вот кусты образовали уже гигантский полукруг, концы которого стали стремительно смыкаться. Застывшие люди, в онемении наблюдавшие это движение, вдруг закричали, задвигались, с дикими криками понеслись в разные стороны, намереваясь вырваться из сжимающегося круга, но кусты опережали их, неумолимо сдвигаясь и закрывая проход, через который хотела прорваться толпа. Кустарник, будто содрогаясь от вожделения, своими ветвями цепко хватал людей. Ветки обвивались вокруг ног, талий, грудей, впивались им в волосы и забивали листьями рты. Люди, хрипя и задыхаясь, бились в этих смертельных объятиях. Стебли вырвали у кого-то огромный член и теперь победно размахивали им над орущей метущейся толпой. Какую-то женщину насадили на сук и насиловали прямо на глазах обезумевших родственников. Кого-то подняли за ноги и теперь волокли по земле. А кого-то, подбросив в воздух, поймали на лету и заглотили живьем.

Люди от ужаса и бессилия готовы были сойти с ума. Казалось, этому кошмару не будет конца. Заросли неистовствовали, поглощая людей. Шестнадцать братьев на другом конце города, заслышав предсмертные крики несчастной толпы, схватили свои пилы и топоры и бросились на спасение. Но они не могли приблизиться к прожорливому зеленому месиву – их время еще не наступило. До рассвета они были бессильны: кусты пожрали бы их вместе с толпой. Стоя на почтительном расстоянии от разбушевавшейся стихии, рыдали они, наблюдая за страданиями соотечественников.

Первые лучи солнца врасплох застали сошедший с ума кустарник. Кусты-насильники, кусты-людоеды, ослепленные рассветом, ослабили свою мертвую хватку и выпустили людей. С победным криком шестнадцать братьев бросились на заросли. Они крушили врагов, разрубая корни и ветви. Их пилы, словно долгожданные мстители, вгрызались в ненасытное кустистое чрево. Огнем выжигали они мерзкого зеленого каннибала. Спасшиеся, а таких оказалось все-таки большинство, с тоской и ужасом глядели на поле боя. Они не могли поверить, что еще недавно здесь было место их необузданных утех и отвратительных прелюбодеяний.

С тех пор братья стали городскими героями и получили почетное право пожизненно бороться с зеленым чудовищем. А жители города поклялись торжественной клятвой никогда более не выходить ночью голыми из своих домов. С отвращением и брезгливостью вспоминали они уже на следующий день, как охватила их похоть. Даже одно только упоминание об этом вызывало у них страдание и душевную боль…

Но, впрочем, вскоре им уже удалось все забыть. Шестнадцать же братьев, поделив город на равные участки, каждый год в месяц элюль выходили теперь с пилами в городские сады продолжать дело своего героического отца.

Так косильщик закончил свой рассказ. Я был потрясен. Ничего подобного в своей жизни я никогда не слышал. Я даже не мог предположить, что в этом городе происходили столь ужасные события. Почему же никто не рассказывал мне об этом? Косильщик, как бы услышав мой невысказанный вопрос, тут же напомнил, что для жителей города эти воспоминания чрезвычайно болезненны. Они не делают им чести, а потому они, конечно же, сумели их навсегда забыть.

После всего сказанного даже лицо косильщика, видевшееся мне поначалу столь свирепым, приобрело, казалось, некие благородные, мужественные черты. Безусловно, я вообще склонен к преувеличениям. Например, рот его, ранее напоминавший мне бездонную щель, оказалось, мог расходиться в приятной, почти добродушной улыбке. Даже прежнее мое отношение к его фигуре теперь показалось мне предвзятым. Он скорее походил на большого грубовато-милого толстяка, чем на гиганта-злодея. Только глаза его почти не изменились. Я не мог отделаться от впечатления, что они так же пусты и внимательны, как и тогда, когда смотрели на меня сквозь пыльное окно. Впрочем, я столь мнителен, что, отдавшись собственным богатым фантазиям, смог бы, пожалуй, и невинного отрока принять за зловещего Франкенштейна.

– Кстати, – неожиданно продолжил косильщик, и голос его изменился, – ужасная травма, полученная тогда, сказалась даже на наших детях. Мы до сих пор не можем смириться с тем, как вели себя люди, когда погибала наша мать. Мы поминаем ее каждый год. – Он покосился на меня и замолчал.

Наступила пауза. Она затягивалась. Молчание становилось слишком неловким. Я не знал, как мне прервать его. «Да, – глупо поддакнул я, чтобы сказать хоть что-нибудь, – непросто пережить такое…» Он внимательно посмотрел на меня своими маленькими круглыми глазами и усмехнулся: «Приходите в Читальный зал… Они были в первом ряду».

Я не понял, что он имел в виду, фраза показалась мне абракадаброй. Но мне стало неуютно от этой усмешки. Хотя я тут же отогнал от себя неприятное чувство. Я еще раз взглянул на его татуировку. Поймав мой взгляд, он вновь усмехнулся и объяснил: «Это чтобы не забывать! В элюле падают листья».

Вдруг косильщик встал, еще раз извинился за свой нежданный визит и, сославшись на неотложность работы, неуклюже раскланялся и стремительно покинул мой дом. Я проводил его до дверей.

Долгое время еще не мог прийти я в себя, ошеломленный его рассказом. Я подошел к окну. Там, в городском саду, трудился мужественнейший человек, который, рискуя вместе с братьями жизнью, хотел спасти от ужасной смерти население города. Мне захотелось распахнуть наконец это окно, высунуться так, чтобы волна свежего воздуха вошла в мою комнату, вдохнуть полной грудью и крикнуть этому человеку, что я восхищен его смелостью и благородством.

Но когда я уже намеревался освободить скрипучие деревянные рамы и в порыве восторга раскрыть окно, что-то остановило меня в последний момент. Это что-то не было даже мыслью, это скорее походило на некое неясное ощущение. Я и сам не смог бы себе объяснить, что именно я почувствовал. Не знаю, почему я тогда не раскрыл окно, а вместо этого вновь прильнул глазами к узкой щели. То, что я увидел, показалось мне очень странным. Косильщик стоял напротив окна и пристально смотрел на меня сквозь пыльное стекло. Мне показалось, что на лице его вновь играет усмешка. В смятении отпрянул я от окна… Зачем вообще он рассказал мне все это?

С тех пор жизнь моя, наполненная сочинительством, вернее, попыткой его, совершенно изменилась. Я не мог спать спокойно, зная, что каждую ночь напротив меня растет и набирается соков зеленое чудище. Я не понимал жителей города – как вообще можно делать вид, что ничего не происходит, когда жизни твоей угрожает опасность? А вдруг кустарник опять взбесится и ночью нападет на людей? Или опять найдется какая-нибудь сумасшедшая, которой взбредет в голову соблазнить его? Да вообще, что мы знаем о загадочном этом явлении?

Я пытался припомнить, слышал ли я когда-нибудь о чем-то подобном. Но вспомнить мне удалось лишь статью Британской энциклопедии с повествованием о событиях 1533 года в городе Ленце, когда лианы, завезенные туда каким-то заезжим конкистадором, за несколько дней так обвили дом губернатора, что ему вместе с семьей пришлось спускаться вниз по веревочной лестнице. После чего несчастного испанца объявили учеником дьявола и радостно сожгли на городской площади.

Несмотря на увлекательность описываемых событий, к моим знаниям это ничего не прибавило. Единственно, что мне удалось еще вспомнить из программы гимназии, – это описание нескольких видов американских цветов и кактусов, пропитанием которым служат насекомые и мелкие грызуны. Но, во-первых, все эти добрые растения находились на другом континенте, а во-вторых, трудно было себе представить, что аппетит их вырастет до таких размеров, что они вынуждены будут отказаться от вкусных полевых мышек и начнут обедать жителями этого города.

Я решил попробовать разговорить кого-нибудь из прохожих. Но попытка эта была обречена на неудачу. Тогда я разыскал своего прежнего соседа, кулинара Рутера, который когда-то предупредил меня о той роли, что готовил мне город. Я надеялся, он будет более великодушным ко мне, ведь он должен помнить, что амплуа мессии мне навязали.

Каково же было мое удивление, когда оказалось, что он вообще ничего не помнит. При этом он был абсолютно искренен. С трудом он еще смог вспомнить, что я совершил что-то нехорошее, но что предшествовало этому и что именно я совершил, он уже забыл окончательно. Я попытался завести с ним разговор о том, что волновало меня сейчас более всего, но он согласен был без умолку болтать на любые темы, но, как только разговор касался садовника, он скучнел, вновь повторяя, словно попугай, что садовник славный малый, и беседа, столь увлекательно текшая до сих пор, прекращалась сама собой. При этом мои довольно прозрачные намеки на подозрительно быстрый рост окружающих нас кустов и вовсе оставались без ответа. Лишь взгляд его, полный настороженного недоумения, ловил я на себе. О братьях садовника он тоже бормотал что-то невразумительное, а на мой прямой вопрос «Есть ли у того братья?», пожав плечами, ответил вопросом: «А почему бы им, собственно, и не быть?»

К его логике невозможно было придраться, а ловкость, с которой уходил он от волнующей меня темы, была виртуозна. Если только это была ловкость, а не амнезия. Глядя на бывшего моего соседа, который выглядел абсолютным простаком, я стал склоняться к последнему. Мне ничего не оставалось, как признать свое поражение. И я оставил его в покое. Уходя, я обернулся. Он еще долго стоял на дороге и махал мне вослед рукой.

Беспокойство мое возрастало с каждым днем. Я ничего не мог с этим поделать. Я опять почти забросил свое сочинительство, хотя до конца книги оставалось уже не так много. Каждую ночь я просыпался в холодном поту, представляя себе, как отвратительные зеленые ветви, словно змеи, ползут в это время к моему окну, сквозь щель пытаются проникнуть в комнату и подобраться к моей постели. Тогда я вскакивал, словно ужаленный, и, крадучись, подбегал к окошку. Ночью ничего невозможно было разглядеть. Как ни старался, я так и не смог понять, что происходит по ночам с этими чертовыми кустами. Днем, совершая вылазки в городской сад и обходя кусты стороной, я внимательно вглядывался в их зеленую сердцевину, как будто бы ждал, что увижу нечто, что даст мне ответ на терзающие меня вопросы.

Но кустарник молчал. Молчали соседи, молчал архив с хрониками, погребенный под полками вместе с г-ном Гройсом. Меня преследовало ощущение, что все они сговорились специально, чтобы своим упорным молчанием медленно свести меня с ума. Я даже решил отправиться в путешествие в соседний район нашего городка, чтобы выспросить у местных жителей, что за садовники трудятся в их садах. Может быть, мне даже доведется увидеть кого-нибудь из них. Если они похожи на моего косильщика, значит, братья действительно существуют. Но и это не удалось мне выяснить: их садовник, видимо, заболел, во всяком случае, никто в этот день не видел его. Никто не смог даже описать, как он выглядит. Однако кусты в их садах были подстрижены все теми же аккуратными ромбами, квадратами и треугольниками.

В действительности я не мог ответить себе на вопрос, что именно я ищу, до чего хочу докопаться? Если я поверил косильщику, зачем же я проверяю, есть ли у него братья? И почему тогда вместо этого не пытаюсь еще раз сбежать из города, а живу в постоянном страхе перед зелеными людоедами, что растут под самым моим окном? Ведь я даже не проверял: а вдруг поезда вновь останавливаются на нашей станции? А если ужасная эта история кажется мне плодом его больного ума, то чего же я страшусь обыкновенных кустов и для чего вообще косильщику пришло в голову рассказывать ее мне?

Я не мог разобраться в собственных ощущениях. Я почти совсем не занимался книгой. Я ничем не мог заниматься. С утра до вечера я пытался ответить на мучающие меня вопросы и каждый раз приходил к выводу, что ответить на них у меня нет возможности. Все более охватывала меня тревога.

Ночами кошмары преследовали меня. Шестнадцать круглоголовых братьев с пилами наперевес, растянувшись цепью, шли по саду. Вот они замерли, словно по команде, рванули шнуры, и пилы загрохотали со зловещим скрежетом. Они шли медленной поступью, неотвратимо приближаясь к дому. Кусты, попадавшиеся на их пути, лишь жалобно вскрикивали перед тем, как обезглавленными рухнуть на землю. Соседи, привлеченные шумом, выскакивали из своих домов и пытались остановить братьев, бросаясь наперерез. Но шестнадцать косильщиков не обратили на них внимания, железный их ряд даже не дрогнул. Соседи, не успевшие вовремя увернуться, валились под пилами, как снопы. Части их тел, вперемешку с обрезками веток и листьев, разлетались по сторонам. Неукротимо братья надвигались на дом. Вот они прошли уже половину пути. Вот преодолели ограду. Вот приблизились к моему окну… Я перестал спать.

Каждую ночь я просиживал у закрытых ставней, прильнув расширенными от ужаса глазами к узкой щели. Я пытался в ночной мгле разглядеть, как шевелится прожорливое ветвистое чрево. Мне казалось, я чувствовал его движение. Оно возникало медленно, как дыхание. Оно зарождалось в самой его сердцевине, постепенно охватывая весь кустарник. И вот уже кусты, раскачиваясь и шевелясь, вырастали у меня на глазах, протягивая ко мне свои ветвистые узловатые руки.

В пять часов пятнадцать минут я отскакивал от окна и прятался в глубине комнаты. Славный косильщик стоял на другой стороне улицы и пустыми, как смерть, глазами, сквозь пыльное стекло в упор рассматривал меня.

Я чувствовал, что силы мои на исходе. Я не мог этого более выдержать. Я забился в угол. Там нечем было дышать. Я не дышал. Я ждал… Я ждал, когда уже окаянные ветви разрушат наконец мое окно и ворвутся в комнату зеленой прожорливой лавой. Тогда и дверь квартиры разлетится вдребезги и безликий косильщик, кровожадно взмахнув пилой, наконец-то занесет ее над моим горлом…

Я очень устал. Я так устал, что вновь принялся сочинять. И не знаю, заразился ли я от горожан, словно вирусом, даром забвения, но на какое-то время я вдруг забыл о садовнике. Как это случилось – не могу понять до сих пор. Видимо, в какой-то момент мне не удалось умереть от страха. И тогда ничего не оставалось, как только схватиться за сочинение, словно за спасательный круг, что не даст мне погибнуть в море собственного безумия.

Но и приступ сочинительства вскоре прошел. Книга моя топталась на месте, и я никак не мог сдвинуть вперед ее неуклюжее тело…

Вдруг в дверь постучали.

Я замер, не зная, что меня ждет. Снаружи раздавалось какое-то шушуканье и повизгивание. Не выдержав, я настежь распахнул дверь. На пороге стояли два брата, временно исполняющие роль почтмейстера. Те самые, которые когда-то хныкали у меня на плече. «Вам телеграмма!» – торжественно произнесли они, после чего захихикали, что-то залопотали и убежали.

Мне не от кого было получать телеграммы. Я развернул комок бумаги, который они всунули мне в руку. На нем ничего не было написано. Да ведь никто в городе и не мог ничего написать. Странно, что же они имели в виду под телеграммой?

Вдруг я услышал чей-то невероятно скрипучий голос – было ощущение, что сразу все половицы этой ужасной квартиры обрели дар речи. Я обернулся – моя хозяйка разговаривала человеческим языком! Правда, произнести ей удалось только одну фразу: «Вас пригласили в Читальный зал».

На все мои дальнейшие расспросы – кто пригласил, какой Читальный зал, зачем? – раздавалось только немыслимое ее скрипучее бормотание. «Какая-то глупость! – думал я, второй раз услышав это название. – Какой читальный зал может быть в городе, где не умеют читать?!»

Служба

Наутро, чувствуя, что сегодня мне так и не удастся ничего сочинить, я отправился в центр города. На площади, где стоял ранее кабачок, по-прежнему валялись обугленные доски. Проходя мимо, я услышал, как какой-то ребенок спрашивал у матери: «Что было здесь раньше?» Ответ матери меня удивил. «Не знаю, но, по-моему, всегда так и было», – сказала она.

В некоторой растерянности стоял я на площади, не зная, куда пойти. Вдруг неожиданно за моей спиной возник вертлявый господин Прюк, тот самый, что первым признался в неумении читать, и с некоторым злорадством спросил: «Что-нибудь ищете?» «Да, Читальный зал, – неуверенно ответил я и добавил: – Если он существует». «Существует, существует», – недовольно проворчал он и стал тыкать пальцем в сторону дома напротив. «Зачем?» – невольно воскликнул я. «Что зачем?» – не понял он. «Зачем он существует?» Он с удивлением взглянул на меня. «Должны же люди где-то служить. Какой болван!» После чего удовлетворенно хмыкнул и исчез так же быстро, как и появился.

Я решил не реагировать на его хамство. Из чистого любопытства я перешел площадь и подошел к указанному дому. В последний момент мне вдруг захотелось повернуться и уйти, но все-таки я приоткрыл тугую дверь и заглянул внутрь. Помещение было просторным. Оно действительно походило на читальный зал. Зал был уставлен столами, но никаких читателей, конечно же, не было. Естественно, не было и книг. Тем не менее между столами неспешно расхаживали несколько тощих, сутулых девиц. Громко хлюпали они насморочными носами и, как по команде, повернув головы, уставились на меня.

– Вам что угодно? – любезно осклабясь, спросила в нос самая тощая. Верхняя ее челюсть выдавалась вперед, и при улыбке торчащие зубы немножко клацали друг об друга.

– Это Читальный зал? – вместо ответа спросил я.

Тут же девицы забормотали разом что-то невнятное и, засеменив соломенными ногами, бросились к дальней двери. Там они столпились, прижавшись друг к другу, и принялись скрестись в дверь своими птичьими лапками.

Дверь приоткрылась, в щель высунулась длинноносая светлая голова.

– Г-н Сендлер, г-н Сендлер… – гнусавым шепотом заверещали девицы в подставленное большое белесое ухо.

Г-н Сендлер зыркнул на меня бесцветным глазом, красный его язык хитро юркнул по тонким губам, длинный нос вытянулся, принюхался… и голова исчезла. Дверь захлопнулась. Девицы, семеня, разбежались и вновь с важностью принялись расхаживать вдоль пустых громоздких столов. Никто не обращал на меня внимания. Я, пожав плечами, уже собрался уйти, как снова распахнулась дальняя дверь. В проеме ее стояла большая бесформенная женщина, кося на меня коровьим глазом.

– Войдите, – громким голосом проговорила она.

Пройдя вдоль неуклюжих столов, я уцепился за дверь и еле справился с тугой ее пружиной. В маленькой комнате сидел г-н Сендлер, нацепивший на длинный свой нос крохотные очки. Полки за его спиной были уставлены множеством папок вперемежку с гипсовыми фигурками. Все фигурки изображали свиней. Животные были всевозможных мастей, возрастов и размеров. При этом на шее каждой из них красовался малюсенький красный бант. Г-н Сендлер попросил меня отвернуться к стене и подождать. Краем глаза заметил я, как с ловкостью прыгучей блохи взмахнул он тонкими своими ногами, допрыгнул до внутренней двери, стащил с носа очки и быстро-быстро зацарапал по двери длинным острым ногтем. Хриплый голос ответил ему, и он проскользнул в дверь, выгнув пополам гибкое тело.

Вдруг страшно мне захотелось узнать, что за записи хранят эти толстые папки, рядами устроившиеся на полках. С жадностью, оглядываясь на дверь, схватил я одну из них, но обнаружил в ней лишь аккуратно подшитые листы белой бумаги. Я потянулся к другим, но все они, конечно же, были чисты. Длинный нос г-на Сендлера показался из приоткрытой двери. Тело его просочилось в щель, и он предстал предо мной, поспешно вновь нахлобучив на нос крохотные очки.

– Зайдите! – торжественно произнес он, не удостаивая меня взглядом. Кашлянул, оглянулся и поспешно юркнул обратно в узкую щель двери.

Я взялся за ручку и потянул ее. Резкий окрик остановил меня.

– Стучать! – хриплым голосом выкрикнули из‐за двери. Место это и странные повадки его обитателей так не понравились мне, так неожиданно меня взбесили, что я принялся стучать в проклятую эту дверь обеими руками, а потом и кулаком. Немедленно дверь распахнулась, и три пары ошеломленных разгневанных глаз уставились на меня. Г-н Сендлер, от удивления взмахнувший руками, так и застыл нелепой возмущенной фигурой, большая женщина еще шире распахнула коровьи глаза, а сидящая за столом горбунья сжала маленькие кулачки, и сморщенное лицо ее перекосилось от ярости.

– Вы кто, вы кто, вы кто?! – быстро захрипела она в бессильном гневе, подпрыгивая на стуле и суча в воздухе маленькими ногами. Тут же г-н Сендлер изогнулся, вытянув вперед белесые руки, как будто собирался прыгнуть на меня и задушить самым решительным образом. Большая женщина, словно огромная курица, захлопала растопыренными пальцами по бесформенным бокам и зычным голосом принялась выкрикивать бессмысленные команды.

– Скорей! – кричала она. – Сюда! – кричала она.

За спиной моей послышался топот соломенных ног. Тощие девицы друг за дружкой стремглав протиснулись в дверь и выстроились позади меня почетным караулом. В тишине раздалось нервное хлюпанье их носов.

– За дверь! – неожиданно вскричала взбешенная карлица, и девицы, спотыкаясь и пыхтя, кубарем выкатились наружу. Большая женщина круглым глазом уставилась на горбунью, но та лишь яростно шикнула на нее. Тогда широкими шагами женщина побежала вглубь комнаты, уселась на табурет и принялась там громко и шумно всхлипывать.

На лице г-на Сендлера промелькнула злорадная усмешка, тут же, впрочем, сменившаяся выражением совершеннейшего почтения. Он склонился к горбунье и своим длинным носом принялся быстро клевать, что-то шепча ей в мохнатое ухо. Сморщенное лицо ее заулыбалось.

– Так это вы тот господин, которого нам рекомендовали? – проворковала она осипшим голосом, маленькими круглыми глазками пробуравив меня насквозь. – Ну, так извольте знать: вам придется ждать до вечера. И у нас не колотят в дверь! – вдруг она завизжала, сжав крохотные кулачки. – У нас достойно ведут себя люди, – закончила она с непонятным мне торжеством. – А теперь выйти вон! Г-н Сендлер!

Г-н Сендлер в один прыжок оказался у двери, немедленно распахнул ее и попытался выпихнуть меня.

– Стоять! – вновь завизжала горбунья. – Хочу вам напомнить: ведите себя подобающе в Читальном зале! – с неожиданным пафосом заключила она.

– За мной! – промурлыкал г-н Сендлер, наконец меня выпихнув.

– Итак, правила наши просты, – проговорил он, развалясь в кресле, нацепив на нос очки и крутя длинными пальцами одну из гипсовых фигурок. – Забудьте все, что вы о себе вообразили: кто вы такой и что собой представляете. Вы – лишь наш посетитель! – И он прихлопнул бледной ладонью одну из многочисленных папок.

– Да вы безумцы! – вскричал я, не выдержав. – У вас же нет ни книг, ни читателей!

– Ну и что? – с искренним недоумением он уставился на меня. – Какое это имеет значение? Мы-то здесь. На службе.

На это мне нечего было ответить. Я вышел в зал. Девицы по-прежнему вышагивали вдоль столов. Они мало чем отличались друг от друга, поэтому, как я понял в дальнейшем, имен их никто и не знал. Возможно, их не знали и они сами, а потому называли их просто – девица Алеф, Бет, Гимел, Далет. Впрочем, моего имени здесь тоже никто не спросил, а когда я попытался представиться, на меня посмотрели с удивлением.

В какой-то момент все побежали в комнату к горбунье. Вдруг я почувствовал такую усталость, что плюхнулся на стул. Вставать не хотелось совершенно. Я положил голову на руки и принялся рассуждать. Кто меня рекомендовал? Чего я должен ждать? Из кабинета горбуньи доносились смешки, взвизги и полушепот. «Уж не меня ли они обсуждают?» – с тревогой подумалось мне. Хотя это и не имело никакого значения. Видимо, от переживаний последних дней я действительно очень устал. Мысли мои начали путаться.

А может быть, мое предназначение – быть не писателем, а каким-нибудь чиновником? И тоже ходить на службу? Никогда не приходило мне это в голову. Каким я тогда должен быть? Ветераном неслышных войн? Тихим патриотом неведомой миру державы? У меня должны быть усердие и фанатизм мыши. Проворный ум и лояльность. Я чиновник, а не человек действия или поступка. Какое из безумств сравнимо с моим педантизмом? С педантизмом оттачивания карандаша. Что за страсти бушуют в моем маленьком сердце?.. Какие помыслы разрывают черепную коробку?..

Я заснул за столом. Мне снилось, что, подтянув колени и охватив их рукой, я забился в угол широкого подоконника. Я смотрю вниз и не могу понять, что за город расположен у меня во дворе. Все эти реймсы и кельны, парижи и вены, похожие друг на друга бессмысленной готикой своих башен, нелепыми пальцами колонн и абрисами людей, смешались у меня во дворе. Мне снилось, что я – маленькая чиновная плоть бестелесного города. Все его философы и апостолы, бредущие по немым улицам, размахивают руками, что-то крича на пустых площадях. Мертвые праги и гамбурги опрокинуты навзничь в моем дворе. Как я забрел сюда?

Три обнаженные дамы, восседающие посередине моей комнаты с косым потолком, поглядывают на меня, вжавшегося в подоконник. Они вытягивают шеи, словно упитанные белые гуси, рассматривая жалкое убранство моей мансарды. Эти любопытные голые женщины, рассевшиеся в моих креслах, хихикают, подмигивая друг другу. Толстая старая тетка с лицом пожилой гусыни, переваливаясь, встает из кресла и, шлепая босиком, расхаживает по комнате.

В щели окна задувает сквозящий ветер, и, простуженный, я думаю, что не смогу добраться до службы. Старший чиновник, уличенный мною в связи с толстозадой гусыней, не преминет отомстить мне, сладострастно исписав доносом клеенчатую тетрадь. Надо слезать с проклятого подоконника, опередить его. Успеть доложить, что я, открывая чуланную дверь канцелярии, застал гусыню восседающей на его столе в малиновом трико. Старший чиновник, стоя на коленях, пыхтя, пожирал глазами покрытый белым пухом, отвисший ее живот…

Упитанная девственница, похожая на утку, усевшись в мое продавленное кресло, подмигивает мне раскрашенным глазом. Ее темные усики, волосы, обрамляющие соски, и короткие пушистые ноги привлекают внимание толстозадой гусыни. Тогда коротконогая утка вскакивает и тычется красным клювом в ее мясистый зад. Огромными шагами подкрадывается к ним длинная волосатая курица. Кто-то кричит, и три голые птицы сваливаются в углу, неуклюже разбросав головы на свернутых шеях. Я остаюсь один на застывшем в нигде подоконнике, посреди мертвого города.

Я оттачиваю карандаш, я пишу рапорт: города опустели, последние женщины свалились в углу. Кто-то снова кричит. Но проклятое мое послушание не дает прекратить рапорт.

Кто-то кричит прямо мне в ухо: «Проснитесь!» Я вскидываю голову. Девица Далет выпаливает, что вечером в Пансионе особо одаренных природой детей состоится представление «Только раз, только у нас!». После чего с изумлением спрашивает: почему именно я вдруг получил приглашение?

Я ничего не понимаю. А где мертвый город? Где женщины – домашние птицы? Лишь постепенно начинаю приходить я в себя. В пансионе? Значит, в городе есть Пансион особо одаренных природой детей? Впрочем, наверное, в этом нет ничего странного: если в городе есть дети, то среди них могут быть и особо одаренные. Интересно, чему учат их там?

Девицы опять начали выхаживать вдоль столов с горделивым видом. Из дверей высунул свой длинный нос г-н Сендлер и внимательно посмотрел на меня. В зал вышла большая женщина, остановилась прямо передо мной и коровьими своими глазами в упор стала меня разглядывать.

Наконец ударил гонг, и с торжественным видом из кабинета показалась горбунья. Она остановилась посреди зала. Немедленно позади нее пристроилась девица Алеф, та самая, с выступающей вперед челюстью, г-н Сендлер, большая женщина и остальные девицы.

– Вам зачем-то оказана честь посетить сегодняшнее представление, – с важностью обратилась ко мне горбунья. – А нам сообщили, что оно бывает только раз в году! Если бы не убедительная просьба устроителей, я бы вас ни за что не пригласила! – добавила она, быстрым взглядом оглянув меня с ног до головы. После чего засунула руку в тощий свой лиф и вытащила оттуда смятое приглашение.

Потом развернулась на каблуках и, раскачиваясь на кривых маленьких ножках, вышла из зала.

– Пансион за углом направо, налево, направо, направо, – снисходительно бросил мне г-н Сендлер, семеня за горбуньей.

Девица Бет, дождавшись его ухода, неожиданно подскочила ко мне и уточнила:

– А после последнего направо – наискосок.

Представление

Я повертел в руках «приглашение», которое оказалось кусочком картона, на котором, естественно, не было ничего написано. Долго размышлял я, что делать мне со временем, оставшимся до начала представления. Но не нашел ничего лучшего, как просто шататься по улицам. В городе все только и говорили о предстоящем зрелище. О нем шептались дамочки на углу, какой-то малолетний гордец хвастался перед друзьями, что отец сегодня прихватит его с собой, два старика возмущались тем, что им не достались приглашения.

Поневоле почувствовал я свою принадлежность к избранным и покрепче сжал подаренный мне билет. В лавках и магазинах столько говорили о будущем представлении, что я еле дождался наступления вечера. Стремглав бросился я по указанному мне г-ном Сендлером адресу и перед входом наткнулся на взволнованную толпу. Хоть одним глазом каждый мечтал взглянуть на то, что будет происходить за дверью. Еле протиснулся я сквозь возбужденных этих людей и постучал в закрытую дверь. Сзади меня раздались завистливые восклицания. Мне долго не открывали. Наконец ключ повернулся в замке, и боком протиснулся я в отворенную дверь.

В полутьме зала ничего нельзя было разобрать. Немедленно чьи-то жадные руки стали ощупывать меня, лезть за пазуху и шарить по карманам в поисках приглашения. В конце концов из зажатого кулака у меня вырвали мятый кусок картона и толчком впихнули меня внутрь зала. Здесь было душно. Я прижался к чьей-то спине, те, кого втолкнули после меня, притиснулись к моему плечу и жарко задышали мне в шею. Хотя помещение это они называли почему-то пансионом, в действительности оно представляло собой только зал со сценой, на которой висела отвратительная гирлянда маленьких цветных лампочек.

Вдоль рампы суетились, ползая на коленях и шепотом что-то ворча друг другу, девицы Алеф, Бет, Гимел и Далет. Глаза мои привыкли к темноте, и я разглядел сидящих в зале людей. Они сидели, тесно прижавшись плечом к плечу, головы их были обриты, щеки толсты, а шеи коротки и багровы. Возраст их определить было невозможно, костюмы их не отличались ничем, а сами они были похожи на близнецов. Их спины мне кого-то напоминали.

Меня сжали со всех сторон, и на сцене зажегся свет. Большая женщина вышла из‐за кулис. Кошмарное багровое платье мешком сидело на ней. Круглым глазом своим она оглядела зал, прокричала, что представление начинается, и неуклюже принялась стаскивать с себя багровую тряпку. Сидящие в зале близнецы надули щеки, но тут из‐за кулис выскочили девицы, схватили женщину и уволокли со сцены.

Вместо нее к рампе подкралась горбунья с длинным кнутом в руке. На ногах у нее были надеты огромные сапоги, раструбы которых прикрывали ее тощий обнаженный зад. На вислой груди болтался кожаный, утыканный железными заклепками и шипами бюстгальтер. Горб был прикрыт коротким плащом. Близнецы засопели. Горбунья щелкнула бичом, и девицы Алеф, Бет, Гимел и Далет выпрыгнули на сцену. Они задрали юбки из марли и неуклюже сплясали канкан, гнусаво подпевая и страшно фальшивя. Соломенные их ноги мелькали над первым рядом, но зал из близнецов только тихо урчал. Девицы скинули марли и, хихикая, затоптались по сцене, путаясь ногами в одежде. Одна из них зацепилась ногой за юбку, упала на четвереньки, остальные, заверещав, бросились на нее и, ухватив за волосы, утащили ее за кулисы.

На сцену немедленно вновь вырвалась большая женщина и, широко распахнув коровьи глаза, опять попыталась стащить с себя багровое платье. Но горбунья защелкала кнутом, и женщина, спотыкаясь и громко всхлипывая, большими шагами убралась восвояси. Наконец из‐за кулис торжественно выплыл г-н Сендлер в черном фраке и коротких штанах. Близнецы вновь засопели и заерзали в креслах. Игривой походкой г-н Сендлер прошелся вдоль рампы. Те, кто стоял возле меня, придвинулись ближе и жарче задышали мне в шею.

Горбунья с пронзительным криком взмахнула бичом, и конец его опустился на спину г-на Сендлера. Он завизжал, фрак его лопнул, короткие штаны разорвались. Длинное пухлое белесое тело его бросилось в первый ряд. Но горбунья захлестнула его шею кнутом. Потом подтянула к себе трепещущего и скулящего г-на Сендлера и вдруг с необычайной проворностью вспрыгнула ему на спину. Горбунья в больших сапогах, восседая на его пояснице, выглядела настоящей наездницей. Близнецы в зале зашевелились и издали оживленный смешок.

Тут же из‐за кулис выбежали девицы, гоня перед собой короткими прутьями большую коровью женщину. Ошалев, та выпрыгнула на авансцену, и здесь наконец ей удалось сбросить с себя ужасное платье. Тяжелые груди ее повисли, а толстый живот навалился на волосатые ноги. В тот же момент девица Алеф, щелкая от нетерпения выдающейся челюстью, с разбега в одном прыжке лихо оседлала коровью женщину и та, подхлестываемая остальными девицами, с тощей наездницей на спине помчалась по широкому кругу сцены. Девица Алеф, издавая решительные гнусавые крики, сжимала пятками жирные бока женщины, а та, словно загнанная корова, огромными шагами металась по сцене, пока не наткнулась наконец на вставшего на дыбы, хрюкающего г-на Сендлера. Тут близнецы закричали неожиданно высокими голосами, и бой начался.

Коровья женщина оскалилась и застучала зубами, но г-н Сендлер извернулся и лягнул ее длинной ногой. Его каменная пятка отпечаталась на большом белом заде. Горбунья попыталась ухватить девицу Алеф за тощую ляжку, но та только крякнула и вонзила острое колено в заплывший бок. Большая женщина, словно заблудившийся слон, затопталась по кругу. Г-н Сендлер изловчился и, низко опустив голову, укусил ее за массивную грудь. В тот же момент горбунья сверху прыгнула на девицу, и большая женщина, страшно закричав, рванулась вперед. Теперь она несла на себе двух наездниц. Сжимая худыми ляжками ее необъятный круп, они вцепились друг в друга мертвой неразрывной хваткой.

Г-н Сендлер, ошалев от свободы, заскакал, забрыкался, захрюкал, топнул ногой и убежал, покинув злосчастное поле боя. Тем временем остренькими своими зубами горбунья впилась в жилистый вертлявый девицын зад, а большая женщина, не выдержав тяжести обеих наездниц, рухнула на пол, придавив могучие груди. Близнецы в зале от возбуждения пихали друг друга локтями, чмокали и покряхтывали. На сцене девица Алеф, помятая и искусанная, вскочила на ноги, оторвав от себя горбунью, и, хромая, прижав к груди, как трофей, кожаный лиф, удрала в кулисы. Голая большая женщина поползла в первый ряд. Горбунья с болтающимися грудями металась по авансцене, издавая победные кличи. Девицы Бет, Гимел и Далет выволокли из‐за кулис сбежавшего г-на Сендлера. Рысью бросилась на него карлица и, сорвав с него последние остатки одежды, повалила навзничь. Сверху навалились девицы, последней рухнула в эту кучу большая голая женщина. Близнецы задышали, как одичавшие боровы. Свет пригасили, и в полутьме раздавались только взвизги и хрипы девиц, клекот горбуньи, жалостливое блеяние г-на Сендлера и яростное сопение близнецов.

Наконец свет вспыхнул и, под торжествующие крики девиц, голый г-н Сендлер, двумя руками обняв гигантский резиновый член, привязанный к его пухлым чреслам, поднялся на ноги, горько плача. Близнецы страшно захохотали. Они хохотали так, что кресла сотрясались под ними, а огромная люстра, свисающая с потолка, того и гляди готова была рухнуть на их круглые головы. Над всем залом стоял их неумолчный оглушительный хохочущий лай. Рты близнецов были широко распахнуты, тугие щеки подползли вверх и прикрыли глаза, затылки побагровели. Я оглох.

Карлица на сцене схватила г-на Сендлера за волосы и заставила кланяться. Слезы текли по его лицу, но он не смел вытереть их. Наконец девицы пинками погнали его со сцены, и он побежал, переваливаясь, поддерживая руками громадный привязанный розовый член. Девицы сделали неуклюжий книксен и голыми тощими задами плюхнулись на дощатый пол. Карлица, подпрыгнув, оседлала большую женщину и проскакала на ней круг почета. Большая женщина громко ржала.

Свет в зале вспыхнул, и я понял, что представление закончилось. Но с места никто не вставал. Близнецы сидели молча, напрягшись, словно ожидали еще чего-то. Вдруг служители начали выталкивать из зала тех, кто стоял в проходах. Кто-то пытался сопротивляться, но вскоре всех их, как и меня, выпихнули за дверь.

На улице стемнело. Накрапывал отвратительный дождь, и изгнанные недовольные зрители, понуро смирившись с судьбой, подняв воротники плащей, уныло нырнули в мокрую темноту. Я огляделся: зрители разошлись. Тогда я повернулся к захлопнутой двери и приник глазом к щели.

Свет в зале горел уже не столь ярко. Близнецы расстегнули рубашки, и галстуки их повисли дохлыми крысами. Тугими задами поднялись они с деревянных кресел, и служители вмиг расставили сиденья большим полукругом. Близнецы уселись и, выпятив круглые животы, замерли в ожидании. На сцене, за закрытым вновь занавесом, начались шебуршания, вскрики, возня, и наконец в зал выпихнули большую голую женщину. Груди ее вздымались, круглые коровьи глаза пугливо оглядывали близнецов, а на губах блуждала странная полуулыбка. Осторожно ступая косолапыми босыми ногами, она вошла в центр полукруга. Близнецы облизнулись и засучили тугими икрами. Большая женщина присела на корточки и, растерянно улыбнувшись, схватила себя за груди. Рык пронесся по залу, вмиг близнецы сорвались со своих стульев и бросились на нее. Я смог разглядеть только груду навалившихся тел. Ботинки, штанины и рукава пиджаков мелькали в огромной куче. Вдруг толпа подалась назад, и в просвете разглядел я белое тело со скрученной головой и разверзнутыми большими ногами. Близнецы потрясали кулаками, громко рыча и топая башмаками. Занавес раскрылся, и девица Алеф, вытолкнутая со сцены, прыгнула к близнецам. Толпа только хрюкнула и поглотила ее.

На сцене голые, тесно прижавшись друг к другу, стояли, дрожа и поскуливая, г-н Сендлер, три оставшиеся девицы и горбунья, хохочущая беспрестанно. Рычали близнецы, требуя нового тела, и со сцены с прощальным воплем полетел кубарем к ним длинный и пухлый г-н Сендлер. В последний миг лицо его исказилось ужасом, но короткие пальцы близнецов уже схватили его, и толпа, утробно рыча, набросилась на него. Три девицы, одна за другой, зажмурив глаза, прыгнули в кучу, и всех их в мгновение ока поглотила масса ботинок, брючин и рукавов.

Только горбунья осталась на сцене. Близнецы повернули к ней тугие шеи, оскалились, багровые их затылки напряглись. Горбунья раскрыла объятия, длинные груди ее затряслись, она рыкнула и с безумным криком бросилась к близнецам. Толпа взвыла и погребла ее крохотное тело под кучей пиджачных пар. Вся эта масса еще долго возилась, кряхтя и урча, пока, наконец, обессиленные уставшие близнецы не начали лениво и медленно отползать к своим креслам. На полу в середине зала осталось семь растерзанных тел. Близнецы отдувались, устроившись в креслах. Потом, как по команде, вытащили аккуратно завернутые бутерброды и принялись за них. Они жевали, сосредоточенно чавкая. Крошки сыра падали им на брюки.

Я не мог более вынести ужасную эту картину. Я отшатнулся от двери. Я вошел в дождь и не почувствовал, как струи бьют мне за шиворот. Я шел, как пьяный, по пустым улицам среди рассеянного света неверных пугающих фонарей. Сзади раздались крики, и я услышал настигающий меня топот. Я оглянулся. Нестройной толпой близнецы нагоняли меня. Отпрыгнув, я прижался к выщербленной кирпичной стене.

Я узнал их еще там, в зале. Это были они – садовники. Те самые шестнадцать братьев, народившие себе по куче детей. Еще в зале я узнал этот мужественный двойной подбородок, эти пустые маленькие глаза и этот высокий голос. Я не смог распознать среди них моего косильщика – все они были словно копиями друг друга.

Рокот толпы плыл на меня, обдавая брызгами криков и дыханием безумия. Они несли что-то, высоко поднимая над головами. Костюмы были смяты на них, рубашки промокли, а спущенные штаны волочились по мостовой. Наконец толпа поравнялась со мной и в желтом свете мигающих фонарей я разглядел голову г-на Сендлера, что катили перед толпой черными плотными башмаками. Губы ее словно шевелились и складывались в жалостливую, смешную гримасу, будто даже оторванной своей головой г-н Сендлер просил пожалеть его и не пинать так больно по булыжникам мостовой. Я успел различить грудь большой женщины, что держал высоко над собой один из взбесившихся близнецов, руку одной из девиц, еще чьи-то оторванные соломенные ноги и, наконец, голову несчастной горбуньи, которая и сейчас, оскалясь, казалось, хотела вцепиться маленькими своими зубами в одного из возлюбленных потрошителей. Близнецы перекидывали ее из рук в руки, каждый раз нежно прижимая к груди. Поравнявшись со мной, один из них вдруг показал мне свои ровные желтые зубы, подмигнул и напомнил: «Месяц элюль. Мамина годовщина. Они, – показал он на то, что осталось от участников представления, – были в первом ряду. – Рот его растянулся в усмешке, напоминавшей щель. – Встретимся через год», – подмигнул он еще раз и слился с толпой. Шествие близнецов было яростным и недолгим. Толпа прошумела мимо меня и исчезла в темноте улиц.

Еще долго стоял я, прижавшись к шершавой стене. Наконец все умолкло вокруг, и я побрел по тихому городу. Тусклый серый рассвет замаячил над головой. Кончился дождь. Стремительно наступало дрожащее утро. Улицы были пустынны. «Какая странная жизнь», – с тоской и дрожью подумал я.

Резкий порыв ветра заставил меня пригнуть голову. Ветер поднял листья, и они полетели мне прямо в лицо. «Как не вовремя начался листопад», – пробормотал я.

Хотя разве что-нибудь происходит вовремя? Никто даже не знает, когда настигнет его конец пути. Ветер бил листьями по лицу, как будто хотел надавать мне пощечин. Почему в нашем городе дворники не убирают листья? Да, впрочем, я и сам словно дворник на краю земли.

Я представил себе, как из последних сил борюсь с обрушившимся листопадом. Машу и машу бесполезной метлой. Но листья крутятся все быстрее, все громче хлопают на ветру. Тяжело ворочаются, хрустят, переваливаясь, и сыплются на меня снова и снова. Как забытый часовой, я стою с никчемной метлой, словно жду прихода неведомого караула. Такой шум на всей земле, что и нет иных звуков, кроме бесконечного этого шороха.

Мне казалось, что листья засыпают меня с головой и я замираю оцепенело, превращаясь в листвяной сугроб. Кто уберет его теперь? Придут ли иные дворники, чтобы подцепить меня лопатой и с широким замахом вместе с кучей намокших листьев швырнуть в подвернувшуюся телегу?..

Конечно, на следующий день сколько я ни расспрашивал, уже никто не помнил ни о горбунье, ни о г-не Сендлере, ни о большой коровьей женщине. Некоторые даже убеждали меня, что в городе никогда не было садовников-близнецов. Это замечательная способность: чем ужаснее было несчастье, тем быстрее они умудрялись забыть его. Мне так и хотелось сказать: а вы подождите годик, в месяц элюль они обязательно явятся для нового представления.

Впрочем, это было бессмысленно. Никто бы меня не понял. Их память стирала беду навсегда. Тем более новые события так переполошили город, что всем уже было не до вчерашних новостей.

Часть третья. Любовь

Нашествие

Новые события развивались стремительно. Любовь завладела городом. Началось с того, что местный лев откусил г-ну Френкелю голову. Как мне рассказали, г-н Френкель пять лет дрессировал этого льва и каждое его выступление заканчивалось удачей: голова г-на Френкеля оказывалась цела. Победно вытаскивал он ее из мокрой пасти недовольного льва и под гром фальшивящего оркестра обтирал свою обслюнявленную лысоватую голову большим розовым полотенцем. На этот раз лев откусил ее.

Немедленно по городу поползли слухи, что причиной страшного происшествия явилась полнотелая г-жа Френкель. Говорили, что лев всегда ревновал ее к мужу и на этот раз терпение его, видимо, лопнуло. Случай этот обсуждали во всех домах. Г-ну Френкелю сочувствовали. В свободное от дрессировки диких зверей время г-н Френкель работал провизором, и все местные дамочки любили захаживать в аптеку, посмотреть на мужественного этого человека. Я слышал о его бесстрашии и как-то даже купил у него пилюли от ночных страхов. Во всяком случае, г-н Френкель был достаточно заметной фигурой города, и откушенная его голова не могла не привлечь внимания общественности. Было даже назначено негласное расследование. Рассказывали, что собралась некая комиссия и поручила г-ну Руфу, нашему эскулапу, подробно разобраться в случившемся. Хотя вполне возможно, что комиссии, как таковой, и вовсе не существовало, а просто г-н Руф решил произвести собственное расследование.

Сенсационные результаты его г-н Руф доложил наиболее уважаемым жителям города. Результаты эти, надо заметить, превзошли все ожидания. Г-н Руф засвидетельствовал, что, войдя вечером в цирк, стал невольным очевидцем сожительства г-жи Френкель со львом, причем именно с тем самым, подчеркнул он (как будто бы в городе были другие!), что на глазах у ошеломленной публики два дня назад нагло откусил голову ее супругу. Но мало этого, – нисколько не стесняясь доблестного эскулапа, г-жа Френкель поочередно вступила в противоестественную связь с лосем, по ошибке забредшим в наш город, и с тремя зайцами, вытащенными ею за уши из завалявшегося цилиндра покойного фокусника.

Как мне рассказали, ошарашенная комиссия выслушала г-на Руфа молча. Никто из лучших мужей города не знал, что следует теперь предпринять. Г-н Руф скромно молчал. Кто-то робко предложил предать г-жу Френкель общественному порицанию. Но предложение не было принято ввиду того, что никто толком не смог объяснить, что оно означает. Комиссия заседала долго, но разошлась ни с чем.

Город рассказ г-на Руфа взволновал еще более, чем кровавая история с откушенной головой. Многие упрекали г-жу Френкель в том, что она изменила покойнику с его убийцей. Но более всего обсуждалось разнообразие ее интимных привязанностей. Если львино-лосиную эпопею город еще как-то мог пережить, то отчаянное приключение с зайцами вконец поразило воображение обывателей. Грудастая маленькая г-жа Финк, встретив меня на улице, пересказала все городские новости, после чего игриво попыталась меня ущипнуть. Но я вовремя отскочил от нее. А юркий г-н Прюк, хохотнув, поинтересовался моим мнением насчет зайцев и заговорщицки подмигнул г-же Финк.

Доктор Руф, гордый оказанной ему честью, вынужден был пересказывать свой рассказ по двадцати раз на дню, с мельчайшими удивительными подробностями. Город бурлил. По вечерам все, кроме меня, пожалуй, собирались вокруг старого циркового сарая и часами поджидали знаменитую теперь женщину. Но г-жа Френкель упорно отказывалась выйти. Видимо, она заперлась в сарае, и, по свидетельствам очевидцев, в звуках, что раздавались оттуда, при желании можно было различить рык влюбленного льва, лосиный рев и счастливое бормотание восторженных зайцев. Все были уверены, что г-жа Френкель предавалась там неуемным любовным утехам.

Обыватели не могли пережить подобного. И в городе вспыхнула любовная эпидемия. Мне сразу же вспомнилась их былая эпопея с кустарником. Вообще эти странные люди поражали меня – они были настолько непосредственны и возбудимы, что любое происшествие могло ввести их в состояние, близкое к аффекту. Жизнь в городе была столь однообразна, что население, казалось, только и ожидало чего-либо, что сможет взорвать наконец размеренное ее течение.

Слухи носились по городу, словно сводки с мест боевых действий. Из уст в уста передавалось, что на ближайших полях тайком были отловлены все зайцы. А худая усатая г-жа Дройн якобы немедленно занялась разведением кроликов, утверждая, что кролики существа более нежные, покладистые и гигиеничные, чем скачущие по неизвестно каким полям безрассудные дикие зайцы. При этом сама г-жа Дройн мечтательно улыбалась и черный крохотный ее ус нервно подергивался. Кролики госпожи Дройн размножались с удивительной страстью. В связи с тем, что зайцев не так уж и много водилось на наших полях, да и ловить их было хлопотным делом, кролики шли нарасхват. Как рассказывали сплетники, дамочки скупали их у г-жи Дройн дюжинами.

Вообще, любовное это помешательство резко сказалось на животном мире: коты, все как один, попрятались по подвалам, собаки, потеряв из виду котов, впали в апатию, а единственный в нашем городе приличный осел, громко крича, на всякий случай удрал за городские ворота. Только иногда в ночи можно было расслышать любовное ржание печальной старой кобылы, что развозила по городу уголь.

В домах появились портреты толстой г-жи Френкель, и наконец бюст ее был торжественно установлен в городском музее, рядом с куколкой г-на Дворка. Даже моя сумасшедшая хозяйка подвинула весь свой фарфоровый зоосад и на его место водрузила бюст Френкель с огромным декольте, из которого выглядывала лукавая мордочка небольшого зайчонка.

Городские художники старались на славу. Портреты расхватывались на лету – «Г-жа Френкель в пеньюаре верхом на льве», «Г-жа Френкель и юный лось», «Г-жа Френкель во главе восторженных зайцев». Скоро, по-моему, не осталось ни одного дома, в котором бы не красовался ее портрет.

Город переживал второе рождение. Именем г-жи Френкель называли младенцев и переименовывали улицы. Кролики расплодились во множестве, и зайцы, привлеченные счастливой жизнью одомашненных своих сородичей, стекались к нам теперь целыми стаями с дальних лесов. Скоро в городе невозможно было сделать и шагу, не наступив на длинноухое серое существо. Я боялся выйти из дома. Дикие зайцы обглодали все мостовые, крыши домов и съели все содержимое магазина тканей г-на Крейнбока. В конце концов распространились слухи, что они стали преследовать женщин, и престарелая г-жа Шток даже пожаловалась общественности на поведение распутных зайцев, которые соблазняли ее прямо в городском музее, под бюстом г-жи Френкель.

От этих животных не стало покоя. Они смешались с местными кроликами и произвели на свет новую породу. Размерами они теперь напоминали больших собак, а их сексуальные способности, судя по всему, превзошли все ожидания. Кулинар Рутер клялся мне, что сам был свидетелем того, как сошедшая с ума от любовных забав г-жа Дройн однажды утром распахнула двери своего дома и оттуда выскочили сто четырнадцать хохочущих зайцев. Г-жа Дройн, совершенно обнаженная, с топорщащимся черным усом, преследовала их по улицам, заклиная вернуться. Но былые ее друзья только хохотали в ответ.

Вообще кроликозайцы эти оказались весьма смышлеными животными, и вскоре они уже заняли многие городские квартиры, вне зависимости от желания их владельцев, сожрали все обои со стен и подбирались к пожарной вышке, выстроенной из крепкого мореного дуба. Я сам с трудом отбился от них, приперев диван к двери.

Любовная эта судорога не прошла даром для города. Нашествие зайцев печально сказалось на населении. Многие дамочки утверждали, что неоднократно подвергались насилию с их стороны. Я не знал, верить ли этим рассказам или они плод возбужденного воображения. Г-жа Финк, например, рассказала мне, что похотливые зайцы даже выпихнули из собственной квартиры г-на Койнблита, прельщенные чудными формами его одноногой жены. Банды преступных зайцев безнаказанно разгуливали по улицам. На окраине несколько их самок в приступе материнской любви задушили розовощекого младенца.

Кроликозайцы перешли все границы дозволенного, когда всей стаей набросились однажды на г-на Руфа, привлеченные, видимо, белизной его накрахмаленного халата. Г-н Руф хотя и утверждал, что разогнал нахалов (при этом очевидцы свидетельствовали иное), но впал при этом в тяжелую меланхолию.

Тут население города не на шутку перепугалось: г-н Руф был нашим единственным эскулапом. Обыватели немедленно содрали со стен портреты г-жи Френкель. Бюст ее был торжественно выброшен из городского музея. Но зайцы не приняли это на свой счет: они по-прежнему продолжали бесчинствовать. Я сам видел, как стаями слонялись они по улицам, возможно, в надежде подстеречь своих беззащитных жертв.

Наконец жители, бесстрашно восстав против террора, окружили цирковой сарай и стали требовать немедленной сдачи г-жи Френкель. Но ответом им было молчание: казалось, строптивая Френкель не собиралась капитулировать. Во всяком случае, именно так расценили ее молчание возмущенные сограждане. В этот момент зайцы напали на них, и началась беспощадная битва. В ярости боя противники разгромили цирковой сарай, но обнаружили там лишь труп издохшего с голода льва.

Как выяснилось позже, г-жа Френкель, убитая горем, оставила город сразу же после того, как ее мужу откусили голову. Лось же никогда не забредал в наши края, а зайцев в цирке вообще не держали. Впрочем, все это уже не имело никакого значения для участвующих в битве сторон. Хищные кроликозайцы нестройными рядами пытались вклиниться в гущу горожан и оттеснить их к музею. Я наблюдал эту битву из окна зазвавшей меня к себе г-жи Финк. Бой был настолько отчаян, что я даже не реагировал на щипки, которыми, воспользовавшись моим увлечением дракой, одаривала меня грудастая Финк. Клацая зубами, животные собирались перегрызть обывателям глотки. Но те, вооружившись кто чем, начиная от портновских ножниц, шампуров и больших клистирных трубок (разгромив перед этим аптеку г-на Френкеля), гнали зайцев вперед. Через час поле битвы было усеяно трупами обнаглевших грызунов. Оставшиеся зайцы бежали и к вечеру отступили за городскую черту. Под утро они рассеялись по полям.

Население города, опьяненное кровавой победой, отыскало злосчастного г-на Руфа, прятавшегося весь день на городской свалке, обвинило его в клевете на г-жу Френкель, в пособничестве зайцам и в измене городу и торжественно, под гром фальшивящего оркестра, хотело повесить его на центральной площади. При этом кто-то опять вовремя вспомнил, что г-н Руф – наш единственный эскулап, и под гром того же оркестра его пинками выгнали с площади. Г-н Руф хотел рассыпаться в благодарностях, но призрак аутодафе произвел на него столь сильное впечатление, что, не успев вымолвить и слова, он грохнулся в обморок.

Жизнь города вернулась в привычную свою колею: обглоданные обои были заменены новыми, обгрызенные мостовые починены, любовные приключения забыты. Заячье нашествие через пару дней было предано забвению, и город опять окунулся в обычную жизнь. Лишь иногда, среди ночи, видно было, как в чьей-нибудь спальне мелькнет вдруг огонь: думаю, что это кто-то с горящей свечой, стоя на коленях возле кровати, с удивлением находит завалившийся туда портрет г-жи Френкель и недоуменно рассматривает его: кто бы могла быть эта госпожа в пеньюаре, оседлавшая льва?

Углекопы

Естественно, все это время я не мог ничего сочинять. Я мало спал. И вот в одну из ночей, когда я смог наконец заснуть, мне приснился странный сон.

Будто бы, тщательно выбрив черные щеки, два углекопа напялили фраки и увязали цветные бабочки на жилистых шеях. Выйдя на лестницу, они нахлобучили цилиндры на свои яйцевидные головы. За углом, в арке, поджидал их чистильщик. С яростью набросился он на их узконосые туфли. Щетки вгрызлись в старую кожу, и вскоре туфли засияли, как старые потрескавшиеся зеркала. Углекопы зашагали по улице, держась за руки и подняв вверх костлявые черные лица.

Не то чтобы я увязался за ними следом, нет, просто мне захотелось посмотреть, куда это направляются два углекопа, нарядившись во фраки. Они быстро свернули с центральной улицы и вошли в переулки. Мне показалось даже, что я потерял их из виду. Переулки эти были настолько извилисты, что совсем нетрудно было в них заблудиться. Я уже стал оглядываться по сторонам в поисках обратной дороги, но тут разглядел впереди два покачивающихся цилиндра. Подойдя ближе, я не нашел углекопов – оба цилиндра были надеты на длинные палки, стоящие перед обшарпанной дверью. Дверь была украшена чьим-то неумелым рисунком, изображавшим кривого углекопа с мятым цилиндром на сплющенной голове. На двери висел огромный замок. Присмотревшись, я заметил, что замок открыт и только для виду вставлен в медную щеколду. Любопытство охватило меня: что может происходить за этой дверью? Я осмотрелся вокруг. Никого не было в переулке. Скорее всего, углекопы шмыгнули в эту дверь и как-то ухитрились навесить замок снаружи. Зачем? Быть может, для того, чтобы отпугнуть чужаков? Но если бы в свое время я стал углекопом, я не был бы сейчас чужаком для них. Быть может, я просто не знал, кем нужно мне стать…

Убедив себя таким образом, я снял ненужный замок и приоткрыл дверь. Внутри не было ничего, кроме бесконечного плохо освещенного коридора. Я двинулся вперед. Стены были выкрашены в ужасный желто-оливковый цвет. Пахло сыростью и старыми крысами. Идти пришлось столь долго, что я успел уже основательно устать и, разочарованный бессмысленным этим путешествием, готов был повернуть обратно, но тут впереди что-то забрезжило, и наконец я добрался до конца коридора. Там ждала меня узкая лестница. Ее ветхие ржавые перила, казалось, рассыплются, стоит только на них опереться. Лестница кончалась дырой. Я подтянулся на руках, оперся коленями и выбрался наружу.

Я огляделся. Я был поражен: бесконечный пустырь расстилался по сторонам. Казалось, что я под землей прошел городскую черту и выбрался за город. Но этого не могло быть. Во-первых, я шел не так долго, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее центр города от окраин. А во-вторых, я знал, что этот город окружали леса и озера, а не заброшенные пустыри. Я не успел еще как следует рассмотреть все вокруг, как меня уже с обеих сторон подхватили под руки. Это были два углекопа. Они так сильно схватили меня, что ноги мои перестали касаться земли. Стремительно понеслись они вперед, и тело мое приняло почти горизонтальное положение. Я громко пытался выразить свое возмущение, но углекопам было плевать на него.

Они притащили меня в какое-то помещение, похожее на гигантскую турецкую баню. Откуда взялся этот дом, я не знаю, я не заметил на пустыре никаких строений. В огромном зале, покрытом кафелем, рядами стояли длинные скамейки, и на них, плотно прижавшись одна к другой, сидели голые женщины. Женщин было так много, что, если бы кому-нибудь в голову пришло пересчитать их, он вынужден был бы потратить на это целый день. Вдруг углекопы вновь набросились на меня и мгновенно сорвали с меня одежды. Я стал голым, как и эти женщины, что даже не повернули головы, чтобы взглянуть на меня. Углекопы, прихватив с собой мою одежду, исчезли так же внезапно, как и появились. Слабая надежда мелькнула у меня – быть может, они всего лишь воры?

Я пошел по рядам. Мне показалось, что женщины мертвы. Я даже наклонился к нескольким из них, чтобы почувствовать их дыхание, но так и не услышал его. Они сидели недвижимо, уперев остекленевшие взоры в затылки впередисидящих. Я растерялся. Я не знал, что мне делать теперь. Искать выход? Но куда мне идти?

Уверенность в том, что мне необходимо вернуться обратно в город, вдруг покинула меня. Смерть, о которой я почти никогда не думал и которую всегда боялся, вдруг предстала передо мной в ином обличье. Тысячи самых разных женщин, обладать которыми я всегда стремился, обнаженными сидели передо мной. И все они были мертвы. Я, владеющий наконец этим несметным богатством, не мог распорядиться им. Я расхаживал по рядам, трогал их лица, животы, груди и не мог с ними ничего поделать. Они не чувствовали меня… Я мог только умереть вместе с ними. Я опустился на пол и растянулся во весь рост на холодных немых кафельных плитах. Возможно, я ожидал, что смерть придет и ко мне.

Не думаю, что я пролежал так долго. Невесть откуда появившиеся углекопы поставили меня на ноги, всунули мое тело в одежды и, почти волоком, подхватив под мышки, дотащили до дыры, из которой я появился на пустыре. Силой они спустили меня вниз и в тот момент, когда мои ноги уперлись в перекладину лестницы, чем-то тяжелым завалили выход над головой. Мне ничего более не оставалось, как спуститься по лестнице и проделать весь обратный путь по сырому противному коридору.

Я выбрался в город. Была уже ночь. Переулки были плохо освещены, и я долго плутал, прежде чем мне удалось выбраться на центральную улицу. Только к утру я добрался до дома. Дети мои и обе жены были так обеспокоены моим отсутствием, что не спали всю ночь. Я успокоил их, как смог. Залез под одеяло и подоткнул его под себя. Видимо, я замерз: меня била дрожь. Собака пришла ко мне и облизала ступни. Не помню, как удалось мне заснуть. Жены долго сидели возле меня и гладили мою голову. Я спал во сне, и мне снились ряды мертвых женщин…

Жена

Я не умею разгадывать сны. Я вышел на улицу. Я хотел избавиться от тревоги. «Возможно, прогулка, – думал я, – развеет меня». Сделав несколько шагов, я почти наткнулся на г-жу Финк. Она явно поджидала меня. Мне показалось это странным: видимо, у нее ко мне было какое-то дело. Она подошла вплотную, ущипнула меня и схватила за руку. Возможно, она и хотела мне что-то сказать. Но я вырвал у нее руку. Мне никогда не нравилось такое беспардонное обращение. Я пошел быстрым шагом вперед, но она догнала меня и опять ущипнула. Тогда я повернулся к ней и громко сказал, что я категорически против таких отношений, а тем более в публичном месте. Видя, что мои слова не произвели на нее абсолютно никакого впечатления, от возмущения я даже слегка ударил ее по руке. Это вызвало у нее непредсказуемую реакцию – она подпрыгнула и взвизгнула от восторга. Тогда я ускорил шаг и, к стыду своему, почти побежал от нее.

«Я совсем не понимаю людей, окружающих меня», – думал я, спасаясь от г-жи Финк. При этом мне иногда казалось, что они и сами-то не понимают друг друга. Как будто бы жители одного дома или улицы говорили на местном наречии, которое жители другого дома не в силах были воспринять. Время от времени мне хотелось даже отправиться в экспедицию в другие районы города. Я фантазировал, – а вдруг окажется, что и жители этих районов говорят на непонятных языках.

Г-жа Финк не могла угнаться за мной, семеня своими короткими ножками. Она безнадежно отстала. Я продолжал размышлять. В семьях, думал я, тоже не все в порядке. Некоторые, например, почти ничего не понимают в бормотании матери. И радостное клекотание сына мало что говорит родителям. Многие супруги, если внимательно приглядеться, не откликались на капризное щебетание дочери. А язык самой супруги напоминает иному мужу скорее визгливое хрюканье. И втайне, наверное, думает он: «Быть может, стоит отвезти ее в наш свинарник?..» На ходу я пытался прислушаться: мне казалось, что отовсюду доносится лающая речь соседей. Удивительный город. И я – один из его сограждан.

Я подумал, что, если бы мы собрались все вместе на площади и набрали полные легкие воздуха, чтобы наконец объясниться, мы бы сами услышали, как кукарекаем, фыркаем и попискиваем. И тогда, уже более не стыдясь и не пытаясь понять друг друга, закричали бы во все голоса. И такое мычание и курлыканье стояло бы над городом, такое блеяние и верещание, что захотелось бы всем нам зажать ладонями уши и бежать на край света, чтобы больше никогда не слышать друг друга…

Прогулка моя была закончена. Удирая от г-жи Финк, я обошел почти весь город. Наконец я приблизился к своему дому. Около моей двери стояла повозка, запряженная печальной городской кобылой. На повозке громоздились мебель, чемоданы, баулы, мешки. «Кто-то переезжает», – подумал я. Мимо прохромала моя хозяйка, что-то возмущенно бормоча и гневно косясь в мою сторону. Подняться на крыльцо я сразу не смог, потому что унылый человек в помятой шляпе тащил на себе большой мешок. Ему помогали в этом двое юношей, лица которых показались мне знакомыми.

В результате мне все-таки удалось пробраться в свою комнату, и сколь же сильно было мое удивление, когда я увидел г-жу Финк, восседающую на груде баулов, мешков и коробок. Я был так поражен, что ничего не сумел сказать. При этом г-жа Финк, расположившись поудобнее и не испытывая даже тени смущения, заявила, что она будет теперь моей женой, но ввиду того, что она не может бросить своих родственников (так же, впрочем, как и шифоньер, комод и прочие полезные вещи, которым, конечно же, найдется удобное местечко в моей квартире), она вынуждена переехать ко мне вместе с ними. Я только успел набрать воздуха, чтобы закричать, как она немедленно перебила меня, заявив, что это ничего, что у меня только одна комната, и, игриво подмигнув, сообщила: «Нам с вами много не надо!»

В это время унылый господин в шляпе, являющийся, как я понял, мужем г-жи Финк, вместе с головастыми сыновьями закончил переноску вещей, последним, почти мне на голову, взгромоздив безвкусный трельяж. После чего, не обращая на меня ни малейшего внимания, они стали растаскивать вещи по комнате, и вскоре в ее середине образовалась узкая тропка, по которой вполне можно было передвигаться боком одному человеку. По обеим ее сторонам высились горы из ящиков и чемоданов, заполнивших всю комнату. Но тут головастые юноши стали быстро-быстро копать у подножия гор и в результате среди мешков и баулов вырыли три отличные пещеры, в одну из которых немедленно и нырнули. Во вторую, не снимая шляпы, с необычайной, я бы сказал, проворностью для столь унылого господина, юркнул их отец. А сама г-жа Финк съехав с дубового серванта, как с ледяной горки, заключила меня в объятия и тут же затащила в оставшуюся свободной нору.

Внутри норы было тепло и даже в общем уютно, но столь узко, что сопротивляться решительной г-же Финк было практически невозможно. Она же, воспользовавшись этим, незамедлительно прижала ко мне свою большую грудь и начала так громко дышать, пыхтеть и повизгивать, что из других пещер показались три любопытные головы. Их владельцы с неподдельным интересом пытались разглядеть, что именно у нас происходит. Но, находясь в их берлогах, сделать это было непросто. Тогда родственники попробовали запихнуть свои головы к нам в нору. Это было еще более сложной задачей: наша обитель не была рассчитана на четверых, тем более что и грудь г-жи Финк являлась препятствием для всякого, кто хотел бы пронырнуть внутрь. Но ее сородичи были упорны. В конце концов им удалось ужами ввинтиться в наше жилище.

Вследствие этого я был с такой силой прижат к груди г-жи Финк, что застонал – ни дышать, ни двигаться я уже более не мог. Г-жа Финк, неверно истолковав мой стон, заверещала, заскрежетала зубами и забилась в пароксизме страсти. При этом она невольно так отколошматила своих родственников, что они, словно зайцы, пулей выскочившие из лисьей норы, бросились наутек. Братья с визгом закатились в свою берлогу, а муж соколом взлетел на вершину горы и спрятался там за чемоданом.

Я выполз из пещеры на четвереньках и ощупал себя. Мне тоже досталось – мое плечо и рука были в укусах, а в паху горело огнем. Г-жа Финк лежала в норе бездыханно. Я, несмотря на полученные увечья, хотел оказать ей первую помощь, но тут сверху раздался голос унылого мужа: «Ничего, ничего, не страшно. Это пройдет. Если успеете – бегите».

Я взглянул наверх, этот собрат по несчастью искренно хотел мне помочь. Г-жа Финк зашевелилась. «Спасайтесь», – шепотом произнес он. По единственной тропе я начал отступать к двери. Тут г-жа Финк очнулась и вскочила на четвереньки. Я пятился к выходу. Она коротко взвизгнула и облизнулась. Выскочив за дверь и уже убегая, я услышал ее крик: «Вернись, я жена твоя. Куда ты? Не уходи!» Искренние слезы слышались в ее голосе.

Удивительной женщиной оказалась эта Финк. Я не ожидал от нее такой прыти. Быть может, она действительно полюбила меня, и тогда черт с ней, с комнатой, и с ее родственниками, ведь любовь встречается столь редко. Я даже остановился. Быть может, мне откликнуться на ее зов?.. Но тут взгляд мой упал на руку – следы укусов проступали все явственнее. Нет, решил я тогда, она съест меня заживо.

Я вынужден был искать себе другую квартиру. Впрочем, она довольно быстро нашлась, ведь никто уже не помнил, что я еще недавно был кумиром толпы, а потом – ее коварным изменником. Я снял новую квартиру в единственном в городе многоэтажном доме. Там, на новом месте, я мечтал наконец поработать и завершить начатое сочинение. Увы, судьба распорядилась иначе.

Жизнь г-жи Фиш

Дом стоял несколько особняком на окраине, и потому прогулки мои стали более длительными. Обычно я доходил до нашей площади, время от времени несколько нервно оглядываясь, не появилась ли случайно откуда-нибудь влюбленная г-жа Финк, и поворачивал назад. Я думал о своей книге. Как-то, очередной раз совершая этот нехитрый моцион, я натолкнулся на местную знаменитость. Это было за несколько недель до удивительных событий, которые произошли с этой дамой и ее подругой и на некоторое время вновь всколыхнули наш город.

В тот раз мы раскланялись, и знаменитость прошествовала мимо меня. Я давно уже приглядывался к ней. Ее звали г-жа Фиш. Надо заметить, что эта госпожа очень любила мужчин. Впрочем, она любила и женщин. Мне казалось, что она любит их вне зависимости от возраста, пола и внешности, просто любит их всех, как можно любить енотов, бурундуков или тушканчиков, испытывая особые чувства именно к этому разряду млекопитающих.

Г-жа Фиш была особой рыжей, довольно костлявой, но при этом обладала одним несомненным достоинством, резко выделяющим ее из компании многочисленных товарок: г-жа Фиш была обладательницей удивительного, непомерного, пышного зада. Гигантский ее зад существовал как бы несколько отдельно от всего тела и производил впечатление существа, живущего по собственным желаниям и прихотям. Уникальность его размеров, обольстительность и нахальство, с которым он вел себя в обществе, вызывали неизменный фурор у всех, кому только удавалось удержать на нем взор. А удержать взор на нем было нелегко, ибо, с одной стороны, не заметить столь величественный предмет было практически невозможно, но с другой – лишь только взгляд ваш задерживался на нем более мгновения, непреодолимая сила влекла вас вперед и властно требовала тотчас, без промедления заключить в объятия эти огромные пышущие ягодицы, яростно схватить их, сжать и растерзать на куски. Я знал это по себе: несколько раз я буквально должен был схватить себя за руку, чтобы немедленно не защипать эту невероятную госпожу.

Причем удивление вызывало то, что подобное желание охватывало совершенно разных людей, вне зависимости от их пола или возраста. Даже младенцы высовывались из колясок, чтобы протянуть слабые ручки к неспешно шествующей мимо них г-же Фиш. Известны даже были трагические случаи, когда несколько пожилых господ получили апоплексический удар, лишь издали заприметив проходящую г-жу Фиш. А со многими женщинами, которые оказывались в непосредственной близости от нее, приключались истерические припадки.

Нельзя сказать, чтобы зад г-жи Фиш приносил ей одно беспокойство. Нет, безусловно, он был предметом ее гордости. Правда, некоторую тревогу вызывало его бесконечное желание как можно быстрее отдаться в чьи-нибудь цепкие руки. Г-жа Фиш считала его наклонности несколько мазохистскими: ему постоянно требовалось, чтобы его щипали, терзали и мяли, причем желательно одновременно несколько разнополых существ. Иногда, когда у г-жи Фиш случалось хорошее настроение, она потакала его капризам, заходя, если это случалось на улице, в ближайший подъезд и подставляя свою роскошную оголенную плоть жадным нетерпеливым рукам случавшихся неподалеку прохожих.

К сожалению, я знал это только по чужим описаниям – мне ни разу не удалось быть свидетелем подобного зрелища. Рассказывали, что слух о происходящем с быстротой молнии разносился по всему городу и уже через несколько минут толпы граждан осаждали подъезд. Люди целыми семьями выбегали из соседних домов, чтобы хотя бы одним глазком, подпрыгивая и заглядывая через головы впередистоящих, насладиться потрясающим зрелищем. Из-за ужасной давки, случавшейся каждый раз, большинству горожан не удавалось взять приступом злополучный подъезд, и они уходили, досадуя, потирая ушибленные бока и завидуя тем счастливчикам, что первыми ворвались в парадное.

Счастливчики же, обычно человек семь или восемь, через полчаса радостно выскакивали из дверей и на целую неделю становились городскими героями. Обычно среди них попадалось несколько дам. Тогда женское общество устраивало им выступления, где, во-первых, они могли рассказать об удивительных ощущениях, доставленных им г-жой Фиш, а во-вторых, поделиться опытом, как оказаться в нужный час в нужном месте и, уловив едва заметное желание данной госпожи, немедленно юркнуть за ней в первую попавшуюся подворотню.

В результате всего этого так много горожан стало сопровождать на улицах рыжую г-жу Фиш и подстерегать внезапно охватывающие ее желания, что на центральной площади остановилось движение, и очередная комиссия, собранная опять же из лучших умов города, как мне рассказали, выделила специальное место для проведения подобных мероприятий. Г-же Фиш была предложена небольшая сцена, находящаяся в городском саду, возле которой были уютно расставлены аккуратные ряды деревянных скамеек. Теперь, когда у г-жи Фиш было хорошее настроение, она немедля отправлялась в городской сад, где ее уже поджидала толпа взволнованных сограждан. Дворнику, г-ну Пунку, пришлось даже увеличить количество мест, забрав для этого все стулья из ближайших домов. Лучшие умы города в полном составе с женами, детьми и их гувернантками занимали первые ряды, г-жа Фиш взбиралась на сцену, и удивительное представление начиналось.

Стоило лишь г-же Фиш обнажить уникальную часть своего тела, как в то же мгновение первая десятка горожан, еще с вечера записавшихся в очередь, гурьбой взбегала на сцену и набрасывалась на необъятный зад. Десятки следовали за десятками. Я несколько раз был свидетелем этому. По вечерам приходилось зажигать фонари: поток страждущих не иссякал. Иногда действо затягивалось столь надолго, что некоторые зрители устраивались ночевать прямо в саду, только для того, чтобы утром не пропустить начала полюбившегося им зрелища.

Популярность г-жи Фиш росла. Вскоре она достигла таких размеров, что, если бы жители других городов прослышали об этом, они непременно помчались бы к нам, чтобы получить автограф знаменитой дамы.

При этом я, как свидетель этих событий, могу утверждать, что слава никак не повлияла на характер г-жи Фиш. Она по-прежнему оставалась той же скромной домашней хозяйкой, коей и была до описываемых событий. Просто расписание ее жизни претерпело некоторое изменение: раз в неделю она взбиралась теперь на сцену городского сада и позволяла своей страждущей плоти быть растерзанной нетерпеливыми руками жителей нашего города. Но частная ее жизнь носила все тот же тихий характер и была неприметна общественному взору.

Я был знаком с ней лишь шапочно, но мне нравилась г-жа Фиш. Даже в мгновения наивысшего взлета своей особенной славы, когда имя ее было на устах у всего нашего города, она не изменила ни своим привычкам и вкусам, ни своим старым друзьям. По-прежнему вставала она рано утром, распахивала окно и, стоя в дезабилье, наслаждалась свежим утренним воздухом, раскланиваясь с соседями. Иногда и я, прогуливаясь, приветственно махал ей рукой.

Отойдя от окна, как сплетничали соседки, она выпивала три рюмки брусничной наливки и, не спеша, с возрастающим упоением начинала ерзать на стуле, который по специальному для нее заказу соорудил наш инженер г-н Корп. Наконец, не имея более сил выдержать томительную эту негу, г-жа Фиш вскакивала и, вцепившись обеими руками в гигантские свои ягодицы, с остервенением начинала их мять, щупать и теребить. Иногда напряжение достигало такого предела, что г-жа Фиш подбегала к косяку двери и со страстью и яростью начинала тереться об него задом. Если и эта мера не приносила желанного удовлетворения, она звала на помощь своих домашних, а также подругу, живущую по соседству, и только тогда, благодаря общим усилиям, г-же Фиш удавалось приобрести свойственный ей покой и душевное равновесие.

Подругу, живущую неподалеку, кстати, рядом с моим новым домом и пансионом, где мстительные близнецы оторвали голову г-ну Сендлеру, звали г-жа Вольц. Приглядевшись, нетрудно было заметить, что г-жа Вольц, дама с ослиным лицом и бесконечно длинной застенчивой грудью, завидовала г-же Фиш. Я был уверен, что, мучимая бессонницей, она не раз представляла себе, как Провидение наконец смилостивится и над ней и дивный, необъятный зад г-жи Фиш займет место ее худых угловатых бедер. Сочетание таких великолепных достоинств, как собственная самая большая в нашем городе грудь и чужой непомерный зад, сделало бы ее неотразимой.

Я размышлял иногда, думала ли она в ночи своих мечтаний, что и г-же Фиш, скорее всего, не спится в соседнем доме, что и она, оглаживая свои короткие острые груди, грезит в это время о том, как бы сменить их на тяжелый печальный бюст своей лучшей подруги? Возможно, она представляла себе, как выставит его напоказ, высунувшись из окна и свесив вниз эти чудесные экзотические плоды, и как каждый прохожий, задрав голову и приподнявшись на цыпочки, сможет быстро лизнуть на ходу ее неспешно покачивающиеся груди. Может быть, она даже чувствовала, как они уже начинают мотаться от нетерпения, шлепая ее по мягкому животу. Наверное, всякий раз в эти моменты ей хотелось схватить их покрепче и еще сильнее оттянуть вниз, но думаю, что тут взгляд ее падал на собственное тело, она с тяжким вздохом разочарования переворачивалась на другой бок и грустно безрадостно засыпала.

Вообще, как мне когда-то поведала Финк, в ту пору еще не решившая стать моей женой, жизнь г-жи Фиш не сразу складывалась удачно. К примеру, она долго не могла подобрать себе достойного кавалера. И лишь после того, как ей удалось перебрать всех знакомых ей представителей мужского пола, она стала жить с г-ном Дрендмаером. При этом считать, что г-н Дрендмаер оказался лучше всех мужчин, с которыми г-жа Фиш когда-либо имела дело, было бы явным преувеличением. Это был тонконогий и маленький господин, носивший тяжелую бороду и большие роговые очки. Но у него, как мне рассказывали его поклонницы, был целый ряд безусловных достоинств. Прежде всего, он был тих, словно мышь, и часто посиживал в уголке, совершенно не раздражая свою избранницу. Во-вторых, стоило лишь г-же Фиш случайно повернуться спиной, как г-н Дрендмаер тут же быстро вскарабкивался на ее гигантскую нижнюю часть и, ловко пристроившись там, со скоростью электрической белки немедленно удовлетворял возникшее у него желание. И, несмотря на то что процедура эта могла повторяться множество раз в день, неутомимый маленький господин не ведал усталости.

Г-н Дрендмаер вообще отличался необыкновенной проворностью: многие соседки по дому частенько зазывали его к себе, и не проходило и трех минут, как он уже выскакивал из очередной двери и мчался на следующий этаж. Выдавались дни, когда неутомимый Дрендмаер так и носился с этажа на этаж, пока по несколько раз не обегал всех соседок, и только к вечеру, запыхавшись, возвращался домой, но неизменно при этом прямо с порога бодро вскарабкивался на г-жу Фиш.

Г-жа Фиш одобряла его ловкость и неординарные способности. Ей даже льстила та растущая популярность, которую ее избранник постепенно приобретал в их доме. Она надеялась, что когда-нибудь он сможет с такой же скоростью обегать хотя бы половину нашего города и тогда, как и она, станет по-настоящему знаменит.

К тому же, как язвили завистливые мужья опекаемых им соседок, у г-на Дрендмаера присутствовали и другие выдающиеся таланты. Он, как и я, считал себя сочинителем и по ночам в уголке делал вид, что что-то быстро пишет. Впрочем, каждый раз его разоблачал племянник г-жи Фиш, вырывая у него из-под руки лист, на котором, естественно, не было никаких записей.

Этот племянник был совсем юным созданием по имени Йонкеле. Он жил в другом районе нашего города, но давно уже сошедшая с ума сестра г-жи Фиш при первом же удобном случае сплавляла его к тетке. В последний раз под предлогом нападения инопланетян она выслала Йонкеле, как тайного коллаборациониста.

Он восторженно принял очередную ссылку. Целыми днями Йонкеле бродил по квартире, подглядывая за г-жой Фиш. Рассказывали, что он утаскивал к себе в комнату предметы ее нижнего белья и прятал их под подушкой, а ночью напяливал безмерные теткины панталоны и вылезал на балкон, демонстрируя себя запоздалым прохожим. Когда и г-н Дрендмаер поселился у них в квартире, Йонкеле вынужден был часами простаивать на корточках у дверей теткиной спальни, прижавшись горящим глазом к замочной щели, чтобы не пропустить тот момент, когда г-н Дрендмаер приступит к своим акробатическим обязанностям.

Г-жа Фиш, несмотря на благосклонное отношение к столь раннему развитию юного существа, сознавала, что она несет ответственность за его воспитание, и потому часто одергивала Йонкеле, когда, на ее взгляд, он преступал границы благовоспитанности. Например, однажды соседи подглядели, как ему наконец удалось, опередив г-на Дрендмаера, ловко запрыгнуть на нее. А г-жа Фиш, не видя, что делается у нее за спиной, приняла его за своего избранника и слишком поздно обнаружила собственную ошибку. Зато в этот день она не только лишила юного нахала вечернего пирога, но и демонстративно изъяла все предметы своего нижнего белья из-под его подушки.

Однако ее подруга, г-жа Вольц, не одобряла подобные строгости, она относилась к проказам Йонкеле куда более снисходительно. Не говоря о том, что и сама она, как сплетничали ее товарки, приходя в гости, частенько разоблачалась донага и тоже начинала примерять панталоны своей подруги. Часами, гордая, разгуливала она по квартире, натянув на свои костлявые бедра какие-нибудь роскошные фиолетовые с начесом штаны и покачивая голыми персями. Г-жа Фиш на это время принимала некоторые меры предосторожности: она запирала юного шалуна в его комнате, но уже через короткое время оттуда раздавался пронзительный вой. Дело в том, что г-жа Вольц использовала малейшую возможность для того, чтобы оказаться перед замочной скважиной запертой двери и продемонстрировать свой уникальный бюст. Йонкеле же, прильнув к скважине с другой стороны, пытался засунуть туда хоть какой-нибудь из своих органов, начиная от языка и кончая большим пальцем ноги, чтобы только дотронуться до удивительных предметов, раскачивающихся перед его плотоядным взглядом, словно два живых, огромных и невиданных доселе плода хлебного дерева.

Как-то, проходя мимо их дома, я даже услышал, как г-жа Фиш выговаривала своей подруге, что подобные развлечения могут плохо сказаться на воспитании мальчика, но та лишь жеманничала в ответ и уверяла, что ей жалко бедное дитя. С восторгом она тут же припомнила их общую игривую юность и месяцы, проведенные в том самом Пансионе для одаренных природой детей. Остановившись, я прислушался и понял наконец, что представлял собой этот пансион.

Обе госпожи, а тогда еще совсем юные трепетные создания, попали туда благодаря своим отличительным формам. Оказывается, только такая молодежь и могла попасть в эту уникальную школу. Пансион, как мне уже потом сообщили старожилы, был тогда гордостью нашего города. Несколько раз в год юные создания в торжественной обстановке демонстрировали свои дары природы согражданам. Классная дама, строгая г-жа Штуц, всегда предъявляла к своим воспитанникам повышенные требования. Кстати, это именно ей и пришло когда-то в голову основать данное заведение и потратить много нервов и сил, чтобы убедить рутинеров в необходимости его создания.

Г-жа Штуц и сама обладала некоторыми особенностями, которые долгое время пропадали втуне, будучи скрытыми от взоров широкой публики. Дело в том, что тело г-жи Штуц было удивительно волосато: черные блестящие шелковистые волосы покрывали не только ее руки и ноги, но так разрослись на грудях, животе и подмышках, были настолько густы и приятны на ощупь, что представляли собой совершенно уникальное зрелище. Что и позволяло г-же Штуц выступать на общих представлениях наряду со своими воспитанниками.

Кстати, именно благодаря этой самой госпоже, как рассказали очевидцы, юный Дрендмаер не попал в свое время в привилегированный пансион. Он не смог сдать экзамен, который принимала сама г-жа Штуц. Когда она с гордостью сбросила одежды и предстала перед юным Дрендмаером во всем своем первозданном великолепии, он просто-напросто растерялся и, глубоко пораженный увиденным, не смог проявить даже доли своих необычайных способностей. Всю жизнь он не переставал жалеть, что столь позорно провалил вступительный экзамен. И, конечно, он всегда завидовал обеим дамам, окончившим пансион с отличием. Г-н Дрендмаер был уверен, что, получи он в свое время надлежащее образование, жизнь его сложилась бы по-другому и сейчас ему не только не приходилось бы по несколько раз в день обегать их дом в поисках заслуженной славы, а, наоборот, у дверей его квартиры стояла бы очередь из всего женского, а может быть, даже и мужского населения города.

Обычно, как мне поведали местные кумушки, в то время, когда дамы предавались счастливым воспоминаниям, рассказывая о том, как каждая из них сдавала свой личный экзамен г-же Штуц, Дрендмаер поглядывал на г-жу Вольц, пытаясь сквозь толстые стекла очков получше разглядеть ее удивительные достоинства. Но всякий раз так случалось, что именно в этот момент г-жа Фиш поворачивалась к нему могучими ягодицами и Дрендмаер, повинуясь беспощадному зову своего таланта, моментально вскарабкивался на них. Г-жа Вольц при этом всегда аплодировала.

Нельзя сказать, что г-жа Фиш ревновала избранника к своей лучшей подруге, просто она не была полностью уверена в г-не Дрендмаере. Ведь, не получив классического образования и очаровавшись уникальными прелестями ее подруги, он мог быстро погубить свой не раскрытый до конца талант. У г-жи Фиш были сомнения, сможет ли он оторваться от этой чудной бесконечной груди через свои обычные три минуты и не иссякнет ли его жизненная сила, если подобное мероприятие затянется надолго.

Естественно, г-жа Вольц придерживалась противоположного мнения. Специально в присутствии восторженного Дрендмаера она вытягивала свои груди так далеко, что они накрывали ее пушистый лобок, а огромные темно-пунцовые соски дотягивались иногда и до середины бедра. В эти моменты г-н Дрендмаер приходил в страшное возбуждение и, если г-жа Фиш не успевала вовремя повернуться к нему спиной, громко вскрикивал, выбегал за дверь и, множество раз подряд обежав все квартиры их дома, только к вечеру, запыхавшись, возвращался домой. Где, собственно, вновь заставал милую беседу обеих дам. Причем плотоядная г-жа Вольц при виде его немедленно начинала раскладывать на столе свой удивительный бюст. Ее подруга в тот же момент принималась решительно убирать его с обеденного стола, успевая обнажить нижнюю часть спины и подставить ее для обозрения запыхавшемуся Дрендмаеру. Конечно же, в эти мгновения, как и всякий раз, проявлялся его могучий талант, г-жа Вольц кричала «Браво!» и хлопала в ладоши, запертый племянник пронзительно выл, разрывая на клочки милостиво оставленные ему панталоны, вечер подходил к концу, на улицах зажигались фонари, и уже через три отведенные для Дрендмаера минуты все усаживались пить чай с брусничной наливкой.

Под столом толстые пальцы ноги г-жи Фиш забирались под длинную юбку г-жи Вольц и нежно гладили ее икры. Желтые барабанные пятки г-на Дрендмаера залезали туда же, имея намерение пробраться еще дальше, нежные стопы племянника блуждали в поисках жарких теткиных ляжек, наконец, ноги их окончательно переплетались и в упоении замирали. Всех четверых начинала бить томительная сладкая дрожь, молодой Йонкеле, не получив даже толики какого-либо образования, не выдерживал первым и, мелко трясясь, начинал тоненько выть. Вскоре и г-н Дрендмаер присоединялся к нему, содрогаясь с невиданной быстротой. Ему начинала вторить г-жа Вольц, хрипя и вскидывая грудями, и наконец последней, взревев громоподобным басом, присоединялась к ним пышущая страстью г-жа Фиш. Соседи приникали к стенам, дабы хорошенько расслышать музыку этой неповторимой любви, чтобы потом рассказать всему городу о том, какие бельканто и переливы раздавались сегодня.

Как поведали мне подглядывающие соседи из дома напротив, в тот вечер, когда я во время прогулки встретил г-жу Фиш, все происходило как обычно. Вернее, только началось как обычно, ибо в тот момент, когда ноги сидящих уже сплелись и всех их забила та сладостная дрожь, что была предвестницей могучих будущих содроганий, и юный Йонкеле уже завыл своим тоненьким голосом, Дрендмаер забился с немыслимой быстротой, а г-жа Вольц уже схватила себя за груди, намереваясь с шумом выпростать их на стол, г-жа Фиш издала могучий, сотрясающий стены рык и, не имея сил более сдерживаться, вскочила, отшвырнув, словно щепку, созданный г-ном Корпом дубовый стул. Произведение инженерного искусства с такой силой врезалось в противоположную стену, что разлетелось на мелкие кусочки. Могучий, неведанный ранее порыв страсти овладел г-жой Фиш. Поведя задом, словно соломину откинула она в сторону мешающий ей обеденный стол. Ее пышущей плоти стало тесно в облегавших ее одеждах: треснули по швам салатные панталоны, а комбинация сама разорвалась на мелкие лоскуты. Г-жа Фиш всхрапнула, мотнув рыжей копной волос. Вскинула огромным задом, зычно рыкнула и призвала присутствующих немедленно оседлать ее. Призыв ее был столь мощным и властным, что оба наездника, не мешкая ни минуты, прыгнули со своих мест и в мгновение ока уже сидели на ее огнедышащих ягодицах. Ударив об пол ногой, г-жа Фиш еще раз вскинула задом, да так, что оба всадника, не удержавшись на крутой поверхности ее бедер, взлетели к потолку, перевернулись в воздухе и рухнули вниз, в отчаянии промахнувшись мимо ее вздымающейся плоти. Тогда Йонкеле, как более молодой и ловкий, хотя и не имеющий богатого дрендмаерского опыта, из последних сил сделал отчаянный рывок и, подтянувшись, успел вскочить на могучий круп перед тем, как г-жа Фиш, заржав, выбила ногой дверь и вырвалась на свободу.

Г-жа Вольц, со всей страстью откликнувшись на это ржание, в клочки разорвала свои одежды, закинула за плечи длинные груди и, откинув худосочный зад, подставила его в ожидании всадника. Отчаянно закричав, понимая, что и так упустил драгоценное время, г-н Дрендмаер вцепился в лежащие на спине темно-пунцовые соски, сжал ногами костлявые угловатые бедра и, прокричав нечто нечленораздельное, ударил крепкими пятками по худым ляжкам. Г-жа Вольц пронзительно коротко взвизгнула и с оглушительным гиканьем, стуча каблуками, вынеслась на нашу тихую улицу. Там впереди нее уже скакала, вздыбливая могучий круп и широко раздувая ноздри, почуявшая волю г-жа Фиш.

Народ высыпал на улицы. Я, бросив ужин, выскочил из дома вместе со всеми. Две обнаженные дамы, словно дикие страстные кобылицы, скинув мешающие им туфли и звонко стуча копытами, мчались по нашему городу. Я слышал тот стук копыт. Я видел, как их маленькие всадники с искаженными от напряжения лицами из последних сил пытались удержаться на ходящих под ними ходуном боках. Дамы неслись вперед, увлекаемые могучим зовом лугов и пастбищ, мчались, ничего не замечая вокруг, навстречу потокам ветра, развевающего их длинные гривы. Зрелища, подобного этому, еще не видел наш город. Обе дамы призывно ржали, и вот уже другие женщины города, отвечая призыву, скидывали с себя стесняющие их одежды и присоединялись к безумной скачке. И вскоре уже целый табун немыслимых кобылиц мчался по узким улицам. Давно скинуты и затоптаны были маленькие наездники, а замешкавшиеся прохожие едва успевали отскакивать в сторону, чтобы не попасть под крепкие, словно камень, копыта. Я прижался к стене. Вела табун, вскидывая огромным крупом и громко зазывно ржа, мчавшаяся впереди всех рыжая кобыла. Она уводила табун за город, ей тесно было в наших узких запутанных переулках.

Мы все вышли к городской окраине, провожая скачущий мимо табун. Среди нас было немало женщин, к ужасному их сожалению, замешкавшихся и не успевших присоединиться к г-же Фиш. С печалью и невыразимой грустью смотрели они ей вслед… Все больше нас собиралось там. Вот и престарелая г-жа Штуц прикатила в инвалидной коляске. Глаза ее засветились былым огнем, она даже попыталась вскочить на ослабевшие ноги, чтобы прокричать последний привет бывшим воспитанницам, но силы покинули ее, взор погас, и она рухнула в инвалидное кресло, навсегда смирившись с судьбой.

У некоторых из нас стояли на глазах слезы, и почти все достали свои клетчатые носовые платки и махали ими вслед уносящемуся табуну. Иные из дамочек еще всхрапывали, пытаясь ударить копытом, но время было уже упущено, и им оставалось только сожалеть о безвозвратно потерянном миге, когда еще и они могли бы присоединиться к удивительной женщине и стать свободным, несущимся навстречу всем ветрам табуном.

Много дней подряд доходили потом до нас слухи о рыжей кобыле, что предводительствовала в окрестных полях местными табунами. Дикие мустанги из далеких степей перекочевывали в окрестности города, привлеченные ее ржанием. Но только самые отчаянные жеребцы с огромными детородными органами решались подступиться к рыжей кобыле. Очевидцы рассказывали о том, как она затаптывала насмерть тех неудачников, что с ходу не могли оседлать ее мощный круп. Упорные слухи ходили и о ее подруге, бывшей госпоже Вольц: будто бы она, расставшись с табуном, обрела славу и могущество среди диких коров, потрясши их размерами своего вымени. Говорили, что она увела стада травоядных рогатых на бесконечные просторы далеких лугов.

Рассказывали, что иногда в лунные ночи некоторым удавалось разглядеть, как рыжая кобыла, оставив в долине свои табуны, вскарабкивалась по узким тропам на самый верх далекого скалистого гребня и там в одиночестве, задрав морду к луне, протяжно, призывно ржала. Кого звала она в тишине? Тонконогого господина Дрендмаера, что когда-то делал вид, что сочиняет в углу? А быть может, безвременно сгинувшего под лошадиным копытом юного Йонкеле? Или бывшую свою подругу, что бродит в далеких лугах? Кто знает… Может быть, взывает она к неведомому Богу, что увел ее когда-то из нашего города в эти дикие долины и горы.

Наверное, я и сам бы хотел застучать копытами по диким полям. Но увы… Я должен был создать свою книгу. Но мне только снились сны. Вот еще один, что приснился тогда. Странный сон про мой день рождения. Откуда бы взяться такому сну? Ни разу в жизни, будучи взрослым, я не праздновал этот праздник…

Во сне в моей комнате собрались гости. Несколько незнакомых женщин, двое мужчин в поношенных шляпах, мальчик, случайно забредший на чужой день рождения, и высокий седовласый сосед. В руке у соседа тонкий бокал зеленого темного стекла. Бокал наполняют вином, и сосед встает, произнося спич. Я не слышу, о чем говорит он. Мужчины в продавленных шляпах согласно кивают, а дамы вскрикивают и аплодируют. Пожилая брюнетка усмехается скорбно. По щеке молодой пышной дамы скользит слеза.

Внезапно до меня доходит смысл его речи. «Почему бы не умереть в день своего рождения? – разглагольствует он. – Что может быть естественнее такой смерти? Столь долго ожидая конца, с жадностью наблюдая чужую жизнь, почему бы не замкнуть наконец этот круг и не закончить жизнь в тот день, когда она началась?»

С удивлением я наблюдаю: все мои гости, так удобно расположившиеся в комнате и празднующие мой день рождения, скорбят. Страх охватывает меня. Так печально, так подобающим образом скорбят они, словно мысль, высказанная соседом, сама по себе стала делом уже решенным. Медленно поднимаются они из кресел, подносят бокалы к губам и, прощальным взглядом окидывая меня, выпивают бокалы до дна.

Я забиваюсь в угол. Судьба моя, досказанная соседом, поражает меня. Быть может, жизнь – это всего лишь болезнь с летальным исходом? Да и имеет ли смысл время наступления смерти? Осознание бесконечности уже служит началом конца.

Двое помятых мужчин в потертых своих шляпах бессмысленным караулом встают возле меня. Дамы присаживаются в реверансе, подняв широкие юбки. Мальчик прячет глаза. Мой сосед, заканчивая этот нелепый ритуал, печально глядит на меня.

Они ждут. Эти чужие гости, пришедшие на мой день рождения, – чего они хотят? Медленно склоняют они головы. Тишина. Наконец гости с недоумением оглядывают меня. Голый (я и не заметил, куда подевалась моя одежда), забившийся в угол, я не могу ничего им сказать. Бессмысленное мое тело корчится на полу. Напоследок все они со скорбными лицами проходят возле меня, бросая по комку красной замерзшей глины. Дверь за ними медленно закрывается. Я один. Мне кажется, что меня больше нет…

Какие неприятные сны снились мне по ночам. И кто такой этот странный сосед? Он не был похож на моих настоящих соседей из высотного дома.

Землетрясение

Впрочем, в соседях моих не было ничего примечательного. Они, собственно, ничем и не отличались от остального населения города. Поначалу они казались мне вообще не особо заслуживающими внимания… Я был несправедлив к ним. Случай заставил меня познакомиться с этими людьми ближе и разделить с ними судьбу.

Дело в том, что через несколько месяцев после того, как мне удалось спастись от влюбленной г-жи Финк, а г-жа Фиш ускакала в поля, в нашем городе опять произошло землетрясение. Но на этот раз, в отличие от дома, в котором проживал г-н Перл, наш дом почти не пострадал, но вот вокруг него произошли сильнейшие разрушения, или, как выразилась моя колченогая зануда-соседка, разверзлась бездна и в преисподнюю провалилось все, что соединяло нас с остальным городом. Как объяснил некий лысый усатый тип, живущий на первом этаже и выдающий себя за ученого, произошли некоторые движения в поверхности земной коры, сдвинув какие-то пласты, что и вызвало очередное точечное землетрясение. Вот почему земля вокруг нашего дома провалилась в образовавшиеся пустоты, а сам дом каким-то чудом оказался стоящим на пике возникшего утеса с гладкими, словно отполированными краями. Спуск по ним в недра земли был равносилен падению в пропасть и навряд ли вызвал бы энтузиазм даже у самого сумасшедшего альпиниста, тем более что таковых в нашем доме и не было.

А кроме этого – вполне сносный климат, в котором мы проживали, изменился кардинальным образом, и нам стало казаться, что мы переселились в тропические джунгли. Но у усатого псевдоученого и на это нашлось объяснение – оказывается, сильное тепловое испарение, идущее из расщелины, окружившей дом, и послужило возникновению этого ужасного микроклимата. Причем совсем недалеко от нас, всего лишь через несколько десятков метров, располагался наш город, в котором не произошло абсолютно никаких изменений. У нас же повсюду, даже сквозь стены квартир, стали прорастать диковинные цветы и растения, а сам наш дом покрылся лианами. Лианы эти так облепили его, так сжали в своих объятиях, что, казалось, еще чуть-чуть – и дом треснет, словно перезрелый арбуз.

Конечно, я сразу же вспомнил историю садовников и запаниковал, но здравый смысл взял верх – в данном случае, как нам объяснила считавшая себя ботаником г-жа Бромфель, это был «всего лишь тропический плющ». С чего бы она это взяла? Впрочем, и без познаний в окружающей флоре все мы быстро сообразили, что надо хорошенько закрывать окна, чтобы этот «тропический плющ» не смог проникнуть в квартиры. Но вскоре мы поняли, что это нам не поможет. На третьем этаже, пока г-жа Швицель пила чай у соседки, лианы разбили стекло, проросли в комнату, покрыли собой все стены и так запутали своими стеблями ее мужа, что, когда г-жа Швицель, напившись наконец чаю, вернулась домой, ее муж, опутанный со всех сторон лианами, висел посреди комнаты, словно муха, попавшая в паутину.

После этого случая нам пришлось наглухо забить окна. Теперь лианы не могли прорваться в квартиры. Но и мебели у нас поубавилось: на щиты для окон пошли крышки столов, шкафы и даже некоторые двери. В результате предпринятых нами мер набеги лиан прекратились, но в домах стало темно, как в каменных могилах. К тому же стены так нагревались за день, что не только дышать, но и просто находиться в квартирах стало невозможно. Население дома было вынуждено сбросить с себя всякую одежду, ибо любой лоскут материи, надетый на тело в эту немыслимую жару, превращался за каких-нибудь четверть часа в мокрую липкую тряпку. Только маленькими кусочками ткани, наподобие библейских фиговых листов, вынуждены мы были прикрывать свои тела, когда выходили на лестничные клетки.

Впрочем, на лестнице стояла еще более невыносимая жара. Мы были лишены возможности выйти из дома: выходить, собственно, было некуда, сразу у подъезда начинался обрыв. Сам подъезд нам пришлось заколотить от этих бесконечно ползучих вьюнов, тем самым окончательно загнав себя в ловушку и вконец отгородившись от внешнего мира, если то, что было снаружи, можно назвать внешним миром. Мы сидели в каменной клетке. Жители города, возглавляемые бесстрашным брандмейстером г-ном Эшем, на другой стороне пропасти сочувственно глядя на нас, в бессилии разводили руками. Жара росла. Спасения нам было ждать неоткуда.

Наконец самые прагматичные из нас решили собрать все население несчастного дома и обсудить наше горестное положение. Единственным местом, вмещающим такое количество людей, была лестница. Мы вышли из своих квартир. Чтобы увидеть друг друга, многим пришлось задрать головы, а многим свеситься вниз. Будущие ораторы, пробуя зычность голоса, высовывались в лестничный пролет так далеко, что некоторые из них лишь в последний момент перед тем, как в ажиотаже приветственного спича рухнуть вниз, были пойманы за ноги сострадательными соседями. Многие уселись, прижавшись к перилам и свесив в пролет голые, давно не мытые ноги. Некоторые сидели на перилах верхом. Вообще, каждый приспосабливался как мог. Это зрелище поразило меня. Жильцы нашего многоэтажного дома облепили лестницу, словно стая проголодавшихся обезьян.

На лестничных площадках стояла такая безумная жара, что даже самые стеснительные, а потому и самые выносливые из нас, после получаса ни с чем не сравнимых мучений, вынуждены были сбросить с себя последние лохмотья промокших насквозь лоскутов ткани, прикрывавших их потные, взмыленные тела. Женщины сделали это последними. Смущаясь и глупо хихикая, стоя в самых неудобных позах, они еще пытались прикрыться, но от невыносимого липкого зноя обливались потом все сильнее и вскоре, утратив последние остатки стыда, расселись и разлеглись на бетонной лестнице, окончательно наплевав на приличия и выставив на всеобщее обозрение свои залитые потом тела.

Наконец-то впервые я разглядел своих соседей. Их тела говорили столь много, что обыденный безликий соседский образ растворился, словно и не существовал никогда. У колченогой моей занудной соседки оказались, например, удивительные заросли пышных рыжих волос, разросшихся по круглому, словно мяч, животу и пухлым коротким ляжкам. А хромой г-н Притке неожиданно оказался обладателем большой, отвисшей, почти женской груди и толстого, загнутого крючком вверх члена. Я разглядывал своих соседей, словно впервые увидел их. У г-жи Швицель, чей муж подвергся нападению лиан, под широкой и бесформенной юбкой все это время таился огромный четырехугольный зад, а у двух ее мордатых сыновей под носовыми платками, которыми они до этого прикрывались, – маленькие сморщенные понурые члены. У ее мужа, похожего на большого голодного борова, спасенного ею из зеленого плена, пенис вообще оказался столь мал, что его ни за что невозможно было разглядеть.

Соседка с четвертого этажа, глупо хихикая, поневоле продемонстрировала нам свои задорно торчащие вверх острые груди, напоминающие вымя молодой несовершеннолетней козы. А у г-жи Бромфель, и так славившейся в нашем доме своим бюстом и ботаническими способностями, грудь оказалась такой невероятной величины, что все население дома не смогло сдержать восторженных возгласов при виде ее невиданных гигантских размеров. Пожалуй, по величине она даже могла сравниться с бюстом г-жи Вольц, столь внезапно ускакавшей от нас в неведомые луга. Сын г-жи Бромфель, этот юный, вечно блеющий вундеркинд, робко прижимающийся к материнскому заду, застенчиво поглядывал на обнаженных дам из-под ее лохматой подмышки. А между тем у самого этого тщедушного создания из светлого кудрявого пуха, которым были покрыты его бледные, дрожащие от возбуждения ляжки, грозно глядел на окружающих тонкий и длинный, словно стрела папуаса, одеревеневший от долгого трения член.

Вообще, обнажение преподнесло нам сплошные сюрпризы: мы все увидели друг друга в неожиданном свете. Например, Брюкник, невзрачный господин средних лет, служивший привратником, преодолев смущение, с неожиданной гордостью сорвал с себя остатки набедренной повязки и явил нам гигантский, похожий на огромный бамбуковый ствол, напрягшийся фаллос. Г-жа Дриц, известная на весь город педикюрша и шоколадница, желая получше рассмотреть его, так перегнулась через перила, что ее длинные, словно отдоенные груди свесились в пролет лестницы. Завидев это, член г-на Брюкника буквально взмыл вверх. Остальные участники собрания не могли не заметить столь вопиющего факта. Хотя многие дамы и пытались изо всех сил проигнорировать его, стараясь как можно быстрее перейти к повестке дня, но и им это удавалось с трудом: взгляды их не могли оторваться от того удивительного чуда природы, что являл собой член г-на Брюкника. Население дома пыталось не обращать внимания на собственное возбужденное оживление. Оно старалось сосредоточиться на обсуждении нашего бедственного положения. Но внезапно тощая, с отставленным низким задом девица Клейстермахер, вдруг возопив, набросилась на огромный фаллос скромного Брюкника.

Все, свесив головы и затаив дыхание, молча наблюдали, как девица эта, обхватив гигантский член обеими руками, прижалась к нему всем своим худосочным телом и неистово терлась об его мощный ствол, издавая страстные, нечеловеческие крики. Вопли ее были похожи на рыдания, что вырываются в ночи у одинокой стенающей гиены. Наконец, не выдержав призывного этого воя, со скоростью рыси педикюрша Дриц бросилась вниз по лестнице и, оттолкнув нахальную Клейстермахершу, завладела чудесным предметом, стиснув его и прижав к своей отвислой груди. Но девица, несмотря на кажущуюся субтильность, пихаясь локтями, не собиралась сдаваться: она вновь вцепилась в член г-на Брюкника. Казалось, что именно это борьба за овладение фаллосом скромного привратника явилась сигналом для всего благонамеренного населения нашего дома, чтобы дать наконец выход столь долго сдерживаемым страстям.

Обладательница ботанических знаний и невероятного размера грудей г-жа Бромфель, неожиданно для себя самой прокричав тонким голосом что-то в высшей степени неприличное, сорвала с носа академическое пенсне и с ловкостью мамонта средних лет, перемахнув целый лестничный пролет, прыгнула на г-на Швицеля, лягнув при этом его толстую замешкавшуюся супругу. Что могло привлечь эту женщину со столь выдающимися данными к неразличимому даже при сильном увеличении члену г-на Швицеля? Воистину, загадочен путь любви…

Отчаянный прыжок ученой г-жи Бромфель сдвинул невидимый рычаг на весах небесной любви, и чаша, переполненная невыраженными страстями, ухнула вниз. Люди неузнаваемо изменились, как будто именно в это мгновение им вдруг удалось сбросить с себя наконец оковы семейных уз, прежних привязанностей и опостылевших манер. Словно вся их предыдущая жизнь оказалась лишь жалким подобием их настоящих страстей и чаяний. Они мчались по лестнице, перепрыгивая через ступени, прорываясь сквозь обнаженные, залитые потом тела к объектам своего нежданно вспыхнувшего вожделения.

Они соединялись в странные группы: попарно, по трое, впятером, изнемогая от возбуждения, падали они на бетонный пол, пристраивались на неудобных ступенях, пальцами, сведенными неистовой судорогой, впиваясь друг в друга. Женщины, в обыденной жизни ведущие себя всегда столь застенчиво, на вторых после своих супругов ролях, быть может, в силу именно этого, первыми откликались на неумолчный природный зов и, уже не отдавая себе отчета, неистовствовали со всею силой, на которую только были способны. Какая-то пожилая дама, подставив свой вскинутый зад юному тщедушному отпрыску г-жи Бромфель, вцепилась зубами в железную планку перил и грызла ее, яростно и зловеще рыча. Г-жа Швицель, с необычайной проворностью ворочая громоздким задом, сладострастно елозила под целой семьей лилипутов с шестого этажа, которые всем многочисленным семейством, состоящим из двадцати одного человека с тетками, дядьями и бесчисленными чадами, скопом накинулись на нее. Никто из соседей никогда не мог отличить их друг от друга, а сейчас, в порыве страсти, это сделать было уже совсем невозможно. Да, впрочем, видимо, г-жу Швицель в ее настоящем положении это вовсе и не интересовало. Действительно, что ей было за дело, кто именно – мать или дочь, отец или сын – в этот момент жадно припал к ее плоти. Тем более что одновременно столько маленьких ртов, рук, ног и половых органов блуждали по поверхности и внутри ее мягкого тела, что идентифицировать каждый из них не было никакой возможности.

В то самое время, когда лилипуты всем племенем накинулись на соблазнившую их Швицель, прямо передо мной, на площадке, разворачивалась не менее сумасшедшая картина: знакомая мне благочинная бабушка вместе с малолетним внуком неожиданно набросилась на свою закадычную подругу из квартиры напротив и, повалив ее на бетонный пол, по-медвежьи урча, впилась в ее распахнутые старые ляжки. Малолетний внук, обхватив пожилые груди, победно визжал. А тем временем на шестом этаже мужчина с седой распушенной бородой и кривыми ногами подвергся атаке плотоядной тещи и двух своих длинноногих грудастых дочек. Теща страшно призывно кричала, а дочери с остервенением терзали длинный, уставший, похожий на старый садовый шланг член своего отца.

Все происходящее вокруг меня разворачивалось со скоростью, достойной кошмарного сна. Соседка с четвертого этажа, обезумев, бросила перед собой на четвереньки двух мордатых сыновей г-жи Швицель, схватила их, словно битюгов за узду, за их сморщенные несчастные пенисы и пыталась вонзить свои острые груди в их толстые неповоротливые зады. Сыновья г-жи Швицель, закинув головы, восторженно блеяли. Эта группа напоминала какую-то классическую скульптуру времен Позднего Ренессанса. Но какую именно – я не успел решить, потому что в этот момент моя колченогая соседка, ураганным вихрем налетев на меня, сбила с ног и, усевшись на меня верхом, мохнатой рыжей шерстью своей забила мне рот. Я почти перестал дышать. Ничего не видя сквозь кусты ее длинных волос, я мог разглядеть только части распахнутых, сотрясающихся в неистовом ритме тел, которыми была усеяна вся лестница многоэтажного дома. Я чувствовал, что еще немного – и эта похотливая хромоногая особь удушит меня. Собрав все силы, отчаянным броском я скинул с себя ее цепкое тело.

Но не успел я вскочить на ноги, как она, словно питбуль, мертвою хваткой вцепилась в мой член. Я отбивался как мог, пытаясь стряхнуть с себя рыжую тварь. Наконец кое-как мне удалось это. Я рванулся вперед, краем глаза успев заметить, как она, вскочив на четвереньки, с оглушительным гиканьем бросилась за мной вдогонку. Я устремился вперед. Карабкаясь по грудам мокрых пыхтящих стенающих тел, я чувствовал за своей спиной горячее дыхание ненасытной преследовательницы. С трудом одолел я четвертый этаж. Колченогая не отставала. Распластанные по лестнице люди, обуреваемые ненасытной страстью, кряхтели, стонали, рычали и плакали. От ужасных этих непереносимых воплей хотелось убежать, спрятаться, скрыться, засунуть голову под одеяло и накрыть ее мягкой подушкой. Но я не мог этого сделать. Погоня настигала меня.

С третьего этажа доносился мерный, пронзительный, заглушающий все прочие стоны крик – там терзали г-жу Бромфель. Клубок тел, покрывающий эту лестничную площадку, перемещался из одного ее конца в другой. Это человек десять соседей, подмяв под себя ученую даму, разделывались с ее грудью. Как будто бы десять взъерошенных, сошедших с ума петухов топтали одну невероятных размеров курицу. Соседи грызли г-жу Бромфель со всех сторон. Похоже было, что, не сходя с места, они как будто хотят пожрать ее удивительные груди. Предводительствовала ими ошалевшая Клейстермахер. Это она мерно вбивала огромный бамбуковый фаллос Брюкника в растерянное лоно любительницы растений. Это ее размеренный ритмичный крик, сливаясь со стоном подмятого привратника и хрипом Бромфельши, раздавался по всем этажам. Невольно все остальные участники этой невероятной, первобытной, невесть откуда взявшейся на нашу просвещенную голову оргии входили в такт их криков.

Вся лестница, от первого до шестого этажа стонущая на сотни голосов, ходила ходуном, двигаясь в одном размеренном ужасном движении. Ритм этот сводил меня с ума, он гипнотизировал. Каждый новый шаг давался мне с адским трудом, я не мог вырваться из рамок этого завораживающего такта. На площадке пятого этажа, перелезая через чью-то огромную студенистую трясущуюся тушу, я оглянулся. Соседка, видимо, решив на минуту передохнуть, запихнула в себя чей-то немолодой член и, усевшись на живот его обладателя, скалила мне зубы. В это время слоновья туша, на которую я взбирался, словно на гору, вздыбилась, закричала, и я кувырком полетел с нее вниз. В последний момент, вцепившись в чью-то отвисшую грудь, я затормозил свой полет, остановившись на расстоянии какого-нибудь полуметра от своей преследовательницы. Та только щелкнула зубами. Со скоростью ящерицы на четвереньках я стремительно начал новое восхождение. Я уже почти преодолел шестой этаж, и перед глазами моими мелькнул люк, через который в крайнем случае я мог бы попасть на крышу, как в этот момент меня схватили за член и прямо на ходу засунули его в чье‐то алчное лоно.

Я отчаянно пытался вырваться, краем глаза наблюдая, как неукротимая рыже-мохнатая тварь огромными прыжками догоняет меня. Но лоно, в которое по ошибке попал мой член, сжалось с неистовой силой и ни за что на свете не хотело расставаться с моим несчастным фаллосом. В последнем могучем прыжке взвилось колченогое рыжее тело, но в этот момент раздался ужасающий скрежет, что-то сломалось, сдвинулось, и вся огромная лестница шестиэтажного здания, грохоча, накренилась, дернулась и оторвалась от внутренней стены дома. Выламывая балки и выворачивая бетонные блоки, будто невесомые картонки, огромная лестница начала медленно, словно во сне, неостановимо проваливаться. Не выдержав резонирующего движения сотни людей, лестница падала в бездну. Жители дома, еще не понимая, что происходит, продолжали биться в оргастических судорогах, а лестница всей тяжестью своего бетонно-железного тела уже увлекала их за собой.

Люди опомнились, но было уже слишком поздно. Страстные крики сменились воплями ужаса. Всем своим весом лестница выкорчевывала из стен последнюю железную арматуру. Люди сходили с ума, цепляясь за эти стены, срывая ногти и обдирая до крови пальцы, но железный скелет неумолимо тащил их вниз. Я изо всех сил рванулся наверх, в последний миг вырвав свой член из плотоядной вагины, и повис, вцепившись в скобу чердачного люка. В это мгновение лестница рухнула вниз. Она летела, словно огромный камень, запущенный чьей-то неосторожной рукой, увлекая за собой цепляющихся в безумной надежде несчастных людей. Страшный грохот, казалось, навсегда оглушил меня. Последнее, что я увидел, был раскрытый рот г-жи Швицель с торчащим из нее маленьким откушенным членом. Где-то, уже вдалеке, внизу прощально мелькнуло рыжее шерстяное тело и искореженная лестница, словно скелет немыслимого гигантского ящера, грохнула, провалив своим весом подвал, о фундамент.

Я, висящий над бездной из шести этажей, остался один. Тишина накрыла весь дом. Снизу не доносилось ни единого стона. Лестница убила моих соседей. Я вцепился мертвой хваткой в скобу люка. Я был единственным, кто остался в живых в этом доме. Мои руки начали деревенеть. Я почувствовал, что, если через мгновение мне не удастся подтянуться и уцепиться ногами за вбитую в стену скобу, я разделю их страшную участь. С третьей мучительной попытки мне удалось зацепиться. Господи, я благодарю Тебя за то, что Ты спас меня в эту минуту!.. Мне показалось вдруг, что я слышу далекий стон. Я посмотрел вниз. Там в груде железа, бетона и разорванных убитых тел не было ничего. Там была только смерть. Там некому было стонать. Я подтянулся и открыл щеколду люка. Выход на крышу был свободен. Я был спасен.

Я выполз на крышу. Я стоял голый на крыше высотного дома, и передо мной расстилалась вселенная. Ничего не было вокруг меня, только бесконечное небо и солнце, восходящее на горизонте. Мне пришла было в голову глупая мысль, что все население дома наказано за ужасные прелюбодеяния, но это не имело теперь никакого значения. В нашем доме не осталось никого, только я, стоящий с распахнутыми руками. Слышит ли меня кто-нибудь?!.

И тут я почувствовал легкое движение. Потом еще небольшой толчок. Я подумал, что вновь началось землетрясение. Но это было не так. Остов дома, оставшийся без внутреннего стержня, медленно начал крениться. Я почувствовал себя на огромном океанском корабле, который, потерпев крушение, постепенно и неотступно, заваливаясь набок, уходит под воду. Это я последний пассажир нашего «Титаника»! Тем временем дом все более и более наклонялся. Что есть силы вцепился я в ограждение крыши, закрыв от ужаса глаза, и словно в ночном кошмаре ждал, когда дом, как книжка-гармошка, в гневе брошенная небесным ребенком, сложится пополам и погребет меня под собой.

Я плохо помню последующее. От удара я, видимо, потерял сознание. Во всяком случае, первое, что я увидел, открыв глаза, был пышный ус брандмейстера Эша, склонившегося надо мной. Он держал свою большую волосатую руку у меня на горле, и в первый момент мне показалось, что он хочет меня задушить. Но, разглядев толпу, собравшуюся вокруг моего распластанного на земле тела, и расслышав рыдания г-жи Финк, я понял, что он лишь пытался нащупать мой пульс. Невольно вздох облегчения вырвался у меня. Заслышав его, толпа зааплодировала, дети запрыгали от восторга, а экзальтированная г-жа Финк бросилась меня целовать. Впрочем, ее довольно скоро, несмотря на отчаянное сопротивление, оттащили, а моим осмотром занялся недоповешенный в свое время г-н Руф. Вскоре он заключил, что я абсолютно здоров, и, кроме нескольких синяков и ссадин, никаких повреждений у меня обнаружено не было. Я легко отделался. Как рассказали свидетели, железный каркас дома был столь прочен, что дом наклонялся чрезвычайно медленно и только в последний момент рухнул, скинув меня на землю.

Мне повезло. Я пролетел всего несколько метров. Я оглянулся назад. Дом лежал огромным мостом между городом и тем местом, где еще недавно жили, радовались и умирали мои соседи.

Часть четвертая. Исчезновение

Книга

Землетрясение произвело на меня, как и на всех нас, тяжелое впечатление. Впрочем, несмотря на это, несколько дней я чувствовал себя городской знаменитостью… Но уже через неделю мне не хотелось вспоминать о пережитом. И я поневоле задумался – уж не становлюсь ли я истинным сыном нашего города? Конечно, нельзя сказать, что я, как другие обыватели, совершенно забыл о трагических событиях. Но так как никто уже и вспомнить о них ничего не мог, мне стало казаться, что все это произошло ужасно давно. Так давно, что и мне хотелось бы поскорее забыть об этом.

Я снял новую квартиру, и иногда мне теперь приходилось сожительствовать с женщиной, которая приходила ее убирать. Мне просто некуда было деться: столь настойчива была эта дама. Иногда, лежа под ней, я жалел, что не женился на г-же Финк. Во-первых, она была гораздо меньше, а значит, и намного легче моей нынешней сожительницы, а во-вторых, она хоть и была не менее плотоядна, но иногда любила меня бескорыстно и платонически.

От этих мыслей тоска нападала на меня. Я с грустью смотрел в окно. Но ничего радостного или приятного увидеть мне там не удавалось: прямо под моим окном на улице располагалась лишь большая куча мусора.

Как это ни покажется странным, именно тогда я стал так усердно работать и сочинение мое так быстро продвигалось вперед, что (наконец свершилось!) через короткое время работа над книгой была почти закончена. Конечно же, радости моей не было предела. Так долго я мучился над своим сочинением, так много размышлял о нем, так тяжело работал!

И вдруг я впервые задумался – а стоит ли мне вообще издавать мою книгу?.. Я не хотел идти в типографию и договариваться с наборщиком. Ведь наборщик, укладывая мой текст, будет долго щупать его своими руками. Судя по его раскрасневшейся физиономии, по ухмыляющимся усам, он обязательно сделает это. Всякий раз, когда я проходил по нашей улице, он снимал свою нелепую феску и раскланивался со мной. Как они вообще догадались, что я литератор? Уж не сказал ли им об этом прозорливый косильщик?..

Наборщик жил в типографии не один, целая орава белобрысых любопытных детей ела с ним за длинным столом. Этот бесконечный стол занимал всю комнату. Сквозь их немытое стекло я заметил однажды, как жена наборщика, огромная тетка, разлегшись на этом столе, пыталась родить еще одного ребенка. Увидев меня, она осклабилась широким своим лицом и принялась подмигивать мне. Сорвав с головы шляпу, я побежал по улице.

Мне кажется, что типография эта никогда еще не напечатала ни одной книги. Да и зачем? Если никто не умеет читать. Чем занимался наборщик? Такое впечатление, что вся его семья жила в ожидании. В какой-то момент мне даже показалось, что они, затаясь, только и ждут того часа, когда я постучу в их облезлую дверь.

Я попытался отогнать от себя эти глупые мысли. Но ведь если задуматься – все возможно. Если кусты терзают людей, оргии разрушают дома, а женщины, стуча копытами, уносятся вдаль, то почему бы и наборщику не жить в ожидании книги. Мне стало казаться, что стоит только отдать ее, как все они – орда белобрысых детей, гигантская их мамаша и хохочущий усатый отец, рассевшись за бесконечным своим столом, начнут терзать мое сочинение. Они будут тыкать пальцами в мои буквы, придумывая слова, которые якобы написаны там, смакуя их и выплевывая. Начнут бубнить их, взвизгивая от наслаждения и потирая белесые руки. Наборщик противным фальцетом примется выкрикивать якобы мои фразы, а тупая жена его, ничего не понимая, захохочет деревянным лающим смехом. Дети, мерзко картавя и пришепетывая, станут выкудахтывать мое имя, а их заспанные соседи, выглядывая из подслеповатых окон, ухмыляясь, протянут за моими страницами длинные свои руки.

Насладившись, наборщик тут же напечатает мою книгу. Все его друзья, бывшие посетители сгоревшего кабачка, схватят себе по экземпляру. Друзья его друзей, соседи и родственники приобретут мою книгу. И каждый, поставив ее на запыленный комод, станет издали указывать на нее кривым пальцем и подмигивать своим детям. Они восстановят свой архив, куда свалят оставшиеся экземпляры, и, приводя на нашу улицу заблудившихся путешественников, расскажут о том, что на их улице живу я – их писатель.

Эти фантазии преследовали меня. И хотя я пытался рассуждать здраво, они были сродни наваждению: я не мог отделаться от них. С другой стороны, приходило мне в голову, быть может, я и заслужил именно таких поклонников. Быть может, как раз они, не умеющие читать, и есть мои истинные ценители? Ведь вокруг нет других… Но все во мне восставало против подобной участи.

Работа над книгой была почти завершена. Но чувство, что кто-нибудь из соседей захочет пробраться в мою комнату и рассмотреть исписанные листы, не покидало меня. Поэтому я и не стал записывать мое сочинение.

Они не знали об этом. Однажды, когда я вернулся с прогулки, мне показалось, что комната моя в большем, чем обычно, беспорядке. Честно говоря, хотя я и не помнил, как она выглядела перед прогулкой, но подумал, что все же я не мог оставить такой кавардак.

Мне все больше стало казаться, что они охотятся за моей книгой. Но им не повезло – в моей комнате не было ни одного листа бумаги. Как страшно, я думаю, они были удивлены, не найдя у литератора пухлой рукописи. Конечно, мне удалось обмануть их: ведь книга хранилась в моей голове. Нет лучшего способа уберечь ее от нескромных взглядов.

На следующий день на улице я столкнулся с нашим парикмахером. Мне показалось, что он подозрительно долго рассматривал меня. После чего вдруг предложил воспользоваться его услугами. Странно, я не помню, чтобы раньше он предлагал мне это.

А вдруг они догадались, как я хранил свое сочинение? Мне даже показалось, что, когда я возвращался домой, соседи перешептывались, жадно указывая на мою голову. Я тут же взбежал на крыльцо и запер дверь на засов. «Боже мой, – подумал я, – неужели эти люди готовы на все ради того, чтобы завладеть моей книгой. А вдруг все это время они только и ждали, когда я закончу ее. А почему бы и нет? Они же готовы водить по городу своих отцов, привязав к их члену суровую нить. Или лакомиться упитанными младенцами…»

Мне стало нехорошо. Воображение мое работало с бешеной силой.

Я подошел к окну. Жители подозрительно прогуливались по нашей улице. Посреди нее, как будто случайно, гулял наборщик со своей рыжей оравой. Молча смотрели они на мое окно.

Я прижался лбом к запотевшему от дыхания стеклу. На крыльце заскрипели ступени. Видно, самые нетерпеливые поднимались к моей двери.

Нет, им никогда не завладеть моей книгой!

Всем телом я откинулся назад, разбил стекло и выпрыгнул вниз.

Болезнь

На голове моей росла огромная шишка. Осколками стекла засыпана была вся куча мусора под окном. Собравшиеся вокруг жители нашей улицы сочувственно разглядывали меня. Я распахнул до конца сломанные мной ветхие створки окна, поднял ногу и встал на подоконник. Я спрыгнул в комнату, думая о том, что было бы, если бы мое окно не находилось столь низко, а располагалось на каком-нибудь втором этаже.

И вдруг среди пустых этих рассуждений я почувствовал, что нечто произошло. Нечто столь важное и значительное, что было гораздо важнее моего падения на мусорную кучу. Нечто, что было связано с этим падением, но существовало отдельно от него, хотя и являлось его следствием. Я замотал в растерянности головой и тут понял – книга моя исчезла! Ее больше нет. Голова моя была пуста!

Я не понимал, как к этому отнестись…

Я писатель, меня постигло ужасное несчастье – мой труд, мое детище, плод моего вдохновения исчез навсегда, был уничтожен ударом судьбы, точнее, ударом моей головы о кучу никчемного мусора. Что же я должен был чувствовать? Гнев, страшное разочарование, ужас и боль!

Но, прислушиваясь к себе, я не ощутил ничего подобного… Скорее, наоборот, я чувствовал некое избавление. Странную бессмысленную свободу. Как будто какой-то долг, невыполнимый обет, нависший надо мной, словно дамоклов меч, внезапно исчез, растворился, не оставив даже следа.

И вдруг мне стало безумно страшно. Как же мне теперь жить?!. А быть может, я никогда и не был писателем?.. Но тогда кто же я?!

Тревога моя не утихала. Наоборот, она усиливалась день ото дня. Главным было то, что я не знал, кто я теперь. Если не литератор, то кто? Эти мысли были столь мучительны и неотступны, что я заболел.

Бестолковый г-н Руф ни слова не мог сказать о моей болезни: она была так странна, что эскулап только неуклюже разводил руками. Недоумению его не было конца, ведь, на его взгляд, я был совершенно здоров. Но, тем не менее, с каждым днем я чувствовал – мне становилось все хуже и хуже.

Возможно, последние события моей жизни с такой силой повлияли на меня, что организм мой, не в силах более переносить эти невзгоды, перестал сопротивляться и сдался. А сдавшись, начал исчезать, тихо и незаметно постепенно прекращая свое существование. Когда мне становилось легче и болезнь моя вдруг отступала, я вновь выходил на улицу, раскланивался со знакомыми и иногда даже заходил к кому-нибудь из них выпить чужого чаю. Г-жа Финк, уже вполне смирившись со своей участью или почти забыв о ней, встречаясь со мной, только иногда смахивала непрошеную слезу и посылала мне воздушные поцелуи.

Всю жизнь мне казалось, что я писатель. Но книга исчезла из моей головы. Неужели я стал никем? И разве есть место на земле этому никому? Разве никто существует?.. Болезнь моя прогрессировала.

Наконец г-н Руф, окончательно запутавшись в моем диагнозе, сдался и, решив, что я окончательно помешался, поместил меня в городскую больницу. Быть может, там я смогу выздороветь.

В больнице нас было только трое. Всех остальных безумцев, видимо, еще не заперли здесь. Ведь если бы вдруг решились на это – возможно, город бы опустел, а его жители переселились бы в эти палаты.

Мои товарищи по несчастью тут – Гирш и Дорф. Гирш босиком целыми днями бродил по коридору нашей лечебницы, волоча за собой по полу тесемочные завязки белых больничных штанов. Стены были выкрашены белилами, и белый Гирш растворялся в ослепительном, сияющем этом свечении. Лабиринт коридора уводил его, и я не знал, вернется ли когда-нибудь этот Гирш.

Мне казалось, что г-н Руф, собственно, единственный врач этой больницы, покинул ее, забыв здесь нас, своих пациентов. За ним, наверное, ушли санитары, няньки, уборщики. Если таковые тут когда-нибудь были. Во всяком случае, я никого из них здесь не видел. Последним покинул нас глава дворников, а по совместительству и наш сторож г-н Пунк, закрыв ворота на большой амбарный замок. Конечно же, сторож прав, к чему бы ему оставаться? Никто не ценил его по достоинству. Перед г-ном Руфом пациенты срывали шляпы и долго махали ими ему вослед. На Пунка никто не обращал внимания. Наоборот, каждый норовил подтолкнуть его – мол, шевелись быстрей, недотепа!

Пунк должен был уйти первым. Но долго мялся, растяпа. Может, он вообразил себя капитаном терпящего бедствие судна, что вместе с крысами обязан плюхнуться в воду последним? Но крысы-то ведь остались. Они сидели ровными рядами в комнате распорядителя. Сидели, точили зубы. Распорядитель давно убежал, если вообще когда-то существовал здесь. Мы закрыли там их на ключ, всех этих крыс. Пусть себе точат зубы. Нам они не страшны.

Дорф, безумец, обычно сидел напротив меня, свесив ноги с голой кровати. Время от времени его запирали в нашей больнице для отдыха. Дорфу было тревожно на улицах. Он боялся кошек, ибо сумасшествие его заключалось в том, что он считал себя маленькой белой мышью. Причем мышь эта была дрессирована столь искусно, что не только понимала язык человеческий и могла внятно на нем объясняться, но и ходить в соседнюю лавку, делать покупки, петь и считать до восьмидесяти трех. Как и все мыши, Дорф панически ненавидел кошачьих хищников и во время бурных припадков своих, забыв, что еще минуту назад он был очаровательным ручным длиннохвостым зверьком, выследив какого-нибудь подворотного кота, с яростью бросался на него, кидаясь камнями. Рыжие растрепанные волосы его при этом вставали дыбом, рубаха выскакивала из штанов, и высокий визгливый рык его потрясал жителей соседних домов. Впрочем, сумасшедший Дорф обычно промахивался и, сгорбившись, бормоча, убегал. Забивался в какой-нибудь угол и там, скрючившись, засыпал, тихонько пища и повизгивая, возвращаясь во сне в свой естественный, полюбившийся ему образ маленькой белой мыши.

Время от времени Дорф вскакивал с кровати и, взмахивая руками, начинал носиться по палатам. С треском распахивались их двери. Но пустые палаты однообразием своих коек напускали на Дорфа тоску. Он терпеть не мог больничного их убранства. Разочарованный, выходил он в коридор. Он искал облезлую кошку, что приблудилась тогда. Стоило только Пунку начать закрывать ворота, как стремглав в них прошмыгнуло застенчивое одинокое усатое существо. Дорф рыскал по коридорам в его поисках. А кошка, наверное, забилась в какой-нибудь ящик письменного стола г-на Руфа и там блаженствовала, съежившись и накрывшись кипой пустых бумаг. Дорф, размахивая руками, неистово скакал по коридорам. «Кошка! – витийствовал он. – Я, белая мышь, призываю тебя, шелудивая тварь!»

Вернулся Гирш из бесконечного путешествия по больничным просторам. Он принес три засохшие суфгании. Он устроился на кровати, подтянул худые длинные ноги и вгрызся в суфганию лошадиными своими зубами. Он грыз булки одну за другой, в упор рассматривая меня круглыми остановившимися глазами. Гирш давно уж сошел с ума… Вдруг ворвался Дорф, стремительностью своей сотрясая больничные койки. Разглядев последнюю исчезающую суфганию, мигом бросился он на добычу, но Гирш успел засунуть ее целиком в свой огромный прожорливый рот.

Дорф набрал воздух для гневного спича, но я схватил палку и заколотил ею по спинке кровати. Я колотил ею как ненормальный, потому что уже не было сил у меня слушать безумную белую мышь. Гирш с набитым прожорливым ртом, хватаясь за белые падающие штаны, убежал в лабиринт коридора. Дорф опустился на голый холодный пол и, обняв несчастную свою голову, горько заплакал.

Я перестал стучать, мне стало жаль Дорфа. Почему бросили нас в этой больнице? А быть может, все уже вылечились и ушли в белый свет, оставив тут нас, неизлечимых? Или вдруг все остальные здоровы. И только мы…

Дорф скукожился, забился в угол кровати и тихонечко ныл там. Не найденная им кособокая кошка, пробравшись в комнату распорядителя, обрела там свой горький покой. Гирш принес, плача, разодранный крысами обглоданный ее труп. Гирш еще постоял, вытирая слезы, а потом ничком рухнул на свою койку. Я смотрел на него против света, бьющего из окна. Я плохо видел его, и мне показалось: быть может, он исчезает. Исчезает – я еще вижу его, а его уже нет.

Замок на нашей больнице висел снаружи. Как будто бы нас уже не было. Нас закрыли, и вот мы перестали существовать. Мне казалось, что никто и не заметил этого. Мне казалось, что никто и не знал, что мы еще живы.

Я лежал между сумасшедшим Гиршем и безумным Дорфом. Гирш вскочил, распахнул окно, влез на подоконник и закричал: «Мы еще живы! Пожалуйста, не забывайте о нас! Хоть кто-нибудь, вечером, за ханукальным столом пусть вспомнит, что мы еще существуем!»

Любовник

Меня спасла моя решительная сожительница. Она легко взломала амбарный замок и, словно забытую вещь, забрала меня из больницы. Что будет теперь с Дорфом и Гиршем? Они так прижились, захотят ли они покинуть родные стены?

Удивительно – несмотря на столь долгое пребывание в больнице, мне казалось, что я совершенно не вылечился. А г-н Руф, столкнувшись со мной на улице, внимательно осмотрел меня и воскликнул, хохотнув: «Странно, больница не пошла вам на пользу. Вы по-прежнему здоровы!»

Я не стал возражать никчемному эскулапу. Конечно, я болен. Как может быть здоров человек, который не знает, кто он? Мне иногда даже стало казаться, что меня и вовсе не существует. Вот и недалекая подслеповатая моя сожительница время от времени теряла меня из виду. Тогда, обеспокоенная, начинала бродить она по квартире, зовя меня писклявым пронзительным голосом и называя «бывшим писателем». Господи, и откуда они все знают? Кто им сказал, что книга исчезла из моей головы?! Впрочем, плевать ей было на мою книгу. Она думала, что я спрятался от нее. Влекомая желанием, она заглядывала во все закоулки, надеясь найти меня там и растерзать на части.

Эта женщина похожа на большого проворного бегемота. Два раза в неделю приходила она убирать мое жилище. Я нанял ее еще до того, как попал в больницу. Как стала она моей любовницей, осталось для меня загадкой. Наверное, она была столь решительна, что, больной, я не смог дать ей отпор. На четвереньках исползав весь пол и непременно задев большим задом стол, так что моя единственная фарфоровая чашка начинала звенеть от ужаса, она, даже не вымыв своих запачканных рук, набрасывалась на меня и валила в постель.

Как у такой толстой женщины может быть столь писклявый голос? Это было загадкой для меня. Навалившись своим необъятным телом, она затыкала мне рот исполинским соском и сотрясалась, словно в конвульсиях, в приступах непонятного мне исступления. Иногда казалось мне, что она очень кровожадна: если бы я был чуть поменьше, она, наверное, съела бы меня целиком. Каждый раз, приходя ко мне, первым делом она усаживалась на стул, расставив свои толстые ноги так, чтобы я смог разглядеть ее нечистые оранжевые трусы. Продемонстрировав их, как бы в задумчивости она начинала почесывать квадратный оттопыренный зад, надеясь таким образом меня соблазнить. Но я не поддавался на ее призывы. Тогда она доставала из старой потертой сумки большой пакет, завернутый в жирную промасленную бумагу, и пухлыми пальцами ловко выхватывала из него первую котлету. Подмигивая мне, словно приглашая принять участие в пиршестве, она заглатывала котлеты одну за другой.

Однажды я насчитал двадцать три большие котлеты. Она пожрала их с удивительной скоростью, словно муравьед, дорвавшийся до добычи. Уничтожив содержимое промасленного пакета, она облизывалась, томно вздыхала и засыпала прямо на стуле, раскрыв свой огромный рот и разбросав толстые короткие ноги. Ее храп так громок, что я вынужден был затыкать уши подушкой, чтобы не слышать этого громоподобного звука. Просыпаясь, она громко чмокала и потягивалась, при этом несчастный мой стул скрипел под тяжестью ее неуклюжего тела. Заслышав это, она начинала ерзать на нем, как будто специально проверяя его на прочность, и наконец, когда сиденье стула, не выдержав массивности ее ягодиц, жалобно трещало, она, окончательно проснувшись, бросалась внезапно на четвереньки и с яростью разметала пыль по всему дому старой пахучей тряпкой.

Странно, что я даже не знал ее имени. А ведь она приходила ко мне несколько месяцев. Иногда она приводила с собой шестерых замурзанных нахальных детей. Одеты они были в прозрачные рубашки, перешитые из ее старых заплатанных комбинаций, и в широкие сатиновые трусы, из которых выглядывали их большие морщинистые члены. При этом сами дети были так малы, что были похожи на лилипутов, а дряблая синеватая кожа, что обтягивала их щеки, казалась плохо выбритой. У некоторых росли крохотные бороды и усы, но почти все они были абсолютно лысы. Усадив их на скамеечки в спальне, она набрасывалась на меня с писклявым рычанием и долго, пыхтя, насиловала. Ее дети, словно крохотные старички, противно хихикали, елозили по скамейке, сучили ножками и время от времени аплодировали. Иногда это длилось столь долго, что за окном темнело. Я, придавленный тяжелой тушей своей сожительницы, уже почти не дышал. Часто все шестеро маленьких человечков запрыгивали на нее сзади, кряхтели, возились и ползали по широкой ее спине. Я лежал, раздавленный проворным большим бегемотом. Я был расплющен. Почему она полюбила меня? Я не мог ответить на этот вопрос. Мне казалось, что во мне нет ничего, что могло бы привлечь подобную женщину.

Как-то, нечистой тряпкой вымыв мой обеденный стол, она спросила меня – когда же мы наконец поженимся? Я еще не успел открыть рот, как шестеро мерзких детей набросились на меня, повалили на пол и с криками «Папа! Папа!» принялись изо всех сил щипать меня своими маленькими когтистыми пальцами. Я вырвался из их цепких рук и убежал на улицу.

Почему все хотят выйти за меня замуж? Я вспомнил несчастную, наверное, несправедливо брошенную мною г-жу Финк. Она тоже добивалась моего сердца. Если я отверг ее, стоило ли мне упускать еще один шанс? Я ломал себе голову – надо ли мне жениться на моем бегемоте… Я еще долго бегал по улицам, думая о своей странной судьбе.

Глубокой ночью, вернувшись домой, я на цыпочках, чтобы не разбудить сожительницу, хотел пробраться к кровати. Но мерзкие чада, валявшиеся вповалку на ковре, почувствовали мое приближение. Они разом вскочили и, отвратительно вопя, набросились на меня. Они схватили меня и, крича во все горло «Папа, папа пришел!», поволокли меня к своей храпящей мамаше. От неожиданности я так растерялся, что не успел оказать им сопротивления. Они с такой силой вцепились в меня, что я мечтал только об одном – как бы обрубить их маленькие цепкие ручки.

От ужасного шума, производимого ими, сожительница моя проснулась и немедленно распахнула чудовищные объятия своих толстых коротких ляжек. Дети, вопя, толкнули меня на свою безразмерную мать. Ее ноги, словно гигантские клешни, в мгновение ока сомкнулись вокруг моих тощих бедер. Все шестеро отвратительных гномов уперлись руками мне в ягодицы и изо всех сил прижали меня к жадному лону их плотоядной мамаши. Со страшным рвением принялись они тереть меня об нее. Сожительница же от ужасного этого трения столь возбудилась, что принялась пискляво рычать и шарить рукой в поисках моего фаллоса. Но, видимо, после мытарств, выпавших на его долю, он стал почти неощутим для нее. С досады она, разжав наконец объятия коротких ног и взбрыкнув задом, отбросила меня к дальней стене. Я больно ударился спиною об угол. Несносные дети, завидев унизительное мое поражение, заверещали в восторге. Они показывали на меня пальцами и строили мерзкие рожи. Поневоле я вспомнил судьбу несчастного изнасилованного отца, запертого его детьми в кладовке. А ужасные гномы все не унимались. Своим бесстыдным весельем они подняли такой шум, что проснулись мои соседи.

Пожилая чета, что жила напротив, стала колотить в мою дверь. Но дети, вдохновляемые беспутной матерью, только хохотали в ответ. Тогда супруг, бывший шпрехшталмейстер, стал так отчаянно биться седой головой о мою дверь, что замки слетели с нее и пожилая чета, не удержавшись на ногах, влетела в квартиру и рухнула как подкошенная, растянувшись на полу в коридоре. При этом юбка у пожилой дамы, бывшей классной воспитательницы, задралась ей на голову, что привело в неистовое возбуждение шестерых ужасных детей. Немедленно они запрыгнули на нее, словно изголодавшиеся пиявки, и под злорадное улюлюканье матери вмиг спустили с воспитательницы ее розовые фланелевые трусы. Дама закудахтала, забилась, высоко вскидывая немолодым задом и пытаясь стряхнуть с себя незваных гостей. Но не тут-то было: дети уже вцепились в нее мертвой хваткой. Бывший шпрехшталмейстер, прокричав что-то героическое, попытался броситься ей на помощь, но писклявая моя сожительница с необычайной проворностью перехватила его по дороге и, навалившись всей массой, подмяла его под себя. Каким-то чудом ему удалось на мгновение выскользнуть из-под нее. Тогда сожительница вскочила на четвереньки, словно рассвирепевший носорог, сгребла его в охапку и придавила своей развратной плотью.

Насилие, которому подверглись мои ни в чем не повинные добропорядочные соседи, было ужасно. Жирная моя любовница оседлала несчастного седого шпрехшталмейстера и, истекая похотью, насиловала его до утра. Раздавленный ее слоновьим весом бравый цирковой служитель не мог не только пошевелиться, но и издать какого-либо звука, кроме мычания. И все это время его бедная супруга со спущенными фланелевыми трусами вынуждена была, повизгивая и громко кудахча, носиться по комнате большими кругами, преследуемая толпой маленьких подлых прелюбодеев. С необычайной проворностью она перепрыгивала через стулья, умудряясь при этом лягать своих преследователей и метко бросать в них мою посуду. Но бегство ее всякий раз было обречено: она запутывалась в трусах, большие груди ее, подпрыгнув, выскакивали из лилового бюстгальтера, и, взвизгнув и засучив в воздухе ногами, она шмякалась на пол. Тут погоня настигала ее. Словно вампиры, лилипуты набрасывались на ее вываленные расплющенные груди и голый пожилой зад. Насладившись и тем и другим в полной мере, злодеи отваливались от нее на мгновение, словно насытившиеся пиявки, но этого мига пожилой даме было достаточно, чтобы немедленно вскочить на ноги и, с необыкновенной ловкостью запихав вываливающиеся груди в старый бюстгальтер, вновь продолжить свой бег. Проклятые гномы, которым, видимо, хватало этой передышки для восстановления сил, в ту же секунду вскакивали на ноги, и погоня возобновлялась.

Я был поражен выносливостью своих соседей. Развратные действия, мерзкие прелюбодеяния длились до самого утра, но бывшая классная дама, словно толстая пожилая газель, без устали, как угорелая носилась по моей комнате, описывая круги и перемахивая препятствия, а ее супруг, казалось, абсолютно раздавленный несносной тушей, продолжал неустанно и горделиво мычать, словно упрямый бык, сопротивляющийся неминуемому закланию. При этом страданиям несчастных супругов, как мне казалось, не будет конца. Слезы лились по моим щекам неустанно. Мне было искренне жаль пожилую чету.

Вообще вся эта ужасная сцена произвела на меня столь сильное впечатление, что я, преисполненный состраданием, тихонько скуля, безмолвно просидел всю ночь в злополучном углу, куда выбросила меня любовница. Под утро я так устал от переживаний, что невольно задремал, облокотившись на шершавую стену.

Когда я проснулся, побоище было закончено. Я оглядел всю квартиру, но никого не нашел. Только перевернутые стулья, розовые фланелевые трусы, которые, видимо, все-таки удалось сорвать детям с бывшей классной дамы, да клочья седых волос, что вырвала из лысеющей головы шпрехшталмейстера неистовая моя сожительница, напоминали о ночном поле боя.

Я вышел на улицу. Печально брел я по переулкам нашего города и думал о том, что, видимо, мне не следует жениться на этой женщине. Слишком сильно разнились наши взгляды. Да и мерзкие ее дети норовили в любой момент защипать меня до смерти. «Господи, – вдруг остановил я себя, – почему я вообще размышляю об этом? Разве раньше, когда я был писателем, мог ли я рассуждать о подобном?! Конечно же, нет! Только теперь, превратившись в ничто…» Отдавшись потоку этих горестных мыслей, я возвратился домой. Квартира была по-прежнему пуста. И тут мне пришло в голову – удрученный собственной ничтожностью, я совсем забыл о своих славных соседях, о той пожилой паре, что провела у меня наполненную ужасами ночь.

Немедленно вышел я на лестницу и принялся звонить в колокольчик возле их двери. Никто не открыл мне. Я поневоле прислушался: из комнаты раздавались какие-то голоса, смех и вскрики. Набравшись мужества, я решительно толкнул дверь. Она оказалась не заперта. Каково же было мое удивление, когда, войдя в комнату, я увидел накрытый белоснежной скатертью стол, уставленный всевозможными яствами, за которым восседали благообразная пожилая чета, моя сожительница и шестеро ее маленьких неуемных родственников. Классная дама подкладывала им на тарелки выпеченные ею хоменташи, а ее супруг, распушив усы и задиристо хохоча, пощипывал мою любовницу за ее низкий оттопыренный зад. Дети объедались маком, чавкали и пытались закинуть хоменташ в глубокое декольте учительницы. Та только игриво взвизгивала в ответ. За столом царило веселье. Наконец дети заметили меня и, радостно тыча пальцами, оповестили всех о моем приходе. Поднялась неимоверная суматоха. Все вскочили, окружили меня и немедленно принялись щупать со всех сторон.

Седой шпрехшталмейстер тут же принялся натруженной шершавой рукой оглаживать мои ягодицы, приняв меня, возможно, за старую цирковую лошадь, а его супруга, нимало не стесняясь, наклонилась и начала тереться об меня своей большой мягкой грудью. Дети повисли на мне, а сожительница так сильно обхватила меня короткими руками за шею и принялась толстым слюнявым ртом всасывать мои губы, что я почувствовал, что скоро умру, задохнувшись. Насилу мне удалось отбиться от них, убежать домой и закрыть дверь на засов.

В ту ночь мне приснился ужасный сон. Во сне я стал невольным свидетелем отвратительного совокупления. Бывшая добропорядочная учительница развалилась на полу, широко расставив старые ляжки, а преступные дети забрались на люстру и оттуда, свесив свои длинные члены и мерзко гогоча, прыгали по очереди, стараясь попасть прямо в раскрытое педагогическое лоно. Счастливчик, чей морщинистый член первым попал туда, бил себя кулаками в грудь и выл от радости. Сожительница же моя, наблюдая за ужасной сценой, хохотала во все свое писклявое горло.

В этот момент развратники заметили меня. Я хотел спрятаться от них под столом. Но они тут же сдвинули вокруг стола стулья, чтобы я не смог убежать, и принялись обсуждать дальнейшую мою судьбу. Сожительница объявила, что раздумала выходить за меня замуж, но не желала бы потерять такого чудесного любовника. Дети тоже не захотели расстаться со мной. Шпрехшталмейстеру, как оказалось, очень понравились мои ягодицы, а классная дама призналась, что уже несколько месяцев хотела схватить мой член и запихать его себе в декольте.

Собрание было недолгим. Они решили, что я хоть и ветреный, но прекрасный любовник, а потому, чтобы я не сбежал, надо немедленно ограничить мою свободу, привязав меня за большие пальцы рук и ног к ножкам стола. Все радостно закричали, поднялась суета, и, быстро и дружно раздев меня под столом, они привязали мои пальцы к его ножкам.

Вся компания в моем сне жила теперь вместе, превратившись в большую веселую семью. При этом они регулярно посещали меня. Вначале визиты их были хаотичны из‐за бесконечных ссор по поводу очереди. Все одновременно хотели попасть под стол, но там было так мало места, что более одного человека не могло на мне поместиться. Дети лезли без очереди, пока классная дама не ввела строгий порядок, и теперь каждый член семьи посещал меня не более трех раз в день. Добрая учительница даже подстелила мне соломку под спину, и потому, когда меня навещал шпрехшталмейстер, отвязывая на миг, чтобы перевернуть на живот, я, жуя солому, все больше чувствовал себя под его мозолистыми руками немолодой, но еще востребованной цирковой лошадью.

Учительница, у которой я пользовался особым расположением, постоянно твердила детям, что нужно беречь мои силы. Тяжелее всех приходилось моей бывшей сожительнице: ее бегемотское тело еле пролезало под невысокий стол. Мне снилось, что, насилуя меня, она чуть не пробила своим оттопыренным задом крышку этого стола, за что и была лишена следующего посещения. Конечно, вольготнее всего чувствовали себя дети: эти маленькие старички влезали ко мне вшестером и так мучили меня, что после них, обессиленный, я вынужден был отдыхать несколько часов кряду. Бывшая воспитательница, несмотря на преклонный возраст и доброе сердце, тоже оказалась искусной мучительницей, она вползала ко мне задом наперед, своими пухлыми ручками хватала несчастный мой пенис и, вываливая расплывшиеся груди, терла его ими, пока не стирала в порошок, так что другим членам развратной семьи уже ничего от меня не доставалось. После чего они шли спать и, расположившись на больших мягких перинах, горласто храпели.

Проснувшись утром, я еще долго не мог встать с кушетки. Мне в голову приходили очень грустные мысли. Как странно, думал я, что благонравная пожилая чета, служившая много лет примером чистого и верного чувства, под влиянием моей бывшей сожительницы и ее подлых детей стала вести такой разнузданный образ жизни.

Но почему все они в этом сне именно меня избрали своим любовником? Может быть, потому, что теперь я никто. Интересно, зачем я вообще появился на свет? Каково было проклятое мое предназначение – неужели просто взять и исчезнуть? Мне было странно, что я еще существую.

Падающие на нас птицы

Что-то, как камень, прогрохотало по черепичной крыше и бухнулось на крыльцо. Я прислушался. Быть может, это Дорф, мой бывший сосед по больнице, что во время своих буйных припадков мог запустить камнем в примеченную им кошку.

Осторожно приоткрыв дверь, я высунул голову, но не увидел растревоженного Дорфа. На ступеньках крыльца лежало три разорванных пернатых комка. Наклонившись, я разглядел этих птиц. Ран не было на их телах. Подняв голову, я не заметил в небе ничего, что могло бы стать причиной внезапного столкновения. Птицы были похожи на самоубийц, которым вдруг пришла в голову нежданная последняя мысль – кинуться с немым восторгом с безмерных высот и, тяжелыми ломкими своими телами прорвав воздушную ткань, низвергнуться на голый череп земли. И там разлететься бесчисленными обломками, осколками фарфоровых статуэток.

Птицы были недвижимы. Их маленькие трупы не могли разрешить недоумения, овладевшего мною. Еще не успев прийти в себя ото сна, я был в замешательстве. Надо, наверное, похоронить птиц, решил я и отправился на площадь, узнать, есть ли в нашем городе для этого кладбище. Но вскоре остановился, привлеченный отчаянными возгласами соседей. В их дворах тоже покоились упавшие птицы. Г-жа Бройссер кричала не переставая: вид мертвых птиц вызывал у нее отвращение. Ее муж, пухлый усатый господин, обеими руками запихивал г-жу Бройссер в дом, но та умудрялась вывернуться из его широких ладоней и, просунув голову у него под мышкой, взглянуть на птиц еще раз и снова разразиться отчаянным крикливым воплем.

Горожане сбегались со всех сторон, пересказывая друг другу невероятные новости. Полсотни птиц упало на город. Объяснений этим событиям не находилось. Стоя на площади, я задрал голову и тотчас приметил еще пару черных точек, с высоты сиганувших вниз. По мере их стремительного приближения к земле точки обрастали перьями, крыльями, клювами и шмякались с глухим стуком в соседних дворах. Это был настоящий град, дождь из птиц. У длинного костлявого г-на Фромбрюка рухнувшей птицей убило собаку. У г-жи Тович птица пробила ветхую крышу кухни и шваркнулась прямо в кипящий суп. Г-жа Тович восседала теперь на кровати, и лицо ее было обложено кусками зернистого льда, что, по убеждению эскулапа Руфа, должно было спасти ее от ожогов. А г-н Фромбрюк бродил по улицам города, держа на вытянутых руках тело своего пса, бессмысленно обращаясь к встречным с риторическим вопросом: «За что? За что же?!»

Птицы продолжали падать на город, и все мы, поначалу высыпавшие на улицы, попрятались по домам и с тревогой взирали на свои крыши – прочны ли они? Г-н Фромбрюк, не найдя никого, кому еще можно было бы задать свой безумный вопрос, потихоньку тоже направился к дому. Но по мере приближения к нему Фромбрюк вынужден был ускорить свой шаг, а потом уже и бежать, увертываясь от пикирующих на него птичьих тел, крепко прижимая к груди незабвенного друга. Небольшой жаворонок снарядом ударил ему в плечо, г-н Фромбрюк от неожиданности распахнул руки, выронил пса и, вскрикнув, в панике бросился прочь.

На улицах города осталась только Тамар, тщедушная Тамар, что вышагивала по пустым тротуарам, патетически восклицая: «Наказание Божие!» Птицы падали позади и впереди нее, справа и слева, но Тамар, словно одинокая странница, все вздымала вверх сухие длинные руки и взывала к неведомому своему Господу.

Мы все плохо спали в эту ночь, тревожно прислушиваясь. По крышам, мостовым, тротуарам били копыта невидимых лошадей. Это падали на нас птицы. Стук, то утихающий, то нарастающий с новой силой, продолжался всю ночь. Словно странный кузнец, неизвестный в наших краях, ковал для нас колесницы. Одна за другой эти неведомые колесницы катили по городу, и дробное цоканье коней приводило жителей в трепет.

Наутро все бросились, прижались к проснувшимся окнам. Мир за стеклом обескуражил меня. Улицы были покрыты телами вповалку лежащих птиц. Мостовые были усыпаны ими. На моем крыльце образовался целый сугроб перемешанных перьев, голов и крыльев. С трудом приоткрыл я входную дверь и тотчас захлопнул ее. Мне не хотелось выходить в этот мертвый мир. Я еще цеплялся за жизнь.

Весь долгий день я просидел дома. Но в тишине, нарушаемой только глухим стуком падающих тел, мне казалось, что и я уже перестаю существовать. Соседи тоже не выходили на улицу. Даже развратный шпрехшталмейстер и вся его гнусная компания не показывали носа наружу. Соседи только перекрикивались друг с другом, настежь распахнув окна. Весь город сидел по домам.

От окна к окну докрикивали последние новости. Мальчик Шай с оттопыренными морковными ушами, решив воздушной почтой известить кого-нибудь о случившемся в нашем городе, запустил в небо одного из своих голубей, привязав к нему тревожную красную ленту. Тот взвился вверх, но через мгновение уже стремительно рухнул, безжизненный, на крышу собственной голубятни. Шай запускал голубей одного за другим, каждый вновь воспарял и тут же, мертвый, ничком грохался о жесть голубятни. Мальчик Шай потерял всех своих птиц. Никто не отважился в этот день выйти на улицу.

Ночью меня разбудило зловещее завывание. Немедленно вскочил я с постели. Вой и урчание стояло над городом. Я подбежал к окну. Птицы падали теперь реже. В свете фонарей, которые истинным чудом удалось зажечь нашему одноглазому фонарщику, мне удалось разглядеть безумный кошачий пир. Коты, в таких количествах никогда прежде не водившиеся у нас, сбившись в кровожадные стаи, пожирали пернатую дичь. Видимо, привлеченные невиданным угощением, собрались они здесь со всей округи. В полутьме трудно было их всех рассмотреть, но те из них, на кого падал тусклый свет фонарей, представляли собой ужасное зрелище. Морды их были в крови и пухе растерзанных птиц. Они набрасывались на распростертые тушки с тупой прожорливой яростью. Победное клокочущее урчание разносилось по городу. Коты, терзая тела несчастных птиц, умудрялись при этом оскаливаться и шипеть друг на друга. Как будто мало было добычи вокруг.

Но если не слушать их ужасный вой, то в темноте, не вглядываясь, их можно было принять за путников, что прибились в ночи к одиноким, тлеющим, редким кострам, тесно прижавшись плечами и жарко дыша на замерзшие руки. Как будто путники эти заполнили все улицы пустого нашего города и сидят там, греясь возле чахлых неверных костров. Мне подумалось, что и я всего лишь один из заблудившихся путников. Словно я вышел в поход и забыл, для чего…

Коты торжествовали в городе до утра. С рассветом, словно боясь содеянного, они разбрелись, попрятались в только им одним ведомые убежища. Что делают они там? Набираются сил для нового кровавого пира?

Город наш медленно, неуклюже стал отходить от полученного шока. Люди выглядывали из окон, осторожно, озираясь, выходили на улицы и постепенно свыкались с новой для них реальностью. Тем более что ничего сверхъестественного уже не происходило. Конечно, птицы по-прежнему падали, но, с другой стороны, падали они не столь часто. Во всяком случае, не так зловеще, как в первый день. Или это нам только казалось? И хотя все равно улицы наши по-прежнему были усеяны безжизненными птичьими телами, мы как-то успели к ним привыкнуть. Нельзя сказать, что зрелище это доставляло кому-то радость, но, во всяком случае, уже не вселяло того первозданного ужаса, что пережили все поначалу. Но мне не становилось от этого легче. Я чувствовал себя как и эти разучившиеся летать птицы…

Через несколько дней в город неведомо откуда прибыла ученая экспедиция. Члены ее, одетые в синие мантии, переступив через обломки бюста г-жи Френкель, торжественно собрались в музее возле куколки г-на Дворка и долго совещались о возможных причинах произошедшего у нас злоключения. Они вышли на улицы, прогулялись по городу. Птицы продолжали падать. Ученые не пришли ни к какому выводу и, удивленные диковинным происшествием, причины которого неизвестны науке, поспешно покинули пределы нашего города.

Жители и сами пытались объяснить себе происходящее: было высказано много безумных версий, но ничего объясняющего странную птичью смерть так и не нашли. Вокруг города птицы вели себя привольно, носились в высоте, вили гнезда, кричали свои птичьи песни, но стоило им только пересечь невидимую воздушную городскую черту, как немедленно замертво они падали вниз. И ничего нельзя было с этим поделать. Дворники во главе со своим командующим г-ном Пунком за ночь едва поспевали убирать трупы, и то только для того, чтобы за день мостовые вновь не переполнились телами мертвых разбившихся птиц.

В конце концов г-н Корп, тот, что создал специальный стул для г-жи Фиш, изобрел некое техническое приспособление, которое и продемонстрировал как-то днем. Изобретение его было подобно китайскому зонтику, но укрепленному, прочному, наверху которого располагалось несколько торчащих маленьких пик. Г-н Корп объяснил нам, что сила падения птицы, вернее, сила удара уменьшается, если тело птицы не бухается плашмя на верх такого зонтика, а натыкается на торчащую пику, то есть протыкается ею. И действительно, испробовав зонтик г-на Корпа, мы почувствовали некоторое облегчение. В определенном смысле мы были теперь спасены от обрушивающихся на нас ударов. Немедленно наш столяр, упитанный толстошеий Польман, стал мастерить эти замечательные зонтики, и уже через неделю нельзя было встретить ни одного прохожего, выходящего из дома без этого славного приспособления.

Воистину, жители нашего города были изобретательными людьми. Обнаружив такое количество птиц на прекрасных зонтиковых вертелах, мой бывший сосед кулинар Рутер немедленно принялся готовить изысканное жаркое из разных сортов этих беспрестанно падающих пернатых. И тут все мы, еще недавно ничего не смыслящие в орнитологии, поняли наконец тонкую разницу во вкусе всех этих чудесных деликатесов. Мы узнали, что птица дроссель хороша к изысканному обеду с сухим белым вином. А, например, жаворонок, запеченный в тесте, – один из самых легких и приятных завтраков поутру. Птица нахлиэли удивительна на жаркое, если, конечно, подавать ее вторым блюдом, после роскошной закуски – тушеной головы пеликана. И, без всякого сомнения, нет ничего прекраснее торжественного ужина при свечах, когда середину праздничного стола украшает вертел с десятком крошечных колибри, обжаренных до хрустящей корочки и приправленных фуа-гра из печени дикой мускусной утки.

В результате нежданного изобилия удивительных птичьих блюд все сделались такими гурманами, что кулинары соседних городов стали частенько писать нам, выпрашивая рецепты. Но так как читать в городе никто не умел, то чужим кулинарам так и не удалось выведать наши секреты.

Коты наши растолстели и достигли таких небывалых размеров, что собаки стали бояться их и даже днем, заслышав откуда-нибудь из подвала тихий вой проголодавшейся кошки, псы спешили прижаться к ногам хозяина. Дошло до того, что пожарная команда под предводительством славного г-на Эша устроила специальную охоту на этих огромных котов. Как рассказывали потом очевидцы, охота была настоящим опасным ночным сафари. Неимоверных размеров коты прыгали на отчаянных пожарных, стремясь вцепиться им в горло и одновременно тяжестью своих тел придавить их к земле. Несколько смельчаков, что вызвались помогать пожарным, были ранены в эту ночь, а некоторые закусаны до потери крови. Проклятые коты, сильно пострадавшие во время такой охоты, собрали под утро остатки своего воинства и в отместку выследили несчастного Дорфа. Когда он, по-прежнему считая себя белой ручной дрессированной мышью, выбрался за порог своего дома, безжалостные животные со всех сторон обрушились на него и в мгновение ока разорвали его на части на глазах ошеломленной семьи.

На следующую же ночь пожарная команда, пополнившаяся новыми добровольцами, дала котам последний смертельный бой. Коты дрались с неописуемой яростью. Это были уже не зайцы, победить которых можно было, вооружившись клистирными трубками. Грохот боя стоял над городом. Но пожарным удалось победить. Коты отступили. Часть гигантов, не выдержав натиска, бежала из города, остальные попрятались под дома и долго еще сидели там, не решаясь показать носа. Надолго запомнилась им эта битва. Теперь только изредка, и то беспрестанно оглядываясь, воровали они лежащих на мостовых птиц и тайком утаскивали себе в подвалы. Но г-н Эш дежурил каждую ночь, и потому редко грабеж заканчивался удачей. Мальчик Шай рассказал, что скудный рацион в результате довел их до такого состояния истощения, что им пришлось постепенно расстаться со своими гигантскими размерами, и те из них, кто вообще остался в живых, сидя на голодном пайке, приобрели свой прежний незамысловатый дворовый вид.

Избавившись от прожорливых ненасытных котов, город стал расцветать. Изобилие птичьего мяса, которое раньше сжирали ночные хищники, подсказало нам замечательную идею. И действительно, уже через несколько дней проворный г-н Прюк отвез первую партию превосходного рагу из дичи на железнодорожную станцию, чтобы отправить ее в другие города. Заказы посыпались со всех сторон. Всем хотелось полакомиться деликатесами. Теперь уже дворники не сваливали вчерашние тушки за городскую черту. Город стал богатеть. Птицы падали по-прежнему регулярно.

Теперь худая Тамар уже не бегала по вечерним улицам, моля своего Бога, не выкрикивала безрассудно слова о мистическом наказании. Тамар поправилась, она располнела и первая выскакивала по утрам с просторной коляской подбирать упавших за ночь пернатых. «Благословление Господне!» – впору было кричать ей теперь.

Я тоже почувствовал себя лучше. Мрачные мысли мои несколько отступили. «Ну почему же мне наконец не порадоваться вместе со всеми?» – вопрошал я себя.

На вырученные от продажи птичьих деликатесов деньги город закупил неописуемое количество экзотических деревьев. Их высадили везде, заполнив ими все улицы. Так что теперь во дворах у нас росли баобабы и эвкалипты, японские ели и шотландский шелковый вереск. Конечно, на деревьях не хватало поющих птиц, но никто не роптал на судьбу: ведь под деревьями они лежали в изобилии.

Быть может, я не должен был разделять всеобщего восторга. Казалось бы, что мне до кулинарных изысков и экзотической флоры, если я не знаю, кто я такой и как мне жить дальше. Однако острота этих переживаний стала гаснуть. Ощущения, еще так недавно терзавшие меня, несколько притупились, словно память моя постепенно слабела. Все реже я вспоминал о них.

А в это время новые события происходили в городе. Как-то г-жа Бройссер, та самая, что пыталась упасть в обморок при виде трупов несчастных птиц, обратила внимание на удивительную расцветку перьев, никак не используемых в наших коммерческих начинаниях. Ведь перья просто выбрасывались на свалку. Г-жа Бройссер первой сшила себе потрясающей красоты платье из перьев кондора, пуха ласточек и черных крыльев ворон. Сочетание цветов было столь тонким и изысканным, что немедленно все дамы города принялись за шитье. Буквально через неделю искусницы во главе с неутомимой, когда-то влюбленной в меня г-жой Финк щеголяли на площади в удивительных нарядах. Но г-жа Бройссер и тут опередила всех вновь: она сшила пухлому своему супругу некое подобие мантии из длинных хвостовых перьев дикого лебедя. Края мантии были оторочены оперением сойки с синевато-зеленым отливом. Это вызвало искреннюю зависть у остальных мужчин, и вскоре все они, включая меня, обзавелись собственными прекрасными одеяниями.

Я уже не размышлял, стоит ли мне жить дальше. Сейчас эти рассуждения сделались мне странны. Я позабыл, чем они вообще были вызваны. Так жизнерадостны были окружающие меня, так красиво все было вокруг, что нелепы и неуместны были бы жалобы на судьбу. Наконец пришло время, когда я почувствовал удивительную легкость, настоящий душевный подъем. Как хорошо, как славно стало жить! Такое воодушевление, такая эйфория царила во всем городе! Я чувствовал, что могу наслаждаться вместе со всеми.

Теперь по вечерам наши городские аллеи превращались в чудесные фантастические сады, где под экзотическими деревьями прогуливались горожане в ярких одеждах из разноцветных птичьих даров.

Но пять дней назад птицы перестали вдруг падать. Мы не приняли это всерьез. Мы просто не смогли в это поверить. Все, что происходило с нами за последнее время, все, что так изменило жизнь, не могло, не имело права вдруг просто так прекратиться! Но эти странные птицы не только перестали падать, они вообще не залетали теперь в наш город. Мы ждали их каждый день, но ни одна даже случайно не пролетела за городскую черту. Быть может, по своей таинственной птичьей почте они передали друг другу, что город наш опасен для них?

Мы попытались их подманить: разбросали зерно по всем улицам и дворам. Но даже воробьи не откликнулись на наш отчаянный призыв. Тогда сообразительный г-н Прюк завез несколько птиц, купив их в соседнем городе. Но стоило отпустить их из клетки, как моментально поднялись они ввысь и стремглав вылетели за пределы нашего города. Ах, как хотелось нам подняться за ними в погоню! Неужели мы не в силах пригнать назад этих несчастных птиц?!

У всех опустились руки. Возможно ли, что птицы наши никогда не вернутся? Неужели ни одна из них уже не упадет с неба, как падает самоубийца, отважившись прорвать наконец воздушную ватную ткань? Неужели никогда теперь, выйдя утром из дома, не найдем мы теплые их тела с распахнутыми крыльями, распростертыми в наших дворах?..

Тамар опять заходила по городу с безумными причитаниями. Как жить нам теперь? Ведь не можем же мы вернуться обратно, в то время, когда птицы не падали на нас с неба. Бессмысленно бродили мы в своих цветастых одеяниях среди молчащих деревьев.

Нет сил больше жить нам в этом городе. Надев свои мантии и платья из лучших перьев, мы все идем на его окраину. Поле расстилается перед нами. Птиц нет и здесь. Тишина. Кто-то из нас не выдерживает и первым бросается в бег. Ветер раздувает оперения. Мелькая разноцветьем птичьих красок, мы бежим по пустому полю туда, вперед, где, может быть, птицы еще падают с неба. Бежит г-н Эш с орлиным гребнем на блестящей пожарной каске. Бежит мальчик Шай, размахивая павлиньим хвостом. Г-жа Бройссер машет черными вороньими крыльями. Г-н Фромбрюк высоко задирает журавлиные ноги. Клекочет кулинар Рутер, толстую шею задрал столяр Польман. Я бегу изо всех сил, пытаясь хоть на мгновение оторваться от круглой тяжелой земли. Впереди Тамар машет крыльями все быстрее, быстрее. Только Дорфа нет с нами, сожранного проклятыми кошками.

Мы несемся по полю, размахивая крыльями, распустив хвосты из широких упругих перьев, задрав головы, распахнув клювы и клекоча, клекоча… Еще мгновение – и воздушный поток подхватит нашу стаю, и мы взмоем в небо, прочертим в нем яростный круг и, сложив крылья, тяжким пернатым камнем ринемся вниз на наш окаянный город.

Эпилог

Вспомним ли мы сами, что существовали когда-то…

Content

Йонатан Видгоп
Свидетельство

Часть первая. Побег

Литератор

Речь профессора

Энциклопедия

Архив

Господин Перл

Властитель дум

Отец

Вождь

Часть вторая. Беспамятство

Изгой

Косильщик

Служба

Представление

Часть третья. Любовь

Нашествие

Углекопы

Жена

Жизнь г-жи Фиш

Землетрясение

Часть четвертая. Исчезновение

Книга

Болезнь

Любовник

Падающие на нас птицы

Эпилог