Майя Павловна Тугушева

Шарлотта Бронте. Очерк жизни и творчества

© Тугушева М.П., 2016

© Оформление. ИПО «У Никитских ворот», 2016

* * *

Вступление

Английский романтизм вошёл в мировую литературу, осенённый гарольдовым плащом. «Веком байронизма» назвал этот литературно-исторический период английский критик А.-Л. Мортон. Это не значит, что именно с Байроном начался романтизм на английской земле. Датой его рождения считается 1798 год, когда были опубликованы «Лирические баллады» Вордсворта и Колриджа.

В известной степени романтизм был наследником общественно-политического, философского и литературного направления – Просвещения XVIII века – и одновременно реакцией на эту культурно-историческую эпоху, обещавшую человечеству «сон золотой» наяву, разумное и благоденствующее общество, в котором царят Свобода, Справедливость и Добро. Писатели-просве-тители ополчались на все разновидности феодально-сословного и кастового гнёта, а героем их произведений была, как правило, разумная и добродетельная личность, всегда торжествующая над неблагоприятными обстоятельствами. Подобный герой был полон высоконравственного энтузиазма, который служил ему верным компасом на пути к достойной цели. Не случайно один из персонажей «Тома Джонса, найдёныша» Г. Филдинга носил имя Олверти (Allworthy), то есть «обладающий всеми добродетелями» или даже «совершенный». Этот моральный энтузиазм – некое врождённое качество, которое ведёт к конечному апофеозу добродетели даже тех положительных героев просветительского романа, которым не чужды слабости и «пороки», например, легкомысленного, но искреннего и добросердечного Тома Джонса, беззаботного гуляку. Образ Тома Джонса был преодолением однолинейности характеров, свойственной просветительскому роману, что закономерно: если философия Просвещения основывалась на идеале свободной человеческой личности, то в применении к литературе – и ýже, к литературному герою, – этот идеал логически предполагал раскованность и свободу, свободу самоосуществления не только в сфере деловой, «материальной», но и в сфере чувств, порой довольно-таки заземлённых, а это никак не совмещалось со схематизмом, тезисностью образа ходячей добродетели.

То, что просветительский английский роман, сохраняя ориентацию на некий отвлечённый идеал, тяготел к индивидуализации художественного образа в сфере чувственного самовыражения, в немалой степени подготовило наступление сентиментализма в английской литературе конца 60-х годов XVIII века и последующую победу романтизма с его акцентом на Чувство – теперь, правда, чувство идеальное, возвышенное, некую «поэзию сердца». Такой акцент не означал, что романтики были противниками разума. Напротив, цель искусства, как они утверждали, не только сделать чувство чище, благороднее и выразительнее, но и просветить Разум. Не отрицали романтики и других идеалов Просвещения – свободы, справедливости и добра. И не только не отрицали, они начали свою литературную деятельность с их прославления. Разве не ранние английские романтики Колридж, Вордсворт и Саути мечтали эмигрировать в Америку и там основать новое сообщество свободных, равных и добродетельных граждан, «Пантисократию»? Разве не Роберт Саути был автором поэмы «Уот Тайлер», героем которой явился вождь английского народного восстания? Однако современники Французской буржуазной революции Вордсворт, Колридж и Саути восприняли якобинский террор как свидетельство «падения» разума, а в якобинцах увидели «смутьянов», поправших законы христианского милосердия и добра, которые должны были стать основой нового общества. Жизнь личную, а также социально-политическую, следовало устраивать, по их глубокому убеждению, учитывая прежде всего законы «сердца» и Мировой гармонии, суть которой можно было постичь интуитивно, властью творческого «озарения», Божественного Воображения. Эти принципы нового литературного течения, в котором сочетались разные тенденции, в чём-то противоборствующие, а в чём-то дополняющие и объясняющие друг друга, были изложены Вордсвортом в предисловии ко второму изданию его «Лирических баллад».

С романтизмом пришла новая эра философского, нравственного и эстетического освоения и осмысления действительного мира, который в Англии повернулся к человеку особенно безотрадной и жестокой стороной. Неприятие реального, «коммерческого», «низменного», корыстолюбивого общества, рождённого Промышленной революцией, заменившей былые «патриархальные» связи хозяина и работника голым материальным «интересом», близорукого во всём, что касается человеческой души; стремление найти новую духовную опору в Сознании и Воображении, постигающих высшие красоту и истину в искусстве, которое, в свою очередь, провозглашалось средством познания Человека, Природы и всего сущего, – таковы были основы нового литературного направления, такова была миссия, принятая на себя английским романтизмом и английскими романтиками. При этом они были далеко не монолитной школой, исповедовавшей единое философское и политическое кредо. Да и в эстетике между ними были отличия. Разочарование и скепсис порой сопровождались бунтарством, а иногда созерцательностью, отказом от решительного действия и тягой к сохранению всего того, что казалось достойным этого, – патриархальности быта, привычек, житейского уклада. Отрицание реалистических традиций романа XVIII века, «ограниченного» в своих поисках Красоты и придающего «слишком» большое значение прозаически-чувственному опыту, сочеталось у романтиков со стремлением тоже, подобно просветителям, познать «правду жизни», смысл бытия мира действительного, даже если этот мир был отнесён в прошлое (Скотт), прикоснуться к жизни народной (понимаемой Скоттом как реальная сила исторического процесса, а Вордсвортом – как животворящий источник безыскусственных, искренних чувств). А их младший современник, Байрон, был поклонником классицистической мудрости, гонителем тех, кто поносил Разум, и в «Песне о луддитах» (1812) защищал своих отечественных «смутьянов» и «бунтовщиков», внушавших ненависть постаревшему Саути, поэту-лауреату, воспевавшему теперь не Уота Тайлера и Жанну д’Арк, но современных английских королей Ганноверской династии.

С началом XIX века романтики решительно потеснили классицистов и просветителей на книжной полке англичанина. Правда, в самые трудные дни, когда на карту ставилась судьба страны, как это было в момент угрозы наполеоновского вторжения в Англию и битвы при Трафальгаре (1805), рука англичанина чаще тянулась не к «Лирическим балладам», а к томику исторических хроник Шекспира. Творчество его было свидетельством славы минувшей и залогом будущих свершений, тем моральным фундаментом, на котором зиждилась национальная гордость англичан. Но именно с Шекспиром во втором десятилетии XIX века эту популярность стал делить романтик Джордж Гордон Байрон – новое воплощение «английского гения» и творческой силы.

Мир его неистовых, испепеляющих желаний, в котором наивысшей ценностью провозглашались свобода личности во враждебном мире, тоска по вечно недосягаемому «идеалу», трагедия смертельной борьбы в душе человека противоречивых, «роковых» чувств – любви и ненависти, протест против всякого рода «уз», «оков» и «плена», весь пафос небывалых, грандиозных, героических страстей в причудливом сочетании с разочарованием и мрачной «мировой скорбью», томлениями беспокойного духа – всё это неудержимо влекло к себе, и не только молодое поколение. Страсть, бунтарский порыв, горечь творчества Байрона импонировали многим – прежде всего тем, кто ощущал некое «мировое» неблагополучие, общественное неустройство, противоречие между свободой воли и жёсткой регламентированностью социального бытия, построенного на вопиющих контрастах богатства и бедности, бездушного торжества Закона и утеснения прав Личности.

В рамках английского буржуазного общества первой половины XIX века вызревали разнообразные формы противостояния несправедливости – социального, политического, идейно-эстетического, этического протеста. По своей природе этот протест был романтичен – бунтарский протест одиночки, в гордом презрении отворачивающейся от общества, не признающего её прав, и мыкающейся по свету, как байроновские Лара или Чайльд-Гарольд, в поисках того «уголка», где можно найти приют смятённым и «оскорблённым» чувствам. Такой протест был отвлечён от трезвого понимания причин и душевного, и социального неустройства, и часто – само-разрушителен: столь остро было ощущение «оскорблённости» и желания противостоять, и так горестно предчувствие тщетности борьбы, да и самой жизни. У Байрона, правда, сильнее была ненависть ко всякого рода «утеснителям» и желание противостоять им:

Встревожен мёртвых сон – могу ли спать?

Тираны давят мир – я ль уступлю?

Созрела жатва – мне ли медлить жать?

На ложе колкий дёрн; я не дремлю;

В моих ушах, что день, поёт труба, Ей вторит сердце…

(Перевод А. Блока)

Влияние и притягательность поэзии Байрона были так велики, что те, чьи произведения стали выходить в свет спустя пятнадцать-двадцать лет после смерти поэта, ещё испытывали воздействие его романтического наследия, хотя многое уже поблекло в образе байронического героя. В конце 30-х годов XIX века в романе «Оливер Твист» (1837–1838) Чарльз Диккенс создал почти пародию на него в лице «демонического» негодяя Монкса и саркастически отозвался о консервативных вкусах многих читателей, желавших видеть романтически приукрашенной даже самую неприглядную и часто жестокую правду жизни: «Удивительно, как отворачивается Добродетель от грязных чулок (имелись в виду «грязные чулки» проститутки Нэнси, спасительницы юного Оливера – М.Т.) и как порок, сочетаясь с лентами и ярким нарядом, меняет своё имя и становится романтикой», – напишет он позднее.

Диккенс, однако, выступал не только против того, что устарело эстетически, но и против шаблонного представления о романтическом: хотя он был одним из ведущих критических реалистов своего времени, некоторые принципы романтической эстетики были нерасторжимо слиты с его реалистическим творческим методом. Такова была одна из особенностей европейского реализма XIX века – сложное сочетание некоторых элементов романтизма и реализма при определяющем и направляющем воздействии последнего.

Таков был и характер творчества Шарлотты Бронте, чей талант развивался под известным влиянием английского романтизма[1]. Однако её героини уже не только романтичны в своём гордом протесте или героическом стоицизме: они же наделены достаточно трезвым пониманием окружающей социальной обстановки и не отторгают себя от общества, но требуют от него признания своих прав на свободу, счастье и творческий труд. Пуская в ход все силы незаурядной души, они стремятся отстоять своё достоинство, право на свободу чувства, не склоняя ни перед кем головы и с презрением отвергая как высокомерие и чванство, так и филантропические чувства тех, кто богаче и сильнее их. Писательница отдавала себе отчёт в том, что несчастье человека в современном мире вызвано не ударами непостижимого, коварного рока, но есть следствие конкретной социально-исторической расстановки сил. В романах Шарлотты Бронте правдиво воспроизведён дух борьбы в обществе, она заставляет усомниться в справедливости, разумности и правомочности реально сложившихся отношений между теми, кто правит, и теми, кто по своему положению должен подчиняться, но отказывается это делать. Недаром консервативный журнал «Квотерли ревью» писал после опубликования романа «Джейн Эйр» (1847):

«В книге чувствуется гордыня и настойчиво утверждаются права человека, для которых мы не находим основания ни в слове Вседержителя, ни в его произволении… Мы не колеблясь заявляем, что в «Джейн Эйр» выражены те же самые взгляды и мысли, которые… питают чартизм и смуту в нашей стране»[2].

Влияние романтизма сказывалось и в эстетических симпатиях и антипатиях Шарлотты Бронте: ей, например, был ближе романтик Скотт, чем реалисты XVIII века, в частности, Филдинг. Её литературная терминология, когда она высказывает свои суждения о природе литературного творчества, иногда кажется позаимствованной из арсенала романтизма. Однако элементы романтизма в творчестве Шарлотты Бронте преодолевались «правдой жизни действительной». В её романах наглядно совершается движение литературного процесса, поворот к насущным проблемам и социальным конфликтам её времени, их критическому и реалистическому осмыслению.

«Я рассматриваю простые, по-детски незамысловатые добродетели правдивости и честности как основу всего возвышенного в характере человека. Говори, что думаешь, будь тем, что ты есть на самом деле, плати долги, в чём бы они ни состояли».

Р.-У. Эмерсон. Иллюзии.

Хауорт, старинный сельский пасторат в графстве Йоркшир, где жили сёстры Бронте, был основан англами задолго до норманнского нашествия – так гласит предание. Первое письменное упоминание о Хауорте относится к 1296 году, когда некий Годфри имел здесь земли «на четыре воловьи упряжки».

Сейчас Хауорт – всемирно известный городок с Мемориальным центром сестёр Бронте, который ежегодно посещают тысячи туристов. Летом здесь особенно многолюдно. По Главной улице, одолевая довольно крутой подъём, толпа взбирается к музею, и трудно представить, что двести лет назад, когда родилась Шарлотта Бронте, эта улица бывала пустынной, а Хауорт порой казался отрезанным от внешнего мира, заброшенным и глухим селением.

Что же влечёт туристов в сегодняшний Хауорт? Прежде всего миф о трёх романтических затворни-цах-сёстрах «не от мира сего», которых снедали смертельная болезнь и собственный талант. Может быть, поэтому бóльшая часть посетителей сначала устремляется в церковь св. Михаила, где под каменными плитами пола похоронена пасторская семья. Очевидно, для удобства обозрения плоское белое надгробие теперь вделано в стену. Скорбный перечень открывает мать, Мария Бронте. Далее следуют имена детей: Мария, Элизабет, Патрик Брэнуэлл, Эмили Джейн, Шарлотта, и завершает его pater familias – его преподобие Патрик Бронте, когда-то ирландский паренёк Пэт Бранти. Энн умерла в Скарборо – там и похоронена.

Из церкви туристы обычно направляются в скромный дом пастора. Вот кабинет мистера Бронте, вот столовая с выцветшими пурпурными шторами. Над софой, где умерла Эмили, знаменитый портрет Шарлотты кисти Д. Ричмонда, над камином – портрет У. Теккерея, любимого писателя Шарлотты. Наверху – спальни. В той, где умерла Шарлотта, некоторые принадлежавшие ей вещи: серо-зелёное платье с узкой талией и широкой юбкой, неправдоподобно маленькие чёрные туфли, крошечные перчатки и чепчики. Под стеклом – миниатюрные, величиной в спичечный коробок, самодельные книжечки. Страницы исписаны мельчайшим бисерным почерком. Чтобы разглядеть буквы, нужна лупа. Это первые литературные опыты Шарлотты и Брэнуэлла. Здесь же, на втором этаже, ещё одна маленькая спальня, бывшая детская. На стене ещё можно разглядеть еле заметные, процарапанные карандашом по извёстке, линии – всё, что осталось от детских рисунков маленьких Бронте. В этой комнатке на узкой, низенькой постели иногда сидела юная Шарлотта, глядя в окно, на кладбище. Туристы смотрят туда же и настраиваются на грустный лад. Вот так – думают они – и Шарлотта с дрожью взирала на угрюмые, поросшие мхом надгробия и размышляла о бренности человеческого бытия. Забегая вперед, скажем: вряд ли всегда. Мысли её бывали порой совсем иного свойства.

Шарлотта Бронте родилась 21 апреля 1816 года. Ей исполнилось четыре, когда в 1820 году Патрик Бронте получил назначение в этот йоркширский приход и перевёз в Хауорт семью. Старшей дочери, Марии, было семь лет. Младшей, Энн, – несколько месяцев. Здесь, в Хауорте, от мучительной болезни умерла его жена.

Страдания Марии Бронте были так велики, что перед концом, к ужасу достопочтенного супруга, её стали посещать религиозные сомнения. Чтобы дети не слышали стонов больной, их отправляли гулять под присмотром Марии. Эта хрупкая девочка после смерти матери истово пыталась её заменить и даже учила сестёр грамоте. Образованием сына Брэнуэлла, надежды семьи, Патрик Бронте ведал сам.

Властный, эгоцентричный, превыше всего ценивший свой комфорт и свой покой, Бронте редко покидал гостиную, где вкушал одинокие трапезы и готовил проповеди. Иногда он выходил к детям в столовую и наблюдал их необычные игры, в которых главным действующим лицом нередко бывал герцог Веллингтон, кумир Шарлотты. Нередко они спорили, кто самый доблестный из всех: «Веллингтон, Буонапарте, Ганнибал или Цезарь». Когда спор становился чересчур, по его мнению, громким, он «умиротворял» их. При этом он не мог не заметить, что дети его, пожалуй, одарённее своих сверстников. Однажды он сам снизошёл до «игры». Вот что он пишет после смерти Шарлотты её другу Элизабет Гаскелл, которая работала над её био-графией[3]: «Вспоминаю одно обстоятельство. Когда дети мои были совсем юны, старшей около десяти, а младшей ещё не исполнилось четырёх, полагая, что знания их обширнее, чем кажется на первый взгляд, и решив заставить их разговориться без излишней застенчивости, я рассудил, что этого можно добиться, если они будут скрыты от постороннего взгляда. Случилось так, что в доме была маска. Я велел им по очереди встать и смело отвечать на мои вопросы под её защитой. Я начал с младшей (Энн, впоследствии Эктон Белл) и спросил, к чему стремится ребёнок её лет. «Вырасти и познать жизнь», – был ответ. Я спросил следующую (Эмили, впоследствии Эллис Белл), что мне делать с Брэнуэллом, который иногда озорничал. Она ответила: «Вразумить его, а если он не послушается голоса разума, то высечь его». Я спросил Брэнуэлла, каким образом можно постичь разницу между умственными способностями мужчины и женщины, и он ответил: «Соотнося их способности с разным строением их тела». Затем я спросил Шарлотту, какая книга лучшая в мире. «Библия», – сказала она. «А ещё?» – «Книга Природы». Я задал вопрос Элизабет, в чём состоит лучшее образование для женщины. «В умении хорошо вести хозяйство». И, наконец, я спросил у старшей (Марии), как с большей пользой употребить время. «Приуготовляясь к вечному блаженству», – ответила она.

Возможно, я не совсем точно передаю их слова, но, во всяком случае, смысл их я передал совершенно верно»[4].

Как все дети протестантов, маленькие Бронте изощряли свой пытливый ум на схоластических премудростях Катехизиса, построенного по принципу вопросов и ответов.

Девочки читали, однако, не только Катехизис, но и газеты и литературные журналы «Эдинбург ревью» и «Блэквудс мэгэзин», которые выписывал отец. По убеждениям Патрик Бронте был непримиримым тори. Известно, что в своё время он очень неодобрительно отнёсся к движению луддитов, почему рабочие прихода недолюбливали своего духовного пастыря. Может быть, поэтому он всю жизнь носил оружие, чтобы в любую минуту оказать сопротивление, если потребуется. Такой необходимости ни разу не возникло, но оружие всё-таки иногда применялось. Чувствуя раздражение, преподобный Бронте удалялся во двор и разряжал пистолет в воздух. Детей в семье держали строго, никогда не оказывая поблажек плоти. Пища их была самая спартанская, одеты они были всегда в тёмное. Однажды Патрик Бронте сжёг их сапожки – по причине слишком яркого цвета. Нрав Патрика Бронте был непокорный. Он держался гордо и отчуждённо – в первую очередь с окрестными богачами. Его дочери, Шарлотта и Эмили, унаследовали этот непокорный дух.

Хотя семья пастора жила довольно замкнуто и узок был круг её знакомых, бурлящий социальными антагонизмами мир был рядом. Хауорт находился в четырёх милях от городка Кихли, где воздух был тускл от дыма фабричных труб. То, что происходило вокруг, не могло не волновать маленькую Шарлотту, – например, жестокая эксплуатация детей на ткацких фабриках Йоркшира, о чём она могла прочитать в газетах. Сёстры с нетерпением ожидали газет. Даже преданная нездешним помыслам Мария внимательно следила за парламентскими распрями. У детей была прекрасная память, все они действительно были одарённы, – отец на этот счёт не заблуждался.

Тем более Патрика Бронте беспокоило будущее дочерей. Что, если они не выйдут замуж? Как и на что они станут жить? Наследственных средств к существованию у них не будет: да и какое наследство мог оставить бедный сельский пастор с небольшим доходом (сто семьдесят фунтов в год) пяти дочерям? Значит, надо дать им образование, чтобы они в случае необходимости могли служить гувернантками или учительницами. Он был рад узнать, что неподалёку, в Коуэн-Бридж, для дочерей лиц духовного звания открывается недорогая школа с полным пансионом. Летом 1824 года туда уезжают Мария и Элизабет. Несколько недель спустя – восьмилетняя Шарлотта, а затем Эмили. Как всех поступающих, девочек экзаменовали. Из заключения школьного совета следовало, что Шарлотта Бронте «очень умна для своего возраста».

Пребывание в Коуэн-Бридж стало тяжким испытанием для Шарлотты. Здесь было очень голодно и холодно. Здесь она впервые вкусила горечь беспомощности. На её глазах садистски мучили Марию, которая раздражала воспитательницу своей рассеянностью, неаккуратностью и безропотностью. Однажды больную сестру заставили подняться с постели, а когда она с трудом добралась до столовой, её за опоздание лишили завтрака.

Изощрённая, тираническая жестокость и скоротечная чахотка быстро вели к трагическому концу. В феврале Марию отправили домой, в мае она умерла. А затем настала очередь Элизабет, тоже очень слабой здоровьем.

Директор Коуэн-Бридж, Уилсон, человек чёрствый и лицемерный, полагал, между прочим, что ранняя смерть – самое лучшее, что может выпасть на долю ребёнка: тогда безгрешным ангелом предстанет он перед Всевышним. Уилсон иногда сочинял сентиментальные вирши на эту тему, но даже на его взгляд девочки Бронте чересчур уж спешили вкусить райское блаженство, что угрожало репутации школы. Поэтому Элизабет срочно отослали умирать домой, а вслед за ней, как бы чего не вышло, Шарлотту и Эмили.

Всё это время Патрик Бронте искал новую хозяйку дома. Он сделал два или три брачных предложения, но был отвергнут. Пришлось выписать на постоянное жительство свояченицу, мисс Брэнуэлл. Ей отдали бразды правления в доме и доверили религиозное воспитание детей.

Теперь их было три сестры, но как-то так получилось, что Эмили и Энн образовали свой особый, «двойственный» союз, а Шарлотте стал ближе Брэнуэлл. Они вместе начали издавать домашний «Журнал для молодых людей», черпая вдохновение в «Блэквудс мэгэзин». Проблема же образования дочерей для Патрика Бронте оставалась нерешённой, но теперь он был осмотрительнее и желал отдать Шарлотту, оказавшуюся старшей из сестёр, в более гуманное учебное заведение. Такой была Роухедская школа сестёр Вулер. Плату за обучение здесь взимали немалую, но на помощь пришла крёстная Шарлотты, и скрепя сердце крестница уехала в Роухед (1832).

Глава школы, Маргарет Вулер, была женщиной честной и доброй. В её школе никого не морили голодом и усердно учили тому необходимому, что требовалось в 30-е годы XIX века от гувернантки, то есть, кроме грамматики и арифметики, изящному рукоделию, рисованию и французскому языку. Сверстницам Шарлотта казалась странной девочкой. Одна из них впоследствии писала Элизабет Гаскелл: «Впервые я увидела её, когда она выходила из фургона (доставившего её из Хауорта. – М.Т.), одетую очень старомодно, совсем замёрзшую и несчастную… Когда она пришла в класс, на ней было другое платье, но такое же поношенное, как первое. Она была так близорука, что казалось, будто всё время ищет чего-то, склоняя голову набок, и поэтому смахивала на маленькую старушку. Она была очень застенчива и нервна и говорила с сильным ирландским акцентом. Когда ей дали книгу, она так низко нагнулась, что почти коснулась страницы носом, а когда ей велели поднять голову, книга, словно пришитая, тоже взлетела, так что нельзя было удержаться от смеха»[5].

Однако это не мешало относиться к молчаливой и необщительной Шарлотте с большим уважением, потому что она казалась воплощением трудолюбия и чувства долга. Она трудилась как одержимая: ей предстояло в короткий срок многое узнать, чтобы потом учить сестёр и чужих детей. Скоро она стала первой ученицей в школе, но и тогда в ней не прибавилось общительности. Она трудно сходилась с людьми. Всё же в Роухедской школе она приобрела двух друзей, и на всю жизнь. То были порывистая, откровенная, смелая Мери Тэйлор (это она вспоминает в письме к Гаскелл о первой встрече с Шарлоттой) и спокойная, рассудительная, набожная Эллен Насси. В Мери пленяли абсолютная честность и прямота: «Знаешь, по-моему, ты очень некрасива», – сказала однажды Мери Шарлотте. Когда впоследствии ей вздумалось извиниться за эту «бестактность», Шарлотта успокоила: «Ты мне оказала большую услугу, так что не раскаивайся…»

В Роухедской школе Шарлотта провела полтора года и узнала всё, что могли преподать сёстры Вулер. Дома же её ждали Эмили и Энн, всегда готовые учиться, когда не пребывали в своей воображаемой, фантастической стране Гондал. Шарлотта и Брэнуэлл тоже обрели страну грёз, Ангрию, где совершал геройские и даже преступные деяния своенравный, жестокий и обольстительный герцог Заморна. Ожидая, пока потребуются её услуги гувернантки, Шарлотта приняла самое деятельное участие в его судьбе. Брэнуэллу она доверила войны герцога, её же больше занимали сложные отношения, которые складывались у Заморны с женой из-за его любовных историй.

Романтическая фигура Заморны возникла в юношеских сочинениях Шарлотты и Брэнуэлла не случайно. Их первые литературные опыты создавались под особо ощутимым влиянием поэзии Байрона. Корсар, Лара, Гяур – их черты сливаются в Заморне: он вероломен и благороден, коварен, умён и непостижимо обаятелен. Жизнь Заморны – кипение необузданных, беззаконных страстей, которые он во что бы то ни стало стремится утолить.

Был и другой властитель романтического воображения брата и сестры – Наполеон. Политически одиозная фигура, враг, над которым одержал победу герцог Веллингтон, тоже был осиян блеском поэтического величия. «Корсиканское чудовище» очень напоминало мятежных, безбожных «байронических» героев: смел, умён и безрассуден, готов принести в жертву своим «роковым» страстям благополучие и близких, и всего мира. Таков был и Заморна. Поэтому, сидя в маленькой спальне и глядя в окно, в которое теперь подолгу смотрят туристы, Шарлотта порой была далеко, в мире ярых страстей и вряд ли тогда видела унылое кладбище. Она сама иногда не знала, что реальнее: однообразная повседневность Хауорта или бурные события, совершавшиеся в её фантастической Ангрии. «Мало кто поверит, – запишет она в дневнике, – что воображаемая радость может доставить столько счастья».

Её Заморну любят прекрасные женщины, но порой они ему неверны, и тогда он упрекает изменницу «громовым голосом», а в его «яростных чёрных глазах сверкают все молнии ревности»[6].

Большой радостью была также переписка с Мери и Эллен. Эллен сохранила почти все письма Шарлотты. Мери почти все уничтожила. Эллен происходила из торийской семьи. Мери – из семьи радикалов. С ней Шарлотта была откровеннее, а письма к Эллен, как правило, нежнее и покровительственнее. Шарлотта всегда руководила чтением Эллен, например, рекомендовала ей Байрона и Шекспира. Правда, Байрона без «Дон-Жуана», а Шекспира без комедий: наверное, боялась, как бы Эллен не шокировали некоторые «вольности», и радовалась, что Эллен нравился роман В. Скотта «Кенильворт».

В это время Шарлотта много рисует – пожалуй, не меньше, чем Брэнуэлл, который мечтает стать профессиональным художником. Юноша он был самолюбивый и придерживался высокого мнения о своих способностях, возможно, недооценивая сестёр. Шарлотта относилась к этому чувству превосходства иронически, о чём свидетельствует юмористический фрагмент «Ангрия и мои ангрианцы», где под именем Патрика Бенджамина Уиггинса выведен её дорогой брат и любимец отца. Напыщенный и, надо сказать, глуповатый, Патрик так отзывается о своих сёстрах:

«– Есть создания, которые набиваются мне в родню, некие три девицы. Им выпала честь называть меня братом, но я отрицаю их право быть моими сёстрами.

– А как зовут ваших сестёр?

– Шарлотта Уиггинс, Джейн Уиггинс и Энн Уиггинс. – Они такие же странные, как вы?

– О, да они просто глупые создания, о которых не стоит много говорить. Шарлотте восемнадцать, она низенькая и коренастая, мне до локтя. Джейн – шестнадцать, она высокая и тощая, лицо у неё с кулачок, а Энн – ну просто ничто, абсолютное ничто.

– Да не может быть! Неужели она дурочка?

– Да вроде того.

– Хм, ну и семейка у вас»[7].

Всё это были весёлые литературные игры, и Шарлотта с наслаждением им предавалась. А затем пришло письмо от мисс Вулер. Она предлагала Шарлотте место помощницы в своей школе и, в счёт части жалованья, обучение Эмили. Шарлотта согласилась. Из-за Эмили: ей тоже надо было думать о будущем; из-за Брэнуэлла, которого отец и тётка решили отправить в Королевскую академию художеств учиться живописи, жалованье Шарлотты и тут могло пригодиться, – и, сетуя в письме к Эллен на Долг и Необходимость, «суровых владык, которых человеку нельзя ослушаться»[8], Шарлотта готовится к отъезду.

В июле 1834 года две сестры Бронте уезжают в Роухед, и там начинается для Шарлотты страда гувернантки. Она была занята с семи утра до одиннадцати вечера, а вознаграждение было очень скудным. После уплаты за Эмили почти ничего не оставалось. Очень беспокоила сама Эмили. Она не способна была существовать без Хауорта, где в любое время могла сорваться в долгую прогулку по вересковым холмам. Строгий распорядок дня действовал на неё угнетающе. В конце концов пришлось отправить Эмили домой, а её место заняла Энн, которая стала в школе всеобщей любимицей.

У самой же Шарлотты было такое чувство, словно она попала в ловушку. Она тосковала по Ангрии и Заморне, о которых и думать было некогда, не то что сочинять. Она доблестно исполняла свой долг, но понимала: надолго её не хватит. Идеальное представление о самоотверженной викторианской девушке требовало безоговорочной жертвенности во всём, что касалось семьи. Такова, например, была Эллен Насси, которой, правда, не приходилось работать по найму, «но я не такая, – пишет Шарлотта Бронте Эллен. – Если бы ты знала мои мысли, мои мечты, что меня поглощают всецело, и яростное воображение, которое иногда просто пожирает меня и заставляет думать, что общество, какое оно есть, невозможно скучно и бесцветно, ты бы меня пожалела, а может быть, стала презирать»[9]. Любопытно отметить, как типично для романтического мироощущения именно это чувство своей обособленности, чуждости всем прочим, своей противопоставленности «обществу», своей «самоличности», порабощённой, но бунтующей и несчастной. Она пишет Эллен о «мрачной подавленности» и «неуверенности», ей кажется, что жизнь кончена, во всяком случае, то, что будет, – будет безрадостно; пишет, что мечтает о «примирении с Богом», пытается примениться к окружающим и не дать заметить особенности своей натуры, но за нарочитой сдержанностью следует взрыв, о чём она потом горько сожалеет.

Пока она изнемогала над тетрадками, Брэнуэлл всё же попытал судьбу. С рекомендательными письмами и немалой суммой денег, которую вручили ему тётка и отец, он отправился в Лондон. И тут произошла непонятная история. То ли деловая и равнодушная столица произвела на юношу из захолустья обескураживающее впечатление, лишив его решимости действовать, то ли он не был уверен, что из него получится настоящий художник, то ли внезапно заболел (а по мнению некоторых бронтоведов, он с детства страдал эпилепсией), только Брэнуэлл в Лондоне никуда не пошёл, деньги растратил и вернулся с красочным рассказом о том, что его обокрали. С этим надо смириться, убеждал он домашних. Может быть, это и к лучшему, потому что истинное его призвание – быть не художником, а литератором. А раз так, то почему бы редактору прославленного «Блэквудс мэгэзин» не взять его в штат своего журнала вместо умершего сотрудника? И с наивной самоуверенностью провинциала Брэнуэлл Бронте предлагает свое перо по той причине, что он талантлив, оригинален и может оказать мистеру Блэквуду услуги неоценимые. Вполне вероятно, Брэнуэлл мог бы стать заметным литератором, но он не знал психологии издателей солидных журналов. Ответом было презрительное молчание, хотя письмо, очевидно, ради курьёза, сохранили.

Шарлотта оказалась счастливее в переписке с сильными литературного мира. Приехав в Хауорт на рождественские каникулы 1836 года, она послала письмо поэту-лауреату, чьё имя, привычно для слуха, завершало звонкий триумвират – Колридж, Вордсворт, Саути – поэтов «Озёрной школы». Скромно и почтительно Шарлотта спрашивала о возможности стать профессиональной писательницей и посылала свои стихотворения. Лауреат ответил. Он руководствовался благой целью – наставить на путь истинный молодую девицу, которая, очевидно, желает литературной славы. «Праздные мечтания, в которых вы ежедневно пребываете, способны нарушить покой вашего ума, и, поскольку обычные дела покажутся вам пошлыми и никчемными, вы почувствуете себя неспособной к их исполнению, не сумев стать пригодной к чему-нибудь ещё. Литература не может быть уделом женщины и не должна им быть. Чем больше женщина занята свойственными ей обязанностями, тем меньше у неё остаётся досуга для литературы, даже если это занятие второстепенное или просто развлечение. Жизнь ещё не призвала вас к исполнению этих обязанностей, а когда это свершится, вам не захочется мечтать об известности»[10].

Однако стихи, присланные Шарлоттой, произвели неплохое впечатление, потому что Саути «разрешает»: «Пишите стихи ради них самих, без излишней гордыни, не рассчитывая на славу. Тогда это занятие не повредит ни сердцу вашему, ни уму»[11].

Роберт Саути искренне желал своей корреспондентке добра (как он его понимал, когда дело касалось женщины) и выражал надежду, что она ещё будет признательна за вовремя поданный разумный совет, хотя сейчас она и почувствует некоторое разочарование.

Шарлотта осмелилась ответить, опять в высшей степени почтительно и в то же время с еле заметной иронией. Она и не помышляет о том, чтобы пренебречь «своими реальными обязанностями ради удовольствия, которое доставляет игра воображения, ради творчества, из любви к славе или ради эгоистического самоутверждения»[12]. Да и может ли она позволить себе такую роскошь? Её отец – пастор с очень ограниченными средствами. Её долг – работать. Она получила образование гувернантки. Это, очевидно, и есть дело её жизни. У неё достаточно забот по дому, чтобы не предаваться праздным мечтам.

Однако (тут Шарлотта словно просит о сочувствии) «по временам, сознаюсь, я не могу не думать, но я никогда не тревожу остальных своими думами. Я делаю всё, чтобы не казаться занятой своими мыслями или непохожей на других и не дать окружающим усомниться в характере моих устремлений. Следуя советам моего отца, который с детства наставлял меня в том же мудром и доброжелательном духе, что пронизывает ваше письмо, я всегда старалась исполнять все обязанности, что подобают женщине, исполнять не только добросовестно, но чувствуя к ним искренний интерес. Это мне удается не всегда. Часто, когда я учу или шью, я бы с большим удовольствием читала или писала, но я отказываю себе в этом, и одобрение отца служит мне достаточной награ-дой»[13]. Она благодарит знаменитого поэта, она уверена, что никогда больше не возмечтает увидеть свое имя в печати, «а если такое желание возникнет, я взгляну на письмо Саути и подавлю это желание»[14].

Получив её ответ, лауреат с чувством исполненного долга пишет знакомой, что охладил пыл одной «бедной девицы»: «Кажется, она старшая дочь пастора, получила хорошее образование и похвально трудится гувернанткой в какой-то семье. Тогда же, когда пришло от неё письмо, её брат написал Вордсворту, внушив ему отвращение своей грубой лестью и поношением других поэтов, в частности меня. Сестра же, судя по второму письму, хорошая девушка и, возможно, будет поминать меня добром всю жизнь»[15]. По счастью, Шарлотта Бронте не последовала совету Саути. Его нравоучительное письмо должно было глубоко задеть её, и прежде всего утверждением, что литература – не женское дело. У неё на этот счёт складывалось другое мнение.

В том, что Шарлотта отвергла совет Саути, сказалась та противоречивость её натуры и общего мировосприятия, которую А. Мортон определил как «пограничное» состояние её ума и таланта. Он выводил его из «пограничной» жизненной ситуации, в которой оказалась Шарлотта в Хауорте[16]. Да, сразу за домом начиналась вересковая пустошь, но сам Хауорт был селением, расположенным в промышленном Йоркшире. Шарлотта, как о том говорит её ангрианская сага, находилась во власти литературных идеалов романтизма, но она жила в реальном мире, который настойчиво вторгался в страну байронических грёз. Реальная действительность (скромный быт, тяжёлый подневольный труд) требовала реального же, трезвого её осмысления. Однако удивительное это было сочетание: пылкое воображение и умение трезво судить, постоянно спорившие друг с другом. Взять хотя бы отношение Шарлотты к религии.

В роухедский период жизни, уже гувернанткой, она переживает натиск религиозной меланхолии, чему способствовало ощущение постоянного одиночества. Она сокрушается о греховности своих помыслов и недостаточной твёрдости веры (сказывается суровый ригоризм тетушки Брэнуэлл, которая придерживалась кальвинизма), но её пытливый ум не желает безропотно принимать мрачную кальвинистскую догму предопределения, по которой спасутся только избранные. Ведь если так, если хороший, добрый человек обречён на вечную погибель лишь потому, что ему не посчастливилось быть Божьим избранником, то не слабее ли добро зла и в чём же тогда смысл веры?

Но в сетованиях о греховности помыслов, вполне искренних, чувствуется элемент некоторого преувеличения и самолюбования: Шарлотте нравится «мятежность» её чувств, нравится, что она такова, как есть. Она иногда «боится себя», но не собирается от себя отрекаться: ведь это было бы просто лицемерием и ханжеством – раскаиваться в том, что природа наделила её страстями, умом и талантом. «Если кальвинистская доктрина справедлива, – пишет она Эллен, – то я уже в числе отверженных. Ты и представить не можешь, как мои чувства мятежны и насколько они неподатливы. Когда я углубляюсь в анализ этой проблемы, я начинаю кощунствовать, становлюсь чуть ли не атеисткой в своих чувствах»[17].

Такие признания сопровождаются обычно просьбами «не покидать её» и «не ужасаться».

Неровно складывались отношения Шарлотты с мисс Вулер. Камнем преткновенья было здоровье Энн. Вдруг та стала чахнуть, Шарлотта – всё больше беспокоиться, а мисс Вулер как бы не замечала ни бледности Энн, ни лихорадочных пятен на её щеках. Тем временем пансион перебрался в Дьюсбери-Мур – местность болотистую и сырую, но всего в пятнадцати милях от Хауорта. Соблазн всё бросить и бежать домой возрос неимоверно. Шарлотта почти поссорилась с мисс Вулер, но поставила на своём, Энн отправили домой, сама же, отвезя сестру, она вернулась в Дьюсбери-Мур, снова впряглась в опостылевшую лямку учительницы-няньки и работала с утра до ночи, пока её собственное здоровье не ухудшилось настолько, что врач предписал обязательную перемену обстановки. Шарлотта Бронте с радостью подчинилась.

Она вернулась в Хауорт, но не в Ангрию. Ей было двадцать два года. За плечами появился маленький житейский опыт. Заморне с его авантюрами уже не удавалось, как прежде, владеть всеми её помыслами. В одном, правда, она останется ему верной: её будущий избранник должен на него походить. Она сама это, наверное, поняла, неожиданно получив письмо от брата Эллен, Генри. Окончив Кембридж и получив место помощника священника, Генри решил, что ему надо жениться, а жену взять такую, которая могла бы учить детей прихожан в церковной школе. Шарлотта Бронте, на его взгляд, вполне подходила для этой двойной роли – быть его женой и школьной учительницей. Но Шарлотта Бронте отказала ему. Уж очень прозаичен казался ей Генри Насси. И не прельщала её нисколько тусклая доля супруги священника. Но главное – Генри совсем не знал ту, на ком хотел жениться. Её отказ – пишет она Генри – продиктован «велением совести». «Я не испытываю личного отвращения к идее союза с вами, но я уверена, что по складу своего характера не могу составить счастье такого человека, как вы». А далее следует интересный «антипортрет» Шарлотты Бронте. «У меня всегда была привычка изучать характеры людей, с которыми меня сводила жизнь, поэтому, полагаю, мне известен ваш, и я могу представить, какая женщина подошла бы вам в жёны. Характер её не должен быть ярко выражен, страстен, оригинален, её нрав должен быть мягким, религиозность не знающей сомнений, настроение ровным и весёлым и внешняя привлекательность такова, чтобы вы смотрели на неё с чувством радости и удовлетворения» (5/III, 1836)[18].

Набросав свой «антипортрет», она пытается дать ему понять, какова же на самом деле неизвестная ему Шарлотта Бронте, причём умело, по принципу иронического контраста, воссоздаёт свой образ: «Я не та серьёзная, солидная, рассудочная особа, которой вы меня представляете. Я бы показалась вам романтически настроенной и эксцентричной, вы бы нашли меня язвительной и резкой. Как бы то ни было, я презираю обман и никогда ради того, чтобы обрести почтенное положение замужней дамы и избежать клейма старой девы, не выйду за достойного человека, которого, по моему понятию, не смогу сделать счастливым»[19].

Письмо это честно и мужественно. Ей должно было исполниться двадцать три – возраст, по викторианским представлениям, критический: уже полагалось быть «устроенной», а она отказывалась от независимого и обеспеченного положения, не имея иной перспективы, кроме затянувшегося «отдыха» в Хауорте и нелюбимых, изматывающих обязанностей гувернантки или учительницы.

А работать было необходимо, Брэнуэлл не оправдывал надежд семьи. Не став литератором, как мечтал, он вновь занялся живописью и даже, подучившись мастерству, а точнее в его случае сказать – ремеслу портретиста, открыл в близлежащем городе Брэдфорде мастерскую. Однако художник он был посредственный и клиентуры не нашёл. Он бездельничал, всё чаще его видели в брэдфордских тавернах. Наконец он вернулся под домашний кров. Очевидно, его мало тяготила зависимость от отца – не то что сестёр. Они как раз были очень щепетильны на этот счёт. Даже Эмили, с её органической потребностью жить только в Хауорте, полгода работала в пансионе, а Энн, стойкая и решительная при всей своей уступчивости и кротости, уже служила гувернанткой и писала домой мужественные письма. Шарлотта Бронте тоже приняла предложение знатного и богатого семейства Сиджвиков. Пребывание в их поместье Стоун-Гэпп ей потом казалось, наверное, кошмаром – так страдала её гордость от барственных замашек хозяйки. В письмах к Эмили она жалуется на высокомерие миссис Сиджвик, которую интересует только одно: выжать из неё побольше работы. Заботам гувернантки поручили двоих избалованных мальчишек, которые бывали иногда жестоки. Однажды один из них бросил в неё камень. Шарлотта не пожаловалась. Когда же он в порыве благодарности сказал при всех: «Я вас люблю, мисс Бронте», – мать пренебрежительно заметила: «Но, Джон, любить гувернантку…»[20]

Пребывание у Сиджвиков не затянулось. Хозяйке не нравилась застенчивая и чересчур гордая девушка, которая к тому же не любила её отпрысков и нисколько этого не скрывала. Миссис Сиджвик рассчиталась с Шарлоттой, и та с радостью вернулась домой, зная, конечно, что это всего лишь передышка. Впрочем, ей опять предоставилась возможность поменять утомительный наёмный труд на положение замужней женщины, ей сделал предложение начинающий пастор, ирландец Брайс, приехавший в Хауорт вместе со своим духовным патроном. То была – иронически посмеивалась Шарлотта – «любовь с первого взгляда» (но только со стороны молодого человека), хотя Шарлотте вроде бы понравился остроумный Брайс. Однако чересчур скоропалительно он предложил руку и сердце. Признанию же – так она думала – должна предшествовать длительная романтическая прелюдия.

Итак, Брайсу она отказала и мечтала о поездке к морю, которую давно уже предлагала Эллен и которую под разными предлогами оттягивали отец и тётка, не любившие обходиться без помощи Шарлотты. Всё же поездка состоялась, для чего Эллен пришлось чуть не силой увезти подругу в наёмной карете. Они поселились в приморском городке Берлингтоне. Встреча Шарлотты с морем была необычной. Увидев впервые синюю даль, она заплакала, махнув Эллен рукой, чтобы та отошла подальше, оставив её наедине со стихией.

Через месяц она снова в Хауорте и снова начинает искать место гувернантки, хотя сама мысль о подобной службе ей ненавистна. Да что гувернантки! Если бы ей предложили на выбор: вести праздную «дамскую» жизнь где бы то ни было или исполнять тяжёлую работу горничной, но дома, она бы выбрала последнее, а пока ей и так хватает забот: служанка Тэбби больна, поэтому Шарлотта и Эмили убирают, чистят, гладят, пекут. Но в Хауорте сейчас не скучно. В доме часто бывает молодой помощник преподобного Бронте, проходящий при нём нечто вроде, выражаясь современным языком, стажировки, – красивый, обаятельный Уильям Уэйтмен. Он не только красив, но образован и может поддержать интересную беседу. Шарлотта его рисовала, и, очевидно, сеансы были приятны для обоих. И ещё Уэйтмен был добр, он искренне огорчался болезнью одной из прихожанок, делая всё, чтобы поддержать духовные, да и физические силы умирающей.

Всё это располагало к нему Шарлотту (и Энн, приезжавшую на каникулы домой), но он уже был помолвлен, да и отношение его к Шарлотте не походило на «страсть», о которой она втайне, очевидно, мечтает, несколько наивно поучая Эллен, что «страстная любовь – безумие и, как правило, остается без ответа»[21]. Может быть, в этих словах есть зерно подавленного чувства.

Не утешало и то, что Генри Насси не забывал о ней. Он просит прислать стихи, если есть новые. Новых нет, отвечает Шарлотта, ей скоро двадцать пять, и уже «не к лицу» ей заниматься писанием стихов: «Настало время привести воображение в порядок, подстричь его и удалить все лишние ветки». Романтическая Ангрия с её «вечно пламенеющим закатным небом» уже не влечёт воображения, оно чувствует потребность обратиться к «новой стране, с более прохладным климатом, где рассветы серы и скромны, а возникающий день хотя бы ненадолго омрачён тучами», – так писала Шарлотта в «Прощании с Ангрией», увидевшем свет много лет спустя, после её смерти, когда были опубликованы её ранние труды.

В марте 1841 года нашлось место гувернантки с очень небольшим жалованьем, всего шестнадцать фунтов в год, и это при полном отсутствии досуга, который был так необходим. Хозяйка, правда, держалась приветливо, но требовала от гувернантки не только занятий с детьми, но и шитья по вечерам. Это было уже нестерпимо, и Шарлотта мечтает о чуде, которое вызволило бы её из рабства. А что, если три сестры Бронте откроют свою школу, тогда придёт конец зависимости от чужой воли и капризов, и она советуется с тётушкой, – вернее, спрашивает, не согласится ли та субсидировать это начинание. Тётушка колеблется, но не отказывается поразмыслить.

Шарлотта советуется с мисс Вулер. Учительница тоже готова помочь. Она предлагает снять школу в Дьюсбери-Мур и попытать счастья, но для того, чтобы привлечь учениц в Йоркшире, где так много частных школ, необходимо усовершенствовать свои познания, например, в языках. Как раз в это время Мери Тэйлор, завершавшая образование в Европе, стала присылать открытки, изображавшие старинные замки и соборы.

«Не знаю, что подкатило к горлу, пока я читала её письмо, – пишет Шарлотта Эллен, – такое я испытала яростное отвращение к сковывающей монотонной работе, такое сильное желание обрести крылья… такую настоятельную жажду видеть, узнавать, учиться… Мне нестерпимо было сознание неиспользуемых возмож-ностей»[22]. И хотя, по её словам, это восстание чувств длилось пять минут и она подавила его усилием воли, желание освободиться из «плена» осталось. Она опять пишет тётушке Брэнуэлл, убеждает, что настало время извлечь из их педагогического «таланта» пользу.

И тётушка согласилась. Пусть Шарлотта и Эмили едут во Францию и как следует изучат французский и все необходимые науки. В последний момент очень кстати пришло письмо от знакомых из Брюсселя. Там есть пансион супругов Эгер для молодых девиц, где сёстры Бронте смогут завершить образование. В феврале 1842 года Шарлотта и Эмили покинули Англию.

Пансион Эгеров производил благоприятное впечатление: помещения просторные, удобные и для занятий, и для отдыха; в прекрасном саду, где цветут розы, много укромных уголков, которые Шарлотта и Эмили выберут потом для прогулок. Режим учёбы и жизни пансионерок – самый либеральный: сна и еды достаточно, занятиями до изнеможения не угнетали, пансионерки были веселы и румяны. Бедные Мария и Элизабет! Здесь бы они не зачахли от голода, болезни и жестокого обращения. Шарлотта и Эмили усердно взялись за учёбу. Но они были здесь одиноки. Они были англичанки, они принадлежали к протестантской церкви и с подозрением относились ко всему «французскому» и католическому. Воспитанные в суровых правилах неустанного труда, аскетической самодисциплины и необходимости подчиняться велениям долга, они видели в свободном режиме чуть ли не растлевающее влияние католицизма, который с готовностью идёт на уступки плоти в ущерб духу. Странной им казалась мадам Эгер, мать четверых детей. Сидя в саду, мадам занималась шитьём для младенца, а пансионерки тем временем отвечали ей уроки. Всё это было очень непохоже на строгую дисциплину, которую насаждали английские классные дамы. Странное, но благоприятное впечатление производил и господин Эгер, муж хозяйки пансиона, преподаватель французской словесности, человек умный, вспыльчивый, очень требовательный к тем, в ком он чувствовал способности, и обаятельный. Таким, во всяком случае, его видела Шарлотта. Доведя её до слёз язвительными замечаниями, когда дело касалось французского языка, он с той же экспансивностью пытался загладить обиду и предлагал конфетку, словно Шарлотта ребёнок, и она, в свои двадцать шесть лет, действительно чувствовала себя ребёнком, его ученицей. Он же был Учителем.

Прошло полгода, и мадам Эгер, оценив работоспособность сестёр Бронте, предложила Шарлотте место учительницы английского языка, а Эмили – преподавание музыки. Вместо платы они получали возможность столоваться и продолжать собственное обучение. Шарлотта и Эмили согласились, но из Англии пришли печальные вести. Умер от холеры Уэйтмен, всё ещё пребывавший в Хауорте, и заболела тётушка. Надо было срочно выезжать домой. Шарлотта и Эмили уже готовы были к отъезду, когда пришло второе письмо, извещавшее о смерти мисс Брэнуэлл, и они спешно отправились в путь. Эмили уже не вернулась в Брюссель. Шарлотта уезжала с надеждой снова увидеть своего Учителя. В Англии их ждала последняя воля тётушки Брэнуэлл, в соответствии с которой три сестры Бронте получали средства, достаточные, чтобы открыть собственную школу, когда Шарлотта завершит курс наук в пансионе Эгеров.

Итак, она вернулась в Брюссель, и Эгеры встретили её очень приветливо. Наступило счастливое время для Шарлотты – и удачливое. Она боялась не знающих строгой дисциплины девиц, но, к удивлению мадам Эгер, застенчивая, маленькая англичанка сумела достойно утвердить себя в классе. Рано утром, до занятий, Шарлотта гуляла в прекрасном саду Эгеров и нередко встречала там хозяина, ухаживавшего за кустами роз. Он продолжал давать ей уроки французской литературы, она учила его английскому. Время от времени он дарил ей книги, очевидно, не придавая подаркам особенного значения, но для Шарлотты эти маленькие знаки внимания были началом неизведанных отношений, в которых она сама себе отвела роль послушливой и восторженной ученицы. Сначала в её преклонении не было ничего такого, что могло внушить опасения мадам Эгер. «Рисунком» своих отношений с её мужем Шарлотта воспроизводила тот романтический шаблон, который с лёгкой руки Гёте стал «бродячим» сюжетом в литературе и вызвал немало подражаний в жизни. Преклонение Миньоны перед Вильгельмом Майстером не только умиляло читательниц, оно казалось идеалом отношений мужчины и женщины. А разве сам Гёте и юная Беттина фон Арним, преданно устраивающаяся на скамеечке у ног великого Олимпийца, чтобы внимать его мудрым речам, не подали этот идеальный пример отношений Учителя и Ученицы грядущим поколениям романтически настроенных дев? Известно, например, что младшая современница Шарлотты Бронте, будущая американская писательница Луиза Олкотт избрала для себя роль Миньоны (если не Беттины) при Ральфе Уолдо Эмерсоне и тринадцати лет сочиняла в его честь возвышенные вирши и оставляла у порога Учителя букеты полевых цветов. Но Шарлотта Бронте полюбила Эгера, и это не укрылось от глаз супругов. И вот постепенно прекратились уроки литературы, затем уроки английского языка. Шарлотта с каждым днём чувствовала себя всё более одинокой. Учитель явно её избегал. На помощь ей приходило воображение. В мыслях она, очевидно, проживала волнующее развитие отношений, а так как действительность почти не давала ему пищи, оно питалось крохами воспоминаний о прежних разговорах и встречах. Она страдала. Как-то даже совсем решилась уехать и известила об этом мадам Эгер. Та сразу согласилась, но воспротивился мосье Эгер, он доказывал, что мисс Шарлотте надо ещё поучиться. Она послушалась, но легче ей не стало. В одном из писем этого времени она жаловалась на «монотонность и однообразие жизни», на «постоянное чувство одиночества среди множества людей» и даже на «лишения и унижения»[23], которые приходится сносить молча. Так прошло несколько месяцев. У Эгеров родился пятый ребёнок. Мадам держалась с Шарлоттой холодно и отчуждённо. Она переменилась, однако, когда Шарлотта опять заявила о твёрдом решении покинуть пансион, стала самим дружелюбием; мосье, в присутствии супруги, сделал Шарлотте прощальный подарок, антологию французской поэзии. Они пожелали ей успеха на педагогическом поприще, и мадам проводила Шарлотту до Остенде. В январе 1844 года Шарлотта Бронте вернулась в Хауорт. В письме к Эллен она признавалась: «Я много страдала перед своим отъездом из Брюсселя. Думаю, сколь долго бы я ни прожила, я не забуду, чего стоило мне расставание с мосье Эгером. Мне так тяжко было причинить огорчение ему, такому истинному, доброму и бескорыстному другу»[24].

Из писем к Эгеру:[25]

«Июль 1844.

Я знаю, что сейчас не моя очередь писать, но миссис Уилрайт уезжает в Брюссель… и мне кажется, я не должна пренебречь этой благоприятной возможностью. Ах, мосье! Я однажды послала Вам не очень разумное письмо, потому что на сердце у меня было тяжело, но это больше не повторится, впредь я постараюсь не быть столь эгоистичной. И хотя Ваши письма одна из самых больших радостей моей жизни, я буду терпеливо ожидать их получения, ждать, пока Вам не захочется или не будет удобно написать мне…

…Ничего я так не боюсь, как безделья, отсутствия занятия, летаргического сна способностей: когда тело бездействует, дух очень страдает…

…Я бы не знала этой летаргии, если бы могла писать. Прежде я писала целые дни, недели, месяцы, и небезрезультатно, ибо Саути и Колридж[26]– два наших знаменитых поэта, которым я посылала кое-что из написанного – весьма тепло выразили свое одобрение. Но сейчас зрение моё настолько ухудшилось, что писать я не могу. Если я себе позволю это, я совсем ослепну… Писательская карьера для меня закрыта – остаётся только педагогическая, а она мне не кажется столь привлекательной. Ну, ничего, я буду учительницей, и если не очень преуспею, то не из-за недостатка трудолюбия…

…Я не прошу Вас писать мне часто, потому что боюсь надоесть Вам своими письмами, но Вы слишком добры, чтобы забыть, как я этого хочу, а я очень хочу этого. Довольно. В конце концов поступайте, как считаете нужным, мосье. Если бы, получив Ваше письмо, я решила, что оно написано из жалости, – я бы чувствовала себя глубоко уязвлённой…

…Ещё раз до свидания, мосье. Неприятно говорить «до свиданья» даже в письме. О, я уверена, что однажды увижу Вас снова. Непременно, как только я заработаю достаточно денег, чтобы приехать в Брюссель, я приеду и опять, хотя бы на мгновенье, встречусь с Вами…»

«Октябрь, 24 1844.

…Я не собираюсь писать Вам длинно; во-первых, у меня нет времени, так как я сию минуту должна отдать письмо, и, во-вторых, боюсь обеспокоить Вас. Я хочу только узнать, получили Вы мои письма, отправленные в начале мая и в августе? Шесть месяцев я жду вести от мосье – и, знаете, шестимесячное ожидание длится очень долго. Но я не жалуюсь и буду сполна вознаграждена за то, что немного грустила, если Вы мне напишете маленькое письмецо и вручите его этому джентльмену или же его сестре…»

«8 января 1845.

…Когда человек не жалуется, когда он пытается тиранической рукой подавить свои чувства, они восстают и человек расплачивается за внешнее спокойствие внутренней борьбой, которая временами почти нестерпима.

Ни днём, ни ночью я не могу найти покоя и отдыха. Если я засыпаю, меня мучают тяжёлые сны, в которых я вижу Вас, всегда сурового, всегда печального, всегда негодующего…

Я знаю, что моё письмо вызовет у Вас раздражение. Вы опять скажете, что я экзальтированна, что у меня мрачные мысли и так далее. Пусть будет так, мосье, я не ищу себе оправданий, я готова выслушать любые упрёки. Я знаю только, что не могу, не хочу, я отказываюсь утратить дружбу моего учителя. Лучше мне испытать самую жестокую физическую муку, пусть только сердце не разрывается от жгучих сожалений…

Мосье, беднякам немного нужно для пропитания, они просят только крошек, что падают со стола богачей, но если их лишить этих крох, они умрут с голода. Мне тоже не надо много любви со стороны тех, кого я люблю. Я не знала бы, что делать с дружбой, принадлежащей мне целиком, мне одной, я к этому не привыкла. Но Вы проявили ко мне небольшой интерес, когда я была Вашей ученицей в Брюсселе, и я упорно хочу сохранить этот интерес – я цепляюсь за него, как цеплялась бы за жизнь…»

«18 ноября 1845 (?).

…Скажу Вам честно, всё это время я пыталась забыть Вас, ибо воспоминание о человеке, которого не надеешься когда-либо снова видеть и которого тем не менее так высоко ценишь, слишком раздражает сознание… Я делала всё возможное, чтобы занять ум, я совершенно отказалась от удовольствия говорить о Вас – даже с Эмили, но я оказалась не в силах побороть ни моих сожалений, ни моего нетерпения. А это так унизительно – не иметь контроля над собственными мыслями, быть рабой сожалений, воспоминаний, рабой навязчивой и господствующей идеи… Почему я не могу относиться к Вам так же дружески, как Вы ко мне, – не более и не менее? Я бы тогда была так спокойна, так свободна – я бы смогла без всякого усилия с моей стороны хранить молчание хоть десять лет…

…Когда я перечитала это письмо, оно показалось мне довольно мрачным, но, – простите меня, мой дорогой хозяин, – пусть не раздражает Вас моя печаль, ибо, как сказано в Библии, «от полноты сердца глаголют уста», и мне, действительно, трудно быть весёлой, если я думаю, что больше никогда не увижу Вас…

Ш.Б.»

На полях этого письма её учитель записал фамилию и адрес своего сапожника.

Когда супруги Эгер прощались с Шарлоттой, они предложили переписываться. Мосье был готов помочь своей ученице советом во всём, что касалось её замысла открыть собственную школу. Более того, супруги пообещали прислать одну из своих дочерей для изучения английского языка, когда дело будет как следует поставлено. Сама Шарлотта с энтузиазмом предалась мечтам о школе, очевидно, и потому, что школа обещала постоянную связь с мосье Эгером, более или менее постоянную переписку с ним. Положение дел в Хауорте отрезвило её. Отец почти ослеп, Эмили читала ему газеты, вела его переписку, а кроме того, занималась хозяйством, но в определённые часы дня она затворялась в бывшей детской, которая стала её комнатой, и очень не любила, когда нарушали её уединение. Она писала стихи. Брэнуэлл, которого за пьянство и некоторые упущения по службе уволили с железной дороги (его литературные дерзания, подобно надежде стать художником, не увенчались успехом), и Энн служили, соответственно, учителем и гувернанткой в богатом семействе Робинсонов. Энн по-прежнему мечтала о собственной школе, но как оставить отца? Шарлотта решила открыть небольшой пансион в Хауорте, в самом пасторском доме. Они потеснятся, но всё же осуществят свой замысел. Она горячо взялась за дело, были напечатаны и разосланы друзьям проспекты с просьбой подыскать учениц, но желающих не нашлось. Потекли однообразные дни в зимнем Хауорте, томительные из-за ожидания писем, но только, по-видимому, однажды пришла весть от мосье Эгера – ответ на её «не очень разумное письмо». Ответ был суров, мосье не мог скрыть своего неудовольствия. Не таких писем он ждал от мисс Шарлотты…

Возможно, он тоже находил некую прелесть в отношениях Учителя и Ученицы. Вокруг было столько юных лиц, и, наверное, не одна пансионерка взирала на «профессора» с безмолвным обожанием: мосье так умён и оригинален! Ему, наверное, доставляло истинное удовольствие учить девиц, а так как его всегда раздражали непонятливость и леность, то не одна, наверное, и слёзы проливала, выслушивая язвительные нотации мосье. Вот тут-то на свет божий извлекались карамельки – своего рода ритуальное действо. Такие отношения, вероятно, немного тешили мужское самолюбие Эгера, но были столь невинны, что мадам Эгер принимала их как должное. Иное дело – мисс Шарлотта и её отношение к Эгеру. Она была одинока, несчастна, и она его любила. Мосье был добр, – во всяком случае, ей так казалось, – и уж поэтому он должен был отвечать на её письма. А кроме того, в Брюсселе он ценил её способности и ум, и своими письмами Шарлотта пытается поддержать его интерес к себе, но её письма исходили нежностью и отчаянием. Она молила, упрекала, гневалась (очень редко), смирялась, опять умоляла, пыталась казаться беспечно-весёлой. Она не могла, да и не хотела, очевидно, скрывать свои чувства: их отношения – высшего порядка, они имеют право существовать независимо от того, женат мосье или нет. Он, однако, полагал иначе. Эгер был религиозен, строг в вопросах долга, а кроме того, наверное, любил жену и совсем не хотел доставлять ей ненужного беспокойства приватной перепиской. Если даже мадам не попалось на глаза «не очень разумное» письмо, сам мосье Эгер, очевидно, не считал возможным отвечать на такие письма, поддерживать такие чувства, поэтому ответом на мольбы было мучительное для Шарлотты молчание, отнимавшее всякую надежду. А она продолжала надеяться.

Наверное, если бы Шарлотта решилась оставить Хауорт, перемена места смягчила эту сердечную муку. Решительная Мери Тэйлор, собиравшаяся эмигрировать в Новую Зеландию, звала её с собой. Но нет, к Хауорту Шарлотту привязывал долг. Она была старшая, она должна вести дом, чтобы ничто не нарушало комфорт и покой «папы», – так ответила она Мери, но, главное, она всё ещё ждала писем.

В марте 1845 года Мери уехала в Новую Зеландию: она считала, и справедливо, что в викторианской Англии у женщины нет перспективы получить хорошо оплачиваемую работу и стать независимой. Разница в оплате мужского и женского труда была поразительной. За примером ходить недалеко, говорила Мери:

Энн, работая у Робинсонов, получала гораздо меньше, чем Брэнуэлл, а занята была больше.

Итак, Шарлотта осталась дома, откуда посылала Эллен Насси тоскливые письма: «Я передать не могу, как тянется время в Хауорте. Без всяких событий, один день напоминает другой, и у всех такие мертвенные физиономии. Единственно воскресенье – день, когда мы печём хлеб, и суббота чуть-чуть отличаются от остальных. А между тем жизнь уходит, и скоро мне будет 30, но я ещё ничего не сделала. Иногда я впадаю в меланхолию, думая о будущем и прошлом, хотя недопустимо и глупо сетовать, потому что мой долг сейчас, без всякого сомнения, оставаться дома. Но было время, когда мне жилось в Хауорте очень приятно, а сейчас это не так. Мне кажется, мы все словно похоронены здесь, а я жажду путешествовать, работать, жить деятельной жизнью»[27].

Была ещё одна причина, из-за которой не только Шарлотта, но все в доме чувствовали себя несчастными: Брэнуэлл стал горем семьи. Он так и не сумел заняться ни литературой, ни живописью. Более того, обитатели Хауорта опасались «бесчестья», которое он мог навлечь на их дом. Существует версия, – её поддерживают многие западные бронтеведы, – что Брэнуэлл потерял место учителя у Робинсонов, так как вступил в интимную связь с хозяйкой, а её больной муж, узнав об интриге, с позором изгнал Брэнуэлла из своего дома. Робинсон вскоре умер, и тогда Брэнуэлл решил, что больше ничто не помешает ему соединиться с любимой, но предусмотрительный Робинсон ставил в завещании непременное условие: его вдова получит наследство лишь в том случае, если навсегда прервёт отношения с Брэнуэллом Бронте. Тогда миссис Робинсон предпочла благосостояние вдовства превратностям нового брака и отказалась видеть Брэнуэлла «когда-либо в этой жизни». Брэнуэлл не вынес сокрушительного удара и пал окончательно. Его духовное падение завершилось смертью.

Сейчас трудно судить, что в этой версии правда, что ложь. Возможно, вся любовная история измышлена Брэнуэллом от начала до конца и уволили его потому, что своей склонностью к крепким напиткам и вольным разговорам он мог подать дурной пример своему воспитаннику, сыну Робинсонов.

Как бы то ни было, погиб он всё-таки не столько по вине «развратной» женщины, как утверждала Элизабет Гаскелл, сколько из-за пристрастия к спиртному и опиуму. Невозможность удовлетворить свои потребности (денег у него не было, а сёстры и отец считали грехом потакать его пагубным наклонностям) доводила его до исступления. Дни и ночи в Хауорте были отравлены ожиданием дикой выходки с его стороны. Жалея своего несчастного сына, полуослепший Патрик Бронте перевёл Брэнуэлла к себе в спальню и стал его сторожем. Брэнуэлл неистовствовал и несколько лет держал весь дом в страшном напряжении, которое разрешилось только с его смертью.

Однако Шарлотта Бронте не принадлежала к числу людей, готовых покориться постоянной тревоге, отчаянию и разочарованию.

Энергичная по натуре, она стремилась найти выход из тупика. Она нашла его в литературе и собственных душевных ресурсах. Уйти в мир воображения всегда было для неё радостью, а теперь это стало освобождением от безнадёжности и домашних неурядиц, то есть – психологической необходимостью, но, главное, у неё теперь был эмоциональный опыт, определённый взгляд на жизнь, вполне сложившееся представление, что и о чём надо писать, и время. Может быть, трагедия Брэнуэлла наглядно и беспощадно продемонстрировала лишний раз весь ужас неосуществлённости таланта, и поэтому, пусть горька была её любовь, тяжко разочарование и отсутствие писем, она должна была чувствовать своеобразное удовлетворение при мысли, что это испытание её не сломило, что она оказалась более стойкой, чем брат. В январе 1846 года она пишет мисс Вулер, которая отошла от дел и жила в сознании выполненного долга, спокойно и обеспеченно: «Вы усердно трудились, вы отказывали себе в радостях и отдыхе всю молодость и в расцвете жизни; теперь вы свободны, и, я надеюсь, впереди у вас ещё много лет здоровья и бодрости духа, которые позволят вам наслаждаться свободой. У меня, однако, есть ещё одна, эгоистическая, причина радоваться за вас: создаётся впечатление, что даже «одинокая женщина» может быть счастлива не менее, чем любимые жёны и горделивые матери. Я рада этому. Я много раздумывала о существовании в наше время незамужней женщины, не имеющей перспективы сочетаться браком, которая свершает свой путь спокойно и упорно, без поддержки мужа или брата, и которая в возрасте сорока пяти лет и выше сохраняет дисциплинированный ум, способность наслаждаться простыми радостями, силу духа, чтобы превозмочь неизбежную боль жизни, сочувствие к страданиям других и желание помогать нуждающимся, насколько это в её возможностях»[28].

Всё это было похоже на собственную программу жизни, но для Шарлотты Бронте «свершать свой путь спокойно и упорно» означало теперь обязательно заниматься литературным трудом.

Однако о чём писать, каков должен быть герой её произведения? Об этом она задумывалась уже давно. Ещё семнадцати лет в письме к Эллен Насси она сделала одно важное наблюдение относительно романа В. Скотта:

«Я рада, что тебе нравится «Кенильворт», он гораздо больше напоминает романтическую повесть, чем роман (она имеет в виду английский реалистический роман XVIII в. – М.Т.), это, по-моему, одно из самых удачных его произведений. Варни, конечно, олицетворение абсолютной низости, и, рисуя его мрачный и глубоко неестественный ум, Скотт проявляет замечательное знание человеческой природы» (1/I – 1833)[29].

Это письмо интересно не только противопоставлением «романтической повести» реалистическому роману, но и характеристикой романтического героя. Наивно полагая, что, рисуя его как воплощение абсолютной низости, В. Скотт проявляет знание «человеческой природы», она тем не менее проницательно подмечает одну особенность изображения: у Варни – «глубоко неестественный ум», а ведь, по всем канонам романтизма, добр герой или зол, он – воплощение стихийного, природного, естественного начала, и в этом смысле он – сама «натуральность». Пройдёт десять лет, и Шарлотта Бронте недвусмысленно осудит стремление живописать образцы добродетели и вместилища порока: это характеры, не соответствующие правде жизни и правде искусства. Потом она будет отвергать всё искусственное, нарочито сконструированное, причём способность романтического восприятия жизни она сохранит и позже, о чём свидетельствует её оценка поэзии Эмили.

Вот что пишет об этом сама Шарлотта Бронте, рассказывая о событии, положившем начало литературной деятельности её и сестёр:

«Однажды осенью 1845 года я случайно обнаружила тетрадь со стихами. Это был почерк Эмили. Конечно, я не удивилась, зная, что она могла творить и пишет стихи. Я просмотрела их, и уже нечто большее, чем удивление, овладело мной, а именно – глубокое убеждение, что эти стихи не были ни обыкновенными виршами, ни походили на обычную женскую поэзию.

Они были лаконичны и жёстки, живы и искренни. А для меня они звучали особой музыкой, дикой, меланхолической и возвышенной (курсив мой. – М.Т.). Моя сестра Эмили была человеком необщительным, и даже самые близкие и дорогие ей люди не могли без спросу вторгаться в область её мыслей и чувств. Несколько часов потребовалось, чтобы примирить её со сделанным мною открытием, и дней – дабы убедить, что стихи её заслуживают опубликования»[30].

Энн тоже писала стихи, которым, по словам Шарлотты, был присущ «свой пафос искренности и обаяния». Стихи были и у Шарлотты. Так почему бы не опубликовать поэтический сборник? Все приготовления легли на плечи Шарлотты как самой активной из сестёр. Прежде всего было решено печататься под мужскими псевдонимами. «Не подозревая в то время, что наша манера письма и мышления были, что называется, «неженственными», мы смутно понимали, что к писательницам в обществе относятся с предубеждением; мы замечали, что критики в своём неодобрении часто задевали их личность, а если были довольны, то льстили им, но лесть – не оценка»[31], – напишет Шарлотта позднее. Им же хотелось, чтобы их работа была оценена серьёзно, без скидки на принадлежность к женскому полу, без оскорбительных намёков на «ограниченность» женского мышления. Издатели, которые согласились опубликовать «Стихотворения Керрера, Эллиса и Эктона Беллов» за авторский счёт, Эйлотт и Джонс, вступили в переписку с Шарлоттой в конце января 1846 года, а уже в конце мая небольшой сборник вышел в свет. В одном из июльских номеров литературно-критического журнала «Атенеум» появился довольно благосклонный отзыв на стихотворения трёх «братьев», причём самой высокой похвалы удостоился Эллис Белл (Эмили), «беспокойный дух» которого произвёл на свет «столь оригинальные»[32]стихотворения.

Склонность к поэзии сёстры унаследовали от преподобного Бронте, который ещё в 1813 году опубликовал небольшую книжку стихов «Деревенский менестрель: собрание стихотворений о природе», – склонность, но не дар, потому что поэтическим даром отец не обладал. Самые непритязательные стихотворения Энн и Шарлотты, не говоря уж о поэмах Эмили, превосходят его «дескриптивную» поэзию силой искренности и драматизма.

В одном из писем к Эйлотту и Джонсу Шарлотта, между прочим, спрашивала, не заинтересует ли их проза Керрера, Эллиса и Эктона Беллов. Она имела в виду свой первый роман «Учитель», романы «Грозовой перевал» и «Эгнес Грей» Эмили и Энн.

«Учитель» доставил ей много огорчений и свет увидел только после её смерти. Э. Гаскелл в «Жизни Шарлотты Бронте» пишет, что сюжет его «не очень интересен с точки зрения того читателя, который ищет в романах всякого рода чрезвычайных происшествий»[33], но что есть в нём одна-две портретные зарисовки, выполненные «рукой мастера». Что же касается так называемого творческого метода, то «ко времени написания этого романа её вкусы и суждения восстали против преувеличений и идеализма её ранней юности, и она обратилась к крайностям действительности, стараясь изобразить характеры с наивозможной близостью тому, как она видела их в реальной жизни. Поэтому изящество одной-двух сцен и характеров, созданных скорее её воображением, чем абсолютной верностью факту, воспринимаются с чувством облегчения, так выделяются они на фоне глубоких теней и прихотливых линий, которые вызывают в памяти портреты Рем-брандта»[34].

Оценка, в общем, сдержанная, несмотря на лестное сравнение с Рембрандтом.

Читая роман «Учитель», иногда задумываешься, а почему всё-таки ни один из шести издателей, к которым последовательно обращался Керрер Белл, не соблазнился его напечатать? Ведь роман интересен, хотя «чрезвычайных происшествий» в нём, действительно, нет. Зато в романе есть другое, не менее достойное внимания, и не только читателя XXI века, но и современников Шарлотты (например, хотя его сюжет прозаичен и несложен, всё же роман, особенно в первых шести главах, не лишён некоторых авторских покушений на несколько уже устаревшую романтическую моду).

Молодой человек Уильям Кримсуорт, рано лишившийся родителей, но получивший воспитание и образование в Итоне (его мать принадлежала к аристократической семье), решает пойти по стопам отца-торговца и заняться «делом». Это решение вызывает неудовольствие высокопоставленной родни, которая слагает с себя заботу о его будущем. Уильям едет к брату, крупному йоркширскому фабриканту, и Эдвард Кримсуорт предоставляет Уильяму место клерка на своей фабрике, положив ему весьма скудное жалованье. С первой же встречи братья проникаются взаимной неприязнью, причём у Эдварда она переходит прямо-таки в ненависть. Скромный, хрупкий, невысокий, хорошо образованный Уильям противопоставляет достоинство и гордость бедняка всё возрастающему раздражению Эдварда – богатого, надменного, привыкшего к неизменному повиновению нижестоящих. Всё же Эдвард, может быть, для того, чтобы поразить воображение брата блеском званого вечера, как-то приглашает Уильяма в гости, где он знакомится с местным радикалом и чудаком Хансденом. Хансден довольно искусно разжигает неудовлетворённость Уильяма и отношениями с братом, и работой, так как не прошло и трёх месяцев, а Уильям Кримсуорт уже понял, что торговцем или промышленником ему не быть, его интересы совсем иные, более отвлечённого, интеллектуального свойства.

После ссоры с братом, по совету Хансдена и с его рекомендательным письмом, Уильям уезжает в Брюссель и вскоре находит место учителя в частной школе для мальчиков, директор которой, француз г-н Пеле, сразу оценил способности и знания нового учителя.

Рядом со школой Пеле находится пансион для девиц, которым ведает ещё молодая и привлекательная директриса Зораида Рейтер. Она производит довольно сильное впечатление на Кримсуорта: он восхищён её женским обаянием, умом и тактом. Уильям начинает мечтать о более непринуждённых отношениях с Зораидой, которая пригласила его давать уроки английского, однако вскоре Уильяма постигает разочарование: как-то вечером он становится свидетелем прогулки Пеле и Зораиды в общем для двух школ саду, поздней прогулки, которая кончается совсем уже поздним и довольно продолжительным визитом Пеле к директрисе. Следующим утром при встрече с Зораидой Уильям вооружается холодностью, но с течением времени, по мере того как он всё больше узнаёт директрису, напускная холодность становится естественной. Зораида неприятно поражает Уильяма своей расчётливостью, её такт кажется ему теперь лицемерием, она ловко умеет избавляться от неугодных ей учителей, невзирая на обстоятельства их жизни. Так поступает она с учительницей рукоделия Фрэнсис Анри, которая привлекла сначала внимание, а потом горячую симпатию Уильяма.

С образом Фрэнсис роман «Учитель» приобретает несколько автобиографический характер, а отношения Зораиды и Пеле, Фрэнсис и Уильяма, Зораиды и Фрэнсис содержат, очевидно, кое-что из реальных отношений Шарлотты, Эгера и мадам Эгер и очень многое из отношений воображённых, таких, какими бы их хотела видеть Шарлотта.

Фрэнсис Анри становится ученицей Уильяма, чтобы лучше изучить английский язык. Как несколько лет тому назад Шарлотта и Эмили двадцатилетними девушками сели за парту в пансионе Эгеров и оказались самыми взрослыми, но и самыми прилежными ученицами, так Фрэнсис скромно сидит в классе в окружении своих же учениц, усердно внимая Уильяму. Видно, что учение для неё – большая радость, не то что для прочих. А кроме того, Фрэнсис очень способная ученица, её сочинения незаурядны, да и сама она, бедно одетая, застенчивая, печальная и в то же время не лишённая одухотворённой привлекательности, всё чаще останавливает на себе взгляд учителя, вызывает интерес. Импонирует Уильяму и её происхождение: отец её швейцарец, а мать англичанка, вот откуда у неё неплохое знание английского языка, а кроме того, Фрэнсис – протестантка и выгодно отличается своей целомудренной сдержанностью от некоторых пансионерок, уже развращённых «католической» фривольностью нравов. Уильяму всё большее удовольствие доставляют краткие беседы с Фрэнсис. Он узнаёт, что родители её умерли, что живёт она с больной тёткой, что она одинока и, как он догадывается, несчастна. Эти беседы Фрэнсис с Уильямом и предпочтение, которое он отдаёт ей перед другими ученицами, не ускользнули от бдительного ока Зораиды: будучи уязвлённой холодностью Кримсуорта, она внезапно им увлеклась. Зораида увольняет Фрэнсис и отказывается дать Уильяму адрес девушки. Он в отчаянии, он боится утратить свою ученицу навсегда, он долго и безуспешно ищет её в церкви, на улицах, променадах и, наконец, вновь встречается с ней – у могилы на протестантском кладбище, где она схоронила свою единственную родственницу. Теперь Фрэнсис совсем одинока и без работы, однако «мосье», так она всегда обращалась к Кримсуорту, больше с ней не расстанется. Отказавшись от занятий у Пеле (тот собирается вступить в брак с Зораидой), он вскоре находит место другое, ещё лучше. Ничто теперь не мешает ему жениться на любимой Фрэнсис, которая тоже получила работу учительницы. Молодые люди счастливы, перед ними ясное будущее, осмысленная, трудовая жизнь, а так как потребности их очень скромны, то, скопив необходимую сумму, они получают возможность открыть собственную школу, где всё построено на строгой, но гуманной дисциплине, – ведь Фрэнсис, ставшая директрисой, помнит, что такое быть одинокой и несчастной ученицей. Через десять лет супруги Кримсуорт уже могут продать своё процветающее учебное заведение, вернуться в Англию, поселиться в Йоркшире, неподалёку от поместья Хансдена, который по-прежнему исповедует радикальные идеи, так что Уильям и Фрэнсис даже опасаются его общества для своего сына: мальчик пылкий и увлекающийся, он может в доме Хансдена встретиться с политическими эмигрантами со всей Европы: Хансден очень их привечает. Роман так и кончается: Фрэнсис, накрывшая в саду стол, зовёт «мосье» к чаю, и вместе из окна его кабинета они с некоторой тревогой наблюдают оживлённую беседу Хансдена и своего сына-подростка, разговаривающих в саду.

Таков был роман, единодушно отвергнутый английскими издателями, привыкшими к романтическим повестям, зачастую весьма мелодраматичным. У читателей ещё большой популярностью пользовался Булвер-Литтон и его приключенческие романы. Булвер к тому же так чувствительно мог писать о меланхолической и преступной страсти, подобной той, которую испытывал один из героев его популярного романа «Пэлэм, или Приключения джентльмена» (1828) к прекрасной Гертруде, обесчещенной негодяем и лишившейся рассудка. Теперь же издателям предлагалось произведение, переходное по жанру. Да, автор сохранял некоторые приёмы романтического письма, – например, он придал вполне понятной неприязни Эдварда Кримсуорта к брату-бедняку, посягающему на родство с ним, богатым и властным, оттенок некой иррациональности. Да и сам Эдвард, красивый, высокомерный и жестокий, был схож с Заморной, а встреча Уильяма с Фрэнсис на безлюдном и печальном протестантском кладбище чем-то напоминала подобные же сцены из бесчисленных «кладбищенских» баллад. Однако знакомство читателя с Эдвардом Кримсуортом обрывается шестой главой романа (всего глав двадцать пять), а сцена на кладбище всё-таки даёт не так уж много материала романтической, или, точнее, сентиментальной, меланхолии. Есть здесь и «зловещие» кипарисы, и одинокая, плачущая у надгробного камня героиня, но кладбище для героев – не конечный пункт безысходной скорби, где подводится своеобразный итог неисполнившимся мечтам и надеждам на счастье, а, напротив, – место встречи для новой, но земной и реальной жизни, и совершается эта встреча не при луне, не под печальные звуки, говоря поэтически, эоловой арфы, но в душный, ничем не примечательный летний день. Встрече предшествует тоже не слишком меланхолическая прогулка Кримсуорта от одной могилы к другой, во время которой он отмечает про себя некоторые, кажущиеся ему забавными, особенности эпитафий: «Здесь англичанин воздвиг мраморный монумент над своей Мери Смит или Джейн Браун и начертал на нём только её имя. Здесь французский вдовец осенил могилу своей Эльмиры или Селестины сверкающей гирляндой роз, обрамляющей небольшую доску со столь же блестящим перечнем её бесчисленных добродетелей».

Наверное, сцена встречи на кладбище вселяла недоумение относительно характера авторской манеры. Лексика Бронте в этой сцене по контрасту с описанием Йоркшира, когда она прибегала к довольно заземлённой метафоричности, говоря о «чреве фабрик, извергавших дым», была романтически приподнята, многословна, не лишена высокопарной красивости. Уильям Кримсуорт узнаёт Фрэнсис в женщине, сидящей у могилы, и вот как он об этом рассказывает:

«Я взглянул на фигуру подле меня, склонившуюся и задумчивую, не подозревающую о близости другого живого существа. Это была хрупкая девичья фигура в траурном одеянии из самой дешёвой чёрной ткани. На голове у девушки был капор из чёрного крепа. Я сразу почувствовал, не только увидел, кто она была, и, не шелохнувшись, стоял несколько мгновений, наслаждаясь сознанием реальности того, что видел. Я разыскивал её целый месяц, не зная надежды, без всякого обещания на возможную встречу где-либо, и нигде не обнаружил её следов. Поневоле я всё слабее держался этой надежды, и всего час назад мои плечи бессильно поникли под тяжестью безотрадной мысли, что водоворот жизни и каприз судьбы навсегда совлекли её с пути, на котором я мог обрести её. Но, смотрите, когда я сгибался под бременем безнадёжности, а взгляд мой блуждал по печальным приметам кладбища, здесь обретался мой утраченный алмаз, упавший на омоченную слезами траву, угнездившийся среди мшистых, извилистых корней плакучей ивы».

Если бы и далее стиль и повествование были выдержаны в том же духе, а сюжет таил в себе некую мелодраматическую тайну, – например, рождения, мрачного прошлого героев, или обещал хитросплетённую интригу, или неожиданную развязку драмы любви, ревности, смерти! Если бы в романе действовали романтические изгои, пираты и светские джентльмены! Ничего этого в романе «Учитель» не было. Ничего экстраординарного, ничего романтического ни в герое, ни в героине не наблюдалось, а героиня была к тому же некрасива, и автор даже не делал попытки как-то сгладить впечатление некрасивости голубиной кротостью характера или обаятельной женственностью. Фрэнсис была даже полемически некрасива, – элемент полемики Бронте сознательно вносила с первых же страниц романа, когда Уильям в письме к другу набрасывает то, что можно считать его идеалом женщины, как бы предваряя этим появление Фрэнсис в романе. «Я не азиат. Белой шеи, рубиновых уст и щёк, роскошных шелковистых локонов мне недостаточно, если они не освещены той прометеевой искрой, которая продолжает гореть и после того, как розы и лилии увянут, а золотистые кудри поседеют. Под солнечным светом, среди роскоши, цветам цвести очень приятно, но в жизни так много ненастных, дождливых дней – наступает ноябрьская пора лишений, когда сердце и очаг человека могут совсем угаснуть без ясного, бодрящего огонька интеллекта». Это была новая героиня, которую Бронте, Керрер Белл, смело вводила в английскую литературу, хотя такая неромантическая героиня не могла увлечь, по мнению издателей, английскую читающую публику, ведь ей как раз всегда хотелось (опять же по их мнению), чтобы у героини были и шелковистые кудри, и коралловые уста. А чем занимались герои? Скучным и тоже неромантическим делом – они учительствовали. В романе, правда, был намёк на ревность и интригу – в отношении Зораиды к Уильяму и Фрэнсис, но в её поведении не было ничего «рокового», один мелочный женский расчёт, как в самой пышногрудой и румяной невесте Пеле тоже не было ничего зловещего и романтического, разве что неуместное имя, которое досталось ей по иронии судьбы, а точнее – лукавой авторской воли. Автор явно стремился отойти от канонов романа мелодраматического и приблизиться к роману реалистическому, и нельзя сказать, чтобы у Шарлотты Бронте не было предшественников, уже ополчавшихся на шаблоны мелодраматизма. Подобный роман из светской жизни – по замечанию исследовательницы английской литературы Кэтлин Тиллотсон – высмеял Диккенс в комической сцене, когда Кэт Никльби читает миссис Уититерли об утончённой леди Флабелле, что, «поднеся к своему очаровательному, но мечтательно выточенному носику mouchoir, ещё вдыхала восхитительный аромат», когда дверь распахнулась и вошёл паж, который, пока лакеи отвешивали «грациознейшие поклоны, приблизился к ногам своей прелестной госпожи и… подал на великолепном подносе чеканного золота надушенный billet» – любовную записку.

Что общего с этой надушенной прозой имел роман Бронте, кроме некоторых стилистических безвкусностей в кладбищенской сцене? Ведь писательница, действительно, стремилась запечатлеть реальную жизнь. Но удалось ли Шарлотте Бронте создать реалистический роман? Не вполне. Можно было решительно обратиться к тому, что Гаскелл неточно определила как «крайности действительности», но возможно ли столь же решительно перестроить собственный мир воображения, отказаться от идеала героя романтического? Предположим, ей удалось представить Уильяма несколько суховатым, эмоционально сдержанным, педантически аккуратным не только в домашнем обиходе, но и в «балансовом» учёте своих чувств, молодым человеком, в котором сказались некоторые черты нарождающегося типа «деловой личности», но с Фрэнсис дело обстоит сложнее. Она не похожа на стандартных романтических героинь, хотя её нешаблонная внешность могла свидетельствовать как раз о том, что автор ещё находится под обаянием романтической эстетики со свойственным ей противопоставлением простой и трудной красоты[35]. Фрэнсис – олицетворение красоты трудной, её надо постичь за непритязательной внешностью. В романе «Учитель» эту красоту постигает Уильям Кримсуорт, и Ш. Бронте иллюстрирует этот процесс весьма наглядно, для начала столкнув Уильяма с красотой простой, непосредственно воздействующей на зрение и чувство. Этот вид красоты представлен в образе трёх хорошеньких учениц, которые испытывают на молодом учителе свои чары, а у этих пансионерок и золото (или смоль) кудрей, и яркий румянец, и прелесть черт, а затем, для контраста, автор заставляет Уильяма постепенно проникнуться сознанием глубоко скрытой, духовной красоты Фрэнсис. Нечто похожее мы встречаем у романтика Гюго, когда он безобразного Квазимодо наделяет прекрасной, благородной душой, а красавец-капитан Феб оказывается подл и низок.

Противоречие внешнего и сущего давно уже описано в литературе, однако нельзя не отметить, что злодей Ричард III у Шекспира безобразен и внешне. У романтиков же появляется образ «загадочной внешности», который потом, видоизменяясь, скажется и в творчестве реалистов: как тут не вспомнить некрасивую и прекрасную княжну Марью Л. Толстого. У Бронте это – «трудная красота», и она загадочна, потому что скрывает особенность, неповторимость и яркость внутреннего облика героини.

И всё-таки внешне герои были уже неромантичны, сюжет прост, и, главное, на стол издателя легло доселе неизвестное сочетание психологического и, так сказать, делового романа, а герои принадлежали к новой, ещё малоизвестной разновидности образованного класса, что с XIX века стала называться интеллигенцией, причём – интеллигенцией трудящейся, презирающей жизнь за чужой счёт. Именно это «трудовое» качество романа и не нашло признания у издателей, отклонявших роман с удивительным единодушием. Один из очередных отказов пришёл в тот день, когда Патрику Бронте должны были делать операцию по удалению катаракты. К беспокойству за отца у Шарлотты прибавился тот «холод отчаяния», который испытывает автор-неудачник. Надо было обладать сильной волей, чтобы не только послать отвергнутую рукопись ещё одному издателю, но приняться за новый роман.

Стремясь расположить к Шарлотте Бронте сердце викторианской публики, которая в большинстве своём считала, подобно Саути, что занятия литературой – не женское дело, Элизабет Гаскелл уверяет в книге о Бронте, что такая «одержимость» литературой вовсе не мешала Шарлотте быть самой примерной дочерью, что она никогда ради творчества не жертвовала своими домашними обязанностями и всегда была готова оторваться от работы ради того, например, чтобы перечистить за старой, немощной Тэбби картофель к обеду (Тэбби плохо видела и оставляла «глазки́»). Шарлотта и Эмили, действительно, по-прежнему вели дом, но, как прежде, Шарлотта Бронте с большей радостью затворилась бы в своей комнате и предалась любимой работе. Несомненно, устоявшаяся домашняя рутина, монотонность одних и тех же забот, поведение Брэнуэлла, сама прикованность к Хауорту – всё это не могло не тяготить её. Из писем к Эллен явствует, как ей трудно сейчас смирять недовольство жизнью, хотя она и предпочитает «оставаться самой собой», но кое-что в ней самой, её отношении к миру и людям менялось. Шире стал её взгляд на некоторые вещи. Исчезал узкий национализм, английское недоверие к чужестранцам.

В романе «Крошка Доррит» (1855–1857) Диккенс, рассказывая об обитателях Подворья «Кровоточащее сердце» – лондонских бедняках, с горечью отметит, что они с подозрением и неприязнью относятся ко всему иностранному. В таких шовинистических чувствах воспитывают их сильные мира сего, которым всегда были выгодны невежество и предрассудки соотечественников, говорит Диккенс. Обитатели Подворья считали, иронизирует он, что иностранцам в Англии «делать нечего»: «они никогда не задавались вопросом, скольким их соотечественникам пришлось бы убраться из разных стран, если бы этот принцип получил всеобщее распространение». Подобные шовинистические настроения имели хождение в викторианской Англии повсеместно и захватывали, в частности, мелкое духовенство, как правило придерживавшееся консервативных политических убеждений, а именно из этой среды вышли сёстры Бронте. Однако пребывание в Брюсселе не прошло для Шарлотты даром: «Я теперь не считаю, – пишет она Эллен, – что мы должны с презрением относиться ко всему, что видим в мире, по той лишь причине, что мы к этому непривычны. Подозреваю, что, напротив, нередко существуют весьма серьёзные основания для обычаев, которые кажутся нам абсурдными, и если бы я снова оказалась среди иностранцев, я бы внимательно изучила их, прежде чем осудить».

Пока Шарлотта работала над вторым романом, а «Учитель» пересылался от одного издателя к другому, «Грозовой перевал» и «Эгнес Грей» были приняты к публикации. Это радовало Шарлотту и огорчало одновременно. Впрочем, и у неё тоже появилась надежда увидеть своё произведение в печати. Не злополучного «Учителя», которого вновь вернули автору. Господа Смит и Элдер возвратили рукопись романа с мотивированным отказом, и это была серьёзная литературная оценка, но, главное, отвергая, они не лишали автора надежды, так как признавали за ним литературный дар. Издатели сообщали, что с интересом ознакомятся с новым сочинением Керрера Белла. 24 августа 1847 года она выслала им рукопись «Джейн Эйр». 16 октября того же года роман увидел свет. Это был успех – быстрый и ошеломительный, однако Шарлотта Бронте приняла его как должное, иначе, по её убеждению, просто не могло быть: роман был написан с тем напряжением страсти, с такой силой искренности, которые, естественно, не могли не покорить читателя.

Первое издание романа полностью называлось «Джейн Эйр. Автобиография», что привело Бронте в смятение, хотя мужской псевдоним пока охранял её от попыток отождествления героини с автором. Как в «Учителе», автобиографический элемент здесь, безусловно, присутствует, но это была преимущественно автобиография нравственно-этическая, духовная.

А каков был характер писательницы, которой ко времени создания её второго романа исполнился тридцать один год?

Она была горда, самолюбива, искренна, обладала в высшей степени развитым чувством собственного достоинства, которое иногда, создаётся впечатление, словно бы хочет «пригасить» чисто христианским смирением – но не смиренномудрием. Она умна и очень ценит ум в себе и других. Она благодарна Богу за способности, талант и умеет уважать талант чужой. В ней не было лёгкой доброты, какой, например, отличалась Эллен Насси, но не было и никакой искусственно культивируемой, нарочитой добродетельности. Всё искусственное она презирает. Сначала ей было очень свойственно (и это уже отмечалось выше) чувство превосходства над всем иностранным, неанглийским, которое постепенно уступает место терпимости и желанию понять чужое, хотя англо-шотландский снобизм, то есть предпочтение именно этого сочетания рас, останется, очевидно, до конца. Она независима, вольнолюбива и непокорна духом, а это не только почти фанатические стоицизм и чувство долга, но и своеобразная расчётливость. Для неё искусство – часть её религии, дар, который надо лелеять и защищать с чисто пуританской истовостью и непреклонностью, но также – ценность, из которой можно и следует извлекать материальную пользу, не только духовную и нравственную. Ведь литературный талант – это прежде всего путь к независимому и более или менее благополучному существованию. Ей не чужд был практицизм в делах. И она, и Эмили были держателями железнодорожных акций, она могла предвидеть трудности, связанные с их скромными «капиталовложениями», и только боязнь огорчить Эмили – выразив недоверие к её финансовой стратегии – помешала ей вовремя реализовать бумаги и избежать денежных потерь. Шарлотта Бронте, застенчивая, робкая, иногда панически теряющаяся при незнакомых людях, была прирождённым борцом: «Жизнь – борьба, и все мы должны бороться», – говорила она. Такова и её Джейн Эйр.

Роман захватывал с первой же строчки: «В тот день гулять было невозможно», – сообщая читателю ощущение «невозможности» не только прогулки. Стоит ненастная погода поздней осени, когда так хорошо и уютно посидеть в тепле у горящего камина в окружении добрых, приветливых людей, но для десятилетней Джейн Эйр это в равной степени невозможно: тот же «холод» – неприязни и отчуждения – постоянно окружает маленькую сироту. Гэдсхед-Плейс, где она живёт под опекой вдовы умершего дяди, жестокосердой миссис Рид, для Джейн чужой дом, где никто её не любит. Напрасно она по-детски пытается смягчить и хоть немного расположить к себе тётку и её детей, они столь же беспощадны к девочке, как мать. Всё же, пусть Джейн мала и очень несчастна, она не совсем беззащитна: её оружие – её непокорный дух. Она ещё может смириться с холодностью и отчуждённостью, хотя и тяжелы они для детской души, но не с прямым насилием и оскорблением. Когда юный Джон, гордость материнского сердца, пытается унизить её, потому что она бедна и зависима, а затем бьёт, Джейн бунтует, отвечая ударом на удар. За это мятежницу постигает жестокое наказание: её запирают в холодной парадной спальне – «Красной комнате», где со времени смерти дяди никто не спал. Некоторое время, ещё в исступлении, Джейн лихорадочно вспоминает подробности своего мятежа и все случаи жестокого, деспотического отношения к ней: «Несправедливо, несправедливо, – твердил мой разум, возбуждённый душераздирающим, хотя и преходящим событием…» Но у маленькой сироты есть ещё и экзальтированное воображение, которое не раз черпало пищу в страшных историях о привидениях. Вот и сейчас, когда гневное возбуждение спало, она чувствует необъяснимый страх, в сгущающейся тьме оживают суеверия, она помнит, что в этой самой спальне некогда лежало мёртвое тело, наконец, она видит странное пятно света на стене и отчаянно молит выпустить её, но напрасно. Дело кончается болезнью Джейн, а, выздоровевшую, её подвергают остракизму. Чтобы она не подавала «дурной пример», миссис Рид решает отправить непокорную Джейн в благотворительную школу, для чего в дом приглашается казначей и эконом «Ловудского института», преподобный мистер Броклхерст, лицемер и ханжа, который дарит Джейн брошюру «Пастырь ребёнка», рассказывающую об «ужасной и внезапной смерти Марты Дж., дурной девочки, склонной к неправде и обману». Акция мистера Броклхерста не случайна: миссис Рид рекомендовала ему Джейн как малолетнюю лгунью, что требует особенно сурового с ней обращения.

Этого Джейн простить не может. С детства воспитанная на Библии, она чувствует, что «её попрали и она должна отомстить». Крошечная – она очень мала ростом для своих лет – девочка бросает в лицо миссис Рид гневные слова: «Я не обманщица, если бы я была ею, я бы сказала, что люблю вас, но я прямо говорю, я вас не люблю, я вас ненавижу больше всех, не считая Джона Рида, и эту книжку о лгунье вы можете подарить своей дочери Джорджиане, потому что это она лжёт, а не я… Вы думаете, что я бесчувственная и могу жить без любви и доброты, но я так не могу, а у вас совсем нет ко мне жалости. Я до смерти буду помнить, как вы… грубо и безжалостно втолкнули меня в Красную комнату и заперли там, хотя я кричала: «Сжальтесь, сжальтесь, тётя Рид», – а наказали вы меня потому, что ваш гадкий сын ударил меня и я упала, а ударил он меня ни за что. Я теперь всем расскажу, кто меня спросит, как всё было. Люди думают, что вы хорошая, но вы плохая, у вас жестокое сердце. Это вы обманщица». Высказав правду, Джейн вдруг почувствовала себя счастливой – она освободилась от рабства, от гнёта молчания, стремления угодить и этим вызвать снисхождение: «мне показалось, что какие-то невидимые узы пали и я вырвалась на свободу, на что прежде не надеялась». Так родилось чувство самоуважения, так, защитив своё достоинство, Джейн почувствовала себя свободным человеком.

Интересно отметить, что Ш. Бронте не раз и не два заставит Джейн думать и говорить о «рабстве» и «освобождении». Например, своего мучителя Джона Рида она называет «надсмотрщиком над рабами» и уподобляет «римским императорам» (она лишь недавно узнала, как жестоко угнетались рабы в Древнем Риме). И то, что она прямо высказывает ему всё это, – уже есть победа над рабством своего собственного положения в доме миссис Рид. Ей тяжело живётся и в Ловуде, но там живёт новая Джейн, и она пользуется уважением, хотя в школе тоже могут издеваться над беззащитными, как это происходит с её лучшим другом Элен Бернс. (В Элен, начитанной, умной, сердечной, экзальтированно религиозной, воссозданы многие черты Марии Бронте. Рассказывая об издевательствах, которым подвергается Элен, Шарлотта вновь мучительно переживает те далёкие дни, когда вот так же преследовали кроткую, рассеянную Марию, а она ничем не могла помочь сестре.) Но именно здесь, где Джейн стала из угнетённой и страдающей стороны свидетельницей незаслуженных страданий подруги, окончательно сложилась её философия жизни человека независимого, гордого и непокорного. Характерен в этом отношении разговор Джейн и Элен о судьбе короля Карла I. Умная Элен прекрасно понимает, что действия короля Карла не соответствовали духу времени, но тем не менее «мне нравится Карл, – сообщает она Джейн, – я его уважаю, бедного убиенного короля! Да, его враги были хуже, чем он: они пролили кровь, которую не имели права проливать…»

Джейн прямо ничего не отвечает на эту защитительную речь, однако мы очень скоро узнаём её мнение на этот счёт:

«Если бы люди всегда были добры и покорны к тем, кто к ним жесток и несправедлив – (а уж последнее в полной мере можно было сказать о Карле I и его отношении к народу Англии – М.Т.), – дурные люди поступали бы, как им захочется, они никогда бы ничего не боялись и никогда бы не изменились и становились бы всё хуже и хуже. Когда нас бьют без всякой причины, мы должны ответить ударом, и очень серьёзным. Я уверена, что нужно так сильно ударить в ответ, чтобы тот, кто нас ударил прежде, никогда бы на это больше не решился».

Напрасно Элен увещевает Джейн, говоря, что так рассуждают язычники, а не христиане, и что «надо любить своих врагов». Для Джейн это значит любить миссис Рид и её сына, а это невозможно, это просто-напросто «неестественно».

Джейн узнала ещё одну истину в доме миссис Рид. Она отказалась назвать своего «тирана» господином, как он того требует: «я не прислуга», – гордо кричит она служанке Бесси, которая «тащит» её в «заключение». «Вы хуже прислуги», – возражает та и объясняет: слуги зарабатывают свой хлеб, а Джейн живёт из милости, поэтому она должна быть «всегда приятной» хозяевам. И Джейн понимает, что свободу и независимость надо не только завоевать. Их надо ещё закрепить за собой, но чувство самоуважения, связанное с независимостью, даёт только труд, поэтому маленькая Джейн так рьяно берётся за учёбу: для неё это сейчас единственно возможная сфера приложения всех духовных и физических сил и единственная защита против голода, холода и прочих лишений.

Сцены жизни и учения в «Ловудском благотворительном заведении для бедных девиц» принадлежат к самым обличительным во всей английской реалистической литературе XIX века. Материалом для этих сцен, конечно, послужил печальный и тяжкий опыт жизни и обучения сестёр Бронте в Коуэн-Бридж. Бесспорно, что Броклхерст имел прототипом преподобного мистера Уилсона, который так рачительно умерщвлял плоть пансионерок голодом, холодом и всевозможными лишениями, что семейство Бронте расплатилось за эти «заботы» жизнями Марии и Элизабет, а может быть, и преждевременной смертью Эмили.

…Больше всего ученицы страдают от голода. В первое же утро в Ловуде Джейн узнаёт это на собственном опыте. Подгорела каша, причём подгорела так, что даже «голоду становится тошно» при её виде. Пансионерки, не притронувшись к завтраку, отправляются в классы, и лишь доброта инспектрисы мисс Темпл, решившейся выдать беднягам по куску хлеба с сыром, немного смягчает муки голода, которые испытывают девочки, постоянно страдающие от недоедания. Однако мистер Броклхерст перед всей школой сделал мисс Темпл внушение: она не должна была «устраивать ленч», ибо в «его планы не входит приучать девушек к роскоши и потаканию плоти, но – воспитывать их закалёнными, терпеливыми и самоотверженными», и далее следует лицемерное, многословное поучение о прелестях воздержания, о том, что «небольшие разочарования плоти очень полезны для духа», а как раз «совершенствование духовных способностей учениц и есть задача Ловудского заведения», и не думает ли мисс Темпл, что надо было не оказывать поблажку греховной плоти выдачей непредусмотренного куска хлеба с сыром (а это – весьма чувствительный для казны расход), но следовало обратиться к пансионеркам с кратким назиданием, напомнив «о страданиях первых христиан, мучеников за веру, о страданиях и благословенного Господа нашего, призвавшего своих учеников подъять крест и следовать за ним». Ведь человек жив не хлебом единым – проповедует далее сладкоречивый мистер Броклхерст, а его цветущие, румяные дочки, разодетые в шёлк, бархат и меха и сопровождающие отца с благотворительной целью, согласно кивают головами. Уже совсем расчувствовавшись от собственного душеспасительного красноречия, мистер Броклхерст взывает напоследок к совести мисс Темпл: «О, мэдэм, когда вы вместо подгоревшей каши вложили хлеб и сыр в уста этих детей, вы действительно напитали их порочные тела, но как вы не подумали о том, что обрекаете на голод их бессмертные души?»

Это лицемерие и ханжество – типичная черта английского викторианского буржуа. Именно в Англии 40-х годов XIX века социальные контрасты проявлялись с особенной остротой, именно здесь пропасть между богатством и бедностью была особенно глубока и «зияюща» – как о том пишет Энгельс в «Положении рабочего класса в Англии» (1845); именно здесь буржуазия прибегает к самой изощрённой социальной софистике, чтобы оправдать вопиющее неравенство, возвести его в некий закон «божеский и человеческий», якобы направленный к благоденствию всего общества, и прежде всего неимущих.

Шарлотта Бронте удивительно точно распознала этот социальный тип и сатирически его запечатлела. Образ Броклхерста занимает достойное место среди классических английских литературных лицемеров. Тут приходят на память и проповедник Стиггинс из «Записок Пиквикского клуба», который тоже призывает свою паству к воздержанию, а сам не отказывает себе в плотских удовольствиях, и мистер Пексниф из «Мартина Чезлвита», который радуется, что беднякам приходится туго, иначе бы он, которому живётся хорошо и удобно, не имел бы приятной возможности восхищаться выносливостью и долготерпением низших классов, и лицемер Подснеп из позднего романа Диккенса «Наш общий друг», который принципиально не желает знать ни о чём «дурном», потому что в Англии «ничего дурного быть не может».

То, что рассказывала Шарлотта Бронте о Ловуде (Коуэн-Бридж), – очевидно, ещё не вся горькая правда, но и то, что было поведано о голоде, холоде, вопиющей антисанитарии, бедственном положении малышей, у которых старшие ученицы отнимают кусок хлеба, наконец, о повальной болезни, «тифозной лихорадке», значительно сократившей число обитательниц школы, – все эти убийственные подробности западали в память читателя. При этом он не мог не отметить суховатость манеры, с которой повествовалось о ловудских порядках, отсутствие мелодраматического пафоса: общий тон был сдержан, иногда саркастичен (как, например, в сцене «внушения»), часто грустен. Только однажды, после гротескного «обличения» Джейн, когда Броклхерст вдруг вспомнил о «рекомендации» миссис Рид и подверг девочку жестокому наказанию, – она должна, в назидание остальным, два часа простоять на стуле как воплощённый пример скверны и ранней испорченности, – интонация рассказчицы (а рассказ ведётся от лица героини) делается взволнованной. Она должна передать смятение и ужас Джейн, решившей, что теперь для неё всё потеряно. Но волнение спадает, когда «изобличённая» Джейн убеждается, что и Элен, и мисс Темпл по-прежнему относятся к ней с доверием.

Сцены ловудских лишений написаны без попыток разжалобить читателя, но – воззвать к его чувству гуманности и справедливости; эти сцены имели выстраданную основу, они были достоверны и привели к замешательству в среде должностных лиц, причастных к образованию в Англии. (Точно то же произошло десятью годами раньше, когда был опубликован роман Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1838–1839), привлекший внимание общественности к варварскому обращению с учениками в частных школах графства Йоркшир.) В Ловуде безошибочно узнали Коуэн-Бридж, и хотя прошло много лет с тех пор, как там учились сёстры Бронте, и кое-что изменилось к лучшему, родственникам мистера Уилсона пришлось пережить немало неприятных минут в связи с разоблачением такого преступного пренебрежения и «христианским долгом», и элементарной человеческой порядочностью и честностью.

Что касается вымышленного Ловуда, то положение там, получившее огласку после эпидемии тифа, несколько исправляется. Впрочем, Джейн не задерживается на подробном описании новшеств и остальных восьми лет, что она провела в Ловудской школе, два года из них учительницей. Бегло коснувшись этих событий, она предстаёт перед читателем уже восемнадцатилетней девушкой, образованной, трудолюбивой и – совсем одинокой: Элен давно умерла от чахотки, а мисс Темпл вышла замуж и покинула Ловуд. Настоятельное желание вырваться из Ловуда овладевает и Джейн: она, конечно, мечтает о свободе, но, вынужденная зарабатывать на жизнь, готова удовлетвориться переменой службы. Она предлагает услуги гувернантки и получает приглашение занять соответствующее место в усадьбе Торнфилд-Холл.

Торнфилдский период открывает новую полосу в жизни Джейн Эйр, и, соответственно, удивительно преображается роман. Первые десять глав обещали сугубо реалистическое повествование. Одиннадцатая глава, волею автора, в известной мере переносила и героиню, и действие в область романтического вымысла.

Впрочем, первое знакомство с Торнфилдом и его обитателями не предвещает никаких экстраординарных событий и «удольфских тайн»[36]. Торнфилд-Холл и его домоправительница миссис Фэрфэкс приветливо встречают Джейн, приехавшую вечером октябрьского дня. Она озябла, устала с дороги – тем уютнее и наряднее ей кажется маленькая гостиная с ярко пылающим огнём в камине, возле которого в старомодном кресле сидит добрая пожилая леди. В руках у неё вязанье, около ног её с удобством устроился большой кот, короче говоря, перед Джейн – идеал домашнего уюта. На следующий день Джейн знакомится со своей ученицей, маленькой француженкой Адель Варанс, милым, но легкомысленным созданием, не привыкшим к требовательной английской дисциплине. Джейн с усердием посвящает себя исправлению чисто «французских» недостатков Адели, которая находится под опекой отсутствующего хозяина дома мистера Рочестера. Так проходят три месяца, и беспокойная натура Джейн жаждет уже новых впечатлений, размеренный распорядок дня кажется ей утомительным, но тут происходит событие, круто меняющее всю её жизнь: возвращается из Европы мистер Рочестер.

Уже первая встреча Джейн и Рочестера «обставлена» вполне романтически. Встреча происходит на дороге. В короткий январский день, после обеда, Джейн отправляется в близлежащий городок. Героиня не торопится. Вечереющий зимний день полон умиротворённости. Садится солнце, восходит луна, Джейн наслаждается покоем – и вдруг резкий стук копыт нарушает эту очарованную тишину. В памяти Джейн всплывают рассказы няньки о таинственном коне Гитраше, которого одинокие путники иногда видят на безлюдных дорогах. Но нет, это не конь-призрак, и едет на нём вполне реальный всадник, который, едва миновав Джейн, падает, – конь оступился на льду. Джентльмен ушибся, и Джейн предлагает свою помощь: опершись на её плечо, незнакомец опять садится в седло и направляется в Торнфилд, успев, однако, узнать, что Джейн – гувернантка и служит в доме мистера Рочестера, которого никогда ещё не видела. Разумеется, это и есть сам Эдвард Фэрфэкс Рочестер, и однажды вечером хозяин «замка», удобно расположившись у камина в гостиной, приглашает к чаю Адель, гувернантку и миссис Фэрфэкс. Они входят в комнату, но он, «по-видимому, не в настроении был обратить на нас свой взгляд», – иронически про себя замечает Джейн, нисколько не обескураженная невежливым приёмом. В тот вечер, однако, мистеру Рочестеру пришлось обратить внимание на скромную, некрасивую, как будто ничем не примечательную девушку. Живость её ума, искренность и прямота ответов, отсутствие всякого рода аффектации и притворства, находчивость и юмор, одарённость (он с интересом рассматривает её акварели) производят на него сильное впечатление. А Джейн приглядывается к своему хозяину. Суров облик Рочестера: «Я сразу же узнала всадника с его широкими, густыми бровями, его квадратный лоб, который казался ещё квадратнее от массы чёрных волос, горизонтально спускавшихся на лоб. Узнала решительные очертания носа, скорее характерного, чем красивого, с резко вырезанными ноздрями, что свидетельствовало о холерическом темпераменте, узнала угрюмый рот и подбородок, вне всякого сомнения, они были исполнены глубокой мрачности. Его торс, теперь не скрытый плащом, гармонировал, на мой взгляд, с квадратностью лица: полагаю, это была хорошая фигура в атлетическом смысле слова – широкая грудь, узкий таз, – но он не был ни высок, ни грациозен». Манера общения у мистера Рочестера властная, резкая и даже небрежная. Сначала он разговаривает с Джейн Эйр, как вельможа. Однажды вечером, когда ему скучно, он посылает за гувернанткой, чтобы провести несколько часов в её обществе, причём объясняет свой каприз следующим образом: «Сегодня я хочу отвлечься, забыть то, что надоело, вспомнить о чём-то более приятном. Сейчас мне угодно, чтобы вы разговорились откровенно, я хочу побольше узнать о вас, так что говорите». В ответ на это бесцеремонное заявление Джейн молчит. Да, мистер Рочестер может ей отдавать приказания во всём, что касается её дела, за это он ей платит, но развлекать его она не обязана и не будет. И он сейчас это поймёт.

«Вместо того чтобы заговорить, я улыбнулась, и это была не очень-то добродушная или покорная улыбка.

– Говорите, – настаивал он.

– О чём, сэр?

– О чём угодно. Предмет и характер обсуждения предоставляю вашему выбору.

Но я по-прежнему сидела молча. «Если он ждёт, что я буду болтать от нечего делать или пускать пыль в глаза, то он обратился с просьбой не к тому человеку», – подумала я.

– Вы безмолвствуете, мисс Эйр.

Я молчала. Он слегка наклонился и быстро заглянул мне прямо в глаза.

– Упряма? – сказал он. – И оскорблена. Что ж, это понятно. Я изложил свою просьбу глупо, почти нагло. Мисс Эйр, я прошу прощенья. Я вовсе не хочу обращаться с вами как с подчинённой, то есть, если я заявляю право превосходства, то только потому, что я на двадцать пять лет старше вас годами и на сто – опытом».

Так Джейн Эйр ещё раз отстояла своё человеческое достоинство, одержала победу, на этот раз – над человеком, которого она полюбит и который полюбит её.

Впрочем, она одержит над Рочестером не одну победу, потому что их отношения почти на протяжении всего романа – постоянное единоборство воль, интеллектов, представлений о жизни. Уильям Уильямс, литературный консультант фирмы «Смит и Элдер», прочитал рукопись романа, отданную ему на суд, за один вечер и ночь и не мог оторваться от столь захватывающего повествования. Действительно, развитие отношений Джейн и Рочестера держит читателя в постоянном напряжении. Керрер Белл обладал незаурядным умением вести действие к кульминации, не отступая в сторону, не рассеивая внимание на второстепенное и необязательное. А кроме того, роман был прекрасно написан. Суховатое и сдержанное, «графическое», повествование ловудских глав сменилось нервно пульсирующим стилем торнфилдских сцен, который так соответствовал ощущению нарастающей страсти Рочестера и Джейн. И что очень немаловажно, страсть эта была «выписана» самым убедительным образом. Тут небезынтересно вспомнить, как создавался образ Джейн. Долгими вечерами, после того, как весь дом отходил ко сну (а это было по-деревенски рано: ровно в девять преподобный Патрик Бронте собственноручно запирал входную дверь), сёстры читали друг другу написанное за день, обсуждая все перипетии жизни, борьбы и любви своих персонажей. Рассказывают, что однажды Шарлотта упрекнула сестёр: зачем их героини красивы? «Но ведь иначе читателя не привлечёшь», – ответили Эмили и Энн. «Вы ошибаетесь, – возразила Шарлотта. – Хотите, моя героиня будет некрасивой внешне, но по-человечески настолько интересной, достойной и привлекательной, что её полюбят?» И в Джейн ей удалось нарисовать такую героиню романа. Конечно, у Шарлотты Бронте был уже некоторый опыт создания образа «“трудной” красоты» – Фрэнсис Анри. И всё же по сравнению с Джейн, много думающей, страдающей, радующейся, борющейся, нежной и непокорной, насмешливой, иногда до язвительности, умной и наблюдательной, отзывчивой, но умеющей быть «злой» и «недоброй», страстной, даже чувственной, и сдержанной, Фрэнсис – просто бледный очерк характера, и нравится она Уильяму Кримсуорту по той причине, что он – создаётся впечатление – мужская ипостась самой Фрэнсис. Есть в его чувстве к ней какая-то изначальная заданность, «запрограммированность» – сказал бы современный читатель. Автор как бы заранее предваряет нас о неизбежности их взаимной любви. Но «заставить» Рочестера, этого бывшего Заморну, страстно полюбить не роскошную красавицу Бланш Ингрэм (лебединая шея, стройна, как Диана, прекрасные чёрные глаза, величественность, грация), а маленькую гувернантку, всегда в чёрном, всегда серьёзную, такую непритязательную и скромную, – «жаворонка», как он потом её назовёт (Бланш же больше напоминает горделивого лебедя), – и убедить читателя в подлинности, искренности и непреложности такой любви – это было проявлением замечательного мастерства Бронте, умения создать психологически мотивированные действие и образ. Но Джейн во всём «контроверза» не только Бланш и чуждому светскому окружению. Ведь и от любимого Рочестера Джейн отделяет бездна: происхождение, положение в обществе, образ мыслей, поведение. И хотя и он, и она обладают натурой страстной и у обоих яркое воображение, Джейн с пылкостью сердца сочетает ясный ум, непреклонную волю и самообладание. Рочестер же сдержанностью не отличается. Он даёт волю и чувствам, и дурному характеру. Он может быть высокомерен, даже груб. Он с презрением относится к своей маленькой подопечной – по той причине, что она француженка, и потому, что Адель – дочь его бывшей любовницы, артистки Селин Варанс. Вскоре после знакомства с Джейн он рассказывает ей историю своей прежней «безумной» любви к Селин, которая в своё время сумела уверить Рочестера, будто Адель – его дочь, причём рассказывает эту историю, стыдясь теперь легкомысленной француженки и саркастически потешаясь над её коварством: она изменила ему с ничтожным светским повесой, что чудесным образом излечило гордого «Заморну»-Рочестера от его безумной страсти. Всё же он сжалился потом над Аделью, которую бросила мать, и «пересадил» девочку из «парижской грязи» на «здоровую почву английского сада», хотя, как он утверждает, Адель, конечно, ему не дочь. Из истории отношений с коварной Селин, да и по всей манере держаться видно, что Рочестер не привык обуздывать своих желаний и смирять их доводами рассудка. В этом Рочестер – противоположность Джейн, почему он слабее, почему в их единоборстве она побеждает. Но у Джейн есть ещё одно, и главное, оружие, которое она всегда готова пустить в ход: гордость бедного, но честного человека, который скорее умрёт, чем примет что-либо из милости или совершит поступок, противный её человеческому достоинству. А ещё она не только горда и самолюбива. Она – истинный друг. Внешне хрупкая – она преданна и надёжна, изменить она не способна и всегда готова помочь и спасти – как это случилось вскоре после возвращения Рочестера в Торнфилд, когда в «замке» стало твориться нечто непонятное. В этом просторном доме, кроме комфортабельных гостиных и спален, импозантной столовой, величественного, обшитого тёмными панелями кабинета, есть таинственная комната на третьем этаже, откуда иногда появляется странная женщина Грейс Пул. Джейн редко её видит, гораздо чаще она слышит её, и это всегда – дикий хохот или нечленораздельное бормотание. Грейс Пул внушает подозрение. Однажды ночью, как раз после того, как Рочестер долго рассказывал о своей французской пассии, Джейн не может заснуть и лихорадочно перебирает в памяти все подробности услышанного: Рочестер уже, конечно, завладел её воображением, она не может отрицать, что болеет «его болью и многое бы дала, чтобы смягчить её». Возбуждённая впечатлениями, она вдруг слышит «демонический хохот» возле своей двери, а затем – хрип и стоны. Храбрая Джейн решает выяснить причину этих странных звуков, выходит в коридор и видит клуб дыма, вырывающийся из спальни Рочестера. В одно мгновенье Джейн уже там: а её хозяин объят тяжёлым сном, вернее забытьём, в то время как занавеси его постели вовсю полыхают. В ход идёт вода из умывальника, и мистер Рочестер пробуждается от своего тяжёлого сна с весьма, надо сказать, юмористическим замечанием насчёт нового всемирного потопа. В эту ночь Рочестер и Джейн долго не могут расстаться. Он не только ей благодарен. Он чувствует нежность к своей «дорогой спасительнице».

«Странная живость была в его голосе. Странный огонь в его глазах.

– Я рада, что ещё не успела заснуть, – сказала я и хотела уйти.

– Как! Вы уходите?

– Мне холодно, сэр.

– Холодно? Да, вы стоите в луже воды. Ну что ж, тогда идите, Джейн, идите. – Но он всё ещё держал мою руку в своей, и я не могла её освободить. Я решила прибегнуть к уловке.

– Кажется, миссис Фэрфэкс проснулась, сэр, – сказала я.

– Что ж, оставьте меня. – Он разжал пальцы, и я ушла.

Я вернулась на своё ложе, но и помыслить не могла о сне. До самого рассвета бушевало неспокойное, бурное море и меня попеременно вздымали волны тревоги и радости. Иногда мне казалось, что я вижу за разыгравшейся стихией берег, прекрасный, как холмы Беулы, время от времени свежий ветерок оживлял мои надежды, и всё существо моё с восторгом устремлялось к заветному пределу, но я не могла его достичь даже в воображении; с берега начинал дуть противоборствующий ветер, и меня снова уносило в море. Разум противостоял опьянению. Здравый смысл преграждал путь страсти. Объятая лихорадочным возбуждением, я была на ногах с началом дня…»

Происшествию ночи было найдено туманное объяснение, не удовлетворившее Джейн. Какая-то тайна связана с пребыванием в доме Грейс Пул, которая едва не сожгла своего хозяина в постели, но не понесла наказания. Джейн жаждет увидеть Рочестера и выяснить причину тайны. Но, оказывается, хозяин внезапно покинул Торнфилд и уехал в гости. Рочестер вернётся только через две недели в сопровождении соседей. Среди них красавица Бланш, которую все прочат ему в невесты и с которой Рочестер ведёт себя так, что Джейн остаётся только с горечью вспоминать мгновения, «когда она была столь близка к нему». Сидя в уголке гостиной, где расположилось блестящее титулованное общество, она лишь изредка позволяет себе взглянуть на Рочестера. Вот сейчас, когда он кажется ей безвозвратно утраченным, Джейн понимает, что любит его. «Всё, что было во мне хорошего, истинного, живого, всё нерассуждающе устремилось к нему. Я знаю, я должна помнить, что не могу для него много значить. И когда я твержу, что у нас с ним много общего, я не хочу этим сказать, что обладаю силой его обаяния, его способностью привлекать. Это означает только то, что мы сходимся в некоторых наших вкусах и чувствах. Следовательно, я должна постоянно помнить, что меж нами преграда, но всё равно, пока я дышу и мыслю, я буду его любить». Таковы невесёлые раздумья Джейн, которая не догадывается, что Рочестер подвергает испытанию её, а заодно Бланш, эгоистичную, холодную и расчётливую. Когда, вслед за отъездом гостей, неожиданно приходится покинуть Торнфилд и Джейн (на этот раз временно, за ней прислала умирающая миссис Рид), она уезжает в твёрдой уверенности, что вскоре навсегда расстанется с Рочестером – как только он объявит о помолвке.

Миссис Рид всё так же ненавидит Джейн, но в одном она пересилила себя: она отдала Джейн письмо дяди, который нажил в колониях состояние и решил узнать о местонахождении племянницы. Письмо пришло два года назад, но миссис Рид утаила его, а мистеру Эйру сообщила, что Джейн якобы умерла в Ловуде во время тифозной лихорадки. Теперь миссис Рид раскаивается: жизнь уже наказала её за жестокосердие. Сын разорил мать и покончил с собой, её дочери ненавидят друг друга.

После похорон миссис Рид Джейн возвращается в Торнфилд. И вот наступает объяснение. Как внимателен и даже ласков Рочестер, сообщая о своём желании вскоре жениться! Он уже подыскал для Джейн место гувернантки – далеко, в Ирландии, и, уж конечно, они больше не увидятся. Тогда зачем он говорит странные слова о «нити», связующей их существа, о том, что, если эта нить порвётся, он «истечёт кровью», зачем уверяет Джейн, что в разлуке она его забудет, зачем предлагает остаться? Да, он просто настаивает на этом, она должна остаться, и так будет. Нет, этого не будет никогда – отвечает Джейн – она должна уйти и уйдёт.

«Неужели вы думаете, я останусь и смогу быть для вас ничем? Вы думаете, что я неодушевлённый организм, машина, которая ничего не чувствует? Вы думаете, я стерплю, когда у меня изо рта вырывают кусок хлеба, отнимают последнюю каплю живой воды из чаши моей? Вы полагаете, что если я бедна, незнатна, некрасива, мала ростом, то у меня нет ни души, ни сердца? Вы ошибаетесь! У меня столько же души, сколько у вас, и ровно столько же сердца! И если Бог наградил бы меня красотой, а особенно богатством, я бы постаралась сделать вашу разлуку со мной такой же тяжёлой для вас, как она сейчас тяжела для меня. Я теперь говорю с вами, отринув заведённые правила, условности, даже мою смертную оболочку. Это мой дух взывает к вашему, словно мы уже по ту сторону могилы и стоим у ног Господа Бога, равные, как мы и есть на самом деле».

Велико же потрясение Джейн, когда в ответ на страстную отповедь Рочестер предлагает именно ей, «бедной, незнатной и некрасивой», сердце и руку. Да, он любит именно её и только с ней может быть счастлив. А весь этот флирт с Бланш потребовался Рочестеру, чтобы заставить Джейн открыться. Скоро она будет Джейн Рочестер, через месяц – решает он, а пока он пошлёт в Лондон за фамильными драгоценностями, чтобы украсить свою невесту. Но как раз такие, вещественные, доказательства любви не нравятся Джейн. Главное, они всегда будут вместе. Она честно предупреждает его тем не менее, что характер у неё не «ангельский», что у неё свои чувства и представления о жизни и счастье. Если он ждёт от неё «каких-нибудь небесных качеств» – иронизирует Джейн – «его ожидания напрасны». Но Рочестер далёк от подобных ожиданий, он любит Джейн такой, как она есть: «По отношению к женщинам, которые нравятся мне только своей внешностью, я становлюсь сущим дьяволом, когда понимаю, что у них нет ни души, ни сердца, или когда они обнаруживают свою глупость, банальность, грубость и дурной характер. Но ясные глаза и умное слово, пламенная душа и характер, который гнётся, но не ломается, одновременно и пылкий, и постоянный, доступный влиянию и верный себе, – такой женщине всегда будут принадлежать мои нежность и верность». Нельзя не заметить, что Рочестер как бы развивает мысли Уильяма Кримсуорта. То, что он видит в Джейн, – это тоже идеал, его идеал женщины. И, разумеется, это идеал не Заморны, который некогда «громовым голосом» упрекал своих переменчивых красавиц, но которому было бы скучно с умной и искренней Джейн. Впрочем, это идеал не только рочестеровский. Джейн, как её видит, как изображает Шарлотта Бронте, – в её глазах идеал современной женщины, вот такой она и должна быть: с «пламенной душой», «прометеевой искрой» интеллекта, честным сердцем, и прежде всего – «свободным человеком с независимой волей», как гордо заявляет о себе Джейн Рочестеру. И это – не пустые слова. Вскоре она доказала их справедливость.

…Рочестер торопит со свадьбой. Церемония должна совершиться очень скромно, в присутствии только самых необходимых лиц. Сразу же после церемонии новобрачные покинут Торнфилд, несколько дней проведут в Лондоне, и затем – на континент, где мистер Рочестер мечтает постранствовать со своей Джейн. Но происходит непредвиденное. Открывается роковая тайна Рочестера. Священник уже готов связать жениха и невесту навсегда, но один из присутствующих в церкви, не замечаемых Рочестером людей заявляет о невозможности свершения брака, потому что в Торнфилде, в заточении, живёт его безумная жена. Так разрешается и тайна секретного обиталища на третьем этаже, демонического хохота, пожара в спальне хозяина дома, загадочной ночи за день до свадьбы, когда в комнату Джейн проникла некая женщина столь отталкивающего вида, что её легко можно было принять за «вампира», если бы она не оставила реального доказательства своего пребывания в комнате – разорванную надвое фату. Но это совсем другая женщина, не Грейс Пул, которая стерегла затворницу, но которой не всегда удавалось уследить за ней.

Напрасно Рочестер умоляет Джейн, потрясённую обманом и крушением надежд, уехать с ним, напрасно пытается объяснить свой обман ошибкой молодости, пытается убедить, что он, по сути дела, свободен: ведь нельзя же считать его связанным с «маньячкой», помешавшейся на почве дурной наследственности и «прирождённой» порочности. Рочестер клянёт себя за то, что в юности не устоял против отца и брата, решивших женить его на богатой уроженке Вест-Индии Антуанет-те-Берте Мэзон. Младший сын в семье, Эдвард не имел права на отцовское состояние, но разве мог допустить старый Рочестер, чтобы его отпрыск был беден! Так был заключён брак по расчёту, хотя красавица Берта возымела над юнцом и чувственную власть, о которой он вспоминает с отвращением и стыдом. Однако теперь, когда он любит Джейн и она любит его, они могут, несмотря ни на что, быть вместе. Но Джейн отказывается. Она не может быть женой Рочестера, а любовницей быть не хочет, такова её непреклонная воля. Так заставляет её поступить долг перед самой собой: она никогда не простит себе, если пойдёт на компромисс. Лучше горечь обманутых надежд и одиночество, чем уступка плоти, той самой «смертной оболочке», которой в данную минуту Джейн вовсе не дорожит, настолько она несчастна. Зная, что Рочестер ей воспрепятствует, зная, что может и не устоять перед силой его и своей страсти, Джейн тайно покидает Торнфилд, взяв лишь немного хлеба и свой тощий кошелёк гувернантки с двадцатью шиллингами. Странствия Джейн, её лишения, голод, холод, которые она испытает, прежде чем найдёт убежище и друзей, всё это составляет уже как бы третью часть романа. Побег из романтического «замка» приводит Джейн в мир прозаический, но более реальный, и, соответственно, меняется интонация повествования. Двадцать седьмая глава романа кончалась патетически: Джейн, бежавшая из Торнфилда, уговорила встречного возницу взять её с собой и отвезти подальше, насколько позволяла сумма в двадцать шиллингов. В дорожной карете Джейн одна и может теперь предаться горю без опасения быть увиденной и услышанной: «Добрый читатель, я желаю тебе никогда не испытать того, что чувствовала я. Пусть из глаз твоих никогда не прольются такие бурные, едкие, мучительные слёзы, которые лились из моих. Пусть никогда небо не услышит из уст твоих таких безнадёжных и скорбных молитв, которые срывались с моих… Пусть никогда тебя не мучит страх причинить зло тому, кого ты любишь всем своим существом».

А вот начало двадцать восьмой, непосредственно следующей за этим патетическим обращением. «Прошло два дня. Летний вечер. Возница ссадил меня в местечке, зовущемся Уайткросс. Дальше он не мог везти меня за ту скромную сумму, которую я ему заплатила, а у меня больше не было ни единого шиллинга. И вот уже нас разделяет расстояние в милю. Я одна. Я вспоминаю, что забыла взять свой узелок из фартука кареты, куда я положила его для большей сохранности. Там он остался, пусть там и остаётся, но теперь у меня совсем нет никакого имущества». Патетичность здесь явно сменяется деловитостью. Интонация снова становится суховатой, «графичной». Керрер Белл рассказывает о повседневной жизни Джейн, внезапно опять попадающей из романтической страны грёз, где «цветут розы и жасмин» и где небо, «вечно пламенеющее и закатное», располагает к бурным объяснениям и волнениям любви и гордости – в страну реальную, для которой Шарлотта Бронте тоже когда-то нашла определение, страну, где «рассветы серы и скромны, а возникающий день», хотя бы ненадолго, «омрачён тучами». Этой стране свойственны некоторые приметы современной Англии. И первая из них – безнадёжность положения, беззащитность человека неимущего. Несколько дней назад Джейн готовилась к свадьбе с богатым джентльменом, который только что подарил ей жемчужное ожерелье, а сегодня, голодная и бесприютная, она просит кусок хлеба и рада, когда фермерская дочка даёт ей немного прокисшей каши, оставленной на корм свиньям. Одинокая, несчастная, смертельно усталая, Джейн вызывает только подозрения и неприязнь, всюду её принимают за нищенку. Под проливным дождём она еле бредёт по болотистой равнине на слабо горящий огонёк. Это Мур-Хаус, добрые обитатели которого окажут ей помощь, а попросту говоря – спасут от голодной и холодной смерти. Это две сестры Дайана и Мери, гувернантки, и их брат, пастор Сент-Джон Риверс. Между Дайаной и Джейн сразу возникают доверительные отношения. Что касается Сент-Джона, то этот красивый античной красотой молодой человек держится с Джейн холодно и сухо, хотя и помогает ей, найдя для неё работу школьной учительницы в селении Мортон, где находится его пасторат. На зиму Мур-Хаус закрывают. Дайана и Мери возвращаются к опостылевшим обязанностям гувернанток, а Сент-Джон водворяется в Мортоне. При тамошней школе для крестьянских девочек есть скромный коттедж, где теперь живёт Джейн. Её иногда навещают Сент-Джон и красавица мисс Оливер. Молодые люди неравнодушны друг к другу, более того, Джейн даже замечает некоторые признаки подавляемой страсти, которую испытывает к Розамунд Оливер всегда такой сдержанный и холодный Сент-Джон. Джейн недоумевает: зачем отвергать внимание, а может быть, и влюблённость прелестной девушки, тем более что её отец, местный богач, считал бы за честь породниться с известной в графстве семьёй Риверсов? Но, оказывается, Сент-Джон решил посвятить свою жизнь страсти более возвышенной, он мечтает стать миссионером в далёкой Индии, и никакие земные соблазны не могут отвратить его от избранного пути, избалованная же дочь мистера Оливера совсем не приспособлена к тяжёлой доле жены миссионера. А вот Джейн для этой роли подходит – с течением времени решает Сент-Джон, успевший оценить её трудолюбие и добросовестность. Неожиданно выясняется ещё одно обстоятельство: дядя Джейн умер и оставил ей всё состояние, обойдя в завещании других племянников. Оказывается, это Сент-Джон и его сёстры. Так Джейн обретает родственников – двоюродного брата и сестёр. Унаследовав двадцать тысяч фунтов, она делит их по справедливости, на всех четверых. Отныне они если не богаты, то вполне состоятельны. Джейн может оставить труд учительницы, а Дайана и Мери – ярмо гувернанток. Все три сестры могут теперь спокойно и дружно жить в заново обставленном Мур-Хаусе, но Сент-Джон по-прежнему думает только о своём предназначении и по-прежнему считает, что Джейн следует стать его помощницей и женой. Он даже начинает учить её хинди, а сама Джейн находится под странным обаянием Сент-Джона и его фанатической приверженности идеалу. В самом деле, почему бы ей не отправиться в Индию? Что её привязывает к Англии теперь, когда она потеряла Рочестера? Она по-прежнему любит его и невольно сравнивает двух столь непохожих людей. Если Рочестер – весь страсть, упрямство и безрассудство, то Сент-Джон в совершенстве овладел искусством самообуздания. Он таки справился со своей любовью к Розамунд и почти равнодушно сообщает Джейн, что мисс Оливер вступает в брак с достойным её молодым человеком. Тем настойчивее он убеждает Джейн принять его предложение. Джейн согласна уехать в Индию, работать там и даже умереть: она не сомневается, что тяжёлый климат быстро сведёт её в могилу. Пусть так, но замуж за Сент-Джона она выйти отказывается, она поедет в Индию как его спутница и помощница. Однако с этим не может согласиться Сент-Джон: нет, он не любит Джейн, но она должна стать его женой во избежание «греха». Да, он стремится подавить в себе всё человеческое, но всё же опасается соблазна, который помешает ему целиком отдаться обязанностям миссионера. Сент-Джон убеждает, гневается (то есть мучит Джейн ледяной холодностью и суровостью), и вот тогда, когда Джейн, по-видимому, уже готова уступить, происходит странное событие. В вечерней темноте она слышит зовущий её голос: «И это был голос человеческого существа, знакомый, любимый, хорошо памятный голос Эдварда Фэрфэкса Рочестера, и настойчивый, упрямый, дикий голос этот был полон боли и горечи. “Я иду! – воскликнула я. – Подожди меня! О, я приду!”» Напрасно Сент-Джон увещевает Джейн слушаться голоса духа, а не плоти. Дух Джейн желает того же, что и её плоть, а именно – как можно скорее увидеться с Рочестером и узнать, здоров ли он, жив ли. Она покидает Мур-Хаус и спешит в Торнфилд, где её ждёт ужасное зрелище: Торнфилда больше нет. Она видит обгорелый остов дома (совсем как в одном из своих вещих снов, которые иногда снились ей в Торнфилде). В деревенской гостинице Джейн рассказывают историю её любви, и рассказчик, старый слуга отца Рочестера, не жалеет энергичных выражений по поводу невзрачной гувернантки. Она неизвестно почему «сбежала», а через два месяца дом сгорел, и подожгла его дама, которая оказалась женой мистера Рочестера. Она была сумасшедшей, и её держали взаперти под присмотром надёжной женщины Грейс Пул. Всем была хороша Грейс Пул, но питала пристрастие к джину с водой, и вот однажды, когда миссис Пул крепко спала, сумасшедшая дама, хитрая, как ведьма, выкрала ключи и проникла в комнату гувернантки, где подожгла постель. По счастью, там уже давно никто не спал, но занялся пожар, и когда мистер Рочестер пытался спасти жену, она выбросилась с крыши дома и, конечно, разбилась насмерть, а на мистера Рочестера упала тяжёлая горящая балка, раздробила ему руку и её пришлось отнять, а ещё он потерял зрение, так что теперь совсем беспомощен и живёт в другом своём поместье, Ферндин, под присмотром двух слуг.

И вот долгожданная встреча. Рочестер внешне так же силён и прям, как прежде, но выражение его лица несколько изменилось, в нём есть отчаяние, горестная задумчивость и угрюмая злоба, как у затравленного или пленённого зверя: «Орёл в клетке, чьи золотые глаза погасила жестокость, мог бы выглядеть так, как этот слепой Самсон…» Сцена узнавания и последующего объяснения Рочестера и Джейн полна такой горячей радости и торжества настоящей любви, что заключительные страницы романа – достойная, приподнято-романтическая кульминация торнфилдской части. Любовь преодолела все превратности судьбы, но, самое главное, героиня не отказалась от своих принципов, не нарушила долг перед самой собой. Вот поэтому таким ликованием полны начальные строки тридцать восьмой, и последней, главы романа: «Читатель, я вышла за него замуж», – вышла замуж как равная, как любимая и столь же горячо любящая, в конечном счёте одержавшая победу в их долгом единоборстве: восторжествовало её представление о счастье, долге и любви. Джейн счастлива, её брак с Рочестером прекрасен, у них есть сын, к Рочестеру частично возвратилось зрение. Выросла Адель: «разумное английское воспитание исправило в значительной степени её французские недостатки»; благополучно вышли замуж Дайана и Мери; что же касается Сент-Джона, то его судьба сложилась драматично. Сент-Джон пошёл намеченной дорогой и «среди призванных, избранных и верных» он, как апостол, «расчищает путь к совершенству» для тех, кто слабее. Однако дни его сочтены, «солнце его жизни устремилось к закату»: сказались непосильный труд в чужом краю и суровое самоотречение. Сент-Джон скоро предстанет «перед Господом». На этой торжественно-скорбной ноте кончается роман, но два последних абзаца только подчёркивают живую радость свершения, которая задаёт тон всей главе. Джейн выиграла и тот спор, который невольно вела с Сент-Джоном, когда его аскетизму и холодности противопоставила всепобеждающую волю быть любимой «по-земному».

В Сент-Джоне, возможно, сказались некоторые черты Генри Насси, который вот так же, не любя, предложил некогда Шарлотте Бронте двойное «амплуа» – своей жены и учительницы приходской школы, но Сент-Джон, несомненно, «обязан» и Уильяму Кримсуорту, этому холодноватому молодому человеку, такому разумному и прекрасно собой владеющему.

Итак, создаётся впечатление, что и Шарлотта Бронте (а не только её Джейн) отдала предпочтение герою «заморновского» типа (к этому её побудила и неудача с «Учителем»), но тогда возникает вопрос: что же такое роман «Джейн Эйр» с точки зрения метода? Возможно ли вообще сочетать, условно говоря, вполне романтического героя с вполне реалистической героиней? Что это – новаторство своего рода или «эклектический» авторский tour de force, который должен был придать роману увлекательность?

«Джейн Эйр» Шарлотты Бронте фактически ещё тяготеет к эстетике романтизма, потому что автор, например, в торнфилдской части иногда стремится передать «истину страстей» в «предполагаемых обстоятель-ствах»[37]. Однако образы, привычные для романтической эстетики, оживают в «Джейн Эйр» на новом этапе овладения художником реальной действительностью. Рочестер, например, во многом ещё романтический, байронический герой, – во всяком случае, у него есть все атрибуты такового, например, загадочная внешность. Автор акцентирует угрюмую мрачность героя. Рочестер некрасив, но сама его некрасивость выразительна и значительна. Он разочарован. Его окутывает тайна. Он – владелец старинного особняка, «замка», в котором происходят странные события. Он много и весьма туманно говорит о себе и даёт понять Джейн в первых же разговорах, что совесть его неспокойна, что его житейский опыт того свойства, который общество принимает неодобрительно. Мы смутно догадываемся, что он находится в оппозиции к нему. Домашний уют и покой ему скучны, большую часть жизни он проводит в путешествиях, лишь изредка наведываясь в Торнфилд. Он может быть эгоистичен, коварен. Одним словом, в Рочестере много от традиционного романтического героя-одиночки, бунтаря байронической складки.

В Джейн тоже есть нечто, импонирующее романтическому вкусу. Ловудская ученица, трезвомыслящая гувернантка, школьная учительница обладает самым причудливым воображением. Это Джейн рисует бурное море, полузатонувший корабль, странную чёрную птицу с золотым браслетом в клюве, сидящую на мачте, а под водой ещё видна «прекрасная белая рука», которую недавно украшал браслет. Это Джейн чудится Гитраш, это ей снятся вещие сны, в которых она, изнемогая, несёт в руках ребенка («дурная примета», как когда-то говорила ей няня), а потом в её кошмарных ночных видениях встаёт разорённый пожаром Торнфилд. В страшную ночь после несостоявшейся свадьбы Джейн слышится голос матери, заклинающий её бежать от любви Рочестера. Это, наконец, она в гостиной Мур-Хауса, ведя очередной спор с Сент-Джоном, вдруг слышит зовущего её издалека возлюбленного. Кстати, именно у романтиков появляется «феномен» таинственного Голоса, взывающего к человеку, его чувствам прежде всего. Это – таинственный голос (Cry) Природы, который, например, у английского поэта Китса становится голосом «Соловья».

Любовь Рочестера и Джейн в известной мере контролируется неким иррациональным началом, сверхъестественным вмешательством. Так, Природа, как одно из проявлений этой сверхъестественной, «божественной» воли, не равнодушна к тому, что происходит между людьми. Она им может сочувствовать, она может выступать и как противоборствующая сила.

А невероятные совпадения в третьей, «прозаической» части романа? Они тоже проявление романтической стилистики с её обязательным элементом неожиданного. Джейн «случайно» во время своих странствий попадает в Мур-Хаус, к родственникам. Её дядя очень кстати завещает ей своё состояние. Даже счастливый финал романа может вызвать у читателя странное ощущение: брак Джейн и Рочестера идеален, но по сравнению с той долей, которую она отвергла, он кажется почему-то несколько… обыденным! Бурный строй всех чувств героини таков, что ему больше соответствовала бы другая судьба – жизнь-подвиг, жизнь-отречение, жизнь-торжество над постоянно возникающими препонами, и, с этой точки зрения, совсем не случайно, что два последних абзаца посвящены именно Сент-Джону и его драматической судьбе, которую так бы естественно было разделить и героине, чуть не взбунтовавшейся против размеренного, до приезда туда Рочестера, торнфилдского бытия. Джейн ведь тоже бунтарь, бунтарь-одиночка. Ей тоже (и в гораздо большей степени, чем Рочестеру) противостоит общество. Но вот новое: автор не отторгает её от общества, как было свойственно романтикам. Джейн – протестующая, мятежная частица общества, которая требует принадлежащего ей достойного места в нём, уважения её человеческих прав.

Таким образом, экскурсы в область фольклора и романтического вымысла не лишали ни образ Джейн, ни роман реализма: сквозь романтический покров явственно пробивался свет современного реального дня. Именно этим и объясняется раздражённая реакция «Квотерли ревью». И причина была. Героиня, подневольное существо, «бедная и незнатная», стала олицетворением свободолюбия и страстной жажды справедливости, которой буквально была наэлектризована общественная атмосфера Англии 40-х годов. Рочестеру, образу во многом романтическому, в котором это романтическое, «заморновское», байроническое начало сознательно подчёркнуто автором (трагическая судьба, разочарованность, тайна в «замке»), противопоставлена бедная, реалистически изображённая труженица, честно зарабатывающая кусок хлеба тяжким трудом, но обладающая огромным духовным богатством и нравственным превосходством, перед которым меркнут его знатность, положение в обществе, имущественные привилегии. Вот почему «Квотерли ревью» утверждал:

«“Джейн Эйр. Автобиография” прежде всего и абсолютно – антихристианское сочинение. На каждой его странице слышен ропот против преимуществ богатых и лишений бедных, и это – как все мы понимаем – есть ропот против Божественного Предустановления. В книге чувствуется гордыня и настойчиво утверждаются права человека, для которых мы не находим оснований ни в слове Вседержителя, ни в Его Произволении. Книга насквозь проникнута безбожным духом недовольства, самого большого и ядовитого зла, с которым в наши дни приходится бороться Закону и Церкви, и всему цивилизованному обществу. Мы, не колеблясь, заявляем, что в “Джейн Эйр” выражены те же самые взгляды и мысли, которые ниспровергли власть и отрицают законы, Божеские и человеческие, за границей и питают чартизм и смуту в нашей стране»[38].

Так злободневная действительность вторгалась в роман. Так знакомый романтикам и несколько абстрактный идеал свободной человеческой воли переосмыслялся в правдивом образе бедной девушки, больше всего ценящей свою независимость. Поэтому знаменитая отповедь, с которой обращается героиня к Рочестеру, – отнюдь не романтическая тирада. Стиль здесь приближается к страстному языку проповеди, языку Ветхого завета, которым, по словам Маркса, говорила английская революция. Эти пронзительные по эмоциональности и силе правды слова Джейн совлекают романтический флёр с героя, и вот сквозь «заморновские» черты проглядывает житейский образ деревенского сквайра. В его прошлом весьма прозаический брак по расчёту и довольно пошлая связь с «актёркой». В его настоящем – сумасшедшая жена, которой он стыдится и которую прячет на чердаке дома, и – сирота, воспитанная на медные гроши в благотворительном учреждении. Этот английский помещик «серьёзно», – так, во всяком случае, полагает Джейн, – подумывает о женитьбе на родовитой красавице и в то же время не прочь держать при себе милую и пылкую девушку, которая его любит и с которой его связывает «нить» общих вкусов и симпатий. Тут перед нами хозяин Рочестер, которому зависящая от него материально, находящаяся у него в услужении неимущая гувернантка Джейн Эйр смело говорит о равенстве с ним, богатым и знатным, о своём праве на счастье, о несогласии жить усечённой, лишённой радости, унизительной для её человеческого достоинства жизнью.

Такова нравственная, психологическая и социальная «формула» романа. В соответствии с духом времени Бронте утверждает приоритет нового общественного самосознания человека свободолюбивого, готового на любые жертвы, и на борьбу, за признание своих жизненных прав. Утверждение такого самосознания, такой новой героини в литературе было одним из признаков реалистического освоения действительности и проникновения в суть общественных процессов. Вознесение этой новой героини в сознании читателей на пьедестал, который до этого занимал традиционный романтический герой, – одно из типичных качеств реализма. Нельзя, кстати, не отметить, что отрезвляющее воздействие действительности на романтическое воображение, которое давно уже испытывала Шарлотта Бронте, и сказавшееся, между прочим, в утверждении нового героя, проявилось и в переосмыслении Бронте некоторых элементов типично романтической стилистики. Взять, к примеру, «эпизод с голосом» Рочестера, эпизод, который вызывал сомнение, и не только у тех читателей, что не слишком доверяли рассказам о «потусторонних» явлениях. И, словно предвосхищая это недоверие, автор с помощью своей героини пытается его укрепить. Голос, который слышится Джейн, вовсе не «астрального» происхождения. «Долой предрассудки, – решила я, увидев нечто чёрное у тёмной изгороди в саду, – …это не заблуждение, не колдовство. Это природное явление. Природа была возбуждена и совершила – не чудо, нет, а просто самое большее, на что она была способна». Это голос, короче говоря, самого «человеческого», материального происхождения, в нём нет ничего таинственного и метафизического.

(Современные парапсихологи назвали бы это явление телепатией.)

Однако утверждение новой героини в романе осуществляется всё же во многом средствами романтической эстетики, почему мы вправе говорить о некотором синтезе в «Джейн Эйр» черт романтизма и реализма.

В творчестве Шарлотты Бронте, на наш взгляд, проявилась особая подвижность идейно-эстетической грани между романтизмом и реализмом – и в этом смысле «Джейн Эйр» – убедительное доказательство тому важному теоретическому положению, которое высказывалось нашими литературоведами и критиками, а именно: историко-литературные направления вовсе не отграничены друг от друга непреодолимой стеной, и всякое новое направление не обязательно должно полностью отрицать предшествующее[39]. Новое может вбирать в себя элементы старого, и, например, художник-реалист пользоваться приёмами романтизма, а романтик в своей художественной практике – тяготеть иногда к реалистическому методу изображения характеров и окружающего мира.

Шарлотта Бронте – автор «Джейн Эйр» – всё чаще начинает в это время задумываться о характере своего творчества, о соотношении «правдивого» и «вымышленного». Этому во многом посвящена её переписка с критиком Джорджем Генри Льюисом.

Льюис, постоянный рецензент «Эдинбург ревью», слыл критиком авторитетным, влиятельным, и для «Керрера Белла» его мнение было очень важно. Шарлотта Бронте вообще, как показывает история её творчества, относилась к мнению критиков с большим вниманием и благодарностью, если критик был честен, серьёзен и искренне заинтересован в том, чтобы вынести справедливое суждение о её труде. Льюис сразу обратил внимание на роман дотоле неизвестного автора. По праву всеми признанного литературного ментора он послал Керреру Беллу письмо, в котором выразил восхищение его талантом и преподал несколько советов, предупредив о грозящей тому «опасности мелодраматизации». Вскоре Льюис получил от Керрера Белла весьма знаменательный ответ, в котором он (то есть Шарлотта Бронте) определял особенности своего творческого метода:

«Вы предупреждаете меня против опасности мелодраматизации и увещеваете держаться реального. В начале моей литературной деятельности я находился под таким влиянием принципа, который вы защищаете, что решил взять Природу и Правду в единственные свои поводыри и следовать буквально по их стопам. Я сковал воображение, отверг романтику, подавил энтузиазм, отказался от чрезмерно ярких красок и пытался произвести нечто приглаженное, серьёзное и достоверное. Закончив своё произведение (однотомную повесть), я послал его издателю. Он ответил, что моё произведение оригинально, верно природе вещей, но он не считает возможным опубликовать его, так как вряд ли оно окупится. Я обращался поочерёдно к шести издателям, и все мне отвечали, что в моём романе нет «никаких чрезвычайных происшествий», ничего волнующего и возбуждающего…

Я вспоминаю об этом не для того, чтобы избежать вашей критики, но чтобы обратить ваше внимание на источник некоторых литературных зол… Вы убеждаете меня также не очень отрываться от почвы реальности, так как слабости мои становятся заметными тогда, когда я вступаю в область вымышленного, вы утверждаете, что «реальный опыт всегда и для всех интересен». И с этим, я думаю, можно согласиться, но, дорогой сэр, не кажется ли вам, что личный опыт отдельного человека очень ограничен и что если писатель будет основываться только или преимущественно на этом ограниченном опыте, то не станет ли ему угрожать опасность самоповторения, не станет ли он эготистом? А из этого следует, что воображение – та мощная и беспокойная творческая способность, которая имеет право на существование и использование. Неужели мы должны оставаться глухи к нему и бесстрастно внимать его бурному зову? А когда оно являет нам яркие картины, неужели мы всегда должны отворачиваться от них и не пытаться их воспроизвести? И когда оно красноречиво, страстно и настойчиво взывает к нам, неужели никогда не должно творить, повинуясь его велениям?»[40]

В письме к Льюису Бронте, между прочим, замечает, что к «Джейн Эйр» были предъявлены те же требования, что и к «Учителю». Если, однако, учесть, что фирма «Смит и Элдер» отклонила её первый роман, а второй напечатала через семь недель после получения рукописи, то можно заключить, что требования эти не носили категорического характера. Очевидно и потому, что в романе были романтический герой и «чрезвычайные происшествия». В этом романе Шарлотта Бронте не только не подавляла «мощной и беспокойной творческой способности», то есть, в данном случае, романтического воображения, но, напротив, реальную жизнь в известной мере подчиняла его субъективной воле, ставя свою героиню в исключительные, романтические ситуации.

Однако создаётся впечатление, что Бронте и Льюис не совсем поняли друг друга. То, что Льюис называл «реальным опытом», Бронте отождествляет с «личным» – и она, безусловно, права, говоря, что писателю может не хватить только личного опыта для создания художественного произведения. Но Льюис, очевидно, хочет сказать и другое. Он считает, что художнику необходимо придерживаться только фактической стороны действительности, что писатель не должен позволять себе отвлекаться от того, что есть или может быть с наибольшей вероятностью, в сферу того, чего нет и быть не может. Таким образом, он против романтического вымысла как такового, и в то же время он справедливо предостерегает Бронте от искусственной придуманности некоторых эпизодов. Этому «небывающему», «придуманному» элементу он и противопоставляет «реальный» опыт, то есть, жизненную достоверность, которую, однако, толкует чересчур прямолинейно.

Между Бронте и Льюисом завязалась довольно оживлённая переписка. Бронте искренне уважает его критическое суждение, а узнав, что и сам он пишет, с любопытством обращается к его романам. Первый из них производит впечатление «новой книги» (новое, по её мнению, то, что сообщает «свежее знание»), что касается второго романа, то в письме к Уильямсу она отзывается о нём довольно сдержанно, замечая, что мистер Льюис «умнее своих героев».

Многое из того, что декларирует Льюис-критик, вызывает у Шарлотты Бронте желание поспорить, и, в частности, его высокое мнение о представительнице раннего английского реализма XIX века Джейн Остин. Её удивляет, что Льюис так восхищённо отзывается о таланте Остин: «Что заставляет вас сказать, будто вы предпочли бы стать автором «Гордости и предубеждения» или «Тома Джонса», а не романов серии Уэверли?[41]Я не читал «Гордости и предубеждения» до сих пор, но, узнав ваше мнение, достал книгу. Что же я нашёл? Точное, дагерротипное воспроизведение обыденного лица, тщательно ухоженный сад за высоким забором, с аккуратными клумбами и нежными цветами, но нигде и признака яркой, живой физиономии или открытой взору местности, свежего воздуха, синих холмов, говорливого ручья. Вряд ли мне захотелось бы жить с этими дамами и господами в их элегантных, но душных домах»[42]…

Приверженность к эстетике романтизма всё ещё сильна, поэтому она предпочитает реалисту Филдингу романтика Скотта, поэтому, выбирая между Джейн Остин, представительницей психологическо-нравоучительного романа, и Жорж Санд, писательницей романтического склада, она решительно отдаёт предпочтение второй, так как Жорж Санд может захватить «воображение» читателя, а «мисс Остин только проницательна и наблюдательна»[43]. Шарлотту Бронте не может удовлетворить тщательное, «дагерротипное», воспроизведение действительности, для истинного творчества важны и необходимы ещё и «поэзия» и «чувство»: «Какую странную лекцию прочитали вы мне, – пишет она Льюису 18 января 1848 года. – Вы говорите, что я должен привыкнуть к мысли, что мисс Остин – не поэт и не обладает «чувством» (вы презрительно заключаете это слово в кавычки) и красноречием и ничем таким, что называется поэтическим энтузиазмом, и затем добавляете, что я должен признать её как одного из величайших творцов, величайших художников, изображающих человеческие характеры, и как писателя, который идёт кратчайшим путем к намеченной цели. Но я могу признать за ней только это последнее достоинство. Разве может художник быть велик, если его творчество лишено поэзии? Уверен, что под «поэзией» вы понимаете нечто иное, чем я, и под словом «чувство» тоже. Но именно «поэзия», в моём понимании слова, возвышает эту мужеподобную Жорж Санд и нечто грубое превращает в нечто священное. Это «чувство», как я его понимаю, ревниво скрываемое, но искреннее, изымает яд из того, что пишет ужасающий Теккерей, и превращает отраву в очистительный эликсир. Если бы Теккерей не лелеял в своём большом сердце глубокого сочувствия к себе подобным, он бы с удовольствием уничтожал их, а так, как есть, он, мне кажется, желает только изменить их к лучшему. Мисс Остин, не обладающая, по вашим словам, ни «чувством», ни «поэзией», может быть разумна, реалистична (более реалистична, чем правдива), но она не может быть великой»[44].

Суждение интересное, но не вполне справедливое. Шарлотта Бронте оценивает романы Остин, не учитывая того, что к литературному творчеству надо подходить с исторической меркой. Остин и не могла писать с таким проникновением в действительность, как, например, Теккерей и даже она сама – современница чартизма и сопутствующей ему ломки общественно-политических, этических, эстетических принципов. Но суровая характеристика Остин объясняется не только разным пониманием того, что и о чём надо писать: Шарлотта Бронте судит её с явно социальной позиции. Тот мир, за «высоким забором» наследственных и прочих привилегий, который с таким вкусом, знанием и симпатией (не лишённой иронии) изображала Д. Остин, у неимущей дочери деревенского пастора вызывал сарказм и неприятие. (Именно поэтому к одной из самых сатирических в романе «Джейн Эйр» принадлежит сцена в гостиной Торнфилда, где вдовствующая леди Ингрэм и её дочери Бланш и Мери демонстрируют своё пренебрежение к Джейн. Бланш и Мери вспоминают при этом, как в детстве они жестоко забавлялись, подвергая свою гувернантку унижениям. Очевидно, Шарлотта Бронте здесь в какой-то мере воскрешала сиджвиковский период жизни.) И, конечно, «душный» мир Джейн Остин существовал в полном сознании своей правомочности. Это был социально упорядоченный мир, принадлежащий высшим классам общества. «Лучшие» его представители иногда заботились о «бедных созданиях» – то есть неимущих, благотворительствовали от щедрот своих. «Бедные создания» принимали благотворительность почтительно и скромно, зная своё место и не слишком занимаясь проблемами человеческого достоинства, а мир Шарлотты Бронте был миром мятежных страстей и её героиня не желала жить по-старому, идти заповеданными путями покорности и подчинения тем, кто сильнее её и богаче. Таким образом, это была негативная, «разрушительная» оценка новым, «бунтарским», сознанием всего традиционного, сословного и кастового.

Шарлотта Бронте, автор «Джейн Эйр», по-видимому, не желала подчиняться и литературным влияниям. Она, очевидно, решила следовать своим собственным путём, её поэтика ищет свои, особые, средства выразительности, Бронте стремится раздвинуть границы «достоверности», к которой призывает Льюис, пропустив реальное через необычное, возвышенное, эмоциональное. Если взять за исходный и основной творческий принцип Бронте «верность Природе и Правде», о котором она писала Льюису, то можно в какой-то мере проследить его эволюцию. Верность «Природе», то есть чувственному опыту, «истине страстей», была и останется неизменной на протяжении всей её литературной жизни. С «Правдой» дело обстоит сложнее, потому что, как следует из её оценки Остин, неоднозначно и достаточно сложно было само понимание Бронте, что такое правдивое изображение. Она, как мы видим, проводит различие между «верностью» и «реальностью» изображения, противопоставляет «true» и «real». «Реальное» (так и у Остин) – это непосредственно достоверное, за него же ратует и Льюис. А «верное» – это есть по-настоящему правдивое, это – сочетание правды жизни с вымышленным. Это – мудрое понимание «жизни», обогащённое «поэзией чувства», или – «сердца», как сказали бы Вордсворт и Колридж. Нетрудно, впрочем, заметить, что эстетическая терминология Шарлотты Бронте, автора «Джейн Эйр», испытавшей в юности сильное влияние романтической поэтики, тоже, по сути дела, романтична.

Разумеется, сразу следует оговориться: без вымысла нет и реализма, иначе будет бескрылое копирование жизни, «как она есть», то, к чему, по сути дела, призывал Льюис, ставший одним из теоретиков натурализма в английской прозе XIX века и чего так справедливо опасалась Бронте, но в реалистическом произведении вымысел подчинён в конечном счёте законам и условиям существования действительного мира, а в романтическом «бурный зов воображения» отвлекает автора от действительности, ей противостоит и торжествует над ней его идеал, подчиняющий себе логику событий, направляющий их развитие по собственному авторскому усмотрению, как это и случалось в «Джейн Эйр».

Говоря о соотношении реализма и романтизма в творчестве Ш. Бронте, нельзя представлять развитие её творчества вне общеевропейского процесса соревнования двух творческих методов изображения жизни – романтического и реалистического, соревнования, в котором, как известно, победу одержал реализм и его критическая по отношению к социальной действительности традиция. Сложное сочетание компонентов двух эстетических категорий мы видим в творчестве Гоголя; это отмечал, например, Г.А. Гуковский, по образному выражению которого Гоголь «извлекал свои реалистические концепции искусства из своего романтического опыта»[45]. На борьбу двух принципов в подходе к выражению «правды бытия» в творчестве Гоголя, сопоставляя развитие его романа с генезисом реалистического романа в Западной Европе, обращала внимание А.А. Елистратова. Позволим себе тоже сослаться на известные слова писателя: «Трудно, трудно удержать середину, трудно изгнать воображение и любимую прекрасную мечту, когда они существуют в голове нашей, трудно вдруг и совершенно обратиться к настоящей прозе…»[46]Процесс «изгнания воображения», то есть романтического вымысла, переживали по-своему Стендаль, Бальзак и Диккенс, и вряд ли можно отрицать, что элементы романтического мировосприятия и романтической эстетики были в известной мере присущи их сложившемуся реалистическому методу изображения действительности. Можно сослаться на трактовку образа Жюльена Сореля в «Красном и Чёрном», образа, сохраняющего некоторые типологические черты романтического героя; образа, свидетельствующего о том, что творческому воображению Стендаля не чужды байронизм и романтический культ Наполеона. Можно сослаться на романтические и фантастические новеллы Бальзака, на элементы романтизма в «Оливе-ре Твисте», том самом произведении, в котором Диккенс, как отмечалось во Вступлении, развенчивает образ «демонического», байронического героя и в то же время противопоставляет ему исключительный, романтизированный образ ребёнка, который «априорно» неподвластен разрушающему влиянию зла, порока и нищеты.

Процесс «изгнания воображения», то есть романтического вымысла, был характерной чертой дальнейшего, после «Джейн Эйр», развития творчества Бронте. В своём следующем романе, «Шерли», она тоже обратится к «настоящей прозе», но, живущая на границе двух миров, как глубоко и точно сказал А.-Л. Мортон, она сохранит некоторую привязанность к романтической эстетике до конца. Хотя, как утверждал Гоголь, «труднее всего согласить эти два разнородные предмета («прекрасную мечту» и «настоящую прозу» – М.Т.) – и жить вдруг и в том, и другом месте», – опыт развития западноевропейского реалистического романа 30–40-х годов XIX столетия больше говорит, на наш взгляд, о противоположной трудности – изжить «любимую прекрасную мечту», совершенно изгнать романтический вымысел из произведения реалистического.

«Джейн Эйр» интересно сравнить с романами Эмили Бронте «Грозовой перевал» и Энн Бронте «Эгнес Грей», которые в декабре 1847 года наконец увидели свет. Гаскелл отмечала в «Жизни Шарлотты Бронте», что «первый из этих романов вызвал отвращение у многих читателей той выразительностью и силой, с которой были изображены дурные и исключительные персонажи. Другие в то же время почувствовали его незаурядность, даже гениальность, несмотря на то, что она проявлялась в изображении мрачных и отталкивающих преступников»[47]. Тогдашнему читателю, привыкшему к определённым этическим и эстетическим литературным правилам, действительно было трудно воспринять роман Эмили во всей его сложности и противоречивости, хотя он мог ощутить удивительную силу этого романа, завоевавшего особое признание в XX веке. Укоренилось, с лёгкой руки известного английского историка литературы Ф.-Г. Ливиса, популярное на Западе суждение, что Эмили Бронте была действительно «гениальной» писательницей, в то время как её сёстры только «талантливыми». Впрочем, такая точка зрения пользовалась особой популярностью до начала XXI века. Всё усиливающийся на Западе поток «бронтеаны» – критических исследований творчества сестёр – на первое место выносит Шарлотту Бронте. Эмили Бронте во многом остаётся для исследователей литературной загадкой – так мало известно о ней самой. Разумеется, стремление вознести Эмили над сёстрами-писательницами не литературный каприз или проявление склонности к парадоксам. И её романтическая поэзия, исполненная «дикой, меланхолической и возвышенной музыки», по определению Шарлотты, и, особенно, «Грозовой перевал» привлекают внимание критиков некой эстетической и эмоциональной созвучностью творческим исканиям нашего времени, с его вновь оживившимся интересом к романтизму. Но романтическая по природе творчества писательница обладала способностью трезвого понимания окружающего мира, достоверно воссоздавая, например, быт йоркширского селения.

«Грозовой перевал» построен как рассказ о судьбе двух йоркширских семейств, Эрншо и Линтонов, и их «злого гения» Хитклифа. Правда, «обрамление» романа, то есть завязка и развязка, как бы передоверены лондонскому жителю мистеру Локвуду, который, утомившись суетой города, снял на год поместье Мыза Скворцов, расположенное в живописной вересковой долине у подножья скалистого Грозового перевала, а на горé, в доме с тем же названием, живёт богатый мистер Хитклиф, владелец Мызы. К нему и является незваный Локвуд однажды вечером. Из-за снежной бури Локвуду приходится заночевать в этом странном доме. Не в силах заснуть, он открывает старое Евангелие и видит на полях книги записи, сделанные детским почерком. Двадцать пять лет назад девочка Кэтрин Эрншо оставила здесь карандашные заметки, своего рода дневник, который начинается словами: «Ужасное воскресенье… Мы с Х. решили взбунтоваться…» А потом Локвуду привиделся кошмарный сон. В бурных порывах ветра ему слышится плач: заблудившаяся девочка просит впустить её в дом. Вот сквозь разбитое окно она протянула холодные пальцы и вцепились в руку Локвуда: «Страх сделал меня жестоким, и, убедившись в бесполезности попыток освободиться от цепкой хватки этого создания, я притянул кисть её руки к разбитому стеклу и стал тереть об острый край, пока из неё не потекла кровь». Но и это не помогло, голос всё так же умолял «впустить», и, вне себя от ужаса, Локвуд закричал и проснулся от собственного крика. Прибежал хозяин дома, и странно он повёл себя: распахнув окно, он, рыдая, стал умолять «любимую Кэти» услышать его и «войти».

А несколько позже Локвуд узнал историю Кэтрин Эрншо и юного Хитклифа, которые когда-то, в «ужасное воскресенье», взбунтовались, забросив религиозную брошюру «Кормило спасения» в собачий закут. Он узнаёт, как Кэтрин, любящая Хитклифа, захочет выйти замуж за красивого, образованного и мягкосердечного Эдгара Линтона, хозяина Мызы Скворцов, – он очень мил, а кроме того, богат, и, выйдя за него, – скажет Кэтрин осуждающей её служанке Нелли Дин – она «станет первой дамой в долине». А женой Хитклифа она не хочет быть, он – «низкого» происхождения. Эти слова услышит Хитклиф и в тот же вечер бесследно исчезнет, чтобы вновь появиться в жизни Кэтрин три года спустя. Хитклиф разбогател. Он женится из корысти на сестре Эдгара, хотя по-прежнему любит только Кэтрин, и внесёт в душу любимой мучительный разлад. Кэтрин поймёт, что совершила преступление против настоящей любви, которая сильнее смерти. Она и умрёт, не в силах существовать без Хитклифа, а перед смертью выслушает его жестокие слова: «Ты любила меня – какое же право ты имела оставить меня ради своей жалкой привязанности к Линтону? Какое право – ответь мне? Ни нищета, ни падение, ни смерть – ничто, посылаемое Богом или дьяволом, не могло нас разлучить, а ты это сделала по собственной воле».

Кэтрин умирает, но не умрёт вражда между Хитклифом и Линтоном, она омрачит жизнь их детей, ибо «из чресл враждебных – любовников чета произошла», которая испытает на себе всю тяжесть предательства, совершённого некогда Кэтрин Эрншо. Хитклиф, ненавидящий всё «линтоновское», в том числе своего сына Линтона и дочь Эдгара и Кэтрин, Кэти, употребив обман и насилие, заставит её выйти замуж за своего жалкого отпрыска, который вскоре умрёт. Хитклиф превратит жизнь невестки в нескончаемую муку. Добрая, отзывчивая Кэти станет угрюмой и мрачной. Такой её увидит Локвуд в ненастный вечер, когда ему пришлось заночевать в доме Хитклифа. Локвуд вновь появится на Грозовом перевале только год спустя. Здесь он найдёт разительные перемены. Кэти и племянник Хитклифа Гэртон любят друг друга, снова повторяя давнюю историю любви Кэтрин Эрншо и Хитклифа, только – со счастливым концом. А сам Хитклиф умрёт; его «позвал» блуждающий в вересковой пустоши дух Кэтрин Эрншо, и он похоронен рядом с ней. Наконец, оказавшись «вместе», они, как надеется Нелли Дин, обретут покой.

Таков роман, который Гаскелл, создаётся впечатление, не совсем охотно причислила к гениальным. И её, и других читателей ставила в тупик почти садистская жестокость Хитклифа, который (тут невольно вспоминаются стихи Лермонтова) тоже «весь мир возненавидел, чтобы… любить сильней» свою Кэтрин. Да и Кэтрин очень далека от идеала доброты. Она может быть жестока и коварна, её своенравие граничит с деспотизмом, она суетна и тщеславна. Жестокость свойственна не только ей и Хитклифу, который мучает жену, а к умирающему сыну отказывается позвать врача. «Страх делает жестоким» даже «цивилизованного» лондонского джентльмена Локвуда; вспомним ту ужасающую сцену, когда он трёт руку девочки о край разбитого стекла.

Правда, это сон, но рассказан он с такой выразительностью, что видение воспринимается как реальность. Эта борьба страстей, «безудержных и беспощадных», отпугивала чувствительного рядового читателя, предпочитавшего возвышенные литературные обманы, хотя в реальной действительности он мог быть жесток так же (достаточно вспомнить отвратительную эксплуатацию детского труда на фабриках и шахтах Англии), почему журнал «Атенеум», восхитившийся было романтической поэзией Эллиса Белла, характеризовал его роман как «неприятную историю, рассказывающую о болезненном и исключительном, делающую акцент на актах физической жестокости, созерцание которых отвращает истинный вкус»[48]. Критик не заметил, что «Грозовому перевалу» свойственны моральная сила и мудрость: жестокости, своенравию, коварству и безумию у Эмили Бронте неизменно противостоит разумное и справедливое отношение к происходящему йоркширской крестьянки Нелли Дин. Она как бы осуществляет суд совести над всеми поступками героев романа, и этот суд иногда суров и всегда неподкупен.

Но Хитклиф и Кэтрин Эрншо, кажется, и не могут быть другими. Они словно часть природных стихий, которые неистовствуют на Грозовом перевале. Было бы странно уговаривать стихии смириться. Точно так же ярость, свирепствующая в Хитклифе, его страсть и ненависть неподвластны разумному слову. Поселившись в его душе, они и направляют его поступки, в этом отношении он и Кэтрин – типичные герои романтического произведения, в котором акцент перенесён с окружающей среды на личность. Жизненные обстоятельства словно бы и не оказывают такому герою сопротивления, он сам «формирует» жизнь, подчиняя её своей прихотливой воле, и в то же время – утверждает роман – воля человека ограничена Роком, против которого бесполезно бороться. Однако, на наш взгляд, в обличии Рока здесь как раз и выступают реальные обстоятельства жизни – исторические, социальные, классовые. Парадоксально, но это романтическое повествование, где Эмили Бронте даёт волю самой причудливой фантазии, где стенают привидения и где главный герой словно бы воплощает тёмное, «бесовское» начало, иногда производит впечатление большего реализма, чем торнфилдские сцены и финал «Джейн Эйр». Силой своего таланта Шарлотта Бронте заставляет нас поверить в любовь Рочестера и Джейн и делает правдоподобным счастливый конец романа, хотя читатель не может иногда не думать, что такой конец продиктован скорее субъективной авторской волей, а вот в «Грозовом перевале» стихийные страсти Хитклифа и Кэтрин, невозможность им соединиться, предательство Кэтрин в конечном счете объясняются всё-таки весьма реальным социальным фактором: дворянским снобизмом Кэтрин, не желающей унизиться до брака с безродным Хитклифом.

В этом сказался, по словам английского исследователя-марксиста Арнольда Кеттла, «проницательный реализм» романа, который заставил его утверждать, что «Грозовой перевал» – не романтическое произве-дение[49]. Вряд ли можно принять столь категорическое утверждение, но «Грозовой перевал», несомненно, подобно «Джейн Эйр», – сложное сочетание элементов романтизма и реализма, произведение, которое тоже можно охарактеризовать как явление переходное в эволюции английского романа XIX века от романтической эстетики к реализму. В какой-то мере, если вспомнить удачное определение У. Годвина, это «сказка» о реальной действительности. Подобно Байрону и Шелли, Эмили Бронте питала уважение к Разуму – идеалу Просвещения, и, очевидно, вполне возможно говорить о существовании этической связи между реалистической традицией XVIII века и её романом.

Об этой же связи, ещё в большей степени, свидетельствует первый роман Энн Бронте. Общий критический суд тяготел к тому, чтобы объявить «Эгнес Грей» произведением неоригинальным, безыскусственным и малозначительным, заслуживающим внимания главным образом как компонент общей картины творчества сестёр Бронте, без которого картина была бы неполной. В известной мере начало этой традиции недооценки положила Шарлотта, преклонявшаяся перед «гением» Эмили, но довольно снисходительно оценивавшая творчество младшей сестры. Возможно, причиной этому было как раз то, что Энн предпочитала придерживаться почвы реальности и, создаётся впечатление, относилась к полётам фантазии довольно иронично. «Эгнес Грей» – бытовой, психологический роман и этим близок «Учителю» Шарлотты, чем, надо думать, и объясняется сдержанность её оценки: ведь Энн следовала по отвергнутому ею самой пути неуклонной «достоверности». А кроме того, Энн даже не скрывала, что пишет с назидательной целью, и в этом «Эгнес Грей» приближался к традиции английского реалистического романа XVIII века, которую Шарлотта принимала с известными оговорками. Однако именно таково было намерение Энн Бронте – рассказать поучительную историю, сочетать вымысел с нравоучением, о чём свидетельствует первая строка романа: «Все правдивые истории содержат наставление; правда, в некоторых из них это сокровище так трудно обнаружить, а найденное, оно столь незначительно и мелко, что высохшее, сухое ядро вряд ли стоило освобождать от скорлупы. Возможно, это относится и к истории, которую я хочу рассказать, но моё суждение вряд ли компетентно. Иногда мне кажется, что она может сослужить кому-нибудь службу, но пусть мир судит об этом сам». О назидательном намерении автор напоминает и последней строчкой романа: «Думаю, я рассказала достаточно». Тем не менее назидательность здесь, хотя и присутствует, довольно искусно завуалирована, что говорит о немалом литературном мастерстве Энн Бронте. Да и в целом этот небольшой роман написан удивительно компактно, отличается последовательностью авторской мысли, логичностью и внутренней цельностью.

Энн Бронте мужественно и достойно шла избранным тяжким путём – работала гувернанткой, и если бы не скандал в семействе Робинсонов, когда пришлось покинуть место не только Брэнуэллу, но и ей, то, очевидно, до самого конца своей короткой жизни была бы «наёмницей», как с горечью называла себя её Эгнес. То, что осталось на периферии «Джейн Эйр», стало центральной темой «Эгнес Грей» – превратности подневольного и часто унизительного существования человека, зависящего от капризов, самодурства и злой воли хозяев.

Немногие дошедшие до нас сведения о характере и отношении к жизни Энн Бронте, как правило, акцентируют её кротость, меланхоличность и религиозность. Тётушка Брэнуэлл в своё время, очевидно, не пожалела евангелического рвения, стараясь воспитать свою любимицу набожной и богобоязненной. Лишившись матери ещё во младенчестве, Энн невольно стала предметом особой заботливости домашних: здоровье её всегда отличалось «деликатностью». Она была «маленькой» и, очевидно, даже суровость Патрика Бронте иногда смягчалась при виде неё, но эта кроткая, меланхолическая девушка обладала на редкость твёрдой волей, решимостью и мужеством. Умная, наблюдательная, склонная к своеобразной иронической терпимости, но гордая, наделённая не в меньшей степени чувством собственного достоинства, чем Шарлотта, Энн Бронте, живя «в людях», имела полную возможность постигать человеческую природу с очень неприглядной стороны. Она многое видела, умно судила. Такова и её Эгнес. Молодая девушка, дочь священника, чувствует необходимость самой содержать себя, чтобы не отягощать бедственного положения семьи. Она становится гувернанткой в семействе деревенского помещика Мерри. Живя там, Эгнес остро ощущает гнёт сословных предрассудков, в полной мере вкусив от снисходительно-небрежного отношения джентри к неимущим и зависимым. Эгнес молчалива и уступчива, но тем острее воспринимает любое проявление небрежности, несправедливости и неуважения к человеческому достоинству. С кроткой непреклонностью порицает она свою воспитанницу Розали за бездушное кокетство: та сначала вызывает страсть красивого, но незнатного поклонника, а затем высокомерно его отталкивает. Кокетство Розали причиняет немало страданий и Эгнес, так как хорошенькая мисс Мерри не прочь увлечь помощника священника Вестона, которого любит гувернантка. Заметив предпочтение, которое оказывает Вестон Эгнес, сёстры Мерри делают всё, чтобы не дать им возможности видеться. Сильные мира сего скудно отмеривают хлеб и другие материальные блага зависящим от них, но они к тому же посягают на их чувства и делают всё, чтобы лишить их счастья. Так чувство горечи, которое испытывает плачущая Эгнес, сравнивающая себя с библейским бедняком, на единственную овцу которого позарился богач, не лишено социальной, классовой окраски. Впрочем, коварные уловки успехом не увенчались. Вестон делает Эгнес предложение, и она становится счастливой женой и матерью.

Таков несложный сюжет этого простого романа, «деловая» сторона которого имеет биографическую основу. Правда, жизнь Энн Бронте была, очевидно, лишена радости взаимной любви, которой она одаряет свою героиню. Писательница знала лишь тяготы существования Эгнес Грей. По счастью, Энн Бронте успела вкусить радость творчества, хотя и эта радость была вначале омрачена тем обстоятельством, что критика приписала все романы Беллов одному Керреру, якобы решившему выступить в трёх ипостасях.

Когда в Лондоне распространились слухи, что «предприимчивый» Керрер Белл продал все три романа в Америку вкупе с правами на ещё не написанное произведение, и когда обеспокоенный Джордж Смит деликатно поднял этот вопрос в своём письме, сёстры Бронте поняли, что пора предстать перед издателями под собственными именами. Было решено, что в Лондон отправятся только Шарлотта и Энн, Эмили не смогла побороть своё отвращение к «Вавилону». Смит и Уильямс встретили сестёр недоверчиво: увидев в руке Шарлотты своё письмо, Смит довольно резко пожелал узнать, каким образом оно к ней попало, но его суровость сразу же сменилась неподдельным вниманием, интересом и симпатией к сёстрам-писательницам – интересом довольно мучительным, особенно для Шарлотты, которая была болезненно застенчива. Энн, судя по всему, более философски отнеслась ко всеобщему внезапному вниманию.

Вынужденное бездействие в Хауорте, когда они с Брэнуэллом лишились места у Робинсонов, Энн Бронте использовала для литературной работы, хотя именно в это время её хрупкое здоровье начинает сдавать. Хауорт, по горькому замечанию Шарлотты, скоро превратится в «долину теней», и первым, в сентябре 1848 года, уйдёт Брэнуэлл, жертва белой горячки. Затем, через три месяца, наступит очередь Эмили: идя за гробом Брэнуэлла, она жестоко простудилась и умерла в декабре того же года от скоротечной чахотки. Энн Бронте суждено было пережить любимую сестру на полгода. Она тоже умерла от туберкулёза. Буквально накануне смерти она закончила свой второй роман, «Владелец Уилдфелл-Холла». Без сомнения, до некоторой степени он навеян семейной трагедией – нескладной, бессмысленно растраченной жизнью Брэнуэлла, но этим не исчерпывается тема романа: одновременно это одно из самых смелых тогдашних произведений на тему брака. Героиня выходит замуж по любви и вскоре убеждается, что совершила ошибку. Муж её груб и деспотичен, жизнь с ним – унижение и несчастье. Эллен решает бросить мужа, самостоятельно воспитывать ребёнка и жить своим трудом. Некоторых критиков роман Энн Бронте удивил жоржсандовской трактовкой темы. Вполне возможно, что и Энн, не только Шарлотта, была знакома с творчеством французской писательницы. Интересно и другое: совпадение мыслей Энн Бронте по поводу разного воспитания мальчиков и девочек с тем, что по этому поводу писали и думали известные поборницы женского равноправия Мери Уолстонкрафт и Маргарет Фуллер: нельзя воспитывать женщину в абсолютном неведении «зла» жизни, относиться к ней как к тепличному растению: неукоснительный контроль, недоверие к её способности противостоять «искушению» сплошь и рядом приводит к тому, что у девушки не развито чувство самоуважения и уверенности в своих силах, а это всегда сулит беду.

Тема женской свободы и равноправия, идеал полнокровной, яркой, не ущемлённой условностями жизни были свойственны творчеству всех Бронте.

Джейн в ещё большей степени, чем Фрэнсис Анри, была новой героиней в английской литературе, новой по сравнению с тем распространённым в обществе идеалом викторианской «милой женственности», который, как нечто разумеющееся, предполагал наличие «ангельского» характера и подчинённого положения в семье. В какой-то мере этот образ был «общеевропейским» и уже представлен в романе Руссо «Эмиль». Его героиня Софи всецело отдаётся только домашним заботам. В английской литературе XVIII века таковы Памела и Кларисса Сэмюела Ричардсона. При всём различии их судеб (служанка Памела сохраняет добродетель и добивается «награды» – выходит замуж за своего господина; Кларисса доверяется любви Ловласа, обесчещена им и умирает жертвой легкомыслия и распущенности аристократа), обе героини воплощали «ненатуральное» представление о женщине, по словам известной английской общественной деятельницы XVIII века, поборницы женских прав, Мери Уолстонкрафт. В романе «Мери. Вымысел» (1788) она пишет: «Рисуя героиню этого произведения, автор пытался набросать характер, отличающийся от того, который обычно изображается… Эта женщина – не Кларисса… не Софи, не говоря уже о сотнях бледных копий, вызванных подражанием этим образцам». Но каковы же эти копии, – иронизирует далее Уолстонкрафт, – если и оригиналы созданы только для того, чтобы «вызвать восхищение»? Они существуют в атмосфере искусственного «авторского восторга», его стремления «доставить читателю удовольствие, а не приблизить его к пониманию действительной женской натуры», почему она в своём «безыскусном рассказе» пытается набросать портрет женщины, которая умеет думать, является личностью сама по себе, а не светит отражённым светом, позаимствованным у мужчины, обладающего интеллектом.

Джейн отличалась и от героинь современного романа. Обычно женщина изображалась в привычном «амплуа»: ей надо было устроить свою жизнь, то есть обязательно выйти замуж, стать хозяйкой дома и тем достичь некоего социального статуса – по мужу, поэтому её главное «дело» – быть очаровательной и «заставить» на себе жениться. Героини романов Диккенса, опубликованных к тому времени, Роз Мэйли, Кэт Никльби, Долли Варден, Руфь Линч[50], были воплощением «милой женственности», а Руфь к тому же отличалась такой нетронутостью ума, так была сосредоточена лишь на приготовлении вкусных мясных пудингов, что старый Мартин Чезлвит разговаривает с ней, как с малым ребёнком.

Героини Шарлотты Бронте, укрывшей свою «неженственную» индивидуальность под мужским псевдонимом, были совсем иными. Фрэнсис главным делом жизни полагала работу, честный труд, который дал бы ей независимость и возможность сводить концы с концами, но, конечно, труд был любимый, и, разумеется, от благосостояния, честно заработанного, она тоже не отказалась бы. А Джейн – как раз та самая «личность сама по себе», изобразить которую мечтала М. Уолстонкрафт. Шарлотта Бронте, несомненно, развила уолстонкрафтовскую идею о равенстве полов, высказав, устами Джейн, довольно крамольную для того времени и оспариваемую иногда и сейчас мысль, что женщина имеет право «чувствовать как мужчина». Томящаяся скукой и монотонностью жизни в Торнфилде, когда в поместье ещё не возвратился Рочестер, Джейн думает: «Напрасно утверждают, что люди должны быть удовлетворены бездействием. Нет, они должны действовать, и они выдумывают себе дело, если не могут найти его. Миллионы осуждены на ещё более бездейственное положение, чем моё, миллионы молчаливо бунтуют против своего жребия. Никому не известно, сколько мятежей, помимо политических, зреет в массах, населяющих землю. Считается, что женщины очень спокойны в большинстве своём: но ведь женщины чувствуют так же, как мужчины. Их способности требуют осуществления и приложения в той же мере, что и способности их братьев, они страдают от чрезмерно строгих ограничений и застоя не менее, чем страдали бы мужчины, и неразумно утверждать, как это делают их более привилегированные спутники, что женщины должны довольствоваться приготовлением пудингов и штопкой носков, игрой на фортепиано и вышиванием сумочек. Бессмысленно осуждать их или смеяться над ними, если они стремятся действовать или знать больше, чем обычай считает достаточным для их пола». Вот так бы Шарлотта теперь «разговаривала» со знаменитым Саути. Воспитанная в традиционных представлениях о назначении и долге женщины, пасторская дочь Шарлотта Бронте выступала теперь против «вековой мудрости», которую служители церкви внедряли в сознание своей паствы, говоря о женщине как существе суетном, греховном и поэтому подлежащем строгому контролю и руководству со стороны мужчины. У нас нет никаких сведений о том, был ли Бронте знаком трактат американской общественной деятельницы Маргарет Фуллер «Женщина в XIX столетии» (1845), где та ратовала за предоставление женщине равных с мужчиной возможностей развития. Источником вдохновения для Фуллер стала известная работа Мери Уолстонкрафт «Защита прав женщины» (1792), в основу которой были положены «Общественный договор» Руссо, идеи Т. Пейна и У. Годвина о свободе личности, и Маргарет Фуллер, обогащённая знанием утопического социализма Фурье, ратовала не за абстрактное равенство мужчины и женщины, но за равенство социальное, экономическое и политическое. Женщина имеет право на самое лучшее образование, и не для того только, чтобы стать просвещённой спутницей и интересной собеседницей мужа, но чтобы её природные способности получили дальнейшее развитие на службе обществу. Свобода женщины, утверждала Маргарет Фуллер, неотъемлема от свободы мужчины, и если мужчина хочет быть по-настоящему свободен, пусть предоставит свободу женщине. Критиковала М. Фуллер и традиционный брак: не унизительно ли такое положение, когда женщина лишена права распоряжаться собственной жизнью, когда вместо того, чтобы способствовать расцвету «её дарований, её духовной красоты», общество и мужчина обрекают её на долю «кокетки», «проститутки» или «хорошей кухарки»? Идеалом Маргарет Фуллер была «гармоничная женщина», свободная, прекрасная, всесторонне развитая личность, щедро наделённая дарованиями, женщина, полновластно распоряжающаяся своей духовной, эмоциональной и социальной жизнью.

Некоторые мысли Шарлотты Бронте по этому поводу обнаруживают поразительное совпадение с принципиальными положениями Фуллер. Более того, получившая сама весьма скудное образование, Бронте тоже понимала, что благими намерениями и прекрасным образованием (если бы даже оно было доступно всем) проблемы «равных возможностей» не решить, хотя и отмечала в одном из более поздних писем, что современных девушек лучше учат и они не опасаются прослыть «синим чулком», как это было в годы её молодости. Главное, однако, в социальном положении женщины, считает Бронте, женщина должна завоевать независимое положение, стать хозяйкой своей жизни, но достижению этой цели могут способствовать только меры радикальные. «Конечно, существуют непорядки, которые можно устранить собственными усилиями, но столь же верно, что существуют другие, глубоко укоренившиеся в фундаменте общественной системы, к которым мы даже не способны подступиться, на которые мы не смеем жаловаться и о которых лучше не думать слишком часто»[51], – напишет она Гаскелл два года спустя после выхода «Джейн Эйр».

Итак, равенство полов предполагало, по мысли Ш. Бронте, равенство социальное, очевидно, политическое, и, конечно, эмоциональное. Сказать, что женщины чувствуют так же, как мужчины, было большой смелостью в 40-х годах девятнадцатого столетия, тем более – для дочери пастора. Смелостью было изобразить Джейн страстной натурой: Бронте рисует иногда поистине непреодолимую страсть, которую Джейн удаётся сдерживать огромным напряжением воли. Очевидно, и «физический» компонент её чувства, и смелость, с которой Керрер Белл утверждал его закономерность, вызвал знаменательную ханжескую реакцию уже упоминавшегося «Квотерли ревью», брезгливо вопрошавшего, между прочим, «не женщине ли, которой по некой существенной причине возбраняется общество представительниц её пола»[52], принадлежит роман, которому свойственна «грубость» в трактовке некоторых сцен.

Верный друг Шарлотты Бронте Элизабет Гаскелл, вспоминая об этом эпизоде, поспешила ей на помощь в своей книге, опасаясь, очевидно, что подобное мнение может укорениться в современной читательской среде и повредить литературной и моральной репутации Шарлотты после её смерти. Гаскелл называет эту ядовитую атаку «трусливой наглостью». В оправдание Бронте она сначала констатирует, что, конечно, каждый имеет право судить о достоинствах и недостатках того или иного литературного произведения, но приводит в пику «Квотерли ревью» письмо своего американского корреспондента, между прочим, священника: «В нашей Святая Святых есть особая полка, глубоко почитаемая нами и великолепно украшенная романами, имеющими благотворное влияние на характер, наш характер. Наипервейший из них – «Джейн Эйр»[53]. (В Америке роман Бронте сразу завоевал прочную и непреходящую популярность. – М.Т.) Можно, продолжает Гаскелл, придерживаться и «диаметрально противоположного мнения», но никто не давал права оскорблять автора, «неискушённого в эвфемизмах, которые помогают даже не упоминать о пороке…»[54]

Известно, что статья в «Квотерли ревью» взволновала Шарлотту Бронте, как тревожили её и другие стереотипные упрёки в «грубости». Очевидно, она и сама была до некоторой степени обеспокоена своей «смелостью» и ощущала это беспокойство, ещё работая над романом. Сказывалось пуританское воспитание. Очевидно, этим объясняется тот поворот в судьбе Рочестера, который сделал возможным возвращение к нему Джейн. В самом деле, Джейн продолжает любить Рочестера, ей неприятна ледяная сдержанность Сент-Джона. Когда он награждает её холодным поцелуем, скрепляя тем своё предложение, Джейн вспоминает Рочестера, столь бурного в проявлениях любви. Но каким же образом Шарлотта Бронте могла «возвратить» Джейн Рочестеру, не заставляя героиню поступиться традиционным представлением о «приличиях», с которым, что бы ни предполагал «Квотерли ревью», Шарлотта Бронте считалась? Как помочь Джейн простить обман Рочестера? Вот тут-то и одержала победу пуританская, скорее даже кальвинистская, идея карающего Бога. Рочестер должен был искупить свою вину, и, надо сказать, цена, которую он платил за обман, была очень высока. «Рок» покарал его увечьем и разорением. Но тем самым возвратил ему Джейн! Теперь он свободен от вины перед ней. «Отомщённая», она может отдать свою любовь повергнутому кумиру. Теперь это был даже акт милосердия, обезоруживавший самых строгих ревнителей традиционной морали.

Надо сказать, это «отмщение» вызывает довольно резкое неприятие у современных антифеминистски настроенных критиков, которые, используя фрейдистскую терминологию, «изобличают» Джейн, «подавляющую мужское начало» Рочестера. Подобные упрёки, как правило, соседствуют с дотошными наукообразными изысканиями в области «психосексуальной» основы романов Шарлотты и Эмили.

Иногда в поисках эротики некоторые критики совсем забывают о чувстве меры. Так, Эллен Моэрс усматривала проявление подавленной сексуальности во всём раннем творчестве сестёр: «Мы, во всяком случае, знаем, что девственницы по фамилии Бронте, Шарлотта, Энн и Эмили, любили с глубокой страстью, совершали прелюбодеяния и кровосмешения, рождали незаконных детей… и умирали нераскаянными в своих воображаемых королевствах Гондал и Ангрия»[55], – пишет она, уравнивая писательниц и создания их творческой фантазии.

Занимает некоторые умы и «психосексуальность» Рочестера. Известная американская писательница Джин Райс создала роман «Широкое Саргассово море» о его первой жене Антуанетте, её отношениях с мужем в Вест-Индии и в период торнфилдского заточения, приведшего в конечном счёте к пожару. Правда, Джейн в романе не фигурирует, лишь два раза появляется Грейс Пул, сторожащая Антуанетту. Роман Райс и явился как раз исследованием эротизма креолки Антуанетты, который вызывает отвращение Рочестера, с его «северным» темпераментом. (Так «плодотворно» развила Джин Райс оброненное Рочестером признание, что он со стыдом вспоминает о былых отношениях с женой.)

Можно было бы не придавать особого значения подобным «художественным» и «критическим» экскурсам, если бы стремление покопаться в интимных биографиях сестёр Бронте не было бы иногда продиктовано желанием набросить тень на их свободомыслие и свободолюбие. Бунтарство социальное, идейное, психологическое делается производным от сугубо физиологических причин, становится якобы закономерным продуктом «сексуальной неудовлетворённости» – мнение столь же оскорбительное, сколь ненаучное. Только «Эгнес Грей» не вызывает острого «критического» интереса к психосексуальной проблеме. Роман, очевидно, обезоруживает простотой, лиризмом, традиционным развитием любовной интриги даже самых ретивых «сексологов» от литературы. Эта его «старомодность», однако, мешает им рассмотреть несомненные художественные достоинства романа.

Трудно сказать, в каком направлении развивался бы далее талант Энн Бронте, она слишком рано умерла, но «маленькая» обещала как писательница много и, несомненно, заняла бы в английской прозе XIX века видное место, если бы не безвременная смерть. За несколько дней до этого Шарлотта отвезла сестру на морской курорт в Скарборо, таково было желание уже тяжело больной Энн, всё ещё надеявшейся на выздоровление. Путешествие в Скарборо отняло её последние силы, она поняла, что умирает, но встретила смерть со свойственным ей стоицизмом: «Мужайся, Шарлотта, мужайся», – были её последние слова. В Скарборо Энн Бронте и похоронили.

Подавленная горем, Шарлотта Бронте возвратилась в Хауорт. Начался самый тяжёлый период её жизни, как явствует из писем к Эллен Насси. Вот одно из них, отправленное сразу же по возвращении: «Вскоре я оставила папу и пошла в столовую. Я закрыла дверь, я пыталась радоваться, что приехала домой. Я всегда радовалась, возвращаясь, за исключением одного случая, но и тогда что-то могло меня развеселить. Теперь радость меня оставила. Я чувствовала молчание дома, пустоту комнат. Я вспомнила, где, в каких узких и тёмных обителях нашли приют те трое, чтобы больше никогда не ступать по земле. Меня охватило чувство одиночества и горя. Пришло то мучительное состояние, которое надо претерпеть, от которого нельзя уклониться. Я покорилась ему, проведя скорбные вечер и ночь, и печальное утро»[56].

Одиночество и тоска всё углублялись, нервы Шарлотты были вконец расстроены. Она тяжело заболела, и теперь Патрик Бронте, который был так убит смертью сына, что, может быть, и не ощутил всей тяжести последующих смертей, встревожился не на шутку. Под угрозой была жизнь единственной дочери, литературный успех которой до некоторой степени утолил горечь несбывшихся надежд, которые он связывал с Брэнуэллом.

Вскоре после завершения «Джейн Эйр» Шарлотта Бронте начала работать над романом «Шерли» и почти закончила его вторую часть до смерти брата, но домашние беды и болезнь приостановили работу. Проболев всю осень и зиму, она вновь обращается к роману, который пишется медленно и трудно. Причина тому заключалась не только в домашней трагедии, но и в событиях окружающего мира. Страна переживала апогей чартистского движения. Волнения на родине, революция во Франции не могли оставить Шарлотту Бронте безучастной свидетельницей. В письме к мисс Вулер от 31 марта 1848 года она определяет отношение к революциям, а вместе с тем как бы набрасывает краткий очерк своего социально-политического и духовного развития. Она начинает с воспоминаний. Роухедская школа была расположена на одном из склонов холма, на котором когда-то собирались луддиты. Мисс Вулер была свидетельницей многих тогдашних событий и рассказывала ученицам о них и о тяжёлом времени войны с Наполеоном.

Рассказы мисс Вулер подстёгивали воображение Шарлотты: «Я хорошо помню, как мечтала жить в беспокойное время последней войны, как чувствовала в её волнующих событиях некое очарование, заставлявшее мой пульс учащённо биться… Помню даже, что была несколько недовольна вами потому, что вы не вполне разделяли мои чувства на этот счёт и выслушивали мои рассуждения и внимали моим желаниям очень спокойно и совсем не думали, что огненные мечи – необходимое и приятное приобретение для Рая. Ныне я уже оставила молодость позади и хотя не смею сказать, будто полностью изжила все иллюзии, свойственные молодости, что, например, совершенно рассталась с романтикой, что с лица истины для меня совсем упала вуаль и я вижу жизнь и правду в откровенном свете реальности, тем не менее очень многое для меня не то, что десять лет назад, и, между прочим, величие и сопутствующие атрибуты войны совершенно утратили в моих глазах свой первоначальный блеск. Я по-прежнему не сомневаюсь, что шок моральных потрясений пробуждает и в нациях, и в отдельных людях острое ощущение жизни, что угроза опасности в национальном масштабе сразу же отвращает умы людей от их собственных мелких бед и на некоторое время наделяет их чем-то вроде широты мышления, но я столь же мало сомневаюсь, что внезапные революционные потрясения оттесняют на задний план то, что хорошо, останавливают поступь цивилизации, выносят на поверхность жизни отбросы общества, одним словом, я считаю, что восстания и бунты суть острые национальные болезни, что их назначение – истощать насилием жизненную энергию страны, где они происходят. Я молюсь от всего сердца, чтобы Англию миновали эти внезапные конвульсии, судороги и приступы безумия, ныне корчащие Континент и угрожающие Ирландии. Французам и ирландцам я не симпатизирую. Другое дело немцы и итальянцы, там дело обстоит иначе, насколько разнятся между собой любовь к свободе и жажда вседо-зволенности»[57].

Шарлотта Бронте была воспитана отцом-консерватором, неизменно придерживавшимся проторийской политической ориентации, до конца дней своих почитавшим герцога Веллингтона и научившим почитать его свою дочь. Бывший яростным противником луддизма, как социального, классового «беспорядка», он, однако, сочувствовал обездоленным и бедным. Осуждая их за насильственные действия, П. Бронте считал, что с рабочими обходятся жестоко и несправедливо, и закономерно, что его дочь, с детства питавшая интерес к миру, лежащему за пределами пастората, будет впоследствии утверждать на страницах своего самого социального романа «Шерли», что «каждый человек имеет свою долю прав».

Но возникает вопрос: почему писательница, сострадающая беднякам, защитница их интересов, сторонница равноправия (и не только женского), придерживалась тем не менее консервативных взглядов в политике (была «тори»)? Однако дело не только в ней, но и в специфике английского торизма 40-х годов.

Тревожная общественно-политическая атмосфера тех лет вызвала к жизни социально-критическую, реалистическую литературу, так или иначе затрагивающую тему противостояния и борьбы классов. Критика существующего порядка осуществлялась и «слева», и «справа». Противниками его выступали и писатели-чартисты, и представители аристократической литературно-политической группы «Молодая Англия», так называемые «молодые» тори, протестовавшие против косной, своекорыстной политики тори «старых» и крупной буржуазии, олицетворявшей «бессердечную власть чистогана». «Молодые» тори и близкий к ним Т. Карлейль провозглашали идеалом отношения «патриархально» заботливого сквайра и преданных ему фермеров-арендаторов, как будто подобные отношения могли существовать в Англии, приближавшейся к победоносному завершению промышленной революции. «Молодые» тори исповедовали феодальный социализм, который был «наполовину похоронная песнь – наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого – наполовину угроза будущего, подчас поражающий буржуазию в самое сердце своим горьким, остроумным, язвительным приговором, но всегда производящий комическое впечатление полной неспособностью понять ход современной истории»[58].

Судя по некоторым высказываниям Бронте, феодальной идиллии младоторизма она не сочувствовала, но «язвительность» его отношения к английской буржуазии, превратившей пролетария в нового «раба», была ей свойственна в значительной степени. К Бронте вполне можно отнести слова, сказанные уже упоминавшимся А.-Л. Мортоном о современном ей писателе и проповеднике Чарльзе Кингсли, который был «сразу и радикалом, и тори. Он верил в рабочего, верил и в аристократа. Не признавал он и не любил промежуточные прослойки»[59]. Но главное в том, что автор «Джейн Эйр» не только благодаря успешному дебюту, большим надеждам, возлагавшимся на Керрера Белла Теккереем, Льюисом и её издателями, но и под влиянием общественно-политической обстановки, остро ощутила некую недостаточность своей прежней тематики, прежнего метода, и настоятельную потребность обратиться в поисках материала к реальной действительности. Вначале она думала взять за основу сюжета эпизоды, связанные с чартизмом, однако по целому ряду причин отказалась от первоначального плана. Одна из них, очевидно, – совет йоркширского общественного деятеля Фрэнсиса Баттерфилда, жившего неподалёку от Хауорта, в деревне Уилсден. Баттерфилд занимался вопросами образования населения, а кроме того, ему был свойствен некоторый социальный утопизм. Защищая права рабочих, Баттерфилд обращался к министру финансов, будущему премьер-министру Англии Бенджамину Дизраэли с просьбой о помощи беднякам, был сторонником кооперативных основ труда.

Баттерфилду было тридцать шесть лет, когда весной или летом 1848 года Шарлотта решила посетить его. После её смерти в статье, напечатанной в «Уилсденском альманахе» (1891), он вспоминал об этом посещении. Из статьи следовало, что именно он уговорил Шарлотту Бронте не касаться в высшей степени злободневных явлений чартизма, учитывая общее умонастроение рабочих графства. Такое произведение могло бы, по его мнению, только «раздуть пламя из всё ещё тлеющих углей недовольства». Бронте, как явствует из воспоминаний Баттерфилда, с ним согласилась[60]. Противница революций Шарлотта Бронте, не принимая «восстания и бунты» – таково отношение её, очевидно, и к программе чартистской партии «физической силы», – избирает другую социальную тему. Её всегда живо интересовал луддизм. Теперь она пытается разобраться в его причинах, причём желает понять и судить по справедливости, то есть, говоря её же словами, представить жизнь «в откровенном свете реальности». Об этом она и предупреждает на первой же странице «Шерли» (1849): «Если ты думаешь, читатель, что тебе уготовано хоть сколько-нибудь романтическое повествование, то ты ещё никогда не заблуждался более. Ты ожидаешь нечто чувствительное, поэтическое, мечтательное? Ты ожидаешь страсть, волнение, мелодраму? Умерь свои ожидания и низведи их до уровня обыденности. Нечто реальное, спокойное и положительное ныне предстоит тебе, нечто столь же неромантическое, как утро понедельника, когда все, кто должен работать, просыпаются с мыслью, что нужно вставать и приниматься за дело. Я не утверждаю, что ты не почувствуешь вкуса чего-нибудь возбуждающего аппетит, особенно к середине и к концу обеда, но решено, что первое блюдо, поданное на стол, будет напоминать то, что должен есть католик, и даже англокатолик, в пятницу на Страстной неделе. А это холодные бобы с уксусом, без масла, пресный хлеб с горькими травами и никакого жареного ягнёнка». Предупреждение и шутливое, и серьёзное. То, что она хочет «подать» на стол читателя, – действительность, правда, и порой горькая правда. То, что в дни юности вызывало восторг и энтузиазм, теперь выглядит совсем неутешительно, приводит с собой тяжкие раздумья и суровые, безотрадные выводы. Теперь она иначе оценивает период наполеоновских войн и тяжёлое экономическое положение Англии того времени, и прежде всего – народа. Это было время бедствия, достигшего наивысшей остроты, назревало «потрясение» основ, но правительство не обращало, «как водится», на это никакого внимания. «Страдальцы», чьё единственное «наследие был труд и которые его потеряли и не могли получить работы, а следовательно, не получали и заработной платы, и поэтому не имели хлеба, – им было предоставлено страдать и дальше». Возможно, это было и неизбежно – продолжает размышлять писательница – ведь нельзя остановить «прогресс в изобретении», нельзя было кончить войну, найти средства, чтобы помочь самым бедствующим, но от этого им было не легче, и «они ели хлеб и пили воду горя и нужды». Сильные мира оказались бессильны утолить страдания народа, да и не слишком заботились о том. А между тем рабочие были лишены самого необходимого, своего самого элементарного права, дарованного Природой, – трудиться, жить достойно, быть независимыми и свободными людьми, потому что тот, кто не может накормить своих детей, – не может быть по-настоящему свободен и независим. Так писать о прошлом мог только литератор, которого волновало настоящее. Мы не можем согласиться с мнением известной исследовательницы творчества Бронте Филлис Бентли, что «Шерли» – первый «индустриальный», «промышленный», точнее – «классовый» роман в английской литературе XIX века. Нет, у «Шерли» были романы-предшественники на тему о классовой борьбе – «Сибилла, или Две нации» (1845) Б. Дизраэли, «Мери Бартон» (1848) Элизабет Гаскелл, «Дрожжи» (1848–1849) Чарльза Кингсли. Впрочем, эта тема вошла в английскую социально-экономическую и художественную литературу несколько раньше. В 1832 году известная писательница и общественная деятельница Гарриэт Мартино начала публикацию своих «Картинок политической экономии» – о взаимоотношениях между рабочими и промышленниками. Самую животрепещущую экономическую, классовую, политическую тему современности «маленькая глухая женщина из Норвича», как пренебрежительно отозвался о Мартино один из высокопоставленных государственных чиновников того времени, сумела подать интересно: она была хорошей рассказчицей. Её «Картинки» представляли собой, по сути дела, небольшие повести, так выразительно в них были прорисованы характеры и отношения, так колоритны и остры диалоги. Их читали с не меньшим интересом, чем романы. Они привлекали внимание Англии к положению рабочих. Примеру мисс Марти-но последовали писательницы Кэролайн Боулс, автор «Рассказов о фабриках» (1833), а также поборница женского равноправия Кэролайн Нортон, написавшая цикл очерков «Голос фабрик» (1836). На рубеже 1839–1840 годов появился роман Фрэнсис Троллоп (матери будущего известного писателя Энтони Троллопа) «Майкл Армстронг, фабричный мальчик», сочувственное произведение одарённой писательницы, вдохновившейся успехом диккенсовского «Оливера Твиста» и решившей живописать судьбу такого же маленького «Оливера» из фабричной среды. Роман напоминает трактат «Ребёнок с английских островов» (1845) К. Нортон об эксплуатации детского труда, а сам трактат кажется написанным под влиянием популярнейшего стихотворения Элизабет Браунинг «Плач детей» (1843), горестной поэтической констатации бесчеловечного отношения общества к детям, изнуряемым на фабриках и в шахтах непосильным трудом. Созданное в том же году стихотворение Томаса Гуда «Песнь о рубашке» – о молодой женщине, которая, напрягая покрасневшие от бессонной ночи глаза, шьёт «стежок за стежком, стежок за стежком» не только очередную рубашку для хозяина, но незримый «саван» для самой себя, стало любимым в рабочей среде, где оно переписывалось от руки и нередко пелось (как о том свидетельствует «Мери Бартон»). Роман Дизраэли убедительно подтверждал справедливое заключение Энгельса о том, что в Англии нет единой нации, но есть две – богатых и бедных, капитала и труда. Труд низведён капиталом на крайнюю ступень «нищеты и варварства» – вторил Чарльз Кингсли в романе «Дрожжи», и эта крайняя ситуация вызывает «брожение» в массах. Таким образом, у «Шерли» были «предшественники», но наиболее значительным явился роман Гаскелл, роман смелый и мужественный, написанный на самую злободневную тему – о столкновениях рабочих-чартистов и капиталистической буржуазии.

Свою задачу романиста Элизабет Гаскелл определила скромно: она хотела поведать неведающим, что думают и чувствуют рабочие, которые, как она считает, не столько страдают от несправедливости, сколько от пренебрежительного отношения со стороны правящих классов. Она хотела убедить вышестоящие слои, что рабочий народ в массе своей – умные и стремящиеся не только к справедливости, но и к знаниям люди. Вот почему герой романа рабочий-ткач Джон Бартон, «ставший чартистом и коммунистом», – человек незаурядный. Он умён, у него развито чувство собственного достоинства. При всём при том он – живой человек, любящий дочь, стыдящийся своей сестры, которая «пала». Он честен, он – хороший товарищ и в то же время вспыльчив, раздражителен, питает склонность к горячительному, а когда выпьет, может круто обойтись с близкими. Да, он, конечно, страдает от пренебрежительного отношения к нему «тех», «богатых», но больше всего он думает о причинах социального неравенства. «Как это вышло, что они богаты, а мы бедны?» – спрашивает Джон Бартон. Основа «их» благосостояния, «их» богатства, – «наш» труд, приходит он к справедливому выводу. «Они скручивают нас в бараний рог, чтобы разбогатеть». Но сначала рабочие наивно верят, что «люди в парламенте» выслушают их и помогут. Джон Бартон, который собирается вместе с другими чартистами в Лондон, чтобы подать петицию (описываются события 1838 года), полон радужных надежд. Он со вниманием выслушивает напутствия товарищей. Возвращается он из Лондона оскорблённый и униженный, поклявшийся до конца дней не забывать об испытанном унижении, проклинающий тех, кто так «жестоко» обошёлся с чартистами. Хотя Э. Гаскелл, безусловно, стремилась к тому, чтобы помочь имущим и обездоленным «понять» друг друга, она блестяще показала практическую невозможность этого. Между классами пропасть, перебросить мост через неё невозможно. Вот, по сути, что думает и мог бы сказать Джон Бартон, который станет убийцей сына фабриканта Карсона, молодого человека, сделавшего из голодающих рабочих объект для карикатуры.

О том же противостоянии классов, о существовании двух наций в одной нации, различных по своим интересам, можно было прочитать между строк и в романе Ч. Диккенса «Домби и сын» (1847–1848).

Таким образом, у «Шерли» была богатая традиция. Не первой Шарлотта Бронте вывела на всеобщее обозрение и образ английского фабриканта в лице главного персонажа романа Роберта Мура, но её осуждение «класса промышленников и торговцев» (tradesmen) порой звучало острее, потому что было конкретнее и нагляднее. Если мы видим перед собой мистера Домби, например, уже заледеневшего в своей купеческой гордыне, тяготеющего к символическому, «космическому» воплощению наихудших черт собственничества, то фабрикант Роберт Мур показан в процессе омертвления человеческого и подмены его классовым.

…Кэролайн Хелстон любит своего дальнего родственника Роберта Мура. На правах кузины она часто посещает дом Мура и его сводной сестры Ортанз. Фирма Мура была некогда богата, но Французская революция, а затем наполеоновские войны, лишившие фирму европейского и американского рынков сбыта, почти разорили его, почему главная цель жизни Роберта – восстановить былое благосостояние, но достичь этого можно, только перестроив всю промышленную основу ткацкой фабрики, где он хозяин, заменив рабочие руки машинами, а это значит, что рабочие потеряют работу и, соответственно, средства к существованию. Однако Муру нет дела до рабочих. Он прежде всего озабочен собственным благоденствием, тем более, что жестокая конкуренция совершенно разорит его, если он не обновит техническую сторону своего мануфактурного дела. Первая партия машин, точнее, «рам», – особых приспособлений, которые позволяют резко сократить потребность в ручном труде ткачей, уже им была закуплена, но рабочие подстерегли телеги, гружённые рамами, сломали их и утопили в болоте. Рабочие отправляют депутацию к Муру, которая предлагает ему или свернуть «дело», или отказаться от планов его переоборудования, или, на худой конец, хотя бы повременить с ним, приняв во внимание бедственное положение уволенных. Мур наотрез отказывается, отказывается высокомерно и эгоистично, причём заранее вызванный констебль арестовывает вожака депутации и вдохновителя «несогласий» рабочих и промышленников. Да, положение Мура тоже нелёгкое: надо купить новую партию машин, а средств нет, и Роберт Мур, который неравнодушен к Кэролайн и охотно женился бы на хорошенькой и умной девушке, начинает всерьёз задумываться о браке по расчёту с мисс Шерли Килдар, богатой наследницей, которая после долгого отсутствия вновь поселилась в своём йоркширском поместье Филдхед.

Третий роман Шарлотты Бронте был реалистичен – и прежде всего в том смысле, что чувства и отношения его героев определялись не их субъективными желаниями или авторской волей, но лежащей вне их социально обусловленной необходимостью. Действительность как бы «втекала» в них и определяла их поступки.

Вот рабочие приходят к Муру. Их отношения с ним, если разобраться, зависят не от его личных качеств. Мур вовсе не лишён человечности. Ум, доброта, честность, мужество – все лучшие качества – вызывают его уважение и сочувствие. Так, он сочувствует Уильяму Фэррену, своему бывшему рабочему, честному труженику; после встречи с рабочими он ощущает угрызения совести, вспоминая измождённое лишениями лицо Фэррена и свой жестокий, пренебрежительный ответ на его просьбу подождать с новшествами на фабрике, но действиями Мура управляет его положение, его «хозяйский» интерес, который ничего общего не имеет с «рабочим» интересом Фэррена.

Мур действительно любит свою кузину «Лину», он досадует на пастора Хелстона, который, вместо того чтобы обеспечить будущее племянницы, всё состояние употребляет на строительство новой церкви, но ему и в голову не приходит поставить чувство над расчётом. В его жилах течёт «меркантильная кровь» – говорит Бронте. Именно такие, как он, – иронизирует автор, – и заставляют весь мир считать Англию «страной лавочников», готовых поступиться гордостью, патриотизмом, чувством собственного достоинства, всем на свете, но только не своим «кошельком», кошелёк они будут защищать с яростью «бульдога», готового вцепиться в глотку каждому, кто на него посягнёт. Поэтому, узнав о возвращении в Филдхед богатой Шерли, на землях которой расположена фабрика Мура, Кэролайн решает, что для неё всё кончено.

Кэролайн не сразу постигает характер и образ мыслей Мура. Сначала ей кажется, что над ним корыстные интересы не властны, вот только он «слишком горд» с рабочими, настоящий Кориолан в своей гордыне. Она даже преподаёт урок своему кузену – заставляет читать вслух одноимённую трагедию Шекспира, наивно веря в силу гениального слова, перед которой не устоит и классовое высокомерие Роберта Мура. И что же: Роберт взволнован чтением и готов признать мощь шекспировского гения, только какое же это имеет отношение к его повседневным делам? Фабрикант Мур может уделить вечерний час и Шекспиру, особенно если он читает его в приятном обществе хорошенькой кузины, но это чтение нисколько не возвысит и не смягчит его натуры, и утром, наблюдая, как шести – десятилетние дети ещё до рассвета торопятся к своим рабочим местам на его фабрике, он, как всегда, будет сурово отчитывать запоздавших и штрафовать их.

Приступая к работе над романом, Шарлотта Бронте выписала старые газеты и журналы луддитских времён и внимательно проштудировала все корреспонденции с мест волнений и статьи, оценивавшие внешнее и внутреннее положение страны тех лет. Внимательно изучала она и материалы, в которых рассказывалось об использовании детского труда на фабриках. И, словно выполняя своё намерение, заявленное на первой странице романа, – не щадить изнеженного читательского вкуса и «попотчевать» его «блюдом», приправленным «горькими травами», то есть показать читателю действительность, как она есть, писательница изображает это обычное деловое утро Мура и его помощника Джо Скотта, которые встречают боящихся опоздать детей: «В окнах фабрики горел свет, колокол всё ещё громко звонил, и вот показались бегущие маленькие дети. Надо надеяться, они бежали достаточно быстро, чтобы не чувствовать, как колюч утренний воздух, но, возможно, по контрасту с другими днями, это утро было скорее погожим, ведь они часто приходили на работу в зимнее время, когда мели метели или шёл проливной дождь, или трещал мороз.

Мистер Мур стоял у входа, чтобы лучше их видеть. Он считал проходящих, а тем, кто опаздывал, делал выговор, который затем в более резкой форме повторял Джо Скотт, когда они входили в рабочее помещение. Ни хозяин, ни его помощник не были жестоки к кому-нибудь, хотя и достаточно суровы, так как штрафовали тех, кто, по их мнению, запоздал чересчур. Того мистер Мур заставлял при входе уплатить пенни и предупреждал, что вторичное опоздание будет стоить виновнику двухпенсовика.

Разумеется, правила необходимы, но грубые и жестокие хозяева устанавливают правила грубые и жестокие, которые, по крайней мере, во времена, которые мы описываем, использовались тиранически. Однако, хотя я пишу о несовершенных людях (у каждого из персонажей этой книги есть те или иные слабости, так как моё перо отказывается изображать образцы добродетели), я не ставила перед собой задачи рисовать натуры самые низкие и порочные. Мучителей детей, рабовладельцев, надсмотрщиков – их я отдаю в руки правосудия. Писателя можно извинить, если он не хочет пачкать страницы своей книги рассказом об их злодеяниях… Я рада сообщить… что ни мистер Мур, ни его помощник ни разу не ударили ни одного ребёнка на своей фабрике… Пробило восемь. Огни на фабрике погасли. Объявили перерыв на завтрак. Дети, освобождённые на полчаса от тяжкого труда, достали маленькие жестянки с кофе и корзиночки, где у каждого лежала его порция хлеба. Будем надеяться, что его было достаточно; жаль, если оказалось иначе».

Как в ловудских главах «Джейн Эйр», интонация писательницы сдержанна, даже иронична: Мур не бьёт маленьких детей, но только и этот «милосердный» хозяин не брезгает отнять у ребёнка, опоздавшего на несколько минут, его жалкий грош, – всё-таки прибыль. Ни Шарлотта Бронте, ни Диккенс, ни Элизабет Гаскелл – вся «блестящая плеяда английских романистов» – не писали прямо о противоположности и непримиримости классовых интересов рабочих и хозяев, но и «Мери Бартон», и «Шерли», и «Тяжёлые времена» утверждали, средствами художественной выразительности, этот непреложный социальный факт, и, уж конечно, Мур – довольно яркий и типический пример того, как в «ледяной воде эгоистического расчёта» тонут все человеческие, гуманные чувства[61].

Затворническая жизнь Шарлотты Бронте, бедность её жизненного опыта, на которую она неоднократно жалуется в письмах, вовсе не означали её выключенности из современного историко-литературного процесса 40-х годов. Её художническая чуткость проявилась в критическом пафосе произведений. Диапазон её творчества включает в себя важнейшие социально-этические темы времени: противостояние бедняка и общества, в частности, взаимоотношения фабриканта и рабочего; судьбу детей бедняков (на фабриках и в школах); положение в обществе женщины, унизительную зависимость тех, кто должен работать ради хлеба насущного, от работодателя, фальшивую благотворительность имущих, лицемерие современного реформизма. Да, Бронте тоже горячо желала приведения классовых противоречий – не к гармонии, нет, но к сносному и не оскорбительному для рабочей стороны положению. Интересно отметить, однако, что, если, например, Диккенс в начале своего творческого пути ещё возлагал известные надежды на буржуазную благотворительность, то Шарлотта Бронте не питает насчёт благожелательности богачей никаких иллюзий. Она не столько жалеет бедняка, сколько сочувствует ему и уважает его, поэтому благотворительность, кроме того, что она попросту не верит в её эффективность, кажется ей обидной. Шерли жертвует на благотворительные цели триста фунтов, которых хватило ровно на две недели, чтобы держать округу в относительном спокойствии, но эта подачка – не решение социального конфликта. Ночью, после школьного праздника, на котором Шерли с удовольствием наблюдала результаты своей щедрости, – новые платья некоторых школьниц, – как раз и происходит нападение на фабрику Мура, расположенную на её землях. О неэффективности и оскорбительности благотворительной деятельности говорит Кэролайн и Уильям Фэррен: «Я большой, сильный мужчина, я в два раза, если не больше, старше вас. Мне не подобает, следовательно, брать у вас, быть обязанным вам, поэтому, когда вы как-то пришли к нам, вызвали меня за дверь и предложили мне пять шиллингов… в тот день я был настоящим бунтарём, радикалом, мятежником, и это вы меня таким сделали. Я чувствовал, какой это стыд, что мне, желающему работать, пришлось дожить до того, что молодая девушка, примерно в возрасте моей старшей дочери, вынуждена прийти ко мне и предложить свои медяки».

Нельзя не отметить радикализма в самой постановке вопроса о благотворительности. Шарлотта Бронте отвергает её, как теорию возможности и желательности «умиротворения» рабочего путём оскорбительных мелких подачек. Ответом на эту политику умиротворения может быть только «мятеж» – предупреждает писательница. Не раз и не два в «Шерли» она будет утверждать особую гордость трудящегося человека. На этот счёт интересны рассуждения Джо Скотта, который говорит, что «фабричный» народ его графства «поумнее будет парней с Юга, занятых на земле. Мы за себя постоять можем». Нетрудно заметить, что в этом региональном самоутверждении звучит и своеобразная гордость рабочего человека: он умеет за себя постоять не только потому, что йоркширец, но потому, что он «фабричный» и как таковой лучше понимает, в чём суть противостояния, и гордость у него настоящая («чистая», как он говорит). Поэтому он требует к себе уважения как человеческой личности и относиться к нему должнó как к человеку, а не машине.

Об этом, в частности, говорит Муру Кэролайн, мягко укоряя его за подобное отношение к рабочим (только она ошибается: к своим «железным любимцам» Мур относится заботливо). Более того, она пытается убедить возлюбленного, что это несправедливо – всех рабочих «объединять общим и оскорбительным названием «чернь», а это в высшей степени было свойственно английской буржуазии, на что Мур, смеясь, но вполне серьёзно отвечает: «Ты маленькая демократка, Кэролайн, что сказал бы твой дядя, если бы узнал об этом?»

Вопрос неслучайный, потому что «демократка Кэролайн» живёт в доме деспотичного и консервативного пастора Хелстона, для которого правящие классы всегда правы, а почти все женщины – слабоумные существа. Он, конечно же, и мысли не допускает, что его племянница способна думать о чём-то ином, кроме «шитья и стряпни», как это «свойственно» и «подобает» всем женщинам, он и понятия не имеет, что в его доме назревает противодействие, что пройдёт время, и Кэролайн заявит о желании распоряжаться собственной жизнью. Героиня и этого романа Бронте поддаётся общей атмосфере времени: не только рабочие неспокойны и требуют принадлежащего им по справедливости, раздумывают о своих правах и женщины. Бунт Кэролайн направлен против того унизительного положения, которое ей предназначается обычаями и традициями. После измены Мура она проходит тяжкий путь воспитания чувств, воспитания человеческого достоинства. Она пытается уяснить, как устроен ум «делового человека», видеть вещи, как они есть на самом деле, отрешиться от «романтики». Поняв мотивы поведения Мура, потеряв надежду на брак с ним, Кэролайн впервые задумывается над тем, как жить дальше: «Очевидно, я останусь старой девой… Но, интересно, для чего же я тогда родилась? Где моё место в мире?.. Вот вопрос, который многие старые девы пытаются разрешить. Другие люди решают его за них, говоря: «Ваше дело – творить добро другим, помогать, когда ваша помощь понадобится». В какой-то степени это правильная и очень удобная доктрина для тех, кто её придерживается, но, думаю, некоторым человеческим созданиям выгодно поддерживать такое положение, когда другие создания посвящают им свою жизнь и оказывают услуги, за это они воздают им хвалу и называют преданными и добродетельными. Но разве этого достаточно? Стоит ли ради этого жить? Разве добродетель состоит в самоотрицании? Не верю. Ненужное уничижение порождает тиранию, слабость и уступчивость потворствуют эгоизму… Каждый человек имеет свою долю прав. Подозреваю, это очень бы способствовало счастью и благополучию всех, если бы каждый знал, что ему причитается, и держался бы за это, как мученик за веру».

В раздумьях Кэролайн, разумеется, содержится полемика с тем распространённым в викторианском обществе представлением о роли «старой девы», которая должна была жертвовать собой в интересах более удачливых родственниц и никогда не жаловаться на судьбу. Примеров такой жертвенности было немало в литературе, достаточно вспомнить роль «доброго ангела», «сестры» Эгнес при Доре, первой жене Дэвида Копперфилда.

Но эти раздумья интересны тем, что они выходят за сферу чисто женской, «феминистской», проблемы; к словам о том, что некоторым выгодны подчинённое положение других, их слабость и уступчивость, которые порождают «тиранию» и «эгоизм», напрашиваются другие, социальные, комментарии. Шарлотта Бронте подтверждает своё понимание «женской» проблемы как части общего социального положения зависимых и угнетаемых. Нельзя при этом не вспомнить её письмо к мисс Вулер – об одинокой женщине, «спокойно и упорно» свершающей свой путь: Шарлотта, несомненно, наделила и Кэролайн своими мыслями о положении незамужней женщины в обществе, и создаётся впечатление – уже не Кэролайн мысленно, а сама Шарлотта Бронте обращается с призывом: «Мужчины Англии! Взгляните на своих бедных дочерей: многие из них увядают под домашним кровом, становятся жертвой чахотки и слабого здоровья… Отцы! Неужели вы не можете изменить такое положение?.. Вы хотели бы гордиться своими дочерями, никогда не краснеть за них – тогда сделайте их жизнь интересной, дайте им занятие, которое подняло бы их над флиртом, интригами, кознями и сплетнями. Если ум их будет по-прежнему узок и ограничен – они всегда будут для вас наказанием, заботой, а иногда и бесчестьем: развивайте их ум – дайте ему простор и работу, и они станут для вас самыми весёлыми спутницами, когда вы здоровы, самыми нежными няньками, когда вы больны, самой надёжной опорой вашей старости».

По утверждению многих бронтеведов, Кэролайн во многом «списана» с Энн Бронте. Если это так, то мы получаем ещё одно, косвенное, доказательство свободомыслия младшей из Бронте. До какой степени были «биографичны» образы Кэролайн, а также Шерли с самого начала – трудно сказать. Возможно, после смерти сестёр Шарлотта сознательно приближала эти образы к реальным характерам Эмили и Энн. Очевидно, взявшись снова за перо после длительного перерыва, она опять обратилась к уже написанным до семейной катастрофы главам, что-то дополнила и уточнила. Образ Шерли, например, проливает свет на несколько загадочную натуру Эмили, о которой так мало известно. Мы с особым вниманием читаем, в частности, об её «языческом» (по словам Кэролайн) отношении к природе как великой «Еве», матери человечества, матери титанов. Да, Еву изгнали из рая, но от неё пошла вся красота земли, она родила гордых сыновей, которые некогда осмелились восстать против Всемогущего. «У тебя странное смешение Священного писания и мифологии в голове, Шерли», – говорит ей Кэролайн, но Шерли этого и не отрицает – её первая женщина, что бы ни утверждало Священное писание, – не слабое, неразумное создание, не сумевшее противостоять искушению и склонившее первого человека к греху, но «рождённая небом», чья кровь течёт ныне в жилах «наций», чьё величественное, славное чело увенчано так же, как Божий лик, «венцом созидания». Читая эти пылкие, восторженные слова, вспоминаешь один из рисунков Уильяма Блейка: на земле – распростёртый, бесчувственный Адам, а над ним, почти касающаяся головой простёртой длани Бога, прекрасная, величественная Ева. Руки её молитвенно сложены, но в глазах и мудрость, и сознание своей силы и правоты.

Не меньший интерес вызывают и политические рассуждения Шерли. В английской демократической критике бытовало мнение, – его высказывал, например, Дэвид Уилсон, и в какой-то мере его поддерживал Арнольд Кеттл, – что всё творчество Эмили Бронте, в частности «Грозовой перевал», революционно. Это мнение имеет под собой некоторое основание, – достаточно вспомнить антидеспотический пафос «Грозового перевала», богоборческие мотивы поэзии Эмили, хотя, конечно, трудно согласиться с Уилсоном, когда он утверждал, например, что Кэтрин Хитклиф – олицетворение той части английской интеллигенции XIX века, которая «считала своим долгом стать на сторону рабочих». Несомненно, что Эмили задумывалась над проблемой революционного восстания: в её Гондале происходила революция, и её любимым героям, принцам и принцессам, приходилось спасаться бегством. Однако где проходили границы её ненависти к тирании, её радикализма? Отвергала ли она с той же убеждённостью, что и Шарлотта, революционное насилие? Если судить по тому, что говорила Шерли радикалу мистеру Йорку, – отвергала.

Йорк по своим политическим убеждениям – противоположность Муру. Он иначе относится к рабочим: будучи сам хозяином, Йорк ухитрился сохранить с ними добрые отношения. После того как ночью толпа, состоящая из нескольких сотен рабочих, пыталась штурмом взять фабрику Мура, но, встреченная вооружённым отпором, отступила, Йорк приходит к Шерли, чтобы высказать возмущение тем, что произошло. Он нисколько не винит рабочих, виноват Мур, его эгоизм, жестокость и абсолютное невнимание к их нуждам. Шерли возражает. Во всяком случае, её арендатор, с оружием в руках, «один» против «сотен» защищал свою фабрику, и это его оправдывает. Защитив Мура (а заодно и себя), она обрушивается на радикализм буржуазного филантропа и «реформиста» Йорка. «Эти смешные, неразумные вопли одного класса – неважно, аристократов или демократов – и поношение им другого… все эти групповые распри, партийная ненависть, вся и всяческая тирания под видом свободы – всё это я отрицаю, от всего этого умываю руки. Вы считаете себя филантропом, вы считаете себя защитником свободы, но я вам скажу, что мистер Холл, пастор из Наннели, лучший друг человека и свободы, чем Хирэм Йорк, реформист из Брайэри… Хорошо, что иногда существуют такие люди, как мистер Холл, люди большой души и доброго сердца, которые могут любить всё человечество, которые могут простить своим ближним, если те богаче, благополучнее или влиятельнее, чем они сами».

Разумеется, это только естественно, что в глазах собственницы Шерли самый лучший человек – добрый и незлобивый пастор Холл, который одинаково благожелателен и к богатым, и к бедным. Его проповедь бескорыстия, мира и смирения – своеобразный моральный заслон для собственников, которые могут благодетельствовать, но, разумеется, и не подумают расстаться со своей собственностью. Шерли, будучи довольно щедрой благотворительницей, в то же время, по её словам, готова, как тигрица, защищать своё состояние от всех на него покушений – будь то рабочие, будь то фабрикант Мур. Но Шерли умна и прекрасно распознаёт слабость аргументации Йорка. Ведь он только витийствует, защищая рабочих; если бы волею обстоятельств он «завтра стал премьер-министром Англии», – говорит Шерли – он сразу бы изменил свои убеждения.

В радикале Йорке Шарлотта Бронте отчасти воспроизвела образ мистера Тэйлора, отца своей подруги Мери. Гостя у неё в годы юности и в пору учительства, она не раз становилась слушательницей антиторийских диатриб мистера Тэйлора и со многим не могла согласиться. Не исключено, что на страницах романа «тори» Бронте сводит с мистером Йорком давние политические счёты. В отличие от Э. Гаскелл и Ч. Кингсли, она враждебно относится и к тем городским «смутьянам», которые приезжают в провинцию из больших городов, например, из Бирмингема и Манчестера, чтобы возглавить рабочих и увлечь их «на пути насилия». Шарлотта Бронте имеет в виду чартистов. Этих же «смутьянов» опасается и Шерли: именно «безответственные» политики, вроде Йорка, помогают им. Его неприязнь к правительству, поношение духовенства и «законов» способствуют распространению недовольства и среди рабочих, а это на руку «смутьянам». Так думает Шерли, так, очевидно, полагает и Шарлотта Бронте, обеспокоенная развитием чартистского движения в стране и Февральской революцией во Франции (а с другой стороны, не верящая в филантропические чувства тех, для кого всего на свете дороже «кошелёк»). Но в какой мере подобные мысли разделяла Эмили? Что в отповеди Йорку от неё, а что – мысли и чувства Шарлотты? В одном из писем к Уильямсу Шарлотта Бронте давала понять, что Эллис Белл был более радикально настроен, чем она, и портрет, в политическом отношении, наверное, не так уж точно воспроизводил оригинал.

Разумеется, образ Шерли имеет для нас не столько биографическую, «портретную» ценность, сколько художественную. Шерли – индивидуальность, индивидуальность яркая. Читателю (впрочем, это относится и к Кэролайн, и к Муру) с ней всегда интересно, а её индивидуальные черты: любовь к жизни, прекрасному, умение чувствовать и разбираться в людях, поэтичность натуры нисколько не противоречат её типичным чертам представительницы своего круга, своего класса. Писательница позволяет нам воспринять Шерли во всей её человеческой сложности, обусловленной не только её личным мироощущением, но и той социальной средой, к которой она принадлежит. В умении сочетать типическое и индивидуальное – одна из самых сильных сторон бронтевского реализма, проявившегося в романе «Шерли».

По словам Э. Гаскелл, её приём изображения характера, имевшего реальную основу, сводился к следующему: «Когда внимание мисс Бронте было привлечено силой или особенностью характера кого-нибудь из тех людей, которых она знала, она изучала его и анализировала с присущим ей проникновением и, проследив данный характер до самой его основы, она делала её тем ядром, из которого вырастал воображаемый характер, и развивала его, таким образом, повторяя путь анализа, но в обратном направлении, бессознательно воспроизводя при этом и внешность данного человека. Она пыталась сделать своё произведение куском реальной жизни, будучи уверенной, что если правдиво изобразить то, что лично испытала и наблюдала, это в конечном счёте приведёт к благим результатам»[62].

Суждение Гаскелл интересно, но несколько спорно. Она предвосхищала распространённое в западном бронтеведении мнение, что влияние Д.-Г. Льюиса на Бронте было очень велико и после «Джейн Эйр» она всецело подчинила свой литературный метод его эстетическим требованиям. И, действительно, уже цитировавшееся «предупреждение» автора «Шерли», призывающее читателя не ожидать ничего поэтического и мечтательного, никакой мелодрамы, свидетельствует о том, что Бронте внимательно прислушалась к его советам. Безусловно, ей ближе стало его понимание «реального» и «личного» опыта, но Гаскелл недооценивает как раз осознанное стремление Шарлотты Бронте вырваться за пределы того, что она «лично наблюдала и испытывала». И нельзя лучше было бы ответить на это суждение Гаскелл, чем словами самой Бронте, сказанными в одном из писем того времени: «Реальность нам предлагает, а не диктует»[63].

О том и свидетельствует роман «Шерли», в частности реализм его образов, который зависел не только от личного опыта автора, не только от биографической основы, но от способности увидеть главное в том или ином явлении реальной жизни или реальном характере и поднять это главное на уровень типического. Таковы образы пасторов Хелстона и Холла, Кэролайн и Шерли, но Шарлотта Бронте блестяще доказала, что образ может быть правдив и художественно убедителен, даже если у него не было прототипа, ей лично знакомого. Таким явился Мур – результат способности писательницы к обобщению индивидуальных черт буржуазного делячества и эгоизма, которые в изобилии «предлагала» социальная «реальность» Англии 30–40-х годов.

Бронте, однако, и теперь опасается того, что Льюис называл «мелодрамой», то есть придуманности образов и ситуаций. По-видимому, в ней крепнет сознание искусственности неправдоподобного разрешения реальных конфликтов. Значит ли это, что она совсем отказалась от романтического вымысла, от своего прежнего понимания «верного» изображения, не исключающего «бурного зова» воображения? Те элементы романтизма, что существуют в творческой манере Бронте, явно сейчас отступают на задний план, и в «Шерли» нет «чрезмерно ярких красок». Не однажды и на страницах романа, и в переписке она подтвердит намерение придерживаться жизненной достоверности.

Как известно, Смиту, Уильямсу и Тэйлору она посылала рукопись по частям. Они возвращали ей написанное с критическими замечаниями, и писательница всегда готова их принять, если они не противоречат главному принципу её творчества. И Тэйлор, и Уильямс жаловались, например, что её мужским персонажам не хватает выразительности, и вот что отвечает Шарлотта Бронте: «Мои критики действительно заслуживают право на самую искреннюю мою благодарность за ту дружескую откровенность, с которой они судят о книге. Оба, и мистер Уильямс, и мистер Тэйлор, так выражают и утверждают своё мнение, что к ним трудно не прислушаться самым внимательным образом, но, в свою очередь, я тоже хочу сказать кое-что по этому поводу. Вы оба придаёте чересчур большое значение тому, что называете художественной интерпретацией предмета, но говорите что угодно, господа, и как угодно убедительно, правда всё же лучше, чем искусство. Песни Бёрнса лучше, чем эпические произведения Булвера. Грубоватые, небрежные эскизы Теккерея предпочтительнее тысяч тщательно выписанных картин. Как я ни невежественна, я осмелюсь придерживаться этой доктрины и всячески её утверждать»[64]. Издателям, очевидно, не хватало «романтичности» образов, для Шарлотты же подобная интерпретация становится равнозначной нарочитости: поэтому она предпочитает реализм поэзии Бёрнса невероятным ситуациям в романах популярного мастера приключенческо-детективного жанра Булвера-Литтона. «Истину страстей» она теперь считает необходимым изображать в истинных же, реальных обстоятельствах.

А всё-таки в письме от 21 сентября 1849 года, которое она пишет Уильямсу после окончания «Шерли», есть знаменательные строчки; посетовав на «незначительность» своего жизненного опыта, она вновь утверждает стимулирующую силу воображения: «Я должна следовать собственным литературным путём… Способность воображения позволила мне удержаться на поверхности «вод», когда я захлёбывалась три месяца назад. Активное использование этой способности поддерживало меня с тех пор, и результат меня теперь радует, ибо я чувствую, что он дал мне возможность доставить удовольствие другим»[65]. Способность воображения уже не характеризуется ею в терминах романтической категории. Теперь она склонна её понимать как творческую силу, способность к литературному труду вообще, которая помогает, в частности, противостоять жизненным невзгодам.

Обращают на себя внимание её слова о «собственном… пути». Она хотела быть и была самобытной писательницей. Самобытность её проявляется в том, что утверждающаяся реалистическая образность в романе всё ещё сохраняет преемственную связь с романтической эстетикой. Бронте не утратила, например, тяготения к живописанию «особенного», «вызывающего удивление» в характере человека, но это особенное для неё всё более отождествляется с «главным», типическим. Главное в Муре – его частнособственнический интерес, и так конкретно, так правдиво демонстрирует автор это свойство психологии дельца и хозяина, что последующее духовное перерождение Мура мы воспринимаем как отступление именно от реализма, как вторжение некоторой придуманности.

…Кэролайн, отвергнутая и забытая Муром, переживает тяжкие дни. Она несчастна. Узнав, что Роберт вскоре женится на Шерли, она заболевает. Сначала её болезнь кажется обычной «лихорадкой», но проходят дни и недели, а ей не становится лучше. Совсем напротив, «лихорадка» вместе с затаённым горем ведут, как кажется всем окружающим, к неминуемому грустному концу. Двадцать четвёртая глава романа, в которой рассказывается о болезни Кэролайн, была написана Шарлоттой Бронте после длительного перерыва, вызванного болезнью и смертью сестёр, и полна поэтому глубокой личной скорби. Однако Кэролайн не умирает: её спасло признание миссис Прайор, компаньонки Шерли. Миссис Прайор – мать Кэролайн. Она покинула дочь, когда та была ещё маленькой, так как не хотела сносить оскорбительного и низкого поведения мужа. Все эти годы она жила под вымышленным именем. Кэролайн, которую смертельно угнетала мысль, что она всем чужая на свете, выздоравливает. Теперь она не так несчастна, как прежде, хотя уже давно не видела Роберта. Ещё во время её болезни он уехал в Лондон и вот уже несколько месяцев отсутствует, что странно для человека, который имеет какие-то планы в отношении богатой наследницы; тем более странно, что у Шерли появился новый, титулованный, поклонник. Дело может кончиться браком – предупреждает Йорк Роберта, наконец-то решившего вернуться домой. Они едут вместе по направлению к Филдхеду, и тут Роберт Мур признаётся Йорку, что уже сделал предложение Шерли, но был ею отвергнут. Шерли разгадала его практический расчёт и отказала ему, упрекнув, что он говорит скорее «как разбойник», посягающий на её «кошелёк», чем как влюблённый. Это – правда, и у Роберта хватило искренности не отрицать истинного мотива своего предложения. Однако и он, и мистер Йорк не знают, как объяснить причину явного смущения и радости, которые Шерли всегда испытывала при виде Мура. Они и предположить не могут, что эти смущение и радость относились не к Роберту, но были вызваны тайной любовью к её бывшему учителю, брату Роберта, серьёзному, положительному Луису. Так опять в роман Бронте входит тема отношений Учителя и Ученицы. Шерли, как перед этим Фрэнсис Анри – Кримсуорта, как Джейн – Рочестера, называет своего учителя «master». Это обычное в английском языке название для учителя мужского пола, безусловно, приобретает в данном контексте и дополнительный смысл: оно подразумевает не просто «хозяина», но человека, наделённого высшим авторитетом духовной власти над другими.

Итак, для Йорка и Мура отказ Шерли Роберту – полная неожиданность. На этом они прощаются, – Мур остановился, чтобы напоить у плотины коня, а Йорк продолжает путь, – как вдруг раздаётся выстрел. Обернувшись, Йорк видит распростёртого Мура. Он ранен – очевидно, кто-нибудь из рабочих свёл счёты с фабрикантом. Йорк увозит Роберта к себе домой, где раненый проводит несколько месяцев: выздоровление было трудным. Болезнь излечила Роберта и от эгоизма, и от чрезмерной меркантильности. Вернувшись домой, он в первый же вечер посылает за Кэролайн. Теперь он стоически готов принять разорение и уехать в Америку, чтобы попытать счастья на Диком Западе. С ним – полагает Роберт – уедет и Луис, не вечно же ему терпеть подневольное положение учителя, но события развиваются иначе: между Луисом и Шерли, которая отказала и титулованному претенденту, происходит наконец объяснение. Оно полно драматической напряжённости: Луис давно любит Шерли, но ведь он бедняк, а она богата, и гордость бедняка заставляет его мучительно медлить с признанием. Шерли же не может сделать первого шага «как женщина», а кроме того, она считает, что там, где есть любовь, не место посторонним соображениям.

Любовь Шерли и Луиса, в отличие от отношений Кэролайн и Роберта, опять битва любви и гордости, единоборство воль и характеров. Таково было сложившееся понимание любви у Шарлотты Бронте. Оно обязательным компонентом и стимулом должно было иметь недосягаемость, невозможность. Она сама трижды отвергла брачные предложения. Кроме Нас-си и Брайса, она отказала потом и Тэйлору. Здесь не с чем было «бороться». Своих героинь она тоже ставила в положение воительниц, которые побеждали в битве чувств, то есть любили и завоёвывали любовь своих избранников.

С точки зрения «заведённых правил» Шерли совершала мезальянс, но это и есть то индивидуальное, вернее, особенное, что содержится в её сложном характере. В критике высказывалось мнение, что, заставив Шерли предпочесть Луиса Роберту, Шарлотта Бронте погрешила против реализма, но именно так логически, сообразно особенностям характера, должна поступить упрямая Шерли, и вряд ли можно с полной категоричностью утверждать, что Бронте осталась бы в рамках реализма, выйди Шерли замуж за титулованного сэра Филипа, потому что богатые наследницы, как правило, так и поступают. На наш взгляд, Бронте, показав индивидуальные черты характера Шерли, всё же осталась верна правде жизни. Истинная представительница своего класса, собственница Шерли уважает силу и авторитет, в чём бы они ни выражались, но по-настоящему она, очевидно, станет счастлива тогда, когда Луиса изберут мировым судьёй графства: его хорошие качества ещё больше выиграют в её глазах, получив социальный статус. Гораздо менее убедительно превращение Мура в просвещённого и либерального хозяина «рабочих рук», постигшего всё «неразумие» эгоизма. Роберт не уехал в Америку. Наполеон потерпел поражение в России, континентальная блокада отменена, весь залежавшийся на складах товар раскуплен, фабрика Мура вновь открылась, и он увеличил количество рабочих. Он даже не стал разыскивать злоумышленника, покушавшегося на его жизнь, а когда выяснилось, что это был сумасшедший ткач, умерший от белой горячки, то пожертвовал вдове гинею. Таков преобразившийся Мур. Он испросил прощение у Кэролайн за измену, она его простила, и пастор Холл обвенчал её с Муром в тот самый день, когда пастор Хелстон навеки соединил Луиса и Шерли. Старая фабрика Мура была снесена, на её месте воздвигнуто современное фабричное здание, а возле него коттеджи для рабочих. На лесистых равнинах Йоркшира уже нет места феям – говорит Бронте на последней странице «Шерли». Кстати сказать, в этом утверждении не чувствуется никакой романтической ностальгии по прежним временам: Шарлотта Бронте питала интерес и уважение к техническому прогрессу, не разделяя, как уже говорилось выше, феодальных иллюзий младоторизма.

Английская исследовательница творчества сестёр Бронте Уинифрид Герен, характеризуя писательниц, и прежде всего Шарлотту, хорошо сказала о свойственной им «силе честности», которой были отмечены их отношения с окружающими. То же можно сказать и о романе: «Шерли» – честная, искренняя книга, чего бы она ни касалась: взаимоотношений Мура и рабочих или описания чувств отвергнутой Кэролайн Хелстон.

Бронте сознательно стремилась видеть и запечатлеть жизнь в «откровенном свете реальности», – как о том говорилось в письме к мисс Вулер, но именно неподкупная честность заставляет её в том же письме признать, что она, Шарлотта Бронте, не вполне изжила все «иллюзии молодости». Не в последнюю очередь это относится к её политическим иллюзиям. Политические симпатии Бронте, что у Кингсли, тоже были разделены между «рабочим и аристократом», точнее, между «бедняком и аристократом». Её демократическая убеждённость в равенстве всех «перед Господом и на самом деле» (как говорила Джейн Рочестеру) была одним из импульсов к созданию социально-критического романа «Шерли». Унаследованные «проторийские» симпатии заставляли её отрицательно относиться к угрозе революционного, классового возмездия и чартизму. Отсюда – примирительный, «романтический» финал этого правдивого романа – и это, безусловно, отход от реального разрешения конфликта, который на самом деле завершился смертью фабриканта Картрайта (а возможно, именно его столкновение с луддитами было использовано Бронте как основа подобного эпизода в романе). Важно, однако, отметить, что Бронте сумела уловить одну из главных общественных тенденций времени: верхи не могут жить, как прежде, они должны применяться к обстоятельствам, учитывать недовольство масс, пытаться найти новый modus vivendi, и поэтому «перерождается» Роберт Мур – это его «ответ» на изменившиеся обстоятельства. Совершенно так же перерождался диккенсовский ростовщик Скрудж («Рождественская песнь»), терпел крушение Домби, воплощение духа собственничества, эгоизма и коммерческой гордыни, и в том же заключалось высшее торжество правды в романе «Шерли». Создать романтическое произведение в духе торнфилдских сцен «Джейн Эйр» Бронте уже не могла, даже если бы её издатели очень того хотели. Она и впредь намерена придерживаться своей реалистической «доктрины», хотя предполагает, что с нею могут быть несогласны. Пусть, однако, её издатели возлагают не слишком большие надежды на будущие произведения Керрера Белла. Она боится причинить фирме Смита материальный ущерб и просит не рассчитывать на неё как на плодовитого автора.

Такие неоднократные заявления Шарлотты нисколько не обескураживали её издателей. К чести Смита и Уильямса, они верили в её талант, всячески пытались её ободрить и поддержать.

Вскоре после публикации «Шерли» появились отклики в прессе. Первая рецензия задела самолюбие Шарлотты Бронте. Будь живы Эмили и Энн, она, черпая уверенность в их поддержке, отнеслась бы к заметке в «Дейли ньюс» гораздо спокойнее, теперь же испытывала «отвращение». Рецензент нашёл, что первая глава романа, – а она как раз весьма иронически описывала встречу трёх помощников пасторов, Донна, Свитинга и Мэлони, ублажавших себя изрядным количеством пива за дружеским обедом, – «вульгарна». «Совсем нет, она взята из жизни», – заметила Шарлотта в одном из писем. Большую радость доставило Шарлотте Бронте письмо ещё не знакомой ей Элизабет Гаскелл, отозвавшейся о «Шерли» с большой похвалой. Тронутая и взволнованная её вниманием, Шарлотта пишет Уильямсу: «Письмо, которое вы мне переслали, было от миссис Гаскелл, автора «Мери Бартон». Она пишет, что отвечать не надо, но я не удержусь. У меня слёзы навернулись на глаза, когда я читала её послание. Она хорошая, она великая женщина. Как я горжусь тем, что могу затронуть созвучные струны в душах, столь благо-родных»[66].

Элизабет Гаскелл обладала даром привлекать сердца. Она была добра, умна, справедлива, а кроме того – тактична, проницательна и умела слушать. После выхода в свет «Мери Бартон» (1846–1848), опередившей «Шерли» примерно на год, Гаскелл приобрела прочную репутацию талантливой писательницы. Её слово было авторитетно.

Шарлотта Бронте хотела знать мнение о своём романе и Гарриэт Мартино, так как «испытывает живейшее восхищение её характером, глубоко её почитает», и поэтому она просит Уильямса послать той экземпляр «Шерли» в подарок, вместе с запиской от «Керрера Белла». Из записки явствует, что она «извлекла удовольствие и пользу» от знакомства с произведениями мисс Мартино.

Хотя Шарлотта Бронте по-прежнему называет себя Керрером Беллом, тайна её авторства постепенно обнаруживается. Друзья – семейства Насси, Тэйлоров – гордятся ею. Мисс Вулер – что было странно для такой довольно свободомыслящей женщины – восприняла факт авторства как нечто, что может повредить репутации Шарлотты Бронте, и поспешила её заверить, что она-то уж, во всяком случае, «не изменит» своего отношения к прежней ученице. Крёстная, некогда субсидировавшая её обучение в Роухедской школе, была шокирована открытием, что Шарлотта пишет. «Джейн Эйр» была воспринята как «дурная книга», и все отношения с крёстной дочерью были прерваны. Это огорчало писательницу, но не слишком. Главное, она снискала признание в среде, мнением которой дорожила. Г. Мартино, получив «Шерли», поспешила откликнуться, и Шарлотта Бронте пишет Уильямсу, благодаря его за посредничество: «Когда миссис Гаскелл сообщает мне, что будет хранить мои произведения как сокровище для своих дочерей, когда Гарриэт Мартино любезно свидетельствует мне своё одобрение, меня уже не уязвляют порицания критиков другого рода»[67]. Однако она совсем не желает, чтобы её тайна окончательно обнаружилась. В письме к Д.-Г. Льюису она объясняет почему: она хочет, чтобы критики оценивали её творчество без оскорбительных скидок на «женский пол», без снисходительной предвзятости, но и без нападок на неё как на женщину, в том случае, если они сочтут её произведения «лишёнными изящества», как это случилось с первой главой «Шерли»: «…а я не могу, когда пишу, постоянно думать о себе и о том, что считается изящным и очаровательным для женской половины человечества»[68]. Она с нетерпением ждёт суда Льюиса и только просит его быть с ней честным: «ведь лесть не утешает». Её очень радуют рецензии Олбэни Фонблана в «Икземинер» и Эжена Форсада в «Ревю де дё монд». Впрочем, и остальные критические отзывы, по её словам, «великолепны». И теперь, хотя она боялась пристального внимания, обращённого к ней, и робела своей собственной смелости, она желала вкусить признания, почему в конце ноября, приняв приглашение своего издателя Джорджа Смита и его матери, Шарлотта Бронте едет в Лондон.

Джордж Смит и миссис Смит оказывают ей самый радушный приём. Ей приятно пребывание в их доме. Как со старым знакомым, она встречается с Уильямсом и настороженно приглядывается к Джеймсу Тэйлору, который ей кажется человеком «хелстоновского» типа, то есть деспотичным, суровым и властным. 3 декабря Джордж Смит пригласил в гости Теккерея, чтобы познакомить его с Керрером Беллом. От волнения перед грядущей встречей со своим кумиром Шарлотта целый день ничего не ела, а для её здоровья это было серьёзным испытанием; поэтому, когда в семь часов вечера Теккерей прибыл, она была в «полуобморочном состоянии». К её замешательству, Теккерей, забыв о предупреждении Смита, – ни в коем случае не заводить с «Керрером Беллом» разговор о её произведениях, – приветствовал Шарлотту цитатой из «Джейн Эйр», что очень её смутило, но присущего ей дара наблюдательности она не потеряла, о чём свидетельствует письмо отцу:

«Вчера я видела м-ра Теккерея…Это очень высокий, шести футов с лишним, человек. Его лицо показалось мне необычным – он некрасив, даже очень некрасив, в его выражении есть нечто суровое и насмешливое, но взгляд его иногда становится добрым. Ему не сообщили, кто я, его мне не представили, но вскоре я увидела, что он смотрит на меня сквозь очки, и когда все встали, чтобы идти к столу, он подошёл ко мне и сказал: «Пожмём друг другу руки», – и я обменялась с ним рукопожатием. Он очень мало говорил со мной, но, уходя, вновь пожал мне руку, и с очень добрым лицом. Думаю, всё же лучше иметь его другом, чем врагом, мне почудилось в нём нечто угрожающее. Я слушала его разговор с другими господами. Говорил он очень просто, но часто бывал циничен, резок и противоречил сам себе»[69].

А она произвела на Теккерея очень благоприятное и даже трогательное впечатление, как явствует из его воспоминаний:

«Помню маленькое, дрожащее создание, маленькую руку, большие честные глаза. Именно непреклонная честность показалась мне характерной для этой женщины… Я представил себе суровую маленькую Жанну д’Арк, идущую на нас, чтобы упрекнуть за нашу лёгкую жизнь и лёгкую мораль. Она произвела на меня впечатление человека очень чистого, благородного, возвышенного»[70]. «Большие честные глаза» были ещё и очень зорки: гости Смита, встречая её взгляд, чувствовали себя порой не совсем свободно. У них появлялось отчётливое ощущение, что их «наблюдают и анализируют». А её «наблюдала» миссис Смит. Шарлотта отнеслась к этому юмористически; мне даже нравится, – пишет она Эллен Насси, – «когда её взгляд сторожит меня». Её «Джордж – великолепный образец молодого делового англичанина. Так я и отношусь к нему и очень горжусь тем, что являюсь одной из его подопечных»[71].

Смит и Уильямс стремились сделать для неё пребывание в Лондоне приятным. Её вывозили в театр – посмотреть знаменитого актера Макриди в шекспировских трагедиях «Макбет» и «Отелло». Макриди был идолом не только лондонской публики, он снискал большой успех и в Америке, где побывал на гастролях. Все ждали слов одобрения от Шарлотты Бронте, но ей Макриди не понравился, по её мнению, он не понимал Шекспира, был чужд духу его. Зато посещение Национальной галереи оставило у неё неизгладимое впечатление, особенно акварели Тернера. И, наконец, она встретилась с Гарриэт Мартино, и что удивительно, сама просила принять её. В «Автобиографии» Мартино пишет, что, получив записку от Керрера Белла, она поспешила ответить, да иначе и нельзя было – так искренне и чистосердечно Шарлотта Бронте поведала о своём желании увидеться с ней: «Не думайте, пожалуйста, что моя просьба продиктована только любопытством. Надеюсь, она проистекает из более благородных чувств. Мне было бы жаль не воспользоваться возможностью повидать ту, чьи произведения так часто заставляли меня думать об их авторе»[72]. Очевидно, Шарлотта Бронте имела в виду не только единственный роман Мартино «Дирбрук» (1839), но и серию социально-политических повестей писательницы: «Хижины», «Банкир Беркли», «Сеятели и жнецы», посвящённых быту бедняков, финансовым катастрофам, которые в середине 20-х годов выпали на долю многих мелких банков, и «хлебным законам». До своей тяжёлой болезни, которая сделала её полуинвалидом, Мартино успела побывать в Америке и написать несколько статей об американском судопроизводстве. У Мартино к тому времени, как состоялось её знакомство с Шарлоттой Бронте, была упрочившаяся репутация защитницы интересов бедняков. Её буржуазный либерализм снискал ей, однако, не только друзей, но и врагов, особенно негодовавших по поводу её атеизма. Встреча была сердечной, Шарлотта говорила откровенно, сразу почувствовав доверие и расположение к умной, знающей людей и благожелательной к ней Мартино. Вернувшись домой, в письме Уильямсу она с восторгом вспоминала об этой встрече. Она также благодарила миссис Смит за гостеприимство. Особое письмо было послано Джорджу Смиту. Оно было несколько церемонно, иронично и откровенно. Во всяком случае, Джордж Смит явно был среди тех, кого Шарлотта Бронте «наблюдала и анализировала». Но самым большим впечатлением, вынесенным из поездки в Лондон, было впечатление от встречи с Теккереем. «Теккерей – титан мысли, – пишет она Эллен почти сразу по приезде, – его присутствие, его способности оказывают глубокое интеллектуальное воздействие. Он мне кажется совсем особенным человеком. Все остальные по сравнению с ним – второстепенны…»[73]В это своё пребывание в Лондоне она виделась с Теккереем дважды. Второй его визит был вызван резкой рецензией на «Шерли», которая появилась в «Таймс»: «титан» хотел, очевидно, самолично убедиться, что автор «Джейн Эйр» обладает той же стоической силой характера, что и её героиня. Как ни уязвлена была Шарлотта Бронте резким отзывом влиятельнейшей из английских газет, Теккерея она встретила вполне спокойно, ничем не выдав своей обиды и уязвлённости.

Она вернулась домой в середине декабря, к годовщине со дня смерти Эмили, но как бы печально ни провела она этот день, теперь, по справедливому замечанию Уинифрид Герен, она могла черпать утешение в поддержке и симпатии лондонских друзей, которые ждали от неё новой книги. А лондонские жители не забывали её, постоянно снабжая книжными новинками. После возвращения из Лондона Шарлотту Бронте наконец настигла слава и дома. Она узнала от собственной служанки Марты, что «мэм написала две книги, две самые великие книги на свете». Помощник отца, мистер Николлс, сменивший при нём Уэйтмена, «проглотил» «Джейн Эйр», смеялся громовым смехом над «Шерли» и даже пожелал прочесть вслух «духовные» сцены своему патрону. Итак, все в Йоркшире узнали, что дочь преподобного Бронте и есть тот самый знаменитый Керрер Белл. Тайна обнаружилась. Известность, однако, приносила не столько радость, сколько беспокойство. Испытала она и сильнейшее огорчение, когда получила январский номер «Эдинбург ревью» с большой статьёй Д.-Г. Льюиса, посвящённой «Шерли». Льюис был достаточно требователен и критичен, хотя и отмечал многие достоинства книги, но сам тон статьи, сама манера подачи её романа в журнале показалась писательнице оскорбительной. «Шерли» был посвящён целый разворот под сомнительным, даже развязным по тону заглавием: «Умственное равенство полов? Женская литература». И это после того, как Шарлотта Бронте искренне доверила Льюису, почему она предпочитает писать под псевдонимом. Уважаемый ею критик употребил её доверие во зло, он грубо, по её словам, оперировал «проблемой пола», судил о её произведении без серьёзности, на которую она имела право рассчитывать, хотя надо сказать, сам Льюис считал, что был суров, но внимателен. Шарлотта Бронте послала Льюису довольно резкое письмо, упрекнув за «поспешное красноречие», с которым критик высказывает своё мнение, не слишком считаясь с чувствами тех, о ком пишет.

«Шерли» прочли её знатные соседи, жившие поблизости от Галифакса, сэр и леди Кей-Шаттлуорт. Последовали комплименты и настойчивые приглашения посетить их поместье Готорп-Холл. Напрасно Шарлотта ссылалась на преклонный возраст отца, невозможность поэтому отлучаться из дому, своё собственное слабое здоровье. Они приехали сами, сэр и леди Шаттлуорт, они охотились за знаменитостями, это был их конёк. В прошлом известный врач, сэр Кей-Шаттлуорт был поражён бледностью и худобой новой знаменитости; он решил ей покровительствовать, во всяком случае, почаще извлекать её из меланхоличной и явно нездоровой домашней обстановки. (Близость кладбища к колодцу, например, вызывала неприятные мысли о качестве воды, которой пользовались обитатели пасторского дома.) Знатные гости сразу же хотели увезти с собой Керрера Белла. Она еле отговорилась, пообещав, однако, что обязательно приедет на следующий день. Впрочем, три дня, проведённые в Готорп-Холле, оказались не такими уж тягостными. Любезный хозяин, сидя у камина в обшитой дубом гостиной, больше говорил о себе. Он долго работал санитарным врачом в трущобах Манчестера[74]. Женившись на богатой и знатной наследнице, получил титул баронета – в награду за деятельность на поприще народного образования, которое считал, вкупе со многими буржуазными либералами, ключом к устранению всех социальных зол. Он ратовал за открытие школ даже в работных домах. Само существование работных домов его не только не смущало, но он был одним из самых ретивых поборников Закона о бедных 1834 года, в силу которого и организовали эти «Бастилии для бедных», как называл их Энгельс. Это сэр Джеймс, кстати, настаивал на отделении в «Бастилиях» детей от родителей во избежание «растлевающего» влияния, которое бедняки-де оказывали на своё потомство. Очевидно, именно подобных радетелей о благе бедняков сатирически живописал Диккенс в романе «Оливер Твист» в «коллективном» образе «Совета джентльменов», постановивших, что каждый бедняк имеет право «либо медленно умирать голодной смертью в работном доме, либо быстро умереть вне его стен». Внезапная болезнь положила конец активной общественной деятельности сэра Джеймса, и теперь освободившееся время он мог посвятить занятиям другого рода, например, коллекционировать знаменитостей или писать собственные романы.

Зима 1850 года была для Шарлотты Бронте тяжела. Теперь дом затихал ещё раньше, чем прежде. В восемь часов, сразу после вечерней молитвы, отец и старая, больная Тэбби расходились по своим комнатам, и в доме наступала тишина. Когда уставшие глаза не позволяли больше читать или шить, Шарлотта предавалась воспоминаниям. Зима была сурова, часто мели метели, завывал северо-восточный ветер. В жалобах ветра ей иногда чудились голоса сестёр: не раз, очевидно, подобно Хитклифу, она готова была умолять их «души» «войти». Она была на пределе крайнего нервного истощения.

Когда в Хауорт пришла весна, Шарлотта стала уходить в долгие прогулки, предаваясь печальным размышлениям о будущем, по-прежнему тоскуя о сёстрах. Как любила эти заросли вереска Эмили, пишет она Джеймсу Тэйлору. А Энни любила «голубые дали», «бледные туманы», «тени на горизонте». «В тишине этой холмистой местности я вспоминаю строки из их стихотворений… когда-то я любила их читать, теперь не смею, и часто у меня возникает желание забыть многое из того, что, пока мозг работает, я не забуду никогда»[75].

Но вот последовало приглашение от миссис Смит погостить в Лондоне (может быть, не без посредничества Тэйлора, который, очевидно, поведал содержание этого печального письма Смиту), и Шарлотта Бронте в конце мая приезжает в Лондон. Она собирается пробыть здесь только две недели и провести их спокойно, то есть с минимальным количеством визитов, представлений знаменитостям и новых знакомств. Больше всего ей хочется как следует познакомиться с городом и его достопримечательностями. И её хозяева всячески старались доставить ей как можно больше возможностей видеть и ездить. Она побывала на ежегодной летней выставке в Королевской академии живописи, в Сент-Джеймской церкви, где с почтением взирала на кумира всей своей жизни, престарелого герцога Веллингтона, тоже присутствовавшего на службе, ездила в зоопарк. Две недели прошли почти незаметно, она сносно чувствовала себя, даже в ожидании встречи с Д.-Г. Льюисом, которого Смит пригласил как-то к завтраку, хотя ждала встречи с беспокойством. Спустя годы Смит с ужасом вспоминал, как, перегнувшись через стол, Льюис вдруг сказал: «Между нами должна существовать симпатия, мисс Бронте, мы оба написали довольно гадкие книги»[76], – намекая на то, очевидно, как страстна была любовь Джейн к Рочестеру. Бронте резко возражала: она и мысли не допускает, что правда может быть «гадкой» или что она нарушает «приличия», говоря правду.

Но главным событием и этой поездки в Лондон были встречи с Теккереем. Они виделись дважды. Сначала он нанёс утренний визит Смитам. Разговора не получилось. Шарлотта Бронте не скрывала ни того, что преклоняется перед «титаном», ни того, что ждёт от него чрезвычайно многого, а его роман «Пенденнис», который она прочла зимой, показался ей не очень интересным, почему она сразу же стала говорить о «недостатках» и желала знать, отчего не удалось то или другое. Теккерей, который совсем не хотел, чтобы она превращала его в кумира, был, однако, очень чувствителен к критике и защищался, но неубедительно: «объяснения хуже преступления», – выразительно отозвалась Бронте в письме. А затем Теккерей пригласил её к себе на обед, где собралось блестящее общество литературных и светских дам, которые с любопытством ждали встречи с «Джейн Эйр» и предвкушали красноречивый диалог между хозяином дома и его гостьей. Они были крайне разочарованы: Шарлотта Бронте была, как всегда, молчалива, разговор касался главным образом погоды и того, «как вам понравился Лондон». Дамы со вниманием изучали её внешность, остались ею недовольны, нашли погрешности в том, как убраны волосы, да, очевидно, и платье, сшитое провинциальной портнихой и украшенное имитацией мха, было слишком странно на их вкус. «Джейн Эйр» показалась «утомлённой собственной умственностью», как саркастически отозвался о ней известный художник Миллес, тоже бывший гостем Теккерея. Впрочем, он заметил «оригинальность» её черт и был разочарован, узнав, что по настоянию Смита она уже позирует портретисту Ричмонду.

Джордж Смит был особенно любезен и предупредителен в этот её визит в Лондон. Он, действительно, испытывал к ней большой интерес. Не в пример Теккерею и его гостям, Смит имел возможность не раз восхищаться беседой Керрера Белла. С ним она чувствовала себя свободно и хорошо говорила. Когда её пребывание в Лондоне шло к концу, он неожиданно предложил поехать с ним и одной из его сестёр в Шотландию. Шарлотта сначала отказалась, тем более что и миссис Смит неодобрительно отнеслась к этому плану, но Джордж Смит умел настоять на своём, и мать просила Шарлотту Бронте принять предложение сына. «Сегодня утром она пришла и умоляла согласиться на поездку: «Джордж так этого хочет», – сообщает Шарлотта в письме к Эллен. – Как мне кажется – мы с Джорджем очень хорошо понимаем и искренне уважаем друг друга, а если смущаем друг друга, то это бывает очень редко. То, что я старше его на шесть-восемь лет, не говоря уже о полном отсутствии притязаний на красоту и тому подобное, – прекрасное спасительное средство. Я бы нисколько не побоялась отправиться с ним и в Китай»[77]. Очевидно, спасительна была и память об Эгере. Старая любовь отступила, но не забывалась, для Шарлотты она была как бы постоянным фоном, на котором разворачивались новые события её жизненной драмы, а кроме того – своеобразным и недосягаемым эталоном, к которому примеривались новые симпатии.

Поездка в Шотландию состоялась, хотя и не совсем по плану, разработанному Смитом. Ему пришлось отправиться в поездку с сестрой, а Шарлотта обещала ждать их в Эдинбурге. В Эдинбурге они провели всего три дня вместо недели, и Смит был несколько обижен тем, что не всё вышло так, как он задумал, ведь он хотел, чтобы мисс Бронте получила полное представление о Шотландии. Но она была довольна поездкой. Кроме Эдинбурга, она побывала в Эбботсфорде, любовалась «замком» Вальтера Скотта. Писатель давно умер, но для неё он был жив всегда, и разве можно было забыть, как в детстве все они прониклись к сэру Вальтеру глубочайшим почтением, читая его романтическую поэму «Мармион»? Не случайно эта поэма услаждала одинокие вечера Джейн Эйр, учительницы мортонской школы. Шотландия, с её «оссиановскими туманами и рассветами», всегда прочно владела воображением Шарлотты, а теперь она увидела её воочию. Лондон по сравнению с «Дун-Эдином» – всё равно, что «проза по сравнению с поэзией», – напишет она Уильямсу, или «страница истории – со скучным политэкономическим трактатом», – это из письма к Летиции Уилрайт, с которой она познакомилась в Брюсселе.

После недолгого пребывания в Брукройде у Эллен она вернулась в Хауорт. Теперь, когда Эмили и Энн не было в живых, каждое такое возвращение вызывало приступ депрессии. Пребывание в Хауорте стало тягостным. Очевидно, внезапные переходы от замкнутой, одинокой жизни дома к «лондонской бурной стихии» и обратно тяжело сказывались на расшатанных нервах. Докучной становилась опека отца, которого тревожило состояние её здоровья. Кроме того, у него сложилось впечатление, что Шарлотта скоро выйдет замуж, а это не могло не беспокоить мистера Бронте, и не только из-за старческого эгоизма. Он питал серьёзные опасения, что её здоровье не выдержит бремени супружеских обязательств. Будущее показало, что он был прав в своём предвидении.

Вся радость теперь была в получении вестей из Лондона, с Корнхилл-стрит. Смит и Уильямс посылали ей книги для чтения, среди них – «Эссе» видного историка Т. Маколея, стихи Вордсворта, роман Ч. Кингсли «Ол-тон Локк» (1850), в котором, кстати сказать, этот популярный писатель-проповедник воздавал хвалу «чартистам и коммунистам», что было воспринято Бронте без особого энтузиазма. Письма значили для неё очень много. Это даже беспокоило, нельзя так зависеть от почты – выговаривала она самой себе. Смит прислал портрет, написанный Ричмондом, а для мистера Бронте – портрет герцога Веллингтона. Портрет дочери, при том, что «выражение лица доброе и верно жизни», был принят им не вполне: по его мнению, она выглядела на этом, ставшем потом знаменитым, портрете «слишком старой». В августе она ненадолго опять покидает дом, едет к чете Кей-Шаттлуорт, едет неохотно, подчинившись настояниям отца. Поездка, однако, принесла ей новую дружбу, которой она очень дорожила. Она встретилась с Элизабет Гаскелл.

Временная летняя резиденция хозяев была расположена в знаменитом Озёрном крае Англии, прославленном поэтами-лейкистами Вордсвортом, Колриджем и Саути, и сэр Джеймс усердно вывозил своих гостей на прогулки, чтобы они вдосталь полюбовались окрестностями. Они любовались, терпеливо снося комментарии своего «гида». Вместе Гаскелл и Бронте провели три дня. Вот как Гаскелл описывает их первую встречу: «В хорошенькой гостиной сидели сэр Джеймс и леди Кей-Шаттлуорт, а также миниатюрная дама в чёрном шёлковом платье… она сразу же встала и подошла пожать мне руку…

Когда я спустилась к чаю, маленькая дама усердно занималась рукоделием и почти всё время молчала, но у меня было достаточно времени, чтобы как следует разглядеть её. Она (по её собственным словам) физически недоразвита, худа и почти на голову ниже меня. У неё мягкие каштановые, не очень тёмного оттенка волосы; глаза очень хороши и выразительны, они смотрят прямо и открыто и того же цвета, что волосы. Рот велик, и не хватает нескольких зубов, лоб квадратный, широкий и несколько нависающий. У неё очень приятный голос. Она несколько неуверенно подыскивает выражения, но, раз выбранные, они всегда естественны и удивительно точны; в ней нет никакой аффектации, всё в ней очень просто»[78].

К Гаскелл Шарлотта Бронте сразу почувствовала доверие, во всяком случае, она немало рассказала ей о своей жизни, и это было невесёлое повествование. Гаскелл слушала сочувственно. Шарлотта ей нравилась, особенно удивительным сочетанием «простоты и силы». Интересно замечание Гаскелл, что они почти по всем предметам придерживались разного мнения и много спорили. Шарлотта называла миссис Гаскелл «демократкой» (возможно, ей не нравилось её отношение к чартизму). Тем не менее разные вкусы не помешали им радоваться обществу друг друга. Сразу же по возвращении в Хауорт Шарлотта посылает Гаскелл томик стихотворений Керрера, Эллиса и Эктона Беллов, как обещала: ей приятно, что Гаскелл захотелось прочитать их, и она рекомендует обратить внимание прежде всего на «одушевлённые» поэмы Эллиса; «простые и правдивые» стихи Эктона тоже небезынтересны…[79]

Ещё больше Шарлотту радует предложение Смита и Элдера выпустить вторым изданием романы её сестёр, однако Уильямсу, который вступил с ней в переписку по этому поводу и, естественно, был заинтересован в публикации ещё не изданных произведений, если таковые есть, она сообщила, что не издаст ничего, что не было бы одобрено Эмили и Энн. После их смерти остался литературный материал. Во всяком случае, Эмили успела начать работу над вторым романом и написала больше ста девяноста стихотворений, а опубликовано только двадцать семь. У Энн при жизни оставались не-напечатанными ещё свыше двадцати. Шарлотта проявила большую взыскательность, отобрав для нового издания восемнадцать из наследия Эмили и семь из оставшихся после Энн. «Владелец Уилдфелл-Холла» был, по мнению Шарлотты, слабым произведением, его издавать не стоило. Фирма Смита посчиталась с её мнением, и второй роман Энн Бронте опубликовала лишь после смерти Шарлотты.

Она вновь перечитала «Грозовой перевал» и «Эгнес Грей». Чтение первого наполнило её гордостью за умершую сестру, она вновь ощутила необычайную силу романа, но возникли сомнения. Роман «тяжёл» для чтения, автор почти не позволяет читателю вкусить «неомрачённого» удовольствия. «Каждый луч света пробивается сквозь чёрный заслон грозовых туч»[80]. И что самое удивительное – Эмили совсем не думала о тягостном впечатлении, которое её роман может произвести на читателя, она просто не отдавала себе в том отчёта. Так, может быть, и она, автор «Шерли», лишена истинного понимания того, как пишет? Поводом для подобных раздумий послужила статья в журнале «Атенеум», воздающая высокую хвалу Керреру Беллу, но ставящая «Джейн Эйр» выше «Шерли», а ведь она работала над «Шерли» с таким напряжением всех сил и способностей.

Подготовить романы сестёр ко второму изданию надо было в короткий срок, и, несмотря на всё усиливающуюся депрессию, она работает много и быстро.

Однако она не может позволить себе работать по вечерам, иначе ей грозит изматывающая бессонница, которая доводит до отчаяния. Поэтому она страшится вечеров, когда мёртвая тишина, одиночество, чувство заброшенности, жажда общества и невозможность найти облегчение становятся невыносимыми.

Единственное, что отвлекает от тяжёлых мыслей, – чтение. Впервые она знакомится с Бальзаком, романы которого, вкупе с некоторыми книгами Жорж Санд, дал ей для чтения Льюис. Возвращая их, она пишет, что «Модеста Миньон» и «Утраченные иллюзии» сначала показались ей чересчур растянутыми и перегруженными подробностями, они даже раздражали её описаниями «ненужных», как ей казалось, «мелочей», но потом раздражение прошло и уступило место чувству, близкому восхищению: без этих «мелочей» автор не смог бы столь блестяще проанализировать поведение своих героев и «самые неясные и потаённые пружины их умственной деятельности». И всё же она остаётся верна Жорж Санд: «При всём её фантастическом, фанатическом, непрактичном энтузиазме, при всей ложности, которая в значительной степени свойственна её пониманию жизни, при всех заблуждениях чувства – Жарж Санд обладает лучшей натурой, чем г-н де Бальзак, её ум шире, её сердце теплее, чем его»[81].

Что это – неизжитая преданность романтической эстетике с её культом «поэтического энтузиазма»; идеал простоты, отвергающий восторг Бальзака перед «вещной» стороной роскошного быта аристократов; неприятие его снисходительного отношения к их «лёгкой морали»? Очевидно, всё это имело место и сказалось в том предпочтении, которое Бронте отдавала романтической писательнице Жорж Санд с её демократизмом, но она отдаёт предпочтение Жорж Санд и потому, что Бальзак бывает беспощаден, а Жорж Санд никогда не лишает последней надежды. Жорж Санд не могла бы написать «Утраченных иллюзий» и вряд ли бы довела Люсьена Шардона до самоубийства. Напротив, она бы его подняла из бездны разочарования, во всяком случае, её героя не постиг бы такой бесславный конец, потому что, во-первых, она не выбрала бы такого слабого героя, а во-вторых, бросила бы ему якорь нравственного спасения. Тут перед нами знаменательное качество эстетики Шарлотты Бронте, которое заставляло её сожалеть, что «Грозовой перевал» столь мрачен, а Теккерей становится чересчур ядовитым сатириком или, используя её собственное выражение, «уничтожителем». Трагизм её мировосприятия углублялся, отрицанию же она как будто поставила пределы; оно ни в коем случае не должно было переходить в насмешку над жизнью, это, очевидно, казалось ей потрясением нравственных основ.

В декабре «Грозовой перевал», «Эгнес Грей» и стихи Эмили и Энн были изданы отдельным томом. Он содержал предисловие, написанное Шарлоттой, и краткие биографические сведения о писательницах. Один экземпляр Шарлотта Бронте послала критику и поэту Сидни Добеллу, который незадолго до выхода книги опубликовал в журнале «Палладиум» восторженную статью о «Джейн Эйр» и «Грозовом перевале», приписав их только одному Керреру Беллу. Статья Добелла тронула Шарлотту чрезвычайно. Каждое слово признания литературных заслуг Эмили ценилось ею очень высоко, гораздо больше, «чем самые пышные хвалы», расточаемые «Керреру Беллу». Сидни Добелл догадался, что автор «Джейн Эйр» – женщина, по «его» отношению к любви: «Только женщина может видеть мужчину так, как его видит автор[82]». А кроме того, он восторженно отозвался о «гении» автора, причислив её романы к идеалу современной литературы, к тем произведениям, которые переживут свою эпоху. Сидни Добелл привлёк внимание Шарлотты и как поэт. Ещё в октябре она получила большую книжную посылку от Джорджа Смита, и среди книг была поэма Добелла «Римлянин», которую она прочла с большим интересом, отметив, правда, некоторую подражательность, – поэма немало была обязана влиянию Байрона.

В декабре она вновь ненадолго покидает Хауорт – на этот раз она едет в Эмблсайд, в гости к Гарриэт Мартино, повинуясь её настойчивому приглашению. Она провела у Мартино неделю, и пребывание это было приятно. Мартино предоставила гостье полную свободу. Утро Шарлотта проводила в одиночестве. После завтрака она сидела у камина и много читала. В два часа к ней присоединялась хозяйка, начинались интересные беседы. Шарлотта, как всегда, была занята рукоделием и главным образом слушала, восхищаясь умом и широтой познаний Мартино, её «благородством» и «яркостью». Даже атеизм хозяйки дома не мог их разделить. Мартино в «Автобиографии» вспоминала об этом визите. Особенно сильное впечатление произвела на неё цельность натуры Бронте, которую не в силах была испортить неожиданная слава. Но Мартино не могла не заметить глубокой мрачности душевного состояния Шарлотты, которое она приписывала неблагоприятным условиям одинокого существования в Хауорте, вредного для здоровья, телесного и духовного. А такая жизнь временами становилась уж совсем нестерпимой. Уильямсу Бронте признаётся, что не в силах выносить «язву» постоянного одиночества. Главное, оно не позволяет работать, а ведь и Смит, и Уильямс ждали нового романа, поэтому она просит Уильямса в том же письме не предаваться ложным надеждам на скорое получение рукописи, а Смиту с трогательной самоиронией сообщает, что её надо посадить в одиночное заключение на хлеб и воду, пока она не выйдет оттуда, держа в руке три тома новой книги, – это в ответ на его приглашение вновь посетить Лондон.

Глубоко огорчает её враждебная критика, с которой была встречена книга Мартино, написанная ею в соавторстве с Г. Аткинсоном, «Письма о природе и развитии человечества». Эта книга как раз и могла стать камнем преткновения для их дружеских отношений, так как Мартино отрицала «будущую жизнь», не оставляя, по словам Бронте, никакой надежды. Но как внутренне ни сопротивлялась она ложной, по её мнению, мудрости своего нового друга, уважение и дружба не поколебались. Она негодует на тех, кто сомневается в искренности Мартино. Можно не разделять её суждений, но можно ли сомневаться в честности авторских намерений той, которая всю жизнь посвятила улучшению условий существования человечества?

Всю зиму 1851 года она переписывалась с Джеймсом Тэйлором, который питает к ней отнюдь не только литературный интерес. Трудно сказать, когда он сделал ей предложение – в свой первый приезд в Хауорт, когда ему была доверена «Шерли», или во второй – в апреле 1851 года, перед отъездом по делам фирмы в Индию, где он должен был провести пять лет. Как раз последнее посещение ещё раз убедило Шарлотту, что «сердце её немо» к мистеру Тэйлору – и такова была бескомпромиссная честность её натуры – лучше одиночество и безнадёжность в Хауорте, решила она, чем замужество с человеком, которого она не любит (и который, очевидно, проигрывал по сравнению с Джорджем Смитом в её глазах). Она уже не могла скрывать от себя того обстоятельства, что питает к своему издателю более нежное чувство, чем позволяют «разум» и «страх разочарования». Было неожиданностью его предложение отправиться вместе с ним и его сёстрами по Рейну – излюбленному маршруту англичан, путешествующих по Европе. Она даже посылает его письмо Эллен с просьбой высказать суждение о характере и настроении писавшего, но когда Эллен в ответном письме делает намёк на нечто матримониальное в перспективе, Бронте отвечает решительно: это невозможно. Не следует придавать слишком большого значения «естественной симпатии», другие обстоятельства и «доводы» определяют заключение брачных союзов, а именно «соображения приличий, связей и денег. Как бы то ни было, я вполне удовлетворена тем, что он мой друг, и молю Бога, чтобы и в дальнейшем иметь достаточно здравого смысла и видеть такого молодого, удачливого, подающего надежды человека лишь в этом свете»[83]. Она готовится к поездке в Лондон и на этот раз тщательно, насколько позволяли её средства, выбирает ткань для нового платья, шляпу и прочее, необходимое для пребывания в столице. Средства её были ограничены (кстати сказать, платили ей Смит и Элдер не очень щедро, а она была для фирмы весьма выгодным в коммерческом отношении «приобретением»). Может быть, впервые в жизни ей захотелось сшить выходное платье не чёрного или коричневого цвета. В Лидсе ей приглянулась шёлковая ткань «прелестного бледного оттенка», которая, конечно, больше подходила для летнего визита в Лондон, но она была слишком дорога, пришлось опять выбрать чёрный щёлк, о чём она потом сожалела, так как «папа», оказывается, «смог бы одолжить ей соверен». (Интересно, насколько располагала она заработанными деньгами по собственному усмотрению. Элизабет Гаскелл, например, не раз получала гонорары в присутствии мужа, который с удовлетворением прятал их в свой кошелёк. Таково было экономическое и финансовое бесправие женщины XIX века, её собственностью владел муж или отец.)

Прибыла она в Лондон на день раньше предполагавшегося срока, 2 мая, так как ей хотелось присутствовать на лекциях Теккерея об английских юмористах, которые он читал для избранного лондонского общества. Сопровождали её Смит и миссис Смит. У дверей салона, украшенного блистательным присутствием «герцогинь и графинь», с нетерпением ожидавших начала лекции о Филдинге, её встретил сам лектор, «любимец и баловень» светских дам, как заметит она с иронией и сожалением в одном из последующих писем из Лондона. Теккерей познакомил её со своей матерью, которой представил Бронте как «Джейн Эйр», чем вызвал гневный взгляд автора.

Теккерей читал прекрасно. Шарлотту Бронте особенно поразило, как свободно он держится в этом титулованном обществе, где все взгляды были прикованы к нему, но, когда лекция кончилась, ей самой пришлось стать центром всеобщего внимания. Скромно опираясь на руку миссис Смит, она шла к выходу и вдруг, к смятению своему, увидела, что знатные гости образовали как бы аллею, по которой она должна была пройти, словно королева. Она собрала всё своё мужество и прошла под почтительными и восхищёнными взглядами как сквозь строй; рука её – вспоминала потом миссис Смит – сильно дрожала. Лекция произвела на неё странное впечатление. Она так отозвалась потом и о самом Теккерее: «Великий и странный человек». Она не могла совместить глубину таланта и то, что он сам называл «лёгкой моралью», а точнее было бы назвать неким нравственным индифферентизмом, для Шарлотты Бронте с её страстной и честной натурой абсолютно неприемлемым. Не могла принять она и суетности его интересов. Напрасно он предлагал познакомить её с некоторыми светскими дамами. «Мне это нежелательно, – с язвительностью замечает она в письме к Эллен, – я не хочу, чтобы подобные знакомства оказали на меня такое же влияние, как на него» (весьма пагубное для творческой цельности, по её мнению).

На следующий день после первой лекции мать Теккерея, миссис Кармайкл Смит, приехала с визитом, несколько позднее побывал и Теккерей. Смит вошёл в гостиную в тот момент, когда она горячо упрекала «титана» за его бесцеремонное вчерашнее сравнение её с Джейн Эйр. Но в тот день между ними состоялся долгий разговор, который позволил лучше понять друг друга и в то же время продемонстрировал самым наглядным образом разницу в их литературном темпераменте. Теккерей считал, что произведения Шарлотты Бронте несут отпечаток её страстной заинтересованности в судьбе героя, которую, по его мнению, надлежало скрывать. А ей как раз становится всё менее приемлемой его отчуждённость и «равнодушие» к персонажам, которые она, очевидно, выводила из моральной «индифферентности». Вот и в лекции его о Филдинге проявилась она в полной мере: разве можно так иронически, легко повествовать о «дурных наклонностях», которые привели Филдинга к «падению и ранней могиле»? Позднее, получив его книгу «Английские юмористы XVIII века», она невольно вспомнит Брэнуэлла. Нет, она ни за что бы не позволила ему внимать Теккерею, ибо он очень легко прощал «пороки», совсем в духе той «жажды вседозволенности», которую она ненавидела всем сердцем.

Проблема «вседозволенности» и «лёгкой морали» играет для Шарлотты Бронте тем большую роль, чем чаще она теперь задумывается о назначении и роли искусства в жизни человеческой. Совсем ещё недавно в одном из писем она довольно холодно замечала, что не является «учителем» и назидание совсем не привлекает её. Но идёт время, и нравственная сторона литературы, живописи, драматического искусства всё более привлекает внимание Бронте. Искусство должно делать человека лучше – в этом она глубоко уверена – вот ещё причина, почему она предпочитает Жорж Санд Бальзаку, почему не приемлет «уничтожающей» сатиры «титана» или его «индифферентности». Интересна с этой точки зрения и её оценка игры прославленной трагической актрисы Элизы Рашель, которую она видела в трагедии Корнеля «Гораций» и в драме Э. Скриба «Адриениа Лекуврер». Рашель показалась «странной» (это слово для Бронте было весьма ёмким определением), во всяком случае, пишет Шарлотта, Рашель и Теккерей – «два живых существа, которые в этом огромном Лондоне единственные имеют надо мной власть обаяния, но один из них продался светским дамам, а вторая – боюсь сказать – Вельзевулу»[84]. «Демоническая» игра Рашель, безусловно, должна была оказать огромное эмоциональное воздействие на столь подверженную потрясениям нервную систему, но дело было не только в эмоциональном стрессе. В другом аспекте, но перед Бронте, наблюдавшей Рашель на сцене, возникала всё та же проблема «вседозволенности»: допустимо ли вообще это удивительное, ужасающее зрелище, которое заставляло чувствовать себя так, словно земля разверзается под ногами, «позволяя заглянуть в преисподнюю»? Речь шла, разумеется, о тайных, «подспудных» пружинах человеческих страстей, которые по-своему пытался – и в весьма неприглядном свете – обнажить Теккерей, по-своему Бальзак, по-своему Рашель, а это уже затрагивало некоторые фундаментальные принципы отношения к человеку, которых придерживалась Шарлотта Бронте, не свободная от викторианских условностей.

Несмотря на то, что в этот приезд в Лондон её мучили частые головные боли и приступы тошноты (очевидно, она страдала тяжёлой мигренью), она много выезжает. Только в Хрустальном дворце – главном сооружении Большой лондонской выставки 1851 года – она побывала пять раз, однажды – в сопровождении учёного и литератора Дэвида Брюстера, прочитавшего целую лекцию о научном прогрессе, и пусть было плачевно состояние её здоровья, пусть тягостно порой настроение, она откладывает возвращение домой. Джордж Смит очень занят: после отъезда Тэйлора в Индию количество дел заметно возросло, и проект поездки по Рейну сам собой отпал. Более того, Смит, по его словам, может позволить себе только один день отдыха в этом году. Он приурочил его к приезду Шарлотты Бронте и предложил побывать в пригороде, Ричмонде. Поездка состоялась, но ни в одном из писем Шарлотта о ней не упоминает. Уинифрид Герен склонна полагать, что ко времени этой поездки в Лондон Смитом был решён вопрос о перспективе отношений с Бронте. Она высказывает предположение, что Джордж Смит мог обдумывать возможность брака с восходящей литературной звездой, многообещающей писательницей, но этого союза не желали его мать и сёстры. Очевидно, в Ричмонде и состоялось объяснение, но, может быть, это домыслы биографов, слишком дотошно читающих «между строк» в романах писателя.

Пробыв в Лондоне месяц, Шарлотта возвращается в Хауорт, но едет через Манчестер, где останавливается у Элизабет Гаскелл и проводит в её доме два дня. Здесь перебывали все английские литературные знаменитости середины XIX века, оказывавшиеся почему-либо в Манчестере. Слева от входа на первом этаже была расположена «утренняя комната» хозяйки дома, где она создавала свои романы, писала статьи для диккенсовского журнала «Домашнее чтение», занималась со своими ученицами, дочерями рабочих, обитавших в трущобах города.

Других гостей в эти два дня не приглашали, зная застенчивость и болезненную нервозность, которая охватывала Шарлотту при встрече с новыми для неё людьми. В доме и так было достаточно народу: молчаливый, солидный мистер Гаскелл, унитарианский священник, и три дочери: Мета (Маргарет), Флосси и Джулия. (Старшая, Марианна, была в это время в пансионе.) С любопытством приглядывалась к ним Шарлотта. Детей она не любила: слишком тягостны были воспоминания об ученицах Роухедской школы и маленьких Сиджвиках, но дочери миссис Гаскелл были добры, приветливы, хорошо воспитаны, а шестилетняя Джулия казалась ещё и необычным ребёнком. Она почувствовала к Шарлотте интерес и доверие. Иногда Джулия тихонько вкладывала свою руку в «почти такую же маленькую» ладонь гостьи, но так, чтобы никто не заметил этой «молчаливой ласки», вспоминала Гаскелл. Шарлотта чувствовала себя растроганной. Здесь же, в Манчестере, она получила письмо от Джорджа Смита, а она вовсе не надеялась на такое скорое возобновление желанной переписки.

Эта поездка принесла ей пользу. Отец нашёл, что она выглядит лучше, чем накануне отъезда. Конечно, после Лондона, с его насыщенной литературными интересами жизнью, после пребывания в Манчестере Хауорт должен был показаться ей особенно забытым и одиноким миром, но даже Хауорт, как пишет она миссис Смит, благодаря за гостеприимство, не так уж мрачен в жаркий летний день, когда в открытое окно доносится негромкое птичье щебетание. А главное, теперь она чувствует желание работать. Новый роман «Виллет»[85]постепенно начинает обретать форму и содержание.

Начиная работу над «Виллет» (1853), Шарлотта Бронте не надеялась, что её первый роман «Учитель» когда-нибудь увидит свет, и поэтому немало заимствует из него. Мы встречаемся с некоторыми уже знакомыми эпизодами, ситуациями и даже образами, только они развились. Едва намеченные черты характера наполнились жизнью. Эксцентричный г-н Пеле, с которым мы знакомы весьма поверхностно, уступил место профессору Полю Эмманюэлю, характер которого, не менее эксцентрический, нарисован очень ярко. Зораиде Рейтер пришла на смену директриса пансиона «для молодых барышень», мастерски изображённая иезуит-ка мадам Бек, но, пожалуй, самая удивительная «транс-фигурация» ожидала Кримсуорта и Фрэнсис Анри: они слились в единый образ учительницы пансиона Люси Сноу.

Однако знакомимся мы с Люси немного раньше, чем она обосновывается в Виллете у мадам Бек. Люси Сноу – сирота, которая живёт из милости у родственников. Иногда по нескольку месяцев она гостит у своей крёстной матери, миссис Бреттон, чей шестнадцатилетний сын Джон Грэм производит на четырнадцатилетнюю Люси впечатление многообещающего любимца богов. Джон красив, весел, добр. Он уже знает цену своему жизнерадостному обаянию, которому поддаётся даже шестилетняя Полли Хьюм, дочь мистера Хьюма, дальнего родственника миссис Бреттон. Люси не очень любит детей, но маленькая Полли вызывает её интерес, такой это необыкновенный ребенок. Она умна и наблюдательна, искренна и независима. Она пылко привязывается к Джону, который не прочь и пошутить над детской влюблённостью Полли, считающей себя маленькой леди и, соответственно, церемонно и величественно себя ведущей. Всё это достаточно комично и даже забавляет Люси, которой девочка начинает нравиться, а Люси это не очень свойственно: она живёт как бы в полосе отчуждения от окружающих её людей, она не привыкла к демонстрации чувств, да и чувства её прохладны.

Проходит несколько лет: Люси уже одна, ей надо работать, и она становится компаньонкой больной мисс Марчмонт, которая почти не покидает постели. Мисс Марчмонт – особа суровая, она требовательна к Люси, но уважает её достоинство, а Люси платит ей привязанностью, особенно когда узнаёт трагическую историю любви своей хозяйки: в молодости она любила и была любима, но несчастный случай лишил её жениха. Так проходит несколько грустных лет. Мисс Марчмонт умирает, по-видимому, не успев сделать завещательного распоряжения в пользу Люси, как собиралась. Во всяком случае, наследник выплачивает сироте только причитающееся жалованье. Люси решает уехать в Европу, где нуждаются в учительницах английского языка. Так она оказывается в Виллете, столице королевства Ламбескур (под этими названиями выступают в романе Брюссель и Бельгия). Неприятная случайность (её багаж кондуктор дилижанса по ошибке оставил в порту) знакомит её с пассажиром-англичанином, который объясняет, как найти гостиницу, однако, уже простившись с любезным компатриотом, Люси сбивается с пути, попадает на маленькую Рю-Фоссет, где оказывается перед дверью пансиона мадам Бек, о которой уже слышала на борту парохода от её ученицы Джиневры Фэншо. Мадам Бек принимает Люси под свой кров, предварительно посоветовавшись с кузеном, преподавателем литературы в пансионе Полем Эмманюэлем, подвергшим Люси довольно бесцеремонному физиогномическому анализу. Он советует нанять девушку – она, по-видимому, способна добросовестно трудиться.

Сначала Люси выполняет обязанности бонны при детях мадам Бек и так знакомится с доктором Джоном, пользующим её семейство, красивым молодым человеком, способным врачом. Мадам Бек явно к нему неравнодушна, а доктор Джон, за которым пристально наблюдает Люси, скоро невольно выдаёт свою тайну:

он страстно влюблён в красавицу Джиневру, которая при более близком знакомстве оказывается пустой и легкомысленной кокеткой. Она нисколько не любит «Исидора» (имя Джон ей кажется слишком обыкновенным), предпочитая ему светского повесу графа де Гамаля, но охотно принимает подарки доктора Джона, в том числе драгоценности. Это внушает особенное отвращение Люси, аскетичной и суровой, как подобает пуританке. Мадам Бек тоже не внушает ей уважения: мадам установила очень эффективную систему манипулирования школой, основанную на соглядатайстве и тайных обысках. У мадам есть свои доверенные лица в доме, а точнее сказать – доносчики; таким образом она прекрасно знает, что происходит в пансионе, ничто не скрыто от её зоркого, холодного взгляда, но она обладает большим здравым смыслом и неплохо разбирается в людях. В молчаливой, замкнутой англичанке, такой сдержанной и отчуждённой, застенчивой и даже робкой, она разгадала стойкий характер и непритворную честность. А кроме того, Люси очень трудолюбива, и мадам решает попробовать её в роли учительницы английского языка. Люси принимает новое назначение как своеобразный вызов. Первая же конфронтация со знатными красавицами, не желающими ничему учиться, – почти без изменений перенесённый эпизод такого же испытания, которому подвергся в романе «Учитель» Уильям Кримсуорт. Столь же решительно, чтобы сразу утвердить себя в классе, Люси рвёт в клочки безграмотное английское сочинение, представленное одной из наглых учениц, а другую успешно выдворяет за дверь. Так Люси становится учительницей, совмещая эту должность с обязанностями воспитательницы, присутствующей в классе, когда уроки дают другие учителя, например, мосье Поль Эмманюэль, «маленький человек», обладающий в высшей степени холерическим темпераментом. Он интересует Люси, которая сначала приглядывается к нему со смешанным чувством некоего английского превосходства, но и любопытства, потому что Эмманюэль – человек пристрастный и склонный к деспотизму, но яркий и одарённый. Вспышкам его раздражительности, которую неизменно вызывает недостаточное прилежание учениц, его красноречивым эскападам, которые косвенно могут задеть и её, она всегда противопоставляет такт, ум и чувство собственного достоинства. Однако мосье Поль добр, он может быть мягок и внимателен, а в кармане у него всегда найдётся шоколадное драже, которым он не скупясь оделяет учениц.

На первых порах жизнь Люси, ставшей учительницей, доставляет ей удовлетворение: «Время моё было заполнено плотно и с пользой для меня. Уча других и усердно занимаясь самообразованием, я почти не располагала свободным временем. Это мне нравилось. Я чувствовала, как подвигаюсь вперёд, не будучи больше пассивной добычей бездействия и косности, но развивая свои способности, оттачивая их постоянным приложением к делу».

Это не значит, однако, что ей живётся хорошо и приятно. Она одинока в Виллете и в пансионе, она не любит своих ленивых учениц, они лгут по малейшему поводу и без повода, и это особенно не нравится Люси, воспитанной в правилах неукоснительной честности. Люси по-прежнему живёт в полосе отчуждения, так как не может подружиться и с воспитательницами: в одной ей не нравится меркантильность, в другой – легкомыслие, в третьей – ограниченность.

Всё же и она порой принимает участие в общих затеях, например, играет в водевиле, поставленном силами учениц и под эгидой мосье Эмманюэля. Но и здесь она проявляет собственную волю и заставляет считаться со своими взглядами, настояв на том, чтобы мужскую роль играть в женском платье. (Сказывается пуританское воспитание. Пуританизм всегда, как известно, хмуро взирал на лицедейство, отождествляя его с фривольностью нравов. Шарлотта Бронте при этом искренне убеждена, что Люси поступает самым достойным образом, отказавшись надеть брюки.)

На лето ученицы и преподаватели разъезжаются. Наступают тяжкие дни для Люси, которая остро чувствует одиночество. Часами, до изнеможения, она бродит по Виллету, и однажды, не в силах терпеть долее свою ненужность, жаждущая услышать слово поддержки и утешения, которое один человек может сказать другому, она заходит в католический храм и исповедуется – не в грехах, но доверяет священнику мучительное томление духа. Люси мрачно смотрит на жизнь, которая ей кажется безотрадной пустыней. Люси пребывает в печальной уверенности, что некоторым людям никогда не узнать радостей жизни. Эти мысли она и поверяет отцу Силасу, который пытается склонить её к католицизму, всегда готовому предоставить, по его словам, утешение в противовес беспощадному кальвинизму. Выйдя из храма, истощённая физически и духовно, Люси теряет сознание. Приходит она в себя в знакомой обстановке. Она видит голубые шёлковые кресла, которые некогда стояли в гостиной её крёстной матери. Люси действительно в доме миссис Бреттон. Она и её сын переселились на континент, так как в Англии их дела резко ухудшились. Здесь Джон стал доктором. Да, это тот самый доктор Джон, который помог Люси по приезде в Виллет, который лечит семейство мадам Бек и влюблён в Джиневру Фэншо. За десять лет он довольно сильно изменился, почему Люси не узнала его при встрече. Миссис Бреттон оставляет больную Люси под своим кровом, и она проводит здесь почти полгода. Ей шьют, несмотря на протесты, вечернее розовое платье и вывозят в оперу, где Люси с восторгом внимает трагической актрисе Вашти.

Между Джоном и Люси устанавливаются доверительные отношения после довольно откровенного разговора, когда, не сдержавшись, она даёт понять доктору Джону, что его любовь к Джиневре слепа, несовместима с человеческим достоинством и делает из него «раба». Высказав это суждение, Люси пугается собственной смелости, так как некоторое время Джон держится с ней довольно холодно, но они мирятся, а в театре доктор Бреттон убеждается, что Джиневра Фэншо, действительно, не очень достойна любви и преклонения. Из ложи своих знатных виллетских друзей Джиневра бросает насмешливые взгляды в сторону кресел. Один из них, предназначенный миссис Бреттон, перехватывает её сын и чувствует себя уязвлённым. Во время спектакля возникает ложная тревога, часть зрителей панически устремляется к выходу. Доктор Джон еле успевает выхватить из невообразимой толчеи хрупкую молодую девушку, прокладывает путь к выходу, и вскоре они в гостинице. Доктор оказывает молодой графине де Бассомпьер помощь – у неё вывихнуто плечо.

Но вот Люси покидает гостеприимный дом Бреттонов и снова возвращается в пансион. Теперь она с нетерпением ждёт писем Джона, который обещал писать. Наконец приходит первое письмо. Ей передаёт его мосье Поль, всем своим видом выражая неодобрение. Профессор Эмманюэль вообще стал уделять Люси немалое внимание. Он преподаёт ей французский, снабжает книгами, которые неожиданно появляются на её книжной полке. Он видел Люси в концерте и даже набросился на неё с незаслуженными упрёками в кокетстве, а всему виной – розовое платье. Сейчас он заметил, что Люси не торопится прочитать письмо, она словно стремится продлить удовольствие, созерцая белый конверт с аккуратной красной сургучной печатью. Люси мечтает прочитать письмо в одиночестве, но где в пансионе можно найти укромный уголок? И Люси поднимается на страшный чердак, где, говорят, иногда является привидение – монахиня под белым покрывалом. Письмо прекрасно. Люси счастлива, в её сознании, вскормленном библейскими преданиями, возникают возвышенные ассоциации: благодатное крыло серафима коснулось её сердца, никогда не забудет она столь чудесного мгновения. И внезапно Люси видит тёмную фигуру под белым покрывалом и, в ужасе выронив письмо, бросается вниз. Она вбегает к мадам Бек, у которой гости, в их числе доктор Бреттон. Мадам Бек привидений не опасается, но воров боится, и все присутствующие спешат к лестнице. И тут Люси спохватывается, а где же письмо? На полу чердака его нет. Напрасно её просят указать, где явилось страшное видение, она кричит в ответ, что у неё отняли письмо. «Какое письмо, Люси, дорогая моя, какое письмо? – спрашивает ласковый голос доктора Джона. – Тише, не плачьте, не расстраивайтесь так жестоко. Стоит ли оно того? Тише. Уйдём, здесь холодно…» Это доктор Джон, оказавшийся первым на чердаке, поднял письмо, оно в его надёжных, добрых руках. Добрых? Потом Люси узнает, что он дальше от совершенства, чем она думает сейчас, но в этот момент он для Люси всё равно, что «источник для жаждущего странника, луч солнца – для дрожащей от холода птицы, томящейся в клетке».

Люси получает пять писем от Джона, а потом наступают тяжкие семь недель. Её забывают. Выясняется причина: Джон довольно часто бывает у графа де Бассомпьера и его дочери, которые оказываются старыми знакомыми. Это – Полли и её отец. Мистер Хьюм, шотландец по происхождению, получил титул после смерти знатного родственника. Он постоянно живёт во Франции, где известен как видный учёный. Вновь возобновившееся знакомство с Бреттонами распространяется и на Люси. Полина и её отец предлагают ей место компаньонки и жалованье в три раза большее, чем то, что она получает у мадам Бек, но Люси отказывается. Прежде всего она ценит свою независимость.

А потом Люси становится поверенной любви Полины к Бреттону, любви взаимной. Джон делает предложение, оно принято, им предстоит долгая и счастливая жизнь.

Люси остаётся одна, но ей доставляет утешение, а потом всё большую радость дружба Поля Эмманюэля. Эта дружба обещает и нежное чувство, которое начинает испытывать Поль Эмманюэль к своей «сестре»: ни внешняя непритязательность, ни отчуждённость и замкнутость – ничто не мешает ему разглядеть в Люси необычайно честного, стойкого, искреннего человека. Она узнаёт историю его первой любви к девушке, родители которой воспротивились браку дочери, и Жю-стин-Мари окончила дни в монастыре. А затем жестокосердые родители разорились; отец умер, и если бы не Эмманюэль, верный памяти возлюбленной, её мать тоже умерла бы в нищете. Однако Поль Эмманюэль пожертвовал своим состоянием и дал ей возможность безбедно существовать. Он холост, но мадам Бек имеет виды на своего кузена. А так как от её глаз не укрылось предпочтение, которое Эмманюэль отдаёт Люси, она делает всё, чтобы их разлучить, как Зораида Рейтер – Уильяма и Фрэнсис. Поэтому возникает необходимость путешествия за океан. У матери Жюстин-Мари есть собственность в далёкой Гвадалупе, и надо извлечь из неё пользу. Верный долгу, Эмманюэль должен отправиться в Гвадалупу – больше некому, и он уезжает, но перед отъездом, несмотря на все коварные уловки мадам Бек, объясняется с Люси, снимает для неё дом с просторной классной комнатой, и Люси становится директрисой школы. Вскоре она получает наследство: родственник мисс Марчмонт, когда-то утаивший волю умершей, усовестился и возвратил Люси завещанные сто фунтов, что позволяет ей упрочить своё школьное дело. Через три года Поль Эмманюэль должен вернуться. В маленьком домике Люси его ждут любимые книги. И вот настаёт туманный, бурный ноябрь:

«Бешеный шторм неистовствовал семь дней. Он бушевал до тех пор, пока воды Атлантического океана не были усеяны обломками кораблей. Он не утихал, пока глубины не насытились вполне. Губительный ангел бури, чей меч – гром, чьё оперенье – пена шторма, до тех пор не сложил крылья, пока не завершил своей страшной работы.

Мир, замри! О вы, тысячи рыдающих, ломающих руки в отчаянье на ждущих берегах, вы хотите услышать голос, который замолчал, который всё молчит, но в наступившей тишине некоторые уже никогда ничего не промолвят, ещё до восхода солнца для них навеки наступила ночь!

Здесь остановимся, и сразу. Сказано достаточно. Не надо тревожить кроткие, добрые сердца. Пусть те, кто обладает неомрачённым воображением, надеются. Пусть представляют себе восторги встречи, преодолевшей ужас, утешаются мыслью о спасении, чудодейственном избавлении от отчаяния, радости, дарованной возвращением. Пусть рисуют себе картину свидания и последующей счастливой жизни».

Поль Эмманюэль погиб, а Люси навсегда осталась одинокой и несчастной. Напрасно Патрик Бронте, не любивший печальных развязок, изъявлял желание, чтобы роман кончался благополучно. По словам Гаскелл, идея гибели Эмманюэля была так «впечатлена» в воображение Бронте, что неминуемо должна была стать реальностью романа.

Работа шла тяжело, с постоянными перерывами. Зимой 1851–1852 года Шарлотта Бронте болела. Летом пришлось поехать в Скарборо. Три года назад, похоронив Энн, Шарлотта отдала необходимые распоряжения «о надгробном камне». Теперь она приехала убедиться, всё ли сделано как надо, и увидела, что в надписи на памятнике много ошибок. Прошло не меньше месяца, пока они были исправлены. Погода стояла скверная, но это не мешало Шарлотте бродить по берегу. Пребывание у моря принесло ей пользу. Всю зиму она страдала гепатитом, боли не позволяли сидеть за столом. Теперь она чувствует возможность работать, а работа, как всегда, укрепила дух. Осенью 1852 года она уже может послать Уильямсу и Смиту две части рукописи «Виллет». Она нетерпеливо ждёт их суда, умоляя не щадить её, быть предельно откровенными. Она тем более нуждается в нелицеприятном суждении, что теперь ей не с кем посоветоваться, ведь «Джейн Эйр» и две трети «Шерли» были написаны в иных условиях: рядом были строгие ценительницы – сёстры. Уильямс и Смит сообщают своё мнение. Оно благоприятно, правда, по словам Смита, не совсем убедительна та внезапная перемена чувств, которую переживает доктор Бреттон, когда отнимает любовь у Джиневры и отдаёт её Полине. До некоторой степени он прав, хотя Бронте пыталась обосновать эту перемену психологически: во-первых, возникновением тайных сомнений у самого Джона – в допустимости для девушки «из общества» принимать дорогостоящие подарки, пусть от влюблённого в неё человека; во-вторых, небрежным и обидным поведением Джиневры в театре, в-третьих, некоторой суетностью натуры самого Джона, который довольно чувствителен к красоте, когда она подчёркнута дорогим нарядом. Это, кстати, заставляет Люси с горечью думать, что, будь она такова, как есть, замкнутая, печальная, ничем не привлекающая сердца, но обладай «добавочными преимуществами богатства и положения», его отношение к ней, возможно, не осталось бы прежним. Сама же Люси спокойно и даже пренебрежительно относится к тому, что влечёт столь многие умы и сердца. Для неё «родословная и социальное положение» – обстоятельства «третьестепенного» значения.

Нет, Люси не относится к тем, кто чувствует себя униженными морально своим незаметным, «низким» положением, для которых «потерять связи – значит утратить самоуважение», для которых происходить «из простолюдинов, а не дворянства, бедняков, а не богатых, рабочих, а не капиталистов», – значит презирать самих себя, особенно если «неприглядное» происхождение тщательно скрывалось, а потом обнаружилось. Вот почему Люси и помыслить не может, чтобы променять скромное место учительницы на должность любимой компаньонки, обязанной, однако, считаться с капризами и настроениями хозяйки, которая ей щедро за это платит.

Но Джон относится к мнению мира и его ценностям иначе, чем Люси, и, остановись Бронте на этом подробнее, она могла бы сделать более убедительным и разрыв Джона с Джиневрой, и невозможность для него проникнуться к Люси более нежным чувством. Сама Бронте объясняла это так в письме Смиту: «Люси не должна выйти замуж за д-ра Джона, он слишком молод, красив, жизнерадостен, у него слишком приятный характер; он – «кудрявый любимец» Природы и Фортуны и должен вытянуть счастливый билет в жизненной лотерее. Его жена должна быть молода, богата, миловидна, он должен быть очень счастлив. Если Люси и выйдет замуж, это будет учитель – человек, которому свойственно много такого, что надо прощать или терпеть. Но я не очень милостиво расположена к мисс Фрост[86]. Я с самого начала не собиралась направлять её по благоприятствующему жизненному пути»[87].

Нежелание Бронте не было пустой прихотью. В известной степени оно было продиктовано реальными обстоятельствами её личной жизни: было бы неправильно недооценивать в данном случае её собственных чувств и неисполнившихся надежд. «Виллет» свидетельствует об углубляющемся трагизме её мироощущения. Читатель не может не заметить, как удивительно постоянен в «Виллет» мотив «на роду написанного» несчастья. Он сказывается даже на композиции книги. Начало романа омрачено рассказом мисс Марчмонт о её несчастной любви и смерти жениха, как бы предваряющим столь же горестную развязку романа. В отличие от «Учителя», любовь главных героев кончается вечной разлукой, и это проистекает из сознательного стремления Бронте к правде, как она понимает её теперь. Об этом она пишет Джорджу Смиту после того, как он уже ознакомился с финалом рукописи: «Дух романтики указал бы другой путь, более красочный и приятный… но это было бы не так, как бывает в реальной жизни, не соответствовало бы правде, находилось бы в разладе с вероятностью»[88]. Во время работы Бронте в полной мере испытывала направляющую силу логического развития образов, что заставляло её со всё большим проникновением в психологию обосновывать поступки. Так Люси и Бреттон не могут соединиться и потому, что они ментально очень разные люди, и это различие натур явно обнаруживается, например, во время спектакля, когда Люси в потрясении следит за тем, что происходит на сцене, а Джон остаётся почти равнодушен к блеску и силе таланта Вашти. Люси взирает на неё с благоговением, он – с любопытством. Он по натуре легко восприимчив к впечатлениям, но они быстро проходят, не оставляя заметного следа. Всё, что приятно и гармонично, ему нравится; всё, что необычно, непривычно, всё «дикое и пламенное» не вызывает его симпатии. Интересно отметить, что сцена в театре даёт Шарлотте Бронте возможность противопоставить два типа восприятия – реалистическое и романтическое, и читатель явно ощущает то предпочтение, которое отдаётся ею второму типу. «Холодному» британцу Бреттону словно противостоит некий воображаемый романтический герой, и на мгновение Люси солидаризируется именно с последним. Однако это дань минуте. Люси, теперешняя героиня Бронте, очень изменилась по сравнению с пылкой и страстной Джейн Эйр или «язычницей» Шерли. Люси – холодна. Её «холодная» фамилия – не случайность. Бремя одиночества, трагизм её мироощущения, взгляд на себя как на человека, которому навсегда отказано в счастье, – вот истинная, психологическая причина, которая в значительной степени определяет несовместимость таких натур, как жизнерадостный Бреттон и воспринимающая жизнь как тяжкий подвиг Люси. Одинокая Фрэнсис Анри, умеющий противостоять соблазнам, задумчивый и сдержанный Кримсуорт соединились в образе несчастной героини, несчастной не романтически (как известно, типичный романтический герой или героиня тоже были нередко жертвами одиночества и трагического мироощущения). Люси несчастна так, как были несчастны сотни тысяч реальных, незаметных, бедных, не ведающих радости, «безвредных, как тени», обездоленных людей. Бронте нигде не говорит прямо, что такая жизнь губительна для живого чувства, что она делает человека замкнутым, пассивным и отчуждённым от себе подобных, но мы явственно ощущаем не только личное, но и социальное, и психологическое неблагополучие Люси. Это холод окружающей среды поселился в героине. Люси, по её собственному признанию, обладает весьма незначительной способностью любить других. Она искренне привязана к мисс Марчмонт, однако вполне холодна к своей крёстной. Скорее с любопытством, чем с теплотой, Люси относится и к маленькой Полли, правда, семнадцатилетняя Полина ей «нравится», а для Люси это очень немало, ведь ей, собственно, никто «не нравится» из виллетского окружения. Она, действительно, обладает весьма скромной долей «человеческого тепла» и вполне отдаёт его только Бреттону и Эмманюэлю. Люси не лишена эгоизма, рождённого одиночеством, её помыслы, когда она думает о будущем, сосредоточены только на индивидуальном благосостоянии, честно заработанном, но собственном комфорте и благополучии, и не случайно три года, которые она проводит одна в налаживании своего школьного дела, Люси считает счастливейшими. Конечно, она счастлива и письмами Эмманюэля, но и тем, что планомерно и, очевидно, расчётливо поднимает школу – собственное предприятие.

В этом отношении опять интересно сравнить героиню Бронте с героинями Диккенса, уже не ранними, но, например, с той, которая появится спустя два года после выхода «Виллет» – в «Крошке Доррит» (1855): Эми Доррит при всём том, что она была развитием образа типично диккенсовской героини – воплощения жертвенности и доброты, – тоже явилась героиней новой: Эми трудилась. Более того, сама дочь джентльмена, правда, находящегося в долговой тюрьме, она не только не стыдилась того, что принуждена заниматься «простым» трудом, – она домашняя швея, – но находила скромное удовлетворение в том, что трудится. Труд был её призванием, говорил автор, противопоставляя её паразитическому окружению: бездельнику-брату и отцу, никогда не знавшему труда, живущему за счёт дочери. Но Эми помимо любви к труду обладала также удивительным бескорыстием. В этом романе Диккенс пересматривал сугубо буржуазное представление о счастье, неразрывно связанное с идеей состояния, унаследованного или благоприобретённого. Крошка Доррит, отказавшаяся от пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, лишь бы не потерять любовь человека, который не женится на богатой (она бросает в горящий камин документ, по которому ей следует получить большие деньги), бросала и вызов буржуазной идее счастья, которая во многом довлеет сознанию Люси, стремящейся выбиться в люди. Но таковы обстоятельства жизни Люси: прочная независимость, которой она желает, может быть достигнута в обществе, где она живёт, прежде всего при наличии собственности. Она сопротивляется в душе отъезду Эмманюэля, но не ставит под сомнение важность и необходимость его путешествия в Гвадалупу, где он должен спасать чужую собственность. Ей тяжела отсрочка, отодвигающая желанный союз, но она воспринимает её как нечто обязательное. Долгое отсутствие оправданно, коль скоро тут замешаны деньги.

Однако Бронте далека от желания хоть в какой-то мере идеализировать свою героиню, что свойственно Диккенсу. Есть некая монотонная унылость и мрачность в спокойствии и холодности Люси, она добpa лишь к тем, кого любит, а, скажем, Джиневра Фэншо, будь она несколько чувствительнее, могла бы заявить протест против той постоянной раздражительности, менторства и неприязни, с которой к ней относится Люси. Правда, Джиневра, пожалуй, и не заслуживает иного отношения. Если Люси не напоминает самоотверженных и кротких диккенсовских героинь, то Джиневра – немалое достижение в ряду сатирически изображённых женских образов, принадлежащих английским классикам. Щедро одарённая красотой, эта дочь обедневшего джентри желает только одного – выгодно выйти замуж. Её единственное достоинство – «честность», – так Люси называет циничную откровенность Джиневры, нравственное чувство которой совсем не развито. Она стыдится любви Бреттона, «простого» врача, и предпочитает ему хлыща де Гамаля, женой которого становится из тщеславия, – он граф, – а также для того, чтобы «наказать» бывшего поклонника за его женитьбу на Полине. Она беззастенчиво вымогает подарки и деньги у знатных виллетских знакомых, она тайком встречается с Гамалем на чердаке пансиона, смеясь над бдительностью мадам Бек. Вместе с Гамалем они устраивают жестокий «розыгрыш» над Люси, когда на чердаке та читает письмо и ей является привидение: это просто-напросто де Гамаль, переодевшийся монахиней.

Но, пожалуй, самой большой психологической удачей в романе явился образ Поля Эмманюэля. Прошло семь лет с тех пор, как Шарлотта послала Эгеру последнее письмо. За эти семь лет в её жизни произошли большие перемены, она могла в относительном спокойствии оглянуться и попытаться понять, чем было вызвано столь интенсивное, мучительное чувство к Эгеру. Поль Эмманюэль, очевидно, воплощает свой прототип с большой достоверностью. Возможно, в Рочестере тоже отразились некоторые эгеровские черты, но они амальгамированы в стихию романтического, – достаточно вспомнить хотя бы метафоричность стиля, к которой прибегает писательница, говоря об ослепшем Рочестере: это слепой «Самсон», это «орёл», чьи «золотые» глаза «погасила жестокость». Рочестер может быть коварен и вероломен, но он никогда не смешон, никогда не производит комического впечатления. Что касается Эмманюэля – Бронте не боится показать его и смешным, но это не только не искажает образа, но наделяет его особой силой убедительности. Рочестер вошёл в роман монолитом характера, образа действий, мыслей. Он не движется, не развивается, кара, настигшая его, по сути дела, ничего в нём не меняет. Поль Эмманюэль обладает в высшей степени подвижным характером – подвижным в том смысле, что, наблюдая за eгo поступками вместе с Люси, мы открываем в нём всё новые и новые черты.

Вот портрет Эмманюэля: «Он… был смугл, этот маленький человек, язвителен и суров. Даже мне он казался каким-то грубым видением, с его коротко остриженной, чёрной головой, широким, нахмуренным лбом. У него были впалые щёки и толстый, с постоянно раздувающимися ноздрями, нос, колючий взгляд, и постоянно он куда-то спешил. Он был раздражителен, часто можно было слышать, как он яростно разносит девиц, словно командир подчинённый ему отряд», – и такой Эмманюэль вызывает у неё скорее любопытство, чем симпатию. Эмманюэль запирает Люси на чердаке, чтобы она выучила роль для водевиля, нисколько не смущаясь такими малостями, как то, что на чердаке водятся тараканы, крысы и, говорят, привидения, и что Люси может попросту проголодаться. Случайно встретив её в музее, он негодует, что эстетические вкусы Люси не совпадают с его: подумать только, «странным англичанкам» может не нравиться Рубенс! – и деспотически требует, чтобы она признала высокие достоинства серии картин под названием «Жизнь женщины», первая из которых, по её словам, изображает «юную лицемерку», вторая непривлекательную новобрачную, третья «безутешную» мать, склонившуюся над «пухлым» младенцем, четвёртая – вдову, созерцающую «элегантный монумент» на кладбище. Все четыре «ангела», – как называет их сентиментально Эмманюэль, – «мрачны и угрюмы, как взломщики, холодны и безжизненны, как призраки. Что за несчастье жить с такими женщинами! Неискренними, хмурыми, бескровными, безмозглыми ничтожествами!» – думает она, удивляясь вкусу Эмманюэля. Но Поль Эмманюэль одарён. Он великолепный рассказчик, он умеет произносить пламенные речи, которые неизменно убеждают его слушателей; правда, сказав такую речь на одном из городских собраний, он сразу же захочет услышать похвалу и будет так наивен и даже комичен в тщеславном ребячливом ожидании комплиментов. Однако разница во вкусах, привычках, поведении не отталкивает Люси: за деспотическими замашками, нетерпимостью, раздражительностью и тщеславной самоуверенностью она постепенно обнаруживает доброе сердце, преданность долгу, умение глубоко чувствовать, чистоту помыслов, скромность привычек, внимание к несчастным. Всё это ей импонирует, хотя странности продолжают оставаться странностями, недостатки – недостатками, и, увы, Эмманюэль – католик, а Люси, несмотря на то, что в минуту отчаяния искала утешения у католического патера, – ортодоксальная пуританка. Её нелюбовь к католицизму, которую Бронте не раз и не два засвидетельствует на страницах «Виллет», вызвана прежде всего «тираническим» характером этой религии. Католицизм, – снова и снова заявляет Люси, – даруя всяческие утешения плоти, закабаляет дух, лишает человека свободы воли и совести, превращает его в раба. Жюстин-Мари, разлучённая с возлюбленным, удаляется в монастырь и умирает. Ей и в голову не приходит взбунтоваться. Люси словно не понимает, что и её безотрадная догма предопределённости так же лишает свободы действия и желания бороться. Если бы не Эмманюэль, у Люси не хватило бы решимости противостоять железной воле и ухищрениям мадам Бек. Сама она навсегда отнесла себя к большинству, кто совершает чудеса мужества, высоко вознося знамя страдания и не делая ничего или почти ничего для собственного счастья. Одну попытку Люси, правда, делает. Поздно вечером она бежит из пансиона в надежде увидеться с Эмманюэлем, бродит по улицам Виллета, оказывается в городском парке, где шумит карнавал, и там видит Эмманюэля, веселящегося в компании родственников. Рядом с ним новая Жюстин-Мари, крестница, которую Люси принимает за его невесту. Это «открытие» для Люси непереносимо. Она тяжко страдает от ревности, которую и сравнить нельзя с тем чувством, которое испытывала при виде возрастающей нежности Полины и доктора Джона: «Любовь, рождённая внешней красотой, была не для меня… но любовь иная, несмело входящая в жизнь после длительного знакомства, закалённая в горниле боли, отмеченная постоянством, скреплённая чистыми, прочными оковами привязанности, выдержавшая испытания, коим интеллект подвергает чувство, взращённое естественным процессом до безукоризненного совершенства, любовь, которой не страшна страсть с её внезапной яростью и жарким, поспешным угасанием, такая любовь была средоточием всех моих помыслов». Такова любовь Люси к Эмманюэлю, таковой отчасти была любовь Бронте к Эгеру. И через семь лет воспоминание об этой любви помогало ей превозмогать новое разочарование, хотя в «Виллет» появятся скорбные слова о «смертельной боли разрыва, вырывающей с корнем и надежду, и сомнения, и тем самым почти отнимающей жизнь».

Трезвая умудрённость художника проявилась в последнем романе в полной мере. «Виллет» – торжество действительности над вымыслом, того, что есть, над тем, что могло быть. Действительность беспощадно утверждает себя над субъективным желанием, и в этом – источник реализма романа, напоминающего своим «горьким стоицизмом» романы Теккерея. Счастливый конец не соответствовал жизни, как она её знала, поверила собственным опытом. Жизнь и искусство в данном случае оказались так тесно слиты, что, только изучив жизнь художника, можно понять в полной мере вытекающую из неё нравственную необходимость воплощения пережитого им опыта в искусстве, о которой говорил когда-то Генри Джеймс.

Чем жёстче, чем беднее была жизнь Бронте, тем более возрастала потребность путём искусства возвеличить и утвердить интеллект, волю, разум, стойкость. По мере творческого развития Бронте возрастали её сопротивляемость иллюзии, решимость бежать от «возвышающего обмана» к суровой правде действительности, к реалистическому пониманию себя и других. Таков был путь от «Джейн Эйр» к «Виллет»: автор явно любовался своей Джейн и делал её счастливой, вознаграждая мужество, стойкость и верность. К Люси Сноу отношение Бронте совсем другое – оно сурово, жёстко, трезво. Люси – не Джейн, это характер сильный и слабый одновременно, в ней нет никакой исключительности, особенности, она – как все. И жизнь для неё не праздник, а тяжёлые будни.

Бронте разделалась с иллюзиями: в романе есть сцена, символизирующая это отрезвление ума. Люси, вернувшаяся из парка, видит на своей постели… распростёртое привидение, но, подавленная горькой действительностью, – Поль Эмманюэль рядом с юной Жюстин-Мари, – она не испытывает никакого суеверного ужаса. Что все «потусторонние» явления рядом с настоящей бедой? Вне себя от ярости, Люси бросается к постели: «Я схватила её – это кошмарное видение, я высоко подняла её над головой – это исчадие зла, я вывернула наизнанку – эту тайну, и она упала к моим ногам, рассыпавшись вокруг, одни лохмотья и лоскуты – и я растоптала её». (Джиневра Фэншо бежала из пансионата с де Гамалем и, решив в последний раз подшутить над Люси, оставила на её постели чучело, одетое в платье монахини.) Картина символическая. С жизни совлечены все романтические покровы, вместо тайны – одни «лохмотья и лоскуты» и горечь окончательного понимания: сама «тайна» – «пустая и глупая шутка», разыгранная бездушной и суетной кокеткой.

Очевидно, циничная и легкомысленная Джиневра обязана до некоторой степени литературному влиянию. Незадолго до начала работы Шарлотта прочла роман Теккерея «Генри Эсмонд». Образ бывшей королевской фаворитки Беатрисы, средоточия всех пороков эпохи Реставрации, произвёл на Бронте сильное впечатление и стоял перед её мысленным взором, когда она создавала образ Джиневры.

В эти годы Бронте немало размышляет над природой художественного творчества, что явствует из её переписки с Уильямсом, Смитом и Гаскелл. Самое большое впечатление из прочитанного оставили «Генри Эсмонд» и «Хижина дяди Тома», хотя и по разным причинам: роман Теккерея высоко ценится ею как талантливейшее художественное произведение, роман Бичер-Стоу как книга, обладающая огромной силой морального воздействия. Такое разделение не случайно, если вспомнить, как сдержанно она всегда относилась к дидактической функции искусства, но теперь Бронте всё чаще думает о роли писателя в обществе. Вот почему «Генри Эсмонд» производит на неё двойственное впечатление. Первые две части она приняла небезоговорочно. На её взгляд, в них слишком много истории в ущерб развитию действия. Но вот она дочитывает роман. Она покорена его силой, мастерством писателя в изображении характеров, даром «аллюзии» (современный читатель назвал бы это качество искусством подтекста), но одновременно, по её собственным словам, она испытывает гнев и горечь: «Какая едкая сатира, какое безжалостное рассечение поражённых болезнью членов. Ладно, и это оправдано или могло быть оправдано, если бы жестокому хирургу его работа не доставляла столь явного удовольствия. Теккерей… чувствует радость, вонзая свой безжалостный нож, испытывая им трепещущую, живую плоть. Он не желал бы, чтобы в мире всё было хорошо: ни один великий сатирик не хотел бы, чтобы общество было совершенно»[89]. Она так опасается сатирической беспощадности, помноженной на индифферентность, соединения жестокости и нигилизма, который подметила в «Пенденнисе» и лекциях об английских юмористах, что становится несправедлива и к самому жанру сатиры, и к сатирикам вообще, отделяя их от остальных художников, которые могут желать исправления общественных нравов. Но, может быть, отношение к сатире у Бронте – боязнь своей собственной, всё возрастающей, «мрачности»? Нет, как уже отмечалось выше, она пытается найти нравственный противовес «отрицанию». Люси Сноу может быть несчастна, а мадам Бек – процветать до конца дней, но злая судьба одного человека, даже многих, всего «братства страждущих», всё-таки не означает в конечном счёте, что Добро слабее Зла. Пусть существуют несчастье, погибшая любовь, смерть, зло – это прежде всего утрата возможного счастья. И как бы то ни было – надо бороться. Если Люси поддаётся «летаргии» несчастья и чувствует себя бессильной перед мадам Бек, это не значит, что Бронте солидаризируется с Люси, как не могла бы она согласиться с нравственным релятивизмом Пенденниса. Известно, что при первой продолжительной встрече с Теккереем у Смита Бронте назвала писателя «Уоррингтоном» (имя одного из его положительных героев). «Вы хотите сказать, “Артур Пенденнис”», – с улыбкой возразил Теккерей, ассоциируя себя с другим героем своего романа, в котором критики находили много автобиографического. Шарлотта Бронте отвергла его предположение, но сомнение осталось. Разговор о героях был не случаен: Уоррингтон как раз и упрекал своего друга Пенденниса в нравственном индифферентизме. Писательница не могла согласиться с пенденнисовской позицией равнодушия и терпимости ко злу. Сатира должна исправлять пороки общества, а не только мизантропически их обличать. Вот почему с таким уважением отзывается она о романе Бичер-Стоу, почему жадно будет расспрашивать Гаскелл, встречавшуюся с ней, как выглядит «маленькая женщина, развязавшая большую войну», – так десятилетие спустя назовёт Бичер-Стоу А. Линкольн, отмечая огромную роль её романа в борьбе против рабства в Америке. С восхищением отзываясь о благородной миссии Бичер-Стоу, сама Бронте, по её словам, не может написать книгу только ради «морали». Она не способна создать книгу с «филантропической целью», хотя «я почитаю филантропию, и охотно, и искренне отдаю дань уважения важной теме, которую миссис Стоу подняла в своей книге»[90]. Но создаётся впечатление, что, высоко оценив книгу Стоу, Шарлотта Бронте несколько принизила её художественные достоинства – отсюда и противопоставление «Генри Эсмонда» и «Виллет» – «Хижине дяди Тома». Однако от Теккерея она требовала не только «высокой художественности», но и «высокой морали» и вполне была уверена, что ему посильно их сочетать. Если вспомнить посвящение, предпосланное ею второму изданию «Джейн Эйр», а посвящено оно Теккерею как «главному социальному обновителю (fi rst social regenerator) своего времени – как мастеру того отряда деятелей, которые желают исправить нарушенный порядок вещей»[91], то становится понятным чувство разочарования, с которым она встретила «Генри Эсмонда»: вот если бы своё огромное мастерство Теккерей ещё соединил с миссией исправления общественных нравов, как это делает Диккенс, ему бы не было равных. Диккенсу же она не хочет отдавать первого места в английской литературе: «Некоторые имеют привычку называть его (Теккерея – М.Т.) вторым писателем современности, но только от него зависит, будут ли эти критики правы в своей оценке. Ему нет нужды быть вторым. Бог создал его несравненным, но мистер Теккерей беспечен и ленив и редко снисходит до работы в полную меру сил»[92].

А почему Бронте отдаёт первенство Теккерею? Объясняется это тем, очевидно, что сатирик Теккерей был ей ближе мироощущением: тяжёлое время в Коуэн-Бридж, унижения, испытанные в доме Сиджвиков, нелюбимая работа учительницы, не дававшая ей ни минуты для отдыха или занятий любимым делом, самая явная эксплуатация не только физических сил гувернантки, но насилие над личностью, которое Шарлотта Бронте восприняла как попытку заставить её отказаться от своих представлений и принципов, то есть эксплуатация и нравственных, духовных её сил; смерть любимых сестёр, её несчастная любовь и трагедия Брэнуэлла – всё это не способствовало укреплению оптимистического мировосприятия. У неё не было той веры в силу доброжелательности и альтруизм человеческой натуры, которая одушевляла творчество Диккенса. С Теккереем Бронте сближал тип иронического отношения к людям. Диккенс вере в «естественное», прирождённое благородство людей позволял иногда одерживать верх над пониманием того, как несправедливо устроен окружающий мир, и тогда на смену реалисту приходил романтик, или, точнее, «сказочник», тогда Оливера Твиста усыновлял добрейший мистер Браунлоу, Домби в конце концов отдавал свою любовь дочери, а Дэвид Копперфилд соединялся с любимой Эгнес. Такие благополучные концы у Диккенса диктовались необходимостью вселить в читателя собственную надежду и веру в обязательное и непреложное торжество добродетели над пороком, любви над нелюбовью, счастья над несчастьем. Но мы знаем, что подобной верой Шарлотта Бронте не обладала. Безусловно, сыграла тут роль и специфика её демократизма, которая была связана с бунтарством одиночки. Демократизм Диккенса носит более «всеохватывающий», народный характер, что, очевидно, и было источником его оптимизма.

Очень вероятно, что рецензию Фонблана на «Джейн Эйр» Бронте приняла с удовлетворением и потому, что рецензент, отмечая новизну романа, подчёркивал его «абсолютное отличие» от произведений Диккенса, «за исключением обрисовки характеров, которая производит неожиданное впечатление той же силы, что свойственна последнему»[93]. И это удовлетворение понятно, если учесть, что чем дальше, тем больше ей становится неприемлемо изображение персонажей как «образцов добродетели» (о чём она пишет в «Шерли») или, по контрасту, как воплощение зла. Очевидно, теперь для неё неприемлема и романтика счастливого разрешения реальных проблем, она отвергает искусство «утешения», а только в таком аспекте она, возможно, и воспринимала романы Диккенса. Возникает, однако, законный вопрос: а что из его романов она прочла? Вопрос этот не прост, так как в её переписке крайне редки упоминания о Диккенсе, но с уверенностью можно сказать, что «Домби и Сына» она читала, так как в одном из писем Бронте приводит поговорку капитана Каттля; была она знакома и с романом «Холодный дом», героиню которого Эстер Саммерсон порицала как «карикатуру» на женщину. Но ведь она и сама завершает счастливой развязкой «Джейн Эйр» и «Шерли»? Очевидно, в известной мере финал «Джейн Эйр» был продиктован её стремлением утвердить новую героиню, а счастливый конец «Шерли» – перерождение Мура в доброго хозяина – в какой-то мере дань политическим взглядам Бронте. Однако в «Виллет» конец романа полемически заострён против традиции утешения «под занавес». Ничто не заставит автора ради спокойствия «кротких сердец» изменить финал и спасти Поля Эмманюэля от гибели в морской пучине, как, например, поступил Диккенс с Уолтером Гэем, тоже потерпевшим кораблекрушение, но чудесно спасшимся, вернувшимся домой и женившимся на любимой девушке. Не исключено, однако, что в «Виллет» она испытала всё же влияние Диккенса. Возможно, и на неё произвёл впечатление трогательный образ маленького Поля, над смертью которого плакал даже скептик Теккерей. «Чудаковатый ребёнок» Поль Домби мог отразиться в странной девочке Полли Хьюм, такой же «старообразной», то есть умной, серьёзной и рассудительной не по летам, но её настороженное и несколько скептичное отношение к Диккенсу объясняется не только эстетическими причинами. Ей было неприемлемо его отношение к женщине, как Диккенсу, очевидно, её. Создаётся даже впечатление, что образ Розы Дартл, компаньонки миссис Стирфорт в «Дэвиде Копперфилде», гордой, страстной и злой, любящей своего хозяина и отвергнутой им, возникает у Диккенса в «полемике» с Бронте и её Джейн Эйр.

Окончив «Виллет», Шарлотта Бронте чувствует себя вправе немного отдохнуть. Она с удовольствием принимает предложение миссис Смит погостить у неё, тем более что рассчитывает совместить визит в Лондон с чтением гранок своего романа, который Смит незамедлительно отдаёт в типографию. Есть ещё одна причина, что заставляет её в начале января поспешно покинуть Хауорт. Помощник отца Артур Белл Николлс делает ей предложение, которое явилось для неё неожиданностью, и не очень приятной, так как пастор Бронте, услышав об этом, пришёл в сильнейшее негодование и выразил его в «крепких словах». Артуру Николлсу она отказала и чтобы умиротворить отца, и потому, что ей самой идея союза с ним кажется в это время нелепой. Оскорблённый Николлс решает уехать из Хауорта, подаёт прошение об отставке с должности помощника пастора и проводит дни в уединении. Впрочем, Бронте уже в Лондоне. На этот раз она предоставлена самой себе в выборе зрелищ и предпочитает, по её словам, «реальную сторону жизни – показной». В жажде новых наблюдений она посещает больницы – «Найдёнышей» и Вифлеемскую, тюрьмы – Ньюгет и Пентонвилл (женская тюрьма), учреждения – Банк, Биржу и т. д. Всё увиденное, по словам Гаскелл, произвело на неё глубокое впечатление и могло бы отозваться в будущих произведениях.

В феврале 1852 года начали появляться первые рецензии на «Виллет». Они были лестны и, несомненно, принесли большую радость и успокоение. Это была победа. В «Виллет», как в «Учителе», действовал весьма ограниченный круг персонажей; по-прежнему ни в них самих, ни в их жизни не было ничего героического или романтического, и, если не считать того, что Полина (фигура второстепенная) стала знатной невестой, не было никаких чрезвычайных происшествий, а, главное, конец был совсем не во вкусе широкой публики. Но были и огорчения, и самое большое – рецензия Гарриэт Мартино в «Дейли ньюс». Своё мнение Мартино высказала и в личном письме Шарлотте Бронте; рецензия и письмо её обидели. Она бы сравнительно легко перенесла упрёки в художественном просчёте, но рецензия Мартино касалась проблемы скорее нравственной, чем творческой, а именно – того, что в обществе подвёрстывалось под понятие «грубости» или откровенности в трактовке интимных чувств. Гаскелл вспоминает, что когда однажды у Кей-Шаттлуортов зашёл разговор на эту тему, Бронте с горечью отозвалась о необходимости, весьма тяжёлой для писателя, ставить препоны на пути воображения, чтобы избежать подобных упрёков, но она всегда опасалась их и, гостя у Мартино, просила честно сказать, если та заметит такую нежелательную «откровенность» в её последующих произведениях. И Мартино выполнила обещание. Однако вряд ли Шарлотта Бронте полагала, что подобное суждение будет обнародовано, да ещё в «Дейли ньюс» – газете, не то чтобы недоброжелательно к ней относящейся, но раз yже выступавшей с весьма несправедливым упрёком по поводу начала «Шерли»… Что же вызвало отрицательную реакцию Мартино? Она сочла, что автор и её героиня много внимания уделяют чувству любви в жизни женщины, придавая ему первостепенную важность. Роман начинается картиной любви шестилетней девочки, – «очаровательный эпизод», пишет Мартино, – и о любви его последняя страница. Эта идея настолько господствует в романе, так настойчиво стремление автора «описывать потребность быть любимой», что у читателя создаётся весьма неприятное чувство по отношению к героине, которая «либо испытывает двойную любовь, либо даже не замечает, как одна переходит в другую». Однако существуют другие «важные, близко принимаемые к сердцу интересы, которые свойственны женщинам всех возрастов»[94].

Но ведь одна из сильных сторон романа как раз и состояла в том, что Бронте с удивительной психологической достоверностью изображала переход в душе Люси от одной любви к другой. Шарлотта Бронте ответила Мартино. Это было сдержанное письмо, полное скрытой уязвлённости. Обиды трудно ею забывались, и отношения с Мартино были на том завершены. В своей обиде Шарлотта Бронте была несправедлива: Мартино выполнила обещание, которое она сама у неё, так сказать, исторгла – честно высказать своё мнение. Но Бронте могла бы возразить ей по существу дела. Тема любви в романе возникла не сама по себе, она была показана на определённом социальном срезе: глубоко, самоотверженно, преданно чувствовали те, кого было принято называть «маленькими людьми» и чья жизнь не представляла сколько-нибудь существенного интереса в глазах современного общества. Джиневра, например, и помыслить не способна (как отчасти и графиня Полина), что у Люси может быть значительная, эмоциональная жизнь.

Современные трактовки «Виллет» в английской литературе, к сожалению, грешат той же односторонностью, что и суждение Мартино. Существует устойчивая тенденция рассматривать роман как свидетельство «эротизма» героини. Однако томления Люси нелепо сводить только к мучениям плоти. Роман Бронте – возможно, первый английский роман о социальном одиночестве, и как таковой он прокладывает путь западному роману XX века, трактующему проблемы отчуждённости и одиночества человека в современном мире. Нельзя также игнорировать и то, что «Виллет» написан Бронте в 50-х годах века XIX, когда расширился её социальный горизонт, когда многое изменилось в её отношении к официальной политике и она с бóльшим пониманием стала судить об окружающем мире. Если в «Шерли» она нападает на партийные «разногласия», которые ослабляют страну и на руку «смутьянам», то сейчас она воздерживается от суждений о чартизме, а её отношение к разногласиям и партиям несколько меняется. Ещё в марте 1852 года, в одном из писем к Эллен, она хладнокровно замечает по поводу политических распрей: «Не рассчитывай возбудить моё негодование, все министерства и все оппозиции кажутся мне одинаковыми», – и это пишет Бронте, известная своими проторийскими симпатиями.

Если зима 1851–1852 года была одним «мучительным сновидением», то, напротив, зимние месяцы следующего, 1853 года пролетели быстро и приятно. Сначала была поездка в Лондон, затем она во второй раз приезжает к Гаскелл в Манчестер, и встреча эта укрепляет их взаимную приязнь. Прощаясь с другом, она берёт с неё обещание, что та навестит её в Хауорте. Гаскелл сдержала обещание и в конце сентября приехала к Бронте. Её поразили опрятность и скромность этого бедного пасторского дома. Главным украшением гостиной были тёмно-красные занавеси, которые Шарлотта приобрела на заработанные ею деньги, и два портрета: один её – ричмондовский, другой – копия лоуренсовского портрета Теккерея, подарок Смита. Беседы были долгие, откровенные и преимущественно очень печальные. Шарлотта Бронте рассказывала о Марии, её трагическом пребывании в Коуэн-Бридж, её болезни и смерти, о собственной невесёлой юности, непереносимой жажде выразить себя, которая её начала мучить ещё в детстве и которая была особенно остра в восемнадцать – девятнадцать лет, когда зрение её так ухудшилось, что ни писать, ни рисовать она не могла. С непоколебимой убеждённостью утверждала Бронте мысли, высказанные в «Виллет»: некоторым людям всю жизнь сопутствует несчастье, и самое лучшее для них – сразу понять это и не надеяться на благоприятную перемену. И всё же Бронте не переставала надеяться на лучшее – иначе чем же объяснить то, что она приняла предложение Николлса, когда он сделал его вторично?

Прочитав «Виллет», Теккерей писал одной из своих американских знакомых: «Бедная женщина, обладающая талантом. Страстное, маленькое, жадное до жизни, храброе, трепетное, некрасивое создание. Читая её роман, я догадываюсь, как она живёт, и понимаю, что больше славы и других земных или небесных сокровищ она хотела бы, чтобы какой-нибудь Томкинс любил её, а она любила его. Но дело в том, что это крошечное создание ну нисколько не красиво, что ей тридцать лет, что она погребена в деревне и чахнет от тоски, а никакого Томкинса и не предвидится. Вокруг вас, хорошеньких девушек, вьются десятки молодых людей, а тут талант, благородное сердце жаждет слияния с другим, а вместо этого осуждено иссыхать в стародевичестве, без всякой надежды утолить свои пламенные желания»[95].

Но как раз «Томкинсы» у неё были: сначала Генри Насси, Брайс, Тэйлор, а теперь вот Николлс. Однако сначала было трудно отрешиться от романтического идеала, а потом – от воспоминаний об Эгере. «Страстное, маленькое, жадное до жизни, храброе, трепетное, некрасивое создание» было и очень требовательно. Но что же предстояло? Кроме одиночества, ещё и постоянная неуверенность в литературном будущем. Правда, был задуман новый роман, но она знала по опыту, сколько потребуется душевных сил, чтобы довести его до конца. Она не могла не тревожиться и своим материальным положением, а брак с Николлсом, самым вероятным преемником мистера Бронте в хауортском приходе, означал более или менее сносное существование, если она не сможет заниматься литературным трудом. Разумеется, она не собиралась от него отказываться, хотя и могла предполагать, что столь далёкий от литературных интересов человек, как Артур Николлс, вряд ли будет поощрять её занятия.

Итак, решение было принято, согласие мистера Бронте Николлсу дано, и в апреле 1854 года состоялась помолвка. Сообщая мисс Вулер о предстоящем «не очень блестящем» браке, она надеется, однако, что союз с Николлсом принесёт ей «истинное» счастье. Её трогает, что этот внешне довольно суровый человек, по-видимому, действительно любит её. У него много «чисто мужских недостатков», – пишет она в одном из писем этого времени (наверное, он был тщеславен), но он «добр и рассудителен». Бронте решительно отклоняет приглашение Смитов побывать в Лондоне, до свадьбы остаётся мало времени (Николлс настаивает, чтобы она состоялась летом), а так много ещё нужно сделать: например, в комнате, прилегающей к её гостиной, следует устроить кабинет будущему мужу, надо, как полагается невесте, нанести необходимые предсвадебные визиты самым близким друзьям, и прежде всего она едет к Гаскелл. Очевидно, говорили они не только о приготовлениях к свадьбе. Гаскелл вскользь упоминает о «страхах» и колебаниях, которые испытывает, вступая в брак, женщина уже немолодая. Трудно сказать, как отнеслась Элизабет Гаскелл к предстоящему браку: вряд ли она могла не тревожиться о литературном будущем своего друга, возможно, сожалела о «мезальянсе». После Манчестера Бронте гостит несколько дней у Эллен и возвращается в Хауорт. По желанию Шарлотты, свадьба совершилась тихо и незаметно. Приглашены были только мисс Вулер и Эллен Насси. Накануне бракосочетания Патрик Бронте внезапно заболел и наотрез отказался во время обряда передать невесту жениху, как того требовал ритуал. Может быть, надеялся, что свадьбу отложат, а там – кто знает… Но брак был заключён. Роль посажённого отца пришлось исполнить мисс Вулер. Для свадебного путешествия Николлс выбрал Ирландию, сочетав его с посещением родных, которых давно не видел. Здесь он, по словам жены, предстал в «новом свете» – так превозносили его друзья и слуги. Им вряд ли было известно, что жена мистера Николлса – знаменитая английская писательница, а если они знали, то для них это не имело большого значения, но то, что она стала женой Артура, было огромным преимуществом в их глазах, и они откровенно называли её «счастливейшей из женщин», которой достался «самый завидный жених во всей стране». Очевидно, эти наивные и простосердечные излияния оказали своё действие, она «благодарна Богу» за правильный выбор и надеется «воздать должное нежной преданности верного и почтенного человека»[96].

Вернувшись в Хауорт, она нашла, что мистер Бронте нездоров, и в письме к Эллен выразила тревогу и надежду, что, «Бог даст», несколько лет он ещё поживёт. Её обязанности жены пастора оставляют мало свободного времени: «Я должна быть более практичной, так как мой дорогой Артур очень практичный человек, а также очень пунктуальный и методичный»[97], – сообщает она в одном из писем. Артур Николлс весьма ревниво относился к тому, что отнимало у него внимание жены, и старался, очевидно, до отказа заполнить её время приходскими делами и заботами. Однажды, например, ей пришлось устроить чаепитие для пятисот прихожан. Все остались очень довольны, мистеру Николлсу возносились хвалы, как «стойкому христианину и доброму джентльмену», и ей было приятно их слышать. Не исключено, что она привязалась к Николлсу, который неизменно, по её словам, был добр и нежен к ней и внимателен к мистеру Бронте. А всё же слишком радужной кажется картина этого супружеского благоденствия. Читая письма Бронте к Эллен, не можешь отделаться от мысли, что мистер Николлс не только контролировал корреспонденцию жены, но и пытался направлять её руку. Ведь именно такие письма должна была писать жена пастора Шарлотта Николлс, но что в этих положительных, смиренномудрых сентенциях от Шарлотты Бронте? А её натура давала себя знать – в стремлении выкроить хоть час для работы, в непрекращающихся раздумьях над тем, что совершается за стенами пасторского дома. В октябре их навестила Эллен Насси, тогда же обещала приехать Гаскелл, но что-то помешало, о чём она потом горько сожалела. Работать же удавалось только изредка, а Бронте начала новый роман, «Эмма». (Может быть, судя по названию, – «в пику» Джейн Остин[98].) Интересно её письмо Гаскелл о Крымской войне. В нём сказывается изменившийся, более критический к официальной политике взгляд Бронте и ощущение причастности к страданиям незнакомых ей сотен тысяч людей, которые погибают в расцвете молодости и сил. «О самой войне говорить не стану, но, когда я читаю об её ужасах, я не могу не думать, что она – одно из величайших проклятий, выпавших на долю человечества. Надеюсь, долго она не протянется, потому что, как мне кажется, никакая слава не в состоянии компенсировать страдания, которые причиняются войной. Возможно, это звучит несколько неблагородно и непатриотично, но думается мне, что по мере того, как мы подвигаемся к середине жизни, благородство и патриотизм приобретают для нас иное значение по сравнению с тем, что они имели для нас в юности»[99].

29 ноября, ровно через пять месяцев после свадьбы, она сообщает Эллен, что накануне села за стол, чтобы поработать, но Артур позвал её на прогулку. Сначала они не думали уходить далеко, но потом Николлс предложил полюбоваться водопадом в трёх-четырёх милях от дома. На обратном пути их застал проливной дождь, она простудилась. Болезнь оказалась затяжной. Ещё не выздоровев как следует, на Рождество она навестила бедную старуху-прихожанку, а в первые дни Нового года они с Николлсом были гостями Кей-Шаттлуортов в Готорп-Холле, и здесь Бронте не раз гуляла в сырую погоду. Вернувшись домой, она совсем занемогла. Началась мучительная тошнота, которую врач приписал «естественным причинам», она совсем перестала есть, страшно исхудала, а смерть долго болевшей Тэбби глубоко её опечалила. Служанка Марта преданно ухаживала за своей хозяйкой и старалась её подбодрить разговорами о будущем ребёнке, но Шарлотта Бронте слишком была слаба, чтобы радоваться, слишком больна. Болезнь печени, общий интоксикоз, крайнее истощение быстро вели к исходу. Во второй половине марта произошла перемена, она теперь постоянно просила есть и, казалось, никак не могла утолить голод. Затем наступили беспамятство и бред. Когда читали отходную, она пришла в себя и спросила: «Я не умираю, нет?..»

Однако мрачное предвидение Патрика Бронте сбылось: его дочь не дожила до первой годовщины свадьбы.

31 марта 1855 года Шарлотта Бронте умерла.

Заключение

Патрик Бронте пережил Шарлотту на шесть лет. Желая увековечить её память, он сделал самое лучшее, что мог, – попросил Элизабет Гаскелл, верного друга дочери, написать «историю её жизни и трудов». Кстати, такая биография должна была положить конец досужим вымыслам о Керрере Белле. А кроме того, преподобный Бронте, по замечанию одного из английских критиков, очевидно, читал роман Гаскелл «Север и Юг» и заметил свойственное писательнице пристрастие к людям чудаковатым. В письме к Гаскелл Патрик Бронте, как бы невзначай, обмолвился о том, что и он человек своеобразный. Гаскелл и сама это успела заметить во время первого пребывания в Хауорте: ей его эксцентричность скорее импонировала, она относилась к отцу Шарлотты с приязнью, считая его человеком незаурядным. Николлс, напротив, вызвал при встрече неприязнь, особенно должна была раздражать её свойственная ему щекотливость во всём, что касалось личных качеств Шарлотты, которая, как он считал, прежде всего жена пастора, а уж потом английская писательница, больше известная под мужским псевдонимом. Тем не менее Гаскелл сразу согласилась, она ощущала потребность поведать о «жизни странной и печальной и прекрасном человеке, которого такая жизнь создала», – пишет Гаскелл Джорджу Смиту. Через месяц после получения письма, в июле 1855 года, она приезжает в Хауорт. Естественно, Гаскелл просит мистера Бронте и Артура Николлса дать ей возможность познакомиться с письмами Шарлотты. Николлс, который с самого начала отнёсся к идее биографии отрицательно, неохотно передал ей около пятнадцати писем, но посоветовал обратиться за корреспонденцией к Эллен Насси. Эллен была гораздо щедрее, Гаскелл получила от неё для работы триста пятьдесят писем, правда, многие собственные имена были вычеркнуты и целые абзацы вымараны. Вместе с перепиской, предоставленной Смитом и Уильямсом, корреспонденция обрела внушительный объём и могла лечь в основу биографии; Гаскелл решила цитировать как можно больше. Письма были красноречивее любого комментария, то, что говорила сама Шарлотта Бронте, всегда было точно и выразительно. А кроме того, это был «факт». Но тут возникала проблема – как совместить правду и умолчания, а последние были иногда необходимы. Например – история отношений Шарлотты с Эгером. Гаскелл, в поисках дополнительных материалов, ездила и в Брюссель. Её принял только Эгер и принял холодно. Он, правда, вступил с Гаскелл в переписку и поделился воспоминаниями о Шарлотте и Эмили. Так или иначе, Гаскелл уже знала, в общих чертах, печальную историю любви Шарлотты Бронте, но рассказать о том в биографии она не могла, не оскорбив чувств Николлса, который, храня верность памяти жены, сосуществовал в тягостном затворничестве с её стариком-отцом. А главное, как рассказать об этом, не уронив своего друга во мнении общества, которое и раньше, устами строгих ревнителей морали, выражало неодобрение «грубости» и «откровенности», с которой Рочестер и Джейн говорили о своей любви? И Гаскелл будет не раз и не два просить снисхождения к безвременно умершей Бронте, уверяя, что, если «Бог пощадил бы её», последующие произведения этой «грубости» были бы лишены.

Затем возникала проблема поведения Брэнуэлла и его хоть и трагической, но довольно бесславной смерти. Патрик Бронте во всём обвинял «эту дьяволицу» миссис Робинсон. Гаскелл с готовностью поддержала тон праведного, хотя и не совсем объективного негодования. Трудно сказать, действительно ли она была так убеждена, что всему виной «порочность» бессердечной кокетки, соблазнившей неопытного (двадцатипятилетнего) юнца, но тут как раз можно было полностью удовлетворить требования викторианской морали, ублажить Патрика Бронте, а главное – противопоставить ещё раз слабости брата душевную стойкость сестры. Гораздо больше она могла, наверное, сказать и об отношениях отца и дочери и вообще Патрика Бронте и его дочерей, Патрика Бронте и его жены, но тогда читателю явился бы довольно непривлекательный образ эгоиста, чьи поступки граничили подчас с нелепой и жестокой эксцентриадой. От Кей-Шаттлуортов Гаскелл слышала, а те ссылались на слова женщины, помогавшей по хозяйству ещё при жизни миссис Бронте, что однажды, во время тяжёлых родов жены (очевидно, чтобы не слышать стонов), мистер Бронте перепилил в её комнате все стулья, что после смерти жены он никогда не обедал с детьми, но лишь изредка приглашал их к чаю. Надо было проявить величайший такт и осторожность, говоря о Коуэн-Бридж, – ведь могло создаться впечатление, что преподобный Бронте не очень-то дорожил здоровьем и самой жизнью дочерей. Марию и Элизабет отправили в школу полубольными – они только что перенесли корь и коклюш. Наверное, он мог знать, что дочерям в школе и холодно, и голодно, но Бронте, очевидно, не чуждо было броклхерстовское отношение к грешной плоти, даже если это была тщедушная плоть слабых девочек. Зато мистера Кэруса Уилсона Гаскелл решила не щадить. Слишком хорошо запомнилось ей, с какой болью сердечной и негодованием говорила Шарлотта Бронте о пребывании в Коуэн-Бридж, о том, как ребёнком испытывала «постоянную муку голода».

Жанр биографии в Англии XIX века был так же популярен, что и в XXI, имея свои выработанные каноны и условности. Чаще всего такая биография воздаёт должное добродетелям и поступкам субъекта жизнеописания, оставляя в тени его недостатки и ошибки.

Не избежала этой традиции и Гаскелл. Она не погрешила сколько-нибудь серьёзно в характеристике личных качеств Шарлотты Бронте, но нельзя не заметить, что, учитывая вкусы английского викторианского читателя, она несколько акцентировала примерные качества Шарлотты-дочери, Шарлотты-сестры, Шарлотты – преданной домашнему очагу хозяйки. Она знала, какое впечатление окажет упоминание о строжайшем порядке в Хауорте, поэтому с таким тщанием воспроизводила в книге и сверкающие чистотой ступеньки в пасторском доме, и навощенную мебель, и замечала как бы мимоходом, что Шарлотта не могла вести самую увлекательную беседу, если стул в гостиной стоял не на месте. Пожалуй, Гаскелл могла больше места посвятить в биографии анализу произведений Шарлотты Бронте, показу социальной и литературной обстановки того времени, в которое та жила и работала. Не избежала она и некоторой тяги к беллетризации героини биографии, которую, несомненно, должна была испытывать как романистка. Ведь сама личность Бронте так и просилась быть запечатлённой художественно, настолько она была своеобразна и оригинальна.

Может быть и поэтому Гаскелл охотно взялась за труд, потребовавший от неё полутора лет напряжённой работы. В марте 1857 года Смит и Элдер опубликовали первое издание «Жизни Шарлотты Бронте», а уже в ноябре появилось издание третье, «просмотренное и исправленное». Мери Тэйлор, которая высоко оценила первое, выразила сожаление по поводу внесённых исправлений. Последние были вызваны тем обстоятельством, что семейство Уилсона и поверенный миссис Робинсон, ставшей леди Скотт, грозили начать дело о диффамации, в силу чего первое и второе издания «Жизни…» были изъяты из продажи. Гаскелл пришлось «пересмотреть», а практически – переписать те абзацы в главе о Коуэн-Бридж, которые прямо обвиняли Уилсона в жестокосердии и ханжестве. Что касается леди Скотт, то в июне газеты напечатали «меморандум» поверенных Элизабет Гаскелл, бравших назад «любое заявление», могущее бросить тень на исполнение бывшей миссис Робинсон «её супружеского, материнского и общественного долга». И, уж конечно, в третьем издании отсутствовало выразительное упоминание о «развратной женщине», которая «ныне» ведёт рассеянную светскую жизнь, не смущаясь тем, что «погубила» молодого человека.

Все эти поправки и извинения немало угнетали Гаскелл, которая, естественно, не могла относиться равнодушно к оказываемому на неё давлению: ведь цель её как биографа состояла прежде всего в том, чтобы поведать правду. Тем не менее «Жизнь Шарлотты Бронте» пользовалась большим успехом и в Англии, и за океаном, где её жадно читали как самое удивительное свидетельство человеческого мужества. Начинающая американская писательница Луиза-Мэй Олкотт, ставшая впоследствии видной общественной деятельницей и поборницей женского равноправия, прочитав книгу Гаскелл, была не только потрясена «печальной, безотрадной жизнью» её героини. Тогда же она дала себе обещание «взять судьбу за горло» и «стать полезной обществу женщиной» – как поступила в своё время сама английская писательница.

Творчество Шарлотты Бронте и её личность волновали и занимали воображение многих современников, не только Элизабет Гаскелл. Пожалуй, ни один сколько-нибудь видный представитель литературного мира Англии XIX века не преминул выразить своё отношение к ней и её романам в статье, воспоминании, частном письме. Закончив чтение «Виллет», писательница Джордж Элиот выражает своё восхищение, утверждая превосходство этого романа над «Джейн Эйр». Ей «противоречит» Мэтью Арнольд, пытающийся объяснить, почему «Виллет» – «неприятный роман»: а потому, что его содержание «только голод, бунт и ярость, и это всё, что она способна выразить. И никакое литературное мастерство этого скрыть не может, что роковым образом скажется на её будущих произведениях». Д.-Г. Льюис, сравнивая «Виллет» с романом Э. Гаскелл «Руфь» (об одинокой женщине, родившей внебрачного ребёнка, что влечёт остракизм со стороны ханжеского окружения), тем не менее считает это произведение оптимистическим по сравнению с романом Бронте, «удивительным по силе и страсти». Он находит в «Вил-лет» нечто «микеланджеловское».

Чарльз Кингсли, прочитав «Жизнь Шарлотты Бронте», поспешил выразить Гаскелл свою признательность самым искренним и трогательным образом: «Сознаюсь, ваша книга заставила меня устыдиться самого себя. Очень редко читая романы, исключение составляют ваши книги и Теккерея, я едва заглянул в «Джейн Эйр». Начало «Шерли» внушило мне отвращение, и я отказал автору и её книгам во внимании, убеждённый, что она относится к числу тех, кто предпочитает грубость. Как же я неверно судил о ней! Как я благодарен судьбе, что никогда не выразил своего непонимания в печати, как рад, что отказался от ложного суждения о той, до которой мне так же далеко, как до неба».

А.-Ч. Суинберн, чрезвычайно высоко ценивший творчество Шарлотты, писал: «Каждое подлинно гениальное творение… даёт нам ощущение чего-то неизбежного, какого-то внутренне присущего, органичного качества, которое убеждает нас в том, что всё должно быть так, а не иначе… Я не хочу этим сказать, что свидетельство подобной силы можно найти в обрисовке каждого персонажа её трёх великих романов (Суинберн считал «Шерли» «абсолютной неудачей» – М.Т.), но я смею вновь подтвердить своё убеждение: никто из современных английских писателей и женщин-писательниц не может быть сознательно поставлен с ней рядом в том, что я не могу не считать высочайшим и редчайшим качеством… в её великом, по-настоящему гениальном даре изображения и подачи человеческих характеров в их действиях и отношениях…» Нельзя, наконец, не вспомнить Э. Троллопа, который в «Автобиографии» предрекал, что «Джейн Эйр» будут читать и тогда, когда имена писателей, которые «сейчас более известны», чем имя Шарлотты Бронте, «забудутся». Жизнь Бронте воспринималась прежде всего как пример непреклонности духа, торжествовавшей над силою самых неблагоприятных обстоятельств. В этом – одно из главных достоинств книги Гаскелл. А кроме того – в искреннем стремлении воссоздать истинный облик писательницы. Для читателя это обстоятельство тем более важно, что Элизабет Гаскелл была знакома с нею и пользовалась её доверием.

В этом огромное преимущество «Жизни Шарлотты Бронте» по сравнению со всеми последующими работами о ней, а их уже в прошлом веке было написано на Западе немало, и количество трудов о сёстрах Бронте, их жизни и творчестве всё увеличивалось, пока в 50–70-х годах XX столетия многочисленные исследования не хлынули настоящим потоком. Приведём лишь названия некоторых из них: «Семейство Бронте», «Бронте и их мир», «Сёстры Бронте», «Бронте, их жизнь в воспоминаниях современников», «Шарлотта Бронте: эволюция гения», «Бронте: Шарлотта и Эмили», «История Бронте: возвращаясь к книге миссис Гаскелл», «Тайна Шарлотты Бронте», «Аспекты убеждённости. Романы Шарлотты Бронте», «Тайна сестёр Бронте», «Беспокойная душа. Биография Шарлотты Бронте», «Три Бронте», «Шарлотта Бронте: психосексуальный анализ её романов». Довольно мощную струю составляют биографические исследования. К сожалению, их общая тенденция – не анализ творческого своеобразия писательницы, а чрезмерная дотошность, которая пытается найти обязательное соответствие факта, имевшего место, и «факта» вымышленного, что приводило иногда к «критическим» распрям по поводу того, какого цвета были стены в хауортском доме, распрям, не имеющим никакой научной и литературной ценности.

Шарлотта Бронте, несомненно, одна из самых «биографических» авторов: она во многом основывалась в своих романах на личном опыте, но именно поэтому существует постоянная опасность «вчитывания» биографического материала в её произведения, занижения в них места художественного вымысла, художественного обобщения, и прежде всего поэтому осуждал только биографический подход к творчеству литератора Генри Джеймс в лекции «Урок Бальзака», прочитанной в 1905 году. К чему приводит засилье биографического интереса, в какой-то мере показывают и романы о жизни Бронте, которые разрабатывают преимущественно «романтическую» сторону жизни Шарлотты и её близких, например, «Мрачный квартет» и «Дорога в страну одиночества» американской писательницы Л.-Р. Бэнкс. Всё в этих романах рассчитано на довольно невзыскательный, охочий до пикантности вкус; и вот читатель становится свидетелем картинного горя Патрика Бронте, рвущего на себе волосы при виде умирающей Элизабет, так быстро последовавшей за старшей сестрой, а в конце второго романа Бэнкс бесцеремонно «вводила» читателя в спальню супругов Николлс, что кажется настоящим кощунством.

Существуют, разумеется, и серьёзные биографические работы: следует отметить написанную ещё в 1881 году книгу «Две великие англичанки» Питера Бейна, посвящённую Элизабет Браунинг и Шарлотте Бронте, и тщательное научно-биографическое исследование Уинифрид Герен «Шарлотта Бронте. Эволюция гения» (1967). (Кстати, этой же исследовательнице принадлежат биографии Энн, Брэнуэлла и Эмили Бронте.) Но, пожалуй, можно c полным основанием утверждать, что лучшая биография Шарлотты Бронте уже давно написана ею самой – в романах, воссоздавших её духовную жизнь, мир её воображения, – и Э. Гаскелл, проникновенно рассказавшей о «материальной», фактической стороне жизни писательницы. Современные литературоведы, правда, справедливо упрекают Гаскелл в том, что она не передала всего ужаса одиночества Шарлотты, и в подтверждение ссылаются на отзыв Мери Тэйлор, писавшей Гаскелл: «Книга ваша блестяще воспроизводит меланхолическую картину этой жизни, хотя она выглядит не столь мрачной, как то было в действительности, но – ровно настолько, чтобы трагедию не сочли преувеличением, чтобы не возникло сомнений или желания возразить». «Одиночество» при этом чаще всего трактуется как сугубо физиологическая категория. Как правило, такие критики недовольны, что Гаскелл сдержанно рассказала об интимной стороне жизни Бронте и, словно стараясь заполнить «пробелы», а также, очевидно, под стимулирующим воздействием «сексуальной революции», интерпретируют творчество сестёр Бронте в «терминах» фрейдистской психосексологии. Несчастливая любовь Шарлотты к Эгеру, увлечение Д. Смитом, её поздний брак, одиночество Эмили и Энн – повод к бесконечным рассуждениям о подавленных импульсах, внутренней «агрессивности» и сублимации «нерастраченной сексуальной энергии» в творческую. Так, в интересной в целом книге Э. Моэрс «Женщины-литераторы» содержится явная попытка прочесть «Джейн Эйр» в свете фрейдистской сексуальной символики.

Неубедительна Моэрс и в трактовке соотношения реализма и романтизма в творчестве писательницы. «Джейн Эйр», по её мнению, потому романтическое произведение, что над Шарлоттой Бронте господствовали коммерческие соображения и «диктат темперамента». Объяснение явно недостаточное и несколько наивное: сегодня писатель – реалист, завтра – романтик; определяющий момент его выбора – психофизиология, а исторические, литературные, идейно-художественные традиции и влияния, социальное воздействие эпохи становятся, таким образом, фактором второстепенным.

В известной мере фрейдистский подход присущ и работе Марго Петерc «Беспокойная душа. Биография Шарлотты Бронте», где встречается такое, например, утверждение, что Шарлотте и Эмили была свойственна «врождённая неприязнь к мужчине». Однако в целом книга М. Петерc – добросовестное исследование. Интересно рассказана история творческих отношений Шарлотты с Брэнуэллом, которого Петерc считает «слишком поздно родившимся романтиком», не нашедшим себе места в «материалистической» Англии, в 40-е годы вступившей на путь интенсивного капиталистического развития. Она справедливо полагает, что многие невзгоды жизни Шарлотты Бронте «явились следствием её положения в обществе, не признававшем за женщинами-писательницами настоящего таланта». Шарлотта Бронте не была, как мы знаем, «феминисткой» в прямом смысле слова, то есть не принадлежала к организации, борющейся за права женщин, но вся её жизнь и искусство, – справедливо отмечает Петерc, – красноречивый протест против жёстких, утеснительных ограничений, которыми общество связывало женщину и над которыми она восторжествовала. Однако нельзя не заметить (а это, как правило, остаётся вне поля зрения многих бронтеведов), что Шарлотта Бронте утверждала права, честь и достоинство человеческой личности вообще – не только женщины.

Характерно, что с точки зрения борьбы за социальное равноправие женщины рассматривает творчество Шарлотты Бронте и Патриция Бир, но симптоматично, что в название своей книги она вынесла слова Джейн, заключающие её рассказ об отношениях с Рочестером: «Читатель, я вышла за него замуж». Воодушевление, звучащее в этом восклицании, приобретает оттенок всеобщей, символической декларативности, становясь выражением «извечного» идеала женщины, что никак не может быть сказано ни о Джейн, ни о создательнице её образа.

Для некоторых трудов о Бронте, опубликованных в XX веке, характерно рассмотрение её творчества в свете социально-психологической антитезы: «общество – писатель». Такова, например, книга критика Терри Иглтона «Мифы власти: марксистское исследование творчества Бронте». «Я читаю её романы как мифы, вызванные к жизни стремлением сбалансировать или сочетать трезвый буржуазный рационализм и пламенный романтизм, неукротимую напористость и благовоспитанную утончённость, страстный протест и осторожный конформизм. Они взаимопроникают друг друга и воплощаются и в связи, и антагонизме сельских и промышленных слоёв правящего класса», – пишет Иглтон, но в первую очередь автора занимала проблема соотношения мира образов писателя и его социального окружения: нельзя отрывать «текст» от «истории» – справедливо отмечал он. При этом Иглтон резко отзывался о методе вульгарно-социологического анализа творчества писателя, отчего тот выступает как пассивный носитель идеологии своего класса. И всё-таки сам исследователь иногда чересчур подчёркивал абсолютное соответствие между творчеством Бронте и его «исторической базой», опуская власть вымысла, воображения, явно недооценивая его преобразующей роли, пытаясь найти «зеркальное» отображение между социальным и личным.

Но и книга Иглтона, и статья Мортона о Бронте в его труде «Сущность Британии» – довольно редкая попытка оценить её творчество, имея в виду социально-исторические обстоятельства его возникновения и развития, хотя реакция против так называемой «вересковой школы»[100]несколько укрепила в конце XX века позиции культурно-исторического подхода.

Уже в XIX веке укореняется типология образа бедной, но гордой девушки и конфликта, «заданного» Шарлоттой Бронте в её знаменитом романе: героиня (не обязательно гувернантка, но, как правило, молодая девушка или женщина) оказывается в неблагоприятных обстоятельствах и только благодаря своей моральной цельности, стойкости, уму и характеру преодолевает жизненные невзгоды. Более того – добивается успеха, в том числе и прежде всего – материального. Такая, американская, трансформация темы духовной и нравственной победы Джейн Эйр была, конечно, данью типично буржуазному представлению о счастье и благополучии. Многие из этих американских подражаний «Джейн Эйр» были, по сути дела, тривиальными, мелодраматическими историями на тему «как мне повезло», и неслучайно подобная коллизия была высмеяна известным американским писателем Ф. Бретом Гартом в одной из серий его пародий на знаменитые произведения XIX века, известной под названием «Романы в сжатом изложении». Отличительная черта этих историй – романтизация успеха, а не романтика труда, как мы это видим в произведениях Шарлотты Бронте.

Без преувеличения можно сказать, что Шарлотта Бронте, в лице своей одинокой, гордой и неимущей героини-гувернантки, ввела в мировую литературу новый образ. Так, Э. Моэрс в свойственной ей несколько «эпатирующей» манере утверждала, что именно Шарлотта Бронте «пустила странствовать по миру аккуратную и опрятную английскую старую деву, которая всюду приносила с собой английские условности и английскую манеру поведения». Исследовательница могла бы, конечно, добавить, что в этом образе изначально была заложена страстная жажда независимости, честного труда и умение в любых обстоятельствах держать себя с достоинством. Образ действительно оказался «бродячим» и вызвал массу аллюзий, неожиданно отзываясь в творчестве самых разных писателей. Невозможно не вспомнить, между прочим, рассказ А.П. Чехова «Дочь Альбиона», поднимающий почти фарсовую ситуацию до высокого драматизма. С гениальной проницательностью передана в рассказе и та английская «нелюбовь к иностранцам», о которой писали Бронте и Диккенс, и весь ужас зависимого положения человека, которого оскорбляют самым беспардонным образом и который может противопоставить оскорбительному отношению лишь гордость и презрение к дремучему невежеству и хамскому пренебрежению человеческим достоинством – что и делает несчастная гувернантка, принуждённая терпеть, говоря словами Бронте, «лишения и даже унижения».

Бронтеанская тема женского равноправия с мужчиной в мире чувств и мыслей прослеживается и в романах английских писательниц XX века, например, Маргарет Дрэббл («Сквозь игольное ушко») и Дорис Лессинг («Золотой дневник», «Четырёхвратный город»). На наш взгляд, однако, героини и Дрэббл, и Лессинг всё ещё пытались доказать и себе, и окружающим эмоциональную, человеческую, психологическую значимость своего женского «естества» – то, что вполне было ясно уже Джейн Эйр, Кэтрин Эрншо, Эгнес Грей и Люси Сноу, не говоря, разумеется, о самой Шарлотте Бронте, прекрасно понимавшей зависимость индивидуальной свободы – и несвободы – женщины от «фундаментальных» общественных причин. Это порой игнорируют современные романистки, расценивающие проблему женского равноправия с позиции «извечной борьбы полов». Говоря об английской традиции «воплощения» знаменитой героини Бронте, нельзя не упомянуть и о такой её литературной «реминисценции», как Сара Вудраф Джона Фаулза (роман «Женщина французского лейтенанта»), бросающая вызов условностям, осмеливающаяся любить наперекор викторианским канонам (действие романа происходит в XIX веке). Своей страстностью, своеволием, удивительной слиянностью с природой в широком смысле слова – и с природой страстей – Сара напоминает не только Джейн Эйр, но и Кэтрин Эрншо Эмили Бронте.

Наши отечественные критики одними из первых выявили в произведениях Бронте то сочетание высокой художественности и «высокой морали», которые она сама стремилась найти у Теккерея. Главным художественным завоеванием писательницы явилось умение раскрыть подлинную силу духа неимущего человека, драматизм его становления в борьбе с социальной «судьбой». Жажда независимости, стремление к справедливости, чувство собственного достоинства, сознание своей эмоциональной и нравственной значимости, этическая стойкость, гордость человека неимущего, честным трудом зарабатывающего на кусок хлеба, нежелание склонить голову перед авторитетом, если он заключается только в преимуществах положения, привилегиях происхождения, – вот истинная высокая мораль, делающая творчество Шарлотты Бронте таким притягательным и для современного читателя. Романы Бронте всегда полны неподдельного уважения к человеку борющемуся, веры в его чувство моральной ответственности перед собой, людьми и «жизнью». Она твёрдо была убеждена в том, что именно труд и свобода – условие полноценной этической и эмоциональной жизни, и ещё – неиссякаемое мужество. С ним она принимала тяготы личной судьбы, и таким же мужеством она в полной мере наделила своих героинь. Даже Люси Сноу, изображая которую, писательница даёт понять, насколько может быть сурова и враждебна по отношению к «маленькому человеку» окружающая действительность, далека от желания признать победу зла над добром, что так свойственно порой «маленькому» человеку современного зарубежного романа. Но ведь среди героинь Бронте нет, по сути дела, «маленьких» людей: они всегда полны самого высокого представления о значительности человеческой личности и стремятся реализовать это представление в повседневной жизни.

Страстная вовлечённость Бронте в коллизии своих героев заражает читателя: не один критик отмечал, что Шарлотта Бронте умела завоёвывать «непререкаемую» психологическую власть над умом и чувством. А так как она сама была сильным человеком, то постепенно, по мере развития её художнического миропонимания, она учит и своего читателя постигать действительность в «жёстком свете реальности», не приукрашивая её и отказываясь от всяческих иллюзий. Это своеобразное движение писателя от «иллюзии к реальности» было признаком человеческой и творческой зрелости, углублённого самопознания и познания окружающего мира. Вот почему её произведения, её нравственный мир – настоящая школа воспитания чувств. Очень важно для читателя, для английского читателя в частности, то, что Бронте запечатлела в своих героинях лучшие черты национального сознания, национального характера. Тут и потребность отстаивать свои права и держаться за них, если приведётся, «как мученик за веру», и независимость духа, и отрицание всякого рода тирании. Вот это отрицание не принимала другая английская писательница, Вирджиния Вулф, известная отрицательным отношением к «устаревшему», по её словам, критическому английскому реализму, «реализму Уэллса, Беннета и Голсуорси». В одной из своих критических работ она высказала надежду, что женщины-писательницы XX столетия перестанут «проклинать» и займутся наконец «настоящим искусством». В работе «Собственная комната» она высказала даже предположение, что «гнев» известных писательниц века XIX (таких, например, как сёстры Бронте и Гарриэт Бичер-Стоу), дух протеста, пронизывающий их творчество, во многом зависел от того, что они творили в самых неблагоприятных житейских условиях. И действительно, всемирной известностью пользуется тот факт, что Г. Бичер-Стоу написала свой знаменитый антирабовладельческий роман «Хижина дяди Тома» на уголке кухонного стола – больше ей негде было работать. Немудрено, что произведения писательниц прошлого полны ниспровержений, – развивала Вирджиния Вулф свою мысль, – но не пора ли перестать отрицать, вопрошает она, теперь, когда обстоятельства изменились к лучшему и в тиши своей «студии» можно творить, наслаждаясь обретённой свободой? Ведь это «фатально» для женщины хоть как-то акцентировать любую неприятность и защищать какое бы то ни было справедливое дело – это «фатально» для произведения искусства.

Нельзя представить себе ничего более чуждого психологии творчества Шарлотты Бронте. Её нравственный мир отрицал и сейчас существующий порядок вещей, при котором моральное оскудение человека, агрессивное стяжательство, духовная эксплуатация личности, психологическое и материальное закабаление обществом считаются нормой и закономерностью. Это отрицание – её завет будущему. «Жизнь есть борьба, и все мы должны бороться», – провозгласила она свой девиз в тесных и холодных стенах хауортского дома, и её услышали во всём мире. Творчество Шарлотты Бронте переросло национальные и временные границы, оно принадлежит всем и каждому.

Жизнь Шарлотты Бронте была неустанной борьбой духа, не только страдавшего, но выстоявшего в борьбе и сумевшего житейские поражения переплавить в творческую победу. Обделённая многими радостями бытия, она трагически рано умерла, когда, говоря словами одного из её ранних стихотворений, слава, а может быть, и счастье «нашли её дома».

Тем не менее силой своего таланта и мужественной борьбой она завоевала право на вечную жизнь в искусстве, о чём свидетельствует и её двухсотлетний юбилей.

Примечания

1

Вряд ли возможно отрицать и воздействие творчества Ж. Санд на эстетику Ш. Бронте.11

2

А.-Л. Мортон. От Мэлори до Элиота. М., «Прогресс», 1970, с. 179. Пер. с англ. Г. Прохоровой.12

3

Английская писательница Э. Гаскелл опубликовала в марте 1857 г. «Жизнь Шарлотты Бронте», написанную на богатом документальном материале (письма Бронте к родным, знакомым, воспоминания о ней). В книге использованы также личные впечатления Гаскелл, встречавшейся с Ш. Бронте и глубоко ценившей её как «прекрасного человека» и «талантливого автора».15

4

Elizabeth Gaskell. The Life of Charlotte Brontё, v. I. L., Penguin Books, 1977, p. 94–95.16

5

J. Wise and J. A. Symington eds. The Brontёs: Their Lives, Friendships and Correspondence, v. I. Oxford, 1932, p. 89.19

6

Wise and Symington, v. I, p. 118.21

7

Margot Peters. Unquiet Soul. The Biography of Charlotte Brontё, Garden City, Doubleday, 1975, p. 13.

8

Wise and Symington, v. I, p. 129–130.22

9

Wise and Symington, v. I, p. 129–130.23

10

E. Gaskell, v. I, p. 172.

11

Там же, p. 173.

12

Там же, p. 174.25

13

E. Gaskell, v. I, p. 175.

14

Там же, p. 175.

15

Там же, p. 175.26

16

А.-Л. Мортон. От Мэлори до Элиота. М., «Прогресс», 1970, с. 175.27

17

«The Brontё Letters». Selected and with an Introduction by Muriel Spark. L., Nevill, 1954, p. 58.28

18

«Letters», p. 72.29

19

Там же.30

20

E. Gaskell, v. I, p. 187.31

21

E. Gaskell, v. I, p. 204.32

22

Там же, p. 216.33

23

E. Gaskell, v. I, p. 254.

24

E. Gaskell, v. I, p. 266.

25

Первые три письма воспроизводятся по книге: Peters Margot. The Unquiet Soul. The Biography of Charlotte Brontё; переводы уточнены по французским оригиналам в кн.: Winifred Gérin. Charlotte Bronte: The Evolution of Genius. L., Oxford university press, 1967. Четвёртое письмо цитируется по сб.: «Transactions and Other Publications of The Brontё Society, v. V. Bradford, 1919, p. 117–120.37

26

Очевидно, Шарлотта имеет в виду сына знаменитого Сэмюела Тэйлора Колриджа, Хартли, которому Брэнуэлл посылал на суд свою поэму. Однако подтверждения тому, что Шарлотта обращалась к Хартли Колриджу за советом, не найдено.38

27

E. Gaskell, v. I, p. 275.43

28

E. Gaskell, v. I, p. 290.45

29

«Letters», p. 44.46

30

E. Gaskell, v. I, p. 285.

31

Там же, p. 285–286.47

32

E. Gaskell, v. I, p. 295.

33

Там же, p. 304.48

34

Там же.49

35

Это противопоставление впервые было сформулировано С. Колриджем.57

36

Имеются в виду загадочные события, подобные тем, что происходили в «готическом» романе английской писательницы Анны Радклиф «Тайны Удольфо» (1794).69

37

Пушкин А.С. Полн. собр. соч., т. 11. Изд-во АН СССР, с. 178.87

38

A.-L. Morton. The Matter of Britain. Essays in a living culture. L., Lawrence and Wishart, 1966, p. 128. (В русском переводе см.: «От Мэлори до Элиота».)90

39

А. А. Елистратова. Английский роман эпохи Просвещения. М., «Наука», 1966, с. 250; В. В. Ивашева. Английский реалистический роман XIX века в его современном звучании. М., «Художественная литература», 1974, с. 31; Ю. В. Ковалёв. Герман Мелвилл и американский романтизм. Л., «Художественная литература», 1972, с. 26.92

40

E. Gaskell, v. II, p. 329–330.94

41

Серия романов В. Скотта.95

42

E. Gaskell, v. II, p. 336–337.

43

Там же, p. 337.96

44

Там же, p. 337–338.97

45

Г. А. Гуковский. Реализм Гоголя. М.—Л., «Художественная литература», 1959, с. 7.99

46

Н. В. Гоголь. Собр. соч. в 7-ми томах, т. 7. М., «Художественная литература», 1978, с. 176.100

47

E. Gaskell, v. II, p. 33.101

48

Цит. по кн.: Ellen Moers. Literary Women. The Great Writers, N. Y., Doubleday, 1976, p. 99.105

49

А. Кеттл. Введение в историю английского романа. М., «Прогресс», 1966, с. 161.106

50

Героини романов Диккенса «Оливер Твист» (1837–1839), «Николас Никльби» (1838–1839), «Барнеби Радж» (1841), «Мар-тин Чезлвит» (1844).113

51

«Letters», p. 177.115

52

E. Gaskell, v. II, p. 360.

53

E. Gaskell, v. II, p. 369.116

54

Там же, p. 360.117

55

E. Moers, p. 172.118

56

E. Gaskell, v. II, p. 376.120

57

E. Gaskell, v. II, p. 341.122

58

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, с. 448.

59

А.-Л. Мортон. От Мэлори до Элиота. М., «Прогресс», 1970, с. 196.123

60

«Transactions», v. 14, № 2, p. 29.124

61

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, с. 426.133

62

E. Gaskell, v. II, p. 387.142

63

Там же, p. 388.143

64

«Wise and Symington», v. II, p. 319–320.144

65

«Letters», p. 168.145

66

«Letters», p. 172.151

67

«Wise and Symington», v. III, p. 45.

68

«Letters», p. 171.152

69

«Wise and Symington», v. III, p. 54.

70

W. Thackeray. The Last Skethes. – «Cornhill magazine». April, 1860.

71

M. Peters, p. 266.154

72

E. Gaskell, v. I, p. 276.155

73

E. Gaskell, v. II, p. 394.156

74

Энгельс ссылается на его отчёт об антисанитарном состоянии манчестерских трущоб в «Положении рабочего класса в Англии». – См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, с. 286.158

75

E. Gaskell, v. II, p. 409.159

76

Там же, v. II, p. 495.160

77

«Wise and Symington», v. III, p. 120–121.161

78

E. Gaskell, v. II, p. 417–418.

79

Там же, p. 422.164

80

E. Gaskell, v. II, p. 425.165

81

«Letters», p. 178.166

82

«The Brontes. Critical Heritage». Edited by Miriam Allot., L., Routledge, 1974, p. 277.167

83

«Wise and Symington», v. III, p. 201–202.170

84

«Wise and Symington», v. III, p. 245.173

85

Villette – «городок» (фр.). Так пренебрежительно называли французы провинциальный Брюссель в XIX в.175

86

В рукописи Люси дана фамилия Фрост (frost – мороз [англ.]). Уже в корректуре фамилия была исправлена по просьбе Бронте на «Сноу» (snow – снег [англ.]).

87

E. Gaskell, v. II, p. 484.186

88

Там же, p. 488.187

89

E. Gaskell, v. II, p. 468.196

90

«Letters», p. 188.

91

E. Gaskell, v. II, p. 327.

92

«Wise and Symington», v. II, p. 314–315.198

93

«The Brontes», p. 72.200

94

E. Gaskell, v. II, p. 619.203

95

«The Brontes», p. 197–198.205

96

E. Gaskell, v. II, p. 520.

97

Там же, p. 521.207

98

«Эмма» (1816) – один из известных романов Джейн Остен.208

99

E. Gaskell, v. II, p. 521.209

100

К «вересковой школе» в бронтеведении относят сторонников биографического метода в критике, акцентирующего региональную значимость романов сестёр Бронте, сентиментально интерпретирующего их жизнь и приверженность к Йоркширу: особенно его «поросшим вереском» холмам и долинам.221

Content

Майя Павловна Тугушева
Шарлотта Бронте. Очерк жизни и творчества

Вступление

Заключение

Примечания