Марина Ивановна Цветаева, Сергей Яковлевич Эфрон

Одноколыбельники

© Л.Л. Кертман, составление, подготовка текста, предисловие, послесловие, комментарии, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

«Нерушимое родство…»

«Я живу по стольким руслам…» Это важное признание звучит во многих письмах Марины Цветаевой разным адресатам, но особенно подробно и откровенно она углубляется в его сокровенный смысл в одном из писем к Р. Рильке. Она пытается объяснить великому поэту свою «безмерность в мире мер»: когда она пишет ему, та часть души ее, что принадлежит маленькому сыну, «не должна ничего об этом знать», и наоборот – когда она с Муром, эта часть ее души не должна ничего знать обо всем том, что связано в ее жизни с Р. Рильке. Эти слова можно отнести и к ее отношениям с Борисом Пастернаком, и к творчеству… Каждое из очень многих «русел» для нее безусловно самоценно, и она ревниво оберегает его от «смешивания» с другими.

Эта книга посвящена тому важнейшему руслу жизни и творчества Марины Ивановны Цветаевой, которое связано с ее пожизненным спутником – Сергеем Яковлевичем Эфроном, чье 125-летие отмечалось в 2018 году (через год после ее юбилея). В этой книге собраны посвященные ему стихи Марины Цветаевой и те отрывки из ее писем и записных книжек разных лет, где ощутимо его «присутствие» – порой в ярких живых эпизодах, порой – в размышлениях о его личности и месте его в ее жизни, а часто – просто в жгучей тоске по нему в годы разлуки…

Если перед многими стихами открыто стоит посвящение («С.Э.» или «Сергею Эфрон-Дурново»), то в прозе это может быть не так явно. Тем не менее не только в письмах и записных книжках, но и в помещенных здесь фрагментах больших цветаевских очерков, написанных в поистине разные эпохи ее жизни, – времен Гражданской войны («Мои службы») и эмиграции («Пленный дух» и «Страховка жизни»), где Сергей Эфрон отнюдь не является «главным героем», ощущается ее – в разное время очень по-разному эмоционально наполненный – «оборот» в его сторону: вначале восхищенный, наполненный гордостью за него, затем – болевой и все более напряженно обеспокоенный… И создается очень запоминающийся его образ – такой, какой только она и могла создать.

Но и образ молодой Марины никто не воссоздал талантливее, чем Сергей Эфрон в своей юношеской повести «Детство». (Впервые после 1912 года она была опубликована в полном объеме в 2016 году в Иерусалиме в издательстве «Филобиблон».) Марина Цветаева по-особому ценила эту повесть и всегда верила в писательскую одаренность Сергея. «Главное русло, по которому я его направляю – писательское», – писала она гораздо позже – в 30-е годы (новой заочной знакомой, живущей в Америке – Р.Н. Ломоносовой). Она всегда глубоко сожалела, что дальнейшая жизнь его не пошла по этому руслу…

Все же Сергей Эфрон успел немало написать, и в этой книге представлены, кроме «Детства», его очерки уже много испытавшего воина (из «Записок добровольца»). Многие историки утверждают, что трагические дни Октября 1917 года в Москве нигде – ни одним из очевидцев! – не описаны так живо и ярко, с такими бесценными подробностями, так талантливо, как в очерке С. Эфрона «Октябрь. (1917 г.)». В книгу включены и наиболее значительные его письма, в которых не менее, чем в прозе, ощутимы многие «составляющие» безусловно присущего ему писательского таланта – зоркая наблюдательность, внимание к деталям, живой юмор, эмоциональность и увлекательность повествования, тонкий психологизм.

Живой голос Сергея Эфрона опровергает несправедливое, но, к сожалению, ставшее за последние годы едва ли не стереотипным утверждение, согласно которому они с Мариной Цветаевой с самого начала были несовместимо разными людьми, но якобы просто не заметили этого на волне молодой влюбленности. (В этом утверждении явно слышится недооценка как талантливости, так и – особенно! – общего уровня личности Сергея.) О том, что это далеко не так, свидетельствует и наиболее любимый Мариной Цветаевой рассказ его – «Тиф», на важных страницах которого с такой силой звучит ни на минуту не отпускающая его в долгие годы разлуки боль за Марину, оставшуюся в далекой и ставшей теперь такой страшной их любимой Москве, страх за ее жизнь… Нельзя не ощутить при чтении этих пронзительных строк связывающее их поистине «нерушимое родство», о котором сказано в цветаевских стихах «Лебединого стана» («Как по тем донским боям…»).

Есть здесь и их письма, статьи и записи 30-х годов, когда возникло тяжелое отчуждение, связанное с овладевшими сознанием Сергея Эфрона наивными иллюзиями относительно якобы счастливой жизни народа в советской стране. Эти иллюзии разделялись многими знаменитыми писателями западных стран, но не Мариной Цветаевой, слишком хорошо помнящей советскую Россию, в которой прожила после революции пять страшных лет. Она страстно пыталась переубедить Сергея, рвавшегося вернуться на родину и уже подавшего прошение о советском паспорте, и была в отчаянии от невозможности этого – от его «почти фанатизма», увлекающего и трагически обманывающего и их детей. Такое отчуждение бросает невольную тень на весь их прежний долгий совместный путь, и в этой тени порой перестает видеться все ценное, что навсегда связало их – и не разрушилось даже в самых страшных испытаниях отношений.

Многое освещается важным дополнительным светом, если читать стихи и прозаические записи Марины Цветаевой и прозу Сергея Эфрона параллельно, как они расположены в этой книге: тогда обнаруживаются и многие пронзительные «переклички», и резкие расхождения. (Так, в том самом июне 1931 года – может быть, в тот же день, когда Сергей Эфрон отправил официальное прошение о советском гражданстве, Марина Цветаева написала трагическое стихотворение «Страна», проникнутое совсем другим настроением…) Такое чтение требует не скороспелых выводов, а вдумчивой неторопливости. С верой в добрую волю читателей именно к такому чтению издатели с волнением представляют эту книгу.

Лина Кертман

Часть первая. Прощание с детством

Москва

Сергей Эфрон

Детство

Посвящаю эту книгу Марине Цветаевой

…Дети – это мира нежные загадки,

Только в них спасенье, только в них ответ!

Марина Цвеmаева (Из сб. «Вечерний альбом»)

Дама с медальоном

Выходя в тот день с Fräulein на прогулку, я был, как всегда в таких случаях, довольно дурно настроен. Прогулка не предвещала ничего интересного: снова копаться в песке с запрещением пачкать костюм; снова сидеть с Fräulein на скамейке и слушать ее никому не нужные разговоры с другой Fräulein, такой же скучной; снова скрепя сердце отказываться от участия в играх, точно от этих веселых девочек и мальчиков можно чем-нибудь заразиться. Но как не пойти? Fräulein нужно слушаться.

У нас во всем расходились вкусы: она любила тень, я – солнце; она скамейки с Fräulein’aми, я предпочитал без них. Мы сходились лишь в одном: мы не любили гулять друг с другом.

Был майский солнечный день. Мы шли по главной аллее бульвара. На песке играли синие тени листьев вперемежку с золотыми пятнами. Эти пятна – островки, синее между ними – вода. Надо ступать с острова на остров. Это трудно – у меня такие большие ноги! Все время попадают в воду!

Может быть, на островах есть люди, которых я не вижу. Может быть я, ступая, каждый раз убиваю целые тысячи. Может быть, сейчас, в эту самую минуту, когда я поднимаю ногу, какой-нибудь мальчик тоже гуляет с Fraulein по своему бульвару. Моя нога для него страшная желтая гора (я в желтых башмаках). Гора опускается – мальчика нет! А что, если и меня сейчас раздавит какой-нибудь великан? Гляжу наверх – никого. Только синее, синее небо.

На скамейке – их всегда выбирала Fräulein – ужe сидела знакомая нам бонна с раскрытой книгой в руках. При виде нас она радостно отложила ее в сторону, и через минуту обе Fraulein уже, захлебываясь, рассказывали друг другу новости.

Что делать? Строить песочную гору? Ну, выстрою, а потом? Можно, конечно, выстроить на ней замок. Но с кем же я там буду? В замке нельзя без принцессы. Ах, если бы вчерашняя девочка, так долго звавшая меня играть, cогласилась в нем со мной поселиться! Но это невозможно – ни ей, ни мне не позволят. Остается одна Fräulein… Нет, лучше тогда совсем не нужно замка!

Я поднял глаза: рядом играют в кошки и мышки; девочка в большой шляпе катит серсо; вот толстая няня уводит домой плачущего мальчика – другой мальчик отнял у него лопаточку… Все заняты, все меня забыли.

Я перевожу глаза на синие тени у скамейки. Может быть, это пруд? Нет, лучше море! Я на корабле (без Fraulein) и еду открывать чудесный остров. Там не играют в песок, там настоящие замки и настоящие принцессы. У меня, конечно, будет много-много замков. Утром я буду ездить на охоту в дикие леса. У меня будет много-много коней: все, как Конек-Горбунок, только без горбов. А в лесу будут жар-птицы, колдуны и волки. Когда я въеду в лес, они все захотят меня убить, а я…

– Какой чудный мальчик!

Я вздрагиваю: на плечах у меня чьи-то руки. Испуганно поднимаю глаза: передо мной чужая дама в черном платье, с золотой цепочкой на шее. У нее бледное лицо и большие темные глаза. Она не уходит. Чего ей от меня нужно?

– Как тебя зовут, детка?

Какой странный голос! Точно ее кто-нибудь обидел, и она сейчас заплачет.

– Ты меня боишься?

– Нет.

– Так как же тебя зовут?

– Кира.

Она садится на скамейку и берет меня на колени.

Fräulein прекращает разговор и недовольно оборачивается в нашу сторону.

Мне отчего-то неловко. Хочется слезть, но я не решаюсь.

– Кто твоя мама?

– Мама? Не знаю… Она моя!

Дама улыбается.

– Ты очень хорошо ответил. Я тоже мама, и у меня тоже был свой мальчик.

– А где же он?

Я чувствую, как Fräulein дергает меня за рукав, но нарочно делаю вид, что не замечаю, и смотрю в другую сторону.

– Hast du schon vergessen, was dir Mama unlängst sagte?[1] – не выдерживает она.

– Vergessen[2], – xoлодно отвечаю я.

Fräulein отвертывается, делая вид, что не слыхала моего ответа.

Моя новая знакомая мне все больше и больше нравится.

Я даже и не думаю слезать с ее колен.

– А тебя как зовут? – спрашиваю я.

– Зови меня тетей Валей.

– Разве ты тетя?

– Почему же не тетя?

– Тети не такие! – убежденно говорю я.

– Ну, зови меня просто Валей, если я, по-твоему, не похожа на тетю, – улыбаясь, говорит она и, протягивая руку к сидящей против нас старушке, добавляет: – А это моя мама. Идем к ней.

Старушка мне сразу понравилась. У нее было такое же печальное и доброе лицо, как у Вали, только с морщинами. Платье у нее было какое-то особенное, с блестками, которые при малейшем движении вздрагивали и тихо звенели. Солнце, отражаясь в них, казалось совсем другим.

– Как это называется? – спросил я после долгого и внимательного разглядывания таинственных стеклышек.

– Ах, вот на что ты так долго смотришь! – тихо засмеялась старушка. – Это называется стеклярус. Разве у твоей бабушки нет его на платьях?

Тут я припомнил, что изредка видел такое платье на бабушке.

– У бабушки тоже черное платье! – ответил я, – и тоже с этим. Но у вас этого больше, у вас лучше. Вы очень похожи на бабушку. Вы, наверное, тоже бабушка?

– У меня был внучек, как ты; такой же хороший, большой. Только Бог не захотел его оставить с нами и взял его к себе на небо.

– На небо?.. – Я задумался. – Где же там можно жить? И зачем Богу понадобился бабушкин внучек?

Старушка и Валя что-то тихо говорили между собой по-французски, и я уловил эти несколько слов: Quelle ressemblance! C’est frappant![3]

От черных блесток я перевел глаза на цепочку у Вали на шее. На конце ее висел какой-то длинный кружочек, а в середине кружочка был какой-то мутный камешек, точно капля молока.

– Что это у тебя, брошка? – и я повернул кружочек.

– Нет, милый, это называется медальон.

– А для чего это?

– Сюда вставляют карточку.

Тут она раскрыла кружочек на две половинки, и я увидел маленькое лицо.

– Что это?

– Это мой мальчик, который умер. Его звали Женей.

– У меня тоже есть маленький брат Женя. Он сейчас дома, больной.

– А что с ним? – спросила она, проводя рукой по моим волосам. – Он часто болен?

– Часто. Он кашляет.

– У моего мальчика были такие же глаза, как у тебя, и такие же волосы. Тебе нравится его лицо?

– Он тут такой маленький!

Мимо нас, обгоняя друг друга, пробежали две девочки. Одна из них, поменьше, держала над головой палочку с вертящимися разноцветными звездочками.

Валя улыбнулась.

– Когда я была маленькой, я страшно любила эту игрушку.

– Ты любишь игрушки?

– Да, – рассеянно протянул я, глядя вслед убегающим девочкам, – но я тоже люблю книги. У нас много книг. Я больше всего люблю с картинками. Мы с Женей кладем книгу на стул, сами становимся на колени и смотрим. Есть такая хорошая картинка: такой дом, – высокий-высокий, в окне огонь, а вокруг море. Я забыл, как это называется, но это для кораблей, чтобы не заблудились.

– Маяк?

– Да, да. Ты, наверное, все знаешь? А знаешь еще картинку Мах und Moritz?[4] Это были два брата, они никого не слушались, а под конец из них сделали пироги.

Старушка и Валя смеялись. Я продолжал:

– А потом я еще люблю Weihnachtsmann’a[5]. Он к тебе приходит?

– Когда-то приходил, к моему мальчику…

– А знаешь что? – оживился я. – Когда он к нам придет – это будет на Рождество, – я его попрошу, чтобы он и к тебе заходил. Хочешь?

– Спасибо, милый.

Fräulein со своей скамейки делала мне отчаянные знаки.

Я встал.

– Меня Fгäulein зовет. Мне ужасно не хочется к ней.

– Иди, иди, а то мама рассердится, – сказала старушка.

– Ну, мама-то не рассердится! Она добрая! Я ей все расскажу про Валю… И про вас тоже, – спохватившись, добавил я.

Мы попрощались, и я медленно перешел на другую сторону аллеи, где Fräulein уже приготовилась идти домой. Чужая бонна ушла. У Fräulein было сердитое лицо.

– Wart nur! Wart nur! – шипела oнa. – Alles wird Маmа erfahren! Hat dir Маmа erlaubt mit fremden Leuten zu sprechen? Du schlechter, uпgezogener Junge! (Подожди! Подожди! Все мама узнает! Позволила тебе мама разговаривать с чужими? Гадкий, непослушный мальчик!)

– Gehen Sie zum Kukuck! (Оставь меня, наконец, в покое!) – крикнул я, вырывая руку из цепких пальцев Fräulein, и с плачем пустился к Валиной скамейке.

– Fraulein ругается! – захлебываясь, говорил я. – Ни за что я с ней не пойду! Пусть одна идет! Отведи меня домой сама. Ты совсем останешься у нас, ты будешь жить в нашей детской, и мама тоже, и Женя. А Fräulein пусть с Томкой в будке!

Валя слушала с участием, старушка качала головой.

– Вот что я тебе скажу, – ласково начала Валя, – когда ты придешь домой, ты все расскажешь маме, а мама скажет Fräulein, чтобы она на тебя не сердилась. Согласен?

– Дд-а-а… – неуверенно протянул я, – а ты к нам придешь в гости?

– Приду, приду!

– И вы тоже? – обратился я к старушке.

– И я приду, – с улыбкой согласилась та.

– Так беги же скорей! – сказала Валя. – А вот тебе на память о моем мальчике.

Она сняла свой медальон и надела мне его на шею. Я растерянно молчал.

– Ну, прощай, Кира! Ты меня не забудешь?

– Нет.

Я все еще не пришел в себя.

Она несколько раз поцеловала меня, и я бегом пустился к Fräulein, придерживая обеими руками качающийся медальон.

– Fräulein, Fräulein! Что она мне подарила! – кричал я еще в десяти шагах от скамейки, куда она села. – В нем портретик!

– Was wird noch Mama darauf sagen?[6] – ехидно проговорила она и, взяв меня за руку, молча повела по боковой аллее.

Мне было грустно. Почему Fräulein сердится? Почему тени листьев уже не похожи на воду? Почему так не хочется думать о чудесном острове с замком и охотой?

Я так ясно видел свой замок, я даже слышал стук копыт по мосту. Теперь все скрылось – куда? И девочка скрылась, нарядная девочка, так долго звавшая меня играть.

. .

Дома я все рассказал маме. Она, как я и ожидал, выслушала меня очень ласково и долго вглядывалась в портретик.

– Знаешь что, Кира, – сказала она, – я боюсь, что ты потеряешь свой медальон. А ведь жалко было бы, правда?

– Жалко, – уныло согласился я.

– Хочешь, я его спрячу?

– Спрячь. Только можно мне его поносить до вечера?

Мама, конечно, согласилась.

Вечером в постели я еще раз говорил с ней о Вале.

– Она придет к нам, мама, и будет с нами жить. Она обещала. Ты рада? – закончил я свой рассказ.

– Да, милый, я буду рада.

Прощаясь со мной, она сняла с меня медальон и опустила в свою шкатулку. Я до сих пор вижу ее жест: сначала скрылся кружочек с камешком, двойной змейкой легла цепочка…

– Когда ты захочешь на него посмотреть, ты мне скажешь, – проговорила мама, целуя меня.

А у меня давно уже капали на подушку слезы.

Сюрприз

В доме было тихо. Мама с Женей легли спать, сестры готовились к экзаменам.

Побродив по пустым комнатам, переглядев в сотый раз на стенах все картины, перелистав в гостиной все альбомы, я только что поудобнее расположился с книгой в своем любимом мягком кресле, как послышался голос нашей горничной:

– Кирилл Сергеевич! А Кирилл Сергеевич!

– Что такое? – лениво отозвался я. (Наверное, опять тарелку разбила и боится сказать.)

– Барин, миленький, я сейчас на минутку отлучусь из дому. Не можете ли вы открыть дверь, когда позвонят? – торопливо шептала Маша. – Только скажите, что никого дома нет.

Я сразу согласился. Очень весело открывать дверь!

Я бросил книгу, влез на подоконник и стал следить за прохожими. Вот идет какая-то дама с мальчиком. Какой славный мальчик! Дай Бог, чтобы к нам! Проходят под нашими окнами. Я стучу по стеклу. Мальчик поднимает голову, дама смеется и грозит пальцем. Нет, мимо. Вот студент. Куда он так спешит? Двое мастеровых, баба в платке, какой-то господин с тросточкой… Столько людей, и все не к нам!

– Сосчитаю до ста, – думаю я, – наверное, за это время кто-нибудь позвонит!

Считаю возможно скорее, отстукивая пальцем по стеклу.

– Господи, уже семьдесят, и все никого! Дело идет к девяноста – счет постепенно замедляется. – Восемьдесят девять…

Проехал пустой извозчик.

– Девяносто… девяносто один, – нарочно растягиваю слова, – девяносто два, девяносто… три, девяносто че-ты-ре, – какая скука, – девяносто пять.

Когда Маша дома, все время звонят, в кои-то веки открываю я – и никого!

– Девяносто шесть… Девяносто семь…

Пальцы совсем прилипают к стеклу.

– Девяносто восемь…

Тут мне начинает казаться, что я с пятидесяти перескочил прямо на семьдесят. Приходится начинать с середины.

Идут, идут, и зачем все идут? Высунуться разве в форточку и крикнуть что-нибудь городовому?

– Пятьдесят три.

Тут мое внимание привлек выезжавший из-за угла экипаж. Толстый кучер крепко натянул вожжи. Лошади в серых яблоках быстро несутся по переулку. В экипаже какой-то господин, с ним двое мальчиков. Да это дядя Володя! Сейчас будет звонок.

Я быстро спрыгиваю с подоконника и бегу в переднюю. Звонят. Сердце бьется быстрее.

Дядя Володя, – какой он важный! Статный, высокий, седой! У нас дома говорят, что у него греческий профиль. Почему греческий? Я знаю одного грека из фруктовой лавочки. Нос у него крючковатый, глаза черные…

– Эта фрукта перваго сорт, – говорит он.

Дядя Володя не такой: у него прямой нос и серые глаза.

Все это быстро проносилось у меня в голове, пока дядя и двоюродные братья-гимназисты, глядевшие на меня свысока, снимали пальто и оправлялись перед зеркалом.

Только в столовой я вспомнил о Машином наставлении. Но было поздно: дядя Володя уже сидел у стола, мальчики рассматривали обои.

– Ну, Кира, где же мама? – начал дядя Володя.

– Она за покупками уехала на Кузнецкий, – храбро глядя ему в глаза, ответил я.

– А сестры дома?

– Нет, они тоже уехали.

– Bcе? Куда же?

– В Пассаж.

– Гм… – Дядя Володя побарабанил пальцами по столу. – А папа дома?

– И папа тоже уехал…

– В Пассаж? – докончил дядя.

– Я не знаю, куда он уехал! – с отчаянием воскликнул я.

Мальчики переглядывались, дядя барабанил пальцами.

– Женя-то по крайней мере дома?

– И Жени нет, никого нет!

Вдруг из маминой спальни раздался громкий зевок. Я так и замер от ужаса.

– Это кто же зевает? – спросил дядя.

Я, не отвечая, летел к сестрам в комнату.

– Дядя Володя там сидит! Я сказал, что никого дома нет! – шепчу я, открывая дверь.

Дверь с шумом захлопывается. Я стою на середине залы красный, готовый расплакаться от смущения.

– А это кто? – дядя указывает на беспощадную дверь.

– Там… Там Женя мне сюрприз готовит! – упавшим голосом отвечаю я.

В эту минуту на пороге маминой спальни показывается… Женя! Только что вставший, заспанный, сладко зевающий Женя.

– Где же твой сюрприз? – иронически улыбается дядя.

Женя удивленно трет глаза:

– Я с мамой спал!

………

И теперь при каждой встрече со мной дядя неизменно спрашивает: «Ну, а как твой сюрприз?»

В Пассаже

Для меня навсегда осталось загадкой, почему у всех немецких бонн непременно есть жених и этот жених непременно Карл.

Они могут различаться друг от друга цветом лица (вернее, оттенком румянца – бледных Fräulein не бывает), прической, манерой наказывать и прощать, но у каждой из них на комоде мы неизбежно найдем фотографическую карточку с надписью: «Моей горячо любимой Доротее… Эльзе… Сусанне… от ее верного Карла».

У этого Карла высоко поднятая голова, закрученные усы, широкие плечи и выдвинутая грудь с двумя дугами блестящих пуговиц.

Такой Карл красовался на комоде и у нашей Fräulein, и о нем рассказывала она в тот день на прогулке Лене. Этот рассказ мы, дети, знали уже давно, – с первого дня ее приезда.

У ее Карла были голубые глаза, веселый характер и цитра, на которой он играл три вещи: «О, Tannenbaum, о, Tannenbaum», «Die Wacht am Rhein» и «Kommt’s Vöglein geflogen»[7]… Кроме того, он хорошо танцевал и пел на вечерах «Schnadahüpfeln». Этого слова я, даже после старательных разъяснений Fräulein, никак не мог понять. Мне эти «Schnadahüpfeln»[8] представлялись в виде маленьких прыгающих насекомых с очень длинными ногами. В конце концов я так и решил, что он, несмотря на свои двадцать три года и усы, пел именно о них.

В тот день незадолго до прогулки Fräulein получила от него письмо и с новым жаром рассказывала о нем Лене.

– Он недавно катался на лодке в Тиргартене со своей тетей. О, он прекрасно гребет! Если бы вы только видели, Ленхен, как он красив на воде! Взмахнет один раз веслами, и лодка уже на середине озера! Дома вы сама прочтете его письмо. Недавно он был приглашен в крестные отцы к своему товарищу и дал своей крестнице мое имя – Сусанна. После крестин он с ней фотографировался, я скоро получу эту карточку. Как вы думаете, Ленхен, в какую рамку ее лучше вставить?

– Я думаю, в золотую? – нерешительно сказала Лена.

– О, нет, Gott bewahr! Он ведь сам золотой, – я хочу сказать – блондин. Я думаю, к его волосам лучше всего пойдет голубая рамка небесного цвета.

– А по-моему, малиновая, – вставил я свое слово.

– Ты еще слишком молод, чтобы судить об этом, – строго сказала Fräulein и, обернувшись к Лене, продолжала свой рассказ.

В Пассаже было пестро и людно. У витрин стояли нарядные дамы; то и дело открывались и закрывались двери магазинов, впуская и выпуская покупателей. Сквозь стеклянную крышу синело осеннее небо.

Взглянув наверх, я вспомнил небесно-голубую рамку, свой совет и последовавшую за ним фразу Fräulein.

Мне семь лет, и я слишком молод! Но если я слишком молод, зачем мне слушать о Карле? В Пассаже столько вещей более привлекательных и подходящих для моих семи лет. Например, кондитерская, где такие красивые пирожные, или игрушечный магазин, или…

Я оглянулся: Fräulein, увлеченная разговором, очевидно, не думала обо мне; Лена, хотя и не увлеченная, тоже не смотрела в мою сторону.

Дойдя до угла, я быстро свернул в боковой ряд и бегом пустился вперед. Моей ближайшей целью было разыскать большого белого медведя с тарелкой в лапах у двери мехового магазина. Из-за него, собственно, я и упросил Fräulein пойти в Пассаж. В одной немецкой книге я прочел его историю. Детство и молодость его прошли в ледяном дворце на берегу океана. Там он был королем над всеми медведями. Утром он пил рыбий жир, конечно, не такой противный, как мой; после обеда ему подавали на серебряном блюде целую гору мороженого. По окончании утреннего завтрака он шел в тронный зал, усеянный бриллиантами, и судил всех других медведей. Вечера его проходили частью в катании на санях, частью в танцах, – медведи отлично танцуют на льду. Все стены его дворца были увешаны ледяными лампочками, в середине которых пышным цветком горело голубое пламя. При первом взмахе королевской лапы музыканты брались за трубы, и бал начинался. Не знаю, можно ли назвать балом, когда танцует один? Потому что он танцевал один – королева в это время укладывала своих медвежат спать. И вот однажды ночью пришли во дворец какие-то страшные враги, увезли королеву с детьми в зверинец, а его приставили в Пассаж сторожить меховой магазин.

К этому медведю я и направил свои шаги. Найти его было не так легко – ряды ничем не отличались друг от друга. Везде сияли витрины, всюду перед ними стояли дамы.

Мое внимание привлекла одна такая витрина, немного походившая на тронный зал короля-медведя. Толстое стекло напоминало лед, разноцветные камни, особенно бриллианты, – стены его дворца.

Кто знает, может быть, их привезли сюда вместе с медведем? Может быть, они взяты из той тарелки, которую он так жалобно протягивает прохожим? Я стал разглядывать одну брошку – бриллиантовую розу. В немецкой книге говорилось о лампочках-цветах. Когда они зажжены, они голубые; днем они должны быть белыми. Это, наверное, такая лампочка!

Через минуту я был в этом убежден и решил во что бы то ни стало возвратить ее медведю.

Я призадумался. Мои семь лет говорили мне, что без денег ее не отдадут, но мои семь лет говорили мне также, что за двадцать копеек, звеневших у меня в кармане, бриллиантовой лампы купить нельзя. После нескольких секунд колебаний я вошел в магазин.

– Что вам угодно? – с некоторым удивлением спросила меня барышня у прилавка.

– Мне нужна бриллиантовая лампочка… бриллиантовая роза… – поправился я, сообразив, что барышня не знает истории этой розы.

– Бриллиантовая роза? Что же вы будете с ней делать?

– Она мне нужна для одного дела. Это секрет!

– Вот как! – засмеялась барышня. – А нельзя ли узнать – какой?

– Можно, – только дайте мне розу!

– Роза не моя, я не могу вам ее дать. Но скоро вернется хозяин, и я передам ему вашу просьбу. Вы подождете его?

– Да, конечно.

– Так сядьте вот сюда на стул и расскажите мне о себе. Кто вы, как вас зовут, сколько вам лет, почему вы без няни?

Я сел на указанный стул и начал:

– Меня зовут Кира, мне семь лет, и няни у меня давно уж нет, но есть Fräulein.

– Где же она?

Я замялся.

– Вы, может быть, от нее убежали? Ай-ай-ай! Это нехорошо! Она, наверное, вас ищет, беспокоится.

– Ничего не беспокоится, она сегодня утром получила письмо от Карла и совсем обо мне не думает.

– Кто это – Карл?

– Ее жених, лейтенант. Он играет на цитре, у него голубые глаза и золотые волосы. Ему двадцать три года.

– Это она вам все рассказывает? – засмеялась барышня.

– Нет, не мне, – Люсе и Лене. Но я всегда слышу и уже наизусть все знаю. Я его терпеть не могу!

– Почему же?

– Когда Fräulein получит от него письмо, она три дня рассказывает, что он написал. Кончит и сначала, кончит и сначала…

Барышня смеялась. Часы над кассой пробили три. В половину четвертого мы должны быть дома к обеду.

– Вы, может быть, в другой раз зайдете? – спросила барышня, заметив мой взгляд на часы.

– Нет, мне в другой раз, наверное, не удастся… Мне сейчас нужна роза…

– Хозяин, вероятно, долго еще не придет. Вы такой умный мальчик, такой развитой, послушайтесь меня: идите лучше к вашей Fräulein.

«Умный и развитой» мне понравилось; от совета я поморщился.

– Знаете, Кира, эту розу, наверное, долго не купят, она очень дорогая, – продолжала барышня. – Когда вы будете побольше, вы придете за ней. Хорошо?

Я уже колебался. Гнев Fräulein меня мало трогал, но что скажет мама?

Барышня подошла ко мне и взяла меня за руку.

– Я сберегу ее для вас!

– Наверное?

– Да, обещаю.

– Хорошо… – со вздохом ответил я.

Барышня вышла и через минуту вернулась с каким-то господином.

– Этот господин сейчас усадит вас на извозчика, и вы дадите ему свой адрес. Вы ведь знаете, где ваш дом?

– Да-а… – уныло протянул я.

– Так до свиданья. Вырастайте скорее! – сказала барышня, целуя меня.

Господин взял меня за руку и повел к выходу.

……..

Ночью я проснулся от какого-то бормотания в соседней комнате. Это Fräulein перечитывала вслух письмо своего Карла.

Детский сад

I

В одном из тихих переулков нашего города стоял маленький розовый особняк. За ним сплошной стеной поднимались старые дубы; в углу, между особняком и оградой, был грот, а в самом конце сада – двухэтажный флигель. В этом флигеле жили мы.

Ах, какой это был сад! Сейчас же после утреннего чая мы выбегали туда, разбрасывая на бегу желтые листья, собранные в кучу садовником. Нашим любимым уголком был, конечно, грот. Он был сделан из серого пористого камня, уже обвалившегося кое-где, одна сторона его заросла плющом и травой, по другой поднималась железная лесенка, ведущая наверх, на площадку.

С этой площадки была видна улица, и мы с Женей целыми часами глядели сверху на прохожих. Кроме этого наблюдательного поста, нас часто можно было найти в закоулке между особняком и гротом. Там росли большие колючие кусты, в которых мы особенно любили прятаться. К тому же на них росли какие-то красные ягоды; садовник их ел, но нам старшие запрещали, так как считали их ядовитыми. Мы с братом окрестили их «змеиными». Но ни грот с его вышкой, ни место для пряток, ни змеиные ягоды не могли отвлечь нас от розового дома.

Вечно запертая высокая стеклянная дверь не давала нам покоя. По обе стороны от нее тянулись большие окна, за которыми видны были раскидистые пальмы, ровно обрезанные деревца с розовыми и белыми цветами, много толстых колючих кактусов и других интересных растений. Ключ от этой двери садовник всегда носил с собой. Отпиралась она лишь ненадолго рано утром, с приездом водовоза, когда мы еще спали.

Вообще этот дом казался нам таинственным: с утра в окнах второго этажа мелькали детские лица, часто оттуда доносилось хоровое пение или просто слова нараспев.

– Мама, что там делается? – спросили мы однажды.

– Это детский сад. Вы скоро будете в него ходить.

– А почему же в саду никого не видно? Там только садовник.

– Это зимний сад! – засмеялась мама.

– Почему же он называется «детский»?

– Это не детский, – детский наверху. Впрочем, вы сами скоро увидите: с будущей недели вы будете ходить туда.

Разговор на этом кончился. Мы торжествовали: дом становился нашим.

– Как будет злиться садовник! Уж теперь ему придется дать нам ключ! – мечтали мы вслух с Женей.

Накануне долгожданного дня мы переговаривались перед сном.

– Кира, как ты думаешь, можно будет рвать цветы? – спрашивал Женя.

– Конечно, можно. Теперь все будет наше.

– Я беру розовые.

– Нет, я!

– Ведь они мои уже. Ты бери белые!

– Сам бери белые, я розовые хочу.

– Я первый увидел сад! Ты еще спал, а я везде был, все видел и выбрал себе розовые!

– Во-первых, я их хотел для мамы, а во-вторых, ты можешь их брать. Я возьму себе пальмы, апельсины, лимоны, те белые цветы и… и весь детский сад!

– Я тоже хочу детский сад! – обиделся Женя.

– Нет уж, извини. Ты бы раньше брал! Оставайся теперь со своими розовыми!

Женя заплакал.

– Хочешь, поменяемся? – предложил я.

– Хочу-у… – сразу успокоился Женя.

– А дашь мне розовые?

– Бери.

– Только сад пусть будет общий!

– Общий… – уже сонным голосом повторил Женя.

Мы заснули. Завтра волшебный дом раскроет нам свои двери.

II

Длинная полутемная передняя с зажженной у подзеркальника лампой; множество пальто, шляп, калош; шум детских голосов за стеной…

– Вам старшую мамзель? – спрашивает прислуга.

– Да, пожалуйста, – утвердительно кивает мама.

Голоса за дверью на минуту стихают. Мы крепче прижимаемся к маме.

– Сейчас придет учительница, – говорит мама, – будьте с ней повежливей и отвечайте на вопросы по-французски. А главное – не бойтесь, вам тут будет очень весело.

– Мама, а сад этот – как внизу? – и я указываю пальцем в сторону голосов.

– Сейчас сам увидишь!

Мы смотримся в зеркало: какие у нас хорошие новые матроски! Совсем одинаковые, только якоря у меня побольше.

– Bonjour, madame!

Я испуганно повертываю голову: перед нами «старшая мамзель». У нее желтое лицо, высокая прическа и темно-синее платье.

– Это, наверное, ваши маленькие мальчики? – продолжает она по-французски.

Мы кланяемся.

– Можно их пока отвести к детям?

– Пожалуйста. Идите, детки! – говорит нам мама.

– А ты с нами не пойдешь? – спрашивает Женя, не отпуская маминой руки.

– Я потом приду. Идите, милые! Не забывайте, что я вам говорила!

Мама целует нас. Mademoiselle берет нас за руки, – сейчас мы войдем в наш сад! Длинный коридор, по стенам картинки со зверями, – пока ни цветов, ни деревьев не видно… Мы с Женей переглядываемся.

– Вот мы и пришли! – говорит m-llе, нажимая медную ручку двери.

Господи, как в этом саду кричат! Мы входим. Крик замолкает.

У меня рябит в глазах от всех этих красных, синих, клетчатых девочек и мальчиков.

– Вот вам, дети, два новых маленьких друга, – говорит m-llе, выдвигая нас вперед, – я сейчас пойду говорить с их мамой, а вы пока познакомьтесь. Как вас зовут? – спрашивает она уже в дверях.

– Меня Кира!

– Меня Женя! А вас как?

Все почему-то громко смеются. Женя краснеет.

– Меня зовут m-llе Marie. Тише, дети. Смеяться тут не над чем. Маргарита, познакомьте их со всеми.

M-llе Marie ушла. Мы стоим у стены под любопытными взглядами чужих детей. Сколько их! Мы никогда не видели столько за раз! И какие у них всех блестящие глаза!

Я оглядываю комнату: веселая комната! Три светлых окна, обои с голубыми венками, длинные столы, покрытые листами цветной бумаги. Но какой же это сад? Мне хочется спросить у Жени, но я не решаюсь.

С ближайшей скамьи поднимается девочка в клетчатом – зеленом с красным – платье. Это, наверное, Маргарита. Сейчас она будет нас знакомить со всеми детьми. Вот она перед нами. Заложила руки за спину и смотрит. Детям нельзя класть руки за спину – Fräulein всегда нам это говорит! У девочки круглое лицо, припухший, точно от насморка, нос, маленькие глаза и вьющиеся волосы, завязанные на макушке бантом. Как он смешно торчит! Наверное, он на проволоке.

– Кто из вас Кира и кто Женя?

Голос у нее, как у большой, и ростом она много больше меня.

– Кира – я, а Женя – он.

Молчание. Девочка крутит шеей и смотрит в потолок.

– Меня зовут Маргарита. Это очень красивое имя. Моя крестная мама тоже Маргарита. У нее свой дом, своя карета и свои лакеи. Когда я вырасту, у меня тоже все это будет. Я здесь старше всех, и все меня должны слушаться. Ты меня будешь слушаться?

Я отвечаю не сразу. Мне, собственно, хочется ответить «нет», но как знать – может быть, это тоже учительница? M-llе Marie старшая, а это младшая… Спросить у Жени? Но Женя тоже не знает. Нет, наверное, не учительница! Разве у учительницы бывают короткие платья и торчащие банты? А если не учительница, то…

– Почему ты молчишь? Ты немой? – прерывает Маргарита мои размышления.

– Ты сама знаешь, что я не немой. Я тебе только что сказал, что меня зовут Кира, а его Женя.

– Кира! Кира! – презрительно фыркает она, – вот так имя! Ну, Кира, ты меня будешь слушаться?

– Нет. Ты не учительница, ты просто маленькая девочка. И не хвастайся, пожалуйста, своей крестной мамой. Моя мама говорит, что глупо хвастаться.

– Сам ты глупый!

Я смотрю на Женю: он прижался к стенке и испуганно моргает глазами. Вокруг нас уже целая толпа детей. Я храбро смотрю прямо в глаза Маргарите.

– Тебе сколько лет? – спрашиваю я.

– Мне десять с двумя месяцами. Через десять месяцев мне будет одиннадцать, и мама мне на рождение обещала подарить браслет. А тебе сколько?

Я молчу. Ни за что не скажу ей сколько. Господи, когда же и мне будет одиннадцать лет через десять месяцев?

– Скажи мне, пожалуйста, Маргарита, – решаюсь я переменить неприятный для меня разговор, – где же здесь детский сад? Нельзя ли пойти туда?

Что это сделалось с Маргаритой? Она сперва вытянулась на концах своих красных туфелек, потом закружилась на месте, хлопает в ладоши…

– Я же сразу сказала, что ты глупый! Ха-ха-ха! Близко ли детский сад! Что же ты думаешь, это настоящий сад – с деревьями! с дорожками! с клумбами! Ах ты глупый, глупый, маленький, малюсенький мальчик! – обидно громко кричит она, вертясь во все стороны.

Другие дети тоже вертятся и кричат. Остается одно: высунуть ей язык. Это нехорошо, маме бы это не понравилось. Да где же мама? Неужели она ушла домой? Я беру Женю за руку.

– Женя, пойдем к маме, – шепчу я, – здесь все важничают. Тебе ведь тоже не нравится?

– Но ведь мама сказала, что скоро придет, – неуверенно говорит уставший стоять Женя.

Милый Женя! Как я люблю его сейчас! Какой он ласковый, добрый!.. Зачем я ему вчера не давал розовые цветы? Я теперь все отдам ему. Да, но где же цветы? Никакого сада тут нет, только дети, и еще Маргарита дразнится.

– Слушай, Кира, я тебе скажу, что такое детский сад, – как-то слишком ласково начинает она, – это такой большой сад с деревьями, с клумбами, с дорожками… А на деревьях – девочки, а на клумбах – мальчики, а на дорожках – дурачки, один дурачок – Кира!

– Нет, не Кира, а дурачок Маргарита! И не дурачок ты, а просто обезьяна в клетчатом платье. К нам раз пришел шарманщик-болгарин с обезьяной; она сидела у него за пазухой, на ней было красное с зеленым платье, она дразнилась, важничала, ну совсем как ты. Правда, Женя?

– Нет, – слышится тихий Женин голосок, – она лучше: она на руках ходила.

Маргарита стоит красная, со слезами на глазах, и глядит на свои тоже красные туфли. Мне уже немного жаль ее. Вдруг она заплачет?

– Ты не сердись. Ее звали Марина Ивановна, и она была ручная. Она все мерзла: ее привезли из далекой страны, где даже зимой растут апельсины…

Маргарита не дает мне окончить. В ее руке комок розовой бумаги. В следующую минуту он уже ударился о мой лоб и отскочил к ее ногам. Она нагибается, чтобы поднять его, я толкаю ее… Маргарита на полу и громко плачет. Женя спрятался за меня и тоже плачет; и дети, особенно очень маленькие, тоже плачут; и я, сам не знаю почему, тоже плачу.

Появление мамы в сопровождении m-llе Marie положило конец нашему «знакомству с детьми». Начались объяснения; извинения мамы, извинения m-llе Marie, злобные извинения передо мной Маргариты, довольно непонятные мои извинения перед ней.

– На сегодня достаточно, мои маленькие друзья, – сказала m-llе Marie, точно мы действительно много сделали. – Теперь вы можете идти. Завтра приходите к 10 часам. Вы увидите, как у нас весело!

– Да, весело, – подумал я, – все плачут! Но, конечно, не произнес этого вслух.

– Кира, – зашептал Женя, все еще угнетенный странным садом, чуть только мы вышли из передней, – а ведь ключа-то он нам не даст!

– Не даст… – уныло согласился я.

III

M-llе Marie сказала правду: в детском саду было очень весело. Пришлось, конечно, отказаться от торжества над скупым садовником, но в новом саду было столько интересного, что тот, прежний, быстро отошел в прошлое.

Дети делились на три группы; нас приняли сразу в среднюю. В этой группе было человек восемь, кроме нас. От двенадцати до часа, на grande rékréation[9], все три группы смешивались, и устраивались общие игры: мнения, шарады, телефон… В сад нас не пускали – говорили, что хозяин дома, брат наших m-llеs, не хотел, чтобы мы туда ходили; говорили, что он жалеет свои цветы и траву. Но мы, конечно, знали, в чем дело: жадный садовник боялся, что кто-нибудь из нас пролезет в зимний сад. «Зачем хозяину цветы и трава, когда он сам не живет в своем доме?» – рассуждали мы.

Женя и я дружили почти со всеми детьми. У нас был только один враг – несносная Маргарита. При m-llе Marie и ее сестре Sophie она не смела к нам приставать, но при третьей учительнице, m-llе Jeannе, становилась смелей.

От неизменных слов m-llе Jeannе: «Бросьте, дети, не стоит ссориться», – веяло такой далекостью и спокойствием, что никто ими не смущался. Она была очень высокая, тонкая и бледная, с очень темными глазами и волосами. Учила ли она с нами новую песенку, показывала ли, как делать особенно пышные цветы из пестрой бумаги, читала ли нам какую-нибудь смешную сказку про зверей, – ее лицо всегда оставалось сосредоточенно-спокойным.

Больше всех она любила Адриэнну, тоже француженку, веселую и живую девочку лет семи. Адриэнна так и висла на ней. Мы с некоторой завистью следили за их быстрым разговором, в котором постоянно мелькало слово «Paris»… Для m-llе Jeannе оно, кажется, было лучшим в мире.

Нашей любимой учительницей была m-llе Marie – полная противоположность m-llе Jeannе. Ни m-llе Jeannе, ни m-llе Sophie не выдумывали таких чудных игр, не вырезывали таких чудных картонных кукол, как она. К тому же она почти всегда улыбалась.

Ее сестра, m-llе Sophie, помогала нам одеваться, разливала за завтраком молоко и редко сидела с нами во время учения. Обе сестры поразительно походили друг на друга: обе маленькие, быстрые и веселые.

Дома мы никак не могли нахвалиться перед мамой нашим детским садом. Одно отравляло счастье: приставание Маргариты. Придем ли мы в новых костюмах, Маргарита уж тут как тут: приседает, вертится, дергает за рукав.

– Женя похож на воробья, а Кира – на мешок с картошкой!

Заплачет ли кто-нибудь, разобьют ли тарелку за завтраком и m-llе спросит о причине шума, тотчас же покрывает все голоса звонкий и резкий голос нашей преследовательницы: «Это Кира толкнул его» или: «Это Кира разбил». Женю она еще терпела, меня же просто ненавидела.

Одним из самых веселых дней в детском саду был день истории с Илюшей. Этот Илюша был в младшей группе, – толстый, стриженый шестилетний карапуз. За ним водился только один недостаток: плаксивость. Но в день памятной нам истории он имел полное право плакать.

Случилось так, что m-llе Marie уехала провожать на вокзал каких-то знакомых, m-llе Sophie занималась по хозяйству, и с нами на целый день осталась m-llе Jeannе.

Во время большой перемены она обыкновенно читала французскую книгу, изредка вскидывая на нас свои большие глаза и лениво произнося свое вечное: «Ведь скучно ссориться». «Ссориться» у нее значило все: и громкий смех, и беготня по скамьям, и бросание друг в друга объедками завтрака.

На этот раз она тоже читала свою книгу.

У нас была одна особенно любимая, но почему-то запрещенная игра – качели: двое стоят неподвижно, а третий, обхватив их за шею, раскачивается. Лучше всех качается тот, кто попадает ногами в стену.

Жене, как тихому и скромному мальчику, почти всегда приходилось служить столбом. Но на этот раз счастье ему улыбнулось, и он весело двигался между Адриэнной и мной, когда вдруг раздался за нашими спинами сначала крик, потом захлебывающийся плач. Плакал Илюша – невинный зритель, в которого попал, думая попасть в стену, Женя.

На вопрос подбежавшей m-llе Jeannе Женя смущенно и тихо ответил:

– Это его нос.

– Илюшенька, Илюшенька, не плачь, – утешал я его. – Мы сейчас пойдем с тобой к нам, ты ляжешь на постель, и все пройдет. А потом ты будешь королем, а мы охотничьими собаками. Хочешь?

– Или ты будешь собакой! – перебил Женя.

M-llе Jeannе сразу согласилась отпустить к нам Илюшу, и через минуту мы все трое бежали по листьям к нашему флигельку.

В передней – никого, в гостиной – пусто. Заглянув мимоходом в столовую, мы помчались в комнату сестер. Люся сидела у стола и что-то писала.

– Люся! Люся! Что случилось! – кричали мы вместе. – У Илюши нос разбился!

Люся при виде красного платка на Илюшином заплаканном лице так и замерла от ужаса.

– Бедный мальчик, бедный мальчик! – повторяла она, доставая из шкапика гигроскопическую вату. – Как это с тобой случилось? Ты упал?

Илюша, было переставший плакать, начал снова всхлипывать.

– Это я его нечаянно лягнул, – пояснил Женя.

– Ну как можно? Бедный, бедный! Очень больно? – говорила Люся, запихивая ему в нос целую гору ваты.

Илюша попробовал было ее вытащить, но не смог: Люся крепко держала его руки.

– Теперь ты похож на Weihnachtsmann’а! – неожиданно проговорил Женя, разглядывавший его, закинув голову и приставив к глазам бинокль из сложенных пальцев. – Только у тебя бороды нет. Хочешь, мы тебе устроим?

– Нет, зачем Weihnachtsmann’а? Он рассердится, когда узнает, что мы его передразнивали. Рассердится и не придет. Лучше будь арапом – арапским королем. Мы тебя разденем, вымажем сажей…

– Лучше жженой пробкой, – вставил Женя.

– Наденем на тебя золотую корону, и ты будешь королем. Хочешь?

– Хочу. Только завтрак будет? – спросил повеселевший Илюша.

– И завтрак будет! У королей все есть: и корабли, и солдаты, и пушки, и дворцы, и конфеты, и шоколадные тянучки. Мы будем таскать тебя на носилках; у тебя будет волшебная палочка, детский сад…

– Я пойду сварю вам шоколада со сбитыми сливками, – проговорила Люся, рассеянно слушавшая наш разговор. – И, пожалуйста, не попадайте друг другу в нос ногами!

Люся ушла. Мы сидели на диване и мечтали.

– Ты чем больше хотел бы быть, королем или королевой? – спросил я Илюшу.

– Не знаю.

– Ну а все-таки? Если бы вдруг появилась фея и спросила – что бы ты ей ответил?

– Не знаю.

– Так тебе все равно?

– Да.

– Так хочешь быть арапской королевой?

– Хочу. А скоро шоколад будет?

Но я уже не слушал его. Арапские королевы не ходят раздетыми. У них чудные платья, на голове перья и корона, в носу кольца. Корона, положим, у нас есть. Платьев у Люси много. Вот будет сюрприз, когда она увидит Илюшу в своем платье! Кольца в нос придется оставить: этот Илюша такая плакса, вдруг ему не понравится, и он опять расплачется?

– Кира, – прервал Женя мое раздумье, – мы его сначала вымажем или потом?

– Сначала, – решил я. – Иди, достань пробку и неси сюда, а я буду надевать ему платье.

Женя побежал. Я вынул сначала зеленое платье.

– Как тебе нравится?

– Как капуста, – безразлично ответил Илюша.

Я обиделся.

– Это совсем не капуста! Это Люсино любимое платье! Ну, а это хочешь? – и я вытащил Люсину черную юбку.

Илюша внимательно осмотрел ее со всех сторон и, наконец, обиженно оттолкнул.

– Тут рукавов нет. Я в ней буду как в пеленках!

Выпотрошив на пол все содержимое шкафа, мы остановились на шелковой полосатой юбке в оборках. Илюше она понравилась больше всех.

– Так хорошо шумит! Такая полосатенькая! – восторженно восклицал он, пока я просовывал его голову через отверстие.

– А наверху ничего не будет? Просто моя синяя матроска?

– Нет, наверху будет… звериная шерсть!

Через какие-нибудь пять минут королева была готова. На плечах ее висел лохматый коврик из-под рояля; полосатенькая юбка, завязанная под мышками полотенцем, тащилась по полу, – недоставало только перьев, короны и пробки.

Я отправился за Женей. Детская была полна дыма. На Женином беленьком личике красовалась пара огромных усов. При виде меня он отбежал от зеркала.

– Я хотел попробовать, как выйдет, – оправдывался он. – Я бы раньше пришел, но Люся не хотела давать мне пробку. Я ей говорил, что это сюрприз, а она все спрашивала – какой. Насилу выпросил. А что королева?

– Очень хороша, сейчас увидишь. Только она все есть просит.

– Ну, потерпит, – хладнокровно проговорил Женя, и мы побежали в комнату сестер.

Наша королева, как и следовало ожидать, плакала.

– Домой хочу, к маме… Я кушать хочу, – тянула она с противными гримасами.

– Да ведь ты королева! Понимаешь? Ты арапская королева!

– Как тебе не стыдно плакать? – возмущался я.

– Никакая я не королева. Я к маме хочу…

– Слушай, Илюшенька, – начал я вкрадчиво, – сейчас ты будешь пить шоколад…

– Люся уже сбила сливки, – вставил Женя.

– Люся уже сбила сливки. Ты сядешь на папино место и будешь пить из большой чашки шоколад. Через пять минут все это будет. Потерпи еще чуть-чуть!.. Ты совсем готов, ты чудная арапская королева. Когда мы тебя вымажем пробкой, ты будешь весь бархатный.

– Весь черный и бархатный, – дополнил Женя.

Мы быстро принялись за дело. Илюша, успокоенный близким шоколадом, стоял смирно. Только из-за глаз вышло маленькое недоразумение: мы хотели их сделать черными (разве бывают арапские королевы с серыми глазами?), но чуть только мы поднесли к одному из них пробку, как Илюша так начал морщиться и так зловеще произнес: «А я сейчас заплачу», что пришлось помириться с серыми. Золотая корона сначала все спускалась ему на шею, перья на стриженой голове никак не хотели держаться, но при помощи Люсиных лент и ваты все устроилось. Королева стояла перед нами во всем своем величии.

– Мальчики, завтракать! – раздался из столовой голос Люси.

Мы побежали. Собственно, бежали мы с Женей, а королева просто заплеталась. За неимением носилок пришлось нести ее на креслице из четырех сплетенных рук.

– Давай кричать ура! – предложил я тяжело пыхтевшему Жене.

– Не могу! Она мне все руки отдавила! – ответил тот, кривясь от Илюшиного груза.

– Она, наверное, пудов пять весит!

– Какое пять! Пятнадцать! Я сейчас упаду!

Шествие двигалось медленно. Пройдено было всего две комнаты, а мы уже еле дышали.

– Я каждый день буду арапкой, – вдруг заявил откуда-то сверху Илюша.

– Арапка – это собака. И не думай, пожалуйста, что мы каждый день тебя будем таскать, – озлобился я.

Женя уже не мог говорить.

На пороге столовой стояла Люся. Наша группа произвела на нее странное впечатление: светло-карие глаза расширились, рот открылся.

– В чем это ты? – воскликнула она, подбегая.

– Он – арапская королева, – с достоинством объяснил Женя.

– Да кто вам позволил трогать мои вещи? Моя самая лучшая нижняя юбка! Дрянные мальчишки! – кричала она.

– Это тебе сюрприз! Ты не рада? – возмутился я.

– Я с тобой больше не разговариваю! Ты, конечно, один виноват! Ты всегда подучаешь Женю на всякие гадости, а Илюша почти в пеленках. Как тебе не стыдно!

Илюша уже начал всхлипывать. Мы стояли сконфуженные. Звонок в передней прервал это неприятное объяснение: приехали за Илюшей.

Напрасно просили мы горничную оставить его еще на немножко. Илюшу, перепачканного и лишенного всех украшений, усадили на извозчика и увезли.

Этот первый визит оказался и последним.

IV

Три дорождественских месяца промелькнули, как сон.

Исчезли в саду кучи увядших листьев; в мутном зимнем небе уныло качались пустые черные ветки; на снегу по всем направлениям бежали дорожки; грот покрылся тоненькими хрустальными сосульками; скрылись в глубоких сундуках под серебряным нафталином осенние пальто с золотыми пуговицами и легкие береты…

В детском саду шла оживленная работа: каждый что-нибудь клеил, вырезывал, рисовал. Старшие дети учили наизусть стихи, средние писали поздравления, младшие вышивали крестиками кольца для салфеток, книжные закладки и подушки. Всюду на полу лежали куски мятой разноцветной бумаги, обрывки шерсти, обрезки картона. Чаще, чем когда-либо, разливались пузырьки клея, образуя на столах лужи, а на руках корочки. Скрипели по глянцевитой бумаге перья, высовывались от усердия языки, сажались и соскребывались кляксы. Их было особенно много, – не только на поздравительных листах, губах и пальцах, но и на лбу у самых волос, за которые схватывались в порыве бессилья маленькие поздравители.

Кроме великолепного розового абажура из мятой бумаги и собственноручно эмалированной тарелочки (первая – работа Жени, вторая – моя), мы приготовили маме еще один подарок: выученное понаслышке стихотворение. Учила его вся старшая группа.

– Как ты думаешь, Кира, – спросил у меня однажды Женя, после того как я выслушал сказанное им наизусть стихотворение, – о чем там говорится?

– Конечно, про детский сад. Ты помнишь, там в одном месте как будто есть garçon?

– А мне почему-то казалось, что про зверей, – разочарованно протянул Женя.

– Ты думаешь, про зверей? А как по-французски зверь?

– Animal.

– Там ведь нет animal.

– Почем ты знаешь? Мы так скоро говорим…

Но стихотворение было выучено, – мама, во всяком случае, разберет, в чем там дело.

Вечером, в сочельник, после получения подарков и прихода Weihnachtsmann’а, за чаем, я шепнул Жене на ухо:

– Пора начинать, а то нас уложат спать.

– Только вместе, – так же шепотом ответил Женя.

– Что вы там шепчетесь? – спросила мама.

– Это наш главный сюрприз! – сияя, ответил Женя.

Все насторожились.

– Как! Еще один? – радостно удивилась мама.

Мы встали, переглянулись, затем, торопясь и перебивая друг друга, сказали наше стихотворение.

В ответ – странное молчание.

Папа удивленно смотрит на маму; сестры почему-то кусают губы; старший брат, плохо знающий французский, презрительно улыбается (должно быть, от зависти); у мамы недоумевающее лицо.

– На каком это языке? – спрашивает она.

Мы краснеем.

– Конечно, на французском! – храбрюсь я.

– Я не поняла ни одного слова.

Все смеются. Я смотрю на Женю: он весь красный и вот-вот расплачется.

– Пусть скажет один из вас и помедленней, – предлагает папа.

– Вам-то хорошо слушать, а каково нам говорить, ничего не понимая, – с горечью думаю я.

– Ну, что же?

У Жени от обиды трясется губа.

– Сказать или не сказать? Скажу.

Леселинар ишер ибаш,

Клош кариронэ дема,

Жезиенэ наиерже паш…[10]

Общий хохот. У меня на глазах слезы. Женя плачет.

– Ничего вы не понимаете по-французски, – всхлипываю я. – У нас все старшие дети это учили.

– Теперь я поняла. Это очень веселое стихотворение, – говорит мама.

– Нет, ты нарочно! Я даже до конца не сказал…

Это кровное оскорбление смылось только папиным обещанием повести нас на днях в зоологический сад.

V

Рождество. За окнами синее небо, в белой детской розовые мечты.

– Женя, хороший был день вчера?

– Хороший. А сегодня еще лучше.

– Как ты думаешь, будет на елке серебряный дождь?

– Конечно, будет. Золотой, серебряный – всякий!

– А Маргарита будет?

– Непременно. Помнишь, она еще говорила m-llе Jeannе, что придет в розовом платье? Она еще так обиделась, когда m-llе сказала, что она и так розовая.

– Жалко. Ну, все равно! Я уверен, что будет чудно! Только нам нужно вставать. Ты не помнишь, где конфеты для m-llеs?

– У мамы в комнате, на столе. Ну, раз, два, три…

Ровно в девять часов мы стояли перед дверью детского сада с коробками и цветами в руках. Нам долго не открывали.

– У меня цветы лучше, – хвастал Женя, – у меня розы.

– Мне мои больше нравятся. У меня и так на коробке розы!

– Это не розы, а шиповник.

– Все равно.

Этот вопрос так и остался невыясненным, потому что распахнулась дверь.

– Здравствуйте. Поздравляю вас с праздником! – встретила нас расфранченная горничная. – Барышни еще спят.

– Вот сони! – воскликнул Женя.

Я укоризненно дернул его за рукав. Горничная засмеялась.

– Вы больно рано пришли.

Qui est la? Qui est la?[11] – послышался откуда-то издалека голос m-llе Marie. – Матриона! Матриона!

Горничная убежала. Мы разделись и встали в дверях, крепко прижимая к себе подарки.

– А все-таки у меня лучше, – не унимался Женя. – У меня настоящие розы, а у тебя нарисованные.

– Зато нарисованные никогда не завянут. Ты думаешь, m-llе очень нужны какие-то глупые девочки на твоей коробке?

– Посмотрим… – с предвкушением близкого торжества проговорил Женя.

В соседней комнате послышались шаги. Мы замолчали и приняли приятный вид.

– Барышни проснулись и вас ожидают.

Матрена шла впереди, мы за ней. Мы еще никогда не были в комнате m-llеs и потому чувствовали себя немного неловко.

Первое, что поразило нас в этой комнате, было множество портретов на стенах, второе – сами m-llеs. Вместо обычных синих платьев на них были какие-то пестрые, страшно яркие балахоны с массой оборок и лент.

– Наши милые маленькие друзья! Как мы рады вас видеть! – говорили они, целуя нас.

– А это я вам к Рождеству, – сказал я, протягивая m-llе Marie сначала коробку, потом букет.

– Это я вам к Рождеству, – повторил Женя, делая то же с m-llе Sophie.

– Как мы тронуты! Зачем? Зачем? Какие чудные розы! Поблагодарите вашу маму, – восклицала m-llе Marie, суетливо бегая по комнате.

Пока Женя передавал мамино поздравление, я принялся разглядывать портреты. Это были портреты детей: больших и маленьких, кудрявых и стриженых, смеющихся и серьезных.

– Эти дети тоже приходили в детский сад? – спросил я подошедшую m-llе Sophie.

– Да, это все маленькие ученики и ученицы. Многие из них уже в гимназии.

– А эта тоже в гимназии? – и я указал на фотографию девочки в золотой рамке, висевшую над постелью одной из m-llеs.

– Нет, это наша маленькая племянница Blanchette. Она всегда живет в Лозанне.

– Там хорошо? Там есть море?

– Моря там нет, но есть озеро – Женевское, или Леманское, – голубое, тихое, с белыми парусными лодочками.

– Когда я вырасту, я непременно туда поеду. Почему вы туда не едете?

Лицо m-llе Sophie сделалось грустным.

– Долго рассказывать, да ты и не поймешь. Пойдем лучше посмотрим, что там m-llе Marie показывает Жене.

M-llе Marie сидела у письменного стола; Женя стоял подле нее и рассматривал какие-то картинки.

– Я показываю Жене фотографии нашей школы, – сказала m-llе Marie, обращаясь к сестре, – показать им, может быть, наши семейные карточки?

Та согласилась. M-llе Marie достала с полки небольшой альбом из темно-красной кожи, украшенный серебряными разводами, и распахнула его на первой странице.

– Это мы обе с мамой, когда нам было пять и шесть лет. Похожи ли мы здесь?

Мы переглянулись. На нас смотрели две девочки в локонах. Одна держала в руке мяч, другая куклу. Руки матери лежали у них на плечах.

– Похожи! – воскликнул Женя. – Только вы теперь лучше!

M-llеs дружно расхохотались.

– А это мой брат, когда был в коллеже, а это папа с m-llе Sophie, а это опять мы, шестнадцати и семнадцати лет, а это наша бабушка… – говорила m-llе Marie, перелистывая толстый альбом.

– Как странно! Неужели и вы были маленькими? – спросил я.

– И мы были маленькими, и ты сделаешься большим, – petit poisson deviendra grand, pourvu que Dieu lui prète vie.

– Разве я petit poisson?

– Не petit poisson ты, а petit garçon![12] – воскликнула молчавшая до сих пор m-llе Sophie и, притянув меня за плечо, поцеловала в голову.

– Нет, а все-таки, почему же здесь про рыбку? – допытывался я. – Расскажите, m-llе! Ну пожалуйста!

– Нет, про рыбку не надо; лучше про то, как вы были маленькие, – перебил меня Женя.

– Хорошо. А про рыбку я расскажу после праздников всем детям. Согласен, Кира?

– Согласен, согласен! Ну, как вы были маленькие?

– Мы жили в Лозанне, на тихой улице с большими садами. Нас было две сестры и брат…

– Маленький или большой? – перебил я.

– Он был старше нас на пять лет. Папа был учителем в одном пансионе для барышень, он преподавал историю…

– Какую историю?

– Древнюю, среднюю и новую. Когда вы поступите в гимназию, вы тоже будете ее учить. Кроме преподавания в пансионе, у него еще были уроки в коллеже и частные.

– Он приходил домой только в семь часов. M-llе Sophie и я уже с половины седьмого стояли у окна и поджидали его…

– А вы стучали ему в окно? – перебил Женя.

M-llе Marie улыбнулась.

– Стучали. А он посылал нам воздушные поцелуи. Наша мама была больна и редко выходила из комнаты. Только в очень теплую погоду она садилась с шитьем в садике.

– А что она шила? – спросил я.

– Чинила нам белье, шила платья.

– Почему же она не отдавала портнихе?

– У нас было мало денег. По утрам мама давала нам уроки пения. Мы тогда еще были очень маленькие. Потом мы играли в садике. Он был небольшой, но очень красивый. Посредине рос огромный платан, около дома было несколько розовых кустов. Вместо травы сад был посыпан гравием, – это мелкие, мелкие камешки.

– А ваш брат где был? – спросил Женя.

– Он учился в коллеже, где папа преподавал историю. С самого начала он шел первым учеником. Вечером мы четверо – папа, Louis, m-llе Sophie и я – шли на набережную. Папа покупал нам конфет, мы глядели на озеро, слушали музыку и к половине девятого возвращались домой к маме. Так шла наша жизнь до маминой смерти. Мне тогда было одиннадцать, m-llе Sophie десять лет. Нас приняли бесплатно полупансионерками в папин пансион. Мы оставались там от восьми утра до восьми вечера. В восемь папа заходил за нами, и мы шли домой. За год до нашего окончания умер и папа. Последний год мы были пансионерками; Louis тогда был уже в России, на месте…

Мы уже давно перестали спрашивать. Умерла мама, умер папа – как же это возможно?

M-llе Marie при виде наших задумчивых лиц вдруг сделалась веселой, достала из шкафа шоколада, m-llе Sophie налила нам кофе, и через несколько минут мы уже сидели за столом, с любопытством расспрашивая о предстоящей елке.

– Подождите до вечера! Подождите до вечера! – повторяли m-llеs с таинственными улыбками.

– А Маргарита непременно придет?

– Ты, кажется, ее не очень любишь? – спросила m-llе Marie.

– Я? Я ее ненавижу! – горячо воскликнул я.

M-llеs смеялись.

Мы с Женей чувствовали себя чудно. Эти m-llеs в пестрых балахонах были куда лучше тех темно-синих, ежедневных. Неужели они опять когда-нибудь сделаются темно-синими?

На ковре играл яркий луч; небо в окне сияло особенно ярко.

Вдруг – звонок.

– Это за господами Кирой и Женей пришли, – сказала вошедшая Матрена.

Как? Уже? Сколько же времени? Неужели двенадцать и мы уже здесь три часа?

Мы благодарили за рассказ и угощение; m-llеs – за подарки и просили кланяться маме.

– А где теперь Louis? – спросил Женя уже в дверях.

– Он здесь, в России, – ответила m-llе Sophie.

От розового дома до нашего флигеля мы шли молча. Молча вошли в детскую. Женя сел у окна.

– Скучно, Женя? – спросил я, садясь на ручку его кресла.

– M-llеs жалко… – дрожащим голосом ответил Женя. – Всех жалко… Знаешь, мне кажется, что твои гвоздики больше понравились, чем мои розы…

Я промолчал.

VI

– Ну, мальчики, идите. Веселитесь побольше, будьте вежливыми со всеми, а главное – не объедайтесь. Я пришлю за вами Дуню. Идите, идите, – говорила мама, целуя нас перед отходом.

Уже темно. Снег весело похрустывает под ногами. Мы еще никогда не были в саду так поздно.

Окна верхнего этажа в розовом доме ярко освещены. Как он сейчас похож на замок!

– Кира, Кира, скорей! Вдруг опоздаем! – беспокоится Женя.

Взявшись за руки, мы быстро бежим по обычной дороге. Хлоп… Это Женя упал мне прямо под ноги. Я лечу вслед за ним. Несколько секунд мы весело барахтаемся, выдергивая друг из-под друга руки и ноги, затем вскакиваем и, отряхиваясь, бежим дальше.

– Тебе не больно?

– Нет. А тебе?

– Мне тоже нет. А вдруг нас Маргарита видала из окна? Вот будет дразниться!

– Мы скажем, что нарочно катались в снегу!

Вот мы и в передней.

– Скорей, скорей, Кирочка и Женя! Уж все гости съехались, – торопит нас Матрена, помогая раздеваться.

– А кто приехал?

– И барыни, и господа.

– А Маргарита приехала?

– Как же, – здесь, с мамашей.

Яркий свет заставляет нас на секунду зажмуриться. Господи, сколько чужих!

– Кира, – шепчет Женя, – нужно со всеми здороваться?

– Не знаю. Спроси у m-llе Marie, – так же шепотом отвечаю я.

Вот и m-llе Marie! Она опять в новом платье – сером с кружевами.

– Почему без мамы?

– Мама боится, что нам помешает.

– Такая добрая мама? Очень жаль, что мы ее сегодня не увидим. Сейчас все начнется. Мы вас только и ждали.

«Будьте повежливей», – вспоминается мне наставление мамы, а за этим мгновенно – неужели со всеми?

С кем сначала?

У зеленого стола сидит седая дама в очках. Мы направляемся к ней, издалека протягивая руки.

– Здравствуйте! – говорим мы в один голос и одним движением суем ей в руку свои правые.

Дама строго смотрит на нас, но все-таки пожимает.

Рядом с ней – толстый господин, тоже седой.

– Здравствуйте! – повторяем мы уже храбрей.

– Это что за молодцы?

– Я – Кира, а он – Женя, – быстро отвечаю я.

– Мы только что здоровались с вашей женой, – развязно добавляет Женя.

Господин поднимает брови.

– С моей женой?

Женя указывает пальцем на старую даму.

– Вот!

Господин хохочет как сумасшедший. Мы, обиженные, быстро отходим от него к детям.

Маргарита, конечно, ярче всех одета и громче всех говорит.

– Кира! Женя! Глядите! – кричит она, подбегая к нам. – Рядом с m-llе Sophie дама в бархатном платье, с лорнетом!

– Ну, что же?

– Это моя крестная мама! Я уговорила ее приехать со мной на елку. Тебе нравится ее платье?

– Да.

Маргарита мило улыбается. На ней розовое платье, розовые чулки и розовые туфли с каблучками.

Остальные дети тоже разряжены. Одни сидят с родителями, другие группами шепчутся, третьи, пришедшие одни, беспокойно крутятся на месте со всеми признаками нетерпения.

Наконец из двери рабочей комнаты выходит m-llе Marie. Все глаза устремляются на нее. Она с минуту шепчется с m-llе Sophie, затем хлопает в ладоши:

– Дети, в пары!

Начинается невероятная суетня. Все толкаются, никто никого не слушает, кто-то начинает плакать, несколько детей, было вставших в пары, снова расходятся. M-llеs бегают по гостиной, уговаривая всех вести себя получше.

В разгар суматохи я потерял Женю. Вот он, во второй паре с мальчиком из старшей группы.

– Женя! Женя! – отчаянно кричу я. – Иди ко мне!

– Сейчас! – кричит Женя.

Ко мне подходит m-llе Sophie, ведя за руку маленького мальчика.

– Встань с Юрой, – говорит она мне.

У мальчика большие синие глаза, розовые щеки и золотые локоны. Это, наверное, принц. Только принцы носят такие бархатные курточки с кружевными воротниками.

– Вы принц? – спрашиваю я, осторожно дотрагиваясь до его волос.

– Меня зовут Юра. А тебя?

– Меня Кира. Сколько вам лет?

– Мне семь, а тебе?

– Мне уже семь с половиной. Скажите, Юра, где ваше царство?

– У меня нет царства, но дома у меня был свой ослик.

– Вы русский?

– Я швейцарец.

Швейцарский принц! Швейцарский принц! Я стою за руку со швейцарским принцем! У него дома был свой ослик!

Я хочу к Жене, но замечаю, что первые две пары уже скрылись в комнату m-llеs.

– Тише, тише! – приговаривает m-llе Sophie.

Пара за парой исчезают в дверях. Еще три… Еще две… Вот последняя скрылась, – очередь за нами.

В комнате m-llеs все по-старому: никакой елки нет.

– Слушайте, дети! – громко говорит m-llе Sophie. – Сейчас будет лестница. Идите, пожалуйста, друг за другом очень медленно, не прыгайте через две ступеньки и не толкайтесь.

Около письменного стола – дверь, которой утром не было. Дети друг за другом исчезают в тусклую полутьму.

– Юра, куда мы идем? – спрашиваю я.

– Меня по-французски зовут Жорж, – говорит он, точно не услыхав моего вопроса.

На лестнице смех и легкий визг. Сейчас и мы пойдем!

Ступенек не видно, шагов не слышно, – странная лестница! Я великодушно иду вперед, оберегая швейцарского принца. Но опасности не встречается. Внизу стоит m-llе Marie, ласково протягивающая мне руку.

– Ты не боялся?

– Нет.

– И твой брат вел себя героем. Вы храбрые мальчики!

– И он храбрый! – говорю я, оглядываясь на Юру.

– Он? – Лицо m-llе Marie сияет. – О, он настоящий швейцарец!

Мне хочется расспросить ее подробней, но она уже отошла к первым парам, успевшим перессориться.

Я разглядываю место, куда нас привела лестница: длинная комната с круглым окном наверху.

В темноте – сдержанный шепот.

Вдруг, как яркий солнечный луч, – звон колокольчика.

Кто-то вскрикнул. Юра схватывает меня за руку. Скрип раскрываемой двери… Где-то впереди голос M-llе Marie:

– Идите, дети!

Наша вереница снова приходит в движение.

– Все вошли?

– Все, – отвечаю я. (Мы с Юрой в последней паре.)

– Раз, два, три! – считает m-llе Marie.

Резкое чирканье спички… Золотой огонек… Уже не огонек, а змейка… Змейка крутится; одна за другой зажигаются разноцветные свечи… Что-то золотое, серебряное, красное, синее, зеленое… Елка! Елка в зимнем саду!

– Женя! Женя! – кричу я, вырывая руку из Юриной руки.

Женя в двух шагах от меня. Рот его полуоткрыт, глаза так и впились в елку. Я дергаю его за рукав. Он вздрагивает.

– Кира, смотри: Weihnachtsmann’ы на ветках сидят!

– Где? – удивляюсь я.

– Целых три – разве не видишь? Вон, у барабана!

– Так это фальшивые… – разочарованно объясняю я.

Мы рассматриваем елку.

– Я так и знал, что мы когда-нибудь попадем сюда! – счастливо восклицает Женя.

Какой-то пожилой господин в сюртуке подходит к нам.

– Это вы – Кира и Женя?

– Да, это мы.

– Что же, нравится вам елка?

– Нравится.

Он долго смотрит на нас.

– А знаете ли вы, кто я?

– Вы чей-то папа.

– Юрин папа. Ты, кажется, знаешь Юру? – обращается он ко мне.

– Знаю: он швейцарский принц, и у него дома был свой ослик.

– Кто это тебе сказал?

– Про принца я сам догадался – у него такой воротник. А про ослика он мне сам сказал.

– Гм… Значит, он принц. Ну, а я, значит, король?

– Нет, вы не король. У королей на голове корона, а в руке палка с мячиком, – отвечает за меня Женя.

– Где же ты видал королей?

– На картах и в «Принц и нищий».

– Если Юра принц, я, может быть, нищий? – улыбаясь, но обиженно спрашивает он Женю.

Женя задумчиво оглядывает его с головы до ног.

– Нет, вы похожи на того сумасшедшего… Нет, разбойника…

– На кого?

Господин, кажется, по-настоящему обиделся.

– Я забыл, как его звали. Кажется, Баба.

– Ка-ак? Баба? Может быть, Баба-яга?

– Да нет! Ведь Баба-яга – дама, а тот Баба – господин!

– Ничего не понимаю! Странному вас учат в детском саду!

– Он хочет сказать, что вы похожи на Али-Бабу, – вступаюсь я.

– Ну да, конечно! – радостно восклицает Женя.

Господин смеется. Совсем как тот, наверху!

– Какой он глупый! – шепчет мне на ухо Женя. – Ничего не понимает, а сам смеется.

Господин, все еще смеясь, отходит к другим детям.

– В круг! В круг! Становитесь в круг! – кричит m-llе Marie, раскрасневшаяся от всех этих волнений.

Взрослые отходят в сторону, дети берутся за руки. Я стою между Женей и Юрой. Из соседней комнаты доносится музыка, – что-то громкое, веселое, – и мы начинаем бежать вокруг елки.

Свечки, красные, синие, зеленые шары, золотые орехи, ангелочки, яблоки, апельсины, Weihnachtsmann’ы, барабаны, – все это блестит, переливается, бежит за нами. Я уже не чувствую своих ног. Музыка, разноцветные блестки, быстрое кружение… Уж не летим ли мы?

Нет, не летим! Стихает музыка, замедляется кружение.

– Еще немного! Еще немного! – подбадриваю я Юру.

– Я очень устал, – спокойно отвечает тот, – и волосы в глаза лезут.

Эти слова мгновенно расхолаживают меня. Мне уже не хочется бежать. Круг разрывается, подходят взрослые.

Юрин папа берет меня за руку.

– Ты любишь своих m-llеs?

Вспомнив его смех, я отвечаю очень сухо:

– Да.

– Ты, кажется, сердит на меня?

Я молчу.

– Ну, не сердись. На елке никто не должен сердиться. Ты очень дружен со своим братом?

– Да, очень.

Господин молчит, точно ищет, что бы еще сказать. Я решаюсь возобновить разговор сам.

– А вы тоже любите наших m-llеs?

– Тоже. Очень, – серьезно отвечает он.

– Может быть, вы тоже приходили в детский сад, когда были маленьким?

– Нет, я старше m-llеs… Смотри, смотри, там уже игрушки раздают. Заговорились мы с тобой!

Рядом с елкой большая закрытая корзина; вокруг нее собрались уже все дети. Как я не заметил, что ее втащили?

– Дети, берите по очереди из корзины по одному пакету, – говорит m-llе Marie.

Первой выскочила, конечно, Маргарита.

– Мне самое лучшее достанется! – провозглашает она, наклоняясь к корзине.

Полная тишина. Все смотрят, затаив дыхание. Маргарита долго копается, шелестит бумагой.

– Скорей! Скорей! Нужно и другим дать! – торопит m-llе Marie.

Наконец она выбрала. В ее поднятой руке что-то большое, круглое, завернутое в бумагу.

– Вот!

Все шеи вытянуты; вокруг завистливый шепот.

– Самое большое, – ворчит стоящая передо мной девочка.

Маргарита медленно развертывает… барабан!

– Девочка с барабаном! Ха-ха-ха! – заливается соседка, встряхивая косичками. (Она тоже не любит Маргариту.)

Другие дети тоже смеются, и Маргарита, недовольная, надутая, отходит в сторону со своим злополучным барабаном.

Вытаскивание продолжается. Следующая девочка вытащила ванну с куколкой. Третьим стоит Женя. Мое сердце начинает биться: вдруг и он вытащит какую-нибудь ванну? Нет, слава Богу, – что-то непохожее на ванну. Он быстро развертывает бумагу и, сияя, показывает мне издали пистолет.

До меня еще далеко. Я опоздал и стою последним.

– Ты что бы хотел получить? – спрашивает меня стоящий рядом Юрин отец.

– Ослика или велосипед.

– К несчастью, они не умещаются в корзинке, – говорит он.

– Ну, тогда зверинец.

– Посмотрим, улыбнется ли тебе счастье!

Господи, как долго! Еще целых три до меня: Адриэнна, Юра и девочка с косичками. Мне останется самое худшее. Я с нетерпением смотрю, как они вытаскивают.

Адриэнна и Юра уже вытащили, девочка с косичками никак не может выбрать. Вот она выпрямилась и что-то крепко прижимает к себе. Очередь за мной. Я делаю шаг вперед, наклоняюсь к самому дну корзины и вынимаю какую-то завернутую коробку. Быстро открываю: уточки, лодка и красная подковка.

– Хоть не зверинец, а птичий двор, – говорит Юрин отец и объясняет мне, как в это играть: нужно взять красную подковку и двигать ее в разные стороны над тарелкой с водой; лодка и уточки поплывут следом.

Я ищу глазами Женю, чтобы показать ему, какую прелесть вытащил, но он уже занят Юриным поездом: Юра раскладывает рельсы, а он сцепляет вагончики.

Зовут пить шоколад. При виде нарядного стола, сплошь уставленного пирожными, конфетами, фруктами, я сразу понял, как трудно будет исполнить мамину просьбу не объедаться.

Меня посадили между Женей и Юрой. В ожидании шоколада мы играли в телефон. Первая скажет сидящая по эту сторону стола Маргарита.

Она долго выдумывает слово, потом наклоняется к своей соседке и что-то шепчет ей – очевидно, не одно слово, а целую фразу.

Ея движение повторяется от соседа к соседу: на мгновение ухо каждого под крышкой из двух рук говорящего; крышка поднимается, и только что слушавший сам наклоняет губы к уху соседа. Иногда сосед не понимает:

– Что? Скажи погромче!

– Нет, нельзя повторять! Передавай, как понял.

И Маргаритина фраза продолжает свое путешествие. Наконец она доходит до меня. Я чувствую в своем ухе горячее дыхание Юры и еле слышный шепот:

– В Арбатском счастье ест шар.

Беспрекословно передаю эту глупость Жене.

Последним сидит Юрин папа, единственный из старших за этим столом, кроме m-llе Marie.

– Господа, внимание! – провозглашает он, с шумом отодвигая стул. – В Арбатской части пожар!

– Что? Что такое? – слышится со взрослого стола встревоженный голос какой-то дамы.

– Вы шутите, или это серьезно?

Юрин папа смеется.

– Спросите Маргариту!

Все хохочут, Маргарита громче всех.

– Совсем я не так сказала! На горе Арарат три барана орали!

Все еще громче смеются.

В это время начинают разносить чашки с шоколадом, и мы сразу забываем Арарат и Арбат.

После шоколада нас ведут в большую светлую залу с колоннами, зеркалами и паркетным полом. M-llе Marie садится за рояль.

– Cavaliers, engages vos dames![13] – кричит Юрин папа.

Музыка играет что-то очень веселое. Несколько пар уже кружится.

– Кира, вот тебе дама, – говорит Юрин папа, подводя ко мне Маргариту, с которой только что танцевал польку.

– Я с Юрой хочу, – отвечаю я, не глядя на своего врага.

– Разве кавалеры с кавалерами танцуют? – фыркает Маргарита.

– Еще как танцуют! Сейчас увидишь!

Я бегу приглашать Юру. На наше счастье сейчас играют галоп, где роли дамы и кавалера приблизительно одинаковы.

Локоны моей дамы Юры хлещут меня по лицу; все кружится – и мы, и зала; все громче и быстрей играет музыка.

Чувство полета снова охватывает меня. Я что-то громко кричу, еще шире раскрываю глаза…

Галоп кончился. Я никого не видел, ни о чем не помнил. Теперь я знаю одно: я страшно люблю Юриного папу.

Вот он, нагнувшись над роялем, говорит с m-llе Marie.

Я бегу к нему.

– Как ты хорошо танцевал сейчас! – восклицает он.

– Я вас так люблю, так люблю! – говорю я, не помня себя.

Он целует меня в лоб, затем, обернувшись к m-llе Marie:

– Этот мальчик совсем покорил мое сердце!

– Очень рада, – перебирая ноты, отвечает та, – я знала, что эти братья в твоем вкусе.

Галоп сменяется полькой, полька – венгеркой, венгерка – па-де-катр, тот снова галопом.

Все раскраснелись, все запыхались. Старшие, глядящие на танцы из соседней комнаты, от времени до времени подзывают к себе детей, вытирают им мокрые лица, разглаживают растрепавшиеся волосы.

– Посиди смирно!

– Отдохни, милая, ты так разгорячилась!

Но никто не слушается, – пестрые платья продолжают раздуваться, лица улыбаться, щеки гореть.

Вот Женя танцует с Адриэнной. Какой он большой рядом с ней! Какие у нее тоненькие ножки! Но мне никто, никто не нужен, кроме Юриного папы!

Вдруг я замечаю в дверях Матрену. Она точно ищет кого-то глазами.

– Нет, наверное, не за нами, – ободряю я себя, хотя ясно знаю, что именно за нами.

Как, сейчас все кончится?! И танцы, и музыка, и все эти дети, и Юрин папа – вся елка? Так скоро? Женя еще не видел Матрены. Я бегу к нему.

– Женя! За нами пришли!

Он мигом меняется в лице.

– Неправда! Кто сказал?

– Видишь, Матрена стоит!

– Может быть, за кем-нибудь другим?

– Нет, нет, за нами!

Мы смотрим друг другу в глаза и стараемся не заплакать…

– Кирочка, Женя! За вами мамаша горничную прислали!

....................

Темно. Снег грустно похрустывает под ногами.

Мы еще никогда не были в саду так поздно.

VII

Белая детская в тот вечер была пещерой. Это с ней случалось. Нам ничего не нужно было делать: звери сами сходили с картинок, одеяла сами ложились на пол, клеенка сама превращалась в воду. Звери рычали, вода журчала, разноцветный мох мягко шерстился о наши руки и лица.

Мы лежали на каменном выступе и ловили форель. В настоящем озере водилась замечательная форель, – стоило только вытянуть руки, как она сама плыла в них, приятно скользя по ладони холодным, скользким рыбьим тельцем.

Женин ручной лев, исполнявший должность ручного пса, сидел у входа пещеры, чтобы вовремя предупредить нас о грозящей опасности. Великолепная грива его из червонного золота сыпала искры каждый раз, как он повертывал голову; жилистый хвост с толстой кисточкой мерно постукивал о скалу; добрая морда была полузакрыта лапами.

Женин лев на вид мог показаться злым, но мы знали его доброту и привязанность к нам, – разве мог он забыть когда-нибудь, что Женя спас его от смерти, вытащив из лапы острую кость.

Кроме Жениного льва и моего ручного тигра, совсем молодого и потому малоинтересного, в пещере этим вечером находились две сестры-гиены, хромой волк и соловей, которые, несмотря на разность характеров, жили друг с другом как нельзя более душа в душу.

Гиены заходили к нам иногда доесть остатки от добычи тигра и льва; волк обыкновенно прятался от охотников; соловей, от старости перепутавший все свои песни, доживал в пещере последние дни своей жизни.

Мы с удовольствием принимали всякого зверя, требуя в награду от каждого рассказ. Гиены и волк уже рассказали свои истории. В настоящую минуту рассказывал соловей:

– Я жил в Китае, в садах императора. По вечерам мать брала меня на руки и целовала…

– Тут что-то не так! – перебил я недовольно. – У твоей матери были крылья, и она не могла укачивать тебя на руках. Ты опять что-то перепутал!

– Перепутал, – смиренно согласился соловей. – У моей матери были не руки, а чудные пестрые крылья. Когда она распускала хвост, все любовались ею и говорили: «Ах, какой красивый павлин!»

– Соловей! – сердито воскликнул я. – Перестань врать, а то мы тебя никогда не пустим в пещеру!

– Я не вру, – обиженно запищал китайский соловей.

– Если не врешь, то путаешь. Начинай сначала!

– Я жил в садах китайского императора. У меня не было матери. Я свил себе гнездо на лимонном дереве и с утра до вечера пел песни. Однажды китайский император услышал мое пение и взял меня к себе во дворец. Там были чудные комнаты из рубинов и бриллиантов, фонтаны с живой водой и золотые цветы в изумрудных вазах. Когда мы сели за стол, прибежали десять морских свинок и стали разносить тарелки с супом. Эти свинки были одеты как поваренки, а на ногах у них были лодочки из ореховых скорлуп. Я сначала не хотел есть суп, но старушка все упрашивала: «Ешь, мальчик, а то ты не дойдешь до дому». Я стал есть и забыл про свою маму, и забыл про капусту, и у меня вырос длинный нос, – нет, это потом, когда я заснул…

– Женя! – возмущенно воскликнул я. – Ты все перепутал! Это ты «Карлик Нос»[14] рассказываешь!

– Я совсем больше не хочу рассказывать. Как только мне начинает нравиться, ты сейчас перебиваешь. Рассказывай сам!

– Вот еще! Я в последний раз за всех рассказывал: и за оленя, и за олениху, и за оленят…

– Это за одно считается!

– Нет, не за одно, – и за слона, и за белку, – целых пять зверей! А ты за одного рассказать не можешь…

Водворилось сердитое молчание.

Форель спряталась под камни, тигр перестал играть с гиенами, волк повернулся к нам спиной, львиная грива потухла… В пещере стало темно и холодно.

В гостиной пробило шесть.

– Женя, по-твоему, сколько раз било?

– Шесть. Я считал.

– Тебе скучно?

– Да, но зато и тебе скучно.

Короткое молчание.

– Женя, будь соловьем.

– Ты опять скажешь, что я перепутал.

– Ни за что не скажу – увидишь… Ну пожалуйста!

– Хорошо, но если ты опять…

– Ничего не опять… Милый Женя, рассказывай!

– Ну хорошо. Я был китайским соловьем. Когда я распускал хвост, все говорили: «Какой чудный соловей!» Кроме того, я еще пел разные песни. Однажды император услышал меня и взял с собою во дворец…

В моей руке уже забилась форель, в темноте снова загорелась львиная грива, волк повернулся к нам мордой, сестры-гиены встали на задние лапы и затанцевали перед тигром: пещера снова стала теплой и настоящей…

– Во дворце императора жила одна маленькая девочка в красных туфельках…

– Маргарита! – вырвалось у меня.

– Видишь, ты опять мешаешь… Она все танцевала, когда другие молились в церкви; или нет, – она не молилась, а смотрела на свои красные башмаки…

– Кто молился и кто смотрел на красные башмаки? – послышался одновременно со скрипом двери милый, милый голос.

Мы вскочили. Перед нами стоял Юрин папа.

– Здравствуй, Кира! Здравствуй, Женя! Что это вы тут делаете? Сказки рассказываете? Ну, продолжайте, продолжайте!

– Нельзя, – коротко ответил Женя.

– Почему?

– Женя, не говори! – поспешно крикнул я. – Это секрет!

К чему говорить о пещере, когда ничего от нее не осталось? Звери попрятались за камни, вода перестала журчать, форель ушла на дно. Это всегда случается, когда войдет кто-нибудь чужой.

– Секрет? Тогда не надо. Слушай, Кира, ты не знаешь, когда вернется мама?

– Мама вернется в половину седьмого. Вы, может быть, хотите пойти в гостиную?

– Зачем? Мне и здесь хорошо.

– Гости всегда сидят в гостиной, – не знаю почему. Только вы не думайте, что мы не хотим с вами сидеть. Мы очень рады, что вы пришли. Правда, Женя?

– Мы очень рады, – серьезно подтвердил тот.

– И я очень рад, что вы очень рады! – весело воскликнул Юрин папа, усаживаясь в кресло у окна. – Давайте болтать, хотите? Каждый пусть говорит, что придет ему в голову. Начинай ты, Кира.

Я сел на ручку кресла, заболтал ногами и почувствовал себя необыкновенно свободно.

– Если бы я был царем, я утопил бы в море всех коров, чтобы больше не было молока. А потом я всем людям велел бы выдумывать песни, чтобы все ночью приходили ко мне и пели. А сам бы я лежал в гамаке и смотрел бы в трубу со звездочками – знаете, такие пестрые звездочки и все всё время меняются? Нет, я передумал! У меня была бы мышь, такая заводная. Нет, она была бы настоящая, только об этом никто бы не знал. Каждое утро она уходила бы от меня и каждую ночь приходила и все рассказывала бы. Она все знала и видела бы… Нет, я передумал! Я бы…

– Теперь я буду рассказывать! – властно перебил Женя. – Я, когда буду большой, поеду отыскивать Людовика XVII. Это был бедный маленький мальчик. Его посадили в тюрьму, а он никому ничего не сделал. Потом он умер или пропал. Я думаю, что он жив. Я непременно найду его!

– Теперь я скажу: когда вы вырастете, вы оба будете поэтами. Поэт – это тот, кто пишет хорошие стихи. Вы знаете какие-нибудь стихи?

– Еще бы! «Капля дождевая говорит другой»… «Черногорцы? что такое? – Бонапарте вопросил…»

– «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»

– «Посмотри, в углу мерцая, светит огонек…»

– «Что ты ржешь, мой конь ретивый?»

– Попрыгунью-Стрекозу!

– Вы, может быть, и песни какие-нибудь знаете?

– Много!

– Какие? Спойте мне что-нибудь!

– Русскую или французскую?

– Французскую!

– Про biquette, хочешь? – шепнул я Жене.

Ah, tu sortiras, biquette, biquette!

Ah, tu sortiras de ce chou là![15]

– быстро и громко запели мы.

Юриному папе наше пенье очень понравилось, и он попросил еще. Но мы уже выдумали другое: ставить рядом с ним наших фарфоровых кукол величиной с катушку. Мы бежали рядом с ним, согнувшись вдвое и держа у каждой его ноги по маленькой кукле.

– Теперь вы великан, а это карлики. Вы добрый великан, вы не должны их давить!

За этим занятием застала нас мама. Она поблагодарила Юриного папу за возню с нами и увела его в гостиную.

Мы приуныли. Напрасно щурились со стены милые звери – уже не хотелось ни пещеры, ни озера, ни рассказов. Попробовали представлять цирк – ничего не вышло.

После вечернего молока, принесенного в детскую Дуней, мы, молча раздевшись, нырнули в свои белые кроватки.

Сквозь дыру в занавеске было видно, как падает снег. Падает, падает…

Я зажмурился, прижал к себе подушку, свернулся клубочком и начал думать о длинной-длинной лестнице. Вот я ступил с последней ступеньки на предпоследнюю, с предпоследней на предпредпоследнюю, с предпредпоследней на предпредпредпоследнюю…

И вдруг все пропало – и ступеньки, и кровать. Я тихо падал куда-то, все падал, падал…

– Дети, вы спите?

Это мама вошла в детскую со свечкой.

– Нет, я не сплю! – отвечаю я, приподнимаясь на локтях, ‒ иди ко мне, мама!

– Нет, ко мне!

Женя тоже проснулся.

– Я сейчас ухожу, детки; мне только нужно рассказать вам одну новость. Вы слушаете?

– Да, да! Какую? Что случилось?

– Людвиг Эрнестович сейчас сообщил мне, что продает дом с флигелем и садом.

– Кто это – Людвиг Эрнестович?

– Брат m-llе Marie и m-llе Sophie. Он ведь сегодня играл с вами.

– Юрин папа? Брат? Женя, Женя, слышишь? Это тот самый monsieur Louis! – кричу я.

– Как странно! – восклицает Женя, просовывая пальцы сквозь сетку своей детской кровати.

– Значит, нам придется отсюда уезжать. Детский сад переводится куда-то за Москву-реку. К тому же вы начинаете забывать немецкий. У вас опять будет Fräulein, – говорит мама.

Я ничего не могу сказать от волнения. Детский сад за Москву-реку… уезжать… новая Fräulein… Да что же это такое?

– Мама!

– Спокойной ночи, деточки, завтра наговоримся. Спите, милые! – говорит мама, целуя сначала Женю, потом меня.

С минутку она еще стоит в соседней комнате. Я пристально гляжу на светлую полосу из-под двери. Полоса исчезла, – мама ушла.

– Кира, ты не спишь? Кира, слушай! – шепчет Женя со слезами в голосе, – неужели мы насовсем уедем отсюда?

– Знаешь, Женя, мне кажется, что все это нам снится. Завтра утром мы проснемся, и все будет по-старому.

– И я докончу про соловья, – успокоенно заключает Женя.

VIII

В доме укладывались. Целый день выдвигались ящики, опустошались шкафы, звенела посуда.

Везде на полу лежали груды полузавернутых вещей и книг. Дуня с ног сбилась, бегая из одной комнаты в другую.

На коленях перед сундуком стояла мама, не доверявшая никому укладывания своих любимых книг и вещей.

– Кира, принеси из гостиной альбомы, а ты, Женя, дай мне портреты.

Мы стремглав бежали исполнять мамино поручение. Когда у мамы в данную минуту не находилось для нас дела, мы шли к сестрам.

– Люся, дай мне поукладываться! Лена, хочешь, я тебе помогу? – приставали мы.

– Нет, нет, я сама! Только не мешайте! Я уложусь и пойду с вами гулять, – нетерпеливо говорила Люся.

– Тогда я Лене буду помогать! Лена, что тебе уложить?

Но Лена тоже встречала нас довольно холодно.

Мы чувствовали себя обиженными: разве они лучше умеют, чем мы? Вот мы уже давно готовы со своими вещами, а они все еще возятся. Чтобы избавиться от наших навязчивых услуг, нас посылали в сад. Каким грустным он был в этот день! Даже снежная баба не выходила – рассыпчатый снег не держался. Дорога к гроту была засыпана; зимний сад стоял пустой, – все растения исчезли. Их увезли в новый дом monsieur Louis, за Москву-реку.

– Зачем он продает наш дом? Разве можно найти лучше? – жалели мы. – Кто здесь будет жить? Кто будет лазить на наш грот? Может быть, его тоже сломают. Куда идти? Хорошо бы к m-llеs, но они тоже укладываются, и мы тоже им будем мешать. Как странно, что никогда больше не будет детского сада! А может быть, здесь будет другой?

Вечером, в семь часов, к нам пришли m-llеs, которых пригласила мама.

Услышав звонок, мы сами побежали открывать.

– M-llеs, вы когда уезжаете? У вас все уложено?

– Мы едем послезавтра; нужно еще кое-что докончить. А вы завтра едете?

– Завтра рано-рано утром.

Вышла мама.

– Bonjour, m-llеs! Как я рада вас видеть! Мальчики так много рассказывали мне о вас, – вы совсем их приручили.

– Да, мы были хорошими друзьями, – сказала m-llе Marie.

– Пойдемте чай пить, – предложила мама.

Как странно нам было видеть m-llеs за нашим столом!

Сначала мы знали только утренних, темно-синих, потом узнали пестрых, потом праздничных, а теперь они опять сделались новыми.

– Вас не очень измучили Кира и Женя? – спросила мама с улыбкой.

– О, нет! Напротив! – в один голос воскликнули m-llеs.

– Я так и знал, что вы так скажете! – торжествуя, воскликнул Женя.

Я молча пододвинул им варенье.

– Вы думаете продолжать свой детский сад? – спросила мама, обращаясь к m-llе Marie.

– Мы еще не знаем. Мы с Sophie, может быть, совсем уедем на родину.

– Мама, поедем тоже совсем на родину! – предложил Женя. – Мы там будем кататься на осликах. Ведь там все катаются – правда, m-llеs?

– По крайней мере, в наше время катались, – улыбаясь, ответила m-llе Sophie.

В эту минуту я заметил, что Женя мне усиленно подмигивает, указывая на дверь.

– Мама, можно нам пойти в детскую? Мы сейчас вернемся, – сказал я.

Мама позволила.

– Знаешь что, Кира? – захлебываясь заговорил Женя, как только мы очутились за дверью. – Я решил подарить им последний вагончик. Он все равно не прицепляется! Как ты думаешь, они обрадуются?

– Еще бы! А я тогда подарю… Что же мне подарить? Разве волка?

– Жалко! – протянул Женя.

– А ты думаешь, им не жалко было отдать нам на память швейцарские домики?

Женя задумался.

– С вагончиком-то я решил – он все равно сломанный! А волка я бы на твоем месте не отдал, он нам нужен для пещеры. Да, может быть, они и не сумеют с ним обращаться, еще испугаются, когда он зарычит! Нет, лучше подари им свою немецкую книгу. Знаешь, ту, без картинок, которую нам Fräulein подарила.

– Да, но понимают ли они по-немецки? – смутился я.

– Ничего! Поймут! – убежденно воскликнул Женя. – А если не поймут – не беда: она такая скучная!

Мы начали рыться в своей корзине. Когда мы вернулись в столовую, мама о чем-то оживленно говорила с m-llеs. При виде нас все умолкли, из чего мы заключили, что темой для разговора служили мы.

– Что вы делали? – спросила мама.

Мы, сконфуженные, спрятали подарки за спину.

– Кира, ты первый, – шепнул Женя.

– Нет, ты первый! Ты задумал, ты и должен начинать.

– Зато ты старший!

Последний довод сразил меня.

Я вынул из-за спины книгу.

– M-llе Marie, это вам и m-llе Sophie от нас на память за швейцарские домики.

И я положил свой подарок на колени удивленной m-llе Marie.

– Это тоже… за швейцарские домики, – пробормотал Женя, торопливо всовывая в руку m-llе Sophie свой вагончик и опрокидывая на нее мимоходом молочник. – Он все равно не прицепляется, – не помня себя от смущения, пролепетал он.

– Что не прицепляется, молочник? Во всяком случае он зацепляется, – сказала мама, вытирая салфеткой руки и платье m-llе Sophie.

Я ущипнул Женю за локоть.

– Я хотел сказать… Нет, это так! – быстро поправился он.

M-llеs были в восторге от подарков. Немецкая книга оказалась очень интересной (я никогда не думал, что она может кому-нибудь понравиться!); Женин вагончик тоже был одобрен, хотя в нем открылся еще один маленький недостаток: когда m-llе Sophie захотела пустить его по скатерти, он сперва жалко заковылял и тотчас же опрокинулся, вертя в воздухе двумя колесиками, – третьего совсем не оказалось, четвертое не работало.

– Это ничего, его можно отдать на вокзале в починку… – все еще скороговоркой оправдывался Женя. – Он только сейчас так сломался!

– Ну и Женя! Какого инвалида выискал! – смеялась мама.

– Мама, а ты что подаришь m-llеs? – поспешил я на выручку Жене.

M-llеs покраснели.

– Кира, Кира, разве так можно? Что с тобой? – заговорили они в один голос.

Мама вышла.

– Дети, разве можно ставить людей в такое неловкое положение? Что подумает о нас ваша мама?

– Ничего не подумает. Пойдет и принесет подарок!

Через несколько минут мама возвратилась со своей последней картиной в руках, изображавшей вид из окна на часть переулка и сад.

– Вот, пожалуйста, m-llеs, на память о моих сорванцах.

– Madame, madame, это слишком… Ваша доброта смущает нас… Такая чудная вещь…

– И рама золотая, – хмуро вставил Женя.

– Женя!!

Он смолк, бормоча что-то неопределенное.

M-llеs все еще продолжали благодарить:

– Эта картина всегда будет с нами, будет напоминать нам ваших деток, их добрую маму…

Но Женя не дал им окончить. Хмурый, с надутыми губами, он молча вынул картину из рук m-llе Sophie.

– Ты мне ее давно обещала. Я ее не отдам!

– Что ты, Женя? Я тебе еще такую нарисую! M-llеs уезжают!

– Но ведь я тоже уезжаю!

– Хочешь, я тебе подарю ту, с мельницей, твою любимую?

– Когда? Сейчас?

– Она уже уложена, но как только мы переедем, я сама повешу ее тебе над кроватью.

– Хорошо. Берите, m-llеs, – та мне больше нравится.

И Женя неохотно протянул картинку смеющимся m-llеs. Скоро они начали собираться домой.

– Останьтесь, посидите еще. Куда вы торопитесь? – удерживала мама.

– Вы только по одной чашке чая выпили! – повторил я фразу, часто слышанную мной в гостях.

– И варенье не доели, – добавил Женя.

Но они настаивали на своем: нужно укладываться. Мы все пошли провожать их в переднюю.

– Прощайте, дети, – говорили они, стоя уже в шубах, – не забывайте нас. Помните, что мы вас очень любили!

– Больше, чем Маргариту? – спросил я.

– Больше! Больше всех других детей!

– И мы вас тоже больше всех других детей и больше Жанны! – уже всхлипывал Женя.

У обеих m-llеs стояли на глазах слезы. Я упорно смотрел на блестящую булавочную головку в шляпе m-llе Marie. Вдруг она расплылась, во все стороны от нее пошли лучи… Что-то горячее упало мне на щеку.

M-llеs поцеловались с мамой, еще раз наклонились к нам.

– Прощайте, дети! Идите в комнаты, а то простудитесь, – сквозь слезы проговорила m-llе Sophie.

Скрип открываемой и закрываемой двери, – кончено.

…….............

– Ах, зачем я им подарил такой гадкий сломанный вагончик, который даже на ногах не держится! – всхлипывал Женя.

– А я такую гадкую немецкую книгу!..

Тщетно утешала нас мама, уверяя, что и вагончик и книга понравились, – мы так и легли в слезах.

На следующее утро, еще при свечках, мы навсегда покинули наш домик.

Наш садик

I

Остановившись у главной клумбы и потрогав пальцем темно-красную, только что распустившуюся розу, Женя сосредоточенно нахмурил брови и голосом, таившим какое-то важное намерение, произнес:

– Что по-твоему лучше – розы или гиацинты?

– Неужели ты не знаешь? Конечно, розы! – ответил я.

– По-моему, тоже. Но почему тогда розы растут на клумбе, а не под маминым окном?

– Потому что там гиацинты!

– Но ведь гиацинты хуже… – тут Женя указал глазами на мамино окно. – Какие-то длинные, белые, точно их забыли покрасить. Я бы на мамином месте непременно их всех повыкидал.

– Жалко: росли, росли… Вот если пересадить…

– Да, да, – оживился Женя, – гиацинты сюда, а розы к маме. Выйдет отличный сюрприз! Мы так давно не делали сюрприза!

– Помнишь, как последний не понравился? Эта глупая курица сейчас же вырвалась – только крылья подпалили. А кухарку с этой дачи помнишь? Как она кричала!

– Это все глупости, – сказал Женя, морщась, – мы тогда были слишком маленькие. Давай лучше перекапывать.

Мы засучили рукава.

– Хорошо бы теперь собачьи лапы! – мечтательно вздохнул Женя, раскапывая землю у самого большого куста.

– А куда бы ты потом с ними делся? – спросил я, пуская в ход перочинный нож.

– К обеду я бы надевал перчатки, а целый день ходил бы с лапами, – по крайней мере всяких глупостей не заставляли бы писать.

Несколько минут мы работали молча. Яма увеличивалась медленно. Главное затруднение было в корнях: длинные, скользкие, похожие на грязных червей, они глубоко уходили в землю. Особенно противные пришлось обрезать.

– Я думаю, им от этого ничего не сделается. У редиски всего один корень, а какая она густая, – сказал Женя.

– А верба совсем без корней, – растет себе в бутылке, – поддержал я.

– Оставим по одному корешку, – предложил Женя.

Работа закипела.

Жалкий вид имела главная клумба, когда мы за полчаса отчаянной работы вырвали из нее более половины кустов.

Но как умилялись наши сердца, представляя себе мамину радость!

Гиацинты, осужденные было на полную гибель Женей, не доставили нам ни малейшей трудности. Наскоро выкопав, мы свалили их на клумбу и занялись устройством роз. Времени оставалось мало; каждую минуту могли прийти и испортить нам сюрприз. К самому концу пересадки нас позвали обедать. Три куста пришлось оставить до после обеда, – папа не любил ждать.

– Где вы так долго были? – спросила мама, когда мы вошли в столовую.

– Это секрет, скоро узнаешь!

– А не секрет, почему вы не вымыли рук?

– Это тоже секрет!

– Все-таки пойдите вымойте. Нельзя сидеть за столом с такими руками. Точно вы ими землю рыли!

Мы переглянулись, посмотрели на маму; очевидно, она ничего не знала и сказала это только так.

Нечего и говорить, что мы за тем обедом ели очень мало. Каждую минуту глаза над столом и ноги под столом с молчаливой тревогой совещались о дальнейшем ходе сюрприза.

Подали третье. При виде яблочного мусса мы несколько оживились, и я уже подносил ко рту последнюю ложку, когда в соседней комнате послышалось сначала покашливанье, потом сдержанный шепот дворника Василия.

– Барыня, пожалуйте-ка сюда на минутку!

– Что тебе, Василий? – удивленно спросила мама.

– Извините, барыня, что я вас в неурочное время беспокою, да дело-то очень спешное. – В голосе Василия слышалась тревога.

Мама вышла.

Я взглянул на Женю: он смотрел в тарелку, точно увидел в ней что-то особенно интересное. Остальные как будто ничего не заметили: папа читал газету, сестры о чем-то спорили, Андрюша, как всегда, катал хлебные шарики.

Страшное возмущение овладело мной. Еще бы минутка, и сюрприз бы удался, нас бы целовали, хвалили… Покажу же я Василию! Что – я не успел додумать, так как в столовую вошла мама.

– Господа, вы кончили обедать? Тогда пойдемте в сад; там что-то странное с цветами сделалось. Василий никак не может объяснить, – сказала она, не глядя ни на кого в особенности.

Сердце мое сжалось, – слишком мало радости было в ее голосе и лице!

А вдруг сюрприз не понравится! Даже наверное не понравится! Но мгновенно вслед за этим – неоспоримый довод: ведь розы лучше гиацинтов.

– Что, собственно, случилось? Я не слыхал, – сказал папа, откладывая газету.

– Что-то с цветами. Я сама в точности не знаю. Идемте, господа!

Все встали. Мы вышли последними.

Василий ждал нас у клумбы.

– Только на минуту отлучился, как уж успели изгадить! И кому этакая пакость в голову придет? Экий грех! Попадись он мне, да я бы его тут же своими руками…

Действительно, у клумбы был жалкий вид: беспорядочно разбросанные гиацинты, куски корней, измятые бутоны, истоптанная и всклокоченная земля…

– Совсем помойная яма! – шепнул мне на ухо Женя.

У всех были серьезные лица. Мама о чем-то тихо советовалась с папой, Василий продолжал свои причитания, Люся, присев на корточки, собирала грустные остатки гиацинтов. Только Андрей, став спиной к клумбе, сочувственно подмигивал нам, – он тоже любил сюрпризы.

– Дети, это ваш сюрприз? – как-то слишком холодно спросила мама.

II

История с цветами окончилась так неожиданно блестяще, что мы готовы были с утра до вечера устраивать всем сюрпризы.

Правда, мама сильно огорчилась и выбранила нас за своевольное распоряжение чужой собственностью, но, во избежание подобных случаев, тут же отдала в наше полное владение запущенный кусочек земли в самом конце участка.

– Делайте в нем что хотите, – сказала она, – сейте, сажайте, копайте, выкапывайте, только ничего не трогайте в большом саду.

– Я тебе говорил, что сюрприз удастся! – сказал Женя по дороге в наши владения.

– Для мамы-то не очень…

– Придется для нее развести гиацинтов, раз она их так любит…

В голосе Жени боролись старое отвращение и удивленное уважение к маминым любимым цветам.

– За розами их не будет видно, – утешил я.

Наш садик пока не походил на садик. Четыре сосны и две елочки – вот в каком виде он достался нам. Под соснами находилась маленькая площадка со столом и скамейкой, тоже переходивших в нашу собственность.

Тачку, грабли, лопатки – целый набор детских садовых орудий, обещанный нам папой, – должны были привезти из города только на следующий день. В ожидании этого завтра мы строили планы.

Прежде всего мы решили окружить наш сад китайской стеной, о которой незадолго до этого нам рассказывала старшая сестра. Хорошо было бы сделать ее из камня, но где его взять? Придется помириться на дереве. Как раз у нас четыре сосны; их должно хватить не только на одну стену, но и на башню.

– Жалко, что здесь не море! – сказал я со вздохом.

– Чтобы мы одни катались на лодке? – быстро спросил Женя.

– Нет, для маяка. Но, конечно, у нас был бы корабль – разбойничий. У нас были бы черные плащи, большие шляпы, кинжалы, драгоценности.

– А на озере бывают такие корабли?

– На озере?.. Кажется, нет.

– А то мы сами могли бы устроить озеро. Вырыть его – вот здесь.

В этот миг младший брат Женя превратился для меня в мудрейшего из людей.

– Какой ты, Женя, умный!

– Вот видишь, я тебе всегда говорил, – был его скромный ответ.

Мы начали выбирать озеро.

Окруженные бархатными холмами; прозрачные, зеленовато-голубые, с подплывающими к террасе лебедями; синие, с повторенными в них снежными вершинами; затерянные в сосновом лесу; темно-зеленые, зацветшие лилиями; черные, страшные, ночные; пестрые от разноцветных фонариков на праздничных лодках; всклокоченные пеной и бурные, как море, – все озера, когда-либо виденные на картинках и описанные старшими, прошли перед нашими глазами.

Светлое и все-таки темное, гладкое и все-таки бурное, с пестрыми лодочками и все-таки со страшными разбойничьими кораблями, – такое озеро выбрали мы.

Наши дворцы (Женин – из розового мрамора, мой – из голубого) будут стоять друг против друга – Женин на мягком холме, мой на выступе скалы. От главного входа в каждый дворец спустится к озеру широкая лестница, на концах которой сядут два живых льва. У пристани, меж тяжелых кораблей, закачаются увитые гирляндами лодки с павильоном для музыкантов и разноцветными флагами. Каждый день у наших музыкантов будут новые платья и новые пьесы. Женя взял себе духовой, я – струнный оркестр.

Незаметно спустился вечер. Вспыхнули розовым пламенем окна дачи, повеяло сыростью, где-то слабо просвистел паровоз.

– Ничего, Кира! – сказал Женя, словно отвечая на какой-то мой вопрос. – Скоро здесь будет озеро, и мы всю ночь будем кататься с музыкой.

Мы встали.

– А может быть, не надо разбойников? – спросил я, вытирая о куртку мокрые от росы руки.

– Лучше не надо – они всех режут, дерутся… Нехорошо! – задумчиво ответил Женя.

– Идем скорей к маме!

И мы, взявшись за руки, побежали, то и дело оглядываясь назад, где на нашей земле покачивались в вечернем небе наши сосны.

III

Прошла неделя.

Первое слово утром и последнее вечером в течение этих шести дней было, конечно, – «озеро». Наконец, в седьмой, воскресенье, мы решили во что бы ни стало докопаться до воды.

Почему она не показалась раньше, нам стало ясно из рассказа старшей сестры о петербургском наводнении. Последнее случилось ночью, когда все спали. Значит, вода выступает из берегов только по ночам. То обстоятельство, что в Неве до наводнения уже была вода, а в нашем озере ни капли ее, как-то ускользнуло от нас.

«Выступает из берегов» – вот единственные слова, оставшиеся в нашей памяти из всего рассказа. Берега озера готовы, а раз есть берега, должна выступить и вода.

В последние вечера нам как-то особенно не нравилась наша детская. Вечное молоко на столе, вечные голубые одеяла, старательно подоткнутые под нас уже с девяти часов, вечное: «Спи, довольно болтать!» из соседней комнаты при малейшей попытке одного из нас поделиться с другим новым планом об озере, – все это казалось старым, давно конченным и слишком детским по сравнению с будущими вольными ночами на лодках или в залах наших великолепных дворцов.

Однако никто из старших не замечал перемены, происшедшей за эту неделю в наших лицах, словах и даже голосах. Часто при взгляде друг на друга мы не могли сдержать торжествующей улыбки – до того большим и деловитым казался мне Женя, до того серьезно-взрослым казался ему я.

В воскресенье за обедом полуснисходительный вопрос одного из гостей о результатах нашего «копания в земле» заставил нас окончательно принять втайне давно готовое решение – не возвращаться эту ночь домой, пока в глубине нашей ямы не зажурчит голубая прозрачная вода.

– Теперь нам надо по-настоящему приняться за дело, – сказал Женя, засовывая руки в карманы курточки.

Вид у него был решительный и строгий: откинутая голова свидетельствовала об уверенности все побороть, закушенная нижняя губа служила признаком новых важных забот.

– Мы не должны умереть с голода в нашей яме, потому мы туда возьмем самовар, самую большую колбасу с серебряной головкой, клубничного варенья к чаю и три банки с омарами.

– Только не клубничного, – поправил я, – мне его и так позволяют есть. Лучше малинового, с косточками.

– Нам еще нужно два подсвечника.

Мы тут же распределили роли. Я, как старший, принесу самовар, тяжелую банку с вареньем и подсвечники; на Женину долю остается утащить все остальное.

Дома, на наше счастье, оставались только сестры, – Андрей, по обыкновению, пропал, пользуясь отъездом в город папы и мамы, у кухарки были гости, горничная ушла в лес за ягодами.

До вечернего чая нам удалось добыть все, кроме самовара. О подававшемся на стол нечего было и думать; другой – старый – находился взаперти в кладовке, ключ от которой висел на гвоздике у дворника в сторожке.

Наскоро покончив с молоком, мы отправились туда.

– Кто будет заговаривать? – спросил я, когда между нами и сторожкой осталось всего шагов двадцать.

Женя с радостью предложил свои услуги.

– А мы к тебе в гости пришли, Василий! – невинно-ласковым голосом начал он, входя в маленькую душную каморку дворника.

– Мы ведь давно у тебя не были, – добавил я, следуя за Женей.

Василий при виде нас положил на постель свою гармонику, одернул рубашку и обычным приветствием пригласил нас сесть.

– Ну что, починил? – спросил Женя, садясь на табуретку и указывая пальцем на гармонику.

– Как раз кончил. Теперь будет как новая! А вы что же, Кирочка, не садитесь?

– Спасибо, я все время сидел. Какая у тебя интересная картинка! – воскликнул я, повертываясь к нему спиной и делая вид, что разглядываю наклеенные на стену обложки от мыла и фигуры из модных журналов.

– Ну, что мои против ваших! – скромно ответил Василий.

– Сыграй мне что-нибудь на гармонике! – попросил Женя.

Быстро обернувшись, я увидел спину Василия, наклоненную к постели. В тот же миг ключ был у меня в руке.

Самое трудное было впереди, а именно: выслушать хоть одну песню.

– Сыграй: «Ах вы сени, мои сени», – предложил Женя, легким толчком в спину извещенный мной о благополучном исходе дела.

Василий заиграл.

Ключ, крепко зажатый в кулаке, прямо горел в нем.

– Сени новые, кленовые реше-ет-чатыи… – подпевал Василий, быстро перебирая кнопки.

Женя напряженно глядел в дверь, словно прислушивался.

– Кира, нас зовут! – вдруг воскликнул он. – До свидания, Василий, спасибо за игру!

– Мы скоро еще придем к тебе в гости! – сказал я.

– Мало посидели! Я еще одну песню выучил, послушали бы. Ну а ежели мамаша али кто другой из старших зовет, нужно слушаться.

– Мы очень скоро придем! – утешал я.

– Приходите, приходите. Вот скоро варенье варить буду, вас угощу, – ласково провожал нас Василий.

– Как ты чудно заговариваешь! – воскликнул я, когда звуки гармоники сделались слабее.

– Я потом еще лучше научусь!

В проходе, где находилась кладовка, было темно. Нащупав замок, я дважды повернул ключом, и дверца распахнулась.

– Женя, зажги спичку! – скомандовал я.

Среди всякого старья – сломанной ванны, безногих стульев и корзин – стоял бабушкин самовар. Я с трудом вытащил его за дверь и, поминутно оглядываясь, понес в наш садик. Женя тем временем запер кладовку и пошел относить ключ на прежнее место. Было условлено, что он придет к озеру известить меня о судьбе ключа.

Я сел на краю ямы и, болтая ногами в пока отсутствующей воде, стал вглядываться в кусты, откуда должен был появиться Женя. Как задрожало мое сердце, когда из группы серых кустов вдруг вынырнула его маленькая светлая фигурка.

– Сошло! Его даже дома не было, – быстро заговорил он.

По прерывающемуся голосу было заметно, что он бежал сюда галопом.

– Сейчас мы пойдем спать, – сказал я, заранее любуясь его изумлением.

– Как спать?

– Так, очень просто. Когда Люся будет спать, мы выйдем на балкон и спустимся по столбам в сад. Теперь идем.

Люся уже сидела в детской. (Она любила возиться с нами и всегда в мамино отсутствие укладывала нас спать.)

– Вы опять в саду были? – с притворной строгостью спросила она.

– Да, захотелось прогуляться перед сном, – развязно ответил я.

– Совершенно напрасно: уже десять минут десятого – что бы мама сказала? Раздевайтесь скорей!

Собственноручно сняв с себя все, кроме лифчика (он у нас, как у совсем маленьких, застегивался сзади, за что пользовался нашей особенной ненавистью), мы молчаливо стерпели вождение Люси мокрой губкой по лицу и рукам и без обычных пререканий склонили к подушке старательно расчесанные Люсей головы.

– Вы себя сегодня очень хорошо вели. Я расскажу об этом маме, – сказала Люся, выходя с лампой.

– Спокойной ночи, Пудик, – крикнули мы ей вслед ее детское, данное за некоторую медлительность прозвище.

– Я вам дам «Пудик»! – донесся уже с лестницы ее смеющийся голос.

Несколько секунд мы молчали. Когда наконец проскрипела под лестницей дверь Люсиной комнаты, я окликнул Женю.

– Женя! Ты, кажется, спишь?

– Сам спишь.

– Не злись, не злись, я нарочно. Одевайся!

Мягкий стук босых ног о пол… Тяжелое пыхтение…

– Что с тобой?

– Он опять не застегивается!

(«Он» – это, конечно, лифчик).

– Так брось его, надевай прямо куртку. Чулки надел? Башмаки бери под мышку.

Когда одевание кончилось, мы тихонько прокрались на балкон. Ночь была звездная. Прямо перед нами покачивались темные тополя.

Трах… Трах… Это Женя выпустил из-под мышки башмаки. Секунд пять мы молчим, дрожа от ужаса и прислушиваясь.

– Лезь! – командую я, убедившись, что все в доме тихо.

Он обхватывает один столб, я – другой, и мы мягко скользим до самой земли. Теперь только дойти. Мы невольно беремся за руки. Кругом тихо-тихо, темно-темно. Только в окне сторожки – огонек.

Миновав главную клумбу, мы завернули в левую аллею, с нее на пустырь. Тут только Женя вспомнил о башмаках.

– Я точно в ванне купался – все ноги мокрые, – сказал он, останавливаясь и ощупывая чулки.

– Ничего. В озере еще мокрее будут.

– В озере я весь буду мокрый.

– Я думаю, вода «выступает из берегов» ровно в полночь, – удачно изменил я тему разговора.

– А она нас не затопит?

– Что ты, разве это Нева?

– А вдруг она затопит дачу?

– Ничего не затопит! Осторожно, здесь какая-то дыра.

– Это наша яма! – донесся уже снизу голос Жени.

За ним последовало всхлипыванье.

Я наклонился.

– Ты ушибся?

– Все ноги себе перебил! Говорил я тебе…

Женя рассерженно плакал.

– Не плачь, погоди, я сейчас слезу.

Тут земля под моими ногами подалась, я попробовал удержаться за траву, – трава осталась в моей руке, и я шлепнулся на что-то мягкое.

– Теперь я совсем как лепешка, – заворчало подо мной это мягкое.

– Женя, это ты? А я уже думал, какое-нибудь дикое животное! Где все вещи?

Женя молчал.

Я принялся шарить вокруг себя: вот самовар, вот, должно быть, варенье. (Хорошо, что я упал на Женю!). Вот подсвечники.

– Женя, давай зажжем!

– Давай! – смягчился он.

Я засунул руку в правый карман – пусто; так же дело обстояло и с левым.

– У тебя есть спички?

– Я их, кажется, в кладовке оставил.

– Как же мы зажжем свечки?

– У нас свечек нет, только подсвечники.

Мы вздохнули.

– Скоро полночь? А то мне надоело, – сказал Женя.

– Скоро. Послушай, кажется, начинается.

– Ну ее! Я и так весь мокрый.

Он стучал зубами, как в лихорадке.

– Давай пока пить чай! – предложил я.

– У нас нет угля, нет спичек, нет сахара и нет чая и самовар без крана. Я еще в кладовке видел.

– Тогда начнем варенье.

Я стал отыскивать в темноте банку. Но, увы, сквозь плохо завязанную после опробования бумагу вылилось на землю почти все варенье. Лить оставшееся прямо в рот? Доставать его с донышка пальцами? Я попробовал утешить Женю тем, что от малинового варенья мы могли бы умереть и что в нем, наверное, осы, – но он оставался мрачным.

Деревья глухо шумели; мерцающее звездами небо, казалось, вот-вот брызнет на нас серебряным дождем; на зубчатом краю ямы тихо покачивались тоненькие стебли травы.

Так вот она – ночь! Так вот о чем пела Люся: «Ночи безумные, ночи бессонные».

Безумные – потому что ночью все другое: и небо, и деревья, и голос; бессонные – потому что от всего этого нельзя уснуть.

А мы? Что мы делали? Вечером нас укладывали спать, утром будили… И мы ничего не знали. Как же я теперь буду спать? Детская, голубые одеяла, календарь у двери – как все это далеко.

– Женя, ты спишь?

– Нет.

– Тебе хорошо?

– Да.

– Мы каждую ночь будем не спать?

– Каждую.

Значит, и он все понял. Милый Женя!

Какие мы были глупые весь день! Своровали у Василия ключ, стащили самовар, самую большую колбасу (кстати, где она?), целую груду всякой дряни… Неужели мы завтра снова будем такие?

Да, озеро! Сейчас, наверное, часа два ночи, – вода «выступает из берегов» ровно в полночь. Так сказала старшая сестра. Значит, озера не будет? Сколько звезд!

– Женя, мы везде будем, когда вырастем?

– Везде.

– А на Неве будем?

– Будем.

У нас обоих стучали зубы, как тогда, зимой, перед корью. Но совсем не холодно, нет – тепло, легко. Хочется страшно много говорить или петь. Что мы будем петь? Ах, конечно Люсину песню!

«Ночи безумные, ночи бессонные.

Ночи, последним огнем озаренные»…

Как громко звучат в темноте наши голоса! Днем, когда мы поем, почти ничего не слышно. Люся говорит, что это не пение, а комариный писк. Послушала бы она теперь!

– Женя, давай сначала.

«Ночи безумные, ночи бессонные»…

Мы так будем петь всю ночь, всю жизнь. И всегда будет такое небо, и всегда будут шуметь сосны. Всегда. Всегда.

– Какая вода, Кира?

– Я не знаю.

– Ты сказал – «вода»…

– Я ничего не сказал.

– Нет! – и в Женином голосе страх, – я очень хорошо слышал, ты сказал – «вода». Может быть, это наводнение?

– Нет, нет, не бойся, – никакого озера не будет. Это все «так» было.

– Это все «так» было, – тихо повторяет Женя. – «Так» было, «так» было…

О том, что было той ночью в озере, мы никому не сказали – не сумели.

Но всегда, слыша Люсину песню, мы с улыбкой переглядывались. – Теперь мы понимали.

Почему мы не сделались ангелами

Против нашего дома стояла голубая церковка с тремя куполами.

Когда я по вечерам, после шумных утомительных игр, подходил к окну и глядел на нее, голубую и златоглавую, мне всегда становилось грустно, – точно я не сделал чего-то очень важного, без чего нельзя жить. С угасанием куполов угасала и грусть; но на следующий вечер она возвращалась снова, и снова я чувствовал необходимость что-то вспомнить.

Эту грусть я называл «тоской по церкви».

В один из таких вечеров, когда небо особенно нежно синело сквозь кисейную занавеску и по всему городу звонили колокола, я понял, что нужно быть святым.

Я сейчас же сказал об этом Жене.

Тот, не подготовленный «тоской по церкви», сначала удивился.

– Дети не бывают святыми, – грустно сказал он после моего рассказа. – Святые – старики. Я видел одного святого: он стоял на камне, в лесу, у него была белая борода и вместо рук – одни кости. Я не хочу быть святым.

– На картинке он старик, а когда он был маленьким, у него было лицо, как у тебя, и руки такие же. Только о нем никто еще не знал, потому что нет такой картинки. Я хочу быть святым. Почему ты не хочешь?

– Кости, – коротко ответил Женя.

– Я тебе уже говорил, что это у старых святых. Разве ты старый? Подумай, Женечка, как хорошо будет! У нас вырастут крылья, – нет, это у ангелов крылья. Может быть, ты будешь ангелом?

– Ангелом – да. У меня через плечо будет бархатная сумочка со звездами. Я буду лететь и бросать их. Самым хорошим – золотые, не совсем хорошим – серебряные, а плохим – грязные, черные, прямо на голову.

– Я тоже буду ангелом.

– Видишь, обезьяна! Сам предлагал мне какие-то кости. Ну, все равно, – будет два ангела. Давай делать звезды.

От прошлогодней елки осталось несколько листов золотой и серебряной бумаги, хранившихся в ящике на чердаке. Несмотря на запрещение Fräulein ходить на чердак одним, мы, не теряя времени, туда побежали.

На чердаке было темно и пахло старьем и крысами. В разбитое слуховое окошко сияли настоящие звезды.

Побродив по всему чердаку, поглядев на освещенные окна соседнего дома и черный сонный двор, мы достали бумагу и вернулись в детскую. Там уже горела лампа, и на столе стояло в больших кружках вечернее молоко.

При виде его мы переглянулись.

– Ты о чем подумал?

– А ты о чем?

– Что скоро мы уже не будем пить всякую гадость.

– Я тоже…

Но кружки с синими цветочками ждали, ждали и жирные пенки. Размазав последние по столу и героически опрокинув первые, мы принялись за дело.

Звездочка раз, звездочка два, звездочка три – три великолепных золотых звезды. Звездочка раз, звездочка два, звездочка три – три великолепных серебряных звезды. Счастье шестерых человек обеспечено – трех хороших и трех не совсем.

Скрипели ножницы, разгорались лица и тщеславные желания перегнать друг друга. Наконец от четырех листов остались только два куска – как раз на две звезды. Женя великодушно взял серебряный – очевидно, люди «не совсем» были ему больше по сердцу.

– Кончили! – с триумфом воскликнул он, разгибая последнюю звезду.

Я поднял глаза со своей и с жадностью впился ими в Женину.

– Это не звезда! – насмешливо бросил я. – Это… георгиевский крест!

Действительно, последняя звезда имела вид снятой не с неба, а с груди какого-нибудь севастопольского героя.

– Что ж, что крест? – возразил Женя. – Разве крест плохо? У дяди Володи тоже крест. Я очень рад, что крест.

– Кому же ты его бросишь?

– Никому не брошу, – себе!

В следующую секунду он уже горел в Жениных волосах.

– Ты даже не умеешь носить его, – сказал я, – нацепи его на грудь.

Женя, уважавший мои знания в военном деле, беспрекословно повиновался.

– Теперь ты офицер. Господин офицер, расскажите-ка мне об осаде Севастополя.

– Сначала отдай мне честь!

Я приложил правую руку к виску. Женя небрежно повторил это движение и начал:

– Я был в городе с самого начала осады и защищал его до последней капли крови. Когда все спали, я смотрел в подзорную трубу и стрелял из пушек во врага. Меня все любили и уважали больше, чем всех генералов вместе. Скоро в крепости начался голод, – ели мышей и крыс. Тогда я оделся французом и достал у врагов припасов. Несколько раз в меня стреляли из самой большой пушки. Я, как увижу ядро, сейчас перекрещусь и дуну в него – оно и полетит обратно, прямо в голову врагу. Но раз я не успел, – ядро попало мне в ногу и оторвало ее. Тогда главнокомандующий созвал всех солдат и сказал: «Смотрите на этого молодого человека – он младше всех и уже без ноги. За это я ему дам Георгиевский крест». Все солдаты закричали ура, и главнокомандующий нацепил мне вот этот крест. Если ты когда-нибудь поедешь в Севастополь, пойди к Графской пристани и посмотри на памятник Нахимову. Нахимов – это я![16]

– Господин офицер, вы ошибаетесь! – быстро заговорил я, едва Женя закрыл рот. – Нахимов умер!

– Молчать! – закричал Женя. – Или я сейчас же велю тебя отвести в карцер.

– К сожалению, вам это не удастся, – я сам офицер!

– Ты?

– Офицер Наполеона.

Женя, смущенный моим вызывающим тоном, замолчал, потом поправил на груди крест и нерешительно произнес:

– Это ничего не значит. Когда кончилась война, я тоже поступил к Наполеону.

– Без ноги-то? – язвительно вставил я.

– Нет, с ногой. Раз ночью ко мне пришел ангел…

Тут он запнулся.

– Мы ведь сами – ангелы!

– Schlafen, Kinder, schlafen![17] – сказала вошедшая в этот миг Fräulein.

– Мы еще не доиграли. Еще одну минутку, можно? Fräulein, милая, позвольте! – жалобно просили мы, хотя знали всю непреклонность Fräulein в подобных случаях.

– Morgen ist: auch ein Tag[18], – безучастно ответила она.

Мы начали раздеваться. Когда унесли лампу, Женя шепотом спросил:

– А как же ангелы?

– Ангелы – завтра, – ответил я, стараясь не глядеть в окно, где слабо поблескивали в темноте купола моей церковки.

Волшебница

I

Одной из наших добровольных обязанностей было – стеречь почтальона.

Папа, мама, Люся, Лена, Fräulein, Андрей, даже кухарка с горничной, даже дворник – все получали письма, все, кроме нас. И все-таки, несмотря на эту ежедневно повторяющуюся несправедливость, все письма проходили через наши руки.

Что побуждало нас к этому? – Желание сыграть роль в жизни старших, смутная надежда на получение своего письма, наконец – тайна, заключенная в этих больших и маленьких, узких и квадратных, надписанных различными почерками конвертах.

Каждый раз, когда приходил почтальон, мы с Женей в один голос спрашивали: «А нам есть?» – И неизменно слышали ответ: «Вам еще пишут».

Пишут? Кто? Может быть, какой-нибудь капитан, собирающий юнг для своего корабля, может быть, маленький граф, которого украли цыгане, или Fräulein Else (она в прошлом году уехала в Германию и обещала писать), или та девочка в «Спящей красавице», или просто какой-нибудь король, которому мы понравились и который хочет сделать из нас принцев. Пока письмо не получено, открыты все возможности.

Дни по письмам делились нами на хорошие, «ничего себе» и бедные. Хорошие – пять-шесть писем, открытки с картинками и газета; «ничего себе» – письма два и газета; бедные – одна газета!

Какое разочарование! Нести одну-единственную газету – какой стыд! Еще немного, и мы начали бы оправдываться при виде стольких разочарованных лиц.

Иногда мы обманывали, говоря, что нет писем. Особенно приятно было проделывать это с Люсей.

– Мне есть?

– Нет, только маме!

– Ну, хорошо! Узнают они, что значит не отвечать на письма!

– А что значит? – любопытствовали мы, с трудом сдерживая смех.

– То, что я никогда, никому из них не…

– На!

Нужно было видеть мгновенную перемену ее лица! Сдвинутые брови расходились, глаза из слишком темных снова превращались в желтые, улыбка расплывалась во все лицо… От радости она даже забывала сердиться.

Дразнить Лену не представляло для нас и половины того интереса. Более сдержанная, она ограничивалась ответами вроде: «Странно» или: «Я и сама давно не писала». Отсутствие Люсиных угроз отнимало у нас всякое желание устраивать Лене «сюрпризы». Потому мы и в этот день сразу отдали ей письмо.

– От Мары! – воскликнула она, осторожно обрывая краешек конверта.

Через минуту весь дом уже знал, что завтра с вечерним поездом приезжает из Петербурга ее бывшая гимназическая подруга Мара.

Каждый отнесся к этому известию по-разному: мама – спокойно, Люся – радостно, Андрей – насмешливо («какая такая Мара?»), мы – с любопытством, папа – довольно недоброжелательно.

– Она какая-то сумасшедшая, твоя Мара, – сказал он в ответ на Ленино известие. – Ни в одной гимназии не ужилась, из последнего класса вышла. Что она теперь делает?

– В предпоследнем письме она писала, что выходит замуж, но теперь все расстроилось. Оказалось, что жених выдавал ей чужие стихи за свои.

– Она увлекается стихами?

– Она сама пишет! – гордо ответила Лена.

– А сколько ей лет?

– Семнадцать.

Папа снова принялся за газету. Лена, обиженная за подругу, обратилась к нам:

– Вы рады, что она приезжает?

– А она с маленькими разговаривает?

– Конечно. Она вас даже полюбит.

– Наверное?

– Если вы будете себя хорошо вести.

В ответ на эту давно знакомую фразу Женя только выразительно свистнул. «Хорошо будем себя вести» – значит, она нас не полюбит. Вот Лена всегда так: начнет хорошо, а кончит как большая!

Мы пошли в детскую, обиженные и мстительные. Мару мы уже разлюбили.

– Но ведь папа сказал, что она сумасшедшая! – воскликнул Женя, занявшийся было увеличением дыры в занавеске (признаки дурного настроения).

– Он шутил, – недоверчиво возразил я.

– Ни капельки не шутил – он даже не улыбнулся. Чего же тут особенного? Мало ли сумасшедших!

– Но разве сумасшедших нужно слушаться?

– Что ты! Они сами должны всех слушаться, они хуже маленьких.

– Откуда ты знаешь?

– Помнишь, когда мы чуть-чуть не зажарили соседскую курицу, мама сказала, что мы с ума сошли.

– Так что же?

– Значит, они хуже.

Нельзя сказать, чтобы Женино объяснение отличалось особенной ясностью, но основное было вне сомнения: Мара – сумасшедшая.

– Нужно напомнить об этом Лене, – предложил я.

Мы побежали к ней в комнату.

– Что вам надо? – недовольно спросила она, закрывая какую-то тетрадку.

– Лена, а Мара нас будет слушаться?

– Слушаться – вас?

– Папа сказал, что она сумасшедшая, а сумасшедшие всех должны слушаться.

– Даже маленьких! – дополнил Женя.

– Идите и не приставайте с глупостями, – сухо сказала Лена. – Вы даже шуток не в состоянии понять!

Мы вышли.

– Ей стыдно, что у нее сумасшедшая подруга, – догадался Женя.

– Я на ее месте был бы очень рад, – произнес я задумчиво.

Мара-сумасшедшая нравилась нам больше Мары «ведите себя хорошо».

II

С самой минуты Лениного отъезда на вокзал мы беспрестанно подбегали к окнам.

Первый взрослый человек, который будет нас слушаться, да еще сумасшедший! Нетрудно понять наше нетерпение.

Марино сумасшествие приняло со вчерашнего утра сверхъестественные размеры. Она не только все время поет, кричит и танцует (это ведь часто можно встретить и у не сумасшедших), но, когда говорит – брызжет пеной, когда трясет волосами – мечет искры; из ноздрей ее, как у дикой разъяренной лошади, клубами вылетает пар; руки с длинными когтями, глаза как у кошки, облитой одеколоном, ноги с копытами…

В последнем, впрочем, Женя усомнился. (Рассказывал я.)

– Если она с копытами – она черт! – заявил он.

– Какой ты смешной! Разве лошадь – черт?

– Как же она будет ходить по паркету?

– Научится, – в цирке лошади даже танцуют.

– Она все вещи перебьет.

– Нужно будет все прятать.

– У нее все время пена на губах?

– Конечно.

– А вдруг она с нами полезет целоваться?

– Потом вымоешься, а может быть, тоже сделаешься сумасшедшим.

– Я не хочу.

– Так не целуйся, – скажи, что у тебя насморк.

– Очень она испугается! Я скажу – скарлатина, дифтерит…

– Чума, – предложил я.

– Да, да! – обрадовался Женя.

Время за этим разговором летело быстро. Прошло уже около часа с Лениного отъезда.

Взволнованные предстоящей встречей и собственными догадками, мы так и прилипли к стеклу. Напрасно звала нас Люся пить молоко, напрасно со двора доносились звуки шарманки, – мы не двигались с места.

И вот, наконец, когда к Мариным когтям и копытам прибавился еще хвост, раздался звонок. Коротко и резко – так звонила только Лена.

– Как же мы не видали санок?

– Мы смотрели слева, а она приехала справа.

– Пойдем отворять?

– Еще вцепится, – пусть лучше Дуня откроет.

Мы остановились у рояля.

Вот Дуня отодвигает засов; запела дверь. В передней Ленин голос:

– Раздевайся скорей, ты, наверное, совсем замерзла.

– Совсем не замерзла, мне всегда жарко!

Она! – Сумасшедшим всегда жарко.

Мы беремся за руки. Я, как старший, делаю шаг вперед. Вытягиваем головы. Вот кусочек Лениной шубы, вот что-то темное на полу. Сумасшедшая приехала и начала беситься!

Голос Мары:

– Такое маленькое, лиловенькое, – я без него жить не могу!

Голос Лены:

– Не беспокойся, сейчас найдем. С цепочкой?

– Да, с серенькой, то есть с серебряной. Оно у меня с одиннадцати лет! Господи, Господи!

– Ты только сейчас заметила, что его нет?

– Да, на извозчике я его еще щупала.

– Надо позвать мальчиков – они всегда все находят.

Мы так и застыли. Сумасшедшая потеряла свою цепь, и мы теперь должны ее найти.

– Кира! Женя! Идите скорей!

Глядим друг другу в глаза; я дергаю Женю за руку. Секунда молчания.

– Сейчас!

Мы в передней. Лица Мары не видно, она ползает по полу спиной к нам. Лена в шубе стоит на корточках и шарит руками под вешалкой.

– Мара сейчас уронила свое сердечко – поищите хорошенько.

Сердечко?.. Бедная Лена!

– Что же вы стоите?

Будь что будет! Становимся на колени, стараясь не дотрагиваться до ее синего платья. Шарим под вешалкой без всякой надежды найти – разве можно потерять сердце?

– Мара, – говорит Лена, вставая, – может быть, оно у тебя где-нибудь спрятано?

– Ты думаешь? Нет, кажется… Я сейчас посмотрю.

Синяя юбка метнула меня по лицу. Сумасшедшая встала. Я тоже встаю. Большая девочка в синей матроске. Короткие светлые волосы, круглое лицо, зеленые глаза, прямо смотрящие в мои.

– Кира или Женя?

– Кира.

Она опускает руку за матросский воротник. Вынула сначала огромный складной нож, потом портсигар и маленькую кукольную голову. Опустила все обратно, роется еще. Вытащила кошелек, открыла.

– Нашлось! Женя, не ищи! Лена, смотри, вот оно!

В высоко поднятой над головой руке лиловый камешек на цепочке.

– Слава Богу! Я без него жить не могу!

– Идем скорей чай пить – ты, наверное, простудилась, – озабоченно говорит Лена, успевшая за это время снять шубу.

Все выходят, кроме нас.

– Копыт нет, а когти есть, – шепчет Женя.

– Видел?

– Слышал, как скреблась.

– Посмотрим ее шубу!

Рядом с Лениной шубой что-то странное, коротенькое, лохматое, – медвежья шкура шерстью вверх.

– Не трогай! – останавливаю я Женю, – еще заразишься и сам с ума сойдешь.

В столовой сидели папа, сестры, Андрей и Мара. Последняя, впрочем, не сидела, а стояла, прислонившись к печке. Люся разливала чай.

– Вам, Мара, какого? Крепкого, среднего или слабого?

– Черного, как кофе.

– Ведь это очень вредно…

– Страшно действует на нервы, отравляет весь организм, лишает сна… – скороговоркой продолжала Мара.

– Зачем же вы его пьете?

– Мне необходим подъем, только в волнении я настоящая.

– Вы слишком дорого оплачиваете это волнение. Подумайте, что с вами будет через два-три года, – сказала Люся.

Мара нетерпеливо замотала головой.

– Через три года мне будет двадцать лет – это пока ясно и несомненно. И еще ясно, что я не хочу и не могу жить долго.

Мы с интересом следили за ее ответами. Не хочет и не может жить долго? Наверное, она боится, что еще больше сойдет с ума и ее запрут в клетку. Бедная!

Папа предложил ей сесть.

– Благодарю вас, я никогда не сижу, я терпеть не могу сидеть.

– Неужели вечное стояние вас не утомляет?

– Я ведь не целый день стою, – хожу или, когда устану, лежу.

– Вы, кажется, горячий противник гигиены?

– Люди, слишком занятые своим здоровьем, мне противны. Слишком здоровое тело всегда в ущерб духу. Изречение «В здоровом теле – здоровая душа» вполне верно, – потому я и не хочу здорового тела.

Папа отодвинул чашку.

– Так здоровая душа, по-вашему…

– Груба, глуха и слепа. Возьмите одного и того же человека здоровым и больным. Какие миры открыты ему, больному! Впрочем, все это давно известно!

Она вздохнула.

– Вы, наверное, много читаете?

– Можно мне докончить вашу мысль?

– Пожалуйста.

– Вы сейчас смотрите на меня и думаете: «Тебе семнадцать лет, ты еще ничего не видела от жизни и считаешь себя умной, потому что много читала для своих семнадцати лет». – Так ведь? Я действительно считаю себя умной. Умной – да, по сравнению с другими. Но главное, что я ценю в себе, – не ум.

Она внезапно опустила глаза.

– А что же, можно спросить? – сказал папа.

– Вам, наверное, странно, что я так говорю с вами, – как равная с равным. Не беспокойтесь, никто больше меня не уважает старости.

Тут папа улыбнулся.

– Я хочу дать вам верное понятие о себе. Если бы я сейчас замолчала, вы бы сочли меня за рисующуюся, самовлюбленную девчонку. Но я не такова, потому продолжаю. Мы говорили о главном, что я ценю в себе. Это главное, пожалуй, можно назвать воображением. Мне многого не дано: я не умею доказывать, не умею жить, но воображение никогда мне не изменяло и не изменит.

– Мара, ты, наверное, устала с дороги, пойдем спать, – сказала Лена, вставая.

– Пойдем, но не спать! Я тебе ужасно много должна рассказать! – весело воскликнула Мара.

Напряженное выражение на ее лице сменилось новым, детски-лукавым и нежным. Простившись со всеми взрослыми – с папой особенно вежливо, – она подошла к нам.

– Вам скучно было все это слушать?

– Совсем нет! – в один голос ответили мы.

– Ну, скажи, Женя, что ты понял из моих слов? Я, между прочим, уверена, что ты все великолепно понял.

– Что вы не хотите долго жить, что вы умная…

– Браво! Еще?

– Что вы боитесь… – Женя замялся.

– Чего боюсь?

– Что вас посадят в клетку.

Лена сильно дернула его сзади за рукав.

– Идем, Мара, детям спать пора. Видишь, Женя уже бредит!

– Нет, это интересно!

– Идем, – повторила Лена, делая в нашу сторону большие глаза.

– Завтра вечером ты мне это объяснишь, Женя, – хорошо? Желаю вам чудных снов, мальчики.

Странные сны нам снились в эту ночь!

III

Когда мы на следующее утро вышли к чаю, мы не узнали вчерашней Мары. Серо-бледная, с крепко сжатыми губами, сидела она у стола, порывисто мешая свой кофе ложечкой. При виде нас она покраснела и молча протянула нам руку.

Обиделась ли она на Женю? Считает ли нас слишком маленькими?

Мы спросили у Лены.

– Днем она всегда такая. Только не подавайте вида, что заметили; она из-за этого способна уехать.

Странная сумасшедшая! Да вообще – сумасшедшая ли? Конечно, она не как все: курит одну папиросу за другой, вчера вечером не переставая говорила, сегодня не переставая молчит… Но где же пена у рта, дикие танцы, хохот, копыта, когти? Даже когтей у нее нет – Женя ошибся. Просто очень длинные ногти. Не совсем понятно тоже, почему она сегодня сидела за столом, когда этого терпеть не может? Разве ее кто-нибудь заставлял? И почему покраснела, здороваясь с нами?

К завтраку она не вышла. Напрасно все по очереди, не исключая папы, приглашали ее.

– Благодарю вас, мне не хочется есть.

– Но вы и утром ничего не ели. Разве можно жить одним черным кофе? Вы совсем ослабеете.

– Наоборот – чем меньше я ем, тем лучше себя чувствую.

Когда подали сладкое, мама послала нас с Женей еще раз позвать ее. Первым начал я.

– Мара, мама очень просит вас съесть сладкое.

– Какое сладкое?

– Как каждый день, такое же.

Тут вмешался Женя:

– Мама сказала, чтобы мы привели вас к столу. Мы сейчас едим компот, и вам еще много осталось.

– Слушайте, мальчики, – начала Мара, затеняя лицо руками, – скажите маме, что я очень благодарна ей, но никогда завтракать не буду. Ни сегодня, ни завтра, – никогда.

– Почему? – спросили мы в один голос.

– Вы когда-нибудь бывали совершенно сыты? Так сыты, что противно даже думать о еде?

Мы помолчали. Потом Женя сказал:

– Бывали, – один раз, на именинах у дяди Володи. Я тогда съел семь пирожных, а Кира девять.

– Отлично. Ну, а я всегда сыта, точно одна съела семь и девять пирожных.

– Да ну-у? – почтительно удивился Женя.

– Совершенно так. Поняли? Теперь подите и скажите это маме. И ради Бога, не возвращайтесь больше с этим!

Марины слова, в точности нами переданные, страшно рассмешили всех, кроме Лены.

– Очень странно смеяться над такой простой вещью, что человеку не хочется есть, – сказала она.

– Не в святые ли она собирается? – насмешливо спросил Андрей.

Лена, не отвечая, вышла из столовой. Мама с папой переглянулись.

До самого обеда Мара не показывалась.

– Я прямо не знаю, как с ней быть, – говорила мама Лене, – ведь это твоя подруга, ты должна же знать ее немножко.

– Я ее очень хорошо знаю, – не ее, а ее привычки. Она непременно будет обедать. При лампе она никого не стесняется.

За обедом – она обедала стоя – снова начался разговор о еде.

– Мне так неприятно доставлять вам беспокойство, – говорила она, пуская дым кольцами, – я бы так хотела объяснить вам, что питание – совершенно второстепенная вещь.

– Я и не утверждаю, что в нем весь смысл жизни, – улыбаясь, сказал папа.

– Значит, в этом мы сходимся. Но я скажу больше: еда – явление совершенно отрицательное. После обеда люди всегда глупеют. Разве сытому человеку придет в голову что-нибудь необыкновенное? Разве в минуту подъема человек думает о еде? Чем умнее человек, тем меньше он ест…

– Судя по тому, как мало вы кушаете, вы, должно быть…

– Андрей! – сердито воскликнула Лена.

Мара пожала плечами.

– Вы совершенно правы, – продолжала она спокойно, – и я могу привести вам много примеров.

– Пожалуйста.

– Но я этого не сделаю.

– Почему?

– Вспомните бисер и свиней!

– Благодарю вас!

Мама нагнулась к Андрею и что-то пошептала ему на ухо. Он покраснел и налил себе воды. Все замолчали.

Мара, давно отставившая тарелку, стояла, высоко подняв голову, – теперь кудри лежали у нее по плечам – и рассматривала свой дым.

Так кончился обед.

IV

– Мальчики, вы спите?

– Нет, не спим.

– Я пришла поговорить с вами.

Пахнуло дымом. На пороге темная, тонкая фигура Мары.

– Почему вы не спите?

– Кира рассказывает мне сказку.

– О чем?

– О колодце и девочке, которая по ночам не спит.

– Значит, обо мне?

Мара садится на мою постель.

– Нет: вы не девочка, вы большая.

– Я не большая! – тихо смеется она. – Я совсем маленькая, – как ты, как Женя.

– Вам семнадцать лет!

– Кто это тебе сказал?

– Лена.

– Лена не знает. Впрочем, я сама не знаю. Мне и семь, и семнадцать, и семьдесят.

– Значить, вы совсем старая? – доносится с другой кровати испуганный голосок Жени.

– Иногда. Сейчас я совсем маленькая. Кира, расскажи же мне свою сказку, – говорит она, помолчав.

– Вы будете смеяться.

– Нет, я не буду смеяться.

– Про что же мне рассказывать?

– То же самое, что Жене, – о колодце и девочке. Только, мальчики, говорите мне «ты», или я вам буду говорить «вы».

– Мы всем большим гостям говорим «вы».

– Я – маленькая.

Я приподнимаюсь на локте и тихонько трогаю ее локоны.

– Вы не рассердитесь, если я вам… тебе скажу одну вещь?

– Конечно, нет. Говори!

– Другие говорят, что ты сумасшедшая.

Мара молчит, потом берет мою руку – ту, что гладила ее по волосам.

– Значит, вы меня боитесь оба?

– Нет, ты совсем не страшная. Мы думали, ты с когтями и копытами, а ты просто большая девочка.

– Маленькая, – поправляет она.

– Почему же у тебя такое длинное платье?

– Платье – вздор. Впрочем, ты прав – оно ужасно длинное. Я бы хотела быть мальчиком!

– Fräulein нам рассказывала, что, когда вся земля затрясется, все мальчики будут девочки, а все девочки – мальчики, – задумчиво говорит Женя.

– Ты наверное это знаешь?

– Наверное.

– Это будет чудно! Ну что же, Кира, а сказка?

– Раз был один колодец – глубокий-глубокий; в нем была серебряная вода. И была еще одна маленькая… нет, большая девочка с золотыми кудрями.

– Ты говорил – с черными, – обиженно поправляет Женя.

– А теперь она с золотыми. Эта девочка никогда по ночам не спала, – все бегала, всюду рылась. Она была очень непослушная девочка. Ну вот, когда мама заснула, она выбежала в сад. А ночь была темная-темная, страшная-страшная. Она испугалась и стала кричать, но никто ее не слышал, потому что все спали. Тогда она еще больше стала кричать. И вдруг за ней кто-то затопал. Она не знала, что это добрый медведь, и побежала. Бежала, бежала и – бух в колодец. А вода в нем была серебряная.

– А потом? – спросила Мара.

– Потом – не знаю. Я еще не выдумал.

– Это прекрасная сказка. Твоя девочка очень похожа на меня, – я тоже никого не слушаюсь и тоже не сплю по ночам.

– Что же ты делаешь?

– Читаю, пишу, курю, хожу по комнате.

– А тебе не страшно ночью?

– Иногда страшно, – когда я забываю о своем сердечке. Это мой талисман. Мне его подарил один человек, когда мне было одиннадцать лет. С тех пор я с ним не расстаюсь.

– Что это – талисман?

– Вещь, которая бережет от несчастья. Пока на тебе талисман, ты не утонешь, не наделаешь глупостей. Я недавно сделала страшную глупость.

– Какую?

– Я не знаю, поймете ли вы… Нет, конечно, поймете! Дело в том, что один человек читал мне чудные стихи и говорил, что он их сам сочинил. Мне они ужасно нравились, и я сделалась невестой этого человека.

– Как невестой? Ведь ты маленькая!

– Это было ужасной глупостью. Во-первых, я маленькая, а во-вторых, это были не его стихи, а чужие. Он мне все выдумывал. Я сказала ему, что презираю его, и уехала.

– К нам?

– Да.

– А он за тобой не приедет?

– Пусть попробует! Я ему покажу! – сердито воскликнула Мара, и я видел, как вздрогнули ее тонкие ноздри.

– Ты на него очень сердишься? – спросил Женя.

Она встала с постели и несколько раз прошлась по комнате. Потом, наклонясь над Женей, спросила:

– Представь себе, что человек, которого ты любишь и в которого веришь, ну, Люся или Лена, – тебя обманул. Что бы ты ему сказал?

– Что это очень плохо!

– Понимаешь, если бы этот человек прямо сказал мне: «Это прекрасные стихи, но писал их мой товарищ», – я бы тогда не сердилась. Но сказать, что сочинил их он, и знать, что я люблю его за чужие стихи, – какая гадость! Я бы хотела, чтобы он уехал в Америку!

– Я тоже хочу в Америку, – сказал я.

– Зачем?

– Так… Интересно на корабле. Ты когда-нибудь ездила на корабле?

– На воздушном.

– Разве есть воздушные корабли?

– Конечно, есть. Мы еще с вами поедем!

– Правда? Когда?

– Как-нибудь вечером. Послезавтра, кажется, будет новолуние – это лучшее время для такой поездки.

– Ты нарочно это говоришь?

Сердце мое забилось.

– Я говорю вполне серьезно. Царь луны, мальчик-месяц – мой большой друг. У него много воздушных кораблей, и он с удовольствием даст мне один.

– Он добрый?

– Очень добрый. Послезавтра вы о нем узнаете.

Комната мало-помалу наполнялась дымом. Мара курила не переставая. То и дело трещал, открываясь и закрываясь, металлический портсигар, то и дело чиркала спичка. Окруженная облаком дыма и сиянием коротких пышных кудрей, это была уже не Ленина подруга Мара, которая утром краснела и за обедом спорила с папой…

– Мара, – сказал я тихо, – я знаю, кто ты.

– Кто?

Ее блестящие глаза пристально взглянули в мои.

– Ты – волшебница. Правда, Женя?

– Правда!

– Догадались? Как я рада! Я сразу увидела, что вы меня поймете. Как же вы это узнали?

– Ты знакома с мальчиком-месяцем…

– Ты так легко ходишь!

– У тебя такие глаза, такое сердечко…

– И такие волосы…

– Ты по ночам не спишь, ты ничего не ешь, у тебя…

– Ты такая чудная!

– Мальчики мои! Ты, Кира, – золото, ты, Женя, – бриллиант! Нет, вы оба – аметистовые сердечки, как у меня на шее!

– А другие знают, что ты волшебница?

– Никто не знает!

– Даже Лена?

– И она не знает, – только вы, мои золотые, серебряные мальчики! Недаром у вас аквамариновые глаза! Это такой драгоценный камень, цвета морской воды.

– Ты любишь море?

– Вы любите стихи, да? Ну, слушайте:

Пока огнями смеется бал,

Душа не уснет в покое.

Но имя Бог мне иное дал:

Морское оно, морское!

В круженье вальса, под нежный вздох

Забыть не могу тоски я.

Мечты иныя мне подал Бог:

Морские они, морские!

Поет огнями манящий зал,

Поет и зовет, сверкая.

Но душу Бог мне иную дал:

Морская она, морская![19]

Мара кончила.

Имя морское, душа морская, – может быть, она русалка?

– Ты русалка, Мара?

– Я все, – и волшебница, и русалка, и маленькая девочка, и старуха, и барабанщик, и амазонка, – все! Я всем могу быть, все люблю, всего хочу! Понимаете?

– Конечно, ты – волшебница!

– Закройте глаза!

Когда мы их открыли, – она уже исчезла.

Часы в гостиной пробили двенадцать.

V

Снова ночь, снова вспыхивающий огонек папиросы, снова моя рука в спутанных волосах волшебницы Мары. Лица ее не видно; от всей Мары – только голос. Три перекликающихся голоса в темноте.

– Кира, что, по-твоему, – старость?

– Это когда ходят с палкой, надевают очки и кашляют. Все лицо в складочках, и после каждого слова: «э-э-э».

– А по-твоему, Женя?

– Это когда мальчик растет, растет и вдруг седой станет, и у него уж внуки.

– Ты бы хотел быть старым?

– Нет, старому страшно. Идет, ничего не видит и раз – под конку! А ты бы хотела быть старой?

– Тоже нет. Сейчас мне семнадцать лет и я все могу. Хочется лезть на дерево – лезу, кататься по ковру – катаюсь. Мне все позволено. Но представь себе пожилую даму, лезущую на дерево, – нелепо, правда?

Мы расхохотались.

– Вот видите, вам смешно. А по-настоящему это не смешно, а ужасно. Положим, я живу все дальше и дальше. Мне уже не семнадцать, а двадцать семь, а тридцать семь, а сорок семь лет. Обо мне говорят уже не «молодая девушка», а «пожилая дама». От меня требуют разумного поведения, спокойного взгляда на жизнь, знания ее. А в глубине я все тот же сорванец, та же семнадцатилетняя, с тем же сердцем и той же душой. Я прекрасно знаю, что кататься по полу со старым лицом – нельзя, невозможно, нелепо, смешно. Мне приходится сдерживать себя, изменять настоящей себе из-за этого старого лица, – быть почтенной дамой, над которой я сама смеюсь. Это ужасно, ужасно!

– Ты, наверное, уж скоро будешь старой?

– Лет через десять, – то есть не старой, а среднего возраста. Это еще хуже… Впрочем, довольно об этом!

Она вздохнула и положила голову рядом с моей на подушку. Мне вдруг захотелось ее утешить.

– Ты – волшебница, а волшебницы всегда молодые и красивые. Я читал в сказках.

– И у тебя ведь волшебная палочка, – добавил Женя.

Мара слегка приподняла голову, мягко щекоча меня по щеке волосами.

– Какие вы оба умные! Конечно, я не могу состариться. Я только пошутила, я ничего не боюсь. Довольно об этом! Будем говорить о веселом. Расскажите мне что-нибудь страшно глупое!

– Мы про глупое ничего не знаем, – с достоинством ответил Женя.

– Мы, когда были маленькие, очень много говорили глупостей, но теперь мы все позабыли, – отозвался я.

– Жалко! Ну, тогда другое. Ты, Кира, начни что-нибудь рассказывать, потом будет продолжать Женя, за Женей я. Начинай, Кира!

– Когда один человек играл на рояле, у него сломался палец. Он пошел на улицу и схватил одного другого человека за руку и оторвал у него палец. Тот разозлился и пошел к городовому. Тогда тот, с роялем, тоже оторвал у городового палец. Городовой заплакал, и другой человек тоже. И вот они плакали, плакали, плакали…

– Довольно! Женя, дальше!

– И вот они плакали, плакали, и вокруг них уже было целое озеро. Против городового жила одна девочка. Она выбросила свои калоши из окна, потому что они ей надоели. А ей как раз нужно было ехать на бал. Вот она вышла на улицу и видит: всюду вода, все извозчики потонули, и от домов – одни крыши. Как же теперь без калош?

– Довольно, Женя! Я продолжаю. – Тут она вспомнила, что ее няня всегда сравнивала ее губы с калошами. Она страшно обрадовалась, вытянула губы, и – представьте себе! – вместо калош получился целый мост. Было уже поздно, бал уже давно начался – пришлось бежать по собственными губам. В замке уже звенела музыка. Сияли все люстры, кружились пары… Она вбегает в залу и – о ужас! – громкий смех! Оглядывается, за ней тащится весь мост! Продолжай, Кира!

– Тогда она подняла мост, как слон хобот, и начала всех им бить, и скоро все убежали. Она осталась одна и до утра танцевала. – Все!

– Прекрасный рассказ! – воскликнула Мара. – А вы еще думали, что все это забыли. Нет, глупостей нельзя забывать. Только в них спасенье!

– Но ты сама ведь умная? – спросил Женя.

– Только умные люди делают настоящие, самые глупые глупости. Ты сейчас поймешь. Положим, что как-нибудь утром мама скажет тебе: «Бегай, играй, гуляй целый день, только не учись!»

– Мама так не скажет! – мгновенно вставил я.

– Представь себе такое чудо. Бывают же чудеса!

– Бывают: я раз утром нашел у себя в постели шоколадку. Как она туда попала, совсем не знаю!

– Вот видишь! Итак, мама позволила тебе целый день ничего не делать. Ты вышел на двор, погнался за соседской кошкой, порыл колодец, залез к Каштану в будку, попробовал в сарае испорченный велосипед, – словом, взял от свободы все, что мог. И вот ты вернулся домой, пить чай.

– Мне чая не дают, только по воскресеньям, и то с молоком.

– Хорошо. Ты выпил свое молоко и опять побежал играть. Опять роешь колодец, подманиваешь кошку и т. д. В этом кончается день. На другое утро мама вдруг запрещает тебе выходить из комнаты, ты должен сидеть и учиться. Только вечером тебе удается поиграть на дворе. Когда же веселей играть – после целого дня игры или целого дня учения?

– Если я целый день буду учиться, я умру. Это доктор сказал.

– Или сойдешь с ума, – это говорю я. – Да, к чему я тебе рассказывала всю эту скучную историю?

– Я не знаю.

– И я тоже не знаю. Иногда мелькнет какая-нибудь мысль, попробуешь подтвердить ее примером, и кончено – исчезла! Это все равно, что, идя куда-нибудь на елку, заходить по дороге во все дома, где тоже елка. В конце концов забываешь, куда шел. Положим…

– Ты все время говоришь «положим».

– «Положим» – то же самое, что «представь себе». Жизнь так скучна, – ты скоро в этом убедишься, – что все время нужно представлять себе разные вещи. Впрочем, воображение тоже жизнь. Где граница? Что такое действительность? Принято этим именем называть все, лишенное крыльев, – принято мной, по крайней мере. Но разве Шенбрунн[20] – не действительность? Камерата, герцог Рейхштадтский[21]… Ведь был же момент, когда она, бледнея, поднесла к губам его руку! Ведь все это было! Господи, Господи!

– Ты, когда была маленькая, тоже все время представляла разные вещи?

– С самого дня рождения!

– И тоже так много говорила?

– Мое первое слово было – «гамма»[22]. Поэтому мама вообразила, что из меня выйдет по крайней мере Рубинштейн[23]. Семи лет меня отдали в музыкальную школу. Что это было! Дома – два часа у рояля, в школе – два часа… Когда меня оставляли одну, я мгновенно слезала с табуретки и делала реверанс воображаемой публике. Я так хотела славы! Теперь это прошло. В нашей школе устраивались музыкальные вечера, на которых присутствовали родители учащихся. Как я помню свое первое выступление! Мне надели розовое платье с широким поясом, завязали в волосы бант и отмыли пемзой чернила с пальцев. На извозчике я, при свете фонарей, перечитывала программу, где на первом месте стояло мое имя. Наконец мы приехали. Я сразу побежала в темный класс и, не снимая перчаток, сыграла свою пьеску. Публика понемногу собиралась. Гул голосов, смех. У входа на эстраду уже стояла Женя Брусова, звезда нашей школы. С ней я должна была играть в четыре руки. Мне было семь лет, ей лет семнадцать-восемнадцать. Я играла плохо, она чудно. Я ее обожала. Наконец – третий звонок. Занавес поднимается. Я вбегаю по лесенке на эстраду, делаю реверанс. Сколько людей! И как они все на меня смотрят! Сажусь. Женя пододвигает табуретку со мной к роялю. Оправляю платье. Женя шепчет: «Только не спеши! Ну, раз, два, три!» Мы начинаем. Все идет хорошо: я нигде не ошибаюсь, не тороплюсь, – скоро уж вторая часть. Вдруг – смех, все громче, громче… Я смотрю на Женю: у нее как-то странно дрожат губы. Что же это такое? Тут я заметила, что с первого такта считала вслух: «раз и, два и, три и, четыре и» – как дома и на уроке. Поняв это, я замолчала. Смех быстро затих. Но когда я делала прощальный реверанс, все лица улыбались.

– А потом? – спросили мы в один голос.

А потом меня с лесенки подхватил директор, подбросил в воздух и сказал: «Молодец, Мара!» Я побежала к маме, она смеялась. Все смеялись и поздравляли меня. К концу вечера у меня слипались глаза. Когда мы с мамой одевались, в переднюю вошел директор, положил мне в муфту руку и вынул оттуда яблоко. – «Что это у тебя, Марочка, в муфте яблоки растут?» Я отлично поняла, что это он сам положил туда яблоко, но стеснялась сказать. – «Отвечай же, Мара!» – строго сказала мама. Но я упорно не поднимала головы. Тут меня выручила Женя. – «Мара, наверное, сейчас седьмой сон видит!» И, нагнувшись, поцеловала меня. Потом мы с мамой сели в санки и поехали по тихим снежным переулкам.

– А яблоко ты съела?

– Конечно, тут же!

– А что теперь с Женей?

– Не знаю. Десяти лет я уехала за границу и больше не возвращалась в школу.

– Ты ее и теперь любишь?

– Да, как все прошлое!

– Расскажи еще!

– Вот другой случай, тоже смешной. Мне тогда было четыре года. Мы с мамой пришли в гости к моей крестной в чудный дом, заставленный старинной мебелью, пальмами, зеркалами… На столах лежали дорогие безделушки и конфеты, на полу – белые медведи в виде ковров. (Помню, как я целовала одного прямо в морду!) После чая мама отпустила меня погулять по комнатам. – «Только ничего не трогай на столе! Не будешь?» – «Не буду!» – «Ну, иди!» – Я пошла. Я, маленькая, была очень серьезная и неподвижная, с большой головой и волосами до бровей. Ну, иду, рассматриваю вещи, ничего не трогаю. Вдруг – кресло. Раз оно не на столе, его можно тронуть. Тронула, обхватила, потащила. Тащу через все комнаты, – раскраснелась, запыхалась. Ставлю прямо перед мамой. – «Ты зачем его принесла?» – «Оно не на столе было». – Общий хохот. Прощаясь, крестная сказала мне: «Приходи к нам, Марочка, комнаты у нас просторные, конфет много».

– «Да, – серьезно ответила я, – комнаты-то и у нас просторные, только конфеты у мамы заперты».

– Твоя мама всегда запирала конфеты?

– К несчастью, да. Но как-то раз к нам приехала одна мамина знакомая и привезла нам три шоколадных яйца. Мы с Адей, – это мой брат, – сразу съели свои, а Аля, – моя маленькая сестра, – побоялась огорчить маму и не съела. Приезжает мама. Няня ей еще в передней успела что-то рассказать про яйца. – «Ну, дети, покажите мне шоколадные яйца!» Мы стоим рядом. Аля за спиной передает Аде свое яйцо. «Вот!» – «А твое, Мара?» – Адя мгновенно прячет его за спину и передает мне. Я храбро показываю. – «Дай-ка его мне на минутку!» Кончено, – бедная Аля! Мама сначала очень рассердилась, а потом смеялась и хвалила Алю.

– Аля тоже была с большой головой?

– Нет, с маленькой. Она была совсем другая – веселая, ласковая, приветливая, всем улыбалась, ко всем шла. Когда ей было три года, она снималась. Сама положила ногу на ногу, сложила руки, улыбнулась и спросила фотографа: «Хорошо?» Но она ужасно часто плакала. Чуть подадут суп, сейчас «и-и-и». Мама – упрашивать: «Аленька, милая, золотая!» – «Аинька не хочет». (Она сама себя звала Аинькой.) «Ну, одну ложку! Ну, ради мамы!» – «И-и-и». – Или мы что-нибудь отнимем у нее, сейчас – к маме. Идет по лестнице – «и-и-и», – в зале и гостиной уже тише (нужно же беречь голос!), а как подойдет к маминой двери, сразу изо всех сил.

– Она хитрая была!

– А вы не хитрые?

– Тоже хитрые. Мара, я у тебя хочу одну вещь попросить.

– Какую?

– Хочешь быть моей сестрой?

– И моей тоже!

– Нет, одной моей! Я первый сказал. Правда, Мара, я первый сказал?

– Правда, Кира, но я все-таки не согласна.

– Почему?

– Если я буду твоей сестрой, мне придется читать тебе нравоучения, заставлять тебя мыть руки, не позволять на прогулках водить пальцем по заборам… Ты меня в конце концов разлюбишь. Когда ты через несколько лет прочтешь «La princesse lointaine» («Принцесса Греза», пьеса Эдмона Ростана), ты меня поймешь.

– Какая это princesse?

– Лучшая из всех, – лучше Спящей красавицы, лучше Золушки и всех других. У меня к вам одна просьба, мальчики: каждый вечер молитесь о здоровье и долгой жизни Ростана[24]. Это принц, который нашел эту принцессу.

– Где?

– В замке Триполи, на берегу моря. Он, кроме нее, нашел еще одного принца, – сына Наполеона, герцога Рейхштадтского[25].

– Я про Наполеона знаю. Он все у всех отнял, а потом его посадили на остров, и он умер.

– Он был герой! Мученик славы! Молитесь и за него, мальчики. За него и за его сына – Наполеона II.

– Он тоже воевал?

– Нет. До четырех лет он жил во Франции, катался в колясочке, запряженной козами, сидел у Наполеона на коленях. По вечерам французская няня пела ему песни. А потом проклятые австрийцы увезли его к себе. Он не хотел уезжать из дворца. – «Когда папы нет, я здесь хозяин!» Хватался за портьеру, плакал. Но его все-таки увезли. А через год англичане обманом взяли Наполеона в плен. Он на своем острове все время думал о сыне, тосковал о нем. Маленький Наполеон тоже не мог забыть своего отца. Хотя ему было четыре с половиной года, он упорно не хотел говорить по-немецки, и учитель прямо не знал, что с ним делать.

– Совсем как с нами! – вырвалось у меня.

– Потом он, конечно, выучился, но всю жизнь, до самой смерти, был в душе сыном Наполеона и французом.

– Он давно умер?

– Давно, почти сто лет тому назад. Он умер от тоски по Франции, юный, прекрасный, в печальном Шенбруннском замке. Вы будете за него молиться?[26]

– Да, и за ту принцессу, и за принца Ростана, который их обоих нашел. Будем молиться, Женя?

– Да, три поклона за каждого.

– Сделайте это сейчас, милые!

У каждой кроватки по белой склоненной фигурке. Два детских голоса:

– Упокой, Господи, душу той принцессы…

– Упокой, Господи, душу Наполеона и его сына, маленького Наполеона…

– Дай, Господи, здоровье и долгую жизнь принцу Ростану…

На коленях третья фигурка – темная. В темноте третий голос:

– Упокой, Господи, душу Наполеона II, короля Римского, принца Пармского, герцога Рейхштадтского…

Там, где молятся трое…

VI

Дорогие мальчики!

Вы сейчас спите и не знаете, как неблагодарно и неблагородно поступит с вами ваша Мара. Эти две ночи с вами дали мне больше, чем два года в обществе самых умных и утонченных людей. Чего я хочу от жизни? Безумия и волшебства.

С первого взгляда вы признали во мне сумасшедшую, вглядевшись пристальнее – волшебницу.

У меня нет дороги. Столько дорог в мире, столько золотых тропинок – как выбирать?

У меня нет цели. Идти к чему-нибудь одному, хотя бы к славе, значит отрешиться от всего другого. А я хочу – всего! До встречи с вами я бы сказала: у меня нет друзей. Но теперь они есть. Больше, чем друзья! Так, как я вас люблю, друзей не любят. У меня к вам и обожание, и жалость. Да, я жалею вас, маленькие волшебные мальчики, с вашими сказками о серебряных колодцах и златокудрых девочках, которые «по ночам не спят». Златокудрые девочки вырастают, и много ночей вам придется не спать из-за того, что вода в колодцах всегда только вода.

Сейчас шесть часов утра. Надо кончать. Я не простилась с вами, потому что слишком вас люблю.

Мара.

Р. S. Не забывайте каждый вечер молиться о маленьком Наполеоне!

Конец.

Марина Цветаева

Мирок

Дети – это взгляды глазок боязливых,

Ножек шаловливых по паркету стук,

Дети – это солнце в пасмурных мотивах,

Целый мир гипотез радостных наук.

Вечный беспорядок в золоте колечек,

Ласковых словечек шепот в полусне,

Мирные картинки птичек и овечек,

Что в уютной детской дремлют на стене.

Дети – это вечер, вечер на диване,

Сквозь окно, в тумане, блестки фонарей,

Мерный голос сказки о царе Салтане,

О русалках-сестрах сказочных морей.

Дети – это отдых, миг покоя краткий,

Богу у кроватки трепетный обет,

Дети – это мира нежные загадки,

И в самих загадках кроется ответ!

Шарманка весной

– «Herr Володя, глядите в тетрадь!»

– «Ты опять не читаешь, обманщик?

Погоди, не посмеет играть

Nimmer mehr[27] этот гадкий шарманщик!»

Золотые дневные лучи

Теплой ласкою травку согрели.

– «Гадкий мальчик, глаголы учи!»

– О, как трудно учиться в апреле!..

Наклонившись, глядит из окна

Гувернантка в накидке лиловой.

Fraulein Else[28] сегодня грустна,

Хоть и хочет казаться суровой.

В ней минувшие грезы свежат

Эти отклики давних мелодий,

И давно уж слезинки дрожат

На ресницах больного Володи.

Инструмент неуклюж, неказист:

Ведь оплачен сумой небогатой!

Все на воле: жилец-гимназист,

И Наташа, и Дорик с лопатой,

И разносчик с тяжелым лотком,

Что торгует внизу пирожками…

Fraulein Else закрыла платком

И очки, и глаза под очками.

Не уходит шарманщик слепой,

Легким ветром колеблется штора,

И сменяется: «Пой, птичка, пой»

Дерзким вызовом Тореадора.

Fraulein плачет: волнует игра!

Водит мальчик пером по бювару.

– «Не грусти, lieber Junge[29], – пора

Нам гулять по Тверскому бульвару.

Ты тетрадки и книжечки спрячь!»

– «Я конфет попрошу у Алеши!

Fraulein Else, где черненький мяч?

Где мои, Fraulein Else, калоши?»

Не осилить тоске леденца!

О, великая жизни приманка!

На дворе без надежд, без конца

Заунывно играет шарманка.

На скалах

Он был синеглазый и рыжий,

(Как порох во время игры!),

Лукавый и ласковый. Мы же

Две маленьких русых сестры.

Уж ночь опустилась на скалы,

Дымится над морем костер,

И клонит Володя усталый

Головку на плечи сестер.

А сестры уж ссорятся в злобе:

«Он – мой!» – «Нет – он мой!» – «Почему ж?»

Володя решает: «Вы обе!

Вы – жены, я – турок, ваш муж».

Забыто, что в платьицах дыры,

Что новый костюмчик измят.

Как скалы заманчиво-сыры!

Как радостно пиньи шумят!

Обрывки каких-то мелодий

И шепот сквозь сон: «Нет, он мой!»

– «Домой! Ася, Муся, Володя!»

– Нет, лучше в костер, чем домой!

За скалы цепляются юбки,

От камешков рвется карман.

Мы курим – как взрослые – трубки,

Мы – воры, а он атаман.

Ну, как его вспомнишь без боли,

Товарища стольких побед?

Теперь мы большие и боле

Не мальчики в юбках, – о нет!

Но память о нем мы уносим

На целую жизнь. Почему?

– Мне десять лет было, ей восемь,

Одиннадцать ровно ему.

Отъезд

Повсюду листья желтые, вода

Прозрачно-синяя. Повсюду осень, осень!

Мы уезжаем. Боже, как всегда

Отъезд сердцам желанен и несносен!

Чуть вдалеке раздастся стук колес, —

Четыре вздрогнут детские фигуры.

Глаза Марилэ не глядят от слез,

Вздыхает Карл, как заговорщик, хмурый.

Мы к маме жмемся: «Ну зачем отъезд?

Здесь хорошо!» – «Ах, дети, вздохи лишни».

Прощайте, луг и придорожный крест,

Дорога в Хорбен… Вы, прощайте, вишни,

Что рвали мы в саду, и сеновал,

Где мы, от всех укрывшись, их съедали…

(Какой-то крик… Кто звал? Никто не звал!)

И вы, Шварцвальда золотые дали!

Марилэ пишет мне стишок в альбом,

Глаза в слезах, а буквы кривы-кривы!

Хлопочет мама; в платье голубом

Мелькает Ася с Карлом там, у ивы.

О, на крыльце последний шепот наш!

О, этот плач о промелькнувшем лете!

Какой-то шум. Приехал экипаж.

– «Скорей, скорей! Мы опоздаем, дети!»

– «Марилэ, друг, пиши мне!» Ах, не то!

Не это я сказать хочу! Но что же?

– «Надень берет!» – «Не раскрывай пальто!»

– «Садитесь, ну?» и папин голос строже.

Букет сует нам Асин кавалер,

Сует Марилэ плитку шоколада…

Последний миг… – «Nun, kann es losgehn, Herr?»[30]

Погибло все. Нет, больше жить не надо!

Мы ехали. Осенний вечер блек.

Мы, как во сне, о чем-то говорили…

Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренек!

Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ!

В Шенбрунне

Нежен первый вздох весны,

Ночь тепла, тиха и лунна.

Снова слезы, снова сны

В замке сумрачном Шенбрунна.

Чей-то белый силуэт

Над столом поникнул ниже.

Снова вздохи, снова бред:

«Марсельеза! Трон!.. В Париже…»

Буквы ринулись с страниц,

Строчка-полк. Запели трубы…

Капли падают с ресниц,

«Вновь с тобой я!» шепчут губы.

Лампы тусклый полусвет

Меркнет, ночь зато светлее.

Чей там грозный силуэт

Вырос в глубине аллеи?

…Принц австрийский? Это роль!

Герцог? Сон! В Шенбрунне зимы?

Нет, он маленький король!

– «Император, сын любимый!

Мчимся! Цепи далеки,

Мы свободны. Нету плена.

Видишь, милый, огоньки?

Слышишь всплески? Это Сена!»

Как широк отцовский плащ!

Конь летит, огнем объятый.

«Что рокочет там, меж чащ?

Море, что ли?» – «Сын, – солдаты!»

– «О, отец! Как ты горишь!

Погляди, а там направо, —

Это рай?» – «Мой сын – Париж!»

– «А над ним склонилась?» – «Слава».

В ярком блеске Тюильри,

Развеваются знамена.

– “Ты страдал! Теперь цари!

Здравствуй, сын Наполеона!”

Барабаны, звуки струн,

Все в цветах… Ликуют дети…

Все спокойно. Спит Шенбрунн.

Кто-то плачет в лунном свете.

В Париже

Дома до звезд, а небо ниже,

Земля в чаду ему близка.

В большом и радостном Париже

Все та же тайная тоска.

Шумны вечерние бульвары,

Последний луч зари угас,

Везде, везде всё пары, пары,

Дрожанье губ и дерзость глаз.

Я здесь одна. К стволу каштана

Прильнуть так сладко голове!

И в сердце плачет стих Ростана

Как там, в покинутой Москве.

Париж в ночи мне чужд и жалок,

Дороже сердцу прежний бред!

Иду домой, там грусть фиалок

И чей-то ласковый портрет.

Там чей-то взор печально-братский.

Там нежный профиль на стене.

Rostand, и мученик Рейхштадтский,

И Сара – все придут во сне!

В большом и радостном Париже

Мне снятся травы, облака,

И дальше смех, и тени ближе,

И боль, как прежде, глубока.

Париж, июнь 1909

Расставание

Твой конь, как прежде, вихрем скачет

По парку позднею порой…

Но в сердце тень, и сердце плачет,

Мой принц, мой мальчик, мой герой.

Мне шепчет голос без названья:

– «Ах, гнета грезы – не снести!»

Пред вечной тайной расставанья

Прими, о принц, мое прости.

О сыне Божьем эти строфы:

Он, вечно-светел, вечно-юн,

Купил бессмертье днем Голгофы,

Твоей Голгофой был Шенбрунн.

Звучали мне призывом Бога

Твоих крестин колокола…

Я отдала тебе – так много!

Я слишком много отдала!

Теперь мой дух почти спокоен,

Его укором не смущай…

Прощай, тоской сраженный воин,

Орленок раненый, прощай!

Ты был мой бред светло-немудрый,

Ты сон, каких не будет вновь…

Прощай, мой герцог светлокудрый!

Моя великая любовь!

Еще молитва (отрывок)

И опять пред Тобой я склоняю колени,

В отдаленьи завидев Твой звездный венец.

Дай понять мне, Христос, что не всё только тени,

Дай не тень мне обнять, наконец!

Я измучена этими длинными днями

Без заботы, без цели, всегда в полумгле…

Можно тени любить, но живут ли тенями

Восемнадцати лет на земле?..

Москва, осень, 1910

Анастасия Цветаева

Воспоминания (фрагмент)

Марина в свое наполеоновское святилище, где она более трех лет, заточась, поклонялась ему и его сыну, в комнату, где все было увешано французскими гравюрами Наполеона I и Наполеона II, где она, запершись от всех на год, перевела кованым стихом ростановского «Орленка», ввела юношу, такого же прекрасного, как тот, больного тою же болезнью. С таким же удлиненным лицом, с ореолом темных волос надо лбом, над великолепными глазами. Сокровище, дарованное ей жизнью…

Сергей Эфрон

Автобиография[31]

Первые детские воспоминания мои связаны со старинным барским особняком в одном из тихих переулков Арбата, куда мы переехали после смерти моего деда П.А. Дурново[32] – отставного гвардейца Николаевских времен. Это было настоящее дворянское гнездо. Зала с двумя рядами окон, колоннами и хорами; стеклянная галерея; зимний сад; портретная, увешанная портретами и дагерротипами в черных и золотых овальных рамах; заставленная мебелью красного дерева диванная; тесный и уютный мезонин, соединенный с низом крутой и узкой лесенкой; расписные потолки; полукруглые окна – все это принадлежало милому, волшебному, теперь уже далекому прошлому.

При доме был сад с пышными кустами сирени и жасмина, искусственным гротом и беседкой, в разноцветные окна которой весело било солнце. Чуть только начинала зеленеть трава, я убегал на волю, унося с собою то сказки Андерсена, то «Детские годы Багрова-внука», а позднее какой-нибудь томик Пушкина в старинном кожаном переплете. Я помню огромное впечатление от стихотворения «К морю». Никогда еще не виденное море вставало передо мною из прекрасных строк поэта, – то тихое и голубое, то бурное. Я бредил им и всем существом стремился наконец узнать «его брега, его заливы, и блеск, и шум, и говор волн».

Моим чтением руководила мать. Часто по вечерам она читала мне вслух. Так я впервые познакомился с «Вечерами на хуторе близ Диканьки», «Повестями Белкина», «Капитанской дочкой», «Записками охотника» и другими доступными моему возрасту образцовыми произведениями русской литературы.

Десяти лет я поступил в 1-й класс частной гимназии Поливанова – этим заканчивается мое раннее детство. На смену сказочной, несколько замкнутой жизни выступила новая, более реальная. Появились школьные интересы, товарищи и новые через них знакомства, но чтение по-прежнему оставалось моим излюбленным препровождением времени. Легко возбуждающийся и болезненный, я до того уставал от долгого сидения в классе, что с трудом мог заниматься дома. Частая лихорадка, головные боли, сильное малокровие – все это отнимало много сил. Самолюбие не давало мне спать. – «Быть первым в классе!» Кто из вновь поступивших не мечтал об этом?! Я знал не меньше своих товарищей, но шел неровно. Приходилось много догонять, и только я начинал чувствовать себя на твердой почве, как новый приступ слабости сразу лишал меня всего достигнутого.

В гимназии Поливанова я пробыл пять лет, переболев за это время почти всеми детскими болезнями. Внезапная и почти одновременная утрата родителей окончательно расшатала мое здоровье. Дом продали – прежняя жизнь рушилась. Разбитый и усталый, я выехал в Петербург. Вся моя последующая жизнь – непрерывное лечение. Обнаруженный у меня петербургскими докторами туберкулез легких требовал немедленного и строжайшего санаторского режима. Начались скитания по русским и заграничным санаториям.

С утра до вечера, лежа на chaise longue, я читал, думал и главное – вспоминал. Мелькали лица, звенели голоса, из отдельных слов слагались фразы, воскресали целые беседы; вставали сцены недавнего милого прошлого. Понемногу я стал их записывать. Из этих приведенных в порядок воспоминаний составилась книга рассказов «Детство», вышедшая из печати, когда мне исполнилось 18 лет.

За четыре года моей болезни я читал и перечитывал Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Л. Толстого и иностранных классиков. Из русских поэтов моим любимым оставался Пушкин – «России первая любовь», как сказал о нем Тютчев[33]. Из прозаиков больше всего волновали меня Достоевский и Толстой, связанные друг с другом самыми драгоценными свойствами – глубиной и полной искренностью.

С 17 лет я понемногу принялся за подготовку к экзаменам на аттестат зрелости, которые думал держать прошлой весной при Московском Лазаревском институте восточных языков. За месяц до экзаменов мне, однако, по болезни пришлось уехать в Крым. После курса лечения в Ялтинской санатории Александра III и удачно перенесенной операции аппендицита на туберкулезной почве, я в настоящее время заканчиваю подготовку на аттестат зрелости.

Вставка из будущего

Сергей Эфрон – сестре

1 апреля 1928

<В Москву>

Дорогая Лиленька,

…Наконец-то нашел нашу могилу[34]. Оказывается, в своем письме ты указала не то кладбище (Монмартрское вместо Монпарнасского). Воль сообщил мне адр<ес>Франки. Франка отозвалась сейчас же, и т. п… Это кладбище находится совсем рядом с нею – мы в тот же день отправились туда.

Подумай, Франка убрала цветами могилу к моему приходу!

Вот ее вид. В головах, там, где должен был бы стоять крест – громадное хвойное дерево (елка?). Франка говорит, что это та маленькая елочка, к<отор>ая двадцать лет назад была посажена еще мамой, на папиной могиле! Куст очень разросся и, по словам Франки, каждый год цветет. Кроме того, по земле стелется плющ или хмель. (Посылаю тебе несколько листочков этого плюща.) Решетка в виде цепи в хорошем состоянии. Сейчас во Франции весна. Как только кончатся дожди, я засажу могилу цветами. Напиши, что посадить от тебя и от Веры. Закажи что-нибудь многолетнее, чтобы в будущем, когда ты приедешь сюда, ты нашла бы посаженное мною и тобою.

Марина Цветаева

Мать и музыка (фрагмент)

О, как мать торопилась, с нотами, с буквами, с «Ундинами»[35], с «Джэн Эйрами»[36], с «Антонами Горемыками»[37], с презрением к физической боли, со Св. Еленой[38], с одним против всех, с одним – без всех, точно знала, что не успеет, все равно не успеет всего, все равно ничего не успеет, так вот – хотя бы это, и хотя бы еще это, и еще это, и это еще… Чтобы было чем помянуть! Чтобы сразу накормить – на всю жизнь! Как с первой до последней минуты давала, – и даже давила! – не давая улечься, умяться (нам – успокоиться), заливала и забивала с верхом – впечатление на впечатление и воспоминание на воспоминание – как в уже не вмещающий сундук (кстати, оказавшийся бездонным), нечаянно или нарочно? Забивая вглубь – самое ценное – для дольшей сохранности от глаз, про запас, на тот крайний случай, когда уже «все продано», и за последним – нырок в сундук, где, оказывается, еще – всё. Чтобы дно, в последнюю минуту, само подавало. (О, неистощимость материнского дна, непрестанность подачи!) Мать точно заживо похоронила себя внутри нас – на вечную жизнь.

В субботу

Темнеет… Готовятся к чаю…

Дремлет Ася под маминой шубой.

Я страшную сказку читаю

О старой колдунье беззубой.

О старой колдунье, о гномах,

О принцессе, ушедшей закатом.

Как жутко в лесах незнакомых

Бродить ей с невидящим братом!

Одна у колдуньи забота:

Подвести его к пропасти прямо!

Темнеет… Сегодня суббота,

И будет печальная мама.

Темнеет… Не помнишь о часе.

Из столовой позвали нас к чаю.

Клубочком свернувшейся Асе

Я страшную сказку читаю.

В Ouchy

Держала мама наши руки,

К нам заглянув на дно души.

О, этот час, канун разлуки,

О предзакатный час в Ouchy!

– «Все в знаньи, скажут вам науки.

Не знаю… Сказки – хороши!»

О, эти медленные звуки,

О, эта музыка в Ouchy!

Мы рядом. Вместе наши руки.

Нам грустно. Время, не спеши!..

О, этот час, преддверье муки,

О вечер розовый в Ouchy![39]

Как мы читали Lichtenstein

Тишь и зной, везде синеют сливы,

Усыпительно жужжанье мух,

Мы в траве уселись, молчаливы,

Мама Lichtenstein[40] читает вслух.

В пятнах губы, фартучек и платье,

Сливу руки нехотя берут.

Ярким золотом горит распятье

Там, внизу, где склон дороги крут.

Ульрих – мой герой, а Георг – Асин,

Каждый доблестью пленить сумел:

Герцог Ульрих так светло-несчастен,

Рыцарь Георг так влюбленно-смел!

Словно песня – милый голос мамы,

Волшебство творят ее уста.

Ввысь уходят ели, стройно-прямы,

Там, на солнце, нежен лик Христа…

Мы лежим, от счастья молчаливы,

Замирает сладко детский дух.

Мы в траве, вокруг синеют сливы,

Мама Lichtenstein читает вслух.

Книги в красном переплете

Из рая детского житья

Вы мне привет прощальный шлете,

Неизменившие друзья

В потертом, красном переплете.

Чуть легкий выучен урок,

Бегу тотчас же к вам, бывало.

– «Уж поздно!» – «Мама, десять строк!»…

Но, к счастью, мама забывала.

Дрожат на люстрах огоньки…

Как хорошо за книгой дома!

Под Грига, Шумана и Кюи

Я узнавала судьбы Тома.

Темнеет… В воздухе свежо…

Том в счастье с Бэкки полон веры.

Вот с факелом Индеец Джо

Блуждает в сумраке пещеры…

Кладбище… Вещий крик совы…

(Мне страшно!) Вот летит чрез кочки

Приемыш чопорной вдовы,

Как Диоген, живущий в бочке.

Светлее солнца тронный зал,

Над стройным мальчиком – корона…

Вдруг – нищий! Боже! Он сказал:

«Позвольте, я наследник трона!»

Ушел во тьму, кто в ней возник.

Британии печальны судьбы…

– О, почему средь красных книг

Опять за лампой не уснуть бы?

О золотые времена,

Где взор смелей и сердце чище!

О золотые имена:

Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!

Маме

В старом вальсе штраусовском впервые

Мы услышали твой тихий зов,

С той поры нам чужды все живые

И отраден беглый бой часов.

Мы, как ты, приветствуем закаты,

Упиваясь близостью конца.

Все, чем в лучший вечер мы богаты,

Нам тобою вложено в сердца.

К детским снам клонясь неутомимо,

(Без тебя лишь месяц в них глядел!)

Ты вела своих малюток мимо

Горькой жизни помыслов и дел.

С ранних лет нам близок, кто печален,

Скучен смех и чужд домашний кров…

Наш корабль не в добрый миг отчален

И плывет по воле всех ветров!

Все бледней лазурный остров – детство,

Мы одни на палубе стоим.

Видно, грусть оставила в наследство

Ты, о мама, девочкам своим!

«История одного посвящения» (фрагмент)

1911 год. Я после кори стриженая. Лежу на берегу, рою, рядом роет Волошин Макс[41].

– Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень.

– Марина! (вкрадчивый голос Макса) – влюбленные, как тебе, может быть, уже известно, – глупеют. И когда тот, кого ты полюбишь, принесет тебе (сладчайшим голосом)… булыжник, ты совершенно искренно поверишь, что это твой любимый камень!

– Макс! Я от всего умнею! Даже от любви!

А с камешком – сбылось, ибо С.Я. Эфрон, за которого я, дождавшись его восемнадцатилетия, через полгода вышла замуж, чуть ли не в первый день знакомства отрыл и вручил мне – величайшая редкость! – генуэзскую сердоликовую бусу, которая и по сей день со мной.

Часть вторая. Юность

Коктебель

Анастасия Цветаева

Воспоминания (фрагмент)

Не помню, как в первый раз (в тот же день?) мне сказала Марина о том, кем стал ей Сережа Эфрон и она ему.

Мы стояли – Марина и я – под шатром южных звезд, в дыханье дрока, в трепете масличных ветвей, и ее слова, как волны о черный берег, луной или фосфором под водой бились о мое одинокое без нее сердце:

– Он чудный, Сережа… Ты поймешь. Мы вечером будем у меня, – приходи! Втроем. Ты увидишь! Сестры еле отходили его, когда он узнал о самоубийстве матери и брата. Котик, в четырнадцать лет… Они обожали мать. Она не перенесла. Сережа и Котик росли вместе, как мы. Тоже два года разницы. Он болен, Сережа, – туберкулез. Мы, может быть, скоро уедем отсюда, он не переносит жару…

Марина Цветаева

Розанову В.В.[42]

Феодосия, 7-го марта 1914 г., пятница

Милый, милый Василий Васильевич,

Сейчас во всем моем существе какое-то ликование, я сделалась доброй, всем говорю приятное, хочется не ходить, а бегать, не бегать, а лететь, – все из-за Вашего письма к Асе – чудного, настоящего – «как надо!».

Сейчас мы с Асей шли по главной улице Феодосии – Итальянской – и возмущались, почему Вы не с нами. Было бы так просто и так чудно идти втроем и говорить, говорить без конца.

Слушайте, как странно: это мои первые, самые первые слова Вам, Вы еще ничего не знаете обо мне, но верьте всему! Клянусь, что каждое мое слово – правда, самая точная.

Я ничего не читала из Ваших книг, кроме «Уединенного»[43], но смело скажу, что Вы – гениальны. Вы все понимаете и все поймете, и так радостно Вам это говорить, идти к Вам навстречу, быть щедрой, ничего не объяснять, не скрывать, не бояться.

Ах, как я Вас люблю и как дрожу от восторга, думая о нашей первой встрече в жизни – может быть, неловкой, может быть, нелепой, но настоящей. Какое счастье, что Вы не родились 20-тью годами раньше, а я – не 20-тью позже!

Послушайте, Вы сказали о Марии Башкирцевой[44] то, чего не сказал никто. А Марию Башкирцеву я люблю безумно, с безумной болью. Я целые два года жила тоской о ней. Она для меня так же жива, как я сама.

О чем Вам писать. Хочется все сказать сразу. Ведь мы не виделись 21 год – мой возраст. А я помню себя с двух!

Посылаю Вам книжку моих любимых стихов из двух моих первых книг: «Вечернего альбома» (1910 г., 18 лет) и «Волшебного фонаря» (1911 г.). Не знаю, любите ли Вы стихи? Если нет – читайте только содержание.

С 1911 г. я ничего не печатала нового. Осенью думаю издать книгу стихов о Марии Башкирцевой и другую, со стихами двух последних лет.

Да, о себе: я замужем, у меня дочка 1 1/2 года – Ариадна (Аля), моему мужу 20 лет. Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренно. Прадед его с отцовской стороны был раввином, дед с материнской – великолепным гвардейцем Николая I.

В Сереже соединены – блестяще соединены – две крови: еврейская и русская. Он блестяще одарен, умен, благороден. Душой, манерами, лицом – весь в мать. А мать его была красавицей и героиней.

Мать его урожденная Дурново.

Сережу я люблю бесконечно и навеки. Дочку свою обожаю.

Пишу Вам все это в ответ на Ваши слова Асе о замужестве.

Теперь скажу Вам, кто мы: Вы знали нашего отца. Это – Иван Владимирович Цветаев, после смерти которого Вы написали статью в «Новом времени».

Еще лишнее звено между нами. Как радостно!

Сейчас вечер. Целый день я думала о Вас. Какое счастье!

Слушайте, я хочу сказать Вам одну вещь, для Вас, наверное, ужасную: я совсем не верю в существование Бога и загробной жизни.

Отсюда – безнадежность, ужас старости и смерти. Полная неспособность природы – молиться и покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жадность жить.

Все, что я сказала, – правда.

Может быть, Вы меня из-за этого оттолкнете. Но ведь я не виновата. Если Бог есть – Он ведь создал меня такой! И если есть загробная жизнь, я в ней, конечно, буду счастливой.

Наказание – за что? Я ничего не делаю нарочно.

Посылаю Вам несколько своих последних стихотворений – 7. И очень хочу, чтобы Вы мне о них написали, – просто как человек. Но заранее уверена, что они Вам близки.

Вообще: я ненавижу литераторов, для меня каждый поэт – умерший или живой – действующее лицо в моей жизни. Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком, закатом и картиной. – Все, что люблю, люблю одной любовью.

Милый Василий Васильевич, я не хочу, чтобы наша встреча была мимолетной. Пусть она будет на всю жизнь! Чем больше знаешь, тем больше любишь. Потом еще одно: если Вы мне напишете, не старайтесь сделать меня христианкой.

Я сейчас живу совсем другим.

Пусть это Вас не огорчает, а главное, не примите это за «свободомыслие». Если бы Вы поговорили со мной в течение пяти минут, мне не пришлось бы Вас просить об этом.

Кончаю мое письмо самым нежным, самым искренним приветом, пожеланием здоровья Вашей жене и Вам. Напишите мне о Вашей семье: сколько у Вас детей, какие они, сколько им лет?

Всего лучшего.

Марина Эфрон,

урожд<енная> Цветаева.

Адрес: Феодосия, Анненская ул<ица>, дача Редлих

Марине Ивановне Эфрон.

Р. S. С осени опять буду в Москве.

Хочется сказать Вам еще несколько слов о Сереже. Он очень болезненный, 16-ти лет у него начался туберкулез. Теперь процесс у него остановился, но общее состояние здоровья намного ниже среднего. Если бы Вы знали, какой это пламенный, великодушный, глубокий юноша! Я постоянно дрожу над ним. От малейшего волнения у него повышается t°, он весь – лихорадочная жажда всего. Встретились мы с ним, когда ему было 17, мне 18 лет. За три – или почти три – года совместной жизни – ни одной тени сомнения друг в друге. Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем и совсем не переменилась, – люблю все то же и живу все так же, как в 17 лет.

Мы никогда не расстаемся. Наша встреча – чудо. Пишу Вам все это, чтобы Вы не думали о нем как о чужом. Он – мой самый родной на всю жизнь. Я никогда бы не могла любить кого-нибудь другого, у меня слишком много тоски и протеста. Только при нем я могу жить так, как живу – совершенно свободная.

Никто – почти никто! – из моих друзей не понимает моего выбора. Выбора! Господи, точно я выбирала!

Ну, кончаю. Когда Вы увидите Асю, Сережу и меня – очень непохожих! – Вы все поймете.

И эта встреча будет!

– Бесконечное спасибо Вам за Все!

МЭ.

Феодосия, 8-го апреля 1914 г., 3-й день Пасхи

Милый Василий Васильевич,

Сейчас так радостно, такое солнце, такой холодный ветер. Я бежала по широкой дороге сада, мимо тоненьких акаций, ветер трепал мои короткие волосы, я чувствовала себя такой легкой, такой свободной.

Сев за стол, я сразу взялась за ручку и вот еще не знаю, о чем буду писать.

– Сейчас подошла Аля в своем светло-желтом – белокуром – кудрявом пальто и, подняв на меня свои огромные ярко-голубые глаза, сказала: «До свидания», потом, задумавшись, с ангельской улыбкой добавила: «и́-а́» (крик осла).

– Пишу Вам о папе[45]. Он нас очень любил, считал нас «талантливыми, способными, развитыми», но ужасался нашей лени, самостоятельности, дерзости, любви к тому, что он называл «эксцентричностью» (я, любя 16-ти лет Наполеона, вставила его портрет в киот – много было такого!). Асе было 8, мне 10 лет, когда мы уехали за границу, – у мамы открылся туберкулез легких. За границей мы прожили безвыездно 3 года, – мама, Ася и я. Первый год все вместе в Nervi, потом папа уехал в Россию, мы с Асей – в Лозанну в пансион, мама осталась на второй год в Nervi. После Лозанны мы – мама, Ася и я – переехали в Шварцвальд. Лето провели с папой. Следующую зиму мы с Асей были в немецком пансионе во Фрейбурге, мама жила недалеко от нас. В феврале у нее возобновился туберкулезный процесс (совершенно окончившийся в Nervi), и она уехала в одну шварцвальдскую санаторию.

Зима 1905–06 г. прошла в Ялте. Это была мамина последняя зима. В марте у нее началось кровохаркание, вообще болезнь, раньше почти незаметная, пошла с жестокой быстротой. – «Хочу домой, хочу умереть в Трехпрудном!» (Переулок, где был наш дом.)

Мама умерла 5-го июля 1906 г. в Тарусе Калужской губ<ернии>, где мы все детство жили по летам. Смерть она свою предвидела ясно. – «Теперь начинается агония».

За день до смерти она говорила нам с Асей: «И подумать, что какие угодно дураки вас увидят взрослыми, а я…» И потом: «Мне жаль только музыки и солнца!» 3 дня перед смертью она ужасно мучилась, не спала ни минуты.

– «Мама, тебе поспать бы»…

– «Высплюсь – в гробу!»

Мама была единственной дочерью. Мать ее, из польского княжеского рода, умерла 26-ти лет[46]. Дедушка всю свою жизнь посвятил маме, оставшейся после матери крошечным ребенком. Мамина жизнь шла между дедушкой и швейцаркой-гувернанткой, – замкнутая, фантастическая, болезненная, не-детская, книжная жизнь. 7-ми лет она знала всемирную историю и мифологию, бредила героями, великолепно играла на рояле.

Знакомых детей почти не было, кроме девочки, взятой в дом, вместо сестры маме. Но эта девочка была безличной, и мама, очень любя ее, все же была одна. Своего отца – Александра Даниловича Мейн[47] – она боготворила всю жизнь. И он обожал маму. После смерти жены – ни одной связи, ни одной встречи, чтобы мама не могла опускать перед ним глаз, когда вырастет и узнает.

Мамина юность, как детство, была одинокой, болезненной, мятежной, глубоко-скрытой. Герои: Валленштейн, Поссарт, Людовик Баварский[48]. Поездка в лунную ночь по озеру, где он погиб. С ее руки скользит кольцо – вода принимает его – обручение с умершим королем. Когда Рубинштейн пожал ей руку, она два дня не снимала перчатки. Поэты: Heine, Goethe, Schiller, Shakespeare. – Больше иностранных книг, чем русских. Отвращение – чисто-девическое – к Zolа и Мопассану, вообще к французским романистам, таким далеким.

Весь дух воспитания – германский. Упоение музыкой, громадный талант (такой игры на рояле и на гитаре я уже не услышу!), способность к языкам, блестящая память, великолепный слог, стихи на русском и немецком языках, занятия живописью.

Гордость, часто принимаемая за сухость, стыдливость, сдержанность, неласковость (внешняя), безумие в музыке, тоска.

12-ти лет она встретила юношу – его звали Сережей Э. (фамилии я не знаю, инициалы – моего Сережи!). Ему было года 22. Они вместе катались верхом в лунные ночи. 16-ти лет она поняла и он понял, что любят друг друга. Но он был женат. Развод дедушка считал грехом. – «Ты и дети, если они будут, – останетесь мне близки. Он для меня не существует». – Мама слишком любила дедушку и не согласилась выходить замуж на таких условиях. Сережа Э. уехал куда-то далеко… 6 лет мама жила тоской о нем. Поклон издали в концерте, два письма, – всё! – за целых 6 лет. Тетя (швейцарская гувернантка, с которой дедушка не был в связи!) обожала маму, но ничего не могла сделать.

Дедушка все замолчал.

22-х лет мама вышла замуж за папу, с прямой целью заместить мать его осиротевшим детям – Валерии 8-ми лет и Андрею – 1 года. Папе тогда было 44 года.

Папу она бесконечно любила, но 2 первых года ужасно мучилась его неугасшей любовью к В.Д. Иловайской.

– «Мы венчались у гроба», – пишет мама в своем дневнике. Много мучилась она и с Валерией, стараясь приручить эту совершенно чужую ей по духу, обожавшую свою покойную мать и резко отталкивавшую «мачеху» 8-летнюю девочку. – Много было горя! Мама и папа были люди совершенно непохожие. У каждого своя рана в сердце. У мамы – музыка, стихи, тоска, у папы – наука. Жизни шли рядом, не сливаясь. Но они очень любили друг друга. Мама умерла 37-ми лет, неудовлетворенная, непримиренная, не позвав священника, хотя явно ничего не отрицала и даже любила обряды.

Ее измученная душа живет в нас, – только мы открываем то, что она скрывала. Ее мятеж, ее безумие, ее жажда дошли в нас до крика.

– Папа нас очень любил. Нам было 12 и 14 лет, когда умерла мама. С 14-ти до 16-ти лет я бредила революцией, 16-ти лет безумно полюбила Наполеона I и Наполеона II, целый год жила без людей, одна в своей маленькой комнатке, в своем огромном мире.

Но об этом периоде пусть Вам напишет Ася.

Напишу Вам о папе.

Он умер 30-го августа 1913 г., от старческой болезни сердца, появившейся в последние годы. Самый последний год он чувствовал нашу любовь, раньше очень страдал от нас, совсем не зная, что с нами делать. Когда мы вышли замуж, он очень за нас беспокоился. Ни Сережи, ни Бориса[49] он не знал. Сережу он потом полюбил, поверив в его желание высшего образования, – это для него было главное.

Как людей он не знал ни С<ережи), ни Б<ориса>, совсем не знал, кто те, кого мы любим.

Алю и Андрюшу[50] он очень любил, очень им радовался и, как потом мы узнали, всем о них рассказывал. Но он видел их совсем маленькими, до года. Это ужасно жаль!

Как странно! Я Вам это расскажу.

Я приехала в Москву числа 15-го августа, сдавать дом (наш дом с Сережей).

Папа был в имении около Клина, где все лето прожил в прекрасных условиях.

Числа 22-го мы с ним увидались в Трехпрудном, 23-го поехали вместе к Мюру[51] – он хотел мне что-нибудь подарить. Я выбрала маленький плюшевый плед – с одной стороны коричневый, с другой золотой. Папа был необычайно мил и ласков.

Когда мы проходили по Театральной площади, сверкавшей цветами, он вдруг остановился и, показав рукой на группу мальв, редко-грустно сказал: «А помнишь, у нас на даче были мальвы?»

У меня сжалось сердце. Я хотела проводить его на вокзал, но он не согласился: «Зачем? Зачем? Я еще должен в Музей».

«Господи, а вдруг это в последний раз?» – подумала я и, чтобы не поверить себе, назначила день – 29-ое – когда мы с Асей к нему приедем на дачу.

Господи, у меня сердце сжимается! – 27-го ночью его привезли с дачи почти умирающего. Доктор говорил, что 75 % людей умерло бы во время переезда. Я не узнала его, войдя: белое-белое осунувшееся лицо. Он встретил меня очень ласково, вообще все время был ласков и кроток, расспрашивал меня о доме, задыхающимся голосом продиктовал письмо к одному его [знакомому] любимому молодому сослуживцу. Вообще он все время говорил, хотя не должен был говорить ни слова. Говорил о Сереже, о его занятиях, о его здоровье, об Але, об Андрюше – «хочу заработать им по 10 тысяч», – о болезни своей говорил, что «доктора раздули», и строил планы о будущих лекциях. Что-то сказал о Музее, – Ася переспросила – «Да, Румянцевский музей, откуда меня прогнали!»

Он прожил 2 1/2 суток. Все время говорил о самых обыкновенных вещах, умолял нас идти спать, не утомлять себя, расспрашивал о погоде. Я что-то рассказывала о феодальном замке.

– «Теперь прошел век феодальных замков, – настал век людей труда!»

За день – меньше! – до смерти он спросил меня: «А как… твой… этот… плед?»

Господи!

Последний день он был почти без памяти. Умер он в 1 3/4 ч. дня. Мы с Андреем были в его комнате. Он ужасно задыхался, дыхание пропадало ровно на 1/3 минуты каждую минуту. Дышал отрывисто и странно-громко: «Ах! Ах!»

С первого момента до последнего ни разу не заговорил о возможности смерти. Умер без священника. Поэтому мы думаем, что он действительно не видел, что умирает, – он был религиозен. – Нет, это тайна. Теперь уже никогда не узнаем, чувствовал он смерть или нет.

Его кончина для меня совершенно поразительна: тихий героизм, – такой скромный!

Господи, мне плакать хочется!

Мы все: Валерия, Андрей[52], Ася и я были с ним в последние дни каким-то чудом: В<алерия> случайно приехала из-за границы, я случайно из Коктебеля (сдавать дом), Ася случайно из Воронежской губернии, Андрей случайно с охоты.

У папы в гробу было прекрасное светлое лицо.

За несколько дней до его болезни разбились: 1) стеклянный шкаф 2) его фонарь, всегда – уже 30 лет! – висевший у него в кабинете 3) две лампы 4) стакан. Это был какой-то непрерывный звон и грохот стекла.

Я все еще, не веря, утешала себя, что это «к счастью». Это – до его болезни.

– Ну, кончаю. Любите Асю и меня, мы Вас нежно, нежно любим. Кто-то мне говорил, что Вы любите ставить «неприличные вопросы». Не ставьте, придется резко отвечать, будет оскорбление, всем будет больно.

Я прочла Ваши «Люди лунного света»[53], это мне чуждо, это мне враждебно, но в «Уединенном» Вы другой, милый, родной, совсем наш. Будьте с нами таким и не ставьте «вопросов», на какие нельзя отвечать. – Зачем? Пусть на них отвечают другие! —

«Опавшие листья» купили обе. Как хорошо, что фотографии!

И карточки свои пришлем.

________

Милый, милый Василий Васильевич, сейчас закат. Еле различаю, что пишу. На окне большой букет диких тюльпанов. В соседней комнате укладывают Алю.

В открытую форточку врывается ветер и шевелит волосы на лбу. Я одна дома. Скоро придет Сережа. – Мы купили «Опавшие листья»[54], а когда увидимся, Вы нам надпишете.

Слушайте, не огорчайтесь, что мы из всех Ваших книг знаем только «Уединенное», – разве мы публика? Ася, например, до сих пор не читала «Дон Кихота», а я только этим летом прочла «Героя нашего времени», хотя и писала о нем сочинения в гимназии.

Умилительная вещь: директор здешней мужской гимназии Вас страшно любит, – его настольная книга – Ваш разбор Великого Инквизитора[55]. Даже в таком далеком уголке, как Феодосия, Вас знают многие, – это я наверное говорю.

Начала читать Вашу книгу об Италии[56] – прекрасно.

Вообще: Вы можете написать отвратительно (Ваши «Люди лунного света»), но никогда – бездарно.

Вы поразительно-умны, Вы гениально-умны и гениально-чутки. Например, Ваше «не сердитесь» с тире. Господи, у нас с Асей слезы навернулись на глаза, когда мы увидали эти тире.

– «Марина, он сам их ставил!»

Только над такими вещами я могу плакать.

– Ах, смешно! Недавно кто-то показывает мне два лица в журнале, закрыв подписи. – «Кто это? Каков его характер, кем он должен быть?»

– «Директор гимназии, – во всяком случае педагог… Это человек сухой, хитрый…»

Рука, закрывавшая подпись, отдергивается. Все вокруг смеются.

Я читаю: «Василий Васильевич Розанов!». Вокруг – неудержимый смех.

– Пришлите нам свои фотографии, – непременно! – непременно с надписями и непременно две.

Ведь их нетрудно «закупоривать» – (ах, сочувствую, ужасно отсылать книги! Какой-то кошмар!).

Ну, надо кончать. Всего, всего лучшего. Крепко жму Вам обе руки. Будете ли в Москве зимой? Ася осенью думает ехать в Париж на целую зиму, а может быть, на целый год. Мы с Сережей будем в Москве. Пишите!

МЭ.

Р. S. Мне вдруг пришло в голову, как нелепо было бы послать Вам на Пасху визитную карточку с поздравлением!

Е.Я. Эфрон – В.Я. Эфрон

Феодосия, 28-го февраля 1914 г. – пятница

Милые Лиля и Вера,

Вчера получили окружное свидетельство, может быть, оно зачтется Сереже, если кто-нибудь похлопочет. Но влиятельных лиц здесь очень мало, и хлопочут они неохотно, – противно обращаться, тем более что это все незнакомые.

С<ережа> занимается с 7-ми часов утра до 12-ти ночи, – что-то невероятное. Очень худ и слаб, выглядит отвратительно. Шансы выдержать – очень гадательны: директор, знавший папу и очень мило относящийся к С<ереже>, и инспектор – по всем отзывам грубый и властный – в контрах. Кроме того, учителя, выбранные С<ережей>, никакого отношения к гимназии не имеют…

Феодосия, 18-го марта 1914 г., среда

Милая Лиля,

Пишу Вам в постели, в которой нахожусь день и ночь.

Уже 8 дней – воспаление ноги и сильный жар.

За это время как раз началась весна: вся Феодосия в цвету, все зелено.

Сейчас Сережа ушел на урок. <…>

Сережа то уверен, что выдержит, то в отчаянии. Занимается чрезвычайно много: нигде не бывает. <…>

Крепко Вас целую.

В.В. Розанову

Феодосия, 18-го апреля 1914 г., пятница

Милый Василий Васильевич,

5-го мая у Сережи начинаются экзамены на аттестат зрелости. Он занимается по 17-ти часов в день, истощен и худ до крайности. Подготовлен он приблизительно хорошо, но к экстернам относятся с адской строгостью. Если он провалится, его осенью могут взять в солдаты, несмотря на затронутое легкое, болезнь сердца и узкую грудь. Тогда он погиб.

Директор здешней гимназии на Вас молится, он сам показывал мне Вашего «Великого Инквизитора», испещренного заметками: «Поразительно», «Гениально» и т. д. Мы больше часу проговорили, я дала ему «Уединенное», в тот же вечер он должен был читать в каком-то собрании реферат о Вашем творчестве. Так слушайте: тотчас же по получении моего письма пошлите ему 1) «Опавшие листья» с милой надписью; 2) письмо, в котором Вы напишите о Сережиных экзаменах, о Вашем знакомстве с папой и – если хотите – о нас. Письмо должно быть ласковым, милым, «тронутым» его любовью к Вашим книгам, – ни за что не официальным. Напишите о Сережиной болезни (у директора уже есть свидетельства из нескольких санаторий), о его желании поступить в университет, вообще – расхвалите.

О возможности для Сережи воинской повинности не пишите ничего.

Директор с ума сойдет от восторга, получив письмо и книгу, Вы для него – Бог.

Судьба Сережиных экзаменов – его жизни – моей жизни – почти в Ваших руках.

С<ереже> я ничего не говорю об этом письме, – не потому что не уверена в Вас – напротив, совершенно уверена!

Но он в иных случаях мнителен и сейчас особенно – из-за этих чертовских занятий.

Папа еще перед смертью – за день! – говорил о Сережиных занятиях, здоровье, планах, говорил очень заботливо и нежно – и обещал весной написать директору.

Обращаюсь к Вам, как к папе.

Всего лучшего, с безумным нетерпением жду ответа и заранее ликую.

Имя Сережи: Сергей Яковлевич Эфрон. Имя д<иректо>ра: Сергей Иванович Бельцман.

Бельцман!!!

Ради Бога, не перепутайте!

_________

Мой адрес: Анненская ул<ица>, дача Редлих.

Адрес д<иректо>ра:

Феодосия, директору Мужской Гимназии

Сергею Ивановичу Бельцман.

Р. S. Директор сам знал папу и очень трогательно о нем говорил. Я просидела у него часа 3, ела апельсины, говорила об «Уединенном» и пересмотрела всех кукол его трехлетней дочери – счетом 60. Это все искренно и с удовольствием. Он ужасно милый.

Из записной книжки 1914 г.

Коктебель, 19-го июня 1914 г., четверг

Сережа кончил экзамены. В местной газете «Южный Край» такая заметка: «Из экстернов феодосийской мужской гимназии уцелел один г-н Эфрон». В его экзаменационной судьбе принимал участие весь город.

Хочется записать одну часть его ответа по истории: – «Клавдий должен был быть великим императором, но, к несчастью, помешала семейная жизнь: он был женат два раза – первый на Мессалине, второй – на Агриппине, и обе страшно ему изменяли».

Это все, что он знал о Клавдии. Экзаменаторы кусали губы.

Экз<амен> по Закону, – 12-го июня 1914 г.

Свящ<енник>: «К<а>к отнеслись стражи к Воскресению Христову?»

С<ережа?: – «Пали ниц».

Свящ<енник>: «А потом?»

С<ережа>: – «Пришли в себя».

Свящ<енник>: – «Гм…расскажите нам жизнеописание кого-н<и>б<удь> из Отцов церкви, – кого Вы лучше знаете».

С<ережа> молчит.

Свящ<eнник>: «Что такое Сретение Господне?»

С<ережа> молчит.

Директор, ласково: «Ну, Эфрон, вспомните!»

Молчание.

Свящ<eнник>: «Кто встретил Христа во храме?»

С<ережа>: «Первосвященник».

Свящ<eнник>: «Нет!»

С<ережа>: «Священник».

Свящ<енник>: «Знаете ли Вы молитву: “Ныне отпущаеши”?»

С<ережа> быстро: «Ныне отпущаеши…»

Свящ<енник>: «Дальше?»

Молчание.

Свящ<енник>: «Что такое чревоугодие?»

Долгое молчание, затем мычание, и ответ:

– «Угождение чреву».

Свящ<енник>»: «Нет. Это когда чрево почитают к<а>к Бога».

С<ережа> изумленно молчит, делает мертвенное лицо и просит позволения сесть. Порывисто дышит. Все молчат, ожидая последнего вздоха. Директор предлагает закончить экз<амен> – Тройка.

Феодосия, Троицын день 1914 г. (25го мая, воскресение)

Ах, Алины воспоминания детства! (…) Отцу – 21 год (говорю о будущей зиме, когда Аля сможет кое-что помнить, – ей пойдет третий год). Красавец. Громадный рост; стройная, хрупкая фигура; руки со старинной гравюры; длинное, узкое, ярко-бледное лицо, на котором горят и сияют огромные глаза – не то зеленые, не то серые, не то синие, – и зеленые, и серые и синие. Крупный изогнутый рот. Лицо единственное и незабвенное под волной темных, с темно-золотым отливом, пышных, густых волос. Я не сказала о крутом, высоком, ослепительно-белом лбе, в котором сосредоточились весь ум и все благородство мира, как в глазах – вся грусть.

А этот голос – глубокий, мягкий, нежный; этот голос, сразу покоряющий всех. А смех его – такой веселый, детский, неотразимый! А эти ослепительные зубы меж полоски изогнутых губ. А жесты принца! <…>

«Есть такие голоса…»

Сергею Эфрону

Есть такие голоса,

Что смолкаешь, им не вторя,

Что предвидишь чудеса.

Есть огромные глаза

Цвета моря.

Вот он встал перед тобой:

Посмотри на лоб и брови

И сравни его с собой!

То усталость голубой,

Ветхой крови.

Торжествует синева

Каждой благородной веной.

Жест царевича и льва

Повторяют кружева

Белой пеной.

Вашего полка – драгун,

Декабристы и версальцы!

И не знаешь – так он юн —

Кисти, шпаги или струн

Просят пальцы.

Коктебель, 19 июля 1913

«Как водоросли Ваши члены …»

Сергею Эфрон – Дурново

Как водоросли Ваши члены,

Как ветви мальмэзонских ив…

Так Вы лежали в брызгах пены,

Рассеянно остановив

На светло-золотистых дынях

Аквамарин и хризопраз

Сине-зеленых, серо-синих,

Всегда полузакрытых глаз.

Летели солнечные стрелы

И волны – бешеные львы.

Так Вы лежали, слишком белый

От нестерпимой синевы…

А за спиной была пустыня

И где-то станция Джанкой…

И тихо золотилась дыня

Под Вашей длинною рукой.

Так, драгоценный и спокойный,

Лежите, взглядом не даря,

Но взглянете – и вспыхнут войны,

И горы двинутся в моря,

И новые зажгутся луны,

И лягут радостные львы —

По наклоненью Вашей юной,

Великолепной головы.

1 августа 1913

На радость

С. Э.

Ждут нас пыльные дороги,

Шалаши на час

И звериные берлоги

И старинные чертоги…

Милый, милый, мы, как боги:

Целый мир для нас!

Всюду дома мы на свете,

Все зовя своим.

В шалаше, где чинят сети,

На сияющем паркете…

Милый, милый, мы, как дети:

Целый мир двоим!

Солнце жжет, – на север с юга,

Или на луну!

Им очаг и бремя плуга,

Нам простор и зелень луга…

Милый, милый, друг у друга

Мы навек в плену!

«Мне говорят – ты странный человек…»

С. Э.

Да, я, пожалуй, странный человек —

Другим на диво!

Быть, несмотря на наш двадцатый век,

Такой счастливой!

Не слушая о тайном сходстве душ

И всех тому подобных басен,

Всем говорить, что у меня есть муж.

Что он – прекрасен!

Всем хвастаюсь фамилией «Эфрон»,

Записанной в древнейшей книге божьей,

Всем говорю: мне двадцать лет, а он –

Еще моложе!

Я с вызовом ношу его кольцо –

Да, в Вечности – жена, не на бумаге. —

Его чрезмерно узкое лицо

Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,

Мучительно-великолепны брови.

В его лице трагически слились

Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей.

Его глаза – прекрасно-бесполезны! –

Под крыльями распахнутых бровей –

Две бездны.

В его лице я рыцарству верна.

– Всем вам, кто жил и умирал без страху. —

Такие – в роковые времена —

Слагают стансы – и идут на плаху.

Коктебель, 3 июня 1914

Часть третья. Роковые времена

Москва

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е.Я. Эфрон[57]

14 июня 1915 г

Нас сегодня или завтра отправляют в Москву на ремонт – до этого мы подвозили раненых и отравленных газом с позиций в Варшаву. Работа очень легкая – так как перевязок делать почти не приходилось. Видели массу, но писать об этом нельзя – не пропустит цензура. В нас несколько раз швыряли с аэропланов бомбы – одна из них упала в пяти шагах от Аси[58] и в пятнадцати от меня, но не разорвалась (собственно, не бомба, а зажигательный снаряд).

После Москвы нас, кажется, переведут на юго-западный фронт – Верин[59] поезд уже переведен туда.

Меня страшно тянет на войну солдатом или офицером, и был момент, когда я чуть было не ушел и ушел бы, если бы не был пропущен на два дня срок для поступления в военную школу. Невыносимо неловко мне от моего мизерного братства – но на моем пути столько неразрешимых трудностей.

Я знаю прекрасно, что буду бесстрашным офицером, что не буду совсем бояться смерти. Убийство на войне меня сейчас совсем не пугает, несмотря на то что вижу ежедневно и умирающих, и раненых. А если не пугает, то оставаться в бездействии невозможно. Не ушел я пока по двум причинам: первая – страх за Марину, а вторая – это моменты страшной усталости, которые у меня бывают, и тогда хочется такого покоя, так ничего, ничего не нужно, что и война-то уходит на десятый план.

Здесь, в такой близости от войны, все иначе думается, иначе переживается, чем в Москве – мне бы очень хотелось именно теперь с тобой поговорить и рассказать тебе многое. Солдаты, которых я вижу, трогательны и прекрасны. Вспоминаю, что ты говорила об ухаживании за солдатами – о том, что у тебя к ним нет никакого чувства, что они тебе чужие и тому подобное. Как бы здесь у тебя бы все перевернулось и эти слова показались бы полной нелепостью.

Меня здесь не покидает одно чувство: я слишком мало даю им, потому что не на своем месте. Какая-нибудь простая «неинтеллигентная» сестрица дает солдату в сто раз больше. Я говорю не об уходе, а о тепле и любви. Всех бы братьев на месте начальства я забрал бы в солдаты, как дармоедов. Ах, это все на месте видеть нужно! Довольно о войне. – Ася очень трогательный, хороший и значительный человек – мы с ней большие друзья. Теперь у меня к ней появилась и та жалость, которой недоставало раньше.

– Радуюсь твоему отдыху – думаю, что к концу лета ты совсем окрепнешь.

А у меня на душе бывает часто мучительно беспокойно, и тогда хочется твоей близости.

Пра и Марина пишут, что Аля поправляется и загорела. Сидит все время у моря, копаясь в коктебельских камнях.

Сейчас, пожалуй, тебе лучше писать мне в Москву по адр<есу>: Никитский бульв<ар> 11 Всер<оссийский>Земск<ий>Союз – Поезду 187 – мне.

– Совсем еще не знаю, что буду делать в Москве, куда денусь. Меня приглашает товарищ в имение, но я туда не хочу. М<ожет>б<ыть>, останусь в Москве лечить зубы.

У нас несносная жара. Я несколько дней хворал, и тогда эта жара была просто кошмарна.

Пиши Асе. Твои письма ее страшно радуют.

Пока кончаю.

Целую и люблю мою Лиленьку и часто ее вспоминаю.

Сережа

16 сентября 1915 г. <Москва>

…Лилька, каждый день война мне разрывает сердце… право, если бы я был здоровее – я давно бы был в армии. Сейчас опять поднят вопрос о мобилизации студентов – м<ожет> б<ыть>, и до меня дойдет очередь. (И потом, я ведь знаю, что для Марины это смерть…)

Марина Цветаева

«Белое солнце и низкие, низкие тучи…»

Белое солнце и низкие, низкие тучи,

Вдоль огородов – за белой стеною – погост.

И на песке вереница соломенных чучел

Под перекладинами в человеческий рост.

И, перевесившись через заборные колья,

Вижу: дороги, деревья, солдаты вразброд…

Старая баба – посыпанный крупною солью

Черный ломоть у калитки жует и жует.

Чем прогневили тебя эти серые хаты,

Господи! – и для чего стольким простреливать грудь?

Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты,

И запылил, запылил отступающий путь…

Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше,

Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой

О чернобровых красавицах. – Ох, и поют же

Нынче солдаты! О, Господи Боже ты мой!

3 июля 1916

И кто-то, упав на карту…

И кто-то, упав на карту,

Не спит во сне.

Повеяло Бонапартом[60]

В моей стране.

Кому-то гремят раскаты:

– Гряди, жених!

Летит молодой диктатор,

Как жаркий вихрь.

Глаза над улыбкой шалой —

Что ночь без звезд!

Горит на мундире впалом —

Солдатский крест[61].

Народы призвал к покою,

Смирил озноб —

И дышит, зажав рукою

Вселенский лоб.

21 мая 1917

Троицын день

Из строгого, стройного храма

Ты вышла на визг площадей…

– Свобода! – Прекрасная Дама

Маркизов и русских князей.

Свершается страшная спевка, —

Обедня еще впереди!

– Свобода! – Гулящая девка

На шалой солдатской груди![62]

26 мая 1917

М. Цветаева – М. Волошину

Москва, 7-го августа 1917 г.

Дорогой Макс,

У меня к тебе огромная просьба: устрой Сережу в артиллерию, на юг. (Через генерала Маркса?)[63]

Лучше всего в крепостную артиллерию, если это невозможно в тяжелую. (Сначала говори о крепостной. Лучше всего бы – в Севастополь.)

Сейчас Сережа в Москве, в 56 пехотном запасном полку.

Лицо, к которому ты обратишься, само укажет тебе на форму перехода.

Только, Макс, умоляю тебя – не откладывай.

Пишу с согласия Сережи.

Жду ответа.

Целую тебя и Пра.

МЭ.

(Поварская, Борисоглебский пер<еулок>, д<ом> 6, кв<артира> 3.)

М. Цветаева, С. Эфрон – М. Волошину[64]

Москва, 9-го августа 1917 г., среда

Милый Макс,

Оказывается – надо сделать поправку. Сережа говорит, что в крепостной артиллерии слишком безопасно, что он хочет в тяжелую. Если ты еще ничего не предпринимал, говори – в тяжелую, если дело уже сделано и неловко менять – оставь так, как есть. Значит, судьба.

Сереже очень хочется в Феодосию, он говорит, что там есть тяжелая артиллерия.

Милый Макс, если можно – не откладывай, я в постоянном страхе за Сережину судьбу. – И во всяком случае тяжелая артиллерия где бы то ни было лучше пехоты.

Скажи Пра[65], что я только что получила ее письмо, что завтра же ей отвечу, поблагодари ее.

Сегодня у меня очень занятой день, всё мелочи жизни. В Москве безумно трудно жить, как я бы хотела перебраться в Феодосию! – Устрой, Макс, Сережу, прошу тебя, как могу.

Целую тебя и Пра.

Недавно Сережа познакомился с Маргаритой Васильевной[66], а я – с Эренбургом. (…) Сереже Маргарита Васильевна очень понравилась, мне увидеться с ней пока не довелось.

МЭ.

– Макс! Ты, может быть, думаешь, что я дура, сама не знаю, чего хочу, – я просто не знала разницы, теперь я уже ничего менять не буду. Но если дело начато – оставь как есть. Полагаюсь на судьбу.

Сережа сам бы тебе написал, но он с утра до вечера на Ходынке, учит солдат или дежурит в Кремле. Так устает, что даже говорить не может.

___________

<Рукой С. Эфрона>

Милый Макс, ужасно хочу если не Коктебель, то хоть в окрестности Феодосии. Прошу об артиллерии (легкая ли, тяжелая ли – безразлично), потому что пехота не по моим силам. Уже сейчас – сравнительно в хороших условиях – от одного обучения солдат – устаю до тошноты и головокружения. По моим сведениям – в окрестностях Феодосии артиллерия должна быть. А если в окрестностях Феодосии нельзя, то куда-нибудь в Крым – ближе к Муратову или Богаевскому[67].

– Жизнь у меня сейчас странная и не без некоторой приятности: никаких мыслей, никаких чувств, кроме чувства усталости – опростился и оздоровился. Целыми днями обучаю солдат – маршам, военным артикулам и пр. В данную минуту тоже тороплюсь на Ходынку.

Буду ждать твоего ответа, чтобы в случае неудачи предпринять что-либо иное. Но все иное менее желательно – хочу в Феодосию.

Целую тебя и Пра.

Сережа.

Пра напишу отдельно.

М. Цветаева – М. Волошину

Москва. 25-го августа 1917 г.

Дорогой Макс,

Убеди Сережу взять отпуск и поехать в Коктебель. Он этим бредит, но сейчас у него какое-то расслабление воли, никак не может решиться. Чувствует он себя отвратительно, в Москве сыро, промозгло, голодно. Отпуск ему, конечно, дадут. Напиши ему, Максинька! Тогда и я поеду, – в Феодосию, с детьми. А то я боюсь оставлять его здесь в таком сомнительном состоянии.

Я страшно устала, дошла до того, что пишу открытки. Просыпаюсь с душевной тошнотой, день как гора. Целую тебя и Пра. Напиши Сереже, а то – боюсь – поезда встанут.

МЭ.

Сергей Эфрон

С. Эфрон – М. и Е. Волошиным

15 сент<ября> 1917, Москва

Дорогая Пра, спасибо Вам за ласковое приглашение. Рвусь в Коктебель всей душою и думаю, что в конце концов вырвусь. Все дело за «текущими событиями». К ужасу Марины, я очень горячо переживаю все, что сейчас происходит, – настолько горячо, что боюсь оставить столицу. Если бы не это – давно был бы у Вас.

Вернее всего первой приедут Марина с Алей. Они остановятся у Аси[68] и м. б. пробудут в Феодосии всю зиму.

– Я занят весь день обучением солдат – вещь безнадежная и бесцельная. Об этом стоило бы написать поподробнее, но, увы, – боюсь «комиссии по обеспечению нового строя».

Вчера вечером было собрание «обормотника», на к<отор>ом присутствовала Маргарита Васильевна. – Много вспоминали Вас и Коктебель и… Боже, как захотелось из Москвы.

Здесь все по-прежнему. Голодные хвосты, наглые лица, скандалы, драки, грязи как никогда и толпы солдат в трамваях. Все полны кипучей злобой, к<отор>ая вот-вот прорвется.

– Только что был Бальмонт[69]. Привел с собою какую-то поэтессу, пунцовую от смущения. Она читала свои стихи, выпаливая их с невероятной быстротой. Стихи выглядели скороговорками – вроде «на дворе трава, на траве дрова». А стихи у нее хорошие.

Бальмонт прекрасен. Он меня очаровал сразу, как я его увидел. Представлял же я его себе совсем иным. Он часто заходит к нам.

До свидания, милая Пра. Крепко Вас целую и люблю.

Ваш Сережа

Милый Макс, спасибо нежное за горячее отношение к моему переводу в Крым. Маркс мне уже ответил очень любезным письмом и дал нужную справку.

– Но в Москве мне чинят препятствия, и, верно, с переводом ничего не выйдет. Может быть, так и нужно. Я сейчас так болен Россией, так оскорблен за нее, что боюсь – Крым будет невыносим. Только теперь почувствовал, до чего Россия крепка во мне. —

Бальмонт сразу победил меня своим пламенным отношением к тому, что происходит.

С очень многими не могу говорить. Мало кто понимает, что не мы в России, а Россия в нас.

Обнимаю тебя и люблю.

Сережа

Марина Цветаева

М. Цветаева – С. Эфрону

Феодосия, 25-го октября 1917 г.

Сереженька, думаю выехать 1-го. Перед отъездом съезжу или схожу в Коктебель. Очень хочется повидать Пра. (…)

Читаю сейчас («Сад Эпикура») А. Франса[70]. Умнейшая и обаятельнейшая книга. Мысли, наблюдения, кусочки жизни. Мудро, добро, насмешливо, грустно, – как надо.

Непременно подарю Вам ее.

Я рада дому, немножко устала жить на юру. Но и поездке рада.

Привезу что могу. На вино нельзя надеяться, трудно достать, и очень проверяют.

Когда купим билеты, дадим телеграмму. А пока буду писать.

Целую Вас нежно. Несколько новостей пусть Вам расскажет Аля.

МЭ.

Октябрь в вагоне (Записи тех дней)

Двое с половиной суток ни куска, ни глотка. (Горло сжато.) Солдаты приносят газеты – на розовой бумаге. Кремль и все памятники взорваны, 56-ой полк. Взорваны здания с юнкерами и офицерами, отказавшимися сдаться. 16 000 убитых. На следующей станции – уже 25 000. Молчу. Курю. Спутники, один за другим, садятся в обратные поезда. Сон (2-е ноября 1917 г., в ночь). Спасаемся. Из подвала человек с винтовкой. Пустой рукой целюсь. – Опускает. – Солнечный день. Влезаем на какие-то обломки. Сережа говорит о Владивостоке. Едем в экипаже по развалинам. Человек с серной кислотой.

Письмо в тетрадку

Если Вы живы, если мне суждено еще раз с Вами увидеться – слушайте: вчера, подъезжая к Харькову, прочла «Южный край». 9000 убитых. Я не могу Вам рассказать этой ночи, потому что она не кончилась. Сейчас серое утро. Я в коридоре. Поймите! Я еду и пишу Вам и не знаю сейчас – но тут следуют слова, которых я не могу написать. Подъезжаем к Орлу. Я боюсь писать Вам, как мне хочется, потому что расплачусь. Все это страшный сон. Стараюсь спать. Я не знаю, как Вам писать. Когда я Вам пишу, Вы – есть, раз я Вам пишу! А потом – ax! – 56 запасной полк, Кремль. (Помните те огромные ключи, которыми Вы на ночь запирали ворота?) А главное, главное, главное – Вы, Вы сам. Вы с Вашим инстинктом самоистребления. Разве Вы можете сидеть дома? Если бы все остались, Вы бы один пошли. Потому что Вы безупречны. Потому что Вы не можете, чтобы убивали других. Потому что Вы лев, отдающий львиную долю: жизнь – всем другим, зайцам и лисам. Потому что Вы беззаветны и самоохраной брезгуете, потому что «я» для Вас не важно, потому что я все это с первого часа знала!

Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака.

Известия неопределенны, не знаю, чему верить. Читаю про Кремль, Тверскую, Арбат, «Метрополь», Вознесенскую площадь, про горы трупов. В социал-революционной газете «Курская жизнь» от вчерашнего дня (1-го) – что началось разоружение. Другие (сегодняшние) пишут о бое. Я сейчас не даю себе воли писать, но тысячи раз видела, как я вхожу в дом. Можно ли будет проникнуть в город?

Скоро Орел. Сейчас около 2 часов дня. В Москве будем в 2 часа ночи. А если я войду в дом – и никого нет, ни души? Где мне искать Вас? Может быть, и дома уже нет? У меня все время чувство: это страшный сон. Я все жду, что вот-вот что-то случится, и не было ни газет, ничего. Что это мне снится, что я проснусь.

Горло сжато, точно пальцами. Все время оттягиваю, растягиваю ворот. Сереженька.

Я написала Ваше имя и не могу писать дальше.

____________

Трое суток – ни с кем ни звука. Только с солдатами, купить газет. (Страшные розовые листки, зловещие. Театральные афиши смерти. Нет, Москва окрасила! Говорят, нет бумаги. Была, да вся вышла. Кому – так, кому – знак.)

Кто-то, наконец: «Да что с вами, барышня? Вы за всю дорогу куска хлеба не съели, с самой Лозовой с вами еду. Все смотрю и думаю: когда же наша барышня кушать начнут? Думаю, за хлебом, нет – опять в книжку писать. Вы что ж, к экзамену какому?»

Я, смутно: «Да».

Говорящий – мастеровой, черный, глаза как угли, чернобородый, что-то от ласкового Пугачева. Жутковат и приятен. Беседуем. Жалуется на сыновей: «Новой жизнью заболели, коростой этой. Вы, барышня, человек молодой, пожалуй, и осудите, а по мне – вот все эти отребья красные да свободы похабные – не что иное будет, как сомущение Антихристово. Князь – он и власть великую имеет, только ждал до поры до часу, силу копил. Приедешь в деревню, – жизнь-то серая, баба-то сивая. «Черт, шут»… Гляди, кочерыжками закидает. А какой он тебе шут, когда он князь рожденный, свет сотворенный. На него не с кочерыжками надо, а с легионами ангельскими»…

Подсаживается толстый военный: круглое лицо, усы, лет пятьдесят, пошловат, фатоват. – «У меня сын в 56-ом полку! Ужасно беспокоюсь. Вдруг, думаю, нелегкая понесла». (Почему-то сразу успокаиваюсь…) «Впрочем, он у меня не дурак: охота самому в пекло лезть!» (Успокоение мгновенно проходит…) «Он по специальности инженер, а мосты, знаете ли, все равно для кого строить: царю ли, республике ли, – лишь бы выдержали!»

Я, не выдерживая: «А у меня муж в 56-ом». – «Му-уж? Вы замужем? Скажите! Никогда бы не подумал! Я думал барышня, гимназию кончаете. Стало быть, в 56-ом? Вы, верно, тоже очень беспокоитесь?» – «Не знаю, как доеду». – «Доедете! И свидитесь! Да помилуйте, имея такую жену – идти под пули! Ваш супруг себе не враг! Он, верно, тоже очень молод?» – «Двадцать три». – «Ну, видите! А вы еще волнуетесь! Да будь мне двадцать три года и имей я такую жену… Да я и в свои пятьдесят три года и имея вовсе не такую жену»… (Я, мысленно: «в том-то и дело!» Но почему-то все-таки, явно сознавая бессмысленность, успокаиваюсь.)

____________

Сговариваемся с мастеровым ехать с вокзала вместе. И хотя нам вовсе не по дороге: ему на Таганку, мне на Поварскую, продолжаю на этом строить: отсрочку следующего получаса. (Через полчаса Москва.) Мастеровой – оплот, и почему-то мне чудится, что он все знает, больше – что он сам из князевой рати (недаром Пугачев!) и именно оттого что враг меня (Сережу) спасет. – Уже спас. – И что нарочно сел в этот вагон – оградить и обнадежить – и Лозовая ни при чем, мог бы просто в окне появиться, на полном ходу, среди степи. И что сейчас в Москве на вокзале рассыпется в прах.

____________

Десять минут до Москвы. Уже чуть-чуть светлеет, – или просто небо? Глаза к темноте привыкли? Боюсь дороги, часа на извозчике, надвигающегося дома (смерти, ибо – если убит, умру). Боюсь услышать.

____________

Москва. Черно. В город можно с пропуском. У меня есть, совсем другой, но все равно. (На обратный проезд в Феодосию: жена прапорщика.) Беру извозчика. Мастеровой, конечно, канул. Еду. Извозчик рассказывает, я отсутствую, мостовая подбрасывает. Три раза подходят люди с фонарями. – Пропуск! – Протягиваю. Отдают не глядя. Первый звон. Около половины шестого. Чуть светлеет. (Или кажется?) Пустые улицы, пустующие. Дороги не узнаю, не знаю (везет объездом), чувство, что все время влево, как иногда мысль, в мозгу. Куда-то сквозь, и почему-то пахнет сеном. (А может быть, я думаю, что это – Сенная, и потому – сено?) Заставы чуть громыхают: кто-то не сдается.

Ни разу – о детях. Если Сережи нет, нет и меня, значит, нет и их. Аля без меня жить не будет, не захочет, не сможет. Как я без Сережи.

____________

Церковь Бориса и Глеба. Наша, Поварская1. Сворачиваем в переулок – наш Борисоглебский. Белый дом Епархиального училища, я его всегда называла «voliere»: сквозная галерея и детские голоса. А налево тот, зеленый, старинный навытяжку (градоначальник жил и городовые стояли). И еще один. И наш.

Крыльцо против двух деревьев. Схожу. Снимаю вещи. Отделившись от ворот, двое в полувоенном. Подходят. «Мы домовая охрана. Что вам угодно?» – «Я такая-то и здесь живу». – «Никого по ночам пускать не велено». – «Тогда позовите, пожалуйста, прислугу. Из третьей квартиры». (Мысль: сейчас, сейчас, сейчас скажут. Они здесь живут и все знают.) – «Мы вам не слуги». – «Я заплачу».

Идут. Жду. Не живу. Ноги, на которых стою, руки, которыми держу чемоданы (так и не спустила). И сердца не слышу. Если б не оклик извозчика, и не поняла бы, что долго, что чудовищно долго.

– Да что ж, барышня, отпустите или нет? Мне еще на Покровскую надо.

– Прибавлю.

Тихий ужас, что, вот, уедет: в нем моя последняя жизнь, последняя жизнь до… Однако, спустит вещи, раскрываю сумку: три, десять, двенадцать, семнадцать… нужно пятьдесят… Где же возьму, если…

Шаг. Звук сначала одной двери, потом другой. Сейчас откроется входная. Женщина, в платке, незнакомая.

Я, не давая сказать:

– Вы новая прислуга?

– Да.

– Барин убит?

– Жив.

– Ранен?

– Нет.

– То есть как? Где же он был все время?

– А в Александровском, с юнкерами, – уж мы страху натерпелись! Слава Богу, Господь помиловал. Только отощали очень. И сейчас они в N-ском переулке, у знакомых. И детки там, и сестры бариновы… Все здоровы, благополучны, только вас ждут.

– У вас найдется 33 рубля, извозчику доплатить?

– А как же, как же, вот сейчас только вещи внесем.

Вносим вещи, отпускаем извозчика, Дуня берется меня проводить. Захватываю с собой один из двух крымских хлебов. Идем. Битая Поварская. Булыжники. Рытвины. Небо чуть светлеет. Колокола.

Заворачиваем в переулок. Семиэтажный дом. Звоню. Двое в шубах и шапках. При чиркающей спичке – блеск пенсне. Спичка прямо в лицо:

– Что вам нужно?

– Я только что из Крыма и хочу к своим.

– Да ведь это неслыханно, в 6 часов утра в дом врываться!

– Я хочу к своим.

– Успеете. Вот заходите к 9-ти часам, тогда посмотрим.

Тут вступается прислуга:

– Да что вы, господа, у них дети маленькие. Бог знает, сколько не виделись. И я их очень хорошо знаю, они личность вполне благонадежная, свой дом на Полянке.

– А все-таки мы вас впустить не можем.

Тут я, не выдерживая:

– А вы – кто?

– Мы домовая охрана.

– А я такая-то, жена своего мужа и мать своих детей. Пустите, я все равно войду.

И, наполовину пропущенная, наполовину прорвавшись – шести площадок как не бывало – седьмая.

____________

(Так это у меня и осталось, первое видение буржуазии в Революции: уши, прячущиеся в шапках, души, прячущиеся в шубах, головы, прячущиеся в шеях, глаза, прячущиеся в стеклах. Ослепительное – при вспыхивающей спичке – видение шкуры.)

____________

Снизу голос прислуги: «Счастливо свидеться!» Стучу. Открывают.

– Сережа спит? Где его комната?

И, через секунду, с порога:

– Сережа! Это я! Только что приехала. У вас внизу – ужасные мерзавцы. А юнкера все-таки победили! Да есть ли Вы здесь или нет?

В комнате темно. И, удостоверившись:

– Ехала три дня. Привезла Вам хлеб. Простите, что черствый. Матросы – ужасные мерзавцы! Познакомилась с Пугачевым. Сереженька, Вы живы – и…

____________

В вечер того же дня уезжаем: Сережа, его друг Гольцев[71] и я, в Крым.

Кусочек Крыма

Приезд в бешеную снеговую бурю в Коктебель. Седое море. Огромная, почти физически жгущая радость Макса Волошина при виде живого Сережи. Огромные белые хлеба.

Видение Макса Волошина на приступочке башни, с Тэном на коленях, жарящего лук. И пока лук жарится, чтение вслух, Сереже и мне завтрашних и послезавтрашних судеб России.

– А теперь, Сережа, будет то-то… Запомни.

И вкрадчиво, почти радуясь, как добрый колдун детям, картинку за картинкой – всю русскую Революцию на пять лет вперед: террор, гражданская война, расстрелы, заставы, Вандея, озверение, потеря лика, раскрепощенные духи стихий, кровь, кровь, кровь…

____________

С Гольцевым за хлебом.

Кофейня в Отузах. На стенах большевицкие воззвания. У столов длиннобородые татары. Как медленно пьют, как скупо говорят, как важно движутся. Для них время остановилось. XVII в. – XX в. И чашечки те же, синие, с каббалистическими знаками, без ручек. Большевизм? Марксизм?

Афиши, все горло прокричите! Какое нам дело до ваших машин, Лениных, Троцких, до ваших пролетариатов новорожденных, до ваших буржуазий разлагающихся… У нас ураза, мулла, виноград, смутная память о какой-то великой царице… Вот эта кипящая смоль на дне золоченых чашечек…

Мы – вне, мы – над, мы давно. Вам – быть, мы – прошли. Мы – раз навсегда. Нас – нету.

____________

Лунные сумерки. Мечеть. Возвращение коз. Девочка в малиновой, до полу, юбке. Кисеты. Старуха, выточенная, как кость. Изваянность древних рас.

____________

В вагоне (обратный путь в Москву, 25-го ноября)

____________

– Брешко-Брешковская[72] – тоже сволочь! Сказала: надо воевать!

____________

– Сгубить больше бедного классу и самим опять блаженствовать!

____________

– Бедная матушка-Москва, весь фронт одевает-обувает! Мы Москвой не обижены! Больше все газеты смущают. Большевики правильно говорят, не хотят кровь проливать, смотрят за делом.

____________

В вагонном воздухе – топором – три слова: буржуи, юнкеря, кровососы.

____________

– Чтоб им торговля была лучше!

____________

– У нас молодая революция, а у них, во Франции, старая, лежалая.

____________

– Что крестьянин, что князь – шкура одинакая! (Я, мысленно: шкура-то именно и нет!)

____________

– А офицер, товарищи, первый подлец. Я считаю: он самого низкого образования.

____________

Против меня, на лавке, спит унылый, тощий, благоразумный Викжель.

____________

– Бог, товарищи, первый революционер!

____________

– Вы москвичка, вероятно? У нас на юге таких типов нет!

(Прапорщик из Керчи.)

____________

Спор о табаке.

«Барышня, а курят! Оно, конешно, все люди равны, только все же барышне курить не годится. И голос от того табаку грубеет, и запах изо рта мужской. Барышне конфетки надо сосать, духами прыскаться, чтоб дух нежный шел. А то кавалер с любезностями – прыг, а вы на него тем мужским духом – пых! Мужеский пол мужского духа теперь не выносит. Как вы полагаете, а, барышня?»

Я: «Конечно, вы правы: привычка дурная!»

Другой солдат: «А я, то есть, товарищи, полагаю: женский пол тут ни при чем. Ведь в глотку тянешь, – а глотка у всех одинакая. Что табак, что хлеб. А кавалеры любить не будут, оно, может, и лучше, мало ли нашего брата зря хвостячит. Любовь! Кобеля, а не любовь! А полюбит кто – за душу, со всяким духом примет, даже сам крутить будет. Правильно говорю, а, барышня?»

Я: «Правильно, – мне муж всегда папиросы крутит. А сам не курит». (Вру.)

Мой защитник – другому: «Так они и не барышни вовсе! Вот, братец, маху дали! А что же у вас муж из студентов, что ль?»

Я, памятуя предостережения: «Нет, вообще так…»

Другой, поясняя: «Своим капиталом, значит, живут».

Мой защитник: «К нему, стало быть, едете?»

Я: «Нет, за детьми, он в Крыму остался».

– «Что ж, дача там своя в Крыму?»

Я, спокойно: «Да, и дом в Москве». (Дачу выдумала.)

– Молчание.

Мой защитник: «А смелая вы, погляжу, мадамочка! Да разве теперь в здаких вещах признаются? Да теперь кажный рад не только дом, что ли, деньги – себя собственными руками со страху в землю закопать!»

Я: «Зачем самому? Придет время – другие закопают. А впрочем, это и раньше было – самозакапыватели: сами себя живьем в землю закапывали – для спасения души. А теперь для спасения тела»…

– Смеются, смеюсь и я.

Мой защитник: «А что ж, супруг-то ваш, не с простым народом, чай?»

Я: «Нет, он со всем народом».

– «Что-то не пойму».

Я: «Как Христос велел: ни бедного, мол, ни богатого: человеческая и во всех Христос».

Мой защитник, радостно: «То-то и оно! Неповинен ты в княжестве своем и неповинен ты в низости своей»… (с некоторым подозрением:)… «А вы, барышня, не большевичка будете?»

Другой: «Какая большевичка, когда у них дом свой!»

Первый: «Ты не скажи, много промеж них образованного классу, – и дворяне тоже, и купцы. В большевики-то все больше господа идут». (Вглядываясь, неуверенно:) «И волоса стриженые».

Я: «Это теперь мода такая»[73].

Внезапно ввязывается, верней – взрывается – матрос:

«И все это вы, товарищи, неверно рассуждаете, бессознательный элемент. Эти-то образованные, да дворяне, да юнкеря проклятые всю Москву кровью залили! Кровососы! Сволочь!» (Ко мне) «А вам, товарищ, совет: поменьше о Христах да дачах в Крыму вспоминать. Это время прошло».

Мой защитник, испуганно: «Да они по молодости… Да какие у них дачи, – так, должно, хибарка какая на трех ногах, вроде как у меня в деревне… (Примиряюще) Вот и полсапожки плохонькие»…

____________

Об этом матросе. Непрерывная матерщина. Другие (большевик!) молчат. Я, наконец, кротко: «Почему вы так ругаетесь? Неужели вам самому приятно?»

Матрос: «А я, товарищ, не ругаюсь, – это у меня поговорка такая».

Солдаты грохочут.

Я, созерцательно: «Плохая поговорка».

____________

Этот же матрос, у открытого окна в Орле, нежнейшим голосом: «Воздушок какой!»

____________

Аля (4 года).

– Марина, знаешь, у Пушкина не так сказано! У него сказано:

Пушки с пристани палят,

Кораблям пристать велят.

А надо:

Пушки – из дому палят!

(После восстания)

____________

Молитва Али во время и с времен восстания:

«Спаси, Господи, и помилуй: Марину, Сережу, Ирину, Любу, Асю, Андрюшу, офицеров и не-офицеров, русских и не-русских, французских и не-французских, раненых и не-раненых, здоровых и не-здоровых, – всех знакомых и не-знакомых».

Москва, октябрь-ноябрь 1917

Сергей Эфрон

Октябрь (1917 г.)[74]

«…Когда б на то не Божья воля,

не отдали б Москвы!»[75]

Это было утром 26 октября. Помню, как нехотя я, садясь за чай, развернул «Русские ведомости» или «Русское слово»[76], не ожидая, после провала Корниловского выступления, ничего доброго[77].

На первой странице бросилась в глаза напечатанная жирным шрифтом строчка:

– Переворот в Петрограде. Арест членов Временного правительства. Бои на улицах города.

Кровь бросилась в голову. То, что должно было произойти со дня на день и мысль о чем так старательно отгонялась всеми, – свершилось.

Предупредив сестру (жена в это время находилась в Крыму), я быстро оделся, захватил в боковой карман шинели револьвер Ивер и Джонсон и полетел в полк, где, конечно, должны были собраться офицеры, чтобы сговориться о ближайших действиях[78].

Я знал наверное, что Москва без борьбы большевикам не достанется. Наступил час, когда должны были выступить с одной стороны большевики, а с другой – все действенное, могущее оказать им сопротивление. Я недооценивал сил большевиков, и их поражение казалось мне несомненным.

Мальчишеский задор, соединенный с долго накапливаемой и сдерживаемой энергией, давали себя чувствовать так сильно, что я не мог побороть лихорадочной дрожи.

Ехать в полк надо было к Покровским воротам трамваем. Газетчики поминутно вскакивали в вагон, выкрикивая страшную весть. Газеты рвались нарасхват. С жадностью всматривался я в лица, стараясь прочесть в них, как встречается москвичами полученное известие. Замечалось лишь скрытое волнение. Обычно столь легко выявляющие свои чувства, москвичи на этот раз как бы боялись выказать то или иное отношение к случившемуся. В вагоне царило молчание, нарушаемое лишь шелестом перелистываемых газет.

Я не выдержал. Нарочно вынул из кармана газету, сделал вид, что впервые читаю ее, и, пробежав несколько строчек, проговорил громче, чем собирался:

– Посмотрим. Москва – не Петроград. То, что легко было в Петрограде, на том в Москве сломают зубы.

Сидящий против меня господин улыбнулся и тихо ответил:

– Дай Бог!

Остальные пассажиры хранили молчание. Молчание не иначе мыслящих, а просто не желающих высказаться.

Знаменательность этого молчания я оценил лишь впоследствии.

Мрачное старое здание Покровских казарм. Перед казармами небольшой плац. Обычный будничный вид. Марширующие шеренги и взводы. Окрики и зычные слова команды.

– «Взво-о-од кру-у-гом! На-пра-а-во!» «Голову выше!», «Ноги не слышу!» и т. д. Будто бы ничего и не случилось. В то время как почти наверное уже завтра Москва будет содрогаться от выстрелов.

Прохожу в свою десятую роту. По коридорам подметают уборщики. Проходящие солдаты отдают честь. При моем появлении в роте раздается полагающаяся команда. Здороваюсь. Отвечают дружно. Подбегает с рапортом дежурный по роте.

Подходит фельдфебель – хитрый хохол Марченко.

– Как дела, Марченко? Все благополучно?

– Так точно, г-н прапорщик. Происшествий никаких не случилось. Все слава Богу.

По уклончивости взгляда и многозначительности интонации – вижу, что он все знает.

– Из г-под офицеров никто не приходил?

– Всех, г-н прапорщик, в собрании найдете. Туда всех созвали.

Оглядываю солдат. Ничего подозрительного не замечаю и направляюсь в офицерское собрание.

* * *

В небольшом помещении собрания – давка. С большим трудом протискиваюсь в середину. По лицам вижу, что настроены сдержанно, но решительно. Собрание протекает напряженно, но в полном порядке. Это скорее частное совещание. Командиры батальонов сообщают, что по батальонам тихо и никаких выступлений ожидать не приходится. Кто-то из офицеров спрашивает, приглашен ли командир полка[79]. Его ждут с минуты на минуту. До его прихода офицеры разбиваются на группы и делятся своими мыслями о случившемся. Большинство наивно уверено в успехе несуществующих антибольшевистских сил.

– Вы подсчитайте только, – кипятится молодой прапорщик, – в нашем полку триста офицеров, а всего в Московском гарнизоне тысяч до двадцати. Ведь это же громадная сила! Я не беру в счет военных училищ и школ прапорщиков. С одними юнкерами можно всех большевиков из Москвы изгнать.

– А после что? – спрашивает старый капитан Ф.

– Как – после что? – возмущается прапорщик. – Да ведь Москва-то, это – все. Мы установим связь с казаками, а через несколько дней вся Россия в наших руках.

– Вы говорите как ребенок, – начинает сердиться капитан. – Сейчас в Совете Раб. Деп. идет работа по подготовке переворота, и я уверен, что такая же работа идет и в нашем полку. А что мы делаем? Болтаем, болтаем и болтаем. Керенщина проклятая! – и он, с раздражением отмахнувшись, отходит в сторону.

В это время раздается возглас одного из к-ров батальонов: «Господа офицеры». – Все встают. В собрание торопливо входит в сопровождении адъютанта[80] (впоследствии одного из первых перешедшего к большевикам) командир полка[81].

Маленький, подвижный и легкий, как на крыльях, с подергивающимся после контузии лицом, с черной повязкой на выбитом глазу, с белым крестиком на груди. Обводит нас пытливым и встревоженным взглядом своего единственного глаза. Мы чувствуем, что он принес нам недобрые вести.

– Простите, господа, что заставил себя ждать, – начинает он при наступившей мертвой тишине. – Но вина в этом не моя, а кто виноват – вы сами узнаете.

В первый раз мы видим его в таком волнении. Говорит он прерывающимся голосом, барабаня пальцами по столу.

– Вы должны, конечно, все понимать, сколь серьезно сейчас положение Москвы. Выход из него может быть найден лишь при святом исполнении воинского долга каждым из нас. Мне нечего повторять вам, в чем он заключается. Но, господа, найти верный путь к исполнению долга бывает иногда труднее, чем самое исполнение его. И на нашу долю выпало именно это бремя. Я буду краток. Господа, мы – к-ры полков, предоставлены самим себе. Я беру на себя смелость утверждать, что командующий войсками – полковник Рябцов[82] – нас предает. Сегодня с утра он скрывается. Мы не могли добиться свидания с ним. У меня есть сведения, что в то же время он находит досуг и возможность вести какие-то таинственные переговоры с главарями предателей. Итак, повторяю, нам придется действовать самостоятельно. Я не могу взять на свою совесть решения всех возникающих вопросов единолично. Поэтому я прошу вас определить свою ближайшую линию поведения. Я кончил. Напомню лишь, что промедление смерти подобно. Противник лихорадочно готовится. Есть ли какие-либо вопросы?

О чем было спрашивать? Все было ясно.

После ухода полковника страсти разгорелись. Часть офицеров требовала немедленного выступления, ареста главнокомандующего, ареста совета, другие склонялись к выжидательной тактике. Были среди нас два офицера, стоявших и на советской платформе.

Проспорив бесплодно два часа, вспомнили, что у нас в Москве есть собственный, отделившийся от рабочих и солдатских, Совет офицерских депутатов. Вспомнили и ухватились, как за якорь спасения. Решили ему подчиниться ввиду измены командующего округом, поставить его об этом в известность и ждать от него указаний. Пока же держать крепкую связь с полком.

* * *

Я вышел из казарм вместе с очень молодым и восторженным юношей – прап. М., после собрания пришедшим в возбужденно-воинственное состояние.

– Ах, дорогой С.Я., если бы вы знали, до чего мне хочется поскорее начать наступление. А потом, отдавая должное старшим, я чувствую, что мы, молодежь, временами бываем гораздо мудрее их. Пока старики будут раздумывать, по семи раз примеривая, все не решаясь отмерить, – большевики начнут действовать и застанут нас врасплох. Вы идете к себе на Поварскую?

– Да.

– Если вы не торопитесь – пройдемте через город и посмотрим, что там делается.

Я охотно согласился. Наш путь лежал через центральные улицы Москвы. Пройдя несколько кварталов, мы заметили на одном из углов группу прохожих, читавших какое-то объявление. Ускоряем шаги.

Подходим. Свежеприклеенное воззвание Совдепа. Читаем приблизительно следующее:

«Товарищи и граждане!

Налетел девятый вал революции. В Петрограде пролетариат разрушил последний оплот контрреволюции. Буржуазное Временное правительство, защищавшее интересы капиталистов и помещиков, арестовано. Керенский бежал. Мы обращаемся к вам, сознательные рабочие, солдаты и крестьяне Москвы, с призывом довершить дело. Очередь за вами. Остатки Правительства скрываются в Москве. Все с оружием в руках – на Скобелевскую площадь[83], к Совету Р. С. и Кр. Деп. Каждый получит определенную задачу. Ц. И. К. М. С. Р. С. И. К. Д.»[84]

Читают молча. Некоторые качают головой. Чувствуется подавленное недоброжелательство и, вместе с тем, нежелание даже жестом проявить свое отношение.

– Черт знает что такое! Негодяи! Что я вам говорил, С.Я.? Они уже начали действовать!

И, не ожидая моего ответа, пр. М. срывает воззвание.

– Вот это правильно сделано, – раздается голос позади нас.

Оглядываемся, – здоровенный дворник, в белом фартуке, с метлой в руках, улыбка во все лицо.

– А то все читают да головами только качают. Руку протянуть, сорвать эту дрянь – боятся.

– Да как же не бояться, – говорит один из читавших с обидой. – Мы что? Махнет раз – и нет нас. Господа офицеры – дело другое: у них оружие. Как что – сейчас за шашку. Им и слово сказать побоятся.

– Вы ошибаетесь, – отвечаю я. – Если, не дай Бог, нам придется применить наше оружие для самозащиты, поверьте мне, и наших костей не соберут!

Мой спутник М. пришел в неистовый боевой восторг. Очевидно, ему показалось, что наступил момент открыть военные действия. Он обратился к собравшимся с целою речью, которая заканчивалась призывом – каждому проявить величайшую сопротивляемость «немецким наймитам – большевикам». А в данный час эта сопротивляемость должна была выразиться в дружном и повсеместном срывании большевицких воззваний. Говорил он с воодушевлением искренности и потому убедительно. Его слова были встречены общим, теперь уже нескрываемым сочувствием.

– Это правильно. Что и говорить!

– На Бога надейся, да сам не плошай!

– Эти бумажонки обязательно срывать нужно. Новое кровопролитство задумали, окаянные!

– Все жиды да немцы – известное дело, им русской крови не жалко. Пусть себе льется ручьями да реками!

Какая-то дама возбужденно пожала наши руки и объявила, что только на нас, офицеров, и надеется.

– У меня у самой – сын под Двинском!

Наша группа стала обрастать. Я еле вытянул М., который готов был разразиться новой речью.

– Знаете, С. Я., – мы теперь будем идти и по дороге все объявления их срывать! – объявил он мне с горящими глазами.

Мы пошли через Лубянку и Кузнецкий Мост. В городе было еще совсем тихо, но, несмотря на тишину, – налет всеобщего ожидания. Прохожие внимательно осматривали друг друга; на малейший шум, гудок автомобиля, окрик извозчика – оглядывались. Взгляды скрещивались. Каждое лицо казалось иным – любопытным: свой или враг?

Обычная жизнь шла своим чередом. Нарядные дамы с покупками, спешащий куда-то деловой люд, даже фланеры Кузнецкого Моста вышли на свою традиционную прогулку (время было между 3-мя и 4-мя).

Мы с М. не пропустили ни одного воззвания.

Здесь прохожие – сплошь «буржуи», не стесняясь, выражали свои чувства. На некоторых домах мы находили лишь обрывки воззваний: нас уже опередили.

С Дмитровки свернули влево и пошли Охотным Рядом к Тверской, с тем чтобы выйти на Скобелевскую площадь – сборный пункт большевиков. Здесь характер толпы уже резко изменился. «Буржуазии» было совсем мало. Группами шли солдаты в расстегнутых шинелях, с винтовками и без винтовок. Попадались и рабочие, но терялись в общей солдатской массе. Все шли в одном направлении – к Тверской. На нас злобно и подозрительно посматривали, но затрагивать боялись.

Я уже начал раздумывать – стоит ли идти на Тверскую, как неожиданное происшествие заставило нас ознакомиться на собственной шкуре с тем, что происходило не только на Тверской, но и в самом Совдепе.

* * *

На углу Тверской и Охотного Ряда группа солдат, человек в десять, остановилась перед злополучным воззванием. Один из них громко читает его вслух.

– С. Я., это-то воззвание мы должны сорвать!

Слова эти были так произнесены, что я не посмел возразить, хотя и почувствовал, что сейчас мы совершим вещь бесполезную и непоправимую.

Подходим. Солдат, читавший вслух, умолкает. Остальные с задорным любопытством нас оглядывают. Когда мы делаем движение подойти ближе к воззванию – со злой готовностью расступаются (почитай мол, что тут про вашего брата-кровопивца написано).

На этот раз протягиваю руку я. И сейчас ясно помню холодок в спине и пронзительную мысль: это – самоубийство. Но мною уже владеет не мысль, а протянутая рука.

Раз! Комкаю бумагу, бросаю и медленно выхожу из круга, глядя через головы солдат. Рядом – звонкие шаги М., позади – тишина. Тишина, от которой сердце сжалось. Знаю, что позади много солдатских голов смотрят нам вслед и что через мгновение начнется страшное и неминуемое. Помоги, Господи!

Скашиваю глаза в сторону пр. М. Лицо его мертвенно-бледно. И ободряющая мысль: «хорошо, что мы вдвоем» (громадная сила – «вдвоем»).

Мы успели сделать по Тверской шагов десять, не меньше. И вот… Позади гул голосов, потом крик:

– Держи их, товарищи! Утякут, сволочи!

Брань, крики и топот тяжелых сапог. Останавливаемся и резко оборачиваемся в сторону погони.

Опускаю руку в боковой карман и нащупываю револьвер. Быстро шепчу М – у: «Вы молчите. Говорить буду я». (Я знал, что говорить с ними он не сумеет.)

Первая минута была самой тяжелой. К чему готовиться? Ожидая, что солдаты набросятся на нас, я порешил при первом нанесенном мне ударе выстрелить в нанесшего удар, а потом – в себя.

Нас с воплями окружили.

– Что с ними разговаривать? Бей их, товарищи! – кричали напиравшие сзади.

Передние, стоявшие вплотную к нам, кричали меньше и, очевидно, не совсем знали, что с нами делать. Необходимо было инициативу взять на себя. Чувство самосохранения помогло мне крепко овладеть собой. По предшествующему опыту (дисциплинарный суд, комитеты и пр.) я знал, что для достижения успеха необходимо непрерывно направлять внимание солдат в желательную для себя сторону.

– Что вы от нас хотите? – спрашиваю как могу спокойнее.

В ответ крики:

– Он еще спрашивает!

– Сорвал и спрашивать смеет!

– Что с ними ев… разговаривать! Бей их! – напирают задние.

– Убить нас всегда успеете. Мы в вашей власти. Вас много – всю улицу запрудили – нас двое.

Слова мои действуют. Солдаты стихают. Пользуюсь этой передышкой и задаю толпе вопросы – лучший способ успокоить ее.

– Вас возмущает, что я сорвал воззвание. Но иначе я поступить не мог. Присягали вы Временному правительству?

– Ну и присягали! Мы и царю присягали!

– Царь отрекся от престола и этим снял с вас присягу. Отреклось Временное правительство от власти?

Последние слова приняты совсем неожиданно.

– А! Царя вспомнил! Про царя заговорил! Вот они кто! Царя захотели!

И опять дружный вопль:

– Бей их!

Но первая минута прошла. Теперь, несмотря на вопли, стало легче. То, что сразу на нас не набросились, – давало надежду. Главное – оттянуть время. Покрывая их голоса, кричу:

– Если вы не признаете власти Временного правительства, какую же вы власть признаете?

– Известно какую! Не вашу – офицерскую! Советы – вот наша власть!

– Если Совет признаете – идемте в Совет! Пусть там нас рассудят, кто прав, кто виноват.

На генерал-губернаторский дом я рассчитывал как на возможность бегства. Я знал приблизительное расположение комнат, ибо ранее приходилось несколько раз быть там начальником караула.

К этому времени вокруг нас образовалась большая толпа. Я заметил при этом, что вновь прибывающие были гораздо свирепее других настроены.

– Итак, коли вы Советы признали – идем в Совет. А здесь, на улице, нам делать нечего.

Я сделал верный ход. Толпа загалдела. Одни кричали, что с нами нужно здесь же покончить, другие стояли за расправу в Совете, остальные просто бранились.

– Долго мы здесь стоять будем? Или своего Совета боитесь?

– Чего ты нас Советом пугаешь? Думаете, вашего брата там по головке погладят? Как бы не так! Там вам и кончание придет. Ведем их, товарищи, взаправду в Совет! До него тут рукой подать.

Самое трудное было сделано.

– В Совет, так в Совет!

Мы первые двинулись по направлению к Скобелевской площади. За нами гудящая толпа солдат.

* * *

Начинались сумерки. Народу на улицах было много.

На шум толпы выбегали из кафе, магазинов и домов. Для Москвы, до сего времени настроенной мирно, вид возбужденной, гудящей толпы, ведущей двух офицеров, был необычен.

Никогда не забуду взглядов, бросаемых нам вслед прохожими и особенно женщинами. На нас смотрели как на обреченных. Тут было и любопытство, и жалость, и бессильное желание нам помочь. Все глаза были обращены на нас, но ни одного слова, ни одного движения в нашу защиту.

Правда, один неожиданно за нас вступился. С виду приказчик или парикмахер – маленький тщедушный человечек в запыленном котелке. Он забежал вперед, минуту шел с толпой и вдруг, волнуясь и заикаясь, заговорил:

– Куда вы их ведете, товарищи? Что они вам сделали? Посмотрите на них. Совсем молодые люди. Мальчики. Если и сделали что, то по глупости. Пожалейте их. Отпустите!

– Это еще что за защитник явился? Тебе чего здесь нужно? Мать твою так и так – видно, жить тебе надоело! А ну, пойдем с нами!

Котелок сразу осел и замахал испуганно руками.

– Что вы, товарищи? Я разве что сказал? Я ничего не говорю. Вам лучше знать…

И он, нырнув в толпу, скрылся. Неподалеку от Совета я чуть было окончательно не погубил дела. Я увидел в порядке идущую по Тверской полуроту нашего полка под командой молоденького прапорщика, лишь недавно прибывшего из училища. Меня окрылила надежда. Когда голова отряда поравнялась с нами, я, быстро сойдя с тротуара, остановил его (это был наряд, возвращающийся с какого-то дежурства). Перепуганный прапорщик, ведший роту, смотрел на меня с ужасом, не понимая моих намерений. Но нельзя было терять времени. Толпа, увидав стройные ряды солдат, стихла.

Я обратился к полуроте.

– Праздношатающиеся по улицам солдаты, в то время как вы исполняли свой долг, неся наряд, задержали двоих ваших офицеров. Считаете ли вы их вправе задерживать нас?

– Нет! Нет! – единодушный и дружный ответ.

– Для чего же у нас тогда комитеты и дисциплинарные суды, избранные вами?

– Правильно! Правильно!

Я совершил непозволительную ошибку. Мне нужно было сейчас же повести под своей командой солдат в казармы. Нас, конечно, никто не посмел бы тронуть. Вместо этого я проговорил еще не менее двух минут. Опомнившаяся от неожиданности толпа начала просачиваться в ряды роты. Снова раздались враждебные нам голоса.

– Вы их не слушайте, товарищи! Неужто против своих пойдете?

– Они тут на всю улицу царя вспоминали! – А мы их в Совет ведем. Там дело разберут! – Наш Совет, солдатский! Или Совету не доверяете?

Время было упущено. Кто-то из роты заговорил уже по-новому:

– А и правда, братцы! Коли ведут, значит, за дело ведут. Нам нечего мешаться. В Совете, там разберут!

– Правильно! – так же дружно, как мне, ответили солдаты.

Говорить с ними было бесполезно. Передо мною была уже не рота, а толпа. Наши солдаты стояли вперемешку с чужими. Во мне поднялась злоба, победившая и страх, и волнение.

– Запомните, что вы своих офицеров предали! Идем в Совет!

До Совета было рукой подать, что не дало возможности сызнова разъярившейся толпе с нами расправиться.

* * *

Скобелевская площадь оцеплена солдатами. Первые красные войска Москвы. Узнаю автомобилистов.

– Кто такие? Куда идете?

– Арестованных офицеров ведем. Про царя говорили. Объявления советские срывали.

– Чего же привели эту с…? Прикончить нужно было. Если всех собирать, то и места для них не хватит! Кто же проведет их в Совет? Не всей же толпой идти!

Отделяется человек пять-шесть. Узнаю среди них тех, что нас первыми задержали. Ведут через площадь, осыпая неистовой бранью. Толпа остается на Тверской. Я облегченно вздыхаю – от толпы отделались.

Подымаемся по знакомой лестнице генерал-губернаторского дома. Провожатым – кто-то из местных.

Проходим ряд комнат. Мирная канцелярская обстановка. Столы, заваленные бумагами. Барышни, неистово выстукивающие на машинках, снующие молодые люди с папками. Нас провожают удивленными взглядами.

У меня снова появляется надежда на счастливый исход. Чересчур здесь мирно. Дверь с надписью: «Дежурный член И. К.[85]».

Входим. Почти пустая комната. С потолка свешивается старинная хрустальная люстра. За единственным столом сидит солдат – что-то пишет.

Подымает голову. Лицо интеллигентное, мягкое. Удивленно смотрит на нас.

– В чем дело?

– Мы, товарищ, к вам арестованных офицеров привели. Ваши объявления срывали. Про царя говорили. А дорогой, как вели, сопротивление оказали – бежать хотели.

– Пустили в ход оружие? – хмурится член И. К.

– Никак нет. Роту свою встретили, уговаривали освободить их.

– Та-а-акс, – тянет солдат. – Ну, вот что: я сейчас сниму с вас показания, а господа офицеры (!!!) свои сами напишут.

Он подал нам лист бумаги.

– Пусть напишет один из вас, а подпишутся оба.

Нагибаюсь к М. и шепчу:

– Боюсь верить, но, кажется, спасены!

Быстро заполняю лист и слушаю, какую ахинею несут про нас солдаты. Оказывается, кроме сорванного объявления за нами числится: монархическая агитация, возглас «мы и ваше учредительное собрание сорвем, как этот листок», призыв к встретившейся роте выступить против Совета.

Член И. К. все старательно заносит на бумагу. Опрос окончен.

– Благодарю вас, товарищи, за исполнение вашего революционного долга, – обращается к солдатам член комитета. – Вы можете идти. Когда нужно будет, мы вас вызовем.

Солдаты мнутся.

– Как же так, товарищ. Вели мы их, вели, и даже не знаем, как вы их накажете.

– Будет суд, – вас вызовут, тогда узнаете. А теперь идите. И без вас много дела.

Солдаты, разочарованные, уходят.

– Что же мне теперь с вами делать? – обращается к нам с улыбкой член комитета по прочтении моего показания. – Скажу вам правду. Я не вижу в вашем проступке причин к аресту. Мы еще не победители, а потому не являемся носителями власти. Борьба еще впереди. Я сам недавно, подобно вам, срывал воззвания Корнилова. Сейчас вы срывали наши. Но, – он с минутку помолчал, – у нас есть исполнительный орган – «семерка», которая настроена далеко не так, как я. И если вы попадете в ее руки – вам уже отсюда не выбраться.

Я не верил ушам своим.

– Что же вы собираетесь с нами делать? – спрашиваю.

– Что делать? Да попытаюсь вас выпустить.

У меня мелькнула мысль, не провоцирует ли он. Если нас выпустят – на улице мы неминуемо будем узнаны и на этот раз неминуемо растерзаны.

– Лучше арестуйте нас, а на верный самосуд мы не выйдем.

Он задумывается.

– Да, вы правы. Вам одним выходить нельзя. Но мы это устроим – я вас провожу до трамвая.

В это время открывается дверь, и в комнату входит солдат сомнительной внешности. Осмотрев нас с головы до ног, он обращается к члену комитета.

– Товарищ, это арестованные офицеры?

– Да.

– Не забудьте про постановление «семерки» – всех арестованных направлять к ней.

– Знаю, знаю. Я только сниму с них допрос наверху. Идемте.

Мы поднялись по темной, крутой лестнице. Входим в большую комнату с длинным столом, за которым заседают человек двадцать штатских, военных и женщин. На нас никто не обращает внимания. Наш провожатый подходит к одному из сидящих и что-то шепчет ему на ухо. Тот, оглядывая нас, кивает головой. До меня долетает фраза произносящего речь лохматого человека в пенсне:

«Товарищи, я предупреждал вас, что С.-Р.[86] нас подведут. Вот телеграмма. Они предают нас»…

Возвращается наш спутник. Проходим в следующую комнату. Там на кожаном диване сидят трое: подпоручик, ни разу не поднявший на нас глаз, еврей – военный врач и бессловесный молодой рабочий.

Член комитета рассказывает о нашем задержании и своем желании нас выпустить. Возражений нет. Мне кажется, что на нас посматривают с большим смущением.

Но опять испытание. В комнату быстро входит солдат, напоминавший о постановлении «семерки».

– Что же это вы задержанных офицеров вниз не ведете? «Семерка» ждет.

– Надоели вы со своей «семеркой»!

– Вы подрываете дисциплину!

– Никакой дисциплины я не подрываю. У меня у самого голова на плечах есть. Задерживать офицеров за то, что они сорвали наше воззвание, – идиотизм. Тогда придется всех офицеров Москвы задержать.

Представитель «семерки» свирепо смотрит в нашу сторону.

– Можно быть Александрами Македонскими, но зачем же наши воззвания срывать?

Я не могу удержать улыбки. Еще минут пять солдата уговаривают еврей-доктор, рабочий и член комитета. Наконец, он, махнув рукой и хлопнув дверью, выходит:

– Делайте как знаете!

* * *

Опять идем коридорами и лестницами – впереди член комитета, позади – я с М. Думали выйти черным ходом – заперто. Нужно идти через вестибюль.

При нашем появлении солдаты на площади гудом:

– Арестованных ведут! – Куда ведете, товарищ?

– На допрос – в комитет, а оттуда в Бутырки.

– Так их, таких-сяких! – Попили нашей кровушки. Как бы только не удрали!

– Не удерут!

Мы идем мимо тверской гауптвахты к трамваю. На остановке прощаемся с нашим провожатым.

– Благодарите Бога, что все так кончилось, – говорит он нам. – Но я вас буду просить об одном: не срывайте наших объявлений. Этим вы ничего, кроме дурного, не достигнете. Воззваний у нас хватит. А офицерам вы сегодня очень повредили. Солдаты, что вас задержали, теперь ищут случая, чтобы придраться к кому-нибудь из носящих золотые погоны.

Приближался трамвай. Я пожал его руку.

– Мне трудно благодарить вас, – проговорил я торопливо. – Если бы все большевики были такими, – словом… Мне хотелось бы когда-нибудь помочь вам в той же мере. Назовите мне вашу фамилию.

Он назвал, и мы расстались.

* * *

В трамвае то же, что сегодня утром. Тишина. Будничные лица.

Во все время нашей истории я старался не смотреть на М. Тут впервые посмотрел ему прямо в глаза. Он покраснел, улыбнулся и вдруг рассмеялся. Смеется и остановиться не может. Начинаю смеяться и я. Сквозь смех М. мне шепчет:

– Посмотрите, вокруг дураки и дуры, которые ничего не чувствуют, ничего не понимают.

И новый взрыв смеха, подхваченный мною. Кондуктор нерешительно, очевидно, принимая нас за пьяных, просит взять билет…

* * *

Дома я нахожу ожидающего меня артиллериста Г., моего друга детства[87].

– С., наконец-то! – встречает он меня радостно. – А я тебя по всему городу ищу! Идем скорее в Александровское училище – там собрание Совета офицерских депутатов. Необходимо присутствовать. Вокруг Александровского училища сейчас организуются все силы против большевиков[88].

За ужином рассказываю сестре и Г. о происшедшем со мною и тут только осознаю, что меня даже не обезоружили – шашка и револьвер налицо.

После ужина бежим с Г. в Александровское училище.

* * *

В одной из учебных комнат находим заседающий Совет. Лица утомленные, и настроение подавленное. Оказывается, заседают уже несколько часов – и пока что тщетно. Один за другим вяло выступают ораторы – и правые, и левые, и центр. И те и другие призывают к осторожности. Сообщаю о виденном мною в Совете и предлагаю действовать как можно решительнее, так как большевики открыто и лихорадочно готовятся к восстанию.

Говорим до глубокой ночи и решаем на следующий день с утра созвать собрание офицеров Московского гарнизона. Каждый депутат должен сообщить в свою часть о предстоящем собрании. На этом мы расходимся.

Полночи я стою у телефона, звоня всюду, куда можно, чтобы разнести весть о собрании как можно шире. От числа собравшихся будет зависеть наш успех. Нам нужна живая сила.

* * *

С утра 27-го беготня по городу. Захожу в Офицерское Экономическое общество, через которое ежедневно проходят тысячи офицеров, и у всех касс вывешиваю плакаты:

«Сегодня собрание офицеров Московского гарнизона в Александровском училище в 3 ч. Все гг. офицеры обязаны присутствовать.

СОВЕТ ОФИЦЕРСКИХ ДЕПУТАТОВ».

Меня мгновенно обступают и забрасывают вопросами. Рассказываю, что знаю о положении дел, и прошу оповестить всех знакомых офицеров о собрании.

– Непременно придем. Это прекрасно, что мы будем собраны в кулак – все вместе. Мы – единственные, кто сможет дать отпор большевикам.

– Не опаздывайте, господа. Через два часа начало.

Весть о гарнизонном собрании молниеносно разносится по городу. Ко мне несколько раз на улице подходили незнакомые офицеры со словами:

– Торопитесь в Александровское училище. Там наше собрание.

Когда я вернулся в училище, старинный актовый зал был уже полон офицерами. Непрерывно прибывают новые. Бросаются в глаза раненые, собравшиеся из бесчисленных московских лазаретов, на костылях, с палками, с подвязанными руками, с забинтованными головами. Офицеры местных запасных полков в меньшинстве.

Незабываемое собрание было открыто президиумом Совета офицерских депутатов. Не помню, кто председательствовал, помню лишь, что собрание велось беспорядочно и много времени было потеряно даром.

С самого начала перед собравшимися во всей грандиозности предстала картина происходящего.

После сообщения представителями Совета о предпринятых мерах к объединению офицерства воедино и доклада о поведении командующего войсками – воздух в актовом зале накаляется. Крики:

– Вызвать командующего! Он обязан быть на нашем собрании! Если он изменник, от него нужно поскорее избавиться!

Беспомощно трезвонит председательский колокольчик. Шум растет. Кто-то объявляет, что побежали звонить командующему. Это успокаивает, и постепенно шум стихает.

Один за другим выступают представители полков. Все говорят о своих полках одно и то же: рассчитывать на полк как на силу, которую можно двинуть против большевиков, нельзя. Но в то же время считаться с полком, как ставшим на сторону большевиков, тоже не следует. Солдаты без офицеров и помышляющие лишь о скорейшем возвращении домой в бой не пойдут.

Возвращается пытавшийся сговориться с командующим по телефону. Оказывается, командующего нет дома.

Опять взрыв негодования. Крики:

– Нам нужен новый командующий! Долой изменника!

На трибуне кто-то из старших призывает к лояльности. Напоминает о воинской дисциплине.

– Сменив командующего, мы совершим тягчайшее преступление и ничем не будем отличаться от большевиков. Предлагаю, ввиду отсутствия командующего, просить его помощника взять на себя командование округом.

В это время какой-то взволнованный летчик просит вне очереди слова.

– Господа, на Ходынском поле стоят ангары[89]. Если сейчас же туда не будут посланы силы для охраны их, – они очутятся во власти большевиков. Часть летчиков-офицеров уже арестована. Не успевает с трибуны сойти летчик, как его место занимает артиллерист.

– Если мы будем медлить, вся артиллерия – сотни пушек – окажется в руках большевиков. Да, собственно, и сейчас уже пушки в руках солдат.

Кончает артиллерист – поднимается председатель:

– Господа! Только что вырвавшийся из Петрограда юнкер Михайловского училища просит слова вне очереди.

– Просим! Просим!

Выходит юнкер. Он от волнения не сразу может говорить. Наступает глубочайшая тишина.

– Господа офицеры! – голос его прерывается. – Я прямо с поезда. Я послан, чтобы предупредить вас и московских юнкеров о том, что творится в Петрограде. Сотни юнкеров растерзаны большевиками. На улицах валяются изуродованные тела офицеров, кадетов, сестер, юнкеров. Бойня идет и сейчас. Женский батальон в Зимнем дворце, женский батальон… – Юнкер глотает воздух, хочет сказать, но только движет губами. Хватается за голову и сбегает с трибуны.

Несколько мгновений тишины. Чей-то выкрик: «Довольно болтовни! Всем за оружие!» – подхватывается ревом собравшихся:

– За оружие! В бой! Не терять ни минуты!

Председатель машет руками, трезвонит, что-то кричит – его не слышно.

Неподалеку от меня сидит одноногий офицер. Он стучит костылями и кричит:

– Позор! Позор!

На трибуну, минуя председателя, всходит полковник генштаба. Небольшого роста, с быстрыми решительными движениями, лицо прорезано несколькими прямыми глубокими морщинами, острые стрелки усов, эспаньолка, горящие холодным огоньком глаза под туго сдвинутыми бровями. С минуту молчит. Потом, покрывая шум, властно:

– Если передо мною стадо – я уйду. Если офицеры – я прошу меня выслушать!

Все стихает.

– Господа офицеры! Говорить больше не о чем. Все ясно. Мы окружены предательством. Уже льется кровь мальчиков и женщин. Я слышал сейчас крики: в бой! за оружие! – Это единственный ответ, который может быть. Итак, за оружие! Но необходимо это оружие достать. Кроме того, необходимо сплотиться в военную силу. Нужен начальник, которому мы бы все беспрекословно подчинились. Командующий – изменник! Я предлагаю тут же, не теряя времени, выбрать начальника. Всем присутствующим построиться в роты, разобрать винтовки и начать боевую работу. Сегодня я должен был возвращаться на фронт. Я не поеду, ибо судьба войны и судьба России решается здесь – в Москве. Я кончил. Предлагаю приступить немедленно к выбору начальника!

Громовые аплодисменты. Крики:

– Как ваша фамилия?

Ответ:

– Я полковник Дорофеев[90].

Председателю ничего не остается, как приступить к выборам. Выставляется несколько кандидатур. Выбирается почти единогласно никому не известный, но всех взявший – полковник Дорофеев.

– Господ офицеров, могущих держать оружие в руках, прошу построиться тут же, в зале поротно. В ротах по сто штыков – думаю, будет довольно, – приказывает наш новый командующий.

* * *

Через полчаса уже кипит работа. Роты построены. Из цейхгауза Александровского училища приносятся длинные ящики с винтовками. Идет раздача винтовок, разбивка по взводам. Составляются списки. Я – правофланговый 1-й офицерской роты. Мой командир взвода – молоденький шт. – капитан, высокий, стройный, в лихо заломленной папахе. Он из лазарета, с незажившей раной на руке. Рука на перевязи. На груди белый крестик (командиры рот и взводов почти все были назначены из георгиевских кавалеров).

В наш взвод попадают несколько моих однополчан, и среди них прап. Б. (московский присяжный поверенный), громадный, здоровый, всегда веселый[91].

Судьба нас соединила в 1-й офицерской роте, и много месяцев наши жизни шли рядом[92].

Живущим неподалеку разрешается сходить домой, попрощаться с родными и закончить необходимые дела. Я живу рядом – на Поварской. Бегу проститься со своей трехлетней дочкой и сестрой. Прощаюсь и возвращаюсь.

* * *

Спускается вечер. Нам отвели половину спальни юнкеров. Когда наша рота, построенная рядами, идет, громко и отчетливо печатая, встречные юнкера лихо и восторженно отдают честь. Нужно видеть их горящие глаза!

Не успели мы распределить койки, как раздается команда:

– 1-й взвод 1-й офицерской – становись!

Бегом строимся. Входит полк. Дорофеев:

– Господа, поздравляю вас с открытием военных действий. Вашему взводу предстоит первое дело, которое необходимо выполнить как можно чище. Первое дело дает тон всей дальнейшей работе. Вам дается следующая задача: взвод отправляется на грузовике на Б. Дмитровку. Там находится гараж Земского Союза, уже захваченный большевиками. Как можно тише, коротким ударом, вы берете гараж, заводите машины и, сколько сможете, приводите сюда. Вам придется ехать через Охотный ряд, занятый большевиками. Побольше выдержки, поменьше шума.

* * *

Мы выходим, провожаемые завистливыми взглядами юнкеров. У выходных дверей шумит заведенная машина. Через минуту медленно двигаемся, стоя плечо к плечу, по направлению к Охотному ряду…

Быстро спускаются сумерки. Огибаем Манеж и Университет и по вымершей Моховой продвигаемся к площади. Там сереет солдатская толпа. Все вооружены.

– Зарядить винтовки! Приготовиться!

Щелкают затворы.

Ближе, ближе, ближе… Кажется, что автомобиль тащится гусеницей. Подъезжаем вплотную к толпе. Расступаются. Образовывается широкая дорожка. Жуткая тишина. Словно глухонемые. Слева остается Тверская, запруженная такой же толпой. Вот охотнорядская церковь (Параскевы-мученицы). Толпа редеет и остается позади.

– Будут стрелять вслед или не будут? Нет. Тихо. Не решились.

Сворачиваем на Дмитровку и у первого угла останавливаемся. На улице ни души. Выбираемся из грузовика, оставляем шофера и трех офицеров у машины, сами гуськом продвигаемся вдоль домов.

Совсем стемнело. Фонари не горят. Кое-где – освещенное окно. Гулко раздаются наши шаги. Кажется – вечность идем. Я, как правофланговый, иду тотчас за командиром взвода.

– Видите этот высокий дом? Там – гараж.

Мне почудилось: какая-то тень метнулась и скрылась в воротах.

За дом до гаража мы останавливаемся.

– Если ворота не заперты – мы врываемся. Без необходимости огня не открывать. Ну, с Богом!

Тихо подходим. Слышно, как во дворе стучит заведенная машина. Вот и ворота, раскрытые настежь.

– За мной!

Обгоняя друг друга, с винтовками наперевес, вбегаем в ворота. Тьма.

«Бах!» – пуля звонко ударяет в камень. Еще и еще. Три гулких выстрела. Потом тишина.

Осматриваем двор, окруженный со всех сторон небоскребами. Откуда стреляли?

Кто-то открывает ворота гаража. Яркий свет автомобильного фонаря. Часть бежит осматривать гараж, другая, возглавляемая взводным, отыскивать караульное помещение.

У одних дверей находим раненного в живот солдата. Он без сознания. Это тот, что стрелял в нас и получил меткую пулю в ответ.

– Говорил я, не стрелять без надобности! – кричит капитан.

В это время неожиданно распахивается дверь и показывается солдат с винтовкой. При виде нас столбенеет.

– Бросай винтовку!

Бросает.

– Где караул?

Молчит, потом, еле слышно:

– Не могу знать.

– Врешь. Если не скажешь – будешь валяться вот как этот.

Сдавленный шепот:

– На втором, этаже, ваше высокоблагородие.

– Иди вперед, показывай дорогу. А вы, господа, оставайтесь здесь. С ними я один справлюсь.

Мы пробуем возражать – бесполезно. С наганом в руке капитан скрывается на темной лестнице.

Ждем. Минута, другая… Наконец-то! Топот тяжелых сапог, брань капитана. Из темноты выныривают два солдата с перекошенными от ужаса лицами, несут в охапках винтовки, за ними еще четыре, и позади всех – капитан со своим наганом.

– Заводить моторы. Скорей! Скорей! – торопит капитан.

Входим в гараж. Группа шоферов, окруженная нашими, смотрит на нас волками.

– Не можем везти. Машины испорчены, – говорит один из них решительно.

– Ах, так? – капитан меняется в лице. – Пусть каждый подойдет к своему автомобилю! Шоферы повинуются.

– Теперь знайте: если через минуту моторы не будут заведены, – отвечаете мне жизнью. Прапорщик! Смотрите по часам.

Через минуту шесть машин затрещало.

– Нужно свезти раненого в лазарет. Вот вы двое – отправляйтесь с ним в лазарет Литературного кружка. Это рядом. Не спускайте глаз с шофера…

Возвращаемся с добычей (шесть автомобилей) обратно. На передних сидениях шофер и пленные солдаты, сзади офицеры с наганами наготове. С треском проносимся по улицам. На Охотнинской площади при нашем приближении толпа шарахается в разные стороны.

Александровское училище. Нас восторженно встречают и поздравляют с успехом. Несемся назад, захватив с собой всех шоферов.

Подъезжая к Дмитровке, слышим беспорядочную ружейную стрельбу. Капитан волнуется:

– Дурак я! Оставил троих – перестреляют их как куропаток!

Еще до Дмитровки соскакиваем с автомобилей. Стреляют совсем близко – на Дмитровке. Ясно, что атакуют гараж. – Выстраиваемся.

– Вдоль улицы пальба взводом. Взво-од… пли!

Залп.

– Взво-од… пли!

Второй залп. И… тишина. Невидимый противник обращен в бегство. Бежим к гаражу.

– Кто идет?! – окликают нас из ворот.

Капитан называет себя.

– Слава Богу! Без вас тут нам было совсем плохо пришлось. Меня в руку ранили.

Через несколько минут были доставлены в Александровское училище остальные автомобили. Мы отделались дешево. Один легко раненный в руку.

* * *

Я не запомнил Московского восстания по дням. Эти пять-шесть дней слились у меня в один сплошной день и одну сплошную ночь. Итак, храня приблизительную последовательность событий, за дни не ручаюсь.

* * *

Кремль был сдан командующим войсками полковником Рябцовым в самом начале. Это дало возможность красногвардейцам воспользоваться кремлевским арсеналом. Оружие мгновенно рассосалось по всей Москве. Большое количество его попало в руки мальчишек и подростков. По опустевшим улицам и переулкам Москвы затрещали выстрелы. Стреляли всюду и отовсюду и часто без всякой цели. Излюбленным местом для стрельбы были крыши и чердаки. Найти такого стрелка, даже если мы ясно обнаружили место, откуда стреляли, было почти невозможно. В то время как мы поднимались наверх – он бесследно скрывался.

В первый же день начала действий мы попытались приобрести артиллерию. Для этого был отправлен легкий отряд из взвода казаков и нескольких офицеров-артиллеристов в автомобиле через всю Москву на Ходынку. Отряд вернулся благополучно, забрав с собою два легких орудия и семьдесят снарядов. Никакого сопротивления оказано не было. Почему налет не был повторен, – мне неизвестно.

Кроме того, в наших руках были два броневых автомобиля. Кажется, они еще раньше были при Александровском училище.

* * *

Утро. Пью чай в нашей столовой. Чай и хлеб разносят пришедшие откуда-то сестры милосердия, приветливые и ласковые.

Столовая – средоточие всех новостей, большей частью баснословных. Мне радостно сообщают «из достовернейших источников», что к нам идут, эшелон за эшелоном, казаки с Дона. Нам необходимо поэтому продержаться не более трех дней.

Подходит приятель, артиллерист Г.

– Ты был в актовом зале? Нет? Иди скорей – смотри студентов!

– Каких студентов?

– Каких! Конечно, московских! Пришли записываться в роты.

Бегу в актовый зал. Полно студенческих фуражек. Торопливо разбивают по ротам. Студенты конфузливо жмутся, переступая с ноги на ногу.

– Молодцы коллеги! – восклицает кто-то из офицеров. – Я сам московский студент и горжусь вашим поступком.

В ответ застенчивые улыбки. Между студентами попадаются и гимназисты. Некоторые – совсем дети, 12–13 лет.

– А вы тут что делаете? – спрашивают их со смехом.

– То же, что и вы! – обиженно отвечает розовый мальчик в сдвинутой на затылок гимназической фуражке.

* * *

Юнкерами взят Кремль[93]. Серьезного сопротивления большевики не оказали. Взятием руководил командир моего полка, полковник Пекарский.

Ночью несем караул в Манеже. Посты расставлены частью по Никитской, частью в сторону Москвы-реки. Ночь темная. Стою, прижавшись к стене, и вонзаю взгляд в темноту. То здесь, то там гулко хлопают выстрелы.

Прислушиваюсь. Чьи-то крадущиеся шаги.

– Кто идет?

Молчание. Тихо. Может быть, померещилось? Нет, – снова шаги, робкие, чуть слышные.

– Кто идет? Стрелять буду!

Щелкаю затвором.

– Ох, не стреляй, дружок. Это я!

– Отвечай кто, а то выстрелю.

– Спаси Господи, страхи какие! Церковный сторож я, батюшка, от Власия, что в Гагаринском. Отпусти, Христа ради, душу на покаяние.

– Иди, иди, не бойся!

Тяжело дыша, подходит коренастый старик. В руках палка, на голове – шапка с ушами, борода.

– Куда идешь?

– Да к себе пробираюсь, батюшка. Который час иду. Еще засветло вышел, да вот до сих пор все канючусь. Страху набрался, на всю жизнь хватит. Два раза хватали, обыскивали. В Марьиной был, у сестры. Сестра моя захворала. Да вот – откуда беда свалилась. А ты кто, батюшка, будешь?

– Офицер я.

– Ахфицер? Ничего не пойму чтой-то! То фабричные, да страшные такие, а здесь вы, ваше благородие.

– Не скоро поймешь, старик. Теперь слушай. К Арбатским воротам выйдешь через Воздвиженку.

– Так, так.

– По Пречистенскому не ходи, там пули свистят. Подстрелят. Заверни в первый переулок – переулками и пробирайся. Понял?

– Понял, ваше благородие. Как не понять! Спасибо на добром слове. Дай вам Бог здоровья. Последние дни пришли, ох, Господи! – и старик с причитаниями скрывается в темноте.

Опять вперяюсь в темень. Где-то затрещал пулемет – та-та-та – и умолк. Из-за угла окликает подчасок:

– Как дела, С. Я.?

– Ничего. Темно больно.

Впереди черная дыра Никитской. Переулки к Тверской заняты большевиками.

Вдруг в темноте вспыхивают два огонька. Почти одновременное: бах, бах… Со стороны Тверской забулькали пулеметы – один, другой. Где-то в переулке грохот разорвавшейся гранаты.

Подчасок бежит предупредить караул. Со стороны Манежа равномерный топот шагов.

– Кто идет?

– Прапорщик Б. Веду подкрепление нашему авангарду, – смеется.

Пять рослых офицеров становятся за углом. Ждут… Стрельба стихает.

– Идите, С. Я., подремать в Манеж. Мы постоим.

Через минуту, подняв воротник, дремлю, прижавшись к шершавому плечу соседа.

____________

Наши торопливо строятся.

– Куда идем?

– На телефонную станцию[94].

Опять грузовик. Опять – плечо к плечу. Впереди – наш разведывательный «форд», позади – небольшой автомобиль с пулеметом.

Охотный. Влево – пустая Тверская. Но мы знаем, что все дома и крыши заняты большевиками. Вправо, в воротах, за углами – жмутся юнкера, по два, по три – наши передовые дозоры.

На Театральной площади, из «Метрополя» юнкера кричат:

– Ни пуха ни пера!

Едем дальше.

Вот и Лубянская площадь. На углу сгружаемся, рассыпаемся в цепь и начинаем продвигаться по направлению к Мясницкой. Противника не видно. Но, невидимый, он обстреливает нас с крыш, из чердачных окон и черт знает еще откуда. Сухо и гадко хлопают пули по штукатурке и камню. Один падает. Другой, согнувшись, бежит за угол к автомобилям. На фланге трещит наш «Максим», обстреливающий вход на Мясницкую.

Стрельба тише… Стихает.

До нас, верно, здесь была жестокая стычка. За углом Мясницкой, на спине, с разбитой головой – тело прапорщика. Под головой – невысохшая лужа черной крови. Немного поодаль, ничком, уткнувшись лицом в мостовую, – солдат.

Часть офицеров идет к телефонной станции, сворачивая в Милютинский пер. (там отсиживаются юнкера), я с остальными продвигаюсь по Мясницкой. Устанавливаем пулемет. Мы знаем, что в почтамте засели солдаты 56-го полка (мой полк)[95]. У почтамта чернеет толпа.

– Разойтись! Стрелять будем!

– Мы мирные! Не стреляйте!

– Мирным нужно по домам сидеть!

Но верно, действительно, мирные – винтовок не видно.

Долго чего-то ждем. У меня после двух бессонных ночей глаза слипаются. Сажусь на приступенке у дверей какого-то банка и мгновенно засыпаю. Кто-то осторожно теребит за плечо. Открываю глаза – передо мною бородатое лицо швейцара.

– Г-дин офицер, не погнушайтесь зайти к нам чайку откушать. Видно, умаялись. Чаек-то подкрепит.

Благодарю бородача и захожу с ним в банк. Забегая вперед, ведет меня в свою комнату. Крошечная каморка вся увешана картинами. В центре – портрет государя с наследником.

Суетливая, сухонькая женщина, верно жена, приносит сияющий, пузатый самовар.

– Милости просим, пожалуйста, садитесь. Господи, и лица-то на вас нет! Должно, страсть как замаялись. Вот вам стаканчик. Сахару, не взыщите, мало. И хлеба, простите, нет. Вот баранки. Баранок-то, слава Богу, закупили, жена догадалась, и жуем понемногу.

Жена швейцара молчит, – лишь сокрушенно вздыхает, подперев щеку ладонью.

Обжигаясь, залпом выпиваю чай. Благодарю, прощаюсь. Швейцариха сует мне вязанку баранок:

– Своих товарищей угостите. Если время есть, – пусть зайдут к нам обогреться, отдохнуть да чаю попить.

* * *

Прижимаясь к домам и поминутно оглядываясь, крадется барышня.

– Скажите, пожалуйста, – мне можно пройти в Милютинский переулок? Я телефонистка и иду на смену.

– Не только можно – должно! Нам необходимо, чтобы телефон работал.

Барышня делает несколько шагов, но вдруг останавливается, дико вскрикивает и, припав к стене, громко плачет. Увидела тело прапорщика.

Подхватываем ее под руки и ведем, задыхающуюся от слез, на станцию.

* * *

Дорога обратно. У Большого театра – кучка народа, просто любопытствующие. При нашем проезде кричат нам что-то, машут платками, шапками.

Свои.

* * *

Останавливает юнкерский пост.

– Берегитесь Тверской! Оба угловых дома – Национальной гостиницы и Городского самоуправления – заняты красногвардейцами. Не дают ни пройти, ни проехать. Всех берут под перекрестный огонь.

– Ничего. Авось да небось – проедем!

Впереди несется «форд». Провожаем его глазами. Проскочил. Ни одного выстрела. Пополз и наш грузовик. Равняемся с Тверской. И вдруг… Tax, тах, та-та-тах! Справа, слева, сверху… По противоположной стене защелкали пули. Сжатые в грузовике, мы не можем даже отвечать.

Моховая. Университет. Мы в безопасности.

– Кто ранен? – спрашивает капитан. Оглядываем друг друга. Все целы.

– Наше счастье, что они такие стрелки, – цедит сквозь зубы капитан.

Но с нашим пулеметным автомобилем – дело хуже. Его подстрелили. Те пять офицеров, что в нем сидели, выпрыгнув и укрывшись за автомобиль, отстреливаются.

Нужно идти выручать. Тянемся гуськом вдоль домов. Обстреливаем окна Национальной гостиницы. Там попрятались и умолкли. Бросив автомобиль, возвращаемся с пулеметом и двумя ранеными пулеметчиками.

* * *

Наконец-то появился командующий войсками, полковник Рябцов.

В небольшой комнате Александровского училища, окруженный тесным кольцом возбужденных офицеров, сидит грузный полковник в расстегнутой шинели. Верно, и раздеться ему не дали, обступили. Лицо бледное, опухшее, как от бессонной ночи. Небольшая борода, усы вниз. Весь он рыхлый и лицо рыхлое – немного бабье.

Вопросы сыплются один за другим и один другого резче.

– Позвольте узнать, г-н полковник, как назвать поведение командующего, который в эту страшную для Москвы минуту скрывается от своих подчиненных и бросает на произвол судьбы весь округ?

Рябцов отвечает спокойно, даже как будто бы сонно.

– Командующий ни от кого не скрывался. Я не сплю не помню которую ночь. Я все время на ногах. Ничего нет удивительного, что меня не застают в моем кабинете. Необходимость самому непосредственно следить за происходящим вынуждает меня постоянно находиться в движении.

– Чрезвычайно любопытное поведение. Наблюдать – дело хорошее. Разрешите все же узнать, г-н полковник, что нам, вашим подчиненным, делать? Или тоже наблюдать прикажете?

– Если мне вопросы будут задаваться в подобном тоне, я отвечать не буду, – говорит все так же сонно Рябцов.

– В каком тоне прикажете с вами говорить, г-н полковник, после сдачи Кремля с арсеналом большевикам?

Чувствую, как бешено натянута струна – вот-вот оборвется. Десятки горящих глаз впились в полковника. Он сидит, опустив глаза, с лицом словно маска – ни одна черта не дрогнет.

– Я сдал Кремль, ибо считал нужным его сдать. Вы хотите знать, почему? Потому что всякое сопротивление полагаю бесполезным кровопролитием. С нашими силами, пожалуй, можно было бы разбить большевиков. Но нашу кровавую победу мы праздновали бы очень недолго. Через несколько дней нас все равно смели бы. Теперь об этом говорить поздно. Помимо меня – кровь уже льется.

– А не полагаете ли вы, г-н полковник, что в некоторых случаях долг нам предписывает скорее принять смерть, чем подчиниться бесчестному врагу? – раздается все тот же сдавленный гневом голос.

– Вы движимы чувством – я руководствуюсь рассудком.

Мгновение тишины, которая прерывается исступленным криком офицера с исказившимся от бешенства лицом.

– Предатель! Изменник! Пустите меня! Я пущу ему пулю в лоб!

Он старается прорваться вперед с револьвером в руке.

Лицо Рябцова передергивается.

– Что ж, стреляйте! Смерти ли нам с вами бояться?

Офицера хватают за руки и выводят из комнаты. Следом выхожу и я.

* * *

В Москве образовался какой-то комитет, не то «Общественного спасения», не то «Общественного спокойствия»[96]. Он заседает в Думе под председательством городского головы Руднева[97] и объединяет собой целый ряд общественных организаций. К нам, как говорят, относится с некоторым недоверием, если не боязнью. Мне передавали – боятся контрреволюции. Сами же выносят резолюции с выражением протеста – всем, всем, всем.

В училище часто заходят молодые люди с эсеровскими листовками. Из этих листовок мы узнаем невероятные и бодрящие вести:

– «Петропавловская крепость взята обратно верными Временному правительству войсками».

– «С юга продвигаются казачьи части для поддержки юнкеров».

– «С запада идут с этой же целью ударные батальоны». И т. д., и т. д.

Эти известия, как очень желательные, встречаются полным доверием, а часто и криками «ура». (Увы, потом оказалось, что все это делалось лишь с целью поднять наш дух и вселить неуверенность среди восставших.)

* * *

С каждым часом становится труднее. Все на ногах почти бессменно. Не успеваешь приехать после какого-либо дела, наскоро поесть, как снова раздается команда:

– Становись!

Нас бросают то к Москве-реке, то на Пречистенку, то к Никитской, то к Театральной, и так без конца. В ушах звенит от постоянных выстрелов (на улицах выстрелы куда оглушительнее, чем в поле).

Большевики ловко просачиваются в крепко занятые нами районы. Сегодня сняли двух солдат, стрелявших с крыши Офицерского О-ва, а оно находится в центре нашего расположения.

Продвигаться вперед без артиллерии нет возможности. Пришлось бы штурмовать дом за домом.

Прекрасно скрытые за стенами, большевики обсыпают нас из окон свинцом и гранатами. Время упущено. В первый день, поведи мы решительно наступление, Москва бы осталась за нами. А наша артиллерия… Две пушки на Арбатской площади, направленные в сторону Страстной и выпускающие по десяти снарядов в день.

* * *

У меня от усталости и бессонных ночей опухли ноги. Пришлось распороть сапоги. Нашел чьи-то калоши и теперь шлепаю в них, поминутно теряя то одну, то другую.

* * *

Большевики начали обстрел из пушек. Сначала снаряды рвались лишь на Арбатской площади и по бульварам, потом, очень вскоре, и по всему нашему району. Обстреливают и Кремль. Сердце сжимается смотреть, как над Кремлем разрываются шрапнели.

Стреляют со Страстной площади, с Кудрина и откуда-то из-за Москвы-реки – тяжелыми (6-д<юймовыми>).

Александровское училище, окруженное со всех сторон небоскребами, для гранат недосягаемо. Зато шрапнели непрерывно разрываются над крышей и над окнами верхнего этажа, в котором расположены наши роты. Большая часть стекол перебита.

* * *

Каково общее самочувствие, лучше всего наблюдать за обедом или за чаем, когда все вместе: юнкера, офицеры, студенты и добровольцы-дети.

Сижу обедаю. Против меня капитан-пулеметчик с перевязанной головой, рядом с ним – гимназист лет двенадцати.

– Ешь, Володя, больше. А то опять проголодаешься, – начнешь просить есть ночью.

– Не попрошу. Я с собой в карман хлеба заберу, – деловито отвечает мальчик, добирая с тарелки гречневую кашу.

– Каков мой второй номер, – обращается ко мне капитан, – не правда ли, молодец? Задержки научился устранять, а хладнокровие и выдержка – нам, взрослым, поучиться. Я его с собою в полк заберу. Поедешь со мною на фронт?

Мнется.

– Ну?

– Из гимназии выгонят.

– А как же ты к нам в Александровское удрал? Даже маме ничего не сказал. За это из гимназии не выгонят?

– Не выгонят. Здесь совсем другое дело. Ведь сами знаете, что совсем другое…

Лохматый студент в шинели нараспашку кричит другому, тщедушному, сутулому, с лупами на носу.

– Вася, слышал новость?

– Нет. Что такое?

– Ударники к Разумовскому подходят. Сейчас оттуда пробрался один петровец, – сам его видел. Говорит, стрельба уже слышна, совсем рядом.

– Врет. Не верю. А впрочем, дай Бог. Скоро ты? Взводный ругаться будет.

– Вы где, коллега, стоите? – спрашиваю у лохматого.

– В доме градоначальника. Проклятущее место…

В столовую входит стройная прапорщица с перевязанной рукой. Кто-то окликает:

– Оля, вы ранены?

– Да пустяки. Чуть задело. И не больно совсем.

На лице сдержанная улыбка гордости.

* * *

Ко мне подходит п(рапорщ)ик Гольцев[98] – мой однокашник и однополчанин. Подсаживается, рассказывает.

– Вот вчера мы в грязную историю попали, С.Я.! Получаем приказание с корнетом Дуровым[99] засесть на Никитской в Консерватории. А там какой-то госпиталь. Дело было уже вечером. Подымаемся наверх, а солдаты, бывшие раненые, теперь здоровые и разъевшиеся от безделия, – зверьми на нас смотрят. Поднялись мы на самый верх, вдруг – сюрприз: электричество во всем доме тухнет. И вот в темноте крики: «Бей, товарищи, их!» Это нас то есть. Тьма кромешная, ни зги не видать. Оказывается, негодяи нарочно электричество испортили. В темноте думали с нами справиться. Ошиблись. Темнота-то нам и помогла. Корнет Дуров выстрелил в потолок и кричит: «Кто ко мне подойдет, убью как собаку!» Они, как тараканы, разбежались. Друг от друга шарахаются. Подумай только, какое стадо! Два часа с ними в темноте просидели, пока нас не сменили.

* * *

Ни одной фразы, ни одного слова, указывающего на понижение настроения или веры в успех. Утомление, правда, чувствуется. Сплошь и рядом можно видеть сидя заснувшего юнкера или офицера. И неудивительно – спим только урывками.

* * *

Опять выстраиваемся. Наш взвод идет к ген. Брусилову[100] с письмом, приглашающим его принять командование всеми нашими силами. Брусилов живет в Мансуровском переулке, на Пречистенке.

Выходим на Арбатскую площадь. Грустно стоят наши две пушки, почти совсем замолкшие. Почти все окна – без стекол. Здесь и там вместо стекол – одеяла.

Москва гудит от канонады. То и дело над головой шелестит снаряд. Кое-где в стенах зияют бреши раненых домов. Но… жизнь и страх побеждает. У булочных Филиппова и Севастьянова толпятся кухарки и дворники с кошелками. При каждом разрыве или свисте снаряда кухарки крестятся, некоторые приседают.

Сворачиваем на Пречистенский бульвар и тянемся гуськом вдоль домов. С поворота к храму Христа Спасителя обстановка меняется. Откуда-то нас обстреливают. Но откуда? Впечатление такое, что из занятых нами кварталов. Над штабом Московского округа непрерывно разрываются шрапнели.

Идем по Сивцеву Вражку. Ни единого прохожего. Изредка – дозоры юнкеров. И здесь то и дело по стенам щелкают пули. Стреляют, видно, с дальних чердаков.

На углу Власьевского из высокого белого дома выходят несколько барышень с подносами, полными всякой снедью.

– Пожалуйста, господа, покушайте!

– Что вы, уходите скорее! До еды ли тут?

Но у барышень так разочарованно вытягиваются лица, что мы не можем отказаться. Нас угощают кашей с маслом, бутербродами и даже конфетами. Напоследок раздают папиросы. Мы дружно благодарим.

– Не нас благодарите, а весь дом 3. Мы самообложились, и никого из вас не пропускаем, не накормив.

Над головой прошелестел снаряд.

– Идите скорее домой!

– Что вы! Мы привыкли.

Прощаемся с барышнями и двигаемся дальше.

Пречистенка. Бухают снаряды. Чаще щелкают пули по домам. Заходим в какой-то двор и ждем, чем кончатся переговоры с Брусиловым. Все уверены, что он станет во главе нас.

Ждем довольно долго – около часу. И здесь, как из дома 3., нам выносят еду. Несмотря на сытость, едим, чтобы не обидеть. Наконец возвращаются от Брусилова.

– Ну что, как?

– Отказался по болезни[101].

Тяжелое молчание в ответ.

* * *

Мне шепотом передают, что патроны на исходе. И все передают эту новость шепотом, хотя и до этого было ясно, что патроны кончаются. Их начали выдавать по десяти на каждого в сутки. Наши пулеметы начинают затихать. Противник же обнаглел, как никогда. Нет, кажется, чердака, с которого бы нас не обстреливали. Училищный лазарет уже не может вместить раненых. Окрестные лазареты также начинают заполняться.

* * *

После перестрелки у Никитских ворот вернулся в училище в последней усталости. Голова не просто болит, а разрывается. Иду в спальню. За три койки от моей группа офицеров рассматривает ручную гранату. Ложусь отдохнуть. Перед сном закуриваю папиросу.

Вдруг рядом, у группы офицеров, раздается характерное шипение, затем крики и топот бегущих ног. – В одно мгновение, не соображая ни того, что случилось, ни того, что делаю, валюсь на пол и закрываю уши ладонями.

Оглушительный взрыв. Меня обдает горячим воздухом, щепками и дымом и отбрасывает в сторону. Звон стекол. Чей-то страшный крик и стоны. Вскакиваю. За две койки от меня корчится в крови юнкер. Чуть поодаль лежит раненный в ногу капитан. Оказывается, раненный в ногу капитан показывал офицерам обращение с ручной гранатой. Он не заметил, что боек спущен, и вставил капсюль. Капсюль горит три секунды. Если бы капитан не растерялся, он мог бы успеть вынуть капсюль и отшвырнуть его в сторону. Вместо этого он бросил гранату под койку. А на койке спал только что вернувшийся из караула юнкер. В растерзанную спину несчастного вонзились комья волос из матраса.

Юнкера, уже переставшего стонать, выносят на носилках. Следом за ним несут капитана. Через полчаса юнкер умер.

* * *

Оставлено градоначальство[102]. Там отсиживались студенты, окруженные со всех сторон большевиками. Большие потери убитыми.

* * *

Наша рота, во главе с п-ком Дорофеевым, идет спасать Комитет общественного спасения (?), заседающий в Городской думе. Там же находится и последний представитель Временного правительства – Прокопович[103]. У нас отношение к Комитету недоброжелательное. Мы с самого начала чуяли с его стороны недоверие к нам.

Около Городской думы со всех крыш стреляют. Мы отвечаем. Из Думы торопливо выходит несколько штатских. Окружаем их и в молчании возвращаемся в училище.

* * *

Вечер. Снаряжают безумную экспедицию за патронами к Симонову монастырю[104]. Там артиллерийские склады.

С большевицкими документами отправляются на грузовике молодой кн. Д. и несколько кадетов, переодетых рабочими. – Напряженно ждем их возвращения. Им нужно проехать много верст, занятых большевиками. – Ждем…

…Проходит час, другой. Крики:

– Едут! Приехали!

К подъезду училища медленно подкатывает грузовик, заваленный патронными ящиками.

Приехавших восторженно окружают. Кричит «ура». Они рассказывают:

– Самое гадкое было встретиться с первыми большевицкими постами. Окликают нас:

– Кто едет? Стой!

– Свои, товарищи! Так вас, перетак.

– Стой! Что пропуск?

– Какой там пропуск! Так вас, перетак! В Драгомирове юнкеря наступают, мы без патронов сидим, а вы с пропуском пристаете! Так вас и так!

– Ну ладно. Чего кричите? Езжайте!

Мы припустили машину. Не тут-то было. Проехали два квартала – опять крики:

– Стой! Кто едет?

И так все время. Ну и чертова же прорва красногвардейцев всюду! Наконец добрались до складов. Как въехали во двор, сейчас же ругаться последними словами.

– Кто тут заведующий? Куда он провалился? Мы на него в Совет пожалуемся! На нас юнкеря наступают, а здесь никого не дозовешься!

Летит заведующий.

– Что вы волнуетесь, товарищи?

– Как тут не волноваться с вами? Дозваться никого нельзя. Зовите там, кто у вас есть, чтобы грузили скорее патроны! Юнкеря на нас стеной идут, а вы патронов не присылаете!

– А требование у вас, товарищи, есть?

– Во время боя, когда на нас юнкеря стеной прут, мы вам будем требования составлять! Пороха не нюхали, да нам все дело портите! Почему, так вас перетак, патроны не доставлены?

Заведующий совсем растерялся. Еще сам же нам патроны грузить помогал. Нагрузили мы и обратно тем же путем направились. Нас всюду уж как знакомых встречали. Больше уж не приставали…

Настроение после прибытия патронов сразу подымается.

* * *

Позже приходят тревожные вести об Алексеевском училище. Оно находится в другом конце города, в Лефортове. Говорят, все здание снесено большевицкой артиллерией[105].

* * *

Спешно посылаем патроны на телефонную станцию. Несчастные юнкера, сидящие там в карауле, не могут отстреливаться от наседающих на них красногвардейцев.

* * *

Прибыл какой-то таинственный прапорщик – горбоносый, черный как смоль брюнет. Называет себя командиром N-го ударного батальона и бывшим не то адъютантом, не то товарищем военного министра Керенского.

Говорит, что через несколько часов к нам на помощь должны прийти ударники. Он будто бы выехал вперед. К нему относятся подозрительно. Он же, словно не замечая, держит себя чрезвычайно развязно.

* * *

Только что прорвался с телефонной станции юнкер. Оказывается, патроны, которые им присланы, – учебные, вместо пуль – пыжи.

– Если нам сейчас же не будут высланы патроны и поддержка, – мы погибли.

При вскрытии ящиков обнаруживается, что три четверти привезенных патронов – учебные.

* * *

Горбоносый прапорщик не наврал. С вокзала прибывают поодиночке солдаты – ударники. Молодец к молодцу. Каждый притаскивает с собой по пулеметной ленте, набитой патронами.

– Батальоном пробиться никак невозможно было. Мы порешили так – поодиночке.

Просятся в бой. Их набралось несколько десятков.

* * *

С каждым часом хуже. Наши пулеметы почти умолкли. Сейчас вернулись со Смоленского рынка. Мы потеряли еще одного.

Теперь выясняется, что помощи ждать неоткуда. Мы предоставлены самим себе. Но никто, как по уговору, не говорит о безнадежности положения. Ведут себя так, словно в конечном успехе и сомневаться нельзя. А вместе с тем ясно, что не сегодня-завтра мы будем уничтожены. И все, конечно, это чувствуют.

____________

Для чего-то всех офицеров спешно сзывают в актовый зал. Иду. Зал уже полон. В дверях толпятся юнкера. В центре – стол. Вокруг него несколько штатских – те, которых мы вели из Городской думы. На лицах собравшихся – мучительное и недоброе ожидание.

На стол взбирается один из штатских.

– Кто это? – спрашиваю.

– Министр Прокопович.

– Господа! – начинает он срывающимся голосом. – Вы офицеры, и от вас нечего скрывать правды. Положение наше безнадежно. Помощи ждать неоткуда. Патронов и снарядов нет. Каждый час приносит новые жертвы. Дальнейшее сопротивление грубой силе – бесполезно. Взвесив серьезно эти обстоятельства, Комитет общественной безопасности подписал сейчас условия сдачи. Условия таковы. Офицерам сохраняется присвоенное им оружие. Юнкерам оставляется лишь то оружие, которое необходимо им для занятий. Всем гарантируется абсолютная безопасность. Эти условия вступают в силу с момента подписания. Представитель большевиков обязался прекратить обстрел занятых нами районов, с тем чтобы мы немедленно приступили к стягиванию наших сил…[106] В ответ – тягостная тишина.

Чей-то резкий голос:

– Кто вас уполномочил подписать условия капитуляции?

– Я член Временного правительства.

– И вы, как член Временного правительства, считаете возможным прекратить борьбу с большевиками? Сдаться на волю победителей?

– Я не считаю возможным продолжать бесполезную бойню, – взволнованно отвечает Прокопович.

Исступленные крики:

– Позор!

– Опять предательство!

– Они только сдаваться умеют!

– Они не смели за нас подписывать!

– Мы не сдадимся!

Прокопович стоит с опущенной головой. Вперед выходит молодой полковник, георгиевский кавалер, Хованский[107].

– Господа! Я беру смелость говорить от вашего имени. Никакой сдачи быть не может! Если угодно, вы, не бывшие с нами и не сражавшиеся, вы – подписавшие этот позорный документ, вы можете сдаться. Я же, как и большинство здесь присутствующих, – я лучше пущу себе пулю в лоб, чем сдамся врагам, которых считаю предателями Родины. Я только что говорил с полковником Дорофеевым. Отдано приказание расчистить путь к Брянскому вокзалу. Драгомиловский мост[108] уже в наших руках. Мы займем эшелоны и будем продвигаться на юг, к казакам, чтобы там собрать силы для дальнейшей борьбы с предателями. Итак, предлагаю разделиться на две части. Одна сдается большевикам, другая прорывается на Дон с оружием.

Речь полковника встречается ревом восторга и криками:

– На Дон!

– Долой сдачу!

Но недолго длится возбуждение. Следом за молодым полковником говорит другой, постарше и менее взрачный.

– Я знаю, господа: то, что вы от меня услышите, вам не понравится и, может быть, даже покажется неблагородным и низменным. Поверьте только, что мною руководит не страх. Нет, смерти я не боюсь. Я хочу лишь одного: чтобы смерть моя принесла пользу, а не вред родине. Скажу больше – я призываю вас к труднейшему подвигу. Труднейшему, потому что он связан с компромиссом. Вам сейчас предлагали прорываться к Брянскому вокзалу. Предупреждаю вас – из десяти до вокзала прорвется один. И это в лучшем случае! Десятая часть оставшихся в живых и сумевшая захватить ж. – дорожные составы, до Дона, конечно, не доберется. Дорогой будут разобраны пути или подорваны мосты, и прорывающимся придется, где-то далеко от Москвы, либо сдаться озверевшим большевикам и быть перебитыми, либо всем погибнуть в неравном бою. Не забудьте, что и патронов у нас нет. Поэтому я считаю, что нам ничего не остается, как положить оружие. Здесь, в Москве, нам и защищать-то некого. Последний член Временного правительства склонил перед большевиками голову. Но, – полковник повышает голос, – я знаю также, что все находящиеся здесь – уцелеем или нет, не знаю, – приложат всю энергию, чтобы пробираться одиночками на Дон, если там собираются силы для спасения России[109].

Полковник кончил. Одни кричат:

– Пробиваться на Дон всем вместе! Нам нельзя разбиваться!

Другие молчат, но, видно, соглашаются не с первым, а вторым полковником.

Я понял, что нить, которая нас крепко привязывала одного к другому, – порвана и что каждый снова предоставлен самому себе.

Ко мне подходит прап. Гольцев. Губы сжаты. Смотрит серьезно и спокойно.

– Ну что, Сережа, на Дон?

– На Дон, – отвечаю я.

Он протягивает мне руку, и мы обмениваемся рукопожатием, самым крепким рукопожатием за мою жизнь.

Впереди был Дон.

* * *

Иду в последний ночной караул. Ружейная стрельба все такая же ожесточенная. Пушки же стихли.

И потому, что я знаю, что этот караул последний, и потому, что я живу уже не Москвой, а будущим Доном, – меня охватывает страх. Я ловлю себя на том, что пригибаю голову от свиста пуль. За темными окнами чудится притаившийся враг. Я иду, крадучись, вытирая плечом штукатурку стен.

* * *

Началось стягивание в училище наших сил. Один за другим снимаются караулы. У юнкеров хмурые лица. Никто не смотрит в глаза. Собирают пулеметы, винтовки.

Скорей бы!

Из соседних лазаретов сбегаются раненые.

– Ради Бога, не бросайте! Солдаты обещают нас растерзать!

…Не бросайте! Когда мы уже не сила и через несколько часов сами будем растерзаны!

* * *

Оставлен Кремль. При сдаче был заколот штыками мой командир полка – полковник Пекарский, так недавно еще бравший Кремль.

* * *

Перед училищем толпа. Это – родные юнкеров и офицеров. Кричат нам в окна. Справляются об участи близких. В коридоре встречаю скульптора Баго.

– Вы как сюда попали?

– Разыскиваю тело брата. Убит в градоначальстве.

* * *

Училище оцеплено большевиками. Все выходы заняты. Перед училищем расхаживают красногвардейцы, обвешанные ручными гранатами и пулеметными лентами, солдаты…

Когда кто-либо из нас приближается к окну, – снизу несется площадная брань, угрозы, показываются кулаки, прицеливаются в наши окна винтовками.

* * *

У одного из окон вижу стоящего горбоносого прапорщика, – того, что был адъютантом или товарищем Керенского. Со странной усмешкой показывает мне на гудящих внизу большевиков.

– Вы думаете, кто-нибудь из нас выйдет отсюда живым?

– Думаю, что да, – говорю я, хотя ясно знаю, что нет.

– Помяните мои слова – все мы можем числить себя уже небесными жителями.

Круто повернувшись и что-то насвистывая, отходит.

* * *

Внизу, в канцелярии училища, всем офицерам выдают заготовленные ранее комендантом отпуска на две недели. Выплачивают жалованье за месяц вперед. Предлагают сдавать револьверы и шашки.

– Все равно, господа, отберут. А так есть надежда гуртом отстоять. Получите уже у большевиков.

Своего револьвера я не сдаю, а прячу глубоко, что, верно, и до сих пор лежит не найденным в недрах Александровского училища[110].

Глубокий вечер. Одни слоняются без дела из залы в залу, другие спят – на полу, на койках, на столах. Ждут с минуты на минуту прихода каких-то главных большевиков, чтобы покончить с нами. Передают, что из желания избежать возможного кровопролития вызваны к у<чили>щу особо благонадежные части. Никто не верит, что таковые могут найтись.

Когда это было? Утром, вечером, ночью, днем? Кажется, были сумерки, а может быть, просто все казалось сумеречным.

Брожу по смутным помрачневшим спальням. Томление и ожидание на всех лицах. Глаза избегают встреч, уста – слов. Случайно захожу в актовый зал. Там полно юнкеров. Опять собрание? – Нет. Седенький батюшка что-то говорит. Внимательно, строго, вдохновенно слушают. А слова простые и о простых, с детства знакомых вещах: о долге, о смирении, о жертве. Но как звучат эти слова по-новому! Словно вымытые, сияют, греют, жгут.

Панихида по павшим. Потрескивает воск, склонились стриженые головы. А когда опустились на колени и юнкерский хор начал взывать об упокоении павших со святыми, как щедро и легко полились слезы, прорвались! Надгробное рыдание не над сотней павших, над всей Россией.

Напутственный молебен. Расходимся.

Встречаю на лестнице Г<ольц>ева.

– Пора удирать, Сережа, – говорит он решительно. – Я сдаваться этой сволочи не хочу. Нужно переодеться. Идем.

Рыскаем по всему училищу в поисках подходящей одежды. Наконец, находим у ротного каптенармуса два рабочих полушубка, солдатские папахи, а я, кроме того, невероятных размеров сапоги. Торопливо переодеваемся, выпускаем из-под папах чубы.

Идем к выходной двери.

У дверей красногвардейцы с винтовками никого не выпускают. Я нагло берусь за дверную ручку.

– Стой! Ты кто такой? – Подозрительно осматривают.

– Да, это свой, кажись, – говорит другой красногвардеец.

– Морда юнкерская! – возражает первый. Но, видно, и он в сомнении, потому что открывает дверь и дает мне выйти. Секунда… и я на Арбатской площади.

Следом выходит и Гольцев.

Часть четвертая. Разлука

Москва

Сергей Эфрон

Декабрь 1917 г.[111]

Долгожданный Новочеркасск. Вечер. Небольшой вокзал полон офицеров. Спрашиваю, где Барочная улица[112].

– Пойдете от вокзала прямо, потом налево, – там спросите.

Широкие улицы. Небольшие домики. Туман. Редкие фонари. Где-то ночные выстрелы. Неистовый ветер в лицо. Под ногами промерзшая, комьями, грязь. Изредка из тумана выплывает патруль, – три-четыре юнкера или офицера. С подозрением оглядывают и снова тонут в тумане. Мороз и ветер сквозь легкое пальто пронизывают. Трясусь мелкой дрожью.

Иду, иду, – кажется, конца не будет.

– Скажите, пожалуйста, где Барочная?

– Первая улица направо.

Слава Богу!

* * *

Двухэтажный дом, светящийся всеми окнами. У входной двери офицер с винтовкой резко окликает:

– Вам кого?

– Могу я видеть полковника Дорофеева?

– На что вам полковник Дорофеев?

Испытующий взгляд с головы до ног.

– Я приехал из Москвы, и у меня к нему дело.

– Обождите.

– Прапорщик Пеленкин! – кричит офицер в дверь.

– Я! – кто-то в ответ, и в дверях показывается крохотного роста прапорщик, с громадным кинжалом на поясе.

– Этот господин полковника Дорофеева спрашивает – проведите.

Офицер с винтовкой наклоняется к прапорщику с кинжалом и что-то шепчет ему на ухо.

– Так-так-так. Это мы сейчас расследуем, – отвечает носитель страшного кинжала. – Пожалуйте за мной!

Я попадаю в светлую большую комнату. На длинных столах неприбранные остатки ужина. Несколько офицеров курят и о чем-то громко спорят.

– На что вам полковник Дорофеев? – пронзает меня взглядом прапорщик Пеленкин.

– По делу.

– Вы откуда приехали?

– Из Крыма, а в Крым из Москвы.

– Какие же, любопытно знать, у вас дела?

– Разрешите мне сообщить об этом полковнику лично, – начинаю я выходить из себя. – Меня крайне поражает ваш допрос.

– Вам придется сказать о вашем деле мне, потому что полковника Дорофеева у нас нет.

– Вы, верно, плохо осведомлены. Я имею точные сведения, что полковник Дорофеев – здесь.

– А откуда у вас эти сведения?

– Это уж позвольте мне знать.

– Ах, вы таким тоном изволите разговаривать? Прошу вас следовать за мной.

– Никуда я за вами не последую, ибо даже не знаю, кто вы такой. Потрудитесь вызвать дежурного офицера.

– Кто я такой, вы сейчас узнаете, – мрачно говорит прапорщик, сдвигая редкие светлые брови. – А дежурного офицера вызывать нечего – мы к нему идем.

– Это дело другое. Идемте.

Подымаемся по лестнице. Меня оставляют в коридоре, под наблюдением другого офицера, а прапорщик заходит в одну из дверей.

Нечего сказать – хорошо встречают! Не успел приехать – и уж под арестом! Во мне закипает бешенство.

– Пожалуйте!

Захожу в комнату. За столами несколько офицеров, с любопытством меня оглядывающих.

– Ба, да ведь это Эфрон! – раздается радостный возглас, и я оказываюсь в крепких объятиях прапорщика Блохина.

– Ведь я только сегодня о тебе с Гольцевым вспоминал. Вот молодец, что приехал! А мы уже думали, что тебя где-нибудь зацапали. Да садись ты, рассказывай, как добрался! Пеленкин-то хорош. Входит и таинственно заявляет, что задержал большевика, который рвется к полковнику Дорофееву, с тем чтобы…

Прапорщик Пеленкин сконфуженно мнется и моргает.

– Вы простите меня, но у вас вид такой… большевицкий. Шляпа и волосы нестриженые. Я и подумал.

Все хохочут. Смеюсь и я. Пеленкин, красный, выходит.

– Хорошо, что я сразу тебя встретил. Не будь тебя, чего доброго, зарезал бы меня кинжалом этот прапорщик.

– Нет, брат. Мы Пеленкину воли не даем. Он каждый день приводит к нам десятками таких, как ты, большевиков. Он не совсем того, – и Блохин тыкает пальцем в лоб.

– Где Гольцев?

– В карауле. Через час-два должен вернуться. Да ты расскажи о себе.

Рассказываю.

* * *

Поздно вечером, за громадным чайником жидкого чая, сидим: Блохин (убит под Орлом в 19 году), его двоюродный брат – безусый милый мальчик Юн-р (убит в Сев. Таврии под Карачакраком в 20 г.), вернувшийся из караула Гольцев (убит под Екатеринодаром в марте 18 г.) – и я. Захлебываясь, разговариваем.

– Большие у нас силы? – спрашиваю. В ответ хохот.

– Знаешь, мы тебе о наших силах лучше ничего говорить не будем, – смеется Блохин. – Это, брат, военная тайна. И хорошо, что иногда можно прикрываться военной тайной. Тайна часто заменяет штыки.

– Нет, не шутите, господа, скажите мне, приблизительно, сколько. В Синельникове[113] я слышал разговор матросов – говорят, тысяч до сорока.

Опять хохочут.

– Сорока тысяч? Что ты! Больше: шестьдесят, восемьдесят, – сто! И знаешь, где главные силы расположены?

– Где?

– В том доме, в котором ты сейчас находишься, – и Блохин снова заливается смехом. Но, заметив недовольство на моем лице, он перестает смеяться и говорит уже серьезно:

– Видишь ли, С.Я., о силах наших говорить не приходится. Их у нас, собственно, и нет. Во всяком случае, в несколько раз меньше того, что мы имели в Москве. Казаков в счет брать нельзя. Они воевать не хотят и на серьезную борьбу не пойдут. И, несмотря на это, мы все гораздо спокойнее, чем были в Александровском училище, и – что знаем наверное – силы у нас появятся. К нам уже начали съезжаться со всей России. Правда, помалу, но ведь это объясняется тем, что почти никто и не знает толком о нашем существовании. Едут так, на ура. А как узнают, что во главе – генерал Алексеев, десятки тысяч соберутся![114]

– Ну, а местное офицерство? В Ростове, например, их должно быть много.

– В Ростове ими хоть пруд пруди. Да все дрянь какая-то – по Садовой толпами ходят, за гимназистками ухаживают, а к нам дай Бог, чтобы с десяток записалось. Ну с этими-то мы церемониться не будем – возьмем и мобилизуем.

– А как с деньгами дело обстоит?

– Великолепно! Мы даже жалованье получаем – пять рублей в месяц, на табак. Новый взрыв смеха.

– Да ты не допрашивай. Сам завтра все увидишь.

– Хорошо. Но куда вы меня устроите?

– Через комнату отсюда, с Гольцевым. Мы уже переговорили с комендантом – койка есть свободная. Общество самое изысканное. Три полковника. А завтра мы тебя запишем в Георгиевский полк – подпишешь присягу.

– Какую присягу? – Завтра узнаешь. Я попрошу полковника Дорофеева, чтобы тебя неделю не тормошили, – ты скелетом выглядишь. Да и делать-то пока нечего. По караулам таскаться. Ну, а теперь пора спать – завтра рано вставать.

* * *

С утра началась моя служба в Добровольческой армии. В небольшой комнате (той самой, куда меня ввел вечером Пеленкин) помещался «маленький штаб», состоявший из нескольких полковников генштаба и гвардии и трех-четырех обер-офицеров. Во главе «штаба» стоял полковник Дорофеев. Он меня очень тепло встретил и приказал, очевидно по просьбе Дорофеева[115], неделю отдыхать.

Я подписал присягу, которую подписывали все вновь прибывающие. В присяге было несколько пунктов, и все они сводились к тому, что каждый вступавший в Армию отказывается от своей личной жизни и обязуется отдать ее – всю – спасению Родины. Особый пункт требовал от присягающего отречения от связывающих его личных уз (родители, жена, дети).

Меня зачислили в Георгиевский полк (первый полк Добровольческой армии), который в это время насчитывал несколько десятков штыков и свободно умещался за обедом в одной комнате. Генерал Алексеев не показывался и жил, кажется, сначала в особом вагоне, а потом в Атаманском дворце.

С раннего утра на Барочную начинали прибывать съезжающиеся со всех концов России, главным образом из Москвы, офицеры. Каждый из прибывших сообщал что-нибудь из того, оставленного нами, мира.

Вот капитан в солдатском, только что пришедший с вокзала. Его опрашивают.

– Вы откуда прибыли?

– Из Киева, после расстрела.

На него с удивлением смотрят.

– Как – после расстрела?

– Я числюсь расстрелянным, да я и был расстрелян.

И вот рассказ капитана о том, как его с другими офицерами повели расстреливать к обрыву. Поставили всех на краю и дали залп. Легко раненный в руку, он нарочно свалился вместе с другими расстрелянными под откос и, пролежав пять часов неподвижно, с наступлением темноты пробрался к своему товарищу, переоделся и поехал к нам на Дон. (Убит под Таганрогом.)

Другой – морской офицер, капитан 2 ранга Потемкин[116]. Вырвался из Севастополя после страшной резни, учиненной матросами над своими офицерами. Богатырского роста, какого-то допотопного здоровья и сложения, темные с проседью волосы, темные спокойные глаза, рыжее от загара лицо и зычный, оглушающий голос. Тихо говорить не умеет. На вопрос, что он видел в Крыму, рявкает:

– То же, что везде. Режут.

– Какой род оружия предпочитаете?

– Пока флота нет – любой. Прошу не считаться с моим чином и принять меня как единицу физической силы.

Мы его так и прозвали «единица физической силы». Он не любил говорить, не выпускал изо рта громадной трубки и, видно, страдая первые дни от безделия, неустанно шагал по коридору, окруженный табачным облаком и грузно притаптывая своими медвежьими сапожищами.

Встречаю нескольких прапорщиков, знакомых по офицерской роте Александровского училища. Вообще, основное ядро собравшихся – москвичи. Говорят о необходимости сформировать Московский полк. Только вот из кого! Нас кучка – двести-триста человек, и окружены мы общей ненавистью и непониманием. Стоит выйти на улицу, чтобы почувствовать это по взглядам – в лицо и вслед. О солдатах и говорить нечего. Меня до сих пор поражает, каким чудом мы тогда не были уничтожены. Объясняется это баснословным преувеличением наших сил. Предполагали десятки тысяч – нас было сотни. Две-три сотни и никакой еще, тогда, артиллерии.

* * *

В Новочеркасске, как стемнеет, то здесь то там раздаются револьверные выстрелы. Наших офицеров на темных улицах подстреливают. Кажется, как можно было, с такими данными, начать наше дело и поверить в его успешность? Поверили и начали.

* * *

В моей комнате, кроме Гольцева, помещается тихий молодой полковник-артиллерист Миончинский[117] (впоследствии к(оманди)р Марковской батареи, убит под Шишкиным Ставропольской губ.), неразлучная пара однополчан – капитан, с пятью нашивками ранений на рукаве, и поручик (оба пропали без вести под Таганрогом месяц спустя) и кавказец штабс-капитан Л. (убит в Первом походе).

* * *

Я составил записку, в которой предлагал изменить способ организации нашей, не существующей пока, Армии, и представил ее в наш «маленький штаб».

Моя мысль сводилась к тому, что успех дела будет зависеть главным образом от кровной связи со всей Россией. Для установления этой связи я полагал необходимым формировать полки, батальоны, отряды, давая им наименования крупных городов России (Московский, Петроградский, Киевский, Харьковский и т. д.), с тем чтобы эти отряды или полки пополнялись не только добровольцами, но и средствами из этих городов. Таким образом, с самого начала создалась бы кровная связь со всей остальной Россией. В Москве, например, знали бы, что существует Московский полк, или отряд, или дивизия, поставившая себе целью свержение большевиков и спасение Родины. Тяга в такой полк была бы гораздо острее, чем в туманную Добровольческую армию. Собирать средства для такого полка было бы гораздо легче, ибо с большей охотой дают деньги на нечто определенное и по размерам своим ограниченное, чем на прекрасные туманы.

Я до сих пор полагаю, что мысль моя, для того времени и при тех обстоятельствах, была жизненной.

Подав через Блохина записку, я внутренне рассмеялся над собой. К чему было подавать? Я очень хорошо знал отношение всякого штаба ко всякому предложению, приходящему извне. Да и записка-то написана прапорщиком. Для полковника, да еще Генштаба, что может доброго придумать прапорщик? Подал и поставил на докладе крест.

* * *

Я хочу отметить одно позорное явление. Мы начинали свою работу в Новочеркасске и в Ростове без денег. Говорят, у ген. Алексеева, когда он приступил к работе, было 400 рублей. Ростов – один из богатейших городов юга России. Он дал нам крохи – если вообще что-нибудь дал. Все время мы испытывали острую нужду в средствах. Приходилось думать о каждой копейке. Иначе как предательством это поведение назвать не могу. Ростовская буржуазия заслужила те ужасы, которые посыпались на ее голову после нашего ухода. Но и эти ужасы ее не исправили. И когда мы вернулись, а впоследствии стали победоносно продвигаться на север, все так же оказались для нас запертыми сейфы и закрытыми бумажники ростовских тузов. Особенно резко гнусно это отношение сказывалось на положении наших первых лазаретов, влачивших жалкое существование без матрасов, медикаментов, продовольствия и самого необходимого оборудования.

Сейфы и сундуки открылись с приходом большевиков. Они оказались «умнее» нас.

* * *

Дня через три после подачи мною записки меня неожиданно вызвали в «маленький штаб». За столом полковник Дорофеев и еще несколько полковников.

– Это вами написана записка? – спрашивают.

– Да, мною.

– Вы знаете, чем отличается хороший проект от негодного? Хороший можно провести в жизнь, негодный остается на бумаге. Поняли?

– Так точно, понял.

– Хотите доказать, что ваш проект хорош? Поезжайте в Москву и достаньте для Московского полка денег и личный состав. Вы ведь коренной москвич, и связи у вас там широкие?

– Так точно.

– Ну так вот. Для сформирования полка и обеспечения его жизни на месяц требуется два миллиона рублей. Что касается личного состава, то, думается, офицеров нам будет раздобыть не так трудно. Гораздо труднее обстоит дело с унтер-офицерским составом. Постарайтесь выудить из Московского гарнизона все что можно в этом направлении. Ну как – возьметесь вы поехать в Москву?

– Так точно, возьмусь. Денег, думаю, раздобыть удастся. Что же касается личного состава, то, конечно, для этой цели в Москве необходимо иметь особую организацию, и не одну, а несколько. И чем больше, тем лучше – на случай провала.

– В Москве уже существует такая организация. Нужные адреса и все необходимые сведения вы получите у п-ника Т<…>. Когда вы могли бы поехать?

– Хоть завтра.

– Отлично. Начните сейчас же готовиться в дорогу. Документы, подходящий костюм и деньги получите также у п(олковни)ка Т. Но предупреждаем – денег вы получите немного. Еле до Москвы хватит.

– Меня это не пугает.

– Великолепно. Желаем вам доброго пути и доброго выполнения задания.

Откланиваюсь.

Так, совершенно неожиданно для себя, я был командирован в Москву.

* * *

Рассказываю Блохину и Гольцеву о полученной командировке.

– Счастливый, – говорит Б-хин, – еще раз Москву увидишь, жену, родных… (Он оставил там жену.)

– Авось скоро все там будем, – стараюсь я его ободрить.

– Там? Ты прав, – и Блохин пальцем указывает на небо.

– Полно тебе каркать, – прерывает его Гольцев. – А тебе правда повезло: Рождество в Москве проведешь[118]. Повидай моих студийцев (он работал в театральной студии Вахтангова – в Мансуровском переулке). – Поцелуй их от меня всех.

Ни тот, ни другой Москвы уже не увидели.

* * *

Узнав, что я еду в Москву, москвичи заваливают меня письмами. У меня их набралось до тридцати. Передавая письмо, все, как сговорившись:

– И, главное, уверяйте, что у нас прекрасно, что беспокоиться за нас нечего. И постарайтесь привезти ответ.

Полковник Т. дал мне три адреса, два шифрованных письма, солдатскую грязную шинель, папаху и полтораста рублей денег.

– Главное, прапорщик, соблюдайте осторожность. Если что с вами случится, во что бы то ни стало уничтожьте письма.

– Адресов я с собой и брать не буду. Я их и так запомню.

– Прекрасно. А вот и документ вам – вы рядовой 15-го Тифлисского гренадерского полка, уволенный по болезни в отпуск. Ну, дай вам Бог!

Тиф[119]

Он нащупал в боковом кармане небольшой тугой бумажный сверток – шифрованные письма, важные, без адресов. Адреса отдельно в другом, жилетном, мелко переписаны на тонкой бумаге, скручены в трубочку и воткнуты в мундштук папиросы. Хорошо придумано. В опасную минуту можно папиросу закурить, а если схватят, незаметно проглотить.

Вещей мало: корзина, набитая провизией, и мешок с крошечной подушкой, сменой белья и большой лохматой папахой. Папаха на случай, если понадобится сразу изменить внешность. Он в кепке и он же в папахе – два разных человека. И это, кажется, хорошо придумано.

Сейчас подадут поезд. Черно от толпы. Сумерки. Холодно. По навесу барабанит мелкий осенний дождь. Сизый вечерний дымный воздух пахнет гарью, нефтью, туманом. Сиро на запасных путях взывают паровозы. Лязг буферов сцепляемых вагонов.

Серая шинель рядом курит цыгарку. Острый дымок долго держится в воздухе. Промок сосед.

Сквозь махорку тянет мокрой, кислой шерстью. Топочет казачий патруль. Стройный офицер с худым волчьим лицом скашивает глаза на серую шинель.

– Покажи документы!

Из-за загнутого обшлага заскорузлые пальцы вытаскивают бумажку с синей печатью. Затопотали дальше.

И вдруг… котелки, шляпы, фуражки, папахи, чемоданы, шинели, мешки, полушубки дрогнули, зашевелились, сгрудились, двинулись. Из глубины с легким гулом катились вагоны. На переднем кондуктор с площадки помахивал флажком.

«Лишь бы никого из знакомых не встретить. Будет глупо».

Проталкиваясь к вагону третьего класса, с беспокойством косился на соседний второй. Впереди здоровый мастеровой в ухастой шапке локтями пробивался на площадку.

«Нужно двигаться за ним. Вот так».

Мастеровой на первой ступеньке.

– Ой, родимые! Ой, кормильцы! Задавили совсем!

– Мешками дорогу загородил, сволочь! Убери мешки! Тебе говорят, борода!

Борода – солдат, что махорку курил, а ругается мастеровой. Мастеровой, ногами отбрыкнув мешки, – на площадке. За ним, за ним! Схватился руками за решетку, отпихнул локтем наседавшую бабу, так, еще шаг один, – втиснулся. Сзади пыхтящей глыбой навалилась баба. От толчка мастеровой обернулся. Веснушчатый, скуластый, бровь рыжая, глаз серый. Резнул взглядом. Где он видел его? Засосало. Нужно вспомнить. А мастеровой, через бабу перегнувшись, на наседавших гаркал:

– Довольно! Куда прете? Никого не пущу! В задних пусто. Эй вы, земляки, вам говорят!

– А ты что за начальство такое?

– Все одно не пущу!

– Вали, ребята, что его слушать! Перетак его мать… Барином расселся. Самого сбросим!

– А ну попробуй!

Вдоль перрона шел патруль, отгоняя непоместившихся. Чьи-то торопливые шаги загремели по крыше.

* * *

«Я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам», – стучали колеса.

А баба оказалась не бабой, а девкой. Глаза маленькие – в ниточку, нос утиный, двумя пунцовыми щеками сдавленный, а губы квадратиком. Платок сдернула с головы, вокруг шеи повязала, вздохнула, рукавом потное лицо вытерла и полезла в карман за семечками.

«Но где я его видел?» – думал он. Может, померещилось. Таких лиц сотни. Скулы, веснушки, нос вздернутый задорно, глаза серые, мышиные.

А тот уже с девкой балагурил. Подсел, зубы оскалил.

– Мануфактуру, барышня, везете? Я бы у вас для почину аршинчик-другой сторговал. Может, покажете товар-то свой?

Прыснула. Щелками блеснула.

– Та-а-ва-ар! Сама бы у тебя ситцу купила. Нашел купчиху!

Солдат бородатый цыгарку скрутить успел и дымом ядовитым запыхал.

– Ты, земляк, курить бы бросил. Обхождения не знаешь. С нами барышня, а он зельем елецким в нос.

Недовольно засопела борода:

– Не сдохнет!

Капельки струйками по стеклу стекали. Запотело стекло. Темнело.

Хорошо, что с ним не заговаривают. Заговорят – врать надо, каждое слово взвешивать. Только подумал, а тот:

– Вы, господин, далеко едете?

– В Белгород.

– И я туда же, попутчиками будем.

Сказать бы – в Харьков. Навязался попутчиком!

И час прошел, и другой прошел. Совсем стемнело. Холодно. Заснуть бы. Справа, навалившись плечом, солдат храпит. Втягивает воздух с бульканьем, а выдыхая, сопит и губами причмокивает. Мастеровой к девке совсем приладился. Что там в углу делается – не видать, только смешки, да хихиканье, да сопение сквозь стук колес доносятся.

Кондуктор, с трудом дверь оттянув, фонарем ослепил. Отпрянули в углу друг от дружки. Девка с перепугу трепаные волосы ну платком повязывать, кофту ватную, расстегнувшуюся, на крючки насаживать. А кондуктор нарочно на нее фонарем – зырк, зырк.

– Ваши билеты!

В ус смеется на девку.

– Застегнись, застегнись, ночью холодно. И простудиться можно.

Солдата растолкали, поперхнулся солдат, закашлялся, фуражка на самый нос съехала.

– Билет, земляк, покажи. Литер твой.

Опять заскорузлыми пальцами за заворот рукавный, записку подает:

– Из лазарета, домой еду. Полную получил.

Хорошая куртка у мастерового, верблюжья, шершавая. Тепло ему, раскраснелся, дышит – паром пышет. Передает билет, смеется:

– Мой – дальний, товарищ кондуктор, до Белгорода. Два раза простукнули. Скоро от билета одна дыра останется.

– Гусь свинье не товарищ. Знай, с кем шутишь.

Рассердился кондуктор, дальше пошел. После фонаря еще темнее, еще холоднее.

Насторожился. Так вот оно что! «Товарищ» с языка сорвался. Хорошо, запомним. Ox, знакомая рожа! Где я…

– А вы, господин, тоже не спите?

– Да, не спится. Холодно.

– А мне так ничуть. Даже в жар бросает. Соседушка моя, что самовар рядом.

Из коридора в дверь полуоткрытую пение доносится. Там донцы пьют и поют:

«Поехал казак на чужбину далеку,

Поехал один, на коне вороном…»

А подальше солдаты свое тянут:

«Пад раки-та-а-ю зеленой

Рускай раненай лежа-ал

Пад раки-а-а-ю…»

– Вот что, господин, для ради нашего знакомства мы с вами сейчас водочки выпьем. Я вам водку, а вы закуску. Идет? Царской-то я запасся, а на базар пройти не успел. Так мы с вами и согреемся.

Какой ответ может быть, если царскую предлагают? Отказаться нельзя, врага наживешь. А тот, не дождавшись ответа, в сумку свою полез, спичкой чиркнул, свечу зажег, на сундучок чей-то стеарину накапал, свечу утвердил, потом снова в мешок за бутылкой. Даже рюмка у того нашлась. Другой корзиночку свою развязал, хлеб, телятину холодную, сыр выложил. Нож, вилка, даже салфетка у другого оказались.

– Эх, закусочка хороша! Лучку только, жаль, нет. И барышню угостим. У барышни беспременно цыбуля должна найтись. Верно я говорю, Маруся? – Хихикнула.

И водки не хотелось, и есть не хотелось, а ел и пил. После четвертой замутило, от пятой отказался.

– Что вы это, господин? Отваливаться рано. Посмотрю я на вас, слабы вы очень. Тифом, верно, хворали? Нет? Чудно. А чем, позвольте спросить, занимаетесь? По торговой или еще чем?

– По торговой.

– По делам торговым, должно, и едете?

Глаза прищурил, вот засмеется. А может, только показалось ему.

– Нет, по семейным.

– Вот оно что. Только, ежели жениться собираетесь, мой совет – гиблое дело задумали. Всякая баба норовит нашего брата обмануть. Верно, Маруся?

А сам рукой да под кофту. И говорит, говорит без перерыва, что шмель жужжит. И слушать надоело, да слова такие вязкие, липкие – сами в уши лезут. Под разговор еще три рюмки навязал. После седьмой вдруг лучше стало. Огонь по жилам пошел. Может, почудилось ему все? Славный парень, веселый, простой, здоровьем пышет. Еще раз нащупал письма в кармане – целы, и папироса с адресами цела.

– А вы где служите?

– Я-то? Я – пролета-арий. В Белгороде, в мастерских, токарем. Хорошее дело, господин. Нашему брату платят здорово. И на войну не взяли, потому работаю на оборону, и на железной дороге к тому ж. Все равно что за двумя стенами. Живу припеваючи. А жениться, мой совет, бросьте. Нестоящее дело. Так – куды вольготней! Кого хочешь, того и люби. Верно, Маруся?

Опять плохо стало. Уж не трясет вагон, а качает. Медленно так: вверх-вниз, вверх-вниз. Как вверх – ничего, а как вниз – пищевод винтом скручивает. Не нужно было пить, ах, не нужно было. А тот все бубнит, все бубнит. О добровольцах и казаках заговорил, добровольцев хвалит:

– Я бы и сам бы… Мамашу жалко. Мамаша больно убивается. Старуха глупая, не понимает «единую и великую»[120], Петя, грит, один на свете ты у меня, соколик, кормилец. Ну как тут уйти? Родителей почитать нужно, особливо на старости. Эй, господин! Никак уснул?

А господин носом клюнул, метнулся головой раз-другой и замер. Рот полуоткрыл, не то хрипит, не то храпит.

– Кончился буржуй. Куда ему супротив нас! С шести рюмок сгас. Маруся, глянь!

А Маруся сама голову запрокинула, простоволосая, растрепанная, губы распустила, веки до конца не захлопнула, белки по-покойничьи кажет.

– Так, так, так, – оскалил зубы мастеровой. И сразу тихо стало. Только колеса, громче, свое: «Я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам» – застучали.

И снится ему: идет он по переулку ночью. Московский переулок, кривой, узкий, вензелем выгнулся. А кругом окна освещенные и тени за окнами ходят. Глянул в одно: зала белая, люстра костром хрустальным полыхает, а вдоль стен пары, дамы в белом, а кавалеры в кирасах золотых. В другое глянул – то же, в третье – вихрем несутся. Чего бы им плясать? Вспомнить нужно, не может. Ах, вот, взята Москва!

Как вспомнил, так сгасли окна, а он под фонарем тусклым. Крыльцо, дверь, войлоком обитая. Под воротами ночной сторож в тулупе спит. Разбудить бы, узнать, как дома. И вдруг сердце сжалось, дышать нечем. Умерла, умерла, умерла, если окно не освещено. Заглянуть надо. Если умерла, гроб должен стоять. И уж к окну тянется. Окно без стекла, без рамы. Почему? Может, переехала. Хотел было голову просунуть в окно, а оттуда кто-то дышит. Отпрянул: из окна мастеровой лезет, шапка с ушами, куртка верблюжья, лицо фонарем освещено.

– Пожалуйте, господин, давно вас поджидаем!

В зубах у мастерового папироска. Увидел, сразу понял. Руку в карман – нет писем, в другой – нет папиросы. Хочет крикнуть, горло сжалось. Бежать! А сзади кто-то хвать за локти. Оглянулся – сторож ночной:

– Попался, голубчик! Вяжи его, товарищ!

* * *

Проснулся от собственного крика. Темно. Кто-то рядом ворочается, смеется.

– Ну и кричите вы, господин, во сне. Меня напужали. Думал – режут вас.

– Почему темно?

– Свечку задуло. Я спички ищу, а вы как зарычите. Верно, во сне беса видели.

Тихонько рукою в карман, – целы письма, в другой – адреса на месте. Отлегло. Сон проклятый не даром – спать нельзя.

А мастеровой спичку чирк, свечку зажег, сразу повеселело. Девка, рот разинув, дышит тяжело, солдат бородатый мешок руками обнял, храпит.

Взглянул на часы – три. До рассвета еще пять ждать. Хмель из головы вышибло, словно и не пил. Только холодно очень, из окна дует и из двери тоже. Зайти бы внутрь, в вагон. Нет, не пройти. Из открытой двери коридора чьи-то исполинские сапоги торчат, там вповалку.

Мастеровой и тот, свечку зажегши, в угол забился, шапку ушастую на самые глаза надвинул, задремал.

Только бы не уснуть. Как подумал, так веки сами вниз поползли. А колеса свое:

«Я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам».

Уснул.

Кто-то толкнул сильно и на ногу наступил. Вздрогнул, открыл глаза. Ослепил свет дневной, радостный, белый. Валом валит народ из вагона. Его к самой стенке приперли.

– Ишь, заспался, глаза таращит, – засмеялся кто-то из проходящих весело.

А снаружи голос мастерового:

– Вылезайте, господин! За кипятком пойдем. Я чайник раздобыл, и вы свой прихватите. Барышня пусть за вещами посмотрит.

Вскочил, потянулся и сразу почувствовал, что ночное было сном, бредом. Приятно поламывало ноги и руки. И Маруся проснулась. Переплетает косу смявшуюся, на него, как на знакомого глядит, улыбается. Чайник быстро от корзиночки отвязал, с площадки спрыгнул и от белизны сверкающей зажмурился. Мохнатый иней облепил деревья, крыши, проволоки, траву.

А мастеровой на путях стоит, чайником позвякивает, его поджидает, ухмыляется.

– Ишь как морозом дыхнуло! Блестит-то, блестит, аж по глазам царапает! Эх, хорошо!

И вовсе не страшный он, а веселый, ласковый, уютный. И не волчий взгляд, а собачий.

– Как спали? Страху вы на меня нынче ночью нагнали. Такой крик подняли, упаси Господи. Я подумал, не в своем уме вы. Я полоумных страсть боюсь.

В конце перрона у серого цинкового бака толпились, весело переругивались, старались протолкаться первыми вперед. Из приоткрытого бака валил голубой пар и быстро таял на морозе. Пар валил и из чайников, и из улыбающихся ртов, и из трубы отдыхающего паровоза.

Первым нацедил мастеровой, вторым он; нацедили и, весело гуторя, побежали по обисеренным шпалам обратно к своему вагону. У самого вагона, он уже ногу на приступенку занес, вдруг окликнули.

– Василий Иванович, вы ли? Дорогуся! Только вчера с полковником Крамером вас вспоминали.

На площадке второго – румяный, круглолицый, бритый, такой знакомый и такой ненужный сейчас – Лихачев. Московский адвокат Лихачев, то ли министр, то ли еще кто-то, где-то и при ком-то.

Как глупо, как глупо. Не нужно было выходить. Сам виноват, – так думал, а говорил другое, улыбаясь и кивая головой:

– Вот встреча! Какими судьбами! Куда путь держите?

Розовый ручкой в ответ:

– Ко мне, ко мне забирайтесь. У меня купэ отдельное. Да идите же скорей! Вечность с вами не виделись.

А мастеровой с площадки третьего кивает:

– Идите, господин. Ваше счастье. Я вам вещи передам. Во втором, на мягком, куда удобнее.

Сел на мягкий диван, отвалился на мягкую спинку, уперся ногами в звезду линолеума и счастливо, совсем неожиданно для себя, заулыбался. Здесь все не походило на площадку третьего. Мягко и благосклонно стучали колеса: «Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо», на откинутом столике, меж вскрытой коробкой серебряных сардинок и бугристыми, оранжевыми апельсинами дребезжали пузатая бутылка и крошечная хрустальная стопочка; с сетчатой полки солидно и опрятно смотрели два рыжих чемодана, добротных, кожаных со старыми багажными наклейками – Москва, Варшавская и Paris. Розовый адвокат опрятностью походил на свои чемоданы. От него несло ароматным мылом, пухлые щеки, свежевыбритые, и короткие волосы, гладко прилизанные, сияли. Умные, зеленые кошачьи глаза приветливо щурились, и даже две золотых пломбы на передних зубах при улыбке посверкивали привлекательно.

– Миленький, Василий Иванович, да расскажите же – почему вы, куда и зачем? Мне полковник Крамер с восторгом о ваших подвигах отзывался. Два раза в Москву и обратно с какими-то пакетами, по каким-то секретным поручениям. Я диву дался. Бросить жену, бросить работу, так удачно начатую. В чем же дело? Расскажите, миленький.

Как рассказать ему, такому круглому? Для него все плоскость, куда ни толкни – покатится, весело, деловито, уверенно. И объяснять-то нечего. Просто случилось, что давнишнее, затаенное, почти неосязаемое выросло в неминуемую, непреодолимую неизбежность.

– Да, так как-то вот…

Кашлянул и замолчал.

– Вы лучше о себе расскажите.

Розовый словно только этого и ждал.

– Помните… Мы с вами… в последний раз… перед совещанием московским[121] … после него я сейчас же, ясно поняв, взвесив… не соглашаясь со своей группой и…

Покатился без остановок дальше, дальше, через октябрь кровавый московский, он предчувствовал, он предупреждал, через поход корниловский[122], тоже предупреждал, через губернии и области, города мирные и осажденные, содрогающиеся от выстрелов и затихшие в ожидании грома, через комитеты, митинги, советы, партийные съезды, совещания, через германцев и австрийцев, Петлюру и гетмана, казаков и добровольцев, – и даже через чеку прокатился. Когда говорил о чеке, улыбка на время сошла. С купцом сидел, со смертником. Сошел с ума купец и три дня перед смертью буйствовал, кулаками, ногами и головой в стену дубасил. Розовый чуть сам рассудка не лишился. К счастью, один из чекистов бывшим его подзащитным оказался, вызволил его, спас и от безумия, и от смерти. Но чека – это только неделя, когда запнулся шар, в яму закатился. А потом все пошло прекрасно, и семью он вывез, и сам устроился товарищем где-то и при ком-то.

– Сейчас, Василий Иванович, мы должны беречь себя. Мы понадобимся. Пройдет безумие, без нас там не обойдутся, как и сейчас не обходятся здесь. Я на себя со стороны смотрю. Нужен я? Необходим я? Обойдутся без меня? Нет. А потому…

И покатился, покатился дальше.

Василий Иванович с улыбкой кивал, со всем соглашаясь, но слушал не слыша, не вникая в слова. Слова говорили меньше, чем щеки розовые, аромат мыла Pears, мягкий уверенный голос, сверкающие золотые коронки, университетский значок на отвороте серо-голубого просторного пиджака. В окно ломилось солнце. От стаканчика, бутылки и зеркала прыгали зайчики по лакированной двери купэ. Укачивали пружины сдобного, пухлого дивана. В вентиляторе над фонарем посвистывал ветер. Еще не топили, и в вагоне было свежо. Василий Иванович накрыл ноги пушистым пледом Розового и вздрагивал от нутряного холода. И это было приятно. Сейчас бы лечь на диван, шубой медвежьей с головой укрыться и под щекотным мехом не спать, а слушать, слушать стук колес.

– Я заговорил вас, а ведь вы нездоровы. Что с вами? Простудились? Глаза блестят и губы сухие.

– Нет, нет, я здоров, совсем здоров.

Розовый недоверчиво потрогал руку Василия Ивановича. Ладонь Розового была мягкой и теплой, рука Василия Ивановича – ледяной.

– Жара нет как будто бы, а вид подозрительный. И молчите вы все. Слова из вас не выдавишь. До сих пор не сказали, куда едете?

Сказать или скрыть? И еще не решив твердо, неожиданно для себя, выговорил:

– В Москву.

– В Мо-оскву?

Розовый приоткрыл глаза, перегнулся к Василию Ивановичу и зачем-то перешел на шепот.

– В командировку опять?

– В командировку.

– А тот, в шапке, тоже с вами?

– Какой? Ах, этот, мастеровой, – нет.

– Слава Богу. Он мне очень не понравился. Ну, расскажите же, расскажите! – нетерпеливо заерзал на месте Розовый.

Василий Иванович заговорил. Он сам не ожидал этого. С ним в этот день творилось странное. От солнца ли, или от полубессонной и бредовой ночи, но все вокруг сегодня ему восторженно нравилось. Мастеровой, простоволосая Маруся, бак с кипятком, стук колес, холод, Розовый, иней – все и всё казалось прекрасным.

Случилось это так. В купэ постучали. Розовый почему-то растерялся и даже покраснел. Казалось, он ожидал появления чекистов. Василий Иванович сам открыл задвижку, и в купэ вошла дама.

– Простите. Я думала – вы один.

– Присаживайтесь. Знакомьтесь. Начинающий ученый…

Запнулся. Можно ли произносить фамилию? И Розовый проглотил ее. А даму назвал ясно: Кульчицкая Елена Георгиевна.

– Кульчицкая, вы, конечно, слышали? Наша гордость.

Василий Иванович ничего не слышал. Он видел. Видел глаза любопытствующие, кожу смуглую, взлетевшую бровь, родинку на подбородке, милый взъерошенный мех вокруг шеи, худобу – не простую, птичью, ласточкину. Ласточка, почти стрела, носится, по сердцам острым крылом задевает. И холодком от нее веет, морозом, ледяными, снежными кристаллами. Зимняя ласточка. Каких не бывает.

Села. Улыбнулась.

– Я помешала?

– О, нет, нет, нет, мы… – Василий Иванович заторопился, – мы говорили…

– О чем?

– О… судьбах.

И вовсе они не о судьбах говорили, а говорил Розовый о себе.

– О судьбах?

Опять бровь крылом взлетела.

– Ну да, о судьбах. Мы говорили о том, что человек с двумя судьбами рождается. Одна – задуманная творцом, другая – свершающаяся в жизни.

Розовый глаза раскрыл и потер лоб недоуменно.

– И что же? – спросила дама.

– И вот для одних судьба первая, главная, остается скрытой до могилы. Изживают они свою вторую, ненужную, суетную. А другие, меньшинство, к тайной, скрытой, задуманной судьбе прислушиваются, чуют ее и совершают безумства, подвиги, преступленья. Поэты, герои, убийцы, предатели…

Сверкнула золотая пломба, и смех неудержный, веселый, из самого нутра вырвавшийся, зазвенел, оглушил и вдруг оборвался. Увидел Розовый, как поморщилась дама и как мучительно заулыбался умолкший.

– Василий Иванович, миленький, вы не обижайтесь. Я не над вами смеялся. То есть над вами, но не обидно. Просто увидел отчетливо, как непохожи мы. Вот вы злодея, убийцу, предателя…

Но Василий Иванович не обиделся. Он прервал Розового. Слова рвались наружу неуклюжие, громоздкие, не укладывающиеся рядом, торопливые.

– Вы не поняли. Не то, не то, не то хотел сказать я. В отдельных жизнях, и у народов тоже бывает такое, когда он, человек, или – он, народ, сказать про себя может: началось. Главное началось. До этого не жил, а предчувствовал жизнь. До этого кануны, а теперь – свершения. До этого глаза чуть открытые, щелкой на мир, а теперь настежь, в упор и прямо в солнце. До этого дорог тысячи и все чужие, а тут для каждого – своя. До этого и люди и вещи – ну как воздух, что постоянно одним давлением неприметно давит, а тут – все по-новому, словно весь мир первозданным на тебя навалился. До этого все цвета в мире тусклы, а здесь ни одного полутона – словно жизнь, как луч солнечный, через призму пропустили, и она радугой засверкала. Ну, как в детстве и солнце, и небо, и дождь, и города, и каждый встречный, все, все – становится важным, громадным, в глаза лезущим, в сердце вонзающимся. Отсюда-то наша страсть к кровопролитиям, Атиллам, войнам, революциям… Понимаете? понимаете?

Розовый, улыбаясь, качал головой.

– Не понимаю и не пойму. Пугачев, Разин, Атилла – Богом задуманы? Так, что ли?

– Нет, нет. Ах, Господи! Не в Боге тут дело. Может, дьяволом. Но горят-то они огнем последним. Ни стихов им не нужно, ни песен, ни романов, ни театра, ни всего искусства. Они сами стихи, сами песня, сами роман, сами искусство. Потом о них писать и петь начнут, а сами они ни в чем не нуждаются, кроме огня собственного. Их огнем питаться будут потомки. Вычеркните из истории войны, революции, Пугачевых, бунтарей и завоевателей – захватчиков и защитников – о чем писать тогда, что любить? Понимаете?

Он посмотрел беспомощно сперва на Розового, потом на даму. Розовый продолжал улыбаться, а дама, – он не ошибся, нет, не ошибся, – дама поняла. Обрадовавшись и осмелев, он заторопился дальше:

– Я ведь не фантазирую. Я по себе сужу, по тому, что со мной произошло. Не знаю, было у вас такое раньше, – у меня вот всегда было. Главное что-то прийти должно, а пока неглавное, преддверие, сплошное «пока». И вот «пока» кончилось. Началось подлинное, сущее, бытие что ли, не знаю, как сказать. Вот жена моя, любил я ее раньше? Скажете – да? Нет, нет, нет. Только теперь полюбил. В вечность, в бесконечность, до смерти и после смерти. Только теперь чувствую ее постоянно рядом, не рядом, внутри, в себе, вокруг, всюду.

Он даже задыхаться стал, так торопился. А Розовый:

– Итак, по-вашему, Василий Иванович, чтобы полюбить по-настоящему и чтобы землю почувствовать, нужна революция, или война, или еще что, кровавое и разрушительное?

Говорит и пломбой добродушно посверкивает.

– Да нет же. Это для слабых нужно. Это и без революций с другими случается. А иным и революция не поможет. Дети, не все, правда, и поэты рождаются такими. А иные, и революцию пережив, без этого проживут.

Неожиданно замолк, вжался в угол, сгас, озноб кончился. Теперь говорил Розовый. Но он уже не слушал, а считал глазами мелькавшие за окном телеграфные столбы. Дама поглядывала на него с любопытством.

* * *

В Белгороде остановился у двух старушек. Розовый ему адрес дал. Старушки Розовому троюродными тетками приходились. Добрые, маленькие, седенькие и друг на друга похожи, как двойняшки. А у старушек немецкий офицер стоял. Веселый, и к хозяйкам почтительный, и на скрипке играл, соседок всех с ума сводил белизной волос и румянцем нежным, а хозяек почтительностью купил и тем, что на столе у него имелась родителей карточка.

У немца был вестовой Фриц, рыжий, большой, костистый. Кухарка его Хрыцом звала, а другие просто – Грицко. Понравилось Фрицу в России, а больше всего понравились ему самовары. Самовар старушек Фриц начистил так, что солнцем сверкал он. И если нужно было поставить самовар, обращались к Фрицу. Деловито наливал он воду, накладывал в трубу самоварную жару из плиты и садился рядом на табуретку. Запоет золотой – заулыбается влюбленно рыжий. И не отойдет, пока не зафырчит кипящая вода.

* * *

Переменилась погода. День и ночь лило из низких, густых туч. Размякла земля, дома и заборы почернели, хлюпали ноги по грязи, по необъятным лужам, от дождя ощетинившимся, по склизким камням. Редкие прохожие, подняв воротники, торопились по домам, по норам. И только на базарной площади несколько торговок, себя и корзины со снедью рогожей и мешками накрывши, дежурили отважно.

Голова разрывалась у Василия Ивановича. Второй день стучали в висках молоточки. И каждый удар – боль, и каждый удар где-то в затылке еще отдается. И ноги ноют нудно, медленно, будто сверлом кто изнутри, сквозь колени. Купил пять порошков аспирина у прыщеватого аптекаря. Мелочи лезли в глаза. У аптекаря запомнил ногти черные и еще галстук зеленый в крапинку. Проходя по площади, вспомнил, что нужно съестного на дорогу купить. Подошел к бабе жирной. Снегирем насупленным сидела баба под мокрой рогожей. Когда раскрыла корзину – увидел скрюченные, противные колбасы, от жира блестящие, куски розового сала, как снегом, солью пересыпанные, и груду яиц, почему-то коричневых, словно выкрашенных кофеем.

То, что было вчера, почти стерлось. Ночлег в Харькове у Розового, уговоры остаться, уговоры температуру измерить, уговоры пойти к доктору. Кажется, всю дорогу до Белгорода проспал в коридоре. А та дама оказалась шантанной певицей. И в Харькове все ее звали, Розовый сказал, просто Леночкой. В толпе белгородской на станции вздрогнул. Почудилось: метнулась голова в ушастой шапке. Верно, только почудилось.

– Чего ж, паныч, возьмете? Сало чи яйца!

Опомнился. Купил и сало, и яйца, и колбасу, изогнувшуюся буквой С. Вспомнил, что не справился о поезде, и, хотя каждый шаг был труден, добрел к вокзалу. Надо было ехать, сегодня же ехать, иначе застрянет здесь, в Белгороде, маленьком, чужом, далеком.

Он чувствовал, что болезнь побеждает. Болезнь тяжкая, может быть, тиф, вернее всего, что тиф. Тифа не боялся. Слишком ослаб и устал. Болезнь представлялась ему длительным покоем, которого жаждал. Только бы добраться до московской берлоги, к Наташе.

Рассеянно брел по лужам, вытирая рукавом мокрые, шершавые заборы. Потонувшая в грязи улица не кончалась. Каждый дом походил на другой, каждый забор продолжал предыдущий. Его мутило от этого однообразия. Он не смотрел по сторонам, торопился, вжав голову в плечи, чувствуя временами, как холодной струйкой по хребту пробегала дрожь.

Улицу, медленно переваливаясь, торжественно переходили гуси. Он не заметил их, вспугнул, и от пронзительного гогота поднял голову. Перед ним сплошной лужей предстала площадь, а за нею скучный и серый фасад вокзала.

* * *

У входа топтался немецкий патруль в тяжелых шинелях. Голубоглазые солдаты скучающе следили за входящими и выходящими. Один из них, бородатый, с нашивками, говорил с толстым евреем в котелке. Еврей быстро лопотал по-немецки, довольно озираясь по сторонам, видно, гордясь и тем, что говорит не по-русски, и тем, что его собеседник военный. Василий Иванович глянул с неприязнью на солдат, на бороду, на сдвинутый набок котелок, на сине-курчавый затылок и вошел внутрь. Пахнуло табаком, кислятиной и свежей краской. Оглянулся, сделал два шага и остолбенел: к нему навстречу, радостно улыбаясь, шел тот – ушастый.

– Вот где встретиться пришлось, господин! Вы, значит, дальше едете? К границе? А я решил к мамаше в Обоянь заглянуть. Намучился, беда! Еле пропуска достал. Боюсь, туда заедешь, а обратно не пустят. Вы куда же путь держите?

От неожиданности, от нездоровья – растерялся.

– Я, я… никуда не еду. Я здесь остаюсь.

– Вот оно что. Уж я-то обрадовался. Думал, попутчик есть – все веселее. На вокзал, должно, по другому делу забрели?

– Да, да, по другому. Я приятеля из Харькова жду.

Сказал и глаза опустил, потому что тот, ушастый, зубы насмешливо скалил и глаза вострые пялил прямо в упор. И, не выдержав, для себя самого неожиданно, руку тому протянул:

– До свиданья. Я тороплюсь.

Обратно, к двери, быстро, быстро и дальше.

Когда вернулся домой с покупками, старушки и румяный офицер сидели за чайным столом. Одна из старушек вязала, быстро костяными спицами перебирая, другая пасьянс веером раскладывала. Офицер немецкую газету читал, хмурился: который день с родины дурные вести. В углу, у рояля, попугай на высоком постаменте-палке почесывал тупым клювом свисшее крыло красно-зеленое. А из-под крыла когтистая лапа глядела – стоял на одной.

Заулыбались старушки, закивали обе сразу и обе сразу одним голосом:

– А мы вас ждали, ждали. Чай остыл совсем.

* * *

Он потерял чувство времени. Не было ни вчера, ни сегодня – слилось. После встречи с тем на вокзале решил ехать через границу кружным путем на лошадях. Офицер немецкий, что у старушек стоял, узнав, куда он едет, надавал ему документов, пропусков, советов. Пропуска взял, советы выслушал, но ничего из того, что сказал офицер, не выполнил – забыл.

Все обошлось. По деревням встречали хорошо – он щедро платил, лошадей давали сразу, везли какими-то окольными путями, описывая осьмерки. Где-то отдыхал, где-то ночевал. В одной деревне обыски шли, кого-то ловили, хозяева его запрятали в клуню.

От растущего недомогания чувство опасности исчезло. Он вверился мужикам – они его возили, кормили, прятали. Мелочи для него вырастали в значительное, крупное ускользало. Дождь, скрипучее колесо, плач ребенка за стеной беспокоили больше, чем возможность ареста и расстрела.

В последний ночлег свой, уже по ту сторону границы, он ночь пробредил в грязной избе, изнывая от духоты, жары и навязчивых видений. Причиной послужил рассказ бабы-хозяйки. Рассказала она ему о какой-то солдатке – Дарьюшке, с дальних хуторов. Муж солдатки три года без вести пропадал. Земляки с позиций писали, что не то мертвого, не то раненого его в поле оставили. Горевала солдатка, не знала, за вдову ли, за жену ли себя почитать, за здравие ли, за упокой ли мужа молиться. А тут австрийцев пленных пригнали, в работники пораздавали их. И Дарьюшка себе одного выхлопотала, здоровенного, пухлого, белого молодца. Немного времени прошло – понесла от него Дарьюшка. Заважничал австрияк, себя за хозяина почитать стал. А баба в нем души не чаяла. И вот третьего дня под вечер к Дарье кто-то постучался. Открыла Дарья дверь, глянула и замертво на пол грохнулась. Муж, страшный такой, другому и не узнать. Глаз выбит, через весь лоб шрам и нос на сторону. Тут у них и пошла заваруха. Дарья, в кровь избитая, с печи подняться не может, а австрияк, как мужа увидел, через плетень прыг и сгас. Только трубку свою, кишку длинную, в сарае позабыл.

Отчего-то запал этот рассказ. И всю ночь чудилось ему: то он муж солдатки, то он австрияк. То он соперника с остервенением душит, то, наоборот, на него, на полюбовника, муж бросается, страшный муж, одноглазый, рубец кровавый все лицо прорезал, нос на сторону… А баба рядом ожидает, кто осилит, кому достанется. До утра пробредил…

Пыль водяная нависла с невидимого черного неба до черной земли. Размокла земля, и колеса с хлюпаньем и чавканьем погружались в липкое тесто. Качалась телега, как лодка в мертвую зыбь.

Зарывшись в солому, накрывшись поверх головы полостью, не спал. Пахло прелой соломой и шерстью, шею давил мешок с овсом, застывшие и отекшие ноги ныли. Повернуться бы! Но такая лень, такое желание покоя, что не двинулся. Бог с ними! Пусть отнимаются.

Так бы долго ехать – меж теми и другими, меж своими и не-своими, меж двумя Россиями. Жарко. Душно. Сдернул с головы полость. Защекотали мелкие капли сухой и горячий лоб. После тепла резнуло сырым холодом. Откуда-то шел мутный свет, серый, мышиный, не свет – сумрак предрассветный.

– Неужели ночь прошла? – подумал. И хотя несносно длинна она была, рассвет показался неожиданным. Радостно дернулся, повернулся, привстал. Отекшие ноги заныли, в них заиграли искорки, по спине прошел холодок.

– Скоро станция?

– Вона. Огни горят. С версту, не боле.

Зашевелился зипун, щелкнул языком, зачмокал губами, вяло повернул в воздухе невидимым кнутом.

– Эй вы, сони!

Закачало сильнее.

* * *

Третья от границы станция. И все не так, как там, и все непохоже. Воздух другой, земля другая, люди другие, небо другое. В чем другое? Слов не было. Сирость какая-то, обреченность. В чем же, в чем? – Так думал, вжавшись в угол маленькой станционной комнатушки. Несколько баб и мужиков с мешками дремали, навалившись друг на друга. За столом на скамье сидела высокая, худая, зеленая дама с высокой, еще более худой и зеленой, барышней. И хоть обе в платочках, было ясно – дама и барышня. Обе не спали, обе не говорили, обе сидели прямо, сложив руки на коленях.

В разбитое окно полз молочный, тусклый, матовый свет. Два дня, как Василий Иванович держался на аспирине. Но порошки кончились. Его пробирала дрожь. Нутряным холодком подкрадывалась и вдруг схватывала так, что начинал он по-собачьи лязгать зубами. Все силы напрягал, чтобы зубы стиснуть – не мог. А даст волю челюсти, начнет она прыгать и лязгать. Не раз дама с барышней на него глаза скашивали – не безумный ли.

Проверяли документы. Двое. Один латыш или эстонец – светловолосый, матовый, пухлый, с пустыми рыбьими глазами, другой – матрос русский, вихрастый, коренастый, задорный. Тормошили, ругались, ощупывали мешки, искали сахар и оружие. Долго стояли над сонным, рассматривая подложный документ его. Повертели в руках, что-то спросили, он вяло ответил, вернули, ничего не сказав – он значился врачом московского госпиталя, в отпуску. Поверили.

Только к вечеру он очутился в вагоне. Пассажиров было мало, говорили – в Курске понасядут. В отделении III кл. сидело лишь трое: он и зеленая дама с дочерью. Устроился на верхней полке. Когда взбирался, почувствовал, как слаб. Словно тяжелый неуклюжий мешок приходилось втаскивать детскими, слабыми руками. Забрался, улегся, накрылся, сжался и, когда поезд после часовой стоянки дернул и застучал колесами, почувствовал то же, что когда-то давно в детстве в начале скарлатины. Весь мир чудесным образом сузился. Тогда, во время скарлатины, он ограничивался коричневым мягким одеялом с прямоугольными фигурами по краям, зелеными ядовитыми обоями с разводами винограда, сияющей кафельной печкой, плюшевым длинноухим зайцем, волшебной разноцветной аптечной коробочкой. Сейчас внешний мир – это закапанный стеарином фонарь, стенные дощечки, выкрашенные под дуб, ручка автоматического тормоза у двери и перед самыми глазами, в стенке, ножом выковырянная, надпись: «Маруся. Моя Любовь. Май 11 год». И еще колеса: «Я тебе дам, я тебе дам, я тебе дам». А снизу доносился чуть слышный говорок дамы с барышней. Стоял поезд – молчали, пошел поезд – заговорили. О чем? Вслушивался, но разобрать ничего не мог. Тихо говорили и словно не по-русски. Долго вслушивался, устал вслушиваться, уснул. И не видел, как поднялась старая дама, долго смотрела на него, спящего, и, потрогав осторожно его свесившуюся руку, тихо сказала другой:

– Ardent[123].

И видел он пруд – синий, как Женевское озеро на открытках. А он на берегу песчаном. Горяч песок, жарок воздух, солнце пламенно, и уж невмоготу ему. Дышать нечем, как пергамент, кожа обсохла, от жары трескается, язык опух, весь рот занял. В пруд бы броситься, выкупаться, да нельзя. Почему, не знает хорошо, но чувствует, что погибнет, если воды коснется. А глаз оторвать от синей глади не может. Вода прозрачная – видно, как рыбы плавают лениво, окуни головастые, глазастые, рты разевают.

Все жарче, все труднее дышать, как у загнанной лошади подымается грудь, но вместо воздуха песок – не песок, вата – не вата в горло лезет. Вот уже задыхаться начал и… не думая больше о гибели, разбежался – и в воду! А вода-то не холодная, а кипяток, и вместо рыб – две руки волосатые к нему тянутся и образина красная в угрях. Он от нее, образина за ним, он от нее, образина рукой лохматой хвать его за ногу. Погиб! Дернулся из всех сил – проснулся.

Стоит поезд. Курск. Топочут входящие. Привычным движением нащупал пакет и папиросу в кармане – целы.

Он видел, как заполнилось вновь прибывшими отделение. Дам заставили отодвинуться к самому окну. Три бабы, два мужика, студент, старик в чиновничьей фуражке без кокарды и несколько парней в солдатских шинелях никак не могли разместиться. Взлетали чьи-то мешки и узлы. Чья-то серая, шершавая спина утвердилась перед его носом. Он с тоскою смотрел, как эта спина все глубже и глубже усаживаясь, отодвигала его вплотную к стенке. Хотел вытянуть ноги и не мог – в ногах лежал туго набитый, исполинский узел. Растущее беспокойство охватило его. Ему казалось, что шершавая спина мешает доступу свежего воздуха. И чем дальше, тем сильнее было это чувство. Он дышал все порывистее, все громче, чудилось ему, стукало сердце, все острее пульсировали в висках молоточки. И вот не только он дышит, не только его грудь вздымается, а все вокруг задышало: стены, фонарь, мешки, мужики, бабы и спина, что насела на него. Порывисто задышит – и все вокруг задышут порывисто, сделает несколько глубоких вздохов – и одновременно со всех сторон несутся вздохи. Сначала только дышали. Потом отовсюду застучали сердца. Из мешка, лежавшего в ногах, застучало первое, и мгновенно из всех углов, из всех мешков, снизу, сверху, отовсюду откликнулись и забились: тук, тук, тук.

«Ах, Господи, это воздух отлетел! – подумал он. – Все задохнутся. Нужно окно разбить».

Хотел поднять руку, но рука не двигалась, хотел повернуть голову к окну – голова осталась неподвижной. Он застонал и забылся.

Проверяли билеты, проверяли документы, проверяли вещи – он ничего не слышал. Его не трогали. Пылающее кумачом лицо, приоткрытые, сухие губы, громкий горячий дых – для всех было ясно – тифозный. Спина, придавившая его к стенке, выругавшись, перебралась вниз. Думали было высадить.

– Всех заразит! Ему бы дома отлеживаться. И как таких в дорогу пускают!

Поговорили. Поругались. Потом привыкли и перестали обращать внимание. Только седая дама несколько раз к нему наклонялась, давала пить из белой кружки воду с каким-то порошком. Он покорно пил.

Стемнело. Кто-то вставил свечку в фонарь (казенных не полагалось). Гудел ветер в вентиляторе. Стучали колеса. Колыхалось пламя свечи, и прыгали по стенам туманные тени. Навалились плечом к плечу, где мешок, где человек, не разобрать. Только дама с барышней уснули, как сидели, прямо, лишь головой чуть откинувшись назад. Мужики, бабы, солдаты – храпели, бормотали сквозь сон, губами чмокали.

Открыл глаза. Сразу не понял, где и что. Ослепляла разгоревшаяся костром свеча. Снизу несся звериный храп. Дребезжало стекло, и стучали колеса.

Поднял голову. Порошки, что дала дама, подействовали. Голова не болела, в висках не стучало, но сладкая слабость пронизывала каждый мускул. От слабости, верно, к горлу подступала тошнота. Выше, выше, еще минута – и будет поздно. Напрягая последние силы, сдерживая тошноту, он спустил ноги и грузно спрыгнул, свалился на что-то мягкое. Мягкое, перестав храпеть, бормотало сквозь сон ругательства.

Ничего не слыша, торопясь к выходу, наступая на чьи-то ноги и тела, дрожащими руками нащупывая стенку, он продирался вперед.

Темный коридор, опять чьи-то ноги, мешки, дальше, дальше, скорее. Дверь на площадку. Мокрая от пота рука, долго беспомощно шаря, не может нащупать дверной ручки. Вот нащупал, нажал, дернул – площадка. Ринулся к противоположной двери, – не поддается – рванул. Пахнуло дымным ветром, загремели колеса: «Та-та-там, та-та-там, та-та-там».

В последнее мгновение успел свесить над звенящей и лязгающей сталью голову и, судорожно уцепившись за какую-то ледяную стальную перекладину, замер. Из горла, как из прорвавшегося нарыва, хлынула рвота…

…Отвалился. Прислонился к стенке, тяжело дыша. Из открытой двери в лицо, вместе с дымом и грохотом, ударяли холодные дождевые капли. Где-то внутри пробегали последние, слабые судороги. Капли дождя и пота стекали струйками со лба. Но голова прояснилась, бредовой туман разошелся. Вспомнил ясно и отчетливо, где он и что он. Москва, пакет, адреса. Еще дрожащей рукой нащупал карманы – целы. Дыша все глубже, все спокойнее, он уже думал возвращаться обратно в месиво храпящих тел, как вдруг дверь из соседнего вагона хлопнула и чья-то показавшаяся ему громадной тень, шагнув через переход, сразу подошла вплотную. Ударил в нос густой винный дух. Тень шла ощупью. Мокрая рука ее больно ткнулась в лицо Василия Ивановича. Он вскрикнул, рука отдернулась.

– Кто здесь, мать твою перетак, ночью шляется?

От хриплого возгласа Василий Иванович содрогнулся. Знакомый, он не сразу вспомнил чей, ужасный голос. А тень, навалившись на него боком, уже чиркала спичкой.

– А, черррт! Отсырели, что ли?

И одновременно со вспыхнувшей спичкой, словно током прорезало, – вспомнил. Вжался в стенку и начал медленно оседать, опускаться, заслоняя лицо ладонями от горящей синим огоньком спички и от того. А тот, шапка с ушами, прищурившись, всматривался, секунду одну. Потом глаза у того расширились, раскрылись по-кошачьи, губы задергались не то улыбкой, не то гримасой, хищный, радостный огонек в зрачках заиграл.

– Ба-а! Вот ты где?! По-па-ался! Пять дней за тобой охочусь!

Задуло спичку. В тьму окунулись оба. Оба паровиками задышали. Рука ухастого нащупала руку Василия Ивановича, стиснула, клешней обвилась – мертвая хватка.

– Не уйдешь, кадет проклятый! В Белгород едешь? По делам семейным?! На вокзале-то приятеля встречал?! У-у-у!!.

Грохот, лязг, скрежет.

Все грузнее наваливался ухастый. Все ниже оседал, размякал Василий Иванович. Секунда – из тех, что века, – и вдруг…

Не мог понять тогда, не мог понять и потом, как случилось это «вдруг». Что-то, хлынув в голову, поплыло перед глазами. Не ударами, взрывами загремело сердце, и уж не Василий Иванович, а кто-то другой, проснувшийся в нем, изогнулся, напружинился и зубами, ногтями вонзившись, рывками извиваясь, толкал, кусал, рвал. Комком слились, где один, где другой – не разобрать. Раз себя куснул за руку. К двери открытой его проталкивал. Вот так, уже в дверях, еще одно напряжение. Но сузилась дверь, словно щелью обернулась. Втискивает, втискивает, никак вдавить его в дверь не может. Понял: молнией блеснуло – подножку дать. Изловчился, ногою – раз! Покачнулся тот. Еще, еще. Одну руку высвободил и за перекладину знакомую, вспомнил ее, уцепился. Последний толчок всем телом. Ага! Двойной крик – один ужаса смертного, другой победный, ликующий – жизнь!

Опомнился, когда струйка воды с крыши потекла ему на шею. Двумя руками судорожно держался за перекладину. Перекладина спасла. Не будь ее – покатились бы вместе. Под ногами грохотали колеса. Опомнившись, бросился с перехода на площадку, захлопнул дверь и, шаря в темноте руками, заторопился обратно, с каждым шагом чувствуя, как обессилевает.

Тела, узлы, мешки, руки, ноги, храп, духота. Вот его полка. Нащупал. Наступил на чей-то мешок, потом ноги, навалился грудью на полку и уж из последних сил вполз, стукнувшись лбом о какой-то крюк. Повернулся ничком, хотел что-то сделать, что-то вспомнить, но ничего не сделал, ничего не вспомнил – поплыл.

За окном замелькали огни. Поезд подъезжал к большой станции.

Марина Цветаева

Из записной книжки

С марта месяца ничего не знаю о Сереже, в последний раз видела его 18-го января 1918 года, как и где – когда-нибудь скажу, сейчас духу не хватает.

«На кортике своем: Марина…»

На кортике своем: Марина –

Ты начертал, встав за Отчизну.

Была я первой и единой

В твоей великолепной жизни.

Я помню ночь и лик пресветлый

В аду солдатского вагона.

Я волосы гоню по ветру,

Я в ларчике храню погоны.

Москва, 18 января 1918

«Где лебеди?…»

– Где лебеди? – А лебеди ушли.

– А вороны? – А вороны – остались.

– Куда ушли? – Куда и журавли.

– Зачем ушли? – Чтоб крылья не достались.

– А папа где? – Спи, спи, за нами Сон,

Сон на степном коне сейчас приедет.

– Куда возьмет? – На лебединый Дон.

Там у меня – ты знаешь? – белый лебедь…

Москва, 9 августа 1918

Мои службы

Пролог

Москва, 11-го ноября 1918 г.

– Марина Ивановна, хотите службу?

Это мой квартирант влетел. Икс, коммунист, кротчайший и жарчайший[124].

– Есть, видите ли, две: в банке и в Наркомнаце… и, собственно говоря (прищелкивание пальцами)… я бы, со своей стороны, вам рекомендовал…

– Но что там нужно делать? Я ведь ничего не умею.

– Ах, все так говорят!

– Все так говорят, я так делаю.

– Словом, как вы найдете нужным! Первая – на Никольской, вторая здесь, в здании первой Чрезвычайки.

– Я: —?! –

Он, уязвленный: – Не беспокойтесь! Никто вас расстреливать не заставит. Вы только будете переписывать.

Я: – Расстрелянных переписывать?

Он, раздраженно: – Ах, вы не хотите понять! Точно я вас в Чрезвычайку приглашаю! Там такие, как вы, и не нужны…

Я: – Вредны.

Он: – Это дом Чрезвычайки, Чрезвычайка ушла. Вы, наверное, знаете, на углу Поварской и Кудринской, у Льва Толстого еще… (щелк пальцами)… дом…

Я: – Дом Ростовых?[125] Согласна. А учреждение как называется?

Он: – Наркомнац. Народный Комиссариат по делам национальностей.

Я: – Какие же национальности, когда ИНТЕРНАЦИОНАЛ?

Он, почти хвастливо: – О, больше, чем в царские времена, уверяю вас!.. Так вот. Информационный отдел при Комиссариате. Если вы согласны, я сегодня же переговорю с заведующим. (Внезапно усомнившись.) Хотя, собственно говоря…

Я: – Постойте, а это не против белых что-нибудь? Вы понимаете…

Он: – Нет, нет, это чисто механическое. Только, должен предупредить, пайка нет.

Я: – Конечно, нет. Разве в приличных учреждениях?..

Он: – Но будут поездки, может быть, повысят ставки… А в банк вы решительно отказываетесь? Потому что в банке…

Я: – Но я не умею считать.

Он, задумчиво:

– А Аля умеет?[126]

Я: – И Аля не умеет.

Он: – Да, тогда с банком безнадежно… Как вы называете этот дом?

Я: – Дом Ростовых.

Он: – Может быть, у вас есть «Война и мир»? Я бы с удовольствием… Хотя, собственно говоря…

Уже лечу, сломя голову, вниз по лестнице. Темный коридор, бывшая столовая, еще темный коридор, бывшая детская, шкаф со львами… Выхватываю первый том «Войны и мира», роняю по соседству второй том, заглядываю, забываю, забываюсь…

__________

– Марина, а Икс ушел! Сейчас же после вашего ухода! Он сказал, что он на ночь читает три газеты и еще одну легкую газетку и что «Войну и мир» не успеет. И чтобы вы завтра позвонили ему в банк, в 9 часов. А еще, Марина (блаженное лицо), он подарил мне четыре куска сахара и кусок – вы только подумайте – белого хлеба!

Выкладывает.

– А что-нибудь еще говорил, Алечка?

– Постойте… (наморщивает брови)… да, да, да! Са-бо-таж… И еще спрашивал про папу, нет ли писем. И такое лицо, Марина, сделал… гримасное! Точно нарочно хотел рассердиться…

13-го ноября (хорош день для начала!). Поварская, дом гр. Соллогуба, «Информационный отдел Комиссариата по делам Национальностей».

Латыши, евреи, грузины, эстонцы, «мусульмане», какие-то «Мара-Мара», «Эн-Дунья», – и все это, мужчины и женщины, в куцавейках, с нечеловеческими (национальными) носами и ртами.

А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода.

(Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними.)

__________

14-го ноября, второй день службы.

Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло? Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу.

__________

Пишу в розовой зале, – розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две огромных завешенных люстры. Мелкие вещи (вроде мебели!) исчезли.

__________

15-го ноября, третий день службы.

Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева[127], отчеты о военнопленных, продвижение Красной армии и т. д. Излагаю раз, излагаю два (переписываю с «журнала газетных вырезок» на «карточки»), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, – это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут.

Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в виде бесконечных и исхищреннейших вариаций на одну и ту же, очень скудную тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, – вот и варьирует: варьируем.

Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания, «русский» (помощник не то секретаря, не то заведующего).

Каждый стол – чудовищен.

Слева от меня – две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне возраста. Дальше: красная, белокурая – тоже страшная, как человек, ставший колбасой, – латышка: «Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре, и эфо теперь пригофорили к расстрелу. Чик-чик»… И возбужденно хихикает. В красной шали. Ярко-розовый жирный вырез шеи.

Еврейка говорит: «Псков взят!» У меня мучительная надежда: «Кем?!!»[128] Справа от меня – двое (Восточный стол). У одного нос и нет подбородка, у другого подбородок и нет носа. (Кто Абхазия и кто Азербайджан?) За мной семнадцатилетнее дитя – розовая, здоровая, курчавая (белый негр), легко-мыслящая и легко-любящая, живая Атенаис из «Боги жаждут» Франса, – та, что так тщательно оправляла юбки в роковой тележке, – «fïère de mourir comme une Reine de France»[129].

Еще – тип институтской классной дамы («завзятая театралка»), еще – жирная дородная армянка (грудь прямо в подбородок, не понять: где что), еще ублюдок в студенческом, еще эстонский врач, сонный и пьяный от рождения… Еще (разновидность!) – унылая латышка, вся обсосанная. Еще…

__________

(Пишу на службе.)

Опечатка:

«Если бы иностранные правительства оставили в помое русский народ» и т. д.

«Вестник Бедноты», 27-го ноября, № 32.

Я, на полях: «Не беспокойтесь! Постоят-постоят – и оставят!»

__________

Пересказываю, по долгу службы, своими словами, какую-то газетную вырезку о необходимости на вокзалах дежурства грамотных:

«На вокзалах денно и нощно должны дежурить грамотные, дабы разъяснять приезжающим и отъезжающим разницу между старым строем и новым».

Разница между старым строем и новым:

Старый строй: – «А у нас солдат был»… «А у нас блины пекли»… «А у нас бабушка умерла».

Солдаты приходят, бабушки умирают, только вот блинов не пекут.

__________

Встреча.

Бегу в Комиссариат. Нужно быть к девяти, – уже одиннадцать: стояла за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным на Арбате.

Передо мной дама: рваная, худенькая, с кошелкой. Равняюсь. Кошелка тяжелая, плечо перекосилось, чувствую напряжение руки.

– Простите, сударыня. Может быть, вам помочь?

Испуганный взгляд:

– Да нет…

– Я с удовольствием понесу, вы не бойтесь, мы рядом пойдем.

Уступает. Кошелка, действительно, чертова.

– Вам далеко?

– В Бутырки, передачу несу.

– Давно сидит?

– Который месяц.

– Ручателей нет?

– Вся Москва – ручатели, потому и не выпускают.

– Молодой?

– Нет, пожилой… Вы, может быть, слышали? Бывший градоначальник, Д<жунков>ский.

__________

С Д<жунков>ским у меня была такая встреча. Мне было пятнадцать лет, я была дерзка. Асе было тринадцать лет, и она была нагла. Сидим в гостях у одной взрослой приятельницы. Много народу. Тут же отец. Вдруг звонок: Д<жунков>ский. (И ответный звонок: «Ну, Д<жунков>ский, держись!») Знакомимся. Мил, обаятелен. Меня принимает за взрослую, спрашивает, люблю ли я музыку. И отец, памятуя мое допотопное вундеркиндство:

– Как же, как же, она у нас с пяти лет играет!

Д<жунков>ский, любезно:

– Может быть, сыграете?

Я, ломаясь:

– Я так все перезабыла… Боюсь, вы будете разочарованы…

Учтивость Д<жунков>ского, уговоры гостей, настойчивость отца, испуг приятельницы, мое согласие.

– Только разрешите, для храбрости, сначала с сестрой в четыре руки?

– О, пожалуйста.

Подхожу к Асе и, шепотом, на своем языке:

– Wi (pi) rwe (ре) rde (ре) nTo (ро) nlei (pei) te(pe)r spi (pi)…

Ася не выдерживает.

Отец: – Что это вы там, плутовки?

Я – Асе:

«Гаммы наоборот!»

Отцу:

– Это Ася стесняется.

__________

Начинаем. У меня: в правой руке ре, в левой до (я в басах). У Аси – в левой руке ре, в правой до. Идем навстречу (я слева направо, она справа налево). При каждой ноте громогласный двуголосный счет; раз и, два и, три и…

Гробовое молчание. Секунд через десять неуверенный голос отца:

– Что это вы, господа, так монотонно? Вы бы что-нибудь поживее выбрали.

В два голоса, не останавливаясь:

– Это только сначала так.

__________

Наконец, моя правая и Асина левая – встретились. Встаем с веселыми лицами. Отец – Д<жунков>скому: «Ну, как вы находите?»

И Д<жунков>ский, в свою очередь вставая:

«Благодарю вас, очень отчетливо».

__________

Рассказываю. По ее просьбе называю себя. Смеемся.

– О, он не только к шуткам был снисходителен. Вся Москва…

На углу Садовой прощаемся. Снова под тяжестью кошелки перекашивается плечо.

– Ваш батюшка умер?

– До войны.

– Уж и не знаешь, жалеть или завидовать.

– Жить. И стараться, чтобы другие жили. Дай вам Бог!

– Спасибо. И Вам.

__________

Институт.

Думала ли я когда-нибудь, что после стольких школ, пансионов и гимназий, буду отдана еще и в Институт?! Ибо я в Институте, и именно отдана (Иксом).

Прихожу между 11 ч. и 12 ч., каждый раз сердце обмирает: у нас с Заведующим одни привычки (министерские!). Это я о главном Заведующем, – М<илле>ре, своего собственного, Иванова, пишу с маленькой буквы.

Раз встретились у вешалки, – ничего. Поляк: любезен. А я по бабушке ведь тоже полячка.

Но страшнее заведующего – швейцары. Прежние. Кажется, презирают. Во всяком случае, первые не здороваются, а я стесняюсь. После швейцаров главная забота не спутаться в комнатах. (Мой идиотизм на места.) Спрашивать стыдно, второй месяц служу. В передней огромные истуканы-рыцари. Оставлены за ненужностью… никому, кроме меня. Но мне нужны, равно как я, единственная из всех здесь, им сродни. Взглядом прошу защиты. Из-под забрала отвечают. Если никто не смотрит, тихонько глажу кованую ногу. (Втрое выше меня.)

Зала.

Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке – как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но… кому это нужно?

Самое главное: с первой секунды Революции понять: Все пропало! Тогда – все легко.

Прокрадываюсь. Заведующий (собственный, маленький) с места:

– Что, товарищ Эфрон, в очереди стояли? – В трех. – А что выдавали? – Ничего не выдавали, соль выдавали. – Да, соль это тебе не сахар!

Ворох вырезок. Есть с простыню, есть в строчку. Выискиваю про белогвардейцев. Перо скрипит. Печка потрескивает.

– Товарищ Эфрон, а у нас нынче на обед конина. Советую записаться.

– Денег нет. А вы записались?

– Какое!

– Ну что ж, будем тогда чай пить. Вам принести?

__________

Коридоры пусты и чисты. Из дверей щелк машинок. Розовые стены, в окне колонны и снег. Мой розовый райский дворянский Институт! Покружив, набредаю на спуск в кухню: схождение Богородицы в ад или Орфея в Аид. Каменные, человеческой ногой протертые плиты. Отлого, держаться не за что, ступени косят и крутят, в одном месте летят стремглав. Ну и поработали же крепостные ноги! И подумать только, что в домашней самодельной обуви! Как зубами изгрызаны! Да, зуб, единственного зубастого старца: Хроноса – зуб!

Наташа Ростова! Вы сюда не ходили? Моя бальная Психея! Почему не вы – потом, когда-то – встретили Пушкина? Ведь имя то же! Историкам литературы и переучиваться бы не пришлось. Пушкин – вместо Пьера и Парнас – вместо пеленок. Стать богиней плодородия, быв Психеей, – Наташа Ростова – не грех?

Это было бы так. Он приехал бы в гости. Вы, наслышанная про поэта и арапа, востроватым личиком вынырнули бы – и чем-то насмешенная, и чем-то уже пронзенная… Ах, взмах розового платья о колонну!

Захлестнута колонна райской пеной! И ваша – Афродиты, Наташи, Психеи – по крепостным скользящим плитам – лирическая стопа!

– Впрочем, вы просто по ним пролетали за хлебом на кухню!

__________

Но всему конец: и Наташе, и крепостному праву, и лестнице. (Говорят, что когда-нибудь и времени!) Кстати, лестница не так длинна, – всего двадцать две ступеньки. Это я только по ней так долго (1818 г. – 1918 г.) шла.

Твердо. (Хочется сказать: твердь. Моложе была и монархия была – не понимала: почему небесная твердь. Революция и собственная душа научили.) Выбоины, провалы, обвалы. Расставленные руки нащупывают мокрые стены. Над головой, совсем близко, свод. Пахнет сыростью и Бониваром[130]. Мнится, и цепи лязгают. Ах, нет, это звон кастрюлек из кухни! Иду на фонарь.

__________

Кухня: жерло. Так жарко и красно, что ясно: ад. Огромная, в три сажени, плита исходит огнем и пеной. «Котлы кипят кипучие, ножи точат булатные, хотят козла зарезать»… А козел-то я.

Черед к чайнику. Черпают уполовником прямо из котла. Чай древесный, кто говорит из коры, кто из почек, я просто вру – из корней. Не стекло – ожог. Наливаю два стакана. Обертываю в полы фуфайки. На пороге коротким движением ноздрей втягиваю конину: сидеть мне здесь нельзя, – у меня нет друзей.

__________

– Ну-с, товарищ Эфрон, теперь и побездельничать можно! (Это я пришла со стаканами.)

– Вам с сахарином или без?

– Валите с сахарином!

– Говорят, на почки действует. А я, знаете…

…Да и я, знаете…

Мой заведующий эсперантист (т. е. коммунист от филологии). Рязанский эсперантист. Когда говорит об эсперанто[131], в глазах теплится тихое безумие. Глаза светлые и маленькие, как у старых святых, или еще у Пана в Третьяковской галерее. Сквозные. Чуть блудливые. Но не плотским блудом, а другим каким-то, если бы не дикость созвучия, я бы сказала: запредельным. (Если можно любить Вечность, то ведь можно и блудить с нею! И блудящих с нею (словесников!) больше, нежели безмолвствующих любящих!)

Рус. Что-то возле носа и подбородка. Лицо одутлое, непроспанное. Думаю, пьяница.

Пишет по-новому, – в ожидании всемирного эсперанто. Политических убеждений не имеет. Здесь, где все коммунисты, и это благо. Красного от белого не отличает. Правой от левой не отличает. Мужчин от женщин не отличает. Поэтому его товариществование совершенно искренно, и я ему охотно плачу тем же. После службы ходит куда-то на Тверскую, где с левой стороны (если спускаться к Охотному) эсперантский магазин. Магазин закрыли, витрина осталась: засиженные мухами открытки эсперантистов друг к другу со всех концов света. Смотрит и вожделеет. Здесь служит, потому что обширное поле для пропаганды: все нации. Но уже начинает разочаровываться.

– Боюсь, товарищ Эфрон, что здесь все больше… (шепотом) жиды, жиды и латыши. Не стоило и поступать: этого добра – вся Москва полна! Я рассчитывал на китайцев, на индусов. Говорят, что индусы очень восприимчивы к чужой культуре.

Я: – Это не индусы, это – индейцы.

Он: – Краснокожие?

Я: – Да, с перьями. Зарежут – и воспримут целиком. Если ты во френче – с френчем, если ты во фраке – с фраком. А индусы – наоборот: страшная тупость. Ничто чужое в глотку не идет, ни идейное, ни продовольственное. (Вдохновляясь.) – Хотите формулу? Индеец (европейца) воспринимает, индус (Европу) извергает. И хорошо делают.

Он, смущенный:

– Ну, это вы… Я, впрочем… Я больше от коммунистов слыхал, они тоже рассчитывают на Индию… (В свою очередь вдохновляясь.) – Думал – в лоск разэсперанчу! (Опадая.) – Без пайка – и ни одного индуса! Ни одного негра! Ни одного китайца даже!.. А эти (круговой взгляд на пустую залу) – и слушать не хотят! Я им: «Эсперанто», они мне: «Интернационал!» (Испугавшись собственного крика.) – Я ничего не имею против, но сначала эсперанто, а потом уж… Сначала слово…

Я, впадая:

– А потом дело. Конечно. Сначала бе слово и слово бе…

Он, снова взрываясь:

– И этот Мара-Мара! Что это такое? Откуда взялось? Я от него еще – не только слова: звука не слыхал! Это просто немой. Или идиот. Ни одной вырезки не получает – только жалованье. Да мне не жаль. Бог с ним, но зачем приходит? Ведь каждый день, дурак, приходит! До четырех, дурак, сидит. Приходил бы 20-го, к получке.

Я, коварно:

– А может быть, он, бедненький, все надеется? Приду, а на столе вырезка про мою Мару-Мару?

Он, раздраженно:

– Ах, товарищ Эфрон, бросьте! Какие там вырезки? Кто про эту Мару-Мару писать будет? Где она? Что она? Кому она нужна?

Я, задумчиво:

– А в географии ее нет… (Пауза.) И в истории нет… А что, если ее вообще нет? Взяли и выдумали, – для форсу. Дескать, все нации. А этого нарядили… А это просто немой… (конфиденциально) – Нарочно немого взяли, чтоб себя не выдал, по-русски…

Он, с содроганием доглатывая остывший чай:

– А чччерт их знает!

__________

Топота́ и грохота́. Это национальности возвращаются с кормежки. Подкрепившись кониной, за вырезки. (Лучше бы вырезку, а? Кстати, до революции, руку на сердце положа, не только не отличала вырезку от требухи, – крупы от муки не отличала! И ничуть не жалею.)

Товарищ Иванов, озабоченно:

– Товарищ Эфрон, товарищ М<илле>р[132] может зайти, спровадим-ка поскорей наше барахло. (Разгребает.) – «Продвижение Красной армии»… Стеклова статья… «Ликвидация безграмотности»… «Долой белогвардейскую свол»… – Это вам – «Буржуазия орудует»… Опять вам… «Все на красный фронт»… Мне… «Обращение Троцкого к войскам»… Мне… «Белоподкладочники и белогвар»… Вам… «Приспешники Колчака»… Вам… «Зверства белых»… Вам…

Потопаю в белизне. Под локтем – Мамонтов, на коленях – Деникин, у сердца – Колчак.

– Здравствуй, моя «белогвардейская сволочь»!

Строчу со страстью.

– Да что же вы, товарищ Эфрон, не кончаете? Газету, №, число, кто, о чем, – никаких подробностей! Я сначала было тоже так – полотнищами, да М<илле>р наставил: бумаги много изводите.

– А М<илле>р верит?

– Во что?

– Во все это.

– Да что тут верить! Строчи, вырезай, клей…

– И в Лету – бух! Как у Пушкина.

– А М<илле>р очень образованный человек, я все еще не потерял надежду…

– Представьте, мне тоже кажется! Я с ним недавно встретилась у виселицы… фу ты, Господи! – У вешалки: все эти «белогвардейские зверства» в голове… Четверть первого! Ничего, даже как-то умно поглядел… Так вы надеетесь?

– Как-нибудь вечерком непременно затащу его в клуб эсперантистов.

– Аспирант в эсперанты?

Espère, enfant, demain! Et puis demain, encore…

Et puis toujours demain… Croyons en l’avenir.

Espère! Et chaque fois que se lève l’aurore

Soyons là pour prier comme Dieu pour nous bénir

Peut-être…

Ламартина стих. Вы понимаете по-французски?

– Нет, но представьте себе, очень приятно слушать. Ах, какой бы из вас, товарищ Эфрон, эсперантист…

– Тогда я еще скажу. Я в 6-м классе об этом сочинение писала:

«A une jeune fille qui avait raconté son rêve».

Un baiser… sur le front! Un baiser – même en rêve!

Mais de mon triste front le frais baiser s’enfuit…

Mais de l’été jamais ne reviendra la sève,

Mais l’aurore jamais n’etreindrera la nuit —

Вам нравится? (И, не давая ответить.)

– Тогда я вам еще дальше скажу:

Un baiser sur le front! Tout mon être frisonne,

On dirait que mon sang va remonter son cours…

Enfant! – ne dites plus Vos rêves à personne

Et ne rêvez jamais… ou bien – rêvez toujours![133]

Правда, пронзает? Тот француз, которому я писала это сочинение, был немножко в меня… Впрочем, вру: это была француженка, и я была в нее…

– Товарищ Эфрон! (Шепот почти над ухом. Вздрагиваю. За плечом мой «белый негр», весь красный. В руке хлеб.) – Вы не обедали, может, хотите? Только предупреждаю, с отрубями…

– Но вам же самой, я так смущена…

– А вы думаете… (морда задорная, в каждой бараньей кудре – вызов)… я его на Смоленском покупала? Мне Филимович с Восточного стола дал, – пайковый, сам не ест. Половину съела, половину вам. Завтра еще обещал. А целоваться все равно не буду!

__________

(Озарение: завтра же подарю ей кольцо – то, тоненькое с альмандином. Альмандин – Алладин – Альманзор – Альгамбра —…с альмандином. Она хорошенькая, и ей нужно. А я все равно не сумею продать.)

__________

Дон. – Дон. – Не река-Дон, а звон. Два часа. И – новое озарение: сейчас придумаю срочность и уйду. Про белогвардейцев сейчас кончу – и уйду. Быстро и уже без лирических отступлений (я – вся такое отступление!) осыпаю серую казенную бумагу перлами своего почерка и виперами своего сердца. Только ять выскакивает, контрреволюционное, в виде церковки с куполом. – Ять!!! – «Товарищ Керженцев кончает свою статью пожеланием генералу Деникину верной и быстрой виселицы. Пожелаем же и мы, в свою очередь, товарищу Керженцеву»…

– Сахарин! Сахарин! На сахарин запись! – Все вскакивают. Надо воспользоваться чужим сластолюбием в целях своего свободолюбия. Вкрадчиво и нагло подсовываю Иванову свои вырезки. Накрываю половинкой бело-негрского хлеба. (Другая половинка – детям.)

– Товарищ Иванов, я сейчас уйду. Если М<илле>р спросит, скажите, в кухне, воду пью.

– Идите, идите.

Сгребаю черновую с Казановой[134], кошелку с 1 ф<унтом> соли… и боком, боком…

– Товарищ Эфрон! – нагоняет меня уже возле рыцарей. – Я завтра совсем не приду. Очень бы вас просил, приходите – ну – хотя бы к 10 1/2 часам. А послезавтра тогда совсем не приходите. Вы меня крайне выручите. Идет?

– Есть!

Тут же, при недоумевающих швейцарах, молодцевато отдаю честь, и гоном – гоном – белогвардейской колоннадой, по оснеженным цветникам, оставляя за собой и национальности, и сахарин, и эсперанто, и Наташу Ростову – к себе, к Але, к Казанове: домой!

__________

Из «Известий»:

«Господство над морем – господство над миром!»

(Упоена как стихом.)

__________

23 января (Известия Ц.И.К. «Наследник»).

Кто-то читает: «Малолетний сын Корнилова, Георгий, назначен урядником в Одессе».

Я, сквозь общий издевательский хохот, невинно:

– Почему урядником? Отец же не служил в полиции!

(А в груди клокочет.)

Чтец: – Ну там, знаете, они все жандармы!

(Самое трогательное, что ни коммунист, ни я в ту минуту и не подозревали о существовании казачьих урядников.)

__________

В нашем Наркомнаце есть домашняя церковь, – соллогубовская, конечно. Рядом с моей розовой залой. Недавно с «белым негром» прокрались. Тьма, сверкание, дух как из погреба. Стояли на хорах. «Белый негр» крестился, я больше думала о предках (привидениях!). В церкви мне хочется молиться, только когда поют. А Бога в помещении вообще не чувствую.

Любовь – и Бог. Как это у них спевается? (Любовь, как стихия любовного. Эрос земной.) Кошусь на своего белого негра: молится, глаза невинные. С теми же невинными глазами, теми же моленными устами…

Если бы я была верующей и если бы я любила мужчин, это во мне бы дралось, как цепные собаки.

Отец моего «белого негра» служит швейцаром в одном из домов (дворцов), где часто бывает Ленин (Кремль). И мой «белый негр», часто бывая на службе у отца, постоянно видит Ленина. – «Скромный такой, в кепке».

Белый негр – белогвардеец, то есть, чтобы не смешивать: любит белую муку, сахар и все земные блага. И, что уже серьезнее, горячо и глубоко богомолен.

– Идет он мимо меня, М<арина> И<вановна>, я: «Здрасьте, Владимир Ильич!» – а сама (дерзко-осторожный взгляд вокруг): – Эх, что бы тебя, такого-то, сейчас из револьвера! Не грабь церквей! (разгораясь): – И знаете, М<арина> И<вановна>, так просто, вынула револьвер из муфты и ухлопала!.. (Пауза). – Только вот стрелять не умею… И папашу расстреляют…

Попади бы мой негр в хорошие руки, умеющие стрелять и умеющие учить стрелять и, что больше, – умеющие губить и не жалеть, – э-эх!..

__________

Есть у нас в комиссариате одна старая дева – тощая – с бантом – влюбленная в своих великовозрастных братьев-врачей, достающая им по детским карточкам шоколад, – проныра, сутяга, между прочим, знающая языки («такая семья»), и т. д. Когда она слышит о чьей-нибудь болезни, то – с непоколебимой уверенностью – и точно отрубая что-то рукой – определяет: «Заразилась», или «Заразился», смотря по тому, идет ли речь о лице женского или мужского пола.

Тиф или ишиас – у нее всё с<ифи>лис.

Стародевический психоз.

__________

А есть другая – пухлая, сырая, бабушкина внучка, подружка моего белого негра, провинциалочка. Это совсем трогательная девочка. Только недавно приехала из Рыбинска. Дома остались бабушка и братец. Двойной и неистощимый кладезь блаженств.

– Наша бабушка такая: маленьких детей не выносит. Грудного нипочем на руки не возьмет: запах, говорит, от них и беспокойство. Ну, а подрастут – ничего. Нарядит, научит. Меня с шестого года растила. «Кушать хочешь?» – «Хочу». – «Ну, иди на кухню, смотри, как обед готовится». Так я с десяти лет уж решительно все умела (оживляясь): не только пироги там, котлеты, – и паштеты, и заливное, и торты… Так же и с шитьем: «Ты девочка, тебе женщиной быть, хозяйкой, детей-мужа обшивать». Я – бегать, она меня за ручку да на скамеечку: «Платки подрубай», «полотенца меть», а война началась – на раненых. Сама кроила, сама шила. Потом папаша женился – сиротка я – братец народился, все приданое ему сама… Все пеленки с меточками, гладью… А одеяльце его, в чем гулять выносят, так все моим кружевом обшито, в четыре пальца, кремовое… (Блаженно): – Ведь бабушка меня и вязать, и гладью… Пяльцы мне собственные заказала… Мы богато жили! А всё сама! И бабушка сама, и я сама… Я не могу, чтобы руки зря лежали!

Смотрю на руки: ручки золотые! Маленькие, пухлые: стройные востроватые пальчики. Крохотное колечко с бирюзинкой. Был жених, недавно расстрелян в Киеве.

– Мне его приятель писал, тоже студент-медик. Выходит мой Коля из дому, двух шагов не прошел – выстрелы. И прямо к его ногам человек падает. В крови. А Коля – врач, не может же он раненого оставить. Оглянулся: никого. Ну и взял, стащил к себе в дом, три дня выхаживал, – офицер белый оказался. А на четвертый пришли, забрали обоих, вместе и расстреляли…

Ходит в трауре. Лицо из черноты землисто-серое. Недоедание, недосыпание, одиночество. Тошная, непонятная, непривычная работа в Комиссариате. Призрак жениха. Беспризорность.

Бедная тургеневская мещаночка! Эпическая сиротка русских сказок! Ни в ком, как в ней, я так не чувствую великого сиротства Москвы 1919 г. Даже в себе.

Недавно заходила ко мне, стояла над моими развороченными сундуками: студенческий мундир, офицерский френч, сапоги, галифе, – погоны, погоны, погоны…

– Марина Ивановна, вы лучше закройте. Закройте и замок повесьте. Пыль набивается, летом моль съест… Может, еще вернется…

И, задумчиво разглаживая какой-то беспомощный рукав:

– Я бы так не могла. Совсем как человек живой… Я и сейчас плачу…

__________

Недавно были с ней в оперетке: она, «белый негр» и я (в первый раз в жизни). Напевы милые, стихи плохие. Сух и жесток русский язык в польских устах. Но… какая-то любовь, но… вне селедок и кошелок, но… свет, смех, жест!

Убожество? Но мне чем хуже – тем лучше. «Настоящее искусство» меня бы сейчас оскорбило. Все требования бы встали: «я не скот!»

А так – подделка за подделку: после фарса советского – полусветский фарс.

__________

Два слова еще о моей «невесте». С глазами, заплаканными по жениху (чудесные, карие), часами и жалобно выматывает себе и окружающим душу: «Я так люблю все жирное и сладкое… Я раньше гораздо полнее была… Я без сливочного масла жить не могу… Мне мороженая картошка в рот не идет»…

__________

О ты, единственное блюдо

Коммунистической страны!

(Стих о вобле в меньшевицкой газете «Всегда вперед»).

__________

Мой помощник.

Наш стол обогатился новым сотрудником (собездельником было бы точней). Богатырь, малиновый налив, волжанин. Вечно и зверски голоден. За обедом безнадежно просит надбавки: молча подставленная тарелка кротко и упорно вопиет. Ест всё.

Собой красавец: восемнадцать лет, румянец такой, что жарко рядом сидеть: пещь! Безбород и безус. Робок. Боится двинуться – знает, что сокрушит. Боится кашлянуть – знает, что оглушит.

Робость и кротость великана. У меня к нему нежность, как к огромному теленку: безнадежная, потому что дать – нечего.

Узрев его впервые у стола – уральского ведмедя над кружевом «Известий», мы с Ивановым одновременно усмехнулись. Что думал Иванов – не знаю, я же в ту секунду знала: «Завтра не приду, и послезавтра не приду, и послепослезавтра не приду. Буду стирать и писать».

Не приходила не три дня, а шесть. На седьмой являюсь. Стол чист – ни одной вырезки: как языком слизано. Иванова – ни признака. Медведь, расставив локти, один царствует.

Я, обеспокоенно:

– А где Иванов? Где вырезки?

Медведь, сияя:

– Иванова я с тех пор в глаза не видал! Я здесь целую неделю один восседал.

Я, в ужасе:

– Но вырезки? Журнал вели?

Он, блаженно:

– Какое – журнал! Всё в корзине! Попытался было – перо плохое, бумага праховая, пишу – сам не разбираю. И такой сон на меня напал… К весне, должно быть.

(Я, мысленно: «Врешь, медведь, к зиме»!)

Он, продолжая:

– Ну, думаю, была не была! Сгреб это я их, простыни-то эти, и в корзину. Утром прихожу – пусто. Должно быть, уборщица сожгла. И каждый день так. Маленькие все целы, для вас берег.

Выдвигает ящик: сонм белых бабочек!

И я, обольщенная строчкой и уже оторвавшись, мысленно:

«Сонм белых бабочек! Раз, две… четыре»…

(– нет! —)

Сонм белых девочек! Раз, две… четыре…

Сонм белых девочек! Да нет – в эфире.

Сонм белых бабочек! Прелестный сонм

Великих маленьких княжон…

и, отрываясь, к «сотруднику»:

– Сейчас мы все это восстановим… (мысленно: кроме великих княжон!) – разберите хронологически.

Он: – Как это?

Я: – По числам. Ну, 5-е февраля. Римское II – это февраль, Вам ясно?

I – январь. II – февраль…

Не дышит и не мигает.

– Тогда, постойте… Тогда просто пишите письмо домой. Берите перо и пишите: «Милая мама, мне здесь очень скучно и голодно»… В этом роде, или наоборот: «Мне здесь очень весело и сытно». Потому что иначе она огорчится. А я сейчас буду восстанавливать статьи Стеклова и Керженцева.

Он, восхищенно: – Из головы?!

Я: – Не из сердца же!

И, махом: «В статье от 5-го февраля 1919 г. “Белогвардейщина и белый слон”[135] товарищ Керженцев утверждает»…

__________

Перекочевываем на новое пепелище, – из дома Ростовых в Иерусалимское подворье. Целых десять дней перебираемся. Докрадываем остатки ростовско-соллогубовского добра. Я взяла себе на память тарелку с гербом. В кирпично-красном поле – борзая. Лирическая кража, даже рыцарская: тарелка не глубокая и не мелкая, по нынешнему времени – явно для полужидкой воблы, а дома у меня на ней будет стоять чернильница.

Бедные соллогубовские эльзевиры! В раскрытых ящиках! Под дождем! Пергаментные переплеты, французские витиеватые литеры… Свозят возами. Библиотечной комиссией заведует Брюсов.

Везут: диваны, комоды, люстры. Рыцари мои остаются. Вписанные в стену портреты, кажется, тоже. На месте – дележ. Ревностный спор «столов».

– Это нашему заведующему!

– Нет, нашему!

– У нас уж стол карельской березы, к нему и кресло.

– Вот именно потому, что у вас стол, у нас будет кресло!

– Но нельзя же разбивать гарнитур!

Я, сентенциозно:

– Можно разбивать только головы!

«Столы» бескорыстны, – мы все равно ничего не получим. Все в кабинеты заведующих. Влетает мой белый негр:

– Товарищ Эфрон! Если бы вы знали, как у Ц-лера хорошо! Секретер красного дерева, ковер, бронзовые бра! Точно в старое время! Хотите, посмотрим?

Бежим через этажи. Комната №… Отдел такой-то… Кабинет заведующего. Входим. Негр торжествующе:

– Ну?

– Еще бы подушку под ноги и болонку…

– Будет с него и кота!

В глазах веселящийся бес.

– Товарищ Эфрон! Поймаем ему кота! Тут в 18-й квартире есть. А?

Я, лицемерно:

– Но он здесь все загадит.

– Вот этого-то я и хочу! Громилы проклятые!

Через три минуты кот выкраден и заперт. «Служба» кончена. Летим, родства не помня, со всех шести этажей.

– Товарищ Эфрон! Малиновая оттоманка-то, а?

– А графинины ковры-то, а?

Вдогон диаболическое мяуканье мстителя.

__________

Три насущных М.

– Ну, как довезли картошку?

– Да ничего, муж встретил.

– Вы знаете, надо в муку прибавлять картошку: 2/3 картошки, 1/3 муки.

– Правда? Нужно будет сказать матери.

У меня: ни матери, ни мужа, ни муки.

__________

Мороженая картошка.

– Товарищ Эфрон! Картошку привезли! Мороженая!

Узнаю, конечно, позже всех, но дурные вести – всегда слишком рано.

«Наши» уехали в экспедицию, сулили сахарные россыпи и жировые залежи, проездили два месяца и привезли… мороженую картошку! По три пуда на брата. Первая мысль: как довезти? Вторая: как съесть? Три пуда гнили.

Картошка в подвале, в глубоком непроглядном склепе. Картошка сдохла, и ее похоронили, а мы, шакалы, разроем и будем есть. Говорят, привезли здоровую, но потом вдруг кто-то «запретил», а пока запрет сняли, картошка, сперва замерзнув, затем оттаяв, сгнила. На вокзале пролежала три недели.

Бегу домой за мешками и санками. Санки – Алины, детские, бубенцовые, с синими вожжами, – мой подарок ей из Владимирского Ростова. Просторное плетение корзиночкой, спинка обита кустарным ковром. Только двух собак запрячь – и айда! – в северное сияние…

Но собакой служила я, северное сияние же оставалось позади: ее глаза! Ей тогда было два года, она была царственна. («Марина, подари мне Кремль!» – пальцем указывая на башни.) Ах, Аля! Ах, санки по полуденным переулкам! Моя тигровая шуба (леопард? барс?), которую Мандельштам, влюбившись в Москву, упорно величал боярской. Барс! Бубенцы!

У подвала длинный черед. Обмороженные ступени лестницы. Холод в спине: как втащить? Свои руки, – в эти чудеса я верю, но… три пуда вверх! По тридцати упирающимся и отбрасывающим ступеням! Кроме того, один полоз сломан. Кроме того, я не уверена в мешках. Кроме всего, я так веселюсь, что – умри! – не помогут.

Впускают партиями: по десяти человек. Все – парами, мужья прибежали со своих служб, матери приплелись. Оживленные переговоры, планы: тот обменяет, этот два пуда насушит, третий в мясорубку пропустит (это три пуда-то?!) – есть собираюсь, очевидно, только я.

– Товарищ Эфрон, добавочные брать будете? На каждого члена семьи полпуда. У вас есть удостоверение на детей?

Кто-то:

– Не советую! Там одна слизь осталась.

Кто-то еще:

– Загнать можно!

Продвигаемся. Охи, вздохи, временами – смех: в темноте чьи-то руки встретились: мужская с женской. (Мужская с мужской – не смешно.) Кстати, откуда это веселящее действие Эроса на малых сих? Вызов? Самооборона? Скудость средств выявления? Робость под прикрытием легкости? Дети ведь, испугавшись, тоже часто смеются. «L'amour n'est ni joyeux ni tendre»[136]. A может быть – верней всего – никакого amour, просто неожиданность: мужская с мужской – ругань, мужская с женской – смех. Неожиданность и безнаказанность.

Говорят о предстоящем суде над сотрудниками, – представили огромные счета и на закупленное, и на прожитое: какие-то постои, подводы, извозчики… Себе, конечно, навезли всего.

– Вы заметили, как такой-то отъелся?

– А такой-то? Щеки лопаются!

Впустили. Навстречу ошалелая вереница санок. Полозья по ногам. Окрики. Тьма. Идем по лужам. Запах поистине тлетворный.

– Да посторонитесь же!!!

– Товарищ! Товарищ! Мешок лопнул!

Хлипь. Хлябь. Ноги уходят по щиколку. Кто-то, тормозя весь цуг, яростно разувается: валенки насквозь! Я давно уже не чувствую ног.

– Да свет-то когда-нибудь – будет?!

– Товарищи! Удостоверение потеряла! Ради всего святого – спичку!

Вспыхивает. Кто-то на коленях, в воде, беспомощно разгребает слизь.

– Да вы в карманах поищите! – Вы, может, дома забыли? – Да разве тут найдешь?! – Продвигайтесь! Продвигайтесь! – Товарищи, встречная партия! Берегись!!!

И – прогал. Прогал и водопад. Квадратная дыра в потолке, сквозь которую дождь и свет. Хлещет, как из дюжины труб. – Потонем! – Прыжки, скачки, кто-то мешок упустил, у кого-то в проходе санки завязли. – Господи!

__________

Картошка на полу: заняла три коридора. В конце, более защищенном, менее гнилая. Но иного пути к ней, кроме как по ней же, нет. И вот: ногами, сапогами… Как по медузьей горе какой-то. Брать нужно руками: три пуда. Не оттаявшая слиплась в чудовищные гроздья. Я без ножа. И вот, отчаявшись (рук не чувствую) – какую попало: раздавленную, мороженую, оттаявшую… Мешок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев, не завязывают. Пользуясь темнотой, начинаю плакать, причем тут же и кончаю.

– На весы! На весы! Кому на весы?!

Взваливаю, тащу.

Развешивают два армянина, один в студенческом, другой в кавказском. Белоснежная бурка глядит пятнистой гиеной. Точно архангел коммунистического Страшного суда! (Весы заведомо врут!)

– Товарищ барышня! Не задерживай публику!

Ругань, пинки. Задние напирают. Я загромоздила весь проход. Наконец, кавказец, сжалившись – или рассердившись, откатывает мой мешок ногой. Мешок, слабо завязанный, рассыпается. Клюканье. Хлипанье. Терпеливо и не торопясь подбираю.

__________

Обратный путь с картошкой. (Взяла только два пуда, третий утаила.) Сначала беснующимися коридорами, потом сопротивляющейся лестницей, – слезы или пот на лице, не знаю.

И не знаю, дождь иль слезы

На лице горят моем…

Может, и дождь! Дело не в этом! Полоз очень слаб, расщепился посредине, навряд ли доедем. (Не я везу санки, вместе везем. Санки – сподвижник по беде, а беда – картошка. Собственную беду везем!)

Боюсь площадей. Арбатской не миновать. Можно было с Пречистенского переулками, но там спуталась бы. Ни снега, ни льда: везу по воде, местами – по сухому. Задумчиво любуюсь на булыжники, уже розовые…

– О, как все это я любила!

Вспоминаю Стаховича. Увидь он меня сейчас, я бы неизбежно сделалась для него предметом гадливости. Все, вплоть до лица, в подтеках. Я не лучше собственного мешка. Мы с картошкой сейчас – одно.

– Да куда ты пре-ешь! Нешто это можно – прямо на людей?! Буржуйка бесхвостая!

– Конечно, бесхвостая, – только черти хвостатые!

Кругом смех.

Солдат, не унимаясь:

– Ишь, шляпку нацепила! А морду-то умыть…

Я, в тон, указывая на обмотки:

– Ишь, тряпки нацепил!

Смех растет. Я, не желая упустить диалога, останавливаюсь, якобы поправляя мешок.

Солдат, расходясь:

– Высший класс называется! Интеллихенция! Без прислуги лица умыть не могут!

Какая-то баба, визгливо:

– А ты мыла дай! Мыло-то кто измылил? Почем мыло-то на Сухаревой, знаешь?

Кто-то из толпы:

– Чего ему знать? Ему казенное идет! А вы, барышня, картошку везете?

– Мороженую. На службе дали.

– Известно, мороженую, – хорошая-то самим нужна! Подсобить, что ли?

Толкает, вожжи напрягаются, еду. Позади голос бабы – солдату:

– Что ж она, что в шляпе, не человек, что ль?

Рас – су – ди – ил!

__________

Итог дня: два чана картошки. Едим все: Аля, Надя, Ирина, я.

Надя – Ирине, лукаво:

– Кушай, Ирина, она сладкая, с сахаром.

Ирина, тупясь и отворачиваясь: – Ннне…

__________

20 марта.

Вместо «Монпленбеж»[137], задумавшись, пишу «Монплэзир» (Monplaisir – нечто вроде маленького Версаля в XVIII в.).

Благовещение 1919 г.

Цены:

1 ф<унт> муки – 35 р<ублей>

1 ф<унт> картошки – 10 р<ублей>

10 ф<унтов> моркови – 7 р<ублей> 50 к<опеек>

1 ф<унт> луку – 15 р<ублей>

селедка – 25 р<ублей>

(Жалование – ставки у нас еще не прошли – 775 руб<лей> в месяц.)

__________

25-го апреля 1919 г.

Ухожу из Комиссариата. Ухожу, потому что не могу составить классификации. Пыталась, из жил лезла, – ничего. Не понимаю. Не понимаю, чего от меня хотят: «Составьте, сопоставьте, рассортируйте… Под каждым делением – подразделение». Все в одно слово, как спелись. Опросила всех: от заведующего отделом до одиннадцатилетнего курьера – «Совсем просто». И, главное, никто не верит, что не понимаю, смеются.

Наконец, села к столу, обмакнула перо в чернила, написала:

«Классификация», потом, подумав: «Деления», потом еще, подумав: «Подразделения». Справа и слева. Потом застыла.

__________

Прослужила 5 1/2 месяцев, еще бы две недели – и отпуск (с зачетом жалованья). Но не могу. И вырезки за три месяца не наклеены. И на ять начинают поглядывать: «Неужели, товарищ, еще не привыкли?»… Классификацию нужно представить к 28-му. Последний срок. Нужно отдать справедливость, коммунисты доверчивы и терпеливы. В старорежимном учреждении меня бы, сразу разглядев, сразу выгнали. Здесь я сама подаю в отставку.

Заведующий М<илле>р, прочтя мое заявление, коротко:

– Лучшие условия?

– Военный паек и льготные обеды на всех членов семьи. (Молниеносный и наглейший вымысел.)

– Тогда не смею задерживать. Только не прогадайте: такие учреждения быстро рушатся.

– Я ответственным работником.

– По чьей рекомендации?

– Двух членов партии до Октября.

– Чем поступаете?

– Переводчиком.

– Переводчики очень нужны. Желаю успеха.

Выхожу.

Уже в дверях – оклик:

– Товарищ Эфрон, классификацию, конечно, представите?

Я, умоляюще:

– Все материалы налицо… Мой заместитель легко справится… Уж лучше вычтите из жалованья!

__________

Не вычли. Нет, руку на сердце положа, от коммунистов я по сей день, лично, зла не видела. (Может быть – злых не видела!) И не их я ненавижу, а коммунизм. (Вот уж два года, как со всех сторон слышу: «Коммунизм прекрасен, коммунисты – ужасны!» В ушах навязло!)

Но, возвращаясь к классификации (озарение: не к ней ли сводится весь коммунизм?!) – точь-в-точь то же, что пятнадцати лет с алгеброй (семи – с арифметикой!). Полные глаза и пустой лист. То же, что с кройкой – не понимаю, не понимаю: где влево, где вправо, в висках винт, во лбу свинец. То же, что с продажей на рынке, когда-то – с наймом прислуги, со всем моим стопудовым земным бытом: не понимаю, не могу, не выходит.

Думаю, если бы других заставили писать «Фортуну», они бы почувствовали точно то же, что я.

__________

Поступаю в Монпленбеж – в Картотеку.

26-го апреля 1919 г.

Только что вернулась, и вот, великая клятва: не буду служить. Никогда. Хоть бы умерла.

Было так. Смоленский бульвар, дом в саду. Вхожу. Комната как гроб. Стены из карточек: ни просвета. Воздух бумажный (не книжный, благородный, а – праховый. Так, разница между библиотекой и картотекой: там храмом дышишь, здесь – хламом!). Устрашающе-нарядные барышни (сотрудницы). В бантах и в «ботах». Разглядят – запрезирают. Сижу против решетчатого окна, в руках русский алфавит. Карточки надо разобрать по буквам (все на А, все на Б), потом по вторым буквам, то есть: Абрикосов, Авдеев, потом по третьим. Так с 9-ти утра до 5 1/2 вечера. Обед дорогой, есть не придется. Раньше давали то-то и то-то, теперь ничего не дают. Пасхальный паек пропущен. Заведующая – коротконогая сорокалетняя каракатица, в корсете, в очках, страшная. Чую бывшую инспектрису и нынешнюю тюремщицу. С язвительным простосердечием изумляется моей медлительности: «У нас норма – двести карточек в день. Вы, очевидно, с этим делом не знакомы»…

Плачу. Каменное лицо и слезы как булыжники. Это скорей похоже на тающего оловянного идола, чем на плачущую женщину. Никто не видит, потому что никто не поднимает лба: конкурс на быстроту:

– У меня столько-то карточек!

– У меня столько-то!

И вдруг, сама не понимая, встаю, собираю пожитки, подхожу к заведующей:

– Я сегодня не записалась на обед, можно сходить домой?

Зоркий очкастый взгляд:

– Вы далеко живете?

– Рядом.

– Но чтобы через полчаса были здесь. У нас это не полагается.

– О, конечно.

Выхожу – все еще статуей. На Смоленском рынке слезы – градом. Какая-то баба, испуганно:

– Ай обокрали тебя, а, барышня!

И вдруг – смех! Ликованье! Солнце во все лицо! Кончено. Никуда. Никогда.

__________

Не я ушла из Картотеки: ноги унесли! Душа – ноги: вне остановки сознания. Это и есть инстинкт.

__________

Эпилог

7-го июля 1919 г.

Вчера читала во «Дворце искусств» (Поварская, 52, д<ом> Соллогуба, моя бывшая служба) – «Фортуну». Меня встретили хорошо, из всех читавших – одну – рукоплесканиями. (Оценка не меня, а публики.)

Читали, кроме меня: Луначарский[138] – из швейцарского поэта Карла Мюллера, переводы; некий Дир Туманный[139] – свое собственное, т. е. Маяковского, – много Диров Туманных и сплошь Маяковский!

Луначарского я видела в первый раз. Веселый, румяный, равномерно и в меру выпирающий из щеголеватого френча. Лицо средне-интеллигентское: невозможность зла. Фигура довольно круглая, но «легкой полнотой» (как Анна Каренина). Весь налегке.

Слушал, как мне рассказывали, хорошо, даже сам шипел, когда двигались. Но зала была приличная.

«Фортуну» я выбрала из-за монолога в конце:

…Так вам и надо за тройную ложь

Свободы, Равенства и Братства!

Так отчетливо я никогда не читала.

…И я, Лозэн, рукой, белей чем снег,

Я подымал за чернь бокал заздравный!

И я, Лозэн, вещал, что полноправны

Под солнцем – дворянин и дровосек!

Так ответственно я никогда не дышала. (Ответственность! Ответственность! Какая услада сравнится с тобой! И какая слава?! Монолог дворянина – в лицо комиссару, – вот это жизнь! Жаль только, что Луначарскому, а не… хотела написать Ленину, но Ленин бы ничего не понял, – а не всей Лубянке, 2!)

Чтению я предпослала некое введение: кем был Лозэн, чем стал и от чего погиб[140].

По окончании стою одна, с случайными знакомыми. Если бы не пришли, – одна. Здесь я такая же чужая, как среди квартирантов дома, где живу пять лет, как на службе, как когда-то во всех семи русских и заграничных пансионах и гимназиях, где училась, как всегда – везде.

__________

Читала в той самой розовой зале, где служила. Люстра просияла (раньше была в чехле). Мебель выплыла. Стены прозрели бабками. (И люстры, и мебель, и прабабки, и предметы роскоши, и утварь – вплоть до кухонной посуды, – все обратно отбито «Дворцом искусств» у Наркомнаца. Плачьте, заведующие!)

В одной из зал – прелестная мраморная Психея. Настороженность души и купальщицы. Много бронзы и много тьмы. Комнаты насыщены. Тогда, в декабре, они были голодные: голые. Такому дому нужны вещи. Вещи здесь меньше всего – вещественность. Вещь непродажная – уже знак. А за знаком – неминуемо – смысл. В таком доме они – смыслы.

__________

Поласкалась к своим рыцарям.

__________

14-го июля 1919 г.

Третьего дня узнала от Б<альмон>та, что заведующий «Дворцом искусств», Р<укавишник>ов[141], оценил мое чтение «Фортуны» – оригинальной пьесы, нигде не читанной, чтение длилось 45 мин<ут>, может больше, – в 60 руб<лей>.

Я решила отказаться от них – публично – в следующих выражениях: «60 руб<лей> эти возьмите себе – на 3 ф<унта> картофеля (может быть, еще найдете по 20 руб<лей>!) – или на 3 ф<унта> малины – или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 руб<лей> пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд».

Москва, 1918–1919

Из Записных книжек

«Стук в дверь. Слетаю, отпираю. Чужой человек в папахе. Из кофейного загара – белые глаза. (Потом рассмотрела: голубые.) Задыхается.

– Вы Марина Ивановна Цветаева?

– Я.

– Ленин убит.

– О!!!

– Я к вам с Дону.

– Ленин убит, и Сережа жив!

Кидаюсь на грудь.

«Я почти не пишу в этой книжке о Сереже. Я даже имя его боюсь писать. Вот что мне свято здесь, на земле» (21 июля 1919 г.).

«…вспоминаю Сережу – как он называл мне все дома в переулках (дом Герцена, дом, где бывал Пушкин, и т. д.), и все церкви в Кремле и Замоскворечье, вспоминаю его высокое плечо над моим правым плечом (правым, потому что ему нужно было отдавать честь) и бледную, несмотря на загар, прелестно-впалую благородную щеку, и голос: «Мариночка». Напрасно начинаю писать о нем в книжке» (23-го июля 1919 г.).

«… Сережа никогда не мог пройти равнодушно мимо цветочного магазина (Господи, зачем я об этом пишу?) и всегда мне дарил цветы…»

«Единственное чудо в моей жизни – встреча с Сережей».

«Начала ходить в огромных Сережиных высоких сапогах. Ношу их с двойной нежностью: «Сережины – и греют».

«Я к С:

– Я не знала, где Вы, но была там же, где Вы, а так как не знала, где Вы, то не знала, где я – но я знала, что я с Вами» (Сводные тетради, с. 49).

«В шитой серебром рубашечке…»

Але

В шитой серебром рубашечке,

– Грудь как звездами унизана! –

Голова – цветочной чашечкой

Из серебряного выреза.

Очи – два пустынных озера,

Два Господних откровения –

На лице, туманно-розовом

От Войны и Вдохновения.

Ангел – ничего – всё! – знающий,

Плоть – былинкою довольная,

Ты отца напоминаешь мне —

Тоже Ангела и Воина.

Может – все мое достоинство –

За руку с тобою странствовать.

– Помолись о нашем Воинстве

Завтра утром, на Казанскую!

18 июля 1919

«Хочешь знать, как дни проходят…»

С. Э.

Хочешь знать, как дни проходят,

Дни мои в стране обид?

Две руки пилою водят,

Сердце – имя говорит.

Эх! Прошел бы ты по дому –

Знал бы! Так в ночи пою,

Точно по чему другому –

Не по дереву – пилю.

И чудят, чудят пилою

Руки – вольные досель.

И метет, метет метлою

Богородица-Метель.

Ноябрь 1919

«Сижу без света, и без хлеба…»

С. Э.

Сижу без света, и без хлеба,

И без воды.

Затем и насылает беды

Бог, что живой меня на небо

Взять замышляет за труды.

Сижу, – с утра ни корки черствой –

Мечту такую полюбя,

Что – может – всем своим покорством

– Мой Воин! – выкуплю тебя.

16 мая 1920

«Я эту книгу поручаю ветру…»

Я эту книгу поручаю ветру

И встречным журавлям.

Давным-давно – перекричать разлуку —

Я голос сорвала.

Я эту книгу, как бутылку в волны,

Кидаю в вихрь войн.

Пусть странствует она – свечой под праздник —

Вот так: из длани в длань.

О ветер, ветер, верный мой свидетель,

До милых донеси,

Что еженощно я во сне свершаю

Путь – с Севера на Юг.

Москва, февраль 1920

Из Записных книжек

19 pyccк<oгo> мaя 1920 г., среда

<В разговоре с Вяч. Ивановым:>[142]

«– Вы давно разошлись с мужем?

– Скоро три года, – Революция разлучила.

– Т. е.?

– А так: …

(Рассказываю.)

– А я думал, что Вы с ним разошлись.

– О, нет! – Господи!!! – Вся мечта моя: с ним встретиться!»

Из письма Е. Ланну[143]

…ждет, может быть, худшее. Иногда с ужасом думаю, что, может быть, кто-нибудь в Москве уже знает о Сереже, может быть, многие знают, а я – нет. Сегодня видела его во сне: сплошные встречи и разлуки…

Из письма Е. Ланну

18 января 1921

Мне очень тяжело. – Такое глубокое молчание. – Ася в обоих письмах ничего о нем не знает – не видала год. Последние письма были к Максу, в начале осени.

Сергей Эфрон

С. Эфрон – М. Волошину и Пра

12 апреля 1920 г

«Дорогие – Христос Воскресе!

Праздников в этом году я не видел. В Симферополе пробыл всего два дня, и в Благовещение выступили на фронт. В Св. Воскресение сделали тридцативерстовый переход, а с понедельника были уже на фронте. 3 апр. был в бою. Выбивали красных с высот и сбили, несмотря на сильнейший огонь с их стороны. Сейчас мы зарылись в землю, опутались проволокой и ждем их наступления. Пока довольно тихо. Лишь артиллерийский огонь с их стороны. Живем в землянках. Сидим без книг – скука смертная. На земляных работах я получил солнечный удар. Голова опухла, как кочан. Опухоль скатилась на глаза – должен был ехать в тыл, но отказался из-за холеры и тифа в лазаретах. Сейчас опухоль спала. Целую всех».

24 сентября 1920

«Дорогие Пра и Макс, за все это время не получил ни одного письма от вас. Я нахожусь сейчас под Александровском – обучаю красноармейцев (пленных, конечно) пулеметному делу[144]. Эта работа – отдых по сравнению с тем, что было до нее. После последнего нашего свидания я сразу попал в полосу очень тяжелых боев. Часто кавалерия противника бывала у нас в тылу, и нам приходилось очень туго. Но несмотря на громадные потери и трудности, свою задачу мы выполнили. Все дело было в том, у кого – у нас или у противника – окажется больше «святого упорства». «Святого упорства» оказалось больше у нас, и теперь на наших глазах происходит быстрое разложение Красной армии. Правда – у них еще остались целые армии, остались хорошие полки курсантов (красных юнкеров) и коммунистов, но все же общее положение армии резко изменилось в нашу пользу. За это лето мы разбили громадное количество полков, забрали в плен громадное количество пленных и массу всяких трофеев. При этом все наши победы мы одерживали при громадном превосходстве противника в количественном и техническом отношении.

Жители ненавидят коммунистов, а нас называют «своими». Все время они оказывают нам большую помощь всем, чем могут. Недавно через Днепр они перевезли и передали нам одно орудие и восемь пулеметов. Вся правобережная Украина охвачена восстаниями. С нашего берега каждый вечер мы видим зарево от горящих деревень. Чем дальше мы продвигаемся, тем нас встречают лучше.

Следует отметить, что таково отношение к нам не только крестьян, но и рабочих. В Александровске рабочие при отступлении красных взорвали мост, а железнодорожники устраивали нарочно крушения.

Наша армия пока ведет себя в занятых ею местах очень хорошо. Грабежей нет. Вообще можно сказать, что если так будет идти дальше – мы бесспорно победим. Единственное, что пугает меня, – это наступившие холода и отсутствие у нас обмундирования. Правда – действующие полки более или менее одеты, но на тех пленных, которые к нам поступают, страшно смотреть: они совсем раздеты и разуты, часто даже в одном белье. Правда, говорят, что французы обязались снабдить нас обмундированием до зимы. Но зима уже дает себя чувствовать (в Екатеринославе, например, уже выпал снег), а пока французы, кажется, еще ничего не присылают.

Красная армия вся разбита, и с первыми морозами ее остатки разбегутся. Дай Бог, чтобы к этому времени мы были одеты. Имеете ли вы что-нибудь из Москвы? Я узнал, что в Ялте живет Анна Ахматова[145]. Макс, дорогой, найди способ с ней связаться: М.б., она что-нибудь знает о Марине».

Карандашная приписка (через неделю):

«Дорогие, письмо мое было написано неделю назад. За это время многое изменилось. Мы переправились на правый берег Днепра. Идут упорные кровопролитные бои. Очевидно, поляки заключили перемирие, ибо на нашем фронте появляются все новые и новые части. И все больше коммунисты, курсанты и красные добровольцы. Опять много убитых офицеров. Я жду со дня на день вызова в действующий полк, ибо убыль в офицерах там большая.

Макс, милый, если ты хочешь как-нибудь облегчить мою жизнь, – постарайся узнать что-либо о Марине. Я думаю, что в Крыму должны найтись люди, которые что-нибудь знают о ней[146]. Хотя бы узнать, что она жива и дети живы[147]. Неужели за это время никто не приезжал из Совдепии?

Очень хотелось бы попасть к вам хоть на день, но сейчас время таково, что нельзя об этом и думать.

Целую Пра и тебя. Пишите мне, ради Христа. Ваш Сергей».

Марина Цветаева

М. Цветаева – В.К. Звягинцевой[148] и А.С. Ерофееву[149]

20 февраля 1920 г.

«Друзья мои! У меня большое горе: умерла в приюте Ирина – 3-го февраля, четыре дня назад. И в этом виновата я. Я так была занята Алиной болезнью (малярия – возвращающиеся приступы) – и так боялась ехать в приют (боялась того, что сейчас случилось), что понадеялась на судьбу. (…) Многое сейчас понимаю: во всем виноват мой авантюризм, легкое отношение к трудностям, наконец, – здоровье: чудовищная моя выносливость. Когда самому легко, не видишь, что другому трудно. И – наконец – я была так покинута! У всех есть кто-то: муж, отец, брат – у меня была только Аля, и Аля была больна.

Аля была больна, и я вся ушла в ее болезнь, и вот Бог наказал».

М. Цветаева – В. Звягинцевой

25 февраля 1920 г.

«…Милая Вера, я совсем потеряна, я страшно живу. Вся как автомат: топка, в Борисоглебский за дровами[150] – выстирать Але рубашку – купить морковь – не забыть закрыть трубу – и вот уже вечер, Аля рано засыпает, остаюсь одна со своими мыслями, ночью мне снится во сне Ирина, что – оказывается – она жива – и я так радуюсь – и мне так естественно радоваться – и так естественно, что она жива. Я до сих пор не понимаю, что ее нет, я не верю, я понимаю слова, но я не чувствую, мне все кажется – до такой степени я не принимаю безысходности – что все обойдется, что это мне – во сне – урок, что – вот – проснусь. (…) И потом, Верочка, самое страшное: мне начинает казаться, что Сереже я – без Ирины – вовсе не нужна, что лучше было бы, чтобы я умерла, – достойнее! – Мне стыдно, что я жива. – Как я ему скажу?»[151].

М. Цветаева – С. Эфрону

Москва, 27-го русск<ого> февраля 1921 г.

Мой Сереженька!

Если Вы живы – я спасена.

18-го января было три года, как мы расстались. 5-го мая будет десять лет, как мы встретились.

– Десять лет тому назад. –

Але уже восемь лет, Сереженька!

– Мне страшно Вам писать, я так давно живу в тупом задеревенелом ужасе, не смея надеяться, что живы – и лбом – руками – грудью отталкиваю то, другое. – Не смею. – Вот все мои мысли о Вас.

Не знаю судьбы и Бога, не знаю, что им нужно от меня, что задумали, поэтому не знаю, что думать о Вас. Я знаю, что у меня есть судьба. – Это страшно.

Если Богу нужно от меня покорности, – есть, смирения – есть – перед всем и каждым! – но, отнимая Вас у меня, он бы отнял жизнь – жизнь, разве ему <недописано>

А прощать Богу чужую муку – гибель – страдания, – я до этой низости, до этого неслыханного беззакония никогда не дойду. – Другому больно, а я прощаю! Если хочешь поразить меня, рази – меня – в грудь!

Мне трудно Вам писать.

Быт, – все это такие пустяки! Мне надо знать одно – что Вы живы.

А если Вы живы, я ни о чем не могу говорить: лбом в снег!

Мне трудно Вам писать, но буду, п<отому> ч<то> 1/1000000 доля надежды: а вдруг?! Бывают же чудеса!

Ведь было же 5-е мая 1911 г. – солнечный день – когда я впервые на скамейке у моря увидела Вас. Вы сидели рядом с Лилей, в белой рубашке. Я, взглянув, обмерла: «Ну, можно ли быть таким прекрасным? Когда взглянешь на такого – стыдно ходить по земле!»

Это была моя точная мысль, я помню.

– Сереженька, умру ли я завтра или до 70 л<ет> проживу – все равно – я знаю, как знала уже тогда, в первую минуту: – Навек. – Никого другого.

– Я столько людей перевидала, во стольких судьбах перегостила, – нет на земле второго Вас, это для меня роковое.

Да я и не хочу никого другого, мне от всех брезгливо и холодно, только моя легко взволнов<анная> играющая поверхн<ость> радуется людям, голосам, глазам, словам. Все трогает, ничто не пронзает, я от всего мира заграждена – Вами. Я просто НЕ МОГУ никого любить!

Если Вы живы – тот, кто постарается доставить Вам это письмо, напишет Вам о моей внешней жизни. – Я не могу. – Не до этого и не в этом дело.

Если Вы живы – это такое страшное чудо, что ни одно слово не достойно быть произнесенным, – надо что-то другое.

Но, чтобы Вы не слышали горестной вести из равнодушных уст, – Сереженька, в прошлом году, в Сретение, умерла Ирина. Болели обе, Алю я смогла спасти, Ирину – нет.

Сереженька, если Вы живы, мы встретимся, у нас будет сын. Сделайте как я: НЕ помните.

Не для Вашего и не для своего утешения – а как простую правду скажу: Ирина была очень странным, а может быть вовсе безнадежным ребенком, – все время качалась, почти не говорила, – может быть, рахит, м. б. – вырождение, – не знаю.

Конечно, не будь Революции –

________________

Но – не будь Революции —

Не принимайте моего отношения за бессердечие. Это – просто – возможность жить. Я одеревенела, стараюсь одеревенеть. Но – самое ужасное – сны. Когда я вижу ее во сне – кудрявую голову и обмызганное длинное платье – о, тогда, Сереженька, – нет утешенья, кроме смерти.

Но мысль: а вдруг С<ережа> жив?

И – как ударом крыла – ввысь!

Вы и Аля – и еще Ася – вот все, что у меня за душою.

Если Вы живы, Вы скоро будете читать мои стихи, из них многое поймете. О, Господи, знать, что Вы прочтете эту книгу, – что бы я дала за это? – Жизнь? – Но это такой пустяк – на колесе бы смеялась!

Эта книга для меня священная, это то, чем я жила, дышала и держалась все эти годы. – Это не КНИГА.

Не пишу Вам подробно о смерти Ирины[152]. Это была СТРАШНАЯ зима. То, что Аля уцелела, – чудо. Я вырывала ее у смерти, а я была совершенно безоружна!

Не горюйте об Ирине, Вы ее совсем не знали, подумайте, что это Вам приснилось, не вините в бессердечии, я просто не хочу Вашей боли, – всю беру на себя!

У нас будет сын, я знаю, что это будет, – чудесный героический сын, ибо мы оба герои. О, как я выросла, Сереженька, и как я сейчас достойна Вас!

Але 8 л<ет>. Невысокая, узкоплечая, худая. Вы – но в светлом. Похожа на мальчика. – Психея. – Господи, как нужна Ваша родственная порода!

Вы во многом бы ее поняли лучше, точнее меня.

Смесь лорда Ф(аунтлероя)[153] и маленького Домби[154] – похожа на Глеба [155] – мечтательность наследника и ед<инственного> сына. Кротка до безвольности – с этим упорно и неудачно борюсь – людей любит мало, слишком зорко видит, – зорче меня! А так как настоящих мало – мало и любит. Плам<енно> любит природу, стихи, зверей, героев, все невинное и вечное. – Поражает всех, сама к мнению других равнодушна. – Ее не захвалишь! – Пишет странные и прек<расные> стихи.

Вас помнит и любит страстно, все Ваши повадки и привычки, и как Вы читали книгу про дюйм, и потихоньку от меня курили, и качали ее на качалке под завывание: Бу-уря! – и как с Б<орисом> ели розовое сладкое, и с Г-вым топили камин, и как зажиг<али> елку – все помнит.

Сереженька! – ради нее – надо, чтобы Вы были живы!

Пишу Вам в глубокий час ночи, после трудного трудового дня, весь день переписывала книгу, – для Вас, Сереженька! Вся она – письмо к Вам.

Вот уже три дня, как не разгибаю спины. – Последнее, что я знаю о Вас: от Аси, что в начале мая было письмо к М<аксу>. Дальше – темь…

– Ну –

– Сереженька! – Если Вы живы, буду жить во что бы то ни стало, а если Вас нет – лучше бы я никогда не родилась!

Марина

«В сокровищницу…» (из цикла «Благая весть»)

С. Э.

В сокровищницу

Полунощных глубин

Недрогнувшую

Опускаю ладонь.

Меж водорослей –

Ни приметы его!

Сокровища нету

В морях – моего!

В заоблачную

Песнопенную высь –

Двумолнием

Осмелеваюсь – и вот

Мне жаворонок

Обронил с высоты –

Что за морем ты,

Не за облаком ты!

15 июля 1921

Сергей Эфрон

С. Эфрон – М. Цветаевой <Из Константинополя в Москву> <28 июня 1921 г.>

– Мой милый друг – Мариночка,

– Сегодня я получил письмо от Ильи Г<ригорьевича>[156], что Вы живы и здоровы. Прочитав письмо, я пробродил весь день по городу, обезумев от радости. – До этого я имел об Вас кое-какие вести от К<онстантина>Д<митриевича>[157], но вести эти относились к осени, а минувшая зима была такой трудной.

Что мне писать Вам? С чего начать? Нужно сказать много, а я разучился не только писать, но и говорить. Я живу верой в нашу встречу. Без Вас для меня не будет жизни, живите! Я ничего не буду от Вас требовать – мне ничего и не нужно, кроме того, чтобы Вы были живы. Остальное – я это твердо знаю – будет. Об этом и говорить не нужно, п<отому>ч<то>я знаю – все, что чувствую я, не можете не чувствовать Вы.

Наша встреча с Вами была величайшим чудом, и еще большим чудом будет наша встреча грядущая. Когда я о ней думаю – сердце замирает страшно – ведь большей радости и быть не может, чем та, что нас ждет. Но я суеверен – не буду говорить об этом. Все годы нашей разлуки – каждый день, каждый час – Вы были со мной, во мне. Но и это Вы, конечно, должны знать.

Радость моя, за все это время ничего более страшного (а мне много страшного пришлось видеть), чем постоянная тревога за Вас, я не испытал. Теперь будет гораздо легче – в марте Вы были живы.

– О себе писать трудно. Все годы, что мы не с Вами, – прожил как во сне. Жизнь моя делится на две части – на «до» и «после». «До» – явь, «после» – жуткий сон, хочешь проснуться и нельзя. Но я знаю – явь вернется.

Для Вас я веду дневник (большую и самую дорогую часть дневника у меня украли с вещами) – Вы будете все знать, а пока знайте, что я жив, что я все свои силы приложу, чтобы остаться живым, и знаю, что буду жив. Только сберегите Вы себя и Алю.

– Перечитайте Пьера Лоти[158]. В последнее время он стал мне особенно понятен. Вы поймете – почему.

Меня ждет Ваше письмо – И<лья>Г<ригорьевич>не хотел мне его пересылать, не получив моего точного адреса. Буду ожидать его с трепетом. Последнее письмо от Вас имел два года тому назад. После этого – ничего.

– Спишитесь с Максом. Он все обо мне знает. (Идут зачеркнутые слова: я же – или я не – знал, что Вам – последнего не разбираю.)[159] – Сейчас комната, в которой я живу, полна народу. Шумят и громко разговаривают, и потому писать невозможно. Как только получу ответ от И<льи>Г<ригорьевича>с Вашим письмом – напишу подробно и много. Хочу отправить это письмо сейчас же, чтобы Вы поскорее получили его. Кроме того, даю еще о себе знать другим путем. И<лья>Г<ригорьевич>пишет, что Вы живете все там же. Мне приятно, что я могу себе представить окружающую Вас обстановку.

– Что мне Вам написать о своей жизни? Живу изо дня в день. Каждый день отвоевывается, каждый день приближает нашу встречу. Последнее дает мне бодрость и силу. А так – все вокруг очень плохо и безнадежно. Но об этом всем расскажу при свидании.

Очень мешают люди, меня окружающие. Близких нет совсем. Большим для меня отдыхом были мои наезды к Максу. С Пра и с ним за эти годы я совсем сроднился, и вот с кем я у него встречался. (Эти слова зачеркнуты, разобрала.)

– Надеюсь, что И<лья>Г<ригорьевич>вышлет мне Ваши новые стихи. Он пишет, что Вы много работаете, а я ничего из Ваших последних стихов не знаю.

Простите, радость моя, за смятенность письма. Вокруг невероятный галдеж.

Сейчас бегу на почту.

Берегите себя, заклинаю Вас. Вы и Аля – последнее и самое дорогое, что у меня есть.

Храни Вас Бог.

Ваш С.

Марина Цветаева

Из Сводных тетрадей 1-го русск<ого> июля 1921 г. в 10 ч. вечера письмо от С

– Георгий Победоносец! – Бог! Все крылатые сонмы!

– Спасибо. <…>

(Запись карандашом)[160]:

Если от счастья не умирают – то (какое-то слово пропущено, очевидно: наглядно, достоверно) – от счастья каменеют. Я закаменела. – Слезы через три часа. – Два самых счастливых дня: 25-го марта (Благовещенье) 1919 г. – и сегодня, 1-ое русск<ого> июля (весь день мерещилось Благовещенье). С сегодняшнего дня – жизнь. Впервые живу. Все время с 18-го января 1918 г. (день отъезда С. в армию после командировки) висела в воздухе. – Краткие передышки: секунды получения письма. А последние месяцы – после ноября [падение Крыма (узнала 1-го ноября в Камерн<ом> т<еатре> на прем<ьере> Благовещенья Клоделя. Когда запели Интерн<ационал>, я одна, во всем театре, очень на виду (ложа прессы) не встала: не п. ч. не хотела, а п. ч. – НЕ МОГЛА).] – уж совсем на облаке. Глядела в небо как домой.

________________

Письмо к С.

Мой Сереженька! Если от счастья не умирают то – во всяком случае – каменеют. Только что получила Ваше письмо. Закаменела. – Последние вести о Вас, после Э<ренбурга>, от Аси: Ваше письмо к Максу. Потом пустота. Не знаю, с чего начать. – Знаю, с чего начать: то, чем и кончу: моя любовь к Вам. Письмо через Э<ренбурга> пропало – Бог с ним! я ведь не знала, пишу ли я кому-нибудь. Это было

(В тетради – не окончено)

«Не похорошела за годы разлуки!..»

С. Э.

Не похорошела за годы разлуки!

Не будешь сердиться на грубые руки,

Хватающиеся за хлеб и за соль?

– Товарищества трудовая мозоль!

О, не прихорашивается для встречи

Любовь. – Не прогневайся на просторечье

Речей, – не советовала б пренебречь:

То летописи огнестрельная речь.

Разочаровался? Скажи без боязни!

То – выкорчеванный от дружб и приязней

Дух. – В путаницу якорей и надежд

Прозрения непоправимая брешь!

23 января 1922

Сергей Эфрон

С. Эфрон – О. и В. Богенгардтам[161]

11 ноября 1921 года

Дорогие друзья –

Пишу Вам из Праги, куда приехали лишь два дня тому назад. Отношение чехов к нам удивительно радушное – ничего подобного я не ожидал. Любовь к России и к русским здесь воспитывалась веками. Местное лучшее общество все говорит по-русски – говорить по-русски считается хорошим тоном. То же, что было у нас с французским языком в былое время. Всюду – в университете, на улицах, в магазинах, в трамвае каждый русский окружен ласковой предупредительностью… Живем здесь в снятом для нас рабочем доме. У каждого маленькая комнатка в 10 кв. аршин, очень чистая и светлая, напоминающая пароходную каюту. Меблировка состоит из кровати и табуретки. Кажется, еще будет выдано по маленькому столику…

В первый же день по приезде в Прагу получил письмо от Марины. Она пишет, что два ее плана выезда из России провалились. Но надежды она не теряет и уверена, что ей удастся выехать к весне. Живется ей очень трудно.

Отсюда легко переписываться с Россией. Почта работает правильно – письмо в Москву идет две недели. Эренбург написал мне сюда, что посылать письма в столицы совсем безопасно. А Э-ргу я верю и потому вчера уже отправил письмо Марине. Отсюда же можно отправлять посылки. Об этом сейчас навожу справки…

Часть пятая. Конец разлуки. После России

Прага

Марина Цветаева

«Золото моих волос…»

Золото моих волос

Тихо переходит в седость.

– Не жалейте! Все сбылось,

Все в груди слилось и спелось.

Спелось – как вся даль слилась

В стонущей трубе окрайны.

Господи! Душа сбылась:

Умысел твой самый тайный.

__________

Несгорающую соль

Дум моих – ужели пепел

Фениксов отдам за смоль

Временных великолепий?

Да и ты посеребрел,

Спутник мой! К громам и дымам,

К молодым сединам дел –

Дум моих причти седины.

Горделивый златоцвет,

Роскошью своей не чванствуй:

Молодым сединам бед

Лавр пристал – и дуб гражданский.

Между 17 и 23 сентября 1922

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е.О. Кириенко-Волошиной, М.А. Волошину

10 мая 1923, Прага

Родные и дорогие мои Пра и Макс, – Давно бы написал и постарался бы помочь вам, если бы точно мог узнать ваш адрес. Здесь ходили упорные слухи, что вы перебрались в Москву. Вчера прочел в «Русской книге» новые стихи Макса, его адрес и список нуждающихся в Крыму. Сердце сжалось. Дорогие мои! Вчера же я видел кой-кого и удалось образовать группу, которая ежемесячно будет отчислять в пользу нуждающихся и через меня направлять тебе, Макс, с тем чтобы ты распределял между особо нуждающимися. – Особенно много набирать вряд ли удастся, но приблизительно на германскую валюту выйдет, думаю, не меньше ста тысяч германских марок. Весь вопрос, как тебе переслать эту сумму. Можно бы через банк, но, говорят, обязательный курс иностранной валюты в несколько раз меньше действительной ее стоимости. Мы не знаем, обкладываются ли пищевые посылки пошлиной. Если нет, то самым практичным, конечно, будет посылать такими посылками. Имейте в виду, что американцы прекратили прием посылок и что придется их посылать прямо по почте. Можно бы сахар, муку и сало. Ответь мне немедленно, чтобы не задержать первой присылки.

Надеюсь, что удастся начатое дело расширить. Самым трудным препятствием, повторяю, является установление верной связи. Ибо ничто так не расхолаживает дающих, как неполучение посылок. А таких случаев очень много.

– Мы втроем живем в Праге, или вернее, под Прагой. Марина проводит дни, как отшельник. Очень много работает, бродит часами после работы одна в лесу, бормоча под нос отрывки стихотворных строк. В Берлине вышли ее четыре книги, скоро выйдет пятая. Я в Пражском университете – готовлюсь к докторскому экзамену. Буду dr. философии нечайно. Это дает мне здесь средства к существованию[162]. Аля с каждым днем все более и более опрощается. Как снег от западного солнца, растаяла ее необыкновенность[163]. Живем в простой деревенской избе. Вокруг холмы, леса, поляны – напоминает Шварцвальд. Каждый день, поднявшись в 6 ч., уезжаю в Прагу и возвращаюсь только вечером.

Людей почти нет из тех, кого хотелось бы. Моральной твердости и честности много, но не этим только жив человек. – В Берлине обратное – при очень слабой твердости и честности.

Родная моя Пра, как и где живешь?[164] Знаю, как тяжко приходилось вам с Максом в Крыму. Я читал письма, написанные Марине. Дорогая моя старушка! Глажу твою седую, лохматую, измученную голову. Думаю о тебе с сыновьей любовью, с сыновьей преданностью и с сыновьей благодарностью за последние мои Коктебели. Верю, уверен, что судьба еще пошлет нам встречу. Но если здесь не встретимся – знай, что ты мой постоянный спутник, вечный и неотлучный.

Дорогой Макс, мне очень трудно писать первое письмо. Трудно, потому что помимо воли оно выливается в объяснение в любви. Второе будет легче. Поцелуй от меня всех друзей – Володю, Константина Федоровича, Наталью Ивановну, Поликсену Сергеевну – всех[165]. Узнал о смерти Александры Михайловны[166]. Жалеть ли ее? Думаю, – она нас жалеет.

Обнимаю вас крепко и люблю,

Ваш С.

Мой адр<ес>: Чехословацкая Республика

Praha II–Vyšehradska tř. č. 16

Městský Chudobinec

мне (по-русски)

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Е.О. Кириенко-Волошиной, М.А. Волошину

10-го нов<ого> мая 1923 г.

Мои дорогие Макс и Пра!

Пока только скромная приписка: завтра (11-го нового мая) – год, как мы с Алей выехали из России, а 1-го августа – год, как мы в Праге. Живем за́ городом, в деревне, в избушке, быт более или менее российский, – но не им живешь! Сережа очень мало изменился, – только тверже, обветреннее. Встретились мы с ним, как если бы расстались вчера. Живя не-временем, времени не боишься. Время – не в счет: вот все мое отношение к времени!

Я много раз тебе писала из Москвы, Макс, но ты все жаловался на мое молчание. Пишу и на этот раз без уверенности, увы, что дойдет! Откликнись возможно скорей, тогда в тот же день напишу тебе и Пра обо всем: о жизни, стихах, замыслах.

Ах, как бы мне хотелось послать тебе и дорогой Пра книги! «Разлуку», «Стихи к Блоку», «Царь-Девицу», «Ремесло». Не знаю, как осуществить. Оказии отсюда редки. Живой повод к этому письму – твой живой голос в «Новой книге». Без оклика трудно писать. Другой постепенно переходит в область сновидения (единственной достоверности!) – изымается из употребления! – становится недосягаемостью. – Тебе ясно? – Это не забвение, это общение над, вне… И писать уже невозможно.

Но ты, не зная, окликнул, и я радостно откликаюсь. Здесь (и уже давно в Берлине) были слухи, что Вы с Пра в Москве. Почему не выбрались? (Праздный вопрос, то же, что «почему не сдвинули горы?».)

Целую тебя и Пра, люблю нежно и преданно обоих, напиши, Макс, доходят ли посылки и какие?

МЦ.

<на полях>

Аля растет, пустеет и простеет. Ей 10 1/2 лет, ростом мне выше плеча. Целует тебя и Пра.

Марина Цветаева – М.С. Цетлиной

Прага, 9-го нов<ого> января 1923 г.

Милая Мария Самойловна[167],

Очень жалею, что не получила Вашего первого письма, – будьте уверены, что ежели бы получила, ответила бы сразу. У меня о Вас и о Михаиле Осиповиче[168] самая добрая память. (…) Вы спрашиваете о моей жизни здесь, – могу ответить только одно: молю Бога, чтоб вечно так шло, как сейчас.

Сережа учится в университете и пишет большую книгу о всем, что видел за четыре года революции, – книга прекрасна, радуюсь ей едва ли не больше, чем собственным…

И вдруг…

«Вздрогнешь – и горы с плеч…»

«Вздрогнешь – и горы с плеч,

И душа – горé,

Дай мне о го́ре спеть:

О моей горе…»

(Начало «Поэмы Горы»)

Попытка ревности

Как живется Вам с другою, —

Проще ведь? – Удар весла! —

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(По небу – не по водам!)

Души, души! Быть вам сестрами,

Не любовницами – вам!

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?

Государыню с престола

Свергши (с оного сошед),

Как живется Вам – хлопочется –

Ежится? Встается – как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?

«Судорог да перебоев –

Хватит! Дом себе найму».

Как живется вам с любою –

Избранному моему!

Свойственнее и съедобнее –

Снедь? Приестся – не пеняй…

Как живется вам с подобием –

Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою,

Здешнею? Ребром – люба?

Стыд Зевесовой вожжою

Не охлестывает лба?

Как живется Вам – здоровится –

Можется? Поется – как?

С язвою бессмертной совести

Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром

Рыночным? Оброк – крутой?

После мраморов Каррары

Как живется Вам с трухой

Гипсовой (Из глыбы высечен

Бог – и начисто разбит!)

Как живется Вам с сто-тысячной –

Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною

Сыты ли? К волшбам остыв,

Как живется Вам с земною

Женщиною, без шестых

Чувств?

Ну, за голову: счастливы?

Нет? В провале без глубин –

Как живется, милый? Тяжче ли –

Так же ли – как мне с другим?

19 ноября 1924 г.

Марина Цветаева – А.К., В.А. и О.Н. Богенгардтам

Прага, 29-го октября 1923 г.

Мои дорогие Богенгардты![169]

<…> Сережа почти все время на лекциях и в библиотеке. В отчаянии от количества предметов и от какого-то семинария, из коего – если он уйдет – уйдут все. (Всего – семь человек! А профессору восемьдесят семь лет!)[170] <…>

Только что пришел Сережа с грустной вестью: Пра умерла. Умерла во второй день Рождества прошлого года, от расширения легких. Макс был при ней.

С Пра уходит лучшая наша с Сережей молодость, под ее орлиным крылом мы встретились. <…>

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – М.А. Волошину

31 октября 1923 г

Praha, Lazarska č. 11 Rusky Komitet

– Мой дорогой Макс,

– Твое письмо пришло в очень черную для меня минуту (м. б., чернее у меня в жизни не было), и то, что именно тогда оно пришло, – было чудом. Было и радостно, и растравительно услышать твой голос.

О смерти Пра я ничего не знал. И хотя все говорило за то, что она не переживет этих лет, что она не может их пережить – несмотря на это – известие о смерти застало меня врасплох, и я с письмом в руках, в толпе русских студентов стоял и плакал. Вместе с Пра умерла лучшая часть жизни моей. Так случилось. И вышло так странно: в Праге, оказывается, несколько человек знало о ее смерти. Но, видно, нужно было, чтобы я узнал от тебя и именно вчера.

Твой Сережа

<Декабрь 1923 г.>

Дорогой мой Макс,

Твое прекрасное, ласковое письмо получил уже давно и вот все это время никак не мог тебе ответить. Единственный человек, которому я мог бы сказать все, – конечно, Ты, но и тебе говорить трудно. Трудно, ибо в этой области для меня сказанное становится свершившимся, и, хотя надежды у меня нет никакой, простая человеческая слабость меня сдерживала. Сказанное требует от меня определенных действий и поступков, и здесь я теряюсь. И моя слабость и полная беспомощность, и слепость Марины, жалость к ней, чувство безнадежного тупика, в который она себя загнала, моя неспособность ей помочь решительно и резко, невозможность найти хороший исход – все ведет к стоянию на мертвой точке. Получилось так, что каждый выход из распутья может привести к гибели.

Марина – человек страстей. Гораздо в большей мере, чем раньше – до моего отъезда. Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни. Кто является возбудителем этого урагана сейчас – неважно. Почти всегда (теперь так же, как и раньше), вернее всегда все строится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, Марина предается ураганному же отчаянию. Состояние, при котором появление нового возбудителя облегчается. Что – не важно, важно как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаяние, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние. И это все при зорком, холодном (пожалуй, вольтеровски-циничном) уме. Вчерашние возбудители сегодня остроумно и зло высмеиваются (почти всегда справедливо). Все заносится в книгу. Все спокойно, математически отливается в формулу. Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров не столь важно. Тяга пока хорошая – все обращается в пламя. Дрова похуже – скорее сгорают, получше дольше.

Нечего и говорить, что я на растопку не гожусь уже давно. Когда я приехал встретить Марину в Берлин, уже тогда почувствовал сразу, что Марине я дать ничего не могу. Несколько дней до моего прибытия печь была растоплена не мной. На недолгое время[171]. И потом все закрутилось снова и снова. Последний этап – для меня и для нее самый тяжкий – встреча с моим другом по Константинополю и Праге[172], с человеком, ей совершенно далеким, который долго ею был встречаем с насмешкой. Мой недельный отъезд послужил внешней причиной для начала нового урагана. Узнал я случайно. Хотя об этом были осведомлены ею в письмах ее друзья. Нужно было каким-либо образом покончить с совместной нелепой жизнью, напитанной ложью, неумелой конспирацией и пр., и пр. ядами.

Я так и порешил. Сделал бы это раньше, но все боялся, что факты мною преувеличиваются, что Марина мне лгать не может и т. д.

Последнее сделало явным и всю предыдущую вереницу встреч. О моем решении разъехаться я и сообщил Марине. Две недели она была в безумии. Рвалась от одного к другому. (На это время она переехала к знакомым.) Не спала ночей, похудела, впервые я видел ее в таком отчаянии. И наконец объявила мне, что уйти от меня не может, ибо сознание, что я где-то нахожусь в одиночестве, не даст ей ни минуты не только счастья, но просто покоя. (Увы, – я знал, что это так и будет.) Быть твердым здесь – я мог бы, если бы Марина попадала к человеку, которому я верил. Я же знал, что другой (маленький Казанова) через неделю Марину бросит, а при Маринином состоянии это было бы равносильно смерти.

Марина рвется к смерти. Земля давно ушла из-под ее ног. Она об этом говорит непрерывно. Да если бы и не говорила, для меня это было бы очевидным. Она вернулась. Все ее мысли с другим. Отсутствие другого подогревает ее чувство. Я знаю – она уверена, что лишилась своего счастья. Конечно, до очередной скорой встречи. Сейчас живет стихами к нему[173]. По отношению ко мне слепость абсолютная. Невозможность подойти, очень часто раздражение, почти злоба. Я одновременно и спасательный круг, и жернов на шее. Освободить ее от жернова нельзя, не вырвав последней соломинки, за которую она держится.

Жизнь моя сплошная пытка. Я в тумане. Не знаю, на что решиться. Каждый последующий день хуже предыдущего. Тягостное «одиночество вдвоем». Непосредственное чувство жизни убивается жалостью и чувством ответственности. Каждый час я меняю свои решения. М. б., это просто слабость моя? Не знаю. Я слишком стар, чтобы быть жестоким, и слишком молод, чтобы присутствуя отсутствовать. Но мое сегодня – сплошное гниение. Я разбит до такой степени, что от всего в жизни отвращаюсь, как тифозный. Какое-то медленное самоубийство.

Что делать? Если бы ты мог издалека направить меня на верный путь!

Я тебе не пишу о московской жизни Марины. Не хочу об этом писать. Скажу только, что в день моего отъезда (ты знаешь, на что я ехал), после моего кратковременного пребывания в Москве, когда я на все смотрел «последними глазами», Марина делила время между мной и другим, которого сейчас называет со смехом дураком и негодяем.

Она обвинила в смерти Ирины (сестра Али) моих сестер[174] (она искренне уверена в этом), и только недавно я узнал правду и восстановил отношения с Лилей и Верой. Но довольно. Довольно и сегодняшнего. Что делать? Долго это сожительство длиться не сможет. Или я погибну. Марина – углубленная Ася. В личной жизни это сплошное разрушительное начало. Все это время я пытался, избегая резкости, подготовить Марину и себя к предстоящему разрыву. Но как это сделать, когда Марина из всех сил старается над обратным. Она уверена, что сейчас, жертвенно отказавшись от своего счастья, – кует мое. Стараясь внешне сохранить форму совместной жизни, она думает меня удовлетворить этим. Если бы ты знал, как это запутанно-тяжко. Чувство свалившейся тяжести не оставляет меня ни на секунду. Все вокруг меня отравлено. Ни одного сильного желания – сплошная боль. Свалившаяся на мою голову потеря тем страшнее, что последние годы мои, которые прошли на твоих глазах, я жил, может быть, более всего Мариной. Я так сильно и прямолинейно, и незыблемо любил ее, что боялся лишь ее смерти.

Марина сделалась такой неотъемлемой частью меня, что сейчас, стараясь над разъединением наших путей, я испытываю чувство такой опустошенности, такой внутренней изодранности, что пытаюсь жить с зажмуренными глазами. Не чувствовать себя – м. б., единственное мое желание. Сложность положения усугубляется еще моей основной чертой. У меня всегда, с детства – чувство «не могу иначе» было сильнее чувства – «хочу так». Преобладание «статики» над динамикой. Сейчас вся статика моя полетела к черту. А в ней была вся моя сила. Отсюда полная беспомощность.

С ужасом жду грядущих дней и месяцев. «Тяга земная» тянет меня вниз. Из всех сил стараюсь выкарабкаться. Но как и куда?

Если бы ты был рядом – я знаю, что тебе удалось бы во многом помочь Марине. С ней я почти не говорю о главном. Она ослепла к моим словам и ко мне. Да м. б. не в слепости, а во мне самом дело. Но об этом в другой раз.

Пишу это письмо только тебе. Никто ничего еще не знает. (А м. б. все знают.)

Марина Цветаева

Сводные тетради. Запись 5-го декабря 1923 г., Прага

Сейчас, после катастрофы нынешней осени, вся моя личная жизнь (на земле) отпадает. Ходить по душам и творить судьбы можно только втайне. Там, где это непосредственно переводится на «измену» (а в жизни дней оно – так) – и получается «измена». Жить «изменами» я не могу, явью – не могу, гласностью – не могу. Моя тайна с любовью – нарушена. Того бога не найду.

«Тайная жизнь» – что́ может быть слаще? (моее!) Как во сне.

Неназванное – не существует в мире сем. Ошибка С. в том, что он захотел достоверности и, захотев, обратил мою жизнь под веками – в таковую (безобразную явь, очередное семейное безобразие). Я, никогда не изменявшая себе, стала изменницей по отношению к нему.

Моя боль началась с его боли. Пока он не знал, я НЕ БЫЛА виновата.

Право на тайну. Это нужно чтить. Особенно когда знаешь, что тайна – рожденная, с другим рожденная, необходимость и дыхание его. Имена здесь ни при чем. Будь мудр, не называй (не спрашивай).

Сергей Эфрон

Из письма Богенгардтам (осень 1923)

…Сейчас вечер. Марина переписывает стихи для журнала. На умывальнике хрипит и шипит испорченный примус, выпуская клубы черного благовонного дыма. Кипит кастрюля с нашим ужином. Смесь всех плодов земных и не-земных – секрет Марининой кухни…

М. Волошину

22 янв<аря> 1924 г.

Это письмо я проносил с месяц. Все не решался послать его. Сегодня – решаюсь.

Мы продолжаем с Мариной жить вместе. Она успокоилась. И я отложил коренное решение нашего вопроса. Когда нет выхода – время лучший учитель. Верно?

К счастью, приходится много работать, и это сильно помогает.

– Просьба к тебе. Когда прочтешь письмо – уничтожь его. Я не хочу, чтобы когда-нибудь чьи-либо посторонние глаза могли прочесть его.

<Конец февраля 1924 г.>

Дорогой мой Макс,

– Уже давно – верно с месяц, как отправил тебе письмо. М. б. оно пропало, я даже рад бы был, если бы оно пропало. Если ты его получил, то поймешь почему.

– Сейчас не живу – жду. Жду, когда подгнившая ветка сама отвалится. Не могу быть мудрым садовником, подрезающим ветки заранее. Слабость ли это? Думаю – не одна слабость. Во всяком случае мне кажется, что самое для меня страшное уже позади. Теперь происшедшее должно найти свою форму. И конечно найдет. Я с детства (и недаром) боялся (и чуял) внешней катастрофичности, под знаком которой родился и живу. Это чувство меня никогда не покидает. Потому, с детства же, всякая небольшая разлука переживалась мною как маленькая смерть. Моя мать, за все время пока мы жили вместе, ни разу не была в театре, ибо знала, что до ее возвращения я не засну. Так остро мною ощущалось грядущее. И когда первая катастрофа разразилась – она не была неожиданностью. Это ожидание ударов не оставляет меня и теперь. Когда я ехал к Марине в Берлин, чувство радости было отравлено этим ожиданием. Даже на войне я не участвовал ни в одном победном наступлении. Но зато ни одна катастрофа не обошлась без меня. И сейчас вот эта боязнь катастрофы связывает мне руки. Поэтому не могу сам подрезать ветку, поэтому жду, когда упадет сама.

В последнем случае боюсь не за себя. Марина слепа совсем именно в той области, в которой я м. б. даже преувеличенно зряч. Потому хочу, чтобы узел распутался в тишине, сам собою (это так и будет), а не разорвался под ударами урагана.

О добровольчестве[175]

Добровольчество. «Добрая воля к смерти» (слова поэта)[176], тысячи и тысячи могил, оставшихся там, позади, в России, тысячи изувеченных инвалидов, рассеянных по всему миру, цепь подвигов и подвижничеств и… «белогвардейщина», контрразведки, погромы, расстрелы, сожженные деревни, грабежи, мародерства, взятки, пьянство, кокаин и пр., и пр. Где же правда? Кто же они или, вернее, кем были – героями-подвижниками или разбойниками-душегубами? Одни называют их «Георгиями», другие – «Жоржиками».

Я был добровольцем с первого дня, и, если бы чудо перенесло меня снова в октябрь 17 года, я бы и с теперешним моим опытом снова стал добровольцем. Позвольте же мне – добровольцу – на вопрос «где правда?» дать попытку ответа.

Как зародилось добровольчество?

Незабываемая осень 17-го года. Думаю, вряд ли в истории России был год страшнее. Не по физическим испытаниям (тогда еще только начинались), а по непередаваемому чувству распада, расползания, умирания, которое охватило нас всех. Дуновение тлена становилось все явственнее. Дорастерзывали и допродавали. Говорить разучились, вопили.

В ушах – грохот, визг, вопли, перед глазами – ураган, обернувшийся каруселью, а в сердце – смертное томление: не умираю, а умирает.

Это и было началом. Десятки, потом сотни, впоследствии тысячи, с переполнившим душу «не могу», решили взять в руки меч. Это «не могу» и было истоком, основой нарождающегося добровольчества. – Не могу выносить зла, не могу видеть предательства, не могу соучаствовать, – лучше смерть. Зло олицетворялось большевиками. Борьба с ними стала первым лозунгом и негативной основой добровольчества.

Положительным началом, ради чего и поднималось оружие, была Родина. Родина как идея – бесформенная, безликая, не завтрашний день ее, не «федеративная», или «самодержавная», или «республиканская», или еще какая, а как неопределимая ни одной формулой и необъемлемая ни одной формой. Та, за которую умирали русские на Калке, на Куликовом, под Полтавой, на Сенатской площади 14 декабря, в каторжной Сибири и во все времена на границах и внутри Державы Российской, – мужики и баре, монархисты и революционеры, благонадежные и Разины.

Итак – «За родину, против большевиков!» – было начертано на нашем знамени, и за это знамя тысячи и тысячи положили душу свою, и «имена их, Господи, ты един веси!»

О завтрашнем дне мы не думали. Всякое оформление, уточнение казались профанацией. И потом, можно ли было думать о будущем благоустройстве дома, когда все усилия были направлены на преодоление крышки гробовой. Жизнетворчество и формотворчество казались такими далекими во времени, что об этом мы, добровольцы, просто и не говорили.

С этим знаменем было легко умирать, – и добровольцы это доказали, – но победить было трудно.

Прежде всего и с самого начала мы не обрели народного сочувствия. Добровольчество ни одного дня и часа не было движением народным. С московских кровавых октябрьских дней до последнего Крыма мы ратоборствовали, либо окруженные равнодушием, либо, и гораздо чаще, – нелюбовью и ненавистью (исключение – казаки, но на то были причины особые).

Народ требовал достоверностей, мы же от достоверностей отворачивались. Мы предлагали умирать за Родину, народ вожделел землю. Отсюда большая народность даже «махновщины» с лозунгом – «За землю, за мужиков, против большевиков, буржуев, помещиков», и ненародность добровольчества с нашей «единой и неделимой».

О помещиках мы забыли, но они не забыли нас. Белая идея начала обрастать черной плотью. Мы бежали достоверностей, – достоверность гналась за нами. В то время как добровольцы прорывались, истекая кровью, вперед к «единой», за их спинами и могилами жизнь оформлялась и направлялась не народом, а наросшей черной плотью добровольчества. Эта плоть также требовала достоверностей, но противоположных тем, что требовала революционная народная стихия. Тоже земля, но возвращенная прежним владельцам.

А мы назад не оглядывались. До этого ли? Вчера бой, сегодня бой, завтра бой. Вчера – смерть, сегодня – смерть, завтра – смерть. Противник дрогнул, отступает – скорей добить, скорей вперед, – туда, к Москве, там все решится, там все устроится к общей радости, к общему благу, к общему счастию.

А сзади – борьба с крестьянами, карательные отряды, порка, виселица, отбирание награбленного. В ответ – стихийная, растущая с каждым часом ненависть к нам:

– Помещики! – Баре! – Офицерье! – Золотопогонники!

От того, что ползло сзади, мы отмахивались.

– Не важно! – Временные меры! – A la guerre, comme a la guerre. («На войне как на войне» – фр.).

– Всегда так бывает! – В белых перчатках не воюют! – Вот в Москве, там… Скорей в Москву!

Разложение пошло с хвоста. Мы были окружены ненавистью. Оторванные от народа, мы принимали его равнодушие, его недоброжелательство и, наконец, его злобу как темное непонимание нашей белой цели. Мы за них, а они на нас. Черная плоть приросла крепко, мы к ней привыкли, перестали замечать ее, в ответ на равнодушие, недоброжелательство, злобу, – равнодушие, недоброжелательство и злоба же. Кто не с нами, тот против нас, – кто против нас, тот против Родины, а потому…

Идея отрывалась от земли все выше. Земля наваливалась на нас всей своею тяжестью.

И опять дух тлена, но уже над нами. С каждым днем черная плоть удушала все теснее, все сильнее захлестывало чувство злобы, мстительности, отчаяния, усталости. Мы изнывали от язв, внутренних и внешних. Малодушные отставали и опускались, сильных косила смерть, а наша цель – Москва – приблизилась, как никогда. Еще одно последнее усилие, еще раз, последний раз, напрячь мускулы духа – и мы «Обретем Единую и Неделимую».

Но яд проник чересчур глубоко. Гангрена с хвоста через центр доползла до действующих полков. Нужный мускул не напрягся, а только судорожно вздрагивал. Удар – и… сначала поползла, а потом понесла назад разложившаяся, мародерствующая, изъязвленная, озлобленная лавина. Орел, Курск, Обоянь, Белгород, Харьков, и дальше, дальше – к Ростову. Последний удар – за Дон зализывать раны.

И странно: чем хуже, чем чернее, тем сильнее гордыня. Пьяный мародер бил себя кулаком в грудь и кричал, что он доброволец; взяточник – контрразведчик, вымогатель, кокаинист, преступник – «проповедовал “Единую и Неделимую”»; начальник государственной стражи, бывший пристав или становой, от которого стонала вверенная ему округа, призывал к исполнению долга и принесению всевозможных жертв на «алтарь отечества».

На Дону не удержались. От нас отвернулись кубанцы. Ордой переплыли в Крым. Последняя отчаянная попытка. Вчерашний мародер снова пошел умирать, уже не помышляя о грабежах, контрразведчик сжался и спрятался, начальник государственной стражи присмирел. Землю крестьянам решили отдать за небольшой выкуп[177].

Но время было упущено. Там, в России, нам уже не верили. Отступающая лавина оставила после себя незабываемый след. Да и от черной плоти мы отделались лишь наполовину. Она не была изничтожена, а лишь притихла, припряталась по углам до лучшего для себя времени.

Четырехмесячная неравная борьба. Опять тысячи и тысячи могил. Смерти, смерти, смерти и… сброшенные в море, изрыгнутые Россией, добровольцы очутились на пустынном Галлиполийском побережье[178].

Год голодного томления, переезд в Болгарию, Сербию, распыление, постепенное превращение армии в «во рассеянии сущих».

Таков круг добровольчества. Я с умыслом сделал этот краткий обзор пути. Без него нельзя было бы дать ответа, чем же были добровольцы – «Георгиями» или «Жоржиками»?

Мой ответ: «Георгий» продвинул Добровольческую армию до Орла, «Жоржик» разбил, разложил и оттянул ее до Крыма и дальше, «Георгий» похоронен в русских степях и полях, «положив душу свою за други своя», «Жоржик» жив, здравствует, политиканствует, проповедует злобу и мщение, источает хулу, брань и бешеную слюну, стреляет в Милюкова[179], убивает Набокова[180], кричит на всех перекрестках о долге, любви к Родине, национализме. Первый – лик добровольчества, второй – образина его.

Но не все добровольцы «не-Жоржики» убиты. Тысячи и тысячи их рассеяны по рудникам Болгарии, по полям Сербии, по всем просторам земным не только Европы, но и Африки, Азии, Америки. Многие, может быть большинство из них, после гражданской войны научившись умирать, разучились жить, потеряли вкус к жизни. Святое дело, которому служил, провалилось; жизнь, которую отдавал, осталась; Родина, ради которой шел на подвиг, – отвернулась и отвергла. И вот, вместо жизни – прозябание, вместо надежды и веры – равнодушие.

Что делать и в чем дело?

Должен оговориться: я делю добровольчество на «Георгия» и на «Жоржика». Но отсюда не следует, что каждый данный доброволец является либо тем, либо другим. Два начала перемешались, переплелись. Часто бывает невозможно установить, где кончается один и начинается другой.

И первейший наш долг, долг и перед Родиной, и перед теми, кто похоронен тысячами в России, и перед самими нами, – освободиться, наконец, в себе и вовне, от этого тупого, злого, бездарного Жоржика, застилающего нам глаза запоздавшими на столетия прописями, затыкающего нам уши своими надсадными воплями, – всеми способами мешающего нам всматриваться и вслушиваться в то, что нарождается там, в России.

И первое, что все мы, не желающие порывать связи с Россией, верящие в нее, должны сделать, – это отбросить, избавиться от гордыни и злобы. Не будем бояться язв своих. Чтобы от них избавиться, нужно их обнаружить. А чтобы их обнаружить, нужно обрести смирение. Не скрыть, а вскрыть. Мы потерпели поражение, и поражение это неслучайно, оно в нас самих.

Почувствовать собственную вину, собственные ошибки, собственные преступления мы обязаны, если не хотим порвать окончательно связи с Россией, не хотим сделаться духовными изгоями.

Мы не должны самообеляться, взваливая ответственность на вождей. Язвы наши носили общий и стихийный характер. Мы все виноваты: черная плоть, наросшая при нашем попустительстве, сделалась частью нас самих. Мы поддерживали друг друга, питались друг другом, заражались друг от друга. Мы оказались не обладающими необходимым иммунитетом.

А народ?

Возненавидев большевиков, он не принял и нас, хотя и жаждал власти, порядка и мира. Он пошел своей дорогой – не большевицкой и не белой. И сейчас в России со страшным трудом и жертвами он пробивает себе путь, путь жизни от сжавших его кольцом большевиков.

Мы, научившиеся умирать и разучившиеся жить, должны, освободившись от язв и не устыдившись их, – ибо не ошибается только тот, кто сидит сложа руки (а сколько таких!), – мы должны ожить и напитаться духом живым, обратившись к Родине, к России, к тому началу, что давало нам силу на смерть.

Наш стяг остался прежним. «Все для Родины» должно пребыть, но с добавлением, которое уже не дает повторения старых ошибок:

– «С народом, за Родину!» – Ибо одно от другого неотделимо.

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Р. Гулю[181]

30 марта 1924

… А помните Сережину «Записки добровольца»? (Не читали, но я Вам о ней писала.) Огромная книга, сейчас переписывается, оттачивается[182].

Есть издатель, удивитесь, когда узнаете кто, сейчас не скажу, – боюсь сглазить. Вы эту книгу будете любить (…). Сережа во главе студенческого демократического союза IV – хороший союз, если вообще есть хорошие. Из 1-го безвозвратно ушел.

Сергей Эфрон

Церковные люди и современность[183] (фрагменты)

Наше время сверхъестественно. Набрасываются кроки будущего здания, начерно производится расчет. Зодчий, допустивший вначале ошибку, даже незначительную, не завершит своего произведения. Купол неминуемо обвалится либо в процессе работы, либо вскоре после завершения ее. Поэтому-то должны мы с особым трепетом подходить к целому ряду вопросов, связанных с современностью. Ибо приходится иметь дело не с обычной современностью, а с катастрофической, и не о ремонте русской храмины идет дело, а о возведении нового здания на родном пепелище.

Это не означает, конечно, что мы во всем порываем со старым. Таких разрывов история не знает, а утверждающие обратное – просто безграмотны, и с ними спорить – только время терять. <…>

Соглашаясь с тем, что Запад, действительно, переживает культурный кризис, я не считаю, что положение это может послужить причиной отношения к Западу как к зачумленному очагу. Культурный опыт Запада именно в области относительных благ нам не только не вреден, но необходим. Мужественную западную самодеятельность в устроении государственной и политической жизни мы должны впитать в себя, и не в этом ли одна из первых наших миссий, нас – «в рассеянии сущих».

Но, с нашим русским опытом, ставя правильный диагноз болезни Запада, не будем повторять невольной ошибки некоторых наших отцов. Не будем жертвовать Герценом ради Достоевского и Достоевским ради Герцена. Не будем разделять непроходимой стеной области относительных благ от области абсолютных, ибо чем теснее нам удастся приблизить их друг к другу, тем меньше будет возможностей в будущем для разрушительных катастроф. Наша будущая творческая работа должна идти по двум руслам. Одно из них – сбережение религиозно-духовного богатства России, выявленного в православии, другое – устроение, с чувством ответственности каждого (res publica) – общественное дело (лат.), нашего русского дома, памятуя, что без этого дома (относительное благо) России суждено сгинуть, или уподобиться народу еврейскому без территории и государства.

Россия должна явить свой мужественный лик. И в этом выявлении должны принять участие все, все в том ответственны, никто не может от этого отказаться. Отсюда наш демократизм, который содержит в себе не только «домогательства самочинной личности», но и чувства страшного долга и ответственности каждого и всех перед каждым и всеми за ту форму земной жизни, которую мы все собираемся строить. А то, что отцы и учителя демократии безбожники, нас путать не должно, как не пугало Константина Великого[184] то, что до него монархия зиждилась на язычестве, а православнейший Юстиниан[185] не убоялся использовать для своего знаменитого codex’a языческие же образцы.

Лучшие люди Запада, по словам Бердяева[186], вперяют свой взор на Восток в надежде обрести у нас заглохший в Европе родник жизни. Может быть, стена, разделявшая, благодаря многовековому церковному распаду, Россию и Запад, и есть, в первую очередь, причина как русской катастрофы, так и западного духовного кризиса. Мы были лишены плодов западной культуры, они – нашего религиозного опыта. Западная культура направила свой творческий гений к созданию тех относительных благ, потеряв которые мы, русские, с такой жадностью их возжаждали. Западный человек, несмотря на свою оторванность от церкви, на религиозную теплоту свою еле ощутимую, а часто и на отсутствие всякого религиозного начала, сумел бороться с большевизмом, устоять от него до сего времени и, в конце концов, вероятно, отстоит свои «относительные блага». А пороха для взрыва в странах побежденных было не меньше, если не больше, чем в России: страшная война, поражение, голод, миллионы рабочих-социалистов, русская коммунистическая зараза. Устояли и отстояли. Думаю, что устояли именно потому, что чувствовали государство как свое государство, законы как свои законы, правовой порядок как свой правовой порядок. Содружество всех, соучастие всех, соответственность всех – демократия. У нас же все то, что было на Западе личным, все, говоря о чем употребляли первое лицо местоимения – «мое», «наше», «у нас», – все это ощущалось как постороннее, не свое: «ихнее», «барское», «царское», «самодержавное». «Ихнее», «барское» – для народа, «царское», «самодержавное» – для интеллигенции. И даже то, что давалось этим самодержавием несомненно положительного, только теперь интеллигенцией, да и то не всей, принимается как ценность. Вспомним русский суд. Царская охранка для широкого русского общества заслоняла русские судебные установления, занимавшие одно из первых мест меж западных. Для одних суд был «барским», для других – «царским». Лишь теперь вспомнили, когда вместо суда в России процветает «пролетарская справедливость».

Итак, что же делать? Взамен дурного русского круга, приведшего к революции, приниматься ли чертить новый тем же циркулем, как предлагают некоторые?

Мы отвергаем этот способ. Мы полагаем необходимой и основной предпосылкой в нашей будущей работе устранить начальную первопричину Русской Революции. Отныне в области относительных благ не должно быть деления на «наше» и «ихнее», на «свое» и на «царское с барским». Все ответственны в том строе жизни, который нам предстоит создавать, а ответственность вытекает из соучастия. Пусть мужественный русский лик выявится не в бунте Разина, Пугачева, Буденного, а в демократическом соучастии всех в работе. Не произвол, а ответственность, не бунт, а труд.

Мы не против иерархии, а против гнилой иерархии. Корни иерархического дерева должны быть в народной толще, а не в бюрократических верхах. Мы против народной пассивности в государственно-строительной жизни, ибо эта пассивность неминуемо заканчивается дурной активностью – бунтом. Мы именно в этом видим первопричину русской катастрофы.

Но мы не переносим свою демократичность в круг абсолютных ценностей, как это делали наши западники. Демократия – это лишь средство, лишь форма для выявления русскими своего мужского творческого лика. А стихийное начало, исток, содержание, то, чем все должно напитываться и к чему все должно стремиться, – то же:

Любовь, Христос, Церковь.

О путях к России (фрагменты)

Не путь, а пути, ибо не партия, а человéки («люди» не есть множественное от «человек». Разница людского и человеческого). Больше: партийное, предвзятое сейчас нетерпимо. Оно было источником тысячи русских бед, а может быть, и основной русской беды. Есть два рода общности: общность, рождаемая человеческим (общее прошлое, вера, опыт, профессия и пр.) и общность как подчинение догме. Общность изнутри и общность извне. Общность лиц и общность безличий. Вторая нам хорошо известна по недавнему прошлому. Вспомним лозунги революции и людей, объединяемых ими:

«Нету лиц у них и нет имен,

Песен нету…» [187]

Путь к России лишь от себя к ней, а не наоборот.

Я всматриваюсь и приемлю, но без отказа от себя, от своего критерия. Даже больше: путь к России возможен лишь через самоопределение, через самоутверждение. Отказавшись от себя, от своего опыта революционного и дореволюционного, от своего прошлого, я обращусь в сухую ветвь, которая никогда не привьется к российскому стволу.

Что же я вкладываю в слово «приятие»? Прежде всего, признание за тем или иным явлением органического характера, а это признание диктует и определенный подход к нему. Я не противодействую, не противопоставляю ему упора, своего «нет», а напрягаю свою волю и направляю свое творчество к тому, чтобы использовать этот органический процесс на благо, чтобы напитать его благим содержанием. Подобный подход мы видели на примере отношения церкви к языческим праздникам. Церковь не уничтожила их, а напитала новым благим содержанием.

Отсюда и живучесть христианских праздников. Не потому ли и побеждены мы в белом движении, что проглядели органическое в революции и приняли ее лишь как борьбу двух идеологий?

При таком понимании «приятия» не только не может иметь места отказ от своего лица, а, наоборот, чем крепче мы самоопределимся, чем яснее будет обнаружено это наше лицо, тем тверже мы будем знать, что нам делать и как нам делать.

Здесь будет уместно обнаружить еще одну существенную ошибку, допущенную эмигрантами провинциального типа.

Она заключается в смешении органических процессов России с тамошними идеологическими увлечениями. В первом случае наше приятие обязательно, во втором – мы совершенно свободны. Поясню на примере. Письма и газеты из России говорят о стихийном тяготении к американизму, наблюдаемом там. Ежели это так, то я, принимая этот процесс, не приму однобокой американской идеологии русской молодежи. Я буду всячески стараться привить русскому американизму близкое мне духовное содержание. Не Достоевского заменить русским янки, а американизм напитать Достоевским[188]. Не лик сузить до лица, а лицо приобщить лику. <…>

Каков же наш путь? Он труден, сложен и ответственен. С волевым упорством, без лживых предвзятостей всматриваемся мы в далекие родные туманы с тем, чтобы увидеть, познать и почувствовать, а следовательно, и принять послереволюционное лицо России, лицо, а не личину, органическое начало, а не преходящую идеологию, и только всмотревшись и увидав, дадим мы действенный и творческий ответ, наш ответ, собственный, личный, нашим я, нашим опытом, нашим credo данный.

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

6 апреля 1924

В Праге мне плохо[189] (…) в Россию страшно как тянет. Никогда не думал, что так сильно во мне русское…Как скоро, думаешь, можно будет мне вернуться? Я готов ждать еще два года. Дальше, боюсь, сил не хватит.

1924, осень

Я сейчас занят редактированием небольшого журнала литературно-критического. Мне бы очень хотелось получить что-нибудь из России о театре, о последних прозаиках и поэтах, об академическо-научной жизни. Если власти ничего не будут иметь против, попроси тех, кто может дать материал в этих областях, прислать по моему адресу. (…) С радостью редакция примет стихи и прозу. Поговори с Максом, с Антокольским[190] – может быть, они дадут что-нибудь? Сообщи мне, пожалуйста, могу ли я чего-либо ждать. Может быть, ты напишешь о театре или о покойном Вахтангове[191].

…Мне никто не пишет. У меня чувство, что все москвичи меня забыли. Я знаю, что меж нами лежат годы, разделяющие больше, чем тысячи и тысячи верст. Знаю, что сам виноват. Но все же – больно.

Пиши, Лиленька! Твои письма – единственная реальная связь и с Россией, и с прошлым, а может быть – и с будущим…

Марина Цветаева

Марина Цветаева – О.Е. Колбасиной-Черновой[192]

Вшеноры, 25-го ноября 1924 г.

Дорогая Ольга Елисеевна,

<…> С<ережа> завален делами, явно добрыми, т. е. бессребреными: кроме редактирования журнала (выслан, – получили ли?) прибавилась еще работа в правлении нашего союза («ученых и журналистов»)[193], куда он подал прошение о зачислении его в члены. Не только зачислили, но тут же выбрали в правление, а сейчас нагружают на него еще и казначейство. Ничуть не дивлюсь, – даровые руки всегда приятны, – и худшие, чем Сережины! А кроме вышеназванного университетская работа, лютая в этом году, необходимость не-сегодня-завтра приступать к докторскому сочинению, все эти концы из Вшенор на Смихов и от станции на станцию, – никогда не возвращается раньше 10 веч<ера> (уезжает он поездом в 8 ч. 30), а часто и в 1 ч. ночи. Следовало бы поделить наши жизни: ему половину – моего «дома», мне – его «мира» (в обоих случаях – тройные кавычки!).

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – В. Булгакову[194]

1926

Познакомился здесь с рядом интереснейших и близких внутренне людей…

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

1926, 4 апреля

Мне предложили здесь редактировать – вернее, основать, – журнал – большой – литературный, знакомящий с литературной жизнью в России[195]. И вот я в сообществе с двумя людьми, мне очень близкими, начал. Один из них – лучший сейчас здесь литературный критик Святополк-Мирский[196], другой – теоретик музыки, бывший редактор «Музыкального вестника» – человек блестящий – П.П. Сувчинский[197]. На этих днях выходит первый №. Перепечатываем ряд российских авторов. Из поэтов, находящихся в России, – Пастернак («Потемкин»)[198], Сельвинский[199], Есенин. (…) Ближайшие наши сотрудники здесь – Ремизов, Марина, Л. Шестов[200]. Мы берем очень резкую линию по отношению к ряду здешних писателей, и нас, верно, встретят баней. В то же время я сохранил редактирование и пражского журнала. Но увы, эта работа очень не хлебная.

1926, лето

… Далеко, далеко, словно «на том свету», в доме № 16 – в Мерзляковском переулке – ты. Живая, во плоти, настоящая, а не призрачная, какой встаешь из писем. Москва, Мерзляковский – ты – это не три тысячи верст, нас разделяющих, а девять лет (!!!) жизни (…) Вот сейчас бы шагнуть тысячеверстным шагом и войти нежданным гостем в твою комнату…

С. Эфрон – В. Булгакову

1926

У Марины есть возможность в Париже устраивать свои литературные дела гораздо шире, чем в Праге. Кроме того, здесь есть среда, вернее несколько человек, Марине по литературе близких. Если чехи пообещают, можно будет Марину отправить на месяц-два к морю. Она переутомлена до последнего предела. Живем здесь вчетвером в одной комнате <…> Марина, Вы знаете, человек напряженнейшего труда. Обстановка, ее окружавшая, была очень тяжелой. Она надорвалась. Ей необходимо дать и душевный, и физический роздых <…> Вы знаете жизнь Марины, трехлетнее пребывание ее в Мокропсах и Вшенорах, совмещение кухни, детской и рабочего кабинета[201] <…> Марина, может быть, единственная из поэтов, сумевшая семь лет (четыре в России, три в Чехии) прожить в кухне и не потерявшая ни своего дара, ни работоспособности. Сейчас отдых не только ее право, а необходимость.

Марина Цветаева

Марина Цветаева – А.А. Тесковой[202]

1927, 21 февраля

Питаемся, из мяса, вот уже месяцы – исключительно кониной, в дешевых ее частях <…>

Сначала я скрывала (от Сережи, конечно), потом раскрылось, и теперь Сережа ест сознательно, утешаясь, впрочем, евразийской стороной… конского сердца (Чингис-Хан и пр.)… <…>

А Струве[203] или кто-то из его последователей-евразийцев в возродившейся (и возрожденской) «Русской Мысли» называет Чингис-Хамами. Впрочем, если немножко видите русские газеты – знаете. Я в стороне – не по несочувствию (большое!) – по сторонности своей от каждой идеи государства – по односторонности своей, м. быть – но в боевые минуты налицо, как спутник.

Сережа в евразийство[204] ушел с головой. Если бы я на свете жила (и, преступая целый ряд других «если бы») – я бы, наверное, была евразийцем. Но – но идея государства, но российское государство во мне не нуждается, нуждается ряд других вещей, которым и служу.

4 октября

А вот моя большая мечта. Нельзя ли было бы устроить в Праге мой вечер, та́к чтобы окупить мне проезд туда и обратно, – minimum 1000 крон. Приехала бы в январе-феврале на две недели, остановилась бы, если бы Вы разрешили, у Вас. Мы провели бы чудных две недели. <…> Сергей Яковлевич всячески приветствует мою мысль. Он, бедный, сейчас совсем извелся с нашими болезнями и лечениями. А тут ещe eвразийские дела, корректуры «Верст».

28 ноября

Ни с кем из эсеров не вижусь, очевидно – не нужна и, значит, не нужны. А м. б. остыли ко мне из-за Сережиного евразийства, все более и более зажигающего сердца – не только зарубежных нас!

3 января 1928

Новый год встречала с евразийцами, встречали у нас. Лучшая из политических идеологий, но… что мне до них? Скажу по правде, что я в каждом кругу – чужая, всю жизнь. Среди политиков так же, как среди поэтов.

30 сентября 1929

«Евразия» приостановилась, и С<ергей> Я<ковлевич> в тоске, – не может человек жить без непосильной ноши! Живет надеждой на возобновление и любовью к России.

Сергей Эфрон

С. Эфрон – Е. Эфрон

1 апреля 1928

Не буду писать тебе, что нахлынуло на меня, когда я стоял у могилы. Только вот что хочу сказать – кровно, кровно, кровно почувствовал свою связь со всеми вами. Нерушимую и нерасторжимую. Целую твою седую голову, и руки, и глаза и прошу простить меня за боль, которую, не желая, причинил и причинял тебе. Это будет ужасно, если нам не суждено увидеться. Последние дни все думаю о тебе и очень, очень тревожусь. Береги себя, ради Бога… Вспомнилась смерть Пети[205]. Бываешь ли ты на Ваганькове?

27 апреля 1929

Спасибо, родная, за «Вечернюю Москву» (…). Больше, чем какая-либо другая газета, дает представление о быте Москвы. (…) Сейчас у вас вербный базар. Вербное воскресенье – один из любимейших мною праздников. Многое бы дал я… да что об этом говорить!

…На днях вышлю тебе свою статью во французском журнале о Маяковском, Пастернаке и Тихонове[206]. Пошлю одновременно Пастернаку. Для французского журнала (не коммунистического) это максимальная левизна.

Сергей Эфрон – Б. Пастернаку

24 апреля 1930 года

Мой дорогой Борис Леонидович,

Я знаю, какой удар для Вас смерть Маяковского[207]. Знаю – кем он был для Вас.

Обнимаю Вас крепко со всей любовью и со всей непроявленной дружбой.

Ваш С. Эфрон

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Борису Пастернаку

<ок. 28 апреля 1926 г.>

В одном ты прав – С.Я. единственное, что числится[208]. С первой встречи (1905 г., Коктебель). – «За такого бы я вышла замуж!» (17 лет).

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Л.Я. Эфрон (сестре Лиле)

< 1927 г., 9 ноября>

«Читала ли «5-й год» Пастернака? Прекрасная вещь – особенно вступление. Только мало кто поймет ее – и у нас, и у вас.

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Борису Пастернаку

1927

С места в карьер две просьбы, Борис. Вышли два Года, один С., другой Родзевичу. Когда я вчера сказала С., что буду просить у тебя книгу для Родзевича, он оскорбленно сказал: «А мне??» А мне (мне) почему-то в голову не пришло, конечно, в первую голову С., который – сделай это – всё равно вы судьбой связаны, и, знаешь – не только из-за меня – меня, (…), из-за круга и людей и чувствований, словом – все горы братья меж собой. У него к тебе отношение – естественное, сверхъестественное, из глубока большой души. И в этом его: а мне? было робкое и трогательное негодование: почему мимо него – Родзевичу, когда он та́к…

Пленный дух[209] (Фрагменты)

… приехал из Праги мой муж – после многих лет боев пражский студент-филолог[210].

Помню особую усиленную внимательность к нему Белого, внимание к каждому слову, внимание каждому слову, ту особую жадность поэта к миру действия, жадность, даже с искоркой зависти… (Не забудем, что все поэты мира любили военных.)

– Какой хороший ваш муж, – говорил он мне потом, – какой выдержанный, спокойный, безукоризненный. Таким и должен быть воин.

(…) Выдержанность воина скоро была взята на испытание, и вот как: Белый потерял рукопись. Рукопись своего «Золота в лазури» (…)

– Потерял рукопись! – с этим криком он ворвался ко мне в комнату. – Рукопись потерял! Золото потерял! В Лазури – потерял! Потерял, обронил, оставил, провалил! В каком-то из проклятых кафе, на которые я обречен, будь они трекляты! Я шел к вам, но потом решил – я хоть погибший человек, но я приличный человек – что сейчас вам не до меня, не хотел омрачать радости вашей встречи – вы же дети по сравнению со мной! вы еще в Парадизе! а я горю в аду! – (…) решил: сверну, один ввергнусь, словом – зашел в кафе: то, или другое, или третье (с язвительной усмешкой): сначала в то, потом в другое, потом в третье… И после – которого? – удар по ногам: нет рукописи! Слишком уж стало легко идти, левая рука слишком зажила своей жизнью – точно в этом суть: зажить своей жизнью! – в правой трость, а в левой – ничего… И это «ничего» – моя рукопись, труд трех месяцев, что – трех месяцев! Это – сплав тогда и теперь, я двадцать лет своей жизни оставил в кабаке… В каком из семи?

На пороге – недоуменное явление Сергея Яковлевича.

– Борис Николаевич рукопись потерял, – говорю я спешно, объясняя крик.

– Вы меня простите! – Белый[211] к нему навстречу. – Я сам временами слышу, как я ужасно кричу. Но – перед вами погибший человек.

– Борис Николаевич, дорогой, успокойтесь, найдем, отыщем, обойдем все места, где вы сидели, вы же, наверное, куда-нибудь заходили? Вы ее, наверное, где-нибудь оставили, не могли же вы потерять ее на улице.

Белый, упавшим голосом:

– Боюсь, что мог.

– Не могли. Это же вещь, у которой есть вес. Вы где-нибудь ее уже искали?

– Нет, я прямо кинулся сюда.

– Так идем…

И – пошли. И – пошло! Во-первых, не мог точно сказать, в которое кафе заходил, в которое – нет. То выходило, во все заходил, то – ни в одно. Подходим – то, войдем – не то. И, ничего не спросив, только обозрев, ни слова не сказав – вон. (…) Легкое пожатие кельнерских плечей, – и мы опять на улице. Но, выйдя: «А вдруг – это? Там еще вторая зала, я туда не заглянул». Сережа, великодушно: «Зайдем опять?» Но и вторая зала – неузнаваема.

В другом кафе – обратное: убежден, что был, – и стол тот, и окно так, и у кассирши та же брошь, все совпадает, только рукописи нет. «Aber der Herr war ja gar nicht bei uns (Но господин к нам вовсе не заходил), – сдержанно-раздраженно – о́бер. – Полчаса назад? За этим столом? Я бы помнил». (В чем не сомневаемся, ибо Белый – красный, с взлетевшей шляпой, с взлетевшими волосами, с взлетевшей тростью – действительно незабываем.)

(…) – Борис Николаевич, посмотрим в соседнем, – спокойно советует Сережа, мягко, но твердо увлекая его за порог, – тут ведь рядом еще одно есть. Вы легко могли перепутать.

– Это? Чтобы я в этом сидел? (Ехидно:) Не-ет, я в этом не сидел! Это – явно нерасполагающее, я бы в такое и не зашел. (Упираясь палкой в асфальт.) И сейчас не зайду.

Сережа, облегченно:

– Ну, тогда зайду я. А вы с Мариной здесь постойте…

Марина Цветаева – Н.П. Гронскому[212]

Понтайяк, 3го сентября 1928 г., понедельник

С<ережа> породы божественной, только старше тебя в довременном. С. из чистых сынов Божьих, меньше герой, чем святой. (В тебе совсем нет святости, другое ответвление божества.) Для ГЕРОЯ, даже звука этого, С. слишком – внутри себя и вещей. Он – праведник, а в жизни – мученик. Ты ни то, ни другое, ты – Heroïca (героика – лат.) чистейшей воды: чистейшего мрамора. Ты все то же сделаешь, что и С., но по-другому, из-за другого. У тебя – честь, у него – любовь (совесть, жалость: Христос). <…> Но – возвращаясь к С.: иного не ждала[213]. Во всех больших случаях жизни – божественен. (Ни тени жеста! т. е. осознания поступка.) А ты думаешь, я за другим могла бы быть 15 лет замужем, – я, которую ты знаешь? Это мое роковое чудо.

Рада, что увидел его помимо меня.

М. Цветаева – Р.Н. Ломоносовой[214]

12-го сентября 1929 г.

Нас четверо в семье: муж, за которого я вышла замуж, когда ему было 18 лет, а мне не было 17-ти, Сергей Яковлевич Эфрон, бывший доброволец (с Октябрьской Москвы до Галлиполи – всё, сплошь в строю, кроме лазаретов (три раненья) – потом пражский студент, ученик Кондакова (о котором Вы наверное слышали – иконопись, археология, архаика, – 80-летнее светило) – ныне один из самых деятельных – не хочу сказать вождей, не потому что не вождь, а потому что вождь – не то, просто – отбросив «один из» – сердце Евразийства. Газета «Евразия», единственная в эмиграции (да и в России) – его замысел, его детище, его горб, его радость. Чем-то, многим чем, а главное: совестью, ответственностью, глубокой серьезностью сущности, похож на Бориса, но – мужественнее[215].

Сергей Эфрон

Эмиграция

Есть в эмиграции особая душевная астма. Производим дыхательные движения, а воздуха нет. Которая весна, лето, осень и зима протекли, а вот не заполнили ни одного времени года – зима, как весна, лето, как осень. Все подменилось черными и красными цифрами календаря. День превратился в бесцветную временную единицу, отсекаемую неумолимым маятником. Желтый свет электрической лампы сменяет белые лучи солнца. И ничего больше.

Мир обесцветился и обезголосился. Словно вошли мы чудесным образом в кинематографический фильм без красок, без солнца, без воздуха, с белесым светом, с серыми лицами и с математическим, а не космическим пространством. Неутомимый тапер годами наколачивает по клавишам победоносный марш. Фильм мелькает, а… дышать нечем. И чем дальше, тем душнее, тем безвоздушнее.

Эта безвоздушность переносится и на человеческие отношения. Никогда раньше встречи с людьми не были столь многочисленны: в России десятки – здесь сотни знакомых. Но следы от тех бывших встреч насколько осязательнее, насколько длиннее, насколько значительнее здешних зарубежных. Как в поезде, перезнакомившись со всеми сопутчиками, забываешь их, пересев на узловой станции в другой, так и здесь – каждый переезд на новое место, каждая перемена службы связана с наплывом новых людей, новых отношений, новых связей и с почти хирургическим изъятием вашего человеческого вчера. Вместо свободного подбора к душевному и духовному сожительству человеческие отношения построены на случайной механической сцепленности.

И ни в чем так явственно не выявилась эта безвоздушность, как в зарубежной литературе. Эмиграция, столь богатая литературными именами, совершенно лишена своей литературы, художественных произведений, напитанных кровью эмигрантской жизни. «Митина любовь» Бунина[216], «Золотой узор» Зайцева[217], «На Блакитном поле» Ремизова[218], Степуновский «Переслегин»[219], Минцловские рассказы напитаны не здешним, а либо тамошним, либо бывшим. Муратов питается Италией[220], Алданов – историей[221], и ни один – эмиграцией. А, казалось бы, есть о чем писать. Казалось бы, трагедия нашего изгнанничества достаточно полнокровна для художественного перетворения. И, конечно, кровность этой трагедии не раз будет использована русской литературой в будущем.

Но в чем же дело? Куда исчез весь воздух? Или причиной всему тоска по Родине? Она – душит нас, закрывает глаза и уши, иссушает сердца?

А.В. Пешехонов[222] именно так и отвечает на поставленный вопрос (см. «Волю России» № VII). Он убежден, что громадное большинство эмиграции столь кровно связано с русским бытом, духом, стихией, что не может жить долгое время вне родины, не может органически войти в чуждую среду Запада; что вся эмиграция держится лишь химерической надеждой на скорое, очень скорое возвращение на Родину. Поэтому, рассеивая последовательно ряд миражей, питающих эту надежду, он не видит иного выхода, как либо возвращаться в Россию немедленно (закрыв глаза на ряд опасностей), либо твердо порешить остаться на чужбине и о возвращении не думать. Разбирая вопрос в личном порядке, он решает его для себя в первом виде: поеду в Россию, как только большевики меня пустят. Единственная задержка, следовательно, в формальном моменте – в разрешении большевиков. Для нас этот вопрос решается много сложнее, и к нему мы вернемся ниже, а сейчас рассмотрим причины «безвоздушности» русской эмиграции.

Мы готовы согласиться с г. Пешехоновым, что громадное большинство эмиграции живо надеждой на скорое возвращение, надеждой не только не обоснованной действительностью, но, более того, существующей наперекор ей. Да, эта надежда – главная действующая сила в образовании всего психического и бытового строя эмиграции. Она – основная предпосылка нашего эмигрантского мироощущения во всей его полноте. Мы смотрим не только на жизнь Запада из окон эмигрантского постоялого двора. И взгляд наш не является взглядом жадного на впечатления путешественника, а мертвым глазом застрявшего в пути, раздраженного, опустошенного, ничем, кроме расписания поездов, не интересующегося пассажира. Семь-восемь лет живем мы так, брюзжим друг на друга (совсем как в дороге), судим об окружающем нас мире по станционным строениям и буфетным стойкам, тщетно вперяем взгляд в заросшие чертополохом пути, вслушиваемся, не загудит ли долгожданный паровоз, с жадностью ожидаем прибытия свежей партии газет и особенно раскупаем те из них, которые печатают жирным шрифтом о скором прибытии застрявшего поезда. Одни ожидают броневика, изготовленного в мастерских Запада и носящего название «интервенции», другие – что поезд подастся с Востока и будет он сколочен в московских и петербургских мастерских под именем эволюции или революции. Но проходят годы, поезда нет и в помине, раздражение растет, мертвящая скука иссушает. Боремся же мы со скукою тоже по-дорожному – газетными листами. Пять лет, как под гипнозом, слушаем все тот же спор Керенского с Гессеном, Гессена с Милюковым, Павла Николаевича с Петром Бернгардовичем[223]. Вопрос – кто больше виноват – революционная демократия, старый режим или Временное Правительство, все с той же девственной свежестью разбирается в передовицах. Эмигрантский процесс обратен российскому – в России жизнь побеждает большевизм, здесь – жизнь побеждена десятками идеологий. Свежий воздух и солнечный свет пропускается через ряд политико-идеологических фильтров и спектров. Все кровавое и кровное, пережитое и переживаемое каждым из нас, перерабатывается в бескровную и некровную ходячую политическую формулу.

Вся душность эмигрантского бытия, главным образом, от этих двух причин: ожидание и «идеологичность» (что вовсе не синоним идейности). Ожидание умерщвляет волю к жизни, идеологичность – обесценивает, измельчает и опошляет ее. Ожидание загоняет нас на постоялый эмигрантский двор, «идеологичность» засоряет нам глаза и слух.

Для оправдания своего нежелания видеть, своей бездушности эмигрантская масса восприняла особого рода вульгарное евразийство. «Запад догнивает», «спасение с востока», «кризис безбожного демократизма», «западное мещанство», «механизация жизни и духа» и пр., и пр. – стали ходячими общими фразами. Чаще всего слова эти произносятся теми, кто западной культуры вовсе не знает, Восток представляет себе в виде родного Сивцева Вражка, Тулы, или 9-ой Рождественки на Песках, с атрибутами – самовара, дворника, прислуги, по-старому обставленного дома, по-старому сложившихся патриархальных отношений – всего того, что окружало прежнего обывателя. Русское православие противопоставляется «безбожному Западу» этими «евразийцами» не в качестве самоценности, а как служебная функция, долженствующая справиться с ненавистным большевизмом (в то же время Муссолини[224] приводит их в восторг, несмотря на борение с ним религиозной части Италии – католичества). Западное мещанство познано из столкновений с квартирными хозяйками, хотя по ядовитости петербургская хозяйка вряд ли уступит немецкой или чешской. А механизация жизни и духа представляется в виде автомобилей, унтергрунда и пр., в то время как подлинной жизни и духа Европы они и не пробовали. Это вульгарное евразийство попросту является линией наименьшего сопротивления. Неприятие и поверхностная критика по плечу каждому, в то время как творческое вхождение в жизнь Запада и со стороны евразийца, и со стороны западника требует волевого напряжения. Я сильно сомневаюсь, чтобы подобный массовый «евразиец», попав так или иначе в современную Россию, почувствовал творческий прилив воли. Ибо именно в современной России, по поступающим оттуда сведениям, пышно расцветает среди молодежи и безбожие, и марксистская механизация жизни и духа (советская мешанина из американизма и коммунизма), и самое бездушное из всех мещанств – нэп. И для того, чтобы бороться с этими явлениями, необходимо противопоставить им и положительную религиозность, и положительную духовность, и положительный идейный аристократизм. Другими словами, пришлось бы идти по линии наибольшего сопротивления. И я почти уверен, что именно этой линии массовый евразиец не выдержит. Для нее необходимо обладать собственным и твердым костяком, а не готовым общим покроем. Костяк же обретается через соприкосновение с жизнью, как бы она ни была далека нашим национальным навыкам. Входить в жизнь не означает подчиняться. Принимая близкое, я противопоставляю далекому – свое незыблемое. И горделивое – «не поймут», «не примут» – чаще всего бывает признаком, что ни понимать, ни принимать нечего. И, может быть, никогда европейцы не были так жадны на «русское» и даже на «евразийское», как теперь.

Итак, ожидание подсекает корни эмиграции, политическая поверхностная идеологичность обращает эмиграцию в подобие рождественской елки, пышно разукрашенной политическими лозунгами и иссыхающей изнутри, а «вульгарное евразийство» старается подпереть эту елку мертвыми подпорками непрочувствованного сознания своей национальной, евразийской исключительности.

Предчувствую возражения. Первое: порывая с ожиданием возвращения – я вообще порываю связь с Россией; мы эмигранты, а не колонисты, и надежда на возвращение является нашим главным жизненным импульсом.

Прежде всего, предлагая покончить с ожиданием, я не порываю не только с надеждою на возвращение, но тем более с Россией. Ожидание, о котором я говорю, бесплодно и бездейственно по существу своему. Эмигрант, говорящий, что он живет завтрашним днем и что поэтому вся его жизнь в Европе – сплошное «пока», сплошное изживание, неминуемо должен прийти либо к отчаянию и самоубийству (самоубийства начались давно), либо к сменовеховству[225], не идейному, а от отчаянной жизни (тоже началось давно). Взамен этого я говорю: надеясь на возвращение в Россию, я готов бороться и за ее освобождение, и за свое возвращение. Но я знаю, что возвращение это может произойти через годы и годы изгнания. Занеси меня судьба на необитаемый остров, я бы напряг всю энергию, чтобы жить. И, не теряя надежды, что вырвусь когда-нибудь на материк, я постарался бы взять от дней все, что можно взять, находясь на необитаемом острове. Останься я сидеть на берегу в ожидании спасительного корабля, я либо помер бы, либо сошел бы с ума. Если сказанное справедливо по отношению к Робинзону, то тем более оно справедливо по отношению к нам, находящимся в Европе. Разрыв с Россией, как это ни странно, наиболее резко выявляется у той группы эмигрантов, что ожидает своего возвращения чуть ли не завтра. Именно для них проходят совершенно незамеченными все российские послереволюционные процессы. Именно они ограничивают свою осведомленность в российских делах очередной политической сенсацией. Для связи с Россией и для познания ее требуется все та же творческая воля, у ожидающего эмигранта отсутствующая. Отсюда жадное поглощение эмиграцией красновского «За чертополохом»[226] и полное незнакомство ни с Леоновым, ни с Фединым, ни с Всеволодом Ивановым, ни с Бабелем[227] (та же линия наименьшего сопротивления).

В предыдущей статье своей (№ 6–7 «Пути в Россию») я уже говорил, что связь с Россией, познание России, всматривание в «родные туманы» – является исходной точкой всех наших действий и утверждений. И, думается, для многих переход на эмигрантскую оседлость только облегчит эту связь.

Возражение второе: ополчаясь на политические спектры и фильтры эмиграции, я тем самым лью воду на мельницу разлагателей эмиграции. Эмиграция – явление политическое. Политическая идеология – тот обруч, который эмиграцию связывает воедино. Мы не обыватели, а политические борцы. Отказаться от идеологии означает демобилизацию эмиграции, разложение ее, превращение борцов, вынужденных на временное бездействие, в обывательскую толпу.

Считаю глубочайшей ошибкой определение большинства эмиграции как политической. За исключением нескольких немногочисленных групп ее, являющихся политическими, вся остальная масса определяется совершенно иным – не политическим – признаком. Громадная часть эмиграции порождена добровольчеством (как теперь называют – белым движением). Добровольчество в основе своей было насыщено не политической, а этической идеей. Этическое – «не могу принять» решительно преобладало в нем над политическим «хочу», «желаю», «требую». В этом «не могу принять» была заключена вся моральная сила и значимость добровольчества. И, когда военная борьба кончилась поражением, добровольцы принесли с собой на чужбину все то же «не могу принять», являющееся главнейшим обоснованием и оправданием эмиграции. Это-то и есть обруч, стягивающий эмиграцию воедино, это-то и отличает современную российскую эмигрантскую массу от сословной монархической эмиграции Франции и от старой русской социалистической.

Но время добровольческой борьбы прошло, и сейчас антибольшевицкая работа сосредоточивается в ряде политических групп. Внешние и внутренние условия требуют совершенно иных методов борьбы. Тактика, приспособление к внешним условиям, связь с действительными антибольшевицкими группами в России являются уже задачами чисто политической работы, требующей, кроме героизма, качеств, я бы сказал, специфических. Хороший добровольческий офицер оказывается сплошь да рядом никаким подпольным борцом. Патриотизм, самоотверженность, ненависть к большевикам и даже сильно выраженное влечение к тому или иному политическому строю – недостаточны. Необходимо обладать особым психическим складом и редкой совокупностью способностей, чтобы отправиться в Россию для пропаганды, или для свершения террористического акта, или для связи с намеченной российской группой. Дай Бог, чтобы двухмиллионная эмиграция выделила, в конечном итоге, несколько тысяч (м. б. сотен?) политических бойцов. (Правда, возможна еще борьба с большевиками, так сказать, на «западном фронте», наподобие той, что ведут русские социалисты с западными. Но для этого необходимо войти в западную жизнь. И здесь требуется тщательный отбор работников.)

Что же делать остальным? Некоторые политические группы полагают, что вся эмигрантская масса должна быть втянута в политическую работу и борьбу. Эти группы измеряют свой удельный вес арифметическим подсчетом сочувствующих им эмигрантов. Но они не учитывают, что эмигрантское арифметическое количество – мертвый груз; что здесь имеет место все тот же выбор линии наименьшего сопротивления; что в лице этих тысяч и тысяч они обретают не борцов, а только чающих; что если эти чаяния удовлетворены не будут, то вся масса схлынет и начнет ломиться в другие двери. Подобное втягивание окончится печально как для той, так и для другой стороны.

Необходимо утвердиться в мысли, что этап «кавалерийского наскока» сменился «окопным сидением». Необходимо произвести раздел эмиграции политической от пребывающей по признаку «не могу принять»; насущнейшими задачами второго типа эмиграции являются – самоустройство на годы жизни за рубежом, пробуждение в себе воли к жизни, максимальная взаимопомощь, культурная и материальная, максимальная связь с Россией всеми возможными путями и уничтожение перегородок, отделяющих эмиграцию от окружающего мира. Нужно найти правильную линию общения с окружающей средой, чтобы оно не вылилось в денационализацию. Книга о детях эмиграции, выпущенная под ред. Зеньковского[228], вскрыла грозную опасность, надвигающуюся на эмигрантское молодое поколение. Для завоевания сносных условий жизни, для работы на культурном эмигрантском фронте, для создания объединений, преследующих указанные цели, сделано по сравнению с тем, что должно и что можно, – мало. Укрепление и рост материальной и культурной базы зарубежной России – боевая задача сегодняшнего дня, и от того, будет ли она выполнена, зависит самое бытие эмиграции. В этом деле не может быть ни правых, ни левых, – есть люди, объединенные одной культурой, одним языком, одним этическим неприятием большевизма. Сейчас борьба за существование – духовное и материальное, за исключением небольшого числа очагов, ведется разрозненно, часто каждым в одиночку и все по той же причине выжидания. Нужно объединить отдельные усилия, влить эту работу в организованные формы во всеэмигрантском масштабе, отмежевав ее от политической полемики и политического разъединения. Если это не будет выполнено, то от эмиграции через несколько лет останется политическая ее часть, а главная масса либо денационализуется, либо, опустошенная вконец, вернется в Россию.

Но, может быть, возвращение в Россию через советские полпредства и есть лучший выход из тяжкого, безвоздушного, эмигрантского бытия? Может быть, прав А.В. Пешехонов, задерживающийся меж нами, эмигрантами, до получения необходимой печати на паспорте? Следуя его разумному примеру, позволю себе и я разрешить этот вопрос лишь в личном порядке. Наши положения несхожи: как рядовому бойцу бывшей Добровольческой армии, боровшейся против большевиков, возвращение для меня связано с капитуляцией. Мы потерпели поражение благодаря ряду политических и военных ошибок, м.б. даже преступлений. И в тех, и в других готов признаться. Но то, за что умирали добровольцы, лежит гораздо глубже, чем политика. И эту свою правду я не отдам даже за обретение Родины. И не страх перед Чекой меня (да и большинство моих соратников) останавливает, а капитуляция перед чекистами – отказ от своей правды. Меж мной и полпредством лежит препятствие непереходимое – могила Добровольческой армии.

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

17 мая 1929

Чем дальше, тем больше завидую тому, что ты живешь в Москве. С моими теперешними взглядами жить здесь довольно нелепо.

10 декабря 1930

Видел недавно очень хороший здешний (немецкий) фильм. Инсценировка книги Ремарка «На Западе без перемен» (в русском переводе – «На Западном фронте без перемен». (…) В Германии расисты срывают демонстрацию фильма. Несомненно, Москва его купит. (…). Ты, верно, будешь иметь возможность видеть этот фильм в Москве. Вспомни меня тогда.

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Р.Н. Ломоносовой

4 декабря 1930

Пойдите, если не были, на потрясающий фильм по роману Ремарка «На Западном фронте без перемен». Американский. Гениальный.

1-го февраля 1930 г

Meudon (S. et О.)

2, Avenue Jeanne d’Arc

Муж болен: туберкулез легких, когда-то в ранней юности болел и вылечился. Сейчас в Савойе. Друзья сложились и устроили на два месяца в санаторию. Дальше – не знаю. Начал прибавлять. (1 м<етр> 87 сант<иметров> росту и 65 кило весу: вес костей! И тяжелая болезнь печени, тоже с юности, мешающая питанию, т. е. восстановлению легких. Заколдованный круг.)

11 марта 1931

Вчера – двойная радость: Ваше письмо и поздно вечером возвращение С<ергея> Я<ковлевича> с кинематогр<афического> экзамена – выдержал. Готовился он исступленно, а оказалось – легче легкого. По окончании этой школы (Path?) ему открыты все пути, ибо, к счастью, связи есть. Кроме того, он сейчас за рубежом лучший знаток советского кинематографа, у нас вся литература, – присылают друзья из России. А журнальный – статейный – навык у него есть: в Праге он затеял журнал «Своими путями» (который, кстати, первый в эмиграции стал перепечатывать советскую литературу, после него – все. А сначала – как ругали! «Куплен большевиками» и т. д.), в Париже редактировал «ВЕРСТЫ» и затем газету Евразию, в которой постоянно писал. Пришлю Вам № «Новой газеты» с его статьей, выйдет 15-го, – увидите и, если понравится, м. б., дорогая Раиса Николаевна, поможете ему как-нибудь проникнуть в английскую прессу. Тема (Сов<етский> Кинемат<ограф>) нова: из русских никто не решается, а иностранцы не могут быть так полно осведомлены из-за незнания языка и малочисленности переводов. <…>

В эту его деятельность (писательскую) я тверже верю, чем в кинооператорство: он отродясь больной человек, сын немолодых и безумно-измученных родителей (когда-нибудь расскажу трагедию их семьи), в 16 лет был туберкулез, (в 17 л<ет> встреча со мной, могу сказать – его спасшая), – болезнь печени – война – добровольчество – второй взрыв туберкулеза (Галлиполи) – Чехия, нищета, студенчество, наконец Париж и исступленная (он исступленный работник!) работа по евразийству и редакторству – в прошлом году новый взрыв туберкулеза. В постоянную непрерывную его работу в к<инематогра>фе верить трудно – работа трудная, в физически-трудных условиях. Подрабатывать ею – может.

Главное же русло, по которому я его направляю, – конечно, писательское. Он может стать одним из лучших теоретиков. И идеи, и интерес, и навык. В Чехии он много писал чисто-литер<атурных> вещей, некоторые были напечатаны. Хорошие вещи. Будь он в России – непременно был бы писателем. Прозаику (и человеку его склада, сильно общественного и идейного) нужен круг и почва: то́, чего здесь нет и не может быть.

29 августа 1931

Сергей Яковлевич тщетно обивает пороги всех кинематографических предприятий – КРИЗИС – и французы-профессионалы сидят без дела. А на завод он не может, да и не возьмут, ибо только-только хватает сил на «нормальный день», устает от всего. Сейчас он совсем извелся от неизвестности, не спит ночей и т. д.

Сергей Эфрон

С.Я Эфрон – Е.Я. Эфрон

29. IV – <19>-31

У меня к тебе спешное и серьезное дело. Я подал прошение о сов<етском> гражданстве. Мне необходима поддержка моего ходатайства в ЦИКЕ. Немедля сделай все, чтобы найти Закса[229], и попроси его от моего имени помочь мне. Передай ему, что обращаюсь к нему с этой просьбой с легким сердцем, как к своему человеку и единомышленнику. Что в течение пяти последних лет я открыто и печатно высказывал свои взгляды, и это дает мне право так же открыто просить о гражданстве. Что в моей честности и совершенной искренности он может не сомневаться. Мое прошение пошло из Парижа 24 июня. Следовательно, нужно очень торопиться.

Марина Цветаева

Страна

С фонарем обшарьте

Весь подлунный свет!

Той страны на карте –

Нет, в пространстве – нет.

Выпита как с блюдца, —

Донышко блестит.

Можно ли вернуться

В дом, который – срыт?

Заново родися –

В новую страну!

Ну-ка, воротися

На спину коню

Сбросившему! Кости

Целы-то – хотя?

Эдакому гостю

Булочник – ломтя

Ломаного, плотник –

Гроба не продаст!

Той ее – несчетных

Верст, небесных царств,

Там, где на монетах –

Молодость моя,

Той России – нету.

– Как и той меня.

Конец июня 1931

Сергей Эфрон

С.Я Эфрон – Е.Я. Эфрон. Отрывки из писем начала 30-х гг

28 сентября 1931

Я все пугаюсь, когда встречаю людей после очень длительной разлуки. Они все те же, а я изменился страшно. Они же говорят со мною, как с прежним, и, конечно, разочаровываются.

1932

Недавно прочел 2-ю ч. «Тихого Дона». Все знакомые места и лица. Исторически все очень правильно.

25 июня 1932

Мне здесь с каждым днем все труднее и отвратительнее. Я стосковался по своей работе – здесь же не работаю и не живу, а маюсь изо дня в день. Единственное, чем жив – мечтою о переезде.

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Анне Тесковой

16-го окт<ября> 1932 г., Кламар

…С<ергей> Я<ковлевич> совсем ушел в Сов<етскую> Россию, ничего другого не видит, а в ней видит только то, что хочет…

Марина Цветаева – С. Андрониковой-Гальперн[230]

12 октября 1933

…Сережа здесь, паспорта до сих пор нет, чем я глубоко – счастлива <…> я решительно не еду, а это (как ни грыземся!) после 20 лет совместности – тяжело…

Марина Цветаева – Наталье Гайдукевич[231]

1934 г. (лето)

…Встретила я чудесного одинокого мальчика (17 лет), только что потерявшего боготворимую мать и погодка-брата. Я, когда выходила замуж, была (впрочем, отродясь) человеком сложившимся, он – нет, и вот, за эти двадцать лет непрестанного складывания, сложился в другое, часто – неузнаваемое (…) Сережа рвется в Россию, хочет быть новым человеком, все то – принял, и только этим живет, и меня тянет, а я не хочу и не могу… Жизни совершенно врозь.

1934 г. (лето)

… В каких-то основных линиях» духовности, бескорыстности, отрешенности мы сходимся (он – прекрасный человек).

Страховка жизни[232] Фрагмент

Сидели, мирно ужинали, – а может, и обедали, дело слов, ибо салат все тот же, – итак, сливая русский ужин с французским обедом в римском салате, – ели: отец, мать и сын.

(…) В эту секунду раздался стук в дверь (…) На пороге, в полной тьме площадки, стоял кто-то очень высокий, с шляпой в руке.

– Извините, сударыня, – сказал он молодым голосом, – я – инспектор…

Мать, отступив, тем – впустила. Молодой человек по ее пятам шагнул в кухню, где и стал – между обеденным столом, посудным столом, газом, плитой, раковиной и стульями обедающих – вроде как бы на единственной сухой от прилива и твердой между пропастями пяди: одной ногой, перекинув через нее вторую, левую.

– Да? – не подымая глаз, спросила бровями мать, уже усевшись за салат.

– Простите, что я нарушаю ваш обед, но я инспектор и…

(…) – Вы, кажется, не понимаете по-французски, – осведомился он, этим доводя до сознания присутствующих, что они с самой секунды его входа, в ответ на все его речи, не только не произнесли ни одного слова, но даже слога, так что он законно мог бы спросить: “Вы, кажется, лишены дара речи?”

– О нет! – воскликнула мать, задетая за живое, и от этого, действительно, оживая. – Мы отлично понимаем. Но, простите, что вам от нас нужно? (…)

– Страховка жизни, – разве я вам этого не сказал? —

(…) (Переводя глаза на тонкие, с длинными пальцами, руки мужа:)

– Ваш муж – художник?

– Нет, – выдавил муж.

– Нет? – удостоверился он у жены.

– Нет, – подтвердила жена.

– Любопытно, – задумался он, – я был уверен, что он художник. Я, вообще, буду говорить с вами, потому что ваш супруг имеет вид не понимающего по-французски. (…) Представьте себе, Madame, что вы имеете несчастье потерять своего мужа, – развязно, точно говоря не о здесь присутствующем, явно живущем и жующем муже, а о каком-то аллегорическом лице, которого та никогда и в глаза не видала и потерять которого, посему, никак не может. – И останетесь одна, с тремя малолетними детьми, младшим – грудным.

– У меня нет грудных детей, – ответила она, – мальчику, которого вы видите, девять лет.

– Но у других есть, вы же не можете сказать, что у других их нет, – ласково (так урезонивают успешного, но завравшегося ученика на экзамене) поправил инспектор. – Я знал одну женщину, у нее было шестеро малолетних, и когда ее муж упал со стройки…

– Ох! – вскрикнула она, содрогаясь от этого ужасного видения. – Какой ужас! С высока упал?

– Да, с седьмого, – подтвердил инспектор, утверждаясь на второй ноге, – и я сам выдал ей премию. Вы думаете – она не была рада?

– Какой ужас! – вторично и совсем по-другому воскликнула слушательница. – Какой ужас – радость таким деньгам!

– Но у нее были дети, – наставительно продолжал инспектор, – шестеро малолетних детей, и она не смерти их отца радовалась, а их благополучию. И если бы вы, Madame, имели несчастье лишиться своего мужа…

– Слушайте! – воскликнула она. – Вы уже второй раз говорите мне о смерти моего мужа. Это противно. У нас так не делают, при живом. Мы – иностранцы, я даже вам скажу, что мы – русские, и (уже на ходу, переходя в другую комнату за папиросами) русские своими ушами таких вещей слышать не могут, русские могут слышать только про свою смерть. Да!

– Madame, – звучал уже из коридора голос молодого человека, – вы меня не так поняли, я вовсе не хотел сказать, что вы непременно потеряете своего мужа, я только хотел сказать, что это с вами, как со всякой, может случиться.

– Теперь вы это говорите в третий раз! – взорвалась молодая женщина, уже куря и идя прямо на него и этим водворяя его в кухню. – И я этого больше слышать не хочу. Если это – страховка жизни, объявляю вам, что я чужих жизней не страхую.

– Но если Monsieur сам бы застраховал свою?

– Ни чужих, ни своих, это у нас не в крови, а кроме того, у нас нет денег, мы должны переезжать на другую квартиру, и…

– Но мое предложение как раз и рассчитано на лиц, переезжающих на другую квартиру. Во время квартирного переезда тоже могут быть несчастные случаи: стоявший шкаф, например, – шкаф, стоявший двадцать лет, – зеркальный шкаф, вы меня понимаете? – внезапно падает, и…

(“Какой ужас! – и она даже закрыла глаза. – Именно наш шкаф, данный нам именно за нестойкость…”)

– Мы не боимся падающих шкафов, – твердо сказала она, – мы, конечно, все делаем, чтобы шкаф не упал, но когда шкаф – падает, это – судьба, понимаете? Так вам ответит каждый русский.

– Русские всегда говорят “нет”, – задумчиво сказал молодой человек, покачиваясь в коленях, – в Медоне (я живу в Медоне) есть целый русский дом, который не говорит по-французски. Стучишь в дверь, выходит господин или дама и говорит: “Niet”. Тогда я сразу ухожу, потому что знаю, что меня не поймут. Да, не часто меня понимают так, как вы, Madame. И, чтобы возвратиться к страховке…

– Лучше не возвращайтесь! – горячо и сердечно воскликнула она. – У нас все резоны не страховаться: во-первых, мы совершенно бедны и, все равно, не будем платить, предупреждаю вас, как честный человек, – вы будете ходить и ничего не будете получать, вы будете писать, и мы никогда не будем отвечать, – во-вторых, а для нас во-первых, – это нам, моему мужу и мне, претит одна мысль о деньгах за смерть кого-нибудь из нас.

– Monsieur думает – как вы? – спросил инспектор. – Он как будто не понимает по-французски.

– Он отлично понимает и думает совершенно как я. (И, чтобы как-нибудь загладить, рассеять:) Может, – когда мой сын вырастет и женится… Но мы – другого поколения, лирического поколения… (И, видя, что на этот раз он не понимает:) Мы – “сантиментальные”, “суеверные”, “фаталисты”, вы, наверное, уже об этом слышали?

(…) простите, если я чем-нибудь задел ваши чувства… Вы любите своего мужа, у вас очаг, вам страховка так же не поможет, как и мне, я теперь вас понял…

И, нажав, на этот раз, ручку двери, на которую столько раз уже, беспоследственно, клал руку, с глубоким поклоном:

– Благодарствуйте и простите.

– Вы с ума сошли! – взорвался муж, зверем выскакивая из-за стола. – Я из-за вас всюду опоздал!

– Почему же вы не вышли? – спросила она, сама сознавая лицемерие вопроса.

– Почему? Да потому, что вы с ним загородили дверь, я как в западне сидел.

(…) Проводив мужа, то есть получив в руку, вместо руки, ручку захлопнувшейся за ним двери, и уложив сына, пошедшего в постель, как камень ко дну, и только тогда, да и то не сразу, придя в себя, – во всем этом была напряженность сна (…) она встала к столу…

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е.Я. Эфрон

26 августа 1934

Почти все мои друзья уехали в Сов. Россию. Радуюсь за них и огорчаюсь за себя. Главная задержка – семья, и не так семья в целом, как Марина. С нею ужасно трудно. Прямо не знаю, что и делать…

Марина Цветаева

Устный рассказ Марины Цветаевой Лидии Чуковской в августе 1941 года

Сергей Яковлевич принес однажды домой газету – просоветскую, разумеется, – где были напечатаны фотографии столовой для рабочих на одном из провинциальных заводов. Столики накрыты тугими крахмальными скатертями; приборы сверкают; посреди каждого стола – горшок с цветами. Я ему говорю: а в тарелках – что? А в головах – что?

Марина Цветаева – А.А. Тесковой

15 февраля 1936. Ванв

…Не знаете ли Вы, дорогая Анна Антоновна, хорошей гадалки в Праге? Ибо без гадалки мне, кажется, не обойтись. Все свелось к одному: ехать или не ехать. (Если ехать – так навсегда).

Вкратце: и Сергей Яковлечич, и Аля, и Мур – рвутся. Вокруг – угроза войны и революции, вообще – катастрофических событий, (…) Наконец – у Мура здесь никаких перспектив, Я же вижу этих двадцатилетних – они в тупике (…). Это – за.

Против: Москва превращена в Нью-Йорк: в идеологический Нью-Йорк, – ни пустырей, ни бугров, – асфальтовые озера с рупорами громкоговорителей и колоссальными рекламами: нет, не с главного начала: Мур, которого у меня эта Москва сразу всего, с головой отберет. И второе главное: я – с моей Furchtlosigkeit (бесстрашие – нем.), я, не умеющая не-ответить, я, не могущая подписать приветственный адрес великому Сталину, ибо не я его назвала великим и – если даже велик – это не мое величие и – м.б. важней всего – ненавижу каждую торжествующую, казенную церковь…

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

27 апреля 1929

Как тебе нравится мой сын? (…) Очень волевой, здоровый, самоутверждающийся (…) Все время требует, чтобы его везли в Россию. Французов презирает.

26 августа 1936

Исключительно способен и умен. Ему, конечно, надо ехать (…) Здесь исковеркается.

лето 1935

Последние стихи ее очень замечательны, и вообще одарена она, как дьявол.

4 декабря 1935

Марина много работает. Мне горько, что из-за меня она здесь. Ее место, конечно, там. Но беда в том, что в последнее время у нее появилась какая-то жизнебоязнь. И как вырвать ее из этого состояния – ума не приложу! (…)

Во всяком случае через год-два перевезем ее обратно – только не в Москву, а куда-нибудь на Кавказ.

18 марта 1936

Марина человек социально совершенно дикий, и ею нужно руководить, как ребенком.

31 июля 1936

Марина работает над переводом Пушкина (не своего) на франц. язык. Получается у нее, насколько могу судить, замечательно. Так, как, верно, написал бы сам Пушкин. Особенно хорошо переведено «Прощай, свободная стихия!».

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Анне Тесковой

29 марта, 1936

Сергей Яковлевич предлагает Тифлис (Рай). – А Вы? – А я – где скажут: я давно перед страной в долгу.

Значит, и жить не вместе, ибо я в Москву не хочу: жуть! (Детство – юность – Революция – три разные Москвы: точно живьем в сон, сны – и ничто не похоже! Все – неузнаваемо!)

Вот – моя личная погудка…

1936, 7 июня

Нынче, 5 (18) мая исполнилось 25 лет с нашей первой встречи – в Коктебеле, у Макса, я только что приехала, он сидел на скамеечке перед морем: всем Черным морем! – и ему было 17 лет. Оборот назад – вот закон моей жизни. Как я при этом могу быть коммунистом? И – достаточно их без меня. Скоро весь мир будет! Мы – последние могикане…

Марина Цветаева – Вере Буниной[233]

1934, 24 августа

Сережа сейчас этот мир действенно отталкивает, ибо его еще любит, от него еще страдает.

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

1936, сентябрь

Следишь ли за тем, что происходит в Испании? Я переживаю все это кровно, прямо физически. Ночами спать не могу. Ничего делать не могу. Ни читать, ни писать, ни думать. Это удивительный народ, и его судьба на совести всех нас. И как раз в эти дни судьба его решается.

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Анне Тесковой

24 сентября 1938

Дорогая Анна Антоновна!

Нет слов, но они должны быть. (…) День и ночь, день и ночь думаю о Чехии, живу в ней, с ней и ею, чувствую изнутри нее: ее лесов и сердец. Вся Чехия сейчас одно огромное человеческое сердце, бьющееся только одним: тем же, чем и мое.

10 ноября 1938

Я (…) (в первый раз в жизни!) читаю все газеты, и первый вопрос Муру, приходящему с газетой: «А что с Чехией?».

26 декабря 1938

Я никогда, ни-ког-да, ни разу не жалела, что мне не двадцать лет. И вот – в первый раз за все свои не-двадцать – говорю: Я бы хотела быть чехом – и чтобы мне было двадцать лет: чтобы дольше – драться.

Марина Цветаева – Анне Тесковой

1936, 7 июня (продолжение)

Сергея Яковлевича держать здесь дольше не могу – да и не держу – без меня не едет, чего-то выжидает (моего «прозрения») – не понимая, что я – такой умру.

Я бы на его месте: либо-либо. Летом еду. Едете?

И я бы, конечно, сказала: да, ибо – не расставаться же. Кроме того, одна я здесь с Муром пропаду.

Но он этого на себя не берет, ждет, чтобы я добровольно – сожгла корабли (по нему – распустила все паруса).

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Марине Цветаевой и сыну[234]

октябрь 1937. Записка:

Мариночка, Мурзил, обнимаю вас тысячу раз. Мариночка, эти дни с Вами – самое значительное, что было у нас с Вами. Вы мне столько дали, что и выразить невозможно. Подарок на рождение!!! Мурзил – помогай маме. (Внизу – рисунок льва.)

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Ариадне Берг

26 октября 1937

Дорогая Ариадна,

Если я Вам не написала до сих пор – то потому, что не могла. (…) совершенно разбита событиями, которые (…) беда, а не вина. Скажу Вам, как сказала на допросе.[235]

– C’est le plus loyal, le plus noble et le plus humain des hommes. – Mais sa bonne foi a pu être abusée. – La mienne en lui – jamais.

(Он самый честный, самый благородный, самый человечный человек. Его доверие могло быть обмануто. Мое к нему – никогда – франц.).

Марина Цветаева – Анне Тесковой

17 ноября 1937

Отвечаю сразу: Сергей Яковлевич ни при чем: так, как он жил с нами этим летом на море, мог жить только человек со спокойной совестью, а он – живая совесть (…) я его знаю с 5-го мая 1911 г, то есть 26 лет. Полиция мне в конце допроса, длившегося с утра до позднего вечера, сказала – если бы он был здесь, он бы остался на свободе, – он нам необходим только как звено дознания.

Это у следователя, изведенного за долгий день не меньше меня (…) вырвалось. (…) Словом, дорогая Анна Антоновна, будьте совершенно спокойны: ни в чем низком, недостойном, бесчеловечном он не участвовал[236]. Вы помните его глаза? С такими глазами умирают, а не убивают. Над ним еще в армии смеялись, что всех спасает от расстрела. Он весь – свои глаза.

7 июня 1939

Дорогая Анна Антоновна! (…) Это – мой последний привет. Все дни – бешеная переписка, и разборка, и укладка, и бешеная жара (бешеных собак), в обычное время я бы задыхалась, но сейчас я и так задохнулась всем и, как йог, ничего не чувствую. Жалею Мура, который – от всего – извелся – не находит себе места – среди этого развала. Ну – скоро конец, а конец – всегда покой. (Конца – нет, п. ч. сразу – начало).

Спасибо за ободрение, Вы сразу меня поняли (…) выбора не было: нельзя бросать человека в беде, я с этим родилась…

Часть шестая – заключительная. Возвращение в Россию. Гибель

Москва

Марина Цветаева

Из последних Записных книжек

18 июня приезд в Россию. 19-го в Болшево, свидание с больным С. Неуют. За керосином, С. покупает яблоки. Постепенное щемление сердца (…).

Обертон – унтертон всего – жуть. (…) И непривычный деревянный пейзаж. Отсутствие камня, в данном случае – отсутствие просто устоя.

Болезнь С. Страх его сердечного страха. (…) Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С. бессилен совсем, во всем. (Разворачиваю рану. Живое мясо. Короче:)

27-го в ночь арест Али…

Марина Цветаева – Л.П. Берии[237]

23-го декабря 1939 г. Голицыно, Белорусской ж<елезно>й д<ороги> Дом отдыха писателей

Товарищ Берия,

Обращаюсь к Вам по делу моего мужа, Сергея Яковлевича Эфрона-Андреева, и моей дочери – Ариадны Сергеевны Эфрон, арестованных: дочь – 27-го августа, муж – 10-го октября сего 1939 года.

Но прежде чем говорить о них, должна сказать Вам несколько слов о себе.

Я – писательница, Марина Ивановна Цветаева. В 1922 г. я выехала за границу с советским паспортом и пробыла за границей – в Чехии и Франции – по июнь 1939 г., т. е. 17 лет. В политической жизни эмиграции не участвовала совершенно, – жила семьей и своими писаниями. Сотрудничала главным образом в журналах «Воля России» и «Современные записки», одно время печаталась в газете «Последние новости», но оттуда была удалена за то, что открыто приветствовала Маяковского. Вообще – в эмиграции была и слыла одиночкой. («Почему она не едет в Советскую Россию?») В 1936 г. я всю зиму переводила для французского революционного хора (Chorale Révolutionnaire) русские революционные песни, старые и новые, между ними – Похоронный марш («Вы жертвою пали в борьбе роковой»), а из советских – песню из «Веселых ребят», «Полюшко – широко поле» и многие другие. Мои песни – пелись.

В 1937 г. я возобновила советское гражданство, а в июне 1939 г. получила разрешение вернуться в Советский Союз. Вернулась я, вместе с 14-летним сыном Георгием, 18-го июня 1939 г., на пароходе «Мария Ульянова», везшем испанцев.

Причины моего возвращения на родину – страстное устремление туда всей моей семьи: мужа – Сергея Эфрона, дочери – Ариадны Эфрон (уехала первая, в марте 1937 г.) и моего сына Георгия, родившегося за границей, но с ранних лет страстно мечтавшего о Советском Союзе. Желание дать ему родину и будущность. Желание работать у себя. И полное одиночество в эмиграции, с которой меня давным-давно уже не связывало ничто.

При выдаче мне разрешения мне было устно передано, что никогда никаких препятствий к моему возвращению не имелось.

Если нужно сказать о происхождении – я дочь заслуженного профессора Московского университета, Ивана Владимировича Цветаева, европейской известности филолога (открыл одно древнее наречие, его труд «Осские надписи»), основателя и собирателя Музея изящных искусств – ныне Музея изобразительных искусств. Замысел музея – его замысел, и весь труд по созданию музея: изысканию средств, собиранию оригинальных коллекций (между ними – одна из лучших в мире коллекций египетской живописи, добытая отцом у коллекционера Мосолова), выбору и заказу слепков и всему музейному оборудованию – труд моего отца, безвозмездный и любовный труд 14-ти последних лет его жизни. Одно из ранних моих воспоминаний: отец с матерью едут на Урал выбирать мрамор для музея. Помню привезенные ими мраморные образцы. От казенной квартиры, полагавшейся после открытия музея отцу, как директору, он отказался и сделал из нее 4 квартиры для мелких служащих. Хоронила его вся Москва – все бесчисленные его слушатели и слушательницы по университету, Высшим женским курсам и консерватории, и служащие его обоих музеев (он 25 лет был директором Румянцевского музея).

Моя мать – Мария Александровна Цветаева, рожд<енная> Мейн, была выдающаяся музыкантша, первая помощница отца по созданию музея и рано умерла.

Вот – обо мне.

Теперь о моем муже – Сергее Эфроне.

Сергей Яковлевич Эфрон – сын известной народоволки Елизаветы Петровны Дурново (среди народовольцев «Лиза Дурново») и народовольца Якова Константиновича Эфрона. (В семье хранится его молодая карточка в тюрьме, с казенной печатью: «Яков Константинов Эфрон. Государственный преступник».) О Лизе Дурново мне с любовью и восхищением постоянно рассказывал[238] вернувшийся в 1917 г. Петр Алексеевич Кропоткин[239] и поныне помнит Николай Морозов[240]. Есть о ней и в книге Степняка «Подпольная Россия»[241], и портрет ее находится в Кропоткинском музее.

Детство Сергея Эфрона проходит в революционном доме, среди непрерывных обысков и арестов. Почти вся семья сидит: мать – в Петропавловской крепости, старшие дети – Петр, Анна, Елизавета и Вера Эфрон – по разным тюрьмам. У старшего сына, Петра, два побега. Ему грозит смертная казнь, и он эмигрирует за границу. В 1905 году Сергею Эфрону, 12-летнему мальчику, уже даются матерью революционные поручения. В 1908 г. Елизавета Петровна Дурново-Эфрон, которой грозит пожизненная крепость, эмигрирует с младшим сыном. В 1909 г. трагически умирает в Париже – кончает с собой ее 13-летний сын, которого в школе задразнили товарищи, а вслед за ним и она. О ее смерти есть в тогдашней «Юманитэ».

В 1911 г. я встречаюсь с Сергеем Эфроном. Нам 17 и 18 лет. Он туберкулезный. Убит трагической гибелью матери и брата. Серьезен не по летам. Я тут же решаю никогда, что бы ни было, с ним не расставаться и в январе 1912 г. выхожу за него замуж.

В 1913 г. Сергей Эфрон поступает в Московский университет, филологический факультет. Но начинается война, и он едет братом милосердия на фронт. В октябре 1917 г. он, только что окончив Петергофскую школу прапорщиков, сражается в Москве в рядах белых и тут же едет в Новочеркасск, куда прибывает одним из первых 200 человек. За все добровольчество (1917 г. – 1920 г.) – непрерывно в строю, никогда в штабе. Дважды ранен.

Все это, думаю, известно из его предыдущих анкет, а вот что, может быть, не известно: он не только не расстрелял ни одного пленного, а спасал от расстрела всех кого мог, – забирал в свою пулеметную команду. Поворотным пунктом в его убеждениях была казнь комиссара – у него на глазах – лицо, с которым этот комиссар встретил смерть. – «В эту минуту я понял, что наше дело – ненародное дело».

– Но каким образом сын народоволки Лизы Дурново оказывается в рядах белых, а не красных? – Сергей Эфрон это в своей жизни считал роковой ошибкой. Я же прибавлю, что так ошибся не только он, совсем молодой тогда человек, а многие и многие, совершенно сложившиеся люди. В добровольчестве он видел спасение России и правду, когда он в этом разуверился, – он из него ушел, весь, целиком – и никогда уже не оглянулся в ту сторону.

Но возвращаюсь к его биографии. После Белой армии – голод в Галлиполи и в Константинополе, и, в 1922 г., переезд в Чехию, в Прагу, где поступает в университет – кончать историко-филологический факультет. В 1923 г. затевает студенческий журнал «Своими путями» – в отличие от других студентов, ходящих чужими – и основывает студенческий демократический Союз, в отличие от имеющихся монархических. В своем журнале первый во всей эмиграции перепечатывает советскую прозу. С этого часа его «полевение» идет неуклонно. Переехав в 1925 г. в Париж, присоединяется к группе евразийцев и является одним из редакторов журнала «Версты», от которых вся эмиграция отшатывается. Если не ошибаюсь – уже с 1927 г. Сергея Эфрона зовут «большевиком». Дальше – больше. За верстами – газета евразия (в ней-то я и приветствовала Маяковского, тогда выступившего в Париже), про которую эмиграция говорит, что это – открытая большевицкая пропаганда. Евразийцы раскалываются: правые – левые. Левые, оглавляемые Сергеем Эфроном, скоро перестают быть, слившись с Союзом возвращения на Родину.

Когда в точности Сергей Эфрон стал заниматься активной советской работой – не знаю, но это должно быть известно из его предыдущих анкет. Думаю – около 1930 г. Но что я достоверно знала и знаю – это о его страстной и неизменной мечте о Советском Союзе и о страстном служении ему. Как он радовался, читая в газетах об очередном советском достижении, от малейшего экономического успеха – как сиял! («Теперь у нас есть то-то… Скоро у нас будет то-то и то-то…») Есть у меня важный свидетель – сын, росший под такие возгласы и с пяти лет другого не слыхавший.

Больной человек (туберкулез, болезнь печени), он уходил с раннего утра и возвращался поздно вечером. Человек – на глазах – горел. Бытовые условия – холод, неустроенность квартиры – для него не существовали. Темы, кроме Советского Союза, не было никакой. Не зная подробности его дел, знаю жизнь его души день за днем, все это совершилось у меня на глазах, – целое перерождение человека.

О качестве же и количестве его советской деятельности могу привести возглас парижского следователя, меня после его отъезда допрашивавшего: «Mais Monsieur Efron menait une activite sovietique foudroyante!» («Однако, господин Эфрон развил потрясающую советскую деятельность!») Следователь говорил над папкой его дела и знал эти дела лучше, чем я (я знала только о Союзе возвращения и об Испании). Но что я знала и знаю – это о беззаветности его преданности. Не целиком этот человек, по своей природе, отдаться не мог.

Все кончилось неожиданно. 10-го октября 1937 г. Сергей Эфрон спешно уехал в Союз. А 22-го ко мне явились с обыском и увезли меня и 12-летнего сына в парижскую Префектуру, где нас продержали целый день. Следователю я говорила все, что знала, а именно: что это самый благородный и бескорыстный человек на свете, что он страстно любит свою родину, что работать для республиканской Испании – не преступление, что знаю его – 1911 г. – 1937 г. – 26 лет – и что больше не знаю ничего. Через некоторое время последовал второй вызов в Префектуру. Мне предъявили копии телеграмм, в которых я не узнала его почерка, и меня опять отпустили и уже больше не трогали.

С октября 1937 г. по июнь 1939 г. я переписывалась с Сергеем Эфроном дипломатической почтой, два раза в месяц. Письма его из Союза были совершенно счастливые – жаль, что они не сохранились, но я должна была их уничтожать тотчас же по прочтении – ему недоставало только одного: меня и сына.

Когда я 19-го июня 1939 г., после почти двухлетней разлуки, вошла на дачу в Болшево и его увидела – я увидела больного человека. О болезни его ни он, ни дочь мне не писали. Тяжелая сердечная болезнь, обнаружившаяся через полгода по приезде в союз – вегетативный невроз. Я узнала, что он эти два года почти сплошь проболел – пролежал. Но с нашим приездом он ожил, – за два первых месяца ни одного припадка, что доказывает, что его сердечная болезнь в большой мере была вызвана тоской по нас и страхом, что могущая быть война разлучит навек… Он стал ходить, стал мечтать о работе, без которой изныл, стал уже с кем-то из своего начальства сговариваться и ездить в город… Все говорили, что он действительно воскрес…

И – 27-го августа – арест дочери.

Теперь о дочери. Дочь моя, Ариадна Сергеевна Эфрон, первая из всех нас уехала в Советский Союз, а именно 15 марта 1937 г. До этого год была в Союзе возвращения на Родину. Она очень талантливая художница и журналистка. И абсолютно лояльный человек. В Москве она работала во французском журнале «Ревю де Моску» (Страстной бульвар, д<ом> 11) – ее работой были очень довольны. Писала (литературное) и иллюстрировала, отлично перевела стихами поэму Маяковского. В Советском Союзе себя чувствовала очень счастливой и никогда ни на какие бытовые трудности не жаловалась.

А вслед за дочерью арестовали – 10-го октября 1939 г., ровно два года после его отъезда в Союз, день в день, – и моего мужа, совершенно больного и истерзанного ее бедой.

Первую денежную передачу от меня приняли: дочери – 7-го декабря, т. е. 3 месяца, 11 дней спустя после ее ареста, мужу – 8-го декабря, т. е. 2 месяца без 2-х дней спустя ареста. Дочь п<…>[242]

7-го ноября было арестовано на той же даче семейство Львовых[243], наших сожителей, и мы с сыном оказались совсем одни, в запечатанной даче, без дров, в страшной тоске.

Я обратилась в Литфонд, и нам устроили комнату на 2 месяца, при Доме отдыха писателей в Голицыне, с содержанием в Доме Отдыха после ареста мужа я осталась совсем без средств. Писатели устраивают мне ряд переводов с грузинского, французского, немецкого языков. Еще в бытность свою в Болшеве (ст<анция> Болшево, Северной ж<елезной> д<ороги>. Поселок Новый Быт, дача 4/33) я перевела на французский ряд стихотворений Лермонтова – для «Ревю де Моску» и интернациональной литературы». Часть из них уже напечатана.

Я не знаю, в чем обвиняют моего мужа, но знаю, что ни на какое предательство, двурушничество и вероломство он не способен. Я знаю его – 1911 г. – 1939 г. – без малого 30 лет, но то, что знаю о нем, знала уже с первого дня: что это человек величайшей чистоты, жертвенности и ответственности. То же о нем скажут друзья и враги. Даже в эмиграции, в самой вражеской среде, никто его не обвинил в подкупности, и коммунизм его объясняли «слепым энтузиазмом». Даже сыщики, производившие у нас обыск, изумленные бедностью нашего жилища и жесткостью его кровати (– «Как, на этой кровати спал г<осподи>н Эфрон?»), говорили о нем с каким-то почтением, а следователь – так тот просто сказал мне: – «Г<осподи>н Эфрон был энтузиаст, но ведь энтузиасты тоже могут ошибаться…»

А ошибаться здесь, в Советском Союзе, он не мог, потому что все 2 года своего пребывания болел и нигде не бывал.

Кончаю призывом о справедливости. Человек душой и телом, словом и делом служил своей родине и идее коммунизма. Это – тяжелый больной, не знаю, сколько ему осталось жизни – особенно после такого потрясения. Ужасно будет, если он умрет неоправданный.

Если это донос, т. е. недобросовестно и злонамеренно подобранные материалы, – проверьте доносчика.

Если же это ошибка – умоляю, исправьте, пока не поздно.

Марина Цветаева

Сергей Эфрон

Отрывки из протоколов допросов С.Я. Эфрона

– Почему вы скрываете связь с иностранными разведками?

– Я не скрываю, а отрицаю это.

– Думаете, вам удастся уйти от ответственности?

– Я принимаю ответственность за всю мою прошлую жизнь, но не могу принять на себя ответственность за то, чего не было. <…>

– А какую антисоветскую работу вела ваша жена?

– Никакой антисоветской работы моя жена не вела. Она всю жизнь писала стихи и прозу. В некоторых своих произведениях она высказывала взгляды несоветские…

– Не совсем это так, как вы изображаете. Мы знаем, например, что в Праге ваша жена активно участвовала в издаваемых эсерами газетах и журналах. Ведь это факт?

– Да, это факт. Она была эмигранткой и писала в эмигрантские газеты, но антисоветской деятельностью она не занималась

– Непонятно. Белоэмигранты в своих изданиях излагали тактические установки борьбы против СССР. Что может быть общего с ними у человека, не разделяющего этих установок?

– Я не отрицаю того факта, что моя жена печаталась в белоэмигрантской прессе, однако никакой политической антисоветской работы она не вела…

Сергей Эфрон – Максу Волошину (из давнего письма)

1923 год

Я с детства (и недаром) боялся (и чуял) внешней катастрофичности, под знаком которой родился и живу…

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Е. Эфрон

3 октября 1940

Милая Лиля, спешу Вас известить: Сережа на прежнем месте. Я сегодня сидела в приемной полумертвая, п. ч. 30-го мне в окне сказали, что он на передаче не числится. (…) Да, а 10-го годовщина, и день рождения, и еще годовщина: трехлетия отъезда. Але я на ее годовщину, 27-го, носила передачу. Сереже, наверное, не удастся…

Марина Цветаева – Але в лагерь

1941, 18 мая

Дорогая Аля! Сегодня – 30 лет назад – мы встретились с папой: 5-го мая 1911 года. Я купила желтых цветов – вроде кувшинок – и вынула из сундучных дебрей его карточку, которую сама снимала, когда тебе было лет четырнадцать – и потом пошла к Лиле, и она, конечно, не помнила.

А я все годы помнила, и кажется, всегда одна, п.ч. папа все даты помнит, но как-то по-своему…

Из последних Записных книжек Марины Цветаевой

Я (что-то вынимая):

– Разве Вы не видели? Такие чудные рубашки!

– Я на Вас смотрел!

Из медицинской справки о состоянии подследственного Сергея Эфрона, данной врачом больницы Бутырской тюрьмы

Тревожен, мысли о самоубийстве, подавлен, ощущает чувство невероятного страха и ожидания чего-то ужасного…

…В настоящее время обнаруживаются слуховые галлюцинации: ему кажется, что в коридоре говорят о нем, что его должны взять, что его жена умерла, что он слышал название стихотворения, известного только ему и его жене.

Марина Цветаева

Из прощальной записки Марины Цветаевой – сыну

31 августа 1941 года

Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты…

«Писала я на аспидной доске…»

С. Э.

Писала я на аспидной доске,

И на листочках вееров поблеклых

И на речном, и на морском песке,

Коньками по льду и кольцом на стеклах, —

И на стволах, которым тыщи зим,

И, наконец, – чтоб было всем известно! —

Что ты любим! любим! любим! любим! —

Расписывалась – радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвел

В веках со мной, под пальцами моими!

И как потом, склонивши лоб на стол,

Крест-накрест перечеркивала – имя…

Но ты, в руке продажного писца

Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!

Непроданное мной! внутри кольца!

Ты – уцелеешь на скрижалях.

18 мая 1920

«Как по тем донским боям…»

С. Э.

Как по тем донским боям, —

В серединку самую,

По заморским городам

Все с тобой мечта моя.

Со стены сниму кивот

За труху бумажную.

Все продажное, а вот

Память не продажная.

Нет сосны такой прямой

Во зеленом ельнике.

Оттого что мы с тобой –

Одноколыбельники.

Не для тысячи судеб –

Для единой родимся.

Ближе, чем с ладонью хлеб, –

Так с тобою сходимся.

Не унес пожар-потоп

Перстенька червонного!

Ближе, чем с ладонью лоб

В те часы бессонные.

Не возьмет мое вдовство

Ни муки, ни мельника…

Нерушимое родство:

Одноколыбельники.

Знай, в груди моей часы

Как завел – не ржавели.

Знай, на красной на Руси

Все ж самодержавие!

Пусть весь свет идет к концу –

Достою у всенощной!

Чем с другим каким к венцу –

Так с тобою к стеночке.

– Ну-кось, до меня охоч!

Не зевай, брательники!

Так вдвоем и канем в ночь:

Одноколыбельники.

13 декабря 1921

Лина Кертман

«И воскресать должны вместе…»

Дочитана светлая и трагическая история отношений, написанная самими ее участниками, – гениальным поэтом Мариной Цветаевой и талантливым прозаиком Сергеем Эфроном. Думается, что эмоционально захваченные читатели будут еще не раз перечитывать ее, в разное время и в разных душевных состояниях с наибольшей внимательностью останавливаясь на тех или иных эпизодах и, как это бывает при чтении больших и значительных романов, даже в давно знакомом открывая для себя что-то новое…

Такое может происходить при перечитывании и многих стихов из «Вечернего альбома» или «Волшебного фонаря» Марины Цветаевой, и повести Сергея Эфрона «Детство». Повесть эта впервые и единственный раз была издана небольшим тиражом в 1912 году. Автора ее никто не знал. Тем не менее она привлекла внимание известного поэта Серебряного века Михаила Кузмина, откликнувшегося доброжелательной рецензией, в которой остроумно отмечено своеобразие интонации, не позволяющей однозначно причислить повесть к жанру «детской» литературы: «Эта свежая и приятная книга, очевидно, написана не для детей, и потому нам кажется, что, кроме взрослых, ею особенно заинтересуются и дети». М. Кузмин высоко оценил искренность и тонкую наблюдательность молодого автора. Сергею Эфрону во время создания его «Детства» было 18 лет. Это довольно уникальный случай – все более или менее известные произведения о детстве созданы, как известно, гораздо более взрослыми авторами. К примеру, С.Т. Аксаков начал писать «Детские годы Багрова-внука» после 60-ти лет, «Детство» А.М. Горького написано после его сорокалетия; «Дорога уходит вдаль» (и другие части трилогии) Александры Бруштейн – одна из любимых детских книг людей нашего поколения, зачитывающегося ею в годы своего детства – отрочества (в пятидесятые – шестидесятые годы ХХ века) – вышла в ее 72 года. (Правда, некоторым «исключением из правила» на этом фоне может показаться «Детство» Льва Толстого – эта первая часть большой трилогии «Детство. Отрочество. Юность» была создана им в двадцать пять лет, но, не говоря уж о том, что двадцатипятилетнего молодого человека от восемнадцатилетнего юноши всегда отделяет немалая дистанция – в данном случае, когда речь идет не вообще о ком-то двадцатипятилетнем, а именно о Льве Толстом – возникает дистанция столь огромного размера, что ни о каких сравнениях, естественно, речи быть не может.) В 18 лет обычно волнуют другие сюжеты, в эти годы души бывают до краев наполнены увлечениями юности, и у начинающих писателей еще не возникает желания глубоко погружаться в память о детстве, из которого они так недавно вышли, – это обычно приходит гораздо позже. И сама память о детском восприятии мира так ярко всплывает чаще в другом возрасте (не только, кстати, у писателей…) ‒ в молодости она бывает вытеснена разнообразными новыми впечатлениями, ими и бывают полны юношеские повести, но в повести Сергея Эфрона поражает именно эта память – такая живая и подробная!

За два года до этого, в 1910 году вышел первый сборник Марины Цветаевой – «Вечерний альбом», и восхищенно откликнувшийся на него Максимилиан Волошин был поражен и восхищен редкой непосредственностью этих стихов и такой же живой памятью о так недавно закончившемся детстве. Интонация его отклика (в статье «Женская поэзия») в чем-то близка интонации М. Кузмина: «Это очень юная и неопытная книга – “Вечерний альбом”. (…) Ее нужно читать подряд, как дневник, и тогда каждая строчка будет понятна и уместна. Она вся на грани последних дней детства и первой юности. (…) “Невзрослый” стих М. Цветаевой, иногда не уверенный в себе и ломающийся, как детский голос, умеет передать оттенки, не доступные стиху более взрослому. Чувствуешь, что этому невзрослому стиху доступно многое, о чем нам, взрослым, мечтать нечего».

Многие стихи следующего цветаевского сборника («Волшебный фонарь»), вышедшего одновременно с «Детством» С. Эфрона, полны ностальгией по детству, так недавно ушедшему. При чтении повести С. Эфрона и стихов двух первых сборников Марины Цветаевой нельзя не почувствовать удивительную общность судеб и душевную близость их авторов. Близость эту они глубоко ощутили с первых же дней встречи. В том возрасте, когда совсем немногие молодые люди с такой ностальгией оглядываются назад, они были охвачены острой тоской по ушедшему времени – слишком тяжелые утраты были пережиты обоими к 18-ти годам. «Он был отдан мечте, как она. Как она, он любил свое детство. Он утратил мать, как мы»; «В ее стихах он понимал каждую строку, каждый образ. Было совсем непонятно, как они жили врозь до сих пор…», – вспоминает Анастасия Цветаева, которая уже тогда – в далеком 1912 году – очень высоко оценила эту повесть: «Я помню свое впечатление об этой в 1912-м году вышедшей книге, которое и до сих пор не изменилось <…>, рассказы талантливы, ярки, остры по наблюдательности и памяти; детская психология передана с огромным теплом, умиляет и восхищает». И это впечатление далекой молодости, по ее собственному свидетельству, не изменилось и много лет спустя: «Детство в старой Москве дано отлично», ‒ такая высокая оценка именно в устах Анастасии Цветаевой поистине дорогого стоит: ведь ее «Воспоминания», много страниц которых посвящено их с Мариной детству в те же годы в той самой «старой Москве», давно признаны классикой мемуарной литературы ХХ века, стоящей в одном ряду с высочайшими ее образцами.

Марина и Сергей вместе придумали «сказочное» название издательства – «Оле-Лукойе», где почти одновременно выпустили его повесть и второй сборник Марины. Это имя персонажа Андерсена естественно напоминало – и сейчас напоминает! ‒ о раннем детстве, когда любящие взрослые читали детям вслух эти сказки (что-то связанное с этим персонажем и миром Андерсена было изображено и на обложке книги С. Эфрона). Но первый сборник Марины вышел до их встречи, и на многих страницах «Детства» чувствуется, какое глубокое впечатление он произвел на Сергея – после посвящения повести Марине Цветаевой стоит эпиграф из ее очень близких ему стихов: «Дети – это мира нежные загадки, /Только в них спасенье, только в них ответ…». Спасенье… Это слово было очень значимым для него. В этой повести было его спасение от холодного мира взрослых, куда жизнь вытолкнула слишком рано и страшно… Погружаясь в воспоминания раннего детства, он восстанавливает неповторимые подробности того навсегда ушедшего из его жизни мира – родительского дома, где им с братом было так тепло и уютно, где мама заходила в детскую перед сном, ласково говорила с ними и «часто по вечерам (…) читала вслух». Мир своего раннего детства Сергей Эфрон определил в «Автобиографии» как «сказочную, немного замкнутую жизнь». Так можно сказать и о детстве Марины и Аси – в их «волшебном» доме в Трехпрудном переулке…

«Темнеет…Готовятся к чаю… Дремлет Ася под маминой шубой»; «Мама «Lichtenstein» читает вслух», «Словно песня – милый голос мамы, / Волшебство творят ее уста» («Как мы читали “Lichtenstein”»), «Детство: одно непонятное слово, Милое слово «курлык» («Курлык») (Это загадочное слово было придумано мамой с маленькими дочками – оно символизировало минуты уюта втроем «под маминой шубой» под ее чтение или рассказы). Этот поэтический уют с налетом тайны воспет и во многих других стихах «Вечернего альбома». Похожий «сказочный покров» окутывает все повествование «Детства», он ощутим даже в названиях глав, тонко перекликающихся с названием придуманного юными Мариной и Сергеем мифического издательства – «Почему мы не сделались ангелами», «Сюрприз», «Дама с медальоном», наконец, «Волшебница». (О ней разговор особый…) И даже вполне, казалось бы, прозаическое заглавие «Детский сад» звучит так только в обыденном восприятии взрослых, а в устах маленьких героев и эти слова обретают сказочное звучание. «Странное» это словосочетание долго остается для братьев таинственной загадкой: в известных им садах «живут и растут» деревья и цветы, сады бывают ботаническими, как сад может быть «детским»?.. Тайна прояснилась только после того, как они сами поступили туда. «Детство» С. Эфрона подробно погружает читателя в атмосферу московского интеллигентного дома конца ХIХ века, в мир большой семьи, в фантазии и секреты двух обаятельных маленьких братьев, в их отношения со старшими сестрами, уже ощутившими себя взрослыми барышнями и пытающимися строго воспитывать мальчиков, чему те, не соглашаясь признать авторитет сестер равным родительскому, не поддаются, – все это овеяно в повести С. Эфрона таким нежным душевным теплом…

Братья подолгу живут в своем особом мире, создаваемом их богатым воображением. (Похоже, что так в самом деле было в реальной жизни Сергея и его младшего брата.) – Они часто фантазируют, сочиняя рассказы от имени разных зверей, якобы населяющих их спальню, когда в ней нет взрослых. Их фантазии обычно плавно перетекают одна в другую, но случается и иначе: торопливо сменяясь, они порой слишком явно не совмещаются. Так, в главе «Почему мы не сделались ангелами» маленький Женя, войдя в роль героического офицера, потерявшего ногу под Севастополем, настолько поражен неожиданным заявлением старшего брата, вдруг объявившего себя офицером Наполеона, тем самым выйдя из-под его командирской власти, что напрочь забывает о своей «инвалидности» и говорит, что тоже поступил туда после окончания войны, а при «грубом напоминании» брата о невозможности для него этого решительного шага («Без ноги-то? – язвительно вставил я») сначала пытается сочинить историю о прилетевшем ангеле, видимо, собирающемся вернуть ему ногу, но в этом месте наконец «спотыкается», вспомнив, что игра начиналась с того, что они сами собирались стать ангелами, а вовсе не офицерами. Удалось ли бы ему выпутаться из этого противоречия, если бы не прервавший игру приход фрейлейн, безжалостно заставившей обоих лечь спать, – остается неизвестным. Впрочем, Женя вовсе не смущен этой «несостыковкой» и рвется продолжить игру, больше не отклоняясь от первоначального намерения.

Ангелы и офицеры… Они стоят рядом в детских играх «лирического героя» повести С. Эфрона, написанной в 1912 году, а в совсем другой жизни (хотя по календарю пройдет не так уж много лет…) – Марина Цветаева напишет о Сергее в стихах, посвященных их маленькой дочери:

Ангел – ничего – все! – знающий,

Плоть – былинкою довольная,

Ты отца напоминаешь мне —

Тоже Ангела и Воина.

18 июля 1919

Но до этого еще далеко… А пока мальчики весело фантазируют, и в фантастических играх их детского воображения – такого гибкого и изобретательного! – есть что-то весело «абсурдистское», особенно в тот момент, когда Женя утверждает, что «он и есть» адмирал Нахимов, и возмущается недоверием брата. Атмосфера этой главы очень перекликается с «сумасшедшей» сказкой, которую в последней главе повести мальчики сочиняют в веселом соавторстве с «волшебницей» Марой.

Скучная реальность часто не дает осуществить их чудесные фантазии… Повествование ведется от лица Киры, и это помогает читателю более непосредственно почувствовать всю остроту детских огорчений – и когда Кире так и не удалось найти в Пассаже сторожащего магазин медведя из немецкой сказки, и когда они с Женей не смогли вырыть в саду за их домом настоящее озеро, о котором так мечтали, или хотя бы выпить ночью в саду чаю из самовара. Увы… И все же, как учит их «волшебница Мара», «глупостей нельзя забывать – только в них спасение». И добавляет, что «только умные люди совершают настоящие, самые глупые глупости». В каком-то смысле эти слова могли бы стать эпиграфом ко всей повести, озаренной доброй улыбкой безусловно умного автора.

Братья любят свой дом, но в романтическом порыве (в мечтах об озере, которое они сами создадут) способны глубокой ночью сбежать из него – и по-новому увидеть мир: «Деревья глухо шумели; мерцающее звездами небо, казалось, вот-вот брызнет на нас серебряным дождем (…) Так вот она – ночь! (…) Как же я теперь буду спать? Детская, голубые одеяла, календарь у двери – как все это далеко». («Наш садик».)

Еще решительнее рвутся из дома «две маленьких русых сестры»: «Как скалы задумчиво сыры!/ Как радостно пиньи шумят!», «За скалы цепляются юбки,/От камешков рвется карман,/Мы курим, как взрослые, трубки…» («На скалах»), и отрезвляющие «команды» зовущих домой взрослых вызывают их яростный протест: «Нет, лучше в костер, чем домой!»

«Он рос с братом, как Марина со мной» – не случайно Анастасии Цветаевой так важно было сказать об этом… С этим связано множество «перекличек» мотивов «Вечернего альбома» и «Детства». Глубокая внутренняя связь маленьких сестер ощутима во многих стихах сборника об их общем раннем детстве («Клубочком свернувшейся Асе/ Я страшную сказку читаю» – «В субботу»), а повзрослевшей Асе Марина уже «адресно» посвящает много стихов, запечатлевших ее «не современное» девичье обаяние («Ты принцесса из царства не светского…»).

В «Детстве» в «верхнем» слое повествования отношения братьев часто подаются с веселым юмором («Женя, уважавший мои знания в военном деле, беспрекословно повиновался»; «В этот миг (после предложения самим вырыть озеро в их саду – Л.К.) младший брат Женя превратился для меня в мудрейшего из людей. – Какой ты, Женя, умный! – Вот видишь, я тебе всегда говорил! – был его скромный ответ») Кстати, забавно перекликается с этим «скромным ответом» реакция Жени на предложение «волшебницы» вспомнить и рассказать ей «что-нибудь страшно глупое»: «Мы про глупое ничего не знаем, – с достоинством ответил Женя». (Курсив мой – Л.К.)

На подобные «самоуверенные заявления» младшего брата старший реагирует с нежным юмором, но и в таких эпизодах чувствуется их трогательная привязанность друг к другу. Эта глубокая внутренняя связь братьев особенно ощутима в главе о рождественской елке, когда во время подъема в «сказочную» комнату Кира очень огорчен от того, что оказался в паре с другим мальчиком – не с братом, а в самый праздничный момент (зажигания елки) не выдержал: «Женя! Женя! – кричу я, вырывая руку из Юриной руки. Женя в двух шагах от меня. Я дергаю его за рукав…». Так важно ему быть в такую минуту рядом с братом, вместе чувствовать эту радость – без этого для него праздник не полон. Тепло и уютно читать такие страницы…

В «Детстве» и в «Вечернем альбоме» естественно живут приметы вскоре безвозвратно ушедшего времени, безусловно узнаваемые читателями, чье детство проходило в похожих домах той старой Москвы. Это и «книги в красном переплете», и любимые герои этих книг («О золотые имена: /Гек Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!»), и «Капитанская дочка», и непременные гувернантки (Fraulein). Их колоритные портреты встречаются и в повести, и в стихах, но здесь как раз есть важное различие: лирическая героиня «Вечернего альбома» взрослее героя «Детства», и потому она тонко улавливает и понимает грусть одинокой немолодой женщины, заброшенной судьбой в чужие края, и интонация ее полна лирического сочувствия: «В ней минувшие грезы свежат/ Эти отклики давних мелодий», «Fraulein плачет – волнует игра», «Fraulein Else закрыла платком/И очки, и глаза под очками» («Шарманка весной»). Всего этого еще не умеет видеть и чувствовать маленький Кира – занудливо строгая Fraulein вызывает в нем лишь раздражение от ее командования на прогулках, досаду от необходимости тесного общения (впрочем, «повзрослевший» с тех пор автор остроумно и с явной долей самоиронии повествует об этой досаде – «Мы не любили гулять друг с другом») – и озорную мальчишескую насмешливость: его смешит явно туповатое письмо ее жениха – «непременного Карла всех немецких бонн» – и то, как восторженно она пересказывает и перечитывает на ночь это письмо. Он еще слишком мал (во всяком случае, в первых главах), чтобы увидеть в нелюбимой и раздражающей его гувернантке что-то иное.

Впрочем, уже и тогда он бывает способен на глубокое сочувствие (в главе «Дама с медальоном», где грустная дама потрясла его своим горем), а дальше маленькие братья удивительно быстро – буквально «на глазах читателей»! – внутренне взрослеют. Их отличает удивительная душевная открытость, умение слушать и сочувствовать, и их доверчивая доброжелательность покоряет самых разных взрослых: и продавщицу в Пассаже, и дворника, с удовольствием приглашающего их почаще приходить в гости к нему в сторожку, и, конечно, «даму с медальоном», подарившую Кире медальон с портретом своего умершего ребенка. В первую минуту она вздрогнула от внешнего сходства Киры с ним, но такой необычный порыв вызван все же не только этим – она не могла не почувствовать его добрую отзывчивость и удивительную в таком маленьком ребенке чуткость. Так, обещая рассказать о ней своей маме и приглашая приходить к ним в гости, Кира дважды, как сам он говорит, «спохватывается» и, торопливо обернувшись к ее старенькой маме, добавляет: «И Вы тоже!»

(Что-то от того мальчика оставалось и в семнадцатилетнем Сергее Эфроне, встреченном Мариной на морском берегу, она так и вспоминала об этом много лет спустя: «Встретила я чудесного мальчика…». Его чуткость и доброжелательность и во взрослые годы покоряла самых разных людей.)

При поверхностном чтении может показаться, что детство автора всегда проходило в такой безоблачной атмосфере, но если внимательнее вчитаться, нельзя не увидеть, что во многих эпизодах сказочная идиллия сотрясается «подземными толчками», напоминающими, пусть пока невнятно, о «трагической подоснове жизни». В повести много прощаний – с Детским садом и воспитательницами, с «волшебницей» Марой, в глубокой печали покидающей их… Братья очень ранимы и впечатлительны, и неожиданное известие о переезде детского сада «куда-то за Москву-реку» и об отъезде воспитательниц, может быть, в очень далекие края, об их переезде из любимого дома по-настоящему потрясает и даже пугает их: «Я ничего не могу сказать от волнения (…) – Кира, слушай! – шепчет Женя со слезами в голосе. – Неужели мы насовсем уедем отсюда?» С острой грустью прощаются они с воспитательницами, во время прощания признающимися, что любили их «больше всех других детей» – «И мы вас тоже больше всех других детей <…> – уже всхлипывал Женя».

Как неожиданно близок и сам этот сюжет, и переполняющие детские души острые переживания – цветаевскому описанию отъезда после летних каникул! Они уезжают из прекрасного Шварцвальда, где им было так хорошо, где они так подружились со «шварцвальдскими» детьми, с девочкой с экзотическим именем «Марилэ»: «Мы к маме жмемся: «Ну зачем отъезд?/Здесь хорошо! – «Ах, дети, вздохи лишни», /Прощайте, луг и придорожный крест…». И в других цветаевских стихах этой поры тоже много наполненных пронзительной грустью прощаний – с полюбившимися местами и людьми, с детством, с родным домом, и, может быть, самое трагическое: «Держала мама наши руки, /К нам заглянув на дно души. / О, этот час, канун разлуки, /О предзакатный час в OUCHY!» («В OUCHY») В этот момент еще ничего страшного не происходит, простая бытовая ситуация – маме просто нужно возвращаться в санаторий, откуда она приходит к дочкам в выходные дни, но в этих сдержанно напряженных строках, особенно в финале этих стихов, глубинно скрыт мотив – приближающейся другой разлуки с мамой…

В «Детстве» С. Эфрона этот пронзительный мотив спрятан еще глубже, но он есть. Особенно тревожные ноты слышатся в том впечатлении, какое производит на мальчиков рассказ воспитательниц об их детстве. Поначалу они с интересом слушают о жизни в далекой неизвестной Швейцарии – в те, по их представлениям, «очень давние» времена, когда, к их глубокому удивлению, воспитательницы тоже были маленькими, – и со свойственной им любознательностью задают много вопросов, но после рассказа о пережитой ими в детстве смерти родителей – «Мы уже давно перестали спрашивать <…>. Скучно, Женя? – спросил я, садясь на ручку его кресла. – M-llеs жалко… – дрожащим голосом ответил Женя. – Всех жалко». В этот момент пятилетний ребенок охвачен поистине мудрой и не детской печалью. В такие грустные минуты (пока мимолетные) братья чутко улавливают состояние друг друга. Оба они как-то растерянно потрясены: «Умерла мама, умер папа – как же это возможно?» Так дико и страшно было им слышать такое…

Восемнадцатилетний автор воскрешает в памяти эти «сцены недавнего милого прошлого» уже после того, как не стало и его родителей, и любимого младшего брата, который в 14 лет покончил с собой. Это случилось в 1910 году в Париже – в эмиграции, куда тайно бежавшая из тюрьмы бывшая народоволкой мать смогла взять с собой только одного ребенка. Причины этого страшного поступка четырнадцатилетнего мальчика так и остались неизвестными. (Одна из версий – правда, ничем не подтвержденная, – русский мальчик почувствовал себя затравленным в парижском лицее.) Мать не вынесла и покончила самоубийством в тот же день. Отец умер за год до этого. Как, должно быть, мучился Сергей мыслью, что, будь он там, в Париже, рядом с братом, этого не случилось бы…

В повести ни о чем этом нет ни слова, в «Автобиографии» – всего несколько слов: «Внезапная и почти одновременная утрата родителей окончательно расшатала мое здоровье. Дом продали, прежняя жизнь рушилась». В повести он сумел воскресить ту прежнюю жизнь и свой дом…

Грустная мелодия ранней осиротелости сестер после ухода матери открыто звучит во многих цветаевских стихах: «С ранних лет нам близок, кто печален…», «Все бледней лазурный остров – детство, /Мы одни на палубе стоим, /Видно, грусть оставила в наследство/Ты, о мама, девочкам своим…» («Маме»). Она предчувствует скорую гибель дома и еще до совершившегося мысленно прощается с ним, воспевая свой «чудный дом в Трехпрудном, /Превратившийся теперь в стихи».

«Волшебница» – единственная глава «Детства», которая задолго до переиздания в 2016 году всей повести несколько раз публиковалась в разных журналах, и причины этого «предпочтения» вполне понятны: читателей, конечно, больше всего интересовала именно Марина Цветаева! Все так, но все же при чтении этой главы «внутри» всей повести, как это и было задумано автором, многое освещается новым светом. Эта глава, как и сама ее героиня, безусловно занимает в повести особое место, но все же главные герои «Детства» в целом – маленькие братья. После чтения всех предыдущих глав этого нельзя не признать, тем более, что и в этой главе братья вполне узнаваемы – и когда до встречи очень забавно представляют себе «сумасшествие» таинственной гостьи, которая должна будет «слушаться» их, – их, которых еще никто на свете не слушался! – и потом, когда быстро «догадываются» о тайне этой «большой девочки в синей матроске» и с детским восхищением любуются «волшебницей» (кстати, эта матроска в самом деле видна на одной из известных коктебельских фотографий Марины Цветаевой и Сергея Эфрона в большой дружеской компании). Эта «странная гостья» так не похожа на всех знакомых им взрослых, что они доверчиво впускают ее в свой тайный мир и говорят с ней так, как до этого говорили только друг с другом. Но сами они и в этом остаются вполне «похожими на себя» в других главах, и, казалось бы, повествование об их жизни вполне можно было продолжить. Но автору почему-то важно было закончить именно так. Почему?

С этим вопросом тесно связан другой, который, правда, может возникнуть скорее именно у взрослых читателей: почему восемнадцатилетний Сергей «перенес» Марину, бывшую всего лишь на год старше него, – в свое детство, а сам продолжил свою жизнь в повести в том же образе маленького мальчика, что в других главах? Почему он не захотел описать их встречу так же близко к реальной жизни, как написаны другие главы повести, то есть – изобразить выросшего себя? Но это, конечно, была бы совсем другая повесть, и такое не совпало бы с тем сокровенным смыслом, какой вложил Сергей Эфрон в свою последнюю главу. В таком «распределении ролей», где он смотрит на нее восторженным взглядом маленького мальчика, открывается тонкое своеобразие их отношений. С первой встречи потрясенно ощутив незаурядность личности Марины, Сергей радостно принял ее духовное старшинство. И долгие годы в его отношении к Марине оставалось что-то «детское», что-то от той горячей, полной восхищения привязанности одинокого, рано осиротевшего мальчика. Это особенное отношение замечали самые разные люди. Екатерина Рейтлингер[244] так осмысляла их отношения годы спустя, когда писала воспоминания («В Чехии»): «Как я понимала, Эфрон воспринимал Марину настолько над и вне жизни и вместе с тем был так неразрывно с ней связан, что принятые нормы применять к ней было бессмысленно и не к месту». Николай Еленев[245], который был знаком с ними обоими еще с московских довоенных лет, а в начале эмигрантских мытарств целый месяц ехал с Сергеем Эфроном в товарном неотапливаемом вагоне из Константинополя в Прагу, написал о своем очень похожем впечатлении: «В длинные осенние ночи мне довелось не раз слышать от него о Марине. (…) Втайне он безоговорочно признавал превосходство Марины над собою, над всеми современными поэтами, над всем ее окружением…».

Их «чудо встречи» включало в себя удивительное проникновение в не понимаемые многими «разумными взрослыми» эмоции друг друга… Как тонко маленькие братья в повести поняли ее слова о том, что она «еще маленькая» и что очень боится когда-нибудь постареть. Взволнованно перебивая друг друга, они дружно говорят об одном – что она никогда не будет старой, что они точно знают это, потому что поняли ее тайну: «Ты – волшебница… Ты так легко ходишь… У тебя такие глаза и такие волосы… Ты такая чудная!» Добрая отзывчивость маленьких братьев, сумевших так чутко утешить ее, найдя самые нужные ей слова, знакома читателям по всем предыдущим главам, но на этих страницах нельзя не услышать тонкий лирический подтекст, особенно если все же не забывать, что писалось все это влюбленным юношей накануне венчания. И в самом деле, разве эти «детские» слова – не о любви?.. О любви, наполненной глубоким пониманием…

За несколько лет до этого Марина Цветаева писала: «Хлопья снега за окнами, пенье метели (…) Мы из детской уйти не хотели, /Вместо сказки не жаждали бреда…» «Из детской уйти…» – на ее языке тех лет это означало: уйти из сказки, из мира любимых книг и романтических фантазий, из ее маленькой комнатки, увешанной портретами Наполеона и его сына, где она зачитывалась пьесами Ростана и переводила его «Орленка»… Эти герои мучили ее воображение и душу много лет – очень долго не могла она оторваться от них. С чутким сопереживанием и тонким юмором воспроизведены в «Волшебнице» ее монологи о Наполеоне и его несчастном сыне. Сергей Эфрон был единственным, кто понял и все это, и многое другое в ней так, как нужно было ее душе… А «из детства уйти» он и сам тогда не хотел. Память так недавно и так жестоко ушедшего детства была для них обоих очень важна, и они дарили ее друг другу – дарили память о том времени, когда в их домах еще все были живы и они чувствовали себя защищенными от холодного мира за стенами.

Увлеченно и самозабвенно погрузившись в мир детства Марины, Сергей рассказал о нем с таким же нежным юмором, как о своем детстве с братом. И эта близость интонаций помогает, думается, понять еще одну важную вещь: Сергей почти никогда и ни с кем не говорил о потерянном брате (слишком больно это было…), но сейчас ему очень захотелось представить Марину – в том их мире, представить, как порадовался бы маленький Женя такой гостье… И потому – еще и потому! – он в повести «помещает» Марину в своем детстве, в своем навсегда ушедшем доме. В этом – высшее доверие к ней. И вся глава о «волшебнице» – на самом деле о любви. О любви, спасшей его, так потерянного тогда в мире. Этот мотив спрятан в подтекст (не очень, впрочем, далеко спрятан…). И именно потому на встрече с ней, по глубинному его внутреннему ощущению, повесть о детстве должна закончиться.

В ней навсегда осталась озаренная счастьем Марина Цветаева – как сама она сказала в 1914 году в письме В. Розанову о той себе, «совершенно свободная и любящая все то же, что в 17 лет». Прощаясь с детством, Сергей Эфрон подарил этот образ всем нам в своей последней главе.

Но если говорить обо всей повести, в ней есть и другой сокровенный для автора мотив – глубоко скрытый реквием по любимому младшему брату. Тут невольно вспоминаются слова Марины Цветаевой, пусть гораздо позже и по другому поводу сказанные, – о том, что она пишет об ушедших людях, «чтобы они все недаром жили, и чтобы я недаром жила». Восемнадцатилетнего Сергея Эфрона вело то же чувство: если бы он не написал эту повесть, никто никогда не узнал бы, каким был этот мальчик. Сергей сумел сохранить живую память о своем брате. Сохранить – и оставить нам.

А финал повести все же очень грустен. В прощальном письме волшебницы Мары звучат печально «пророческие» слова: «Я жалею вас, маленькие волшебные мальчики, с вашими сказками о серебряных колодцах и златокудрых девочках, которые “по ночам не спят”. Златокудрые девочки вырастают, и много ночей вам придется не спать из-за того, что вода в колодцах всегда только вода». Вырастать – грустно… Очень похожие опасение и сочувствие звучат в лирическом обращении Марины Цветаевой к любимой сестре: «Широкий мир твой взгляд зажег/, Но счастье даст тебе ль?/ Зачем переросла, дружок,/ Свою ты колыбель?..» («Подрастающей»)

Но после подаренного судьбой головокружительного счастья – «чуда встречи» с Сережей – в ее поэзии вдруг зазвучали совсем иные мотивы: «Ждут нас пыльные дороги, /Шалаши на час/, Милый, милый, мы как боги, /Целый мир для нас!» («Ждут нас пыльные дороги…») – поверилось, что и «широкий мир» может дарить радость…

В те их первые годы Мариной Цветаевой написано много восхищенных, воспевающих Сергея Эфрона стихов. «Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком /…/ Все, что люблю, люблю одной любовью», – так написала она тогда в большом исповедальном письме Василию Розанову. Это уникальное свойство и в зрелые годы отличало ее от многих лирических поэтов, живая жизнь которых не так непосредственно связана с их гениальными стихами…

«Лицо единственное и незабвенное…» (из записи в черновой тетради). …Как неотрывно любуется она редкой, с первого взгляда поразившей красотой юноши, которого сразу почувствовала таким родным… «…Аквамарин и хризопраз / Сине-зеленых, серо-синих / Всегда полузакрытых глаз…» («Как водоросли Ваши члены…»), «Есть огромные глаза / Цвета моря. / Вот он встал перед тобой: / Посмотри на лоб и брови…» («Есть такие голоса…»). Переполняющее душу восхищение переливается из одного стихотворения в другое и, не умещаясь в рамках стихотворных строф, продолжает жить в сокровенных записях дневниковых тетрадей. Воспевая своего молодого мужа, Марина Цветаева в самом деле «не делала разницы» между стихами и жизнью: «Красавец. /…/ длинное, узкое, ярко-бледное лицо (“…его чрезмерно узкое лицо / подобно шпаге” – неизбежно всплывает в памяти эта строка – Л.К.), на котором горят и сияют огромные глаза – не то зеленые, не то серые, не то синие /…/ Лицо единственное и незабвенное под волной темных, с темным золотым отливом пышных, густых волос. Я не сказала о крутом, высоком, ослепительно-белом лбе…». Много таких – очень близких! – «перекличек» встречается в ее стихах, письмах и дневниковых записях их первых счастливых лет: «Всем говорить, что у меня есть муж, / Что он прекрасен!» (из стихотворения – «Я с вызовом ношу его кольцо…» (С. Э.) И говорила! – «Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренно»… (из того же письма В. Розанову). Стихи и письмо написаны в 1914 году. В этом непреходящем романтическом восхищении нельзя не услышать, что смысл слова «прекрасен», когда его произносит Марина Цветаева, становится гораздо объемнее привычного: «Он блестяще одарен, умен, благороден»; «Если бы Вы знали, какой это пламенный, великодушный, глубокий юноша!» (В. Розанову. Там же). В стихах 1912–1914 годов Марина Цветаева создает не только яркий живописный портрет юного Сергея, но и тонкий психологический – крупным планом предстает перед читателем незаурядная личность. «Любить – видеть человека таким, каким его задумал Бог…» («Неизданное». Т. 1. С. 279). И она не только любуется и восхищается своим молодым мужем, но и напряженно вглядывается… Ее по-настоящему волнует «замысел Бога» – каким человеком он задуман? В чем его будущее призвание? Какая судьба ему уготована? Многое еще не ясно… «И не знаешь – так он юн / – Кисти, шпаги или струн / Просят пальцы…». («Есть такие голоса…», – 1913 г.). До начала войны Сергея тянуло к сцене (одно время он играл в Камерном театре у Таирова) и к литературным занятиям (поступил на филологический факультет Московского университета). Марина видела его несомненную талантливость и очень хотела, чтобы и дальше продолжилось «писательское русло» его жизни, как это было в 1912 году. Но она предвидела наступление «роковых времен», которые потребуют от ее «вечного добровольца» все отложить и «взять в руки шпагу». «Такие в роковые времена / Слагают стансы и идут на плаху» – это строка из стихов 1914 года, написанных еще в мирное время (в июне, незадолго до начала Первой мировой войны). Поразительное предвидение! Она знает, что он не сможет по-другому.

Но ЧТО будет он защищать, за что готов будет пойти на плаху? В написанном за год до этого стихотворении («Есть такие голоса…») звучат странные слова: «Вашего полка – драгун, / Декабристы и версальцы!» Нет ли здесь внутреннего противоречия? – Ведь декабристы, выступившие против царя, и версальцы, защищающие своего короля от мятежников, – люди разных полюсов, противостоящих лагерей. Марина Цветаева не могла не знать об этом! Если дать волю фантазии и вообразить их встречу на Сенатской площади, версальцы никак не могли бы стать рядом с декабристами, они выстроились бы напротив – против! – как противники. Почему же в этих стихах не стоит другой союз: не «и», а «иль» («декабристы иль версальцы» – «или» нарушило бы ритм строки)? Ведь между «шпагой» и «струнами» в этих же стихах стоит «или», хотя они более совместимы в руках одного человека (в разное время, конечно) и, казалось бы, не так категорично требуют выбора, как два противоположных стана. Как один и тот же человек может быть верным «драгуном полка» и тех, и других? Но при знании трагической судьбы Сергея Эфрона невольно вздрагиваешь от фантастического интуитивного прозрения Марины Цветаевой (у великих поэтов бывает такое…) – ведь в его судьбе так и случилось!.. Когда началась Гражданская война, он верил, что родину спасет Белая армия, и дело чести каждого болеющего за Россию – быть в ней (долго верил… прошел весь ее крестный путь – «от Дона до Крыма»), потом – уже в эмиграции, после долгих поисков и сомнений, поверил в правду другого лагеря. «Несмотря на то, что во время Гражданской войны Эфрон сражался на стороне Белой армии, он был убежден, что Россия, какой она стала за последние годы при советском режиме, это великая страна и она зовет его к себе», – так написала в своих воспоминаниях близко знавшая Марину и Сергея во Франции Елена Извольская[246]. Он трагически обманулся – но верил искренне и был честен и самоотвержен, как всегда. Что же объединило в поэтическом сознании Марины Цветаевой декабристов и версальцев? Скорее всего – то, что всегда было для нее важнее и выше политических убеждений: верность слову, честь, благородство, высота помыслов, душевная чистота, самоотверженность. Все это она продолжала видеть и воспевать в своем «дорогом и вечном добровольце» (надпись на подаренной Сергею книге) – и в мирное время, и в начале Первой мировой войны, когда Сергей был медбратом в санитарном поезде, и во время войны Гражданской, когда он сражался в рядах Добровольческой армии на Дону.

Михаил Кузмин завершил свой доброжелательный отклик на «Детство» мягко остроумным напутствием: «Остается пожелать, чтобы автор порассказал нам что-нибудь и о взрослых», допуская, впрочем, и другой вариант: «Впрочем, если его больше привлекает детский мир, который им, конечно, не исчерпан, мы и за то благодарны». Но еще раз вернуться в «детский мир» Сергею Эфрону было не суждено.

Прошло всего несколько лет с 1912 года, когда были написаны эти слова, но каким далеким и безмятежным казался он теперь… Совсем другие впечатления ворвались в его жизнь, и со временем он действительно немало «порассказал о взрослых», но произошло это далеко не сразу, а пока… «Я сейчас так болен Россией, так оскорблен за нее /…/. Только сейчас почувствовал, до чего Россия крепка во мне», – писал он М. Волошину в сентябре 1915 года.

В образе С. Эфрона как адресата цветаевских стихов (и лирики их первых лет, и «Лебединого стана»), при всей высокой романтизации его, много объективной правды. Это подтверждается самыми разными знавшими его людьми, имена которых внушают уважение и доверие, к чьим впечатлениям и мыслям нельзя не прислушаться. Искренне проникся обаянием личности Сергея Эфрона Андрей Белый, очень по-доброму воспринял его и обычно желчный и не легко сходящийся с людьми Владислав Ходасевич. Зная об обычной неприветливости и даже мизантропии В. Ходасевича, Марина Цветаева была по-особому рада тому, что он оценил обаяние личности Сергея. Более подробно рассказал о нем в своих воспоминаниях Валентин Булгаков – писатель, мемуарист, ранее секретарь Льва Толстого, много лет проживший в Ясной Поляне. В отличие от В. Ходасевича и А. Белого, все же только мимолетно соприкоснувшихся с Сергеем Эфроном, В. Булгаков был близко знаком с Мариной и Сергеем (уже в совсем другом «времени и месте» – в 1922–1925 годах во время их эмиграции в Праге): «В Правлении Союза (русских зарубежных писателей в Праге, где В. Булгаков был председателем – Л.К.) С.Я. Эфрон был очень приятен и полезен. Скромный, тактичный, тонкий, хорошо разбирающийся в людях, он подавал, бывало, мнения, ничуть не менее рассудительные и достойные, чем мнения наших стариков. Во всех предприятиях Союза можно было считаться с его добросовестно и охотно предлагаемой помощью». (В устах такого человека высокая оценка душевной тонкости Сергея Эфрона и его умения разбираться в людях особенно «дорогого стоит»!) Еще теплее и сердечнее написал о Сергее Борис Пастернак: «Ася (Анастасия Цветаева – Л.К.) называет его Сережей, и я подружился с этим именем. Все им очарованы, кто знает, и говорят одно хорошее (выделено мной – Л.К.). Мне кажется, что я его за что-то люблю, п.ч. мне как-то от него больно. Нет, просто люблю его и по-мужски чудесно уважаю»[247] (курсив мой – Л.К.). «Мне как-то от него больно…» О чем это? Откуда такое?.. Интуиция гениального поэта здесь так же потрясает, как цветаевское прозрение о «плахе» – предвидит что-то страшное в будущей его судьбе. Позднее Марина Цветаева с радостью сообщала Борису Пастернаку, как Сергей понимает и ценит его поэзию (в то время в эмиграции еще немного было таких понимающих читателей), как трепетно воспринимает личность великого поэта, и еще – взволнованно написала об уровне его (Сергея) личности: «… вы судьбой связаны, и знаешь, не только из-за меня /…/ – из-за круга, и людей, и чувствований, словом – все горы братья меж собой. У него к тебе отношение – естественное, сверхъестественное – из глубока большой души».

При последовательном чтении посвященных Сергею Эфрону цветаевских стихов в сознании читателя выстраивается история жизни героя, которому они посвящены, история любви: чудо встречи – праздничная радость и смутная тревога, интуитивное предчувствие роковых времен. Когда суровый ветер истории ворвался в жизнь семьи, принеся долгую и страшную разлуку, в стихи пришли совсем другие интонации, другие краски… Если в первых – море, солнце, жара и некоторая замедленная «созерцательность» («Так Вы лежали, в брызгах пены, / рассеянно остановив…»), то теперь все в России и в каждой жизни сдвинулось с мест. Прощание. В годы долгой разлуки были созданы великие цветаевские стихи, составившие цикл «Лебединый стан». Величаво торжественным слогом воспевает она воинов-добровольцев. («Кто уцелел – умрет, кто мертв – воспрянет…»). Их с Сергеем разделяют теперь необъятные версты… В годы разлуки она снова – тем более! – «не делает разницы» между стихами и жизнью – черновые тетради тех лет, пролежавшие в архиве до 2000 года, не оставляют сомнений в этой неразрывной связи. Разлука с Сергеем в годы Гражданской войны никак не могла вызвать желания воспевать «разделяющие версты», – они вызывают только жгучую тоску: «Где лебеди? А лебеди ушли…», 1918 г.), только страстную надежду «отмолить» у судьбы его жизнь: «…может – всем своим покорством / – Мой Воин! – выкуплю тебя» («Сижу без света, и без хлеба, и без воды…», 16 мая 1920 г.). Так – в стихах, и тогда же – буквально через три дня! – происходит памятный разговор с Вячеславом Ивановым, сразу занесенный в тетрадь. В этом разговоре она опровергает ошибочное представление В. Иванова (что они с Сергеем давно разошлись) – «Господи! – Вся мечта моя: с ним встретиться». Это подтверждает и записанная в тетрадь тех лет ее ежедневная молитва: «Господи Боже ты мой! / Сделай так, чтобы я встретилась с Сережей здесь на земле. / Благодарю Тебя, Господи, за все, если Сережа жив. / Дай мне, Господи, умереть раньше Сережи и Али» (Там же. Т. 2. С. 83). Первое письмо Сергея после многолетней разлуки, когда почти не оставалось надежды на то, что он жив, когда страшно было додумывать и душа была постоянно напряжена в ожидании страшного известия (Марине иногда начинало казаться, что все кругом знают о его гибели и скрывают от нее), стало огромным событием, поистине «благой вестью», как названы стихи об этом («…Мне жаворонок / Обронил с высоты – / Что за морем ты, / Не за облаком ты!»). Душе, долгие годы замороженной, трудно сразу вместить такое и перейти в другое состояние: «Оглу-шена, Устрашена /…/ /Стало быть, жив? / Веки смежив, / Дышишь, зовут – / Слышишь? /…/ Вывез корабль? / О мой журавль / Младший – во всей / стае!» Последнее слово в стихах о «благой вести» – отдельной строкой – «радость!» Эти стихи как будто отрезают мучительное прошлое и обозначают поистине «новую эпоху» в жизни Марины. Она отмечает это в своей тетради: «С сегодняшнего дня – жизнь. Впервые живу».

На этом фоне тревожащим диссонансом слышатся стихи, написанные в декабре 1921 года, уже после известия, что Сергей жив – «Как по тем донским боям…» (посвящение – С. Э.). К этому времени Марина с маленькой дочкой уже полгода готовятся к отъезду, впереди – встреча с мужем, которую поистине с бòльшим основанием можно считать вторым чудом их жизни, чем в Коктебеле на мирном берегу. Впереди – предсказанная ими обоими радость. Долгие годы в тоске о нем ей снились донские края, теперь мечта уносит в неведомые «заморские города», где проходит его жизнь. Неизвестность всегда немного тревожит, но все же сейчас нет, казалось бы, реальных оснований для страшных предчувствий: Сергей Эфрон, как многие бывшие воины Белой армии, стал студентом Карлова университета в Праге, в пражских пригородах – целые поселения российских «молодых ветеранов», в одном из таких дружных поселений будут жить Марина и Сергей с маленькой Алей, в Берлине и Праге есть русские издательства (особенно много в Берлине), там будет издано несколько сборников стихов Марины Цветаевой, выпускается много русских газет и журналов, в начале 20-х годов в Берлине живет много русских писателей (одни временно – еще есть возможность, если захотят, вернуться в Россию, другие – уже постоянно). И хотя прошедшие годы не пощадили обоих и оставили ощутимый след – об этом стихи: «Не похорошела за годы разлуки! / Не будешь сердиться на грубые руки, / Хватающиеся за хлеб и за соль?» (январь 1922 г. – еще до встречи), «Да и ты посеребрел, / Спутник мой!..» (сентябрь 1922 года – уже вместе) – Марина и Сергей еще молоды, впереди – жизнь, во многом еще неведомая, но мирная. Написала же она в тетради – совсем недавно! – «С сегодняшнего дня – жизнь». Откуда же этот страшный мотив: «Так вдвоем и канем в ночь…»? А откуда было в мирном 1913 году написанное: «Такие в роковые времена /…/ идут на плаху»? Неведомы пути прозрений больших поэтов…

Все страшное сбылось не сразу – сначала судьба еще щадила, и радость была. В воспоминаниях Ариадны Эфрон воссоздан вечер первой встречи родителей: «Эренбурги приняли Сережу по-родному, по-праздничному, радуясь Марининой с ним встрече как праздничной елке на Рождество. (Илья Эренбург сыграл большую роль в этом празднике – уезжая за границу, он, по просьбе Марины, разыскал Сережу. В Берлине Марина с Алей остановились в одном пансионе с Эренбургами, уступившими им одну комнату в снятом ими номере. – Л.К.) Все должно было утрястись, устроиться /…/. Главное – живы и нашли друг друга!»[248]

Дочь Марины и Сергея напишет свою книгу о них много лет спустя после того, как они «вдвоем канули в ночь», но многое явно живет в ее памяти так ярко, как будто это было вчера: она дает читателям увидеть, как выглядели Сергей и Марина, сидя рядом в тот первый вечер, увидеть – и многое почувствовать… Как в посвященных Сергею стихах Марины, Аля создает их живописный и психологический портрет (она была талантливой художницей и писательницей): «В вечер Сережиного приезда пили шампанское /…/ Сережа, которому осенью должно было исполниться 29 лет, все еще выглядел мальчиком, только что перенесшим тяжелую болезнь, – так был он худ и большеглаз и – так еще сиротлив, несмотря на Марину, сидевшую рядом. Она казалась взрослой – раз и навсегда, вплоть до нитей ранней седины, уже резко мерцавшей в ее волосах» (там же).

Но и Сергей давно уже не был тем юным, не знающим «взрослой жизни» мальчиком… Во время похода он вел подробный дневник: «Для Вас я веду дневник (большую и самую дорогую часть его у меня украли с вещами) – Вы будете все знать…», – писал он Марине после четырехлетней разлуки. (Эти старые, потрепанные в походе тетрадки Марина Цветаева берегла даже тогда, когда сам он охладел к себе прежнему. Она опиралась на них в работе над своей поэмой «Перекоп»…). Его Гражданская война запечатлена в нескольких дошедших до нас очерках из задуманной большой книги «Записки добровольца». Марина Цветаева много раз с горячей заинтересованностью писала об этом разным людям: «Сережа (…) пишет большую книгу о всем, что видел за четыре года революции, – книга прекрасна, радуюсь ей едва ли не больше, чем собственным» (М.С. Цетлиной, 1923 г.); «На днях Сережа вышлет вам № «Своих путей» (…). В следующей книге «На чужой стороне» выйдет его «Октябрь». Я очень рада – оправдательный документ добровольчества». (О.Е. Колбасиной-Черновой, 1925) Ей очень нравилось название журнала, в редакцию которого входил Сергей – «Своими путями», и она с гордостью писала в нескольких письмах разным людям, что ее «доброволец» ходит «своими», а не «чужими», банальными, исхоженными путями… Она горячо мечтала, чтобы «Записки добровольца» вышли одновременно с ее «Земными приметами» – книгой, составленной из ее московских дневниковых записей тех самых 1918–1922 годов, в которые Сергей воевал на Дону и прошел весь крестный путь Белой армии до Крыма. Если бы этот глобальный замысел мог состояться, получилось бы редкое по полноте охвата, по-настоящему правдивое «панорамное» изображение тех роковых лет российской истории – по обе стороны баррикад (в Красной Москве и на полях сражений двух армий), но жесткое бесстрашие обоих авторов (особенно в «Земных приметах») пугало издателей-эмигрантов, и за границей не ощущающих себя настолько внутренне свободными. И эти книги так и не были изданы еще очень много лет (судьба рукописи С. Эфрона не известна), только отдельные очерки Сергея были напечатаны в историко-литературных сборниках (в Чехии).

…В то время как Марина подъезжала к Москве («Октябрь в вагоне»), с усиливающимся с каждым часом ужасом думая о возможной гибели Сергея – так как была уверена, что он не захочет и не сможет уклониться от участия в роковых событиях («Вы не можете сидеть дома (…). Я все это с первого часа знала»), Сергей в самом деле сражался на московских улицах – и оставил уникальное свидетельство об этих переломных в российской истории днях (в очерке «Октябрь. 1917»). Известие о перевороте в Петрограде вызвало его страстное возмущение и нетерпеливое желание дать отпор: «Я знал наверное, что Москва без борьбы большевикам не достанется…». Но уже по дороге в свой полк он видит в трамвае трусливо молчащих людей, как будто не слышащих выкриков газетчиков о страшной вести, боящихся «выказать то или иное отношение к случившемуся (…). Знаменательность этого молчания я оценил лишь впоследствии». Такое поведение в его глазах – бесчестное попустительство злу, при виде которого он не может молчать и в безоглядном протесте громко произносит слова, могущие оказаться очень опасными в «шатающейся» и охваченной самыми разными политическими настроениями Москве: «Посмотрим! Москва – не Петроград (…). В Москве сломают зубы». Полгода спустя Марина Цветаева на тех же московских улицах столкнулась с таким же молчанием людей в такой же или даже еще более опасной ситуации (при криках газетчиков о расстреле царя) – и отреагировала с той же безоглядной смелостью: «Тогда я, Але, сдавленным, ровным и громким голосом (кто таким говорил – знает): – Аля, убили русского царя, Николая II. Помолись за упокой его души! И Алин тщательный, с глубоким поклоном, троекратный крест. (Сопутствующая мысль: “Жаль, что не мальчик. Сняла бы шляпу”)». Марину и Сергея очень роднила эта внутренняя невозможность промолчать, когда, как бы это ни было опасно, честь требует определенных действий и слов. Та же невозможность промолчать ощутима и в других эпизодах этого очерка, особенно – в крайне рискованном поведении самого Сергея и его совсем молодого спутника («восторженного юноши»), с которым они шли по улицам взбудораженной Москвы и срывали воззвания новой власти (еще, впрочем, не укрепившейся, что чудом спасло их от страшной расправы…). В тот момент они балансировали на очень опасной грани: «Знаю, что позади много солдатских голов смотрят нам вслед и что через мгновение начнется страшное и неминуемое. Помоги, Господи!» Такое безрассудство тоже было очень близко и понятно душе Марины: так и она с гибельным восторгом бросала в Красной Москве, откуда не успела выехать, монолог дворянина Лозена в лицо комиссару: «Так вам и надо за тройную ложь /Свободы, Равенства и Братства!», или читала перед полным залом красноармейцев стихи, славящие белого офицера. (Подобных «перекличек» ее дневниковых записей с очерками «Записок добровольца» очень много.)

Как спрессовались события в те роковые дни! И проза Сергея Эфрона тоже становится энергичной и быстрой – для прежней лирики теперь почти нет времени и места. Столько людей теснится на этих страницах, так запоминаются даже мимолетно промелькнувшие: и испуганный старик – церковный сторож, который по дороге домой (от заболевшей сестры) был два раза схвачен и подвергнут обыску, совершенно не понимая, кто и почему это делает и отчего вдруг так неспокойно стало на привычных улицах Москвы; и не менее испуганная барышня – телефонистка, которая идет на смену, «прижимаясь к домам и поминутно оглядываясь», а через минуту «дико вскрикивает и, припав к стене, дико плачет» – увидела лежащее прямо перед ней тело убитого прапорщика; и швейцар банка с женой, зовущие «господ офицеров» согреться и выпить горячего чая в свою крошечную каморку, которая «вся увешана картинами», и в центре – «портрет государя с наследником»… Людей, живущих простыми и естественными мирными заботами (навестить больную сестру, накормить ребенка, прийти вовремя на службу и т. п.), все происходящее на улицах Москвы ужасает, и они боятся затеявших непонятный «переворот», как хулиганов или даже бандитов, способных на самые непредсказуемые действия. Эти люди мелькают и пропадают из поля зрения взволнованного автора, лихорадочно стремящегося все запомнить, чтобы потом зафиксировать. В этой атмосфере много контрастов: на фоне ненадежной шатающейся толпы, легко поддающейся самым разным лозунгам, благородство отдельных не утративших нормальности людей по-особому потрясает…

Фантастически повезло Сергею и его спутнику в московском Совете, куда их доставила после срывания воззваний обуреваемая классовой ненавистью и жаждущая крови толпа – они встретили там интеллигентного человека своего круга, поразившего Сергея такой редкой в то суровое время здравой логикой: «Скажу вам правду. Я не вижу в вашем проступке причин к аресту. Мы еще не победители, а потому не являемся носителями власти. Борьба еще впереди. Я сам недавно, подобно вам, срывал воззвания Корнилова. Сейчас вы срывали наши…». Затем он предупреждает на будущее, что настроенных так, как он, в исполнительном органе немного, – и спасает их, выведя из страшного здания и под своей опекой проведя мимо беснующейся толпы… Потрясающий эпизод!

Общение с порядочным человеком, пусть поклоняющимся другим знаменам, – это то самое общение «поверх барьеров», что всегда было высоко ценимо Мариной Цветаевой. Сама она испытала такое с Луначарским, деятельно откликнувшимся на ее просьбу помочь голодающим Крыма. (Об этом – о высших ценностях, объединяющих людей, находящихся по разные стороны баррикад, ее обращенное к Луначарскому стихотворение – «Твои знамена – не мои…» – «Чужому»). Быстро сменяющиеся «кинокадры» в очерке С. Эфрона – Борисоглебский, Арбатская площадь, Никитская, консерватория, Большая Дмитровка, Александровское училище, Охотный Ряд, Тверская, Кремль, Почтамт, Лубянская площадь – создают для увлеченного и буквально «вовлеченного в действие» читателя волнующий эффект присутствия, потому что это взгляд изнутри. Такого подробного и честного свидетельства активного участника тех событий никто больше не оставил.

При чтении «Записок добровольца», особенно первого очерка, очень чувствуется, что в отрочестве, за четыре года своей болезни, Сергей Эфрон действительно, как рассказал в «Автобиографии», не раз перечитывал Толстого, который, наряду с Достоевским, больше всех прозаиков волновал его «глубиной и искренностью». Речь идет, разумеется, не об отвлеченном от жизни «академическом» литературном влиянии – просто, как в 1812 году, молодые люди вдруг ощутили, что настают в русской истории «минуты роковые» и что им суждено принять активное участие в волнующих событиях, и пока что они от этого возбужденно веселы… Вскоре, впрочем, наступает тяжелое разочарование: впечатляет ярко изображенная сцена офицерского собрания в Александровском училище, когда рвущаяся в бой горячая молодежь окончательно понимает, что военачальники уклоняются и сопротивления в Москве не будет. И Сергей с другом мгновенно принимают решение, определившее их жизнь на годы вперед: «Ну что, Сережа, на Дон? – На Дон, – отвечаю я. Он протягивает мне руку, и мы обмениваемся рукопожатием, самым крепким рукопожатием за мою жизнь. Впереди был Дон…»

Как не буднично, значительно звучат эти слова…Как остро чувствует он воздух бушующего времени, ветер истории! Марина Цветаева воспела это мужественное решение в возвышенно чеканных строках: «На кортике своем – Марина / Ты написал, служа Отчизне / Была я первой и единой / В твоей великолепной жизни…» Она бежит за поездом, пока его «единственное и незабвенное» лицо не исчезает за поворотом. Имя любимой женщины на кортике – есть в этом что-то от рыцарских времен…

В конце 1917 года Сергей Эфрон добрался до Новочеркасска. Во втором очерке «Записок добровольца» («Декабрь. 1917») он рассказал о своем коротком пребывании там и быстром отъезде в тайную командировку – обратно в Москву. Интонация здесь явно иная – эмоциональный подъем сменился раздражением и разочарованием, особенно после того, как он добрался наконец туда, куда так рвался. Он поражен недоверчивым допросом, устроенным ему грубым прапорщиком, которому вид неизвестного приезжего, усталого после трудной дороги, показался подозрительным. Его не пускают к полковнику, которому он хочет представиться как офицер, прибывший в его распоряжение: прапорщик оставляет его под наблюдением другого офицера и идет доложить дежурному (явно в недоброжелательном тоне). «Нечего сказать – хорошо встречают! Не успел приехать и уж под арестом! Во мне закипает бешенство». – Как страшно читать эти слова, когда знаешь все, что ожидает Сергея Эфрона много лет спустя… Тут как раз у него не было никаких интуитивных прозрений и предчувствий, и ни в тот момент, когда пылал возмущением от такой «неоправданной подозрительности», ни позднее, когда писал этот рассказ, ничто подобное не могло бы увидеться ему даже в самых ужасных снах или фантазиях. Но знающим тот ужас, что ждал его в далеком будущем, уже невозможно отрешиться от этого и трудно не споткнуться на этих словах… В Новочеркасске 1918 года все обошлось. Сергею очень повезло (как и в Москве октября года 1917-го!) – в комнате дежурного офицера, куда его привели почти как «арестованного по подозрению», он встретил друзей – офицеров, вместе с которыми переживал московские события…

Вообще в «лирическом герое» этого очерка больше ощущается уже обстрелянный боевой офицер, чем бывший московский студент – и он так возмущен многим увиденным, что не склонен разделять легкомысленно бесшабашное веселье друзей, которые, скрывая от самих себя все сильнее охватывающую тревогу, немного «ерничают». Он же приходит в ужас от состояния армии (и материального, и морального), и, в отличие от многих пассивно ожидающих улучшения ситуации (друзья сказали ему, что ожидают большого пополнения со всей России, но эта вера кажется ему наивной), – начинает, как всегда свойственно было его характеру, активно действовать: подает в штаб официальную «Записку», в которой предлагает изменить способ организации «пока не существующей армии» (чтобы были Московский, Петроградский, Киевский, Харьковский и другие полки, батальоны, отряды, тесно связанные со своими городами). Командование, не вполне уверенное в возможности практического осуществления этой идеи, все же заинтересовалось проектом – и Сергей отправлен в опасную тайную командировку в Красную Москву.

Так заканчивается очерк «Декабрь (1917 г.)», а идущий вслед за ним рассказ «Тиф» (о том, с какими приключениями добирался он до Москвы, через какие опасности прошел, как едва не погиб от рук противников или от настигнувшей в пути болезни) начинается словами, звучащими как прямое продолжение сюжета предыдущего очерка – об офицере, отправляющемся «с подорожной по казенной надобности» (как Печорин в «Тамани»!): «Он нащупал в боковом кармане небольшой тугой бумажный сверток – шифрованные письма, важные, без адресов. Адреса отдельно в другом, жилетном, мелко переписаны на тонкой бумаге, скручены в трубочку и воткнуты в мундштук папиросы. Хорошо придумано». Все это становится вдруг похоже на приключенческий или даже авантюрный роман, какими Сергей зачитывался в раннем детстве, и что-то мальчишеское все еще ощущается и в его увлеченном рассказе о подробностях конспирации, и в гордости выпавшей ему ролью. Есть здесь и документальная правда – он действительно приезжал в Москву в январе 1918 года, тогда была последняя перед долгой разлукой их встреча с Мариной. В ее записях тех лет есть туманные слова, что в последний раз она видела Сережу 18 января 1918 года, что когда-нибудь расскажет, где, когда и при каких обстоятельствах, но «сейчас – духу не хватает…». И все же «Тиф» отличается от всего другого в «Записках добровольца» – он написан в другом жанре: это именно рассказ, а не очерк. Здесь, в отличие от предыдущих очерков, повествование ведется от третьего лица, и герою дано другое имя (Василий Иванович), но это никак не значит, что рассказ совсем лишен «биографического подтекста» как в событийной, так и – еще больше! – в психологической линии… Не случайно Марина Цветаева назвала этот рассказ лучшим из прозы молодых писателей, опубликованной в зарубежных русскоязычных журналах в 1925 году (в ответах на вопросы анкеты, уже в эмиграции). Так горячо она не отзывалась ни о каком другом рассказе или очерке «Записок добровольца», и причина скорее всего связана с тем сокровенно личным в нем, что до конца внятно было только ей одной. Постоянная память о Марине ощутима на многих страницах этого рассказа, как нигде более… В жару болезни герою видится «в стенке ножом выковырянная надпись: «Маруся. Моя Любовь. Май 11 год» – это дата их первой встречи с Мариной. Память о ней всю жизнь была бережно хранима ими обоими, а в одном из горячечных видений он видит «московский переулок, кривой, узкий, вензелем выгнулся…» – это графически точное описание их Борисоглебского переулка. Героя охватывает запредельное волнение, очень похожее на то, что описано в цветаевском очерке «Октябрь в вагоне», когда она подъезжала на извозчике по тому самому кривому узкому переулку к их дому, не зная, жив ли Сергей. Так и в его «Тифе» – «сердце сжалось, дышать нечем». В этом страшном сне он стоит около дома, не решаясь разбудить сторожа и лихорадочно твердя про себя: «Умерла, умерла, умерла, если окно не освещено. Заглянуть надо. Если умерла, гроб должен стоять. И уж к окну тянется. Окно без стекла, без рамы. Почему? Может, переехала…». Годы спустя в период тяжелого семейного кризиса Сергей Эфрон напишет Максу Волошину, что во все годы разлуки «жил, м.б., более всего Мариной» и «так сильно, и прямолинейно, и незыблемо любил ее, что боялся только ее смерти». Любимый рассказ Марины со всей полнотой эмоциональной убедительности подтверждает эти слова.

На других страницах «Тифа» эта память уходит в глубинный подтекст. Так происходит во взвихренном монологе героя об обновленном зрении, возникающем у многих людей в такие исторические периоды, когда время «выходит из берегов» – и видится «все по-новому, словно весь мир первозданным на тебя навалился. До этого все цвета в мире тусклы, а здесь ни одного полутона – словно жизнь как луч солнечный через призму пропустили, и она радугой засверкала. Ну, как в детстве…», но заканчивается этот монолог сокровенно важным для него «уточнением»: «Это и без революций с другими случается. А иным и революция не поможет. Дети, – не все правда, – и поэты рождаются такими…» Автор рассказа, безусловно, думает о Марине, когда пишет эти слова.

И еще – в неожиданно взволнованной беседе со случайным спутником герой говорит о том, что его любовь к жене в эти роковые минуты истории поднялась на другую, неведомую прежде высоту: «В вечность, в бесконечность, до смерти и после смерти. Только теперь чувствую ее постоянно рядом, не рядом, внутри, в себе, вокруг, всюду» (Как дословно перекликаются эти строки с цветаевскими – «… в вечности жена, не на бумаге!» – которые всегда были живы в памяти Сергея Эфрона!)

В долгие годы разлуки Марина тоже чувствовала так, как сказано в рассказе Сергея. Это ощущается даже в такой ее прозе, где сюжет поневоле связан с совсем иным «руслом» ее жизни – в рассказе о ее попытке (единственной за всю жизнь!) поработать в официальном учреждении, откуда вскоре сбежала («Мои службы»). В саркастическом повествовании о поистине «кафкианском» абсурде, царящем в недавно созданном советском учреждении с «экзотическим» и трудно произносимым названием «Наркомнац», о лишенной малейшего здравого смысла работе его сотрудников, – казалось бы, нет места никакой лирике, но так неотступен ее постоянный «оборот» в ту далекую сторону, где воюет ее «вечный доброволец», что даже здесь случаются «лирические прорывы», причем в самых неожиданных местах… «Товарищ Эфрон!», – так обращаются к ней сослуживцы (в их первые годы она радостно носила фамилию Сергея и в некоторых письмах подписывалась – «Марина Эфрон»), и иронический рассказ о «ее службах» буквально пестрит этими согревающими душу обращениями… И тут неизбежно вспоминаются обычно не входящие в опубликованные варианты цветаевских стихов, начинающихся известными словами – «Я с вызовом ношу его кольцо!» – навсегда запомнившиеся Анастасии Цветаевой предшествующие строфы – «Мне говорят: ты странный человек …», и далее, в третьей строфе – «Всем хвастаюсь фамилией «Эфрон», / Записанной в древнейшей книге Божьей!»

Самая пронзительная сцена «Моих служб» – «Бедная тургеневская мещаночка! Эпическая сиротка русских сказок! Ни в ком, как в ней, я так не чувствую великого сиротства Москвы 1919 г. Даже в себе. (Так сказано о девушке, жених которой, далекий от политики, погиб, выполняя долг врача: вылечил раненого белого офицера и был арестован и расстрелян вместе с ним – Л.К.). Недавно заходила ко мне, стояла над моими развороченными сундуками: студенческий мундир, офицерский френч, сапоги, галифе, – погоны, погоны, погоны…

– Марина Ивановна, вы лучше закройте. Закройте и замок повесьте. Пыль набивается, летом моль съест… Может, еще вернется…

И, задумчиво разглаживая какой-то беспомощный рукав:

– Я бы так не могла. Совсем как человек живой… Я и сейчас плачу…». – Имя Сергея Эфрона здесь не названо: «Я даже имя его боюсь писать» (из записных книжек тех лет). И это не столько страх обыска, сколько – суеверный страх за его жизнь («не сглазить»…).

И еще. При разборе газетных вырезок, статьи из которых надо как-то «классифицировать» и подготовить короткие пересказы (не прообраз ли это будущих навязших в зубах «политинформаций» в советских учреждениях?!), начальник «товарищ Иванов» любопытно распределяет между ними «фронт работ»: «Долой белогвардейскую сволочь…» – Это Вам (…) «Все на красный фронт»… Мне… «Обращение Троцкого к войскам»… Мне… «Белоподкладочники и белогвардейцы»… Вам… «Приспешники Колчака»… Вам…» (Не совсем ясно, чем руководствуется и о чем догадывается этот странный начальник, впрочем, вполне доброжелательно относящийся к ней.) И дальше – не лишенный юмора и самоиронии, но тем не менее вполне «лирический» внутренний монолог: «Потопаю в белизне. Под локтем – Мамонтов, на коленях – Деникин, у сердца – Колчак. – Здравствуй, моя «белогвардейская сволочь!» – Ведь в это самое время Мариной Цветаевой создавался «Лебединый стан»!

Прославляя «ангелов и воинов» («Ты отца напоминаешь мне,/ Тоже ангела и воина …»), противостоящих наступающей бесчеловечности, Марина Цветаева была уверена, что пишет все это в тесной эмоциональной перекличке с воюющим Сергеем Эфроном. До какого-то момента это так и было, но с годами он многое переосмыслил и на многое пережитое в годы Гражданской войны стал смотреть по-другому…

«О добровольчестве», «О путях к России», «Церковные люди и современность» – это уже не живые воспоминания добровольца, а размышления его после отгоревших событий. Они и написаны совсем по-иному, чем очерки «Октябрь (1917 г.)», «Декабрь (1917 г.)» и рассказ «Тиф». Там была живая жизнь – быстрота, динамика, эмоциональная захваченность происходящими событиями, требующая мгновенного включения, – все это вовлекало читателя в бурный ход событий и читалось на одном дыхании. Здесь – эмоциональное последействие прошедшего, когда участник бурных событий ощущает, что он, говоря пушкинским слогом, «на берег выброшен грозою» – и имеет возможность «остановиться, оглянуться» – и не спеша подумать… Эти статьи требуют совсем иного чтения – медленного, с остановками. И – ответного, часто горького, часто полемического «соразмышления» человека первых десятилетий уже двадцать первого века – человека, которому уже открыто многое из того, над чем билась мысль автора, жившего в 20-е – 30-е годы века двадцатого…

В этих статьях тоже можно обнаружить немало сокровенных перекличек с цветаевским миром, особенно в самой личной, лирически-исповедальной – «Эмиграции». Ее тональность чем-то напоминает доверительные письма Сергея Эфрона или его прежнюю прозу: «… дышать нечем. И чем дальше, тем душнее, тем безвоздушнее. (…) каждый переезд на новое место, каждая перемена службы связана с наплывом новых людей, новых отношений, новых связей и с почти хирургическим изъятием вашего человеческого вчера…» – Как близок этой грустной мысли, особенно последним словам, остро запомнившийся Анастасии Цветаевой горький вздох Марины при их прощании: «Отъезд, как ни кинь, смерть…». – «…человеческие отношения построены на случайной механической сцепленности» – продолжает Сергей Эфрон. От такого формального, не утоляющего душу общения остро страдала и Марина Цветаева: «Париж мне душевно ничего не дал. (…) Чувство, что для тебя места нет <…> самая увлекательная, самая как будто – душевная беседа француза ни к чему не обязывает. Безответственно и беспоследственно. Так, как говорит со мной, говорит с любым, я только подставное лицо, до которого ему никакого дела нет. Французу дело до себя. Это у них называется искусством общения». (из письма А. Тесковой, 1932)

Поразительно, до какой степени «точь-в-точь это» писал в своей статье на несколько лет раньше Сергей Эфрон! – «Эта безвоздушность переносится и на человеческие отношения. Никогда раньше встречи с людьми не были столь многочисленны: в России десятки – здесь сотни знакомых. Но следы от тех бывших встреч насколько осязательнее, насколько длиннее, насколько значительнее здешних зарубежных. Как в поезде, перезнакомившись со всеми сопутчиками, забываешь их, пересев на узловой станции в другой (…). Но в чем же дело? Куда исчез весь воздух? Или причиной всему тоска по Родине? Она – душит нас, закрывает глаза и уши, иссушает сердца? <…> жизнь побеждена десятками идеологий. (…) Все кровавое и кровное, пережитое и переживаемое каждым из нас, перерабатывается в бескровную и некровную ходячую политическую формулу…». – Последняя фраза о кровно пережитом и о «перерабатывании» живого в неживое тоже очень близка Марине Цветаевой и по сути, и по форме выражения. Но это ни на минуту не приводило ее к идеализации противоположного лагеря, в котором она тоже видела «некровную ходячую политическую формулу». Сергей Эфрон не видел этого, не понимал лживости советских газет – он страстно поверил в прекрасную жизнь в советской России, где в его восприятии народ воодушевлен великими свершениями, живет бодрой активной жизнью и счастлив, рвался туда и спорил с Мариной, стремясь увлечь ее «новыми идеалами», не верил ничьим предостережениям, а ее трезвость считал «слепотой» и «жизнебоязнью».

Думается, что многое в случившемся с Сергеем Эфроном позднее, когда Марина Цветаева с горечью писала, что он видит в советской России «только то, что хочет видеть», объясняют эти его страшные слова о том, что тоска по родине душит эмигрантов и закрывает их глаза и уши…

Они прожили вместе много нелегких лет – нелегких и потому, что Марина тяжело переживала отход Сергея от идеалов Белой армии (ее «Лебединого стана»), не разделяя его веры в правду «другого стана», и потому, что Сергей не менее тяжело переживал ее увлечения другими – «Я на растопку не гожусь уже давно», – с горечью написал он в 1923 году Максу Волошину (в известном большом письме). Он глубоко и тонко понимал, что «ураганы страстей» питают ее поэзию, понимал и ее страдания, но от этого понимания было не легче. В то их самое тяжелое время он мог бы уйти, если бы думал только о себе, но не мог, потому что очень боялся за Марину. И это высокое самоотречение было ее опорой. Но и она не могла бы уйти от Сергея, боясь за него. В чем-то очень важном они были похожи. Об этом глубинном сходстве Марина Цветаева летом 1934 года написала Наталье Гайдукевич: «В каких-то основных линиях духовности, бескорыстности, отрешенности мы сходимся (он – прекрасный человек)». Это сказано после многих горьких слов в том же письме…

После произошедшего в сознании Сергея Эфрона переворота что-то надорвалось в их общем мире и в душе Марины. Сергей сам писал сестре о коренных изменениях своего мировосприятия – что он стал настолько «другим», что начинает бояться встреч со старыми знакомыми, говорящими с ним «как с прежним». Марина очень тяжело переживала эти изменения (в письмах близким людям это звучит достаточно откровенно), и даже в ее прозе тридцатых годов, хотя ни в одном произведении тех лет Сергей Эфрон не был «главным героем», можно увидеть в «образе мужа», иногда возникающего на периферии повествований, эти разительные перемены.

Посвященный памяти Андрея Белого очерк «Пленный дух» написан в 1934 году, но описанные в нем на всю жизнь запомнившиеся Марине Цветаевой встречи происходили гораздо раньше – мимолетные в Москве и долгие, наполненные глубоким пониманием и неослабевающим ее сочувствием, – в Берлине 1922 года (в самом начале ее эмиграции). Сергей Эфрон тогда еще оставался во многом прежним. Это чувствуется и в восхищенном отзыве Андрея Белого: «Какой хороший Ваш муж, – говорил он мне потом, – какой выдержанный, спокойный, безукоризненный», – и в подтверждающих эти слова интонациях Сергея, когда он с такой искренней доброжелательностью пытается помочь Андрею Белому, потерявшему рукопись и впавшему в невменяемо истерическое состояние: «Борис Николаевич, дорогой, успокойтесь, найдем, отыщем, обойдем все места, где вы сидели…». Убеждая, что искать надо в разных кафе, где Андрей Белый был в предыдущий вечер, так как потерять рукопись на улице он не мог, и слыша в ответ растерянное: «Боюсь, что мог», – Сергей начинает терпеливо-успокаивающе говорить с ним как с неразумным «капризным ребенком»: «Не могли! Это же вещь, у которой есть вес». И эта наивная логика успокаивает. В такие минуты интонация взрослого и столько уже пережившего Сергея чем-то напоминает маленького героя его «Детства», умеющего так наивно и сочувственно утешать, успокаивать, стараться помочь… «Вы где-нибудь ее уже искали? – Нет, я прямо кинулся сюда. – Так идем». После очередной неудачи в очередном кафе и нового взрыва отчаяния поэта, шокирующего добропорядочных хозяев и посетителей, Сергей «мягко, но твердо» увлекает его за порог, спокойно советуя посмотреть в соседнем кафе, и когда какой-то иррациональный страх «не пускает» Андрея Белого туда, идет сам. Каким обаятельным контрастом нервным, почти безумным выкрикам Андрея Белого выглядит доброжелательное спокойствие и мягкая твердость Сергея! Что-то от того «чудесного мальчика» еще оставалось в нем… (Таким, кстати, он предстает и в уже процитированных воспоминаниях Валентина Булгакова.)

И с какой острой «ностальгией» вспоминала Марина Цветаева того «своего Сережу», когда писала этот очерк в 1934 году. В том же самом году написана «Страховка жизни». Трудно определить жанр этого произведения – оно во многом необычно для цветаевской прозы, преимущественно мемуарной. В данном случае действие происходит именно в том году, в котором он написан, о чем свидетельствуют многие узнаваемые «биографические реалии»: девятилетний сын (в 1934 году Муру было 9 лет), маленькая бедная квартира, неприхотливый «обед – ужин»… И хотя повествование ведется не «от первого лица» и это по жанру ближе к рассказу, чем к очерку, в нем остается несомненная узнаваемость и «главной героини», забывающей обо всем повседневном в поразившей ее увлекательной беседе, и ее сына. Что касается мужа… Если сравнивать «образы мужа» в «Пленном духе» и в «Страховке жизни» – во втором случае он настолько неузнаваем, как будто речь идет о совершенно другом человеке! «– Вы с ума сошли! – взорвался муж, зверем выскакивая из-за стола. (выделено мной – Л.К.) – Я из-за вас всюду опоздал!», «…вы с ним загородили дверь, я как в западне сидел!» Проводив мужа, то есть получив в руку, вместо руки, ручку захлопнувшейся за ним двери…». Сколько горечи в этих словах!..

Анастасия Цветаева вспоминала, как в первые их годы при любом огорчении Марины одно появление Сережи, входящего с улицы в дом, «все исправляло, освещало – точно в сумерках зажженная лампа с порога». Так пытается он «все исправить» и в эпизоде с Андреем Белым. Но теперь… На смену былой спокойной выдержанности и деликатности пришла лихорадочная нервозность – изменились пластика, жестикуляция, может быть, даже голос, а главное – тон. Это, кажется, единственный написанный Мариной Цветаевой «психологический портрет», дающий возможность «увидеть и услышать» Сергея Эфрона в середине 30-х годов в домашней обстановке. Ощутима обостренная тревожность – он замкнуто насторожен приходом страхового агента и, несмотря на все наивно-добросердечные попытки молодого человека, не дает втянуть себя в разговор. Как щедро подхватил бы этот разговор прежний остроумный «коктебельский» Сережа, как «подыграл» бы Марине, как тонко понял бы причину ее глубинного интереса к отношениям сына с матерью! Сейчас – и, видимо, уже не первый год – ему явно не до того. Его, как и выросшей Али, просто никогда нет дома – он всегда куда-то спешит. Вот и сейчас он явно боится опоздать в какие-то неведомые ей места. Все трагичнее запутываясь, он все меньше принадлежал себе… Это ужасало Марину Цветаеву, ее приводила в отчаяние невозможность переубедить Сергея и что-то изменить. И у нее не было сил дальше писать и думать об этом.

Но когда в 1937 году в русскоязычной прессе Парижа на Сергея Эфрона обрушились лживые обвинения в участии в политическом убийстве безоружного и не ожидающего коварного подвоха человека, Марина Цветаева страстно написала многим друзьям о невозможности для него участия в таком, по выражению Анны Тесковой, «безобразном деле». Она часто вспоминала рассказы Сергея о его обучении пленных красноармейцев пулеметному делу (в годы Гражданской войны) – вспоминала в очень важной для нее связи: что он не расстрелял ни одного пленного, более того – прилагал усилия, чтобы спасти их от свирепо настроенных офицеров. Он писал об этом в своем дневнике тех лет, мечтая, что Марина когда-нибудь прочтет это… Об этом писала Марина Цветаева в тех трагических письмах 1937 года – и своим «заочным» корреспондентам (Ариадне Берг, Анне Тесковой), и при встречах с друзьями. Анна Тескова восприняла это письмо с полным доверием, и это примечательная реакция – она хорошо помнила Сергея Эфрона в годы его жизни в Праге. К сожалению, ответ Анны Тесковой самой Марине Цветаевой не сохранился (он, безусловно, был – она всегда внимательно отвечала, это видно и по цветаевским письмам к ней, а уж на такое…), пропали все ее письма (к Цветаевой), и потеря эта невосполнима, – но сохранилось важное: письмо Анны Тесковой ее другу – известному литературному критику Альфреду Бему (живущему в Чехии), где сказано: «Цветаева прислала большое письмо, которое меня порадовало ее прекрасным и честным отношением к мужу; из письма ясно, что он не имеет ничего общего с этим безобразным делом и остается прежним добрым человеком, как мы привыкли видеть его (если он еще в живых, конечно!)» (1937, 1 декабря)

При всех возникших после переворота в сознании Сергея мучительных несовместимостях Марина Цветаева никогда не допускала мысли о разлуке с ним. «Марина сделалась такой неотъемлемой частью меня, что сейчас, стараясь над разъединением наших путей, я испытываю чувство такой опустошенности, такой внутренней изодранности…», – писал Сергей Эфрон в исповедальном трагическом письме Максу Волошину. Но и Марина Цветаева могла бы повторить эти слова – при всех ее увлечениях Сергей Эфрон оставался ее «неотъемлемой частью». Тем более так это было, когда он оказался в беде – они оставались навсегда связанными друг с другом «круговой порукой сиротства». Немногие близкие ее поняли: «Я была несказанно огорчена этим отъездом, но, зная ее, поняла, что она исполняла долг абсолютной верности по отношению к Сергею» (Елена Извольская).

Но посвященных ему стихов больше не было. Очень долго не было – все их заграничные годы. Принято считать, что их не было больше никогда. Но это не так! И очень важно об этом сказать. Стихи прорвались в страшное время – куда более страшное, чем разлука в годы Гражданской войны, – в 1940 году. Когда арестованные год назад Аля и Сергей томились в Лефортово и на Лубянке и Марина простаивала долгие очереди к тому страшному окну (с передачами, чтобы узнать, живы ли), она дописывает стихи, созданные в 1920 году: «Писала я на аспидной доске…». Здесь – их мир, начавшийся с молодого ликования («Что ты любим! любим! любим! любим! – / Расписывалась – радугой небесной»). Данную в юности клятву верности она готова подтвердить в этот страшный год. И рождается новая строфа: «Друзьям в тетради и себе в ладонь, / И наконец – чтоб было всем известно, / Что за тебя в Хвалынь! В Нарым! В огонь! / Расписывалась радугой небесной». Будь это возможно, она в самом деле отправилась бы за ним в Нарым, в любую ссылку. Но чуда больше не случилось… В черновой тетради октября 1940 года возникает много новых вариантов, в которых усилено все выстраданное за прошедшие двадцать лет: «Чем только не писала – и на чем? / И наконец, чтоб было всем известно, / Что нет тебя второго в мире всем / Расписывалась радугой небесной» (выделено мной – Л.К.). Так – мощно и окончательно – подтвердилось, что это русло ее жизни оставалось главным – тем, без чего она не могла жить. Над этими стихами в черновой тетради стоит посвящение – С. Э., а под ними – две даты: 1920–1940. Марине Цветаевой очень важно было подчеркнуть эту преемственность, и во время короткой надежды на выход сборника (в 1940 году) она готова была поставить эти стихи на первой, заглавной странице. Это было бы самоубийственной смелостью, но не остановило бы ее. В это самое время Сергею Эфрону в тюремной камере «кажется, что в коридоре говорят о нем /…/, что его жена умерла, что он слышал название стихотворения, известного только ему и его жене». Тюремные медики пишут об этом как о слуховых галлюцинациях.

Сергей Эфрон был расстрелян 16 октября 1941 года. «Так закончился путь – от Новочеркасска до Галлиполи, от прапорщика до капитана Русской армии генерала Врангеля, ветерана Марковского полка Сергея Яковлевича Эфрона. И хотя пуля настигла его только 16 октября 1941 года в Москве, он все равно пал «на той далекой, на Гражданской». И мы, а не «комиссары в пыльных шлемах», склоняемся перед памятью доблестного русского офицера, так много претерпевшего за свою преданность России, которую в разные годы своей жизни – и в разные периоды истории – он понимал по-разному. Не нам судить его за то, что последнее понимание привело к трагическому исходу…»[249]. – Как давно необходимо было это сказать!

В последней строфе стихотворения «Писала я на аспидной доске…» говорится о его имени, «не проданном (…) внутри кольца» – того самого кольца, о котором в их далеком начале было сказано: «Я с вызовом ношу его кольцо!» В начале 60-х годов Ариадна Эфрон, вернувшаяся в Москву после долгих лет лагерей и ссылок, пыталась «пробить» в печать это очень дорогое ей стихотворение, но редакторша никак не могла понять – и утверждала, что «наши читатели не поймут!» – что речь идет об имени, выгравированном внутри обручального кольца. Але было очень больно – ей так хотелось, чтобы новые преданные читатели цветаевской поэзии узнали, что значил для Марины Сергей Эфрон: «Отец был человеком высочайшего мужества, глубочайшей чистоты, несравненного благородства и – поразительного личного обаяния. Он один по-настоящему понимал и любил мою мать; его единственного по-настоящему любила она всю жизнь. Все прочее – словесность, то есть горючее для стихов», – так написала она 31 августа 1965 года литературоведу Владимиру Орлову – автору большой вступительной статьи к вышедшей в том же году книге: «Марина Цветаева. Избранные произведения». Подводя итоги много лет спустя, с высоты всего пережитого их семьей, Ариадна Эфрон говорит в этом письме об очень для нее важном: «…одноколыбельники, вместе ушедшие, и воскресать должны вместе в памяти человеческой». В те далекие годы исполнить этот завет было невозможно. «В России надо жить долго…» И теперь издание этой книги, не случайно завершаемое именно этими стихами, исполняет сокровенное завещание дочери Марины Цветаевой и Сергея Эфрона.

Лина Кертман

Комментарии

В работе над сносками и комментариами частично использованы комментарии Анны Саакянц и Льва Мнухина (в Собр. соч. Марины Цветаевой в 7 томах М. Эллис Лак, 1994), Льва Мнухина и Льва Турчинского (в кн. «Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции». М. 2002), Натальи Морс (в кн. «Сергей Эфрон. Записки добровольца». М. «Возвращение». 1998), Руфи Вальбе (в Собр. в 3-х томах «Ариадна Эфрон. История жизни. История души». М. «Возвращение». 2008).

К повести С. Эфрона «Детство»:

1. «А знаешь еще картинку Мах und Moritz? Это были два брата, они никого не слушались, а под конец из них сделали пироги». Автор «Макса и Морица» Вильгельм Буш – известный немецкий поэт – юморист. Он же создал большую серию рисунков на этот сюжет, поэтому эту книгу называют предвестником комиксов. Она была переведена на многие языки и очень популярна во второй половине ХIХ и в начале ХХ века.

2.

Le ciel est noir, la terre est blanche.

Cloches, carillonez gaiement! –

Iesus est ne; la Vierge penche

Sur lui son visage charmant.

(Th. Gautier «Noel»)

Русская транскрипция:

Ле сьель э нуар, ля тер э бланш.

Клош, карийонэ гэман

Жезю э нэ; ля вьерж панш

Сюр луи сон визаж щарман.

Небо черное, земля белая,

Колокола, звоните весело! –

Иисус родился, Богородица наклоняет

Над ним свое прекрасное лицо.

(Т. Готье. «Рождество»)

3.

Ah, tu sortiras, biquette, biquette!

Ah, tu sortiras de ce chou là!

В 4-м томе акад. собр. соч. М. Цветаевой (в 7 томах) дан русский перевод этих строк:

«Ах, ты выйдешь, Бикетта, Бикетта,

Ах, ты выйдешь из этого кочна!»

Но в очерке «Пленный дух» Марина Цветаева напомнила Андрею Белому эту песенку именно на французском языке, хорошо знакомом им обоим с раннего детства, и это воскресило в его памяти полузабытое и мучающее неясностью воспоминание. Видимо, в те годы (конца Х1Х – начала ХХ веков) это пели детям во многих московских домах и было частью неповторимой атмосферы раннего детства и Марины Цветаевой с младшей сестрой, и Сергея Эфрона с младшим братом, и бывшего на десятилетие старше их Андрея Белого.

Марина Цветаева – Василию Розанову

4. «Послушайте, Вы сказали о Марии Башкирцевой то, чего не сказал никто. А Марию Башкирцеву я люблю безумно, с безумной болью. Я целые два года жила тоской о ней. Она для меня так же жива, как я сама». – Башкирцева М.К. – Художница. Автор знаменитого Дневника (очень популярного в России и во Франции в конце ХIХ – начале ХХ веков). Родилась в России, но большую часть жизни М. Башкирцева провела во Франции и умерла там от туберкулеза в 25 лет. Известна ее переписка с Мопассаном, оценившим ее дар. Марина Цветаева зачитывалась ее дневником и, потрясенная ее личностью и трагической ранней смертью, написала матери М. Башкирцевой, та с благодарностью ответила, какое-то время шла волнующая переписка. Свою первую книгу («Вечерний альбом») М. Цветаева посвятила «Блестящей памяти Марии Башкирцевой». Свою третью книгу стихов Марина Цветаева собиралась озаглавить «Мария Башкирцева», этот замысел не осуществился.

5. «Герои: Валленштейн, Поссарт, Людовик Баварский. Поездка в лунную ночь по озеру, где он погиб. С ее руки скользит кольцо – вода принимает его – обручение с умершим королем»:

– Валленштейн Альбрехт (1583–1634) – полководец, главнокомандующий в Тридцатилетней войне (1618–1648). Был обвинен в связи с неприятелями и казнен своими офицерами.

– Поссарт Эрнст (1841–1921) – немецкий актер и режиссер. Во время гастролей Поссарта во Фрейбурге мать Марины Цветаевой Мария Александровна Мейн, лечившаяся там, пела в его хоре. В воспоминаниях Анастасии Цветаевой высказано предположение, что именно в той поездке с хором Мария Александровна простудилась, и это ускорило ход ее болезни.

– Людовик Баварский (1287–1347) – германский король с 1314 года, с 1328 года император Священной Римской империи.

6. «…его настольная книга – Ваш разбор Великого Инквизитора» – Большая работа В. Розанова «Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария». – Речь идет о знаменитой главе из романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» – разговоре Ивана Карамазова, сочинившего эту легенду, с младшим братом Алёшей. Марина Цветаева часто вспоминала этот потрясший ее эпизод – в частности, в большом посвященном Андрею Белому очерке «Пленный дух». В. Розанов всю жизнь занимался исследованием творчества Ф.М. Достоевского, которым восхищался.

7. «Начала читать Вашу книгу об Италии – прекрасно». – Имеется в виду книга В. Розанова (1856–1919) «Итальянские впечатления» (1909). Автор рассказывает о своем путешествии по Италии (Рим – Неаполитанский залив – Флоренция – Венеция) и о впечатлениях, вынесенных проездом по Германии. Марине Цветаевой был очень близок стиль этой книги – эссе (заметки о европейских странах в начале ХХ века, об их культурной и политической жизни, сопровождаемые рассуждениями на темы философии, искусства и литературы).

К стихам М. Цветаевой

8. «Горит на мундире алом/Солдатский крест» — Комментарий Марины Цветаевой: «Крест, на каком-то собрании сорванный с груди солдатом и надетый на грудь Керенскому. См. газеты лета 1917 года». – Этот эпизод был описан в газете «Утро России» в заметке «Георгиевский крест А. Ф. Керенского»: «…гражданин – солдат третьего кавказского инженерного полка Д.А. Виноградов, воодушевленный призывом министра к защите Свободной России, сорвал со своей груди Георгиевский крест 2-й степени и передал министру в знак своей преданности и понимания долга». Впоследствии Марина Цветаева познакомилась с Керенским (в Париже) – и прочла ему эти стихи.

9. «Свобода! – Гулящая девка /На шалой солдатской груди!» – эти слова сопровождаются колоритным воспоминанием Марины Цветаевой: («Бальмонт, выслушав: – Мне не нравится – твое презрение к девке! Я – обижен за девку! Потому что – (блаженно-заведенные глаза) – иная девка… Я: Как жаль, что я не могу тебе ответить: «Как и иной солдат…»).

К письмам М. Цветаевой и С. Эфрона – М. Волошину:

10. Сергея Эфрона связывали отдельные теплые отношения с М. Волошиным и его матерью – они особенно усилились в годы гражданской войны, он находил в их доме в Коктебеле приют и почти «родственную» любовь (Подробнее о М. Волошине и его матери см. очерк Марины Цветаевой «Живое о живом», написанный в 1932 году под ударом известия о смерти М. Волошина.)

11. «…куда-нибудь в Крым – ближе к Муратову или Богаевскому»:

Муратов Павел Павлович (1881–1950) – искусствовед, писатель.

Богаевский Константин Федорович (1872–1943) – художник. Надписывая ему в 1913 году свой первый сборник, Марина Цветаева назвала его «гениальным художником и прекрасным человеком».

С. Эфрон – М. и Е. Волошиным

12. «… они остановятся у Аси» – А.И. Цветаева после неожиданной смерти второго мужа (Маврикия Минца) после неудачной операции в Москве и смерти маленького сына Алеши в Коктебеле переехала со старшим сыном Андреем из Коктебеля в Феодосию, где намеревалась прожить зиму, но задержаться ей пришлось на все годы Гражданской войны.

13. «Только что был Бальмонт» – Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942) – виднейший представитель Серебряного века – поэт, эссеист, литературный критик, переводчик. Переводил со многих языков, которые хорошо знал (не по подстрочникам). Опубликовал 35 поэтических сборников и 20 книг прозы. В годы Гражданской войны Марину Цветаеву и маленькую Алю связывала с К. Бальмонтом и его семьей крепкая дружба и поддержка в бытовых трудностях (голода и холода в Москве).

Марина Цветаева – Сергею Эфрону

14. «Читаю сейчас (Сад Эпикура) А. Франса. Умнейшая и обаятельнейшая книга»

Франс Анатоль (1844–1924) – французский писатель и литературный критик. Член Французской академии. «Сад Эпикура» (1894) – произведение, составленное из фрагментов статей, опубликованных в прессе в 1880–1894 годах, различных по размеру, но всегда содержащих в себе законченную мысль. Называя книгу «Садом Эпикура», А. Франс хотел воскресить «атмосферу» сада, в котором древнегреческий мыслитель Эпикур, окруженный учениками, неторопливо беседовал на философские темы. Марине Цветаевой был близок такой стиль – афористичных мыслей, эссеистских наблюдений, в ее «Записных книжках» немало психологически близких этому страниц. в «Повести о Сонечке»

Марина Цветаева. «Октябрь в вагоне»:

15. Гольцев Сергей Иванович (1896–1918) – друг юности Сергея Эфрона. До Гражданской войны был учеником театральной студии Е. Вахтангова, о которой многое рассказано в цветаевской «Повести о Сонечке». В этой повести рассказано, что в поезде, на котором Марина Цветаева с Сергеем Эфроном и Сергеем Гольцевым ехала в Крым после московских боев в октябре 1917 года, впоследствии описанных С. Эфроном в очерке «Октябрь (1917)», она впервые услышала стихи юного и тогда мало кому известного поэта Павла Антокольского. Сказано, что голос читающего раздавался с верхней полки, что читал друг поэта, гордящийся «Павликом», но имя С. Гольцева не названо. Под впечатлением этих стихов Марина Цветаева сразу после возвращения из Крыма в Москву «разыскала Павлика», и с этого началась их горячая дружба. Без С. Гольцева могло бы и не происходить всего рассказанного в «Повести о Сонечке». С. Гольцев учился в Московском коммерческом институте, откуда 10 июня 1916 года был мобилизован на военную службу. Одновременно с Сергеем Эфроном прошел курс обучения в 1-й Петергофской школе прапорщиков, с 1917 года они однополчане (в 10-й роте 56-го пехотного запасного полка). Доброволец, участник описанных С. Эфроном октябрьских боев в Москве и 1-го Кубанского (Ледяного) похода. Погиб в бою под Екатеринодаром 13 апреля 1918 года. О его гибели говорится в письме С. Эфрона, посланного М. Волошину 12 мая 1918 года.

С. Эфрон. «Октябрь (1917)»

16. Впервые опубликовано в историко-литературном сборнике «На чужой стороне» (Прага, 1925, № 11). В рецензии на этот номер журнала критик Е.Л. Недзельский выделил очерк С. Эфрона: «…Талантливо, ибо в виде беллетристики, а не сухих записок, и в то же самое время с полной откровенностью и правдивостью написан очерк С. Эфрона. В нем нет описания переворота, но точная запись того, что надлежало пережить офицеру, каким чудом он выжил и что сохранила память» (Своими путями. Прага. 1925. № 8–9).

17. «В собрание торопливо входит в сопровождении адъютанта (впоследствии одного из первых перешедшего к большевикам) командир полка». Командиром полка был Пекарский Александр Павлович (1861–1917). За участие в Первой мировой войне был награждён Георгиевским оружием и многими орденами. 25 июня 1917 г. принял командование 56-м пехотным запасным полком, в октябре 1917 года руководил юнкерами, взявшими Кремль. 3 ноября был убит в Кремле неизвестными солдатами – сторонниками новой власти.

18. «Я беру на себя смелость утверждать, что командующий войсками – полковник Рябцов – нас предает. Сегодня с утра он скрывается…» – Рябцев (в тексте С. Эфрона – Рябцов) Константин Иванович (1879–1918) – полковник, командующий Московским военным округом (с июля 1917 года), эсер. После 27 октября объявил о введении в Москве военного положения, блокировал Кремль и предъявил ультиматум о роспуске Военно-Революционного Комитета (ВРК). После этого было подписано соглашение с РВК о прекращении военных действий и заключено перемирие, К.И. Рябцев снял осаду с Кремля и фактически самоустранился от командования округом. Перемирие было использовано ВРК для усиления своего положения. Все это лишило полковника Рябцева доверия, и 2 ноября 1917 года он был смещен с должности. Впоследствии он хотел отойти от политической деятельности, но был арестован белогвардейцами в Харькове, обвинен в недостаточно активной борьбе с большевиками во время октябрьских боев в Москве и в марте 1918 года был арестован и убит «при попытке к бегству».

19. «Я – полковник Дорофеев» – Дорофеев Константин Константинович (1874–1920) – полковник Генерального штаба, выпускник Николаевской военной академии. Принял командование штабом Московского военного округа 27 октября 1917 года. Многие добровольцы вспоминали об инициативе, проявленной К. Дорофеевым во время октябрьских боев в Москве. После поражения сопротивления в Москве уехал на Дон, в Новочеркасск, где формировалась Добровольческая армия. (В Новочеркасске Сергей Эфрон был приветливо встречен полковником К. Дорофеевым, и оттуда с его согласия, поддержанного еще несколькими полковниками, был отправлен в трудную и опасную командировку в Москву – см. об этом в очерке С. Эфрона «Декабрь»). В ноябре 1917 года К. Дорофеев был зачислен в Георгиевский полк, а в конце декабря был направлен в Крым для организации там отделов Добровольческой армии. В 1918 году – начальник добровольческих частей в Ялте. В 1919 году начальник штаба Терской отдельной бригады, позднее начальник штаба 21-й пехотной дивизии. Погиб на Северном Кавказе в 1920 году.

20. Руднев Вадим Викторович (1874–1940) – московский городской голова с 11 июля по 2 ноября 1917 года, эсер. 15 октября был избран во Временный совет Российской республики (Предпарламент). После Петроградского вооруженного восстания созвал экстренное заседание, где объявил, что Городская дума – единственная законная власть в Москве и она не будет подчиняться Советам. С 26 октября до 2 ноября 1917 г. возглавлял Комитет общественной безопасности, где руководил вооруженной борьбой правительственных сил, выступал против заключения перемирия с большевиками. 2 ноября 1917 года подписал договор о капитуляции. После победы большевиков сторонникам Временного правительства под руководством В. Руднева удалось добиться почетных условий капитуляции, по которым были отпущены на свободу, в частности, юнкера, засевшие в Александровском училище, где Сергей Эфрон был в те дни.

5 января 1918 года В. Руднев принимал участие в единственном заседании Учредительного собрания (как представитель фракции эсеров в составе временного президиума). После разгона Учредительного собрания Городская дума под руководством В. Руднева приняла резолюцию: «Наступило царство ничем не оправданного произвола и насилия». В ноябре 1918 года, скрываясь от новой власти, перебрался на юг России, где после переезда в Киев был направлен на Северный Кавказ для связи с генералом А.И. Деникиным. С конца 1918 года возглавлял бюро земств и «Союза городов» в Одессе. В апреле 1919 года эмигрировал во Францию. В эмигрантских кругах был больше всего известен своей многогранной издательской деятельностью – в частности, много лет был одним из бессменных редакторов известного эмигрантского журнала «Современные записки», в котором с первых номеров публиковались многие произведения Марины Цветаевой. Их большая интересная переписка опубликована в книге «Марина Цветаева. Вадим Руднев. Надеюсь – сговоримся легко. Письма 1933–1937 годов (Вагриус». Москва. 2005. Издание подготовлено Л.А. Мнухиным, предисловие В.К. Лосской). Умер В. Руднев во Франции 19 ноября 1940 года.

21. «Наконец, возвращаются от Брусилова. – Ну что, как? – Отказался по болезни». – Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – генерал от кавалерии. Во время Первой мировой войны – командующий 8-й армией, главнокомандующий Юго-Западным фронтом, Верховный главнокомандующий (с 22 мая до 19 июля 1917 года), затем военный советник Временного правительства. Участнику той депутации П. Соколову, тоже помнящему общее тяжелое разочарование после отказа А. Брусилова принять командование, по-иному запомнилась мотивировка этого отказа: «Я нахожусь в распоряжении Временного правительства, и если оно мне прикажет, я приму командование», – сказал Брусилов в ответ на горячие обращенные к нему мольбы. Ушли ни с чем» (Соколов П. Последние защитники. (Александровские юнкера в Москве 1917 г). / Часовой. Париж. 1933 № 94–95). В 1920 году А. Брусилов вступил в Красную армию.

22. «Вперед выходит молодой полковник, георгиевский кавалер, Хованский». – Хованский Иван Константинович (1885–1918) – полковник, георгиевский кавалер, участник Первой мировой войны. Осенью 1917 года после захвата власти большевиками принимал участие в уличных боях в Петрограде. После московских событий в ноябре 1917 года прибыл на Дон и был зачислен в Добровольческую армию. Командовал офицерской ротой и юнкерским батальоном (конец 1917 – начало 1918 гг.) Во время Первого Кубанского (Ледяного) похода (с 21 по 27 апреля 1918 года) по приказу генерала С. Маркова был временно назначен командиром 1-го Офицерского полка, в котором служил Сергей Эфрон. Был тяжело ранен по втором Кубанском походе, умер от ран 24 июля 1918 года. (После ранения И.К. Хованского командование полком принял полковник Н.С. Тимановский.)

С. Эфрон. «Декабрь. 1917»

23. Эта глава из «Записок добровольца» при жизни С. Эфрона ни разу не публиковалась. Перед своим отъездом в СССР в 1939 году Марина Цветаева оставила за границей большую часть своего архива, которую невозможно было везти в СССР, распределив его по разным местам. Эта глава из книги С. Эфрона находится в той части, которая хранится в цветаевском архиве в библиотеке Базельского университета (Швейцария), она переписана рукой М.И. Цветаевой. На титульном листе – ее надпись: «С.Я. Эфронъ/гл. II (Декабрь 1917 г.) (изъ книги «Записки добровольца»/ А переписывала – я/ МЦ).

24. «А как узнают, что во главе – генерал Алексеев, десятки тысяч соберутся!» – Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – участник Русско-японской и Первой Мировой войн. Верховный Главнокомандующий русской армией (март – май 1917 года), начальник штаба Верховного Главнокомандующего А.Ф. Керенского (30 августа – 9 сентября 1917 года)., с 31 августа 1918 года – Верховный руководитель Добровольческой армии. Умер под г. Екатеринодаром (Краснодар) 25 сент. 1918 г.

25. «Другой – морской офицер, капитан 2 ранга Потемкин…»

Потемкин В.Н. (? – 1938) принадлежал к старинному дворянскому роду (боковая ветвь кн. Г.А. Потемкина – Таврического). Выпускник Морского корпуса – выпуск был ускорен в 1904 году в связи с Русско-японской войной. Участвовал в Цусимском бою, после гибели командира принял командование миноносцем «Громкий». Был ранен в ногу и взят в плен, после чего сами японцы сообщили русскому командованию о гибели «Громкого» и подвиге мичмана Потемкина. За Цусимский бой он был награжден орденом Св. Владимира 4 ст. и золотым оружием. Во время Первой мировой войны командовал миноносцем. В 1917 году создал на юге России морскую роту Добровольческой армии. Под командованием генерала С.Л. Маркова эта рота участвовала в бою под Батайском. В этом бою Потемкин был ранен в надглазную кость и потерял зрение на один глаз.

(Из примечания Сергея Эфрона: «Кавторанг Потемкин, будучи командиром морской роты, в кровавом бою под Батайском (за день до оставления Ростова), когда погибла почти вся его рота, был ранен в голову, потерял глаз и, с неизвлеченной шрапнельной пулей, совершил, захватив горстку юнкеров, невероятную вооружённую экспедицию к Каспийскому морю. Вернулся в Новочеркасск к нашему туда возвращению из Кубанского похода. Жив ли он сейчас – не знаю»). После пребывания в Новочеркасске, после чего Сергей Эфрон потерял его из виду, Потемкин занимал еще несколько командных должностей. Во время похода на Москву он командовал бронепоездом «Князь Пожарский». При эвакуации из Крыма был комендантом всех пристаней г. Керчи. Умер от ран в Париже в госпитале де ля Питье 18 ноября 1918 года. Похоронен на кладбище в Сэн-Женевьев-де-Буа.

26. «…тихий молодой полковник артиллерист Миончинский (впоследствии к-р Марковской батареи, убит под Шишкиным Ставропольской губ.) – Миончинский Дмитрий Тимофеевич (1889–1918) – дворянин, полковник. Во время Первой мировой войны получил тяжелое ранение в область сердца (пулю извлечь не удалось). В декабре 1917 года прибыл на Дон, вступил в отряд есаула Чернецова. Командовал артиллерийской батареей. Погиб во время Первого Кубанского (Ледяного) похода 16 декабря 1918 года.

О гибели полковника Миончинского в мемуарах офицеров марковских частей сказано так: «… пал сраженный снарядом исключительный во всех отношениях по своим высоким качествам командир 1-го арт. дивизиона полковник Миончинский, сподвижник генерала Маркова, славный доброволец…» (Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917–1920 гг. В 2 кн. Кн. 1. Париж. 1926. С. 361.)

Сергей Эфрон. «Тиф»

27. Рассказ впервые опубликован в сборнике «Ковчег» (Прага. 1926. № 1), издании Союза русских писателей в Чехословакии, вышедшем в конце 1925 г. под редакцией В.Ф. Булгакова, С.В. Завадского и М.И. Цветаевой. В основу повествования скорее всего положены реалии поездки С. Эфрона в Москву в январе 1918 г. по поручению командования Добровольческой армии. В Зап. книжках М. Цветаевой глухо упоминается эпизод короткого и таинственного приезда С. Эфрона в Москву в январе 1918 года.

Марина Цветаева. «Мои службы»

28. «Это мой квартирант влетел. Икс, коммунист, кротчайший и жарчайший». – Закс Генрих Бернгардович (1886–1941) – польский коммунист. О нем с добрым юмором упоминается (обычно без имени) на многих страницах цветаевских московских записных книжек, а также в написанном уже за границей большом мемуарном очерке «Дом у Старого Пимена». (Г. Закс помог освободить из ЧК арестованного Иловайского – известного пожилого историка, по учебникам которого сам учился. Его имя звучит и в письме С. Эфрона сестре в 1931 году.)

29. «…излагаю своими словами Стеклова, Керженцева» —

Стеклов Юрий Михайлович (1873–1941) – российский революционер и публицист. государственный и политический деятель. После Октябрьской революции в 1917–1925 годах редактор газеты «Известия ВЦИК» (впоследствии «Известия»).

Керженцев (настоящая фамилия Лебедев) Платон Михайлович (1881–1940) – революционер, в свое время известный советский государственный и партийный деятель, экономист, журналист. Автор работ по истории революционного движения.

30.

Espère, enfant, demain! Et puis demain, encore…

Et puis toujours demain… Croyons en l’avenir.

Espère! Et chaque fois que se lève l’aurore

Soyons là pour prier comme Dieu pour nous bénir.

Peut-être…

Ламартина стих. – Альфонс де Ламартин (1790–1869) – французский писатель и поэт романтического направления.

– Перевод:

Надейся, дитя, завтра, И потом – завтра – опять…

И потом – всегда – завтра… Будем верить в будущее.

Надейся! И всякий раз, как заря начинает вставать,

Будем просить, чтобы Бог благословил нас,

Может быть… (фр.)

«Тогда я еще скажу. Я в 6-м классе об этом сочинение писала»:

«A une jeune fille qui avait raconté son rêve».

Un baiser… sur le front! Un baiser – même en rêve!

Mais de mon triste front le frais baiser s’enfuit…

Mais de l’été jamais ne reviendra la sève,

Mais l’aurore jamais n’etreindrera la nuit»

– Перевод:

«Девушке, рассказавшей свой сон».

Поцелуй… в лоб! Поцелуй – лишь во сне!

Но недавний поцелуй слетает с моего грустного лба…

Но из лета никогда не вернуться живительному соку,

И заря никогда не одолеет ночь. (фр.)

– Вам нравится? (И, не давая ответить) – Тогда я вам еще дальше скажу:

Un baiser sur le front! Tout mon être frisonne,

On dirait que mon sang va remonter son cours…

Enfant! – ne dites plus Vos rêves à personne

Et ne rêvez jamais… ou bien – rêvez toujours!»

Перевод:

Поцелуй в лоб! Все мое существо дрожит,

И кажется, кровь возобновляет свой круг…

Дитя! – Не рассказывайте Ваших снов никому.

И не грезьте никогда – или – мечтайте всегда!» (фр.)

31. «кем был Лозен, чем стал и от чего погиб!» – Лозен 1747–1793) – главный герой пьесы М. Цветаевой «Фортуна». Герцог, французский военный и политический деятель. Прославился многими авантюрными приключениями и любовными романами. Аристократ, он был увлечен лозунгами французской революции о «Свободе, Равенстве и Братстве», в искреннем романтическом порыве присоединился к «черни», но был казнен как «классовый враг»: на вопрос наивной девушки в ночь перед казнью (за что он приговорен) он ответил: «За имя!», а она добавила: «За то, что Вас любила королева?» В финале он клянется в верности ценностям «старого века», уходящего вместе с ним. Создавая образ Лозена, Марина Цветаева думала о восхищающих ее в годы революции и Гражданской войны людях Старого мира – о добровольно ушедшем из жизни Стаховиче и князе С.М. Волконском, с которым дружила долгие годы.

32. Из писем М. Цветаевой Е Ланну. – Ланн (псевдоним, настоящая фамилия – Лозман) Евгений Львович (1896–1958) – начинал как поэт. После их знакомства в 1920 году – Евгений Львович был в Москве проездом с юга, где в годы Гражданской войны жила отрезанная от Москвы Анастасия Цветаева, он привез свежий привет и последние сведения о ней – Марина Цветаева восторженно писала ему (в Харьков) о его стихах и поэмах, тогда вдохновивших ее на поэму «На Красном Коне». Тогда она очень высоко оценивала его поэзию и личность, позднее отзывалась о нем более сдержанно и даже «перепосвятила» поэму «На Красном Коне» Анне Ахматовой. В следующие годы Евгений Ланн стал известен как автор исторических романов, литературно-критических книг и как переводчик (в частности, перевел много романов Ч. Диккенса). Англовед.

Из письма С. Эфрона М. Волошину и Пра (24 сентября 1920 года):

33. «…обучаю красноармейцев (пленных, конечно) пулеметному делу». – Марина Цветаева часто вспоминала рассказы Сергея Эфрона об этом «обучении» в особой – очень важной для нее! – связи: Сережа не расстрелял ни одного пленного, более того – прилагал усилия, чтобы спасти их от свирепо настроенных офицеров.

34. «Я узнал, что в Ялте живет Анна Ахматова». – Этот факт не имеет документального подтверждения. Не известно, откуда дошел до Сергея Эфрона этот слух, но, судя по многочисленным воспоминаниям, Анна Ахматова в годы Гражданской войны не уезжала из Петрограда. Других впечатлений, кроме петроградских, нет в ее стихах тех лет. Кроме того, известно несколько цветаевских писем Анне Ахматовой, написанных в 1921 году (и небольшое ответное от А. Ахматовой). – Трудно представить, что, если бы А. Ахматова в эти страшные годы действительно уезжала из Петрограда и совсем недавно вернулась, это никак не прозвучало бы в ее ответном письме. Ни о чем подобном не сказано ни в одном из многочисленных воспоминаний об Анне Ахматовой.

М. Цветаева – С. Эфрону: Москва, 27 февр. 1921 г.

35. «Не пишу Вам подробно о смерти Ирины. Это была СТРАШНАЯ зима. То, что Аля уцелела, – чудо. Я вырывала ее у смерти, а я была совершенно безоружна!» – В ту страшную зиму в голодной холодной Москве 1920 года Марина Цветаева по совету знакомых (и с их помощью) поместила обеих дочек в красноармейский приют для сирот в Кунцеве. Для этого пришлось выдать их за найденных сирот неизвестного происхождения – детей белого офицера в красноармейский приют не приняли бы. Она поверила, что там хорошо кормят и что это спасет девочек от голода и связанных с ним болезней. (М. Цветаева сама привезла дочек, выдав себя за их крестную. Имелось, разумеется, ввиду, что это на время и после поправки она заберет их домой.) Но это была ее страшная ошибка – все оказалось не так: в том приюте бессовестно и безнаказанно воровали, детей держали впроголодь, многие умирали. Когда Аля тяжело заболела (малярией), Ирина была относительно здорова. Сразу забрать обеих в тот момент было физически невозможно: дом в Борисоглебском был выстужен, и М. Цветаева забрала Алю в очень тяжелом состоянии в дом знакомых и напряженно выхаживала, не отходя от нее, высокая температура долго не проходила. И в это время умерла Ирина – «без болезни, от слабости».

С. Эфрон – М. Волошину.

36. «До этого я имел об Вас кое-какие вести от К<онстантина>Д<митриевича>, [но вести эти относились к осени, а минувшая зима была такой трудной…» —

Речь идет о К.Д. Бальмонте, он эмигрировал в 1920 году, до этого в Москве они много общались с Мариной Цветаевой и маленькой Алей, их связывала нежная дружба, и он мог подробно рассказать С. Эфрону о ее московской жизни. В 1921 году К. Бальмонт вдохновенно написал в статье «Марина Цветаева: «…две эти поэтические души, мать и дочь, более похожие на двух сестер, являли из себя самое трогательное видение полной отрешенности от действительности и вольной жизни среди грез – при таких условиях, при которых другие только стонут, болеют и умирают. (…) Голод, холод, полная отброшенность – и вечное щебетанье, и всегда бодрая походка. (…). Это были две подвижницы, и, глядя на них, я не раз вновь ощущал в себе силу, которая вот уже погасла совсем».

Сергей Эфрон – Е.О. Кириенко-Волошиной, М.А. Волошину:

37. «Это дает мне здесь средства к существованию». – Сергей Эфрон получал студенческую стипендию. В то время президентом Чехословакии был Томаш Массарик (1850–1937) – он оставался президентом до 1935 года. Он всегда с интересом относился к России, хорошо знал русскую литературу, неравнодушно переживал трагические события в России последних лет, после Октябрьской революции организовал программу помощи русским эмигрантам, названную «Русской акцией», целью которой была подготовка молодого поколения специалистов во всех областях знаний, которые займут достойное место в будущей демократической России. Он верил, что большевистская власть долго не продержится. В годы его президентства чешское правительство предоставило русским студентам, вынужденным в годы Гражданской войны прервать учебу и воевать, возможность получить образование, и платило не только стипендии студентам, но и ежемесячное пособие эмигрировавшим русским писателям, ученым и другим деятелям культуры. Марина Цветаева тоже получала чешское пособие (называемое ею «иждивением») с момента своего приезда в Чехословакию осенью 1922 года и ещё несколько лет после отъезда семьи в 1925 году в Париж. Так продолжалось до большого экономического кризиса.

38. Этот мотив звучит и в приписке Марины Цветаевой к этому письму С. Эфрона (сделанной на полях ее короткого письма), и в нескольких других ее письмах, написанных в первые годы «после Москвы», где Аля была «необыкновенным ребенком» и мать гордилась ею: «Аля растет, пустеет и простеет» (М. Цетлиной). – Подрастающая Аля остро чувствовала это «разочарование» в ней, особенно материнское: в воспоминаниях Ариадны Эфрон рассказывается о приезде родителей навестить ее в Моравские Тшебовы, куда по настоянию Сергея Яковлевича ее отдали в гимназию, где работали воспитателями его друзья Богенгардты (Марине Ивановне не хотелось отпускать ее), и о запомнившейся ей прогулке: «Да, она приглядывалась ко мне со стороны, вела счет моим словам и словечкам с чужих голосов, моим новым повадкам, всем инородностям, развязностям, вульгарностям, беглостям, пустяковостям, облепившим мой маленький кораблик, впервые пущенный в самостоятельное плаванье. Да, я, дитя ее души, опора ее души, я, подлинностью своей заменявшая ей Сережу во все годы его отсутствия; я, одаренная редчайшим из дарований, – способностью любить ее так, как ей нужно было быть любимой; я, отроду понимавшая то, что знать не положено, знавшая то, чему не была обучена; слышавшая, как трава растет и как зреют в небе звезды, угадывавшая материнскую боль у самого ее истока; я, заполнявшая свои тетради ею, – я, которою она исписывала свои (…) я становилась обыкновенной девочкой». (Ариадна Эфрон. История жизни, история души. Издание в 3-х томах. Москва. «Возвращение». 2008. Составитель и автор примечаний – Р.Б. Вальбе. Т. 3, с. 134–135).

39. «Поцелуй от меня всех друзей – Володю, Константина Федоровича, Наталью Ивановну, Поликсену Сергеевну – всех». – С этими людьми (друзьями М. Волошина) С. Эфрон и М. Цветаева были хорошо знакомы в годы их частых приездов в Коктебель:

– Богаевский Константин Федорович – известный художник (1872–1943).

– Манасеина Наталья Ивановна (1869–1930) – детская писательница, автор увлекательных исторических повестей для детей (о детстве и юности Екатерины II – «Цербтская принцесса», 1912; о сестрах и дочерях царя Алексея Михайловича – «Царевны», 1915), издательница известного в начале ХХ века детского журнала «Тропинка». В 1908 году издательство «Тропинка» получило золотую медаль петербургской выставки «Искусство в жизни ребенка».

– Соловьева Поликсена Сергеевна (псевдоним Allegro, 1867–1924) – русская поэтесса, переводчица и художница; издатель детского журнала «Тропинка». Дочь историка Сергея Соловьева, сестра философа и поэта Владимира Соловьева.

40. Петрова Александра Михайловна (1871–1921) – одно время преподавательница женской гимназии в Феодосии, занималась живописью, хорошо играла на рояле, увлекалась антропософией. Близкая знакомая М. Волошина и К. Богаевского, оба они считали ее незаурядной личностью. В архиве М. Волошина был обнаружен набросок неопубликованной статьи «Памяти А.М. Петровой» – «Киммерийская сивилла»: «Влияние таких талантов, лишенных дара личного воплощения, бывает очень глубоко и плодотворно (…). Личность Александры Михайловны далеко превышала ее труд, и хочется, чтобы она была увековечена. В развитии моего поэтического творчества, равно как и в развитии живописи К.М. Богаевского, А.М. сыграла важную и глубокую роль. Она послужила не только связью между нами, но и определила своим влиянием наши пути в искусстве».

М. Цветаева – А.К, В.А. и О.Н. Богенгардтам 29 октября 1923 года

41. «…а профессору 87 лет» – профессор Кондаков Никодим Павлович (1844–1925) – выдающийся историк византийского и древнерусского искусства. Позднее – 19 февраля 1925 года – М. Цветаева написала О.Е. Колбасиной-Черновой подробное письмо о его смерти, взволновавшей ее и Сергея (Стоит убрать слово «по-разному»: «17-го ночью от разрыва сердца умер Кондаков. А сегодня, 19-го, Сережа должен был держать у него экзамен. Ближайшие ученики в страшном горе. Вчера Сережа с еще одним через весь город тащили огромный венок. Недавно был его юбилей – настоящее торжество. При жизни его ценили как – обыкновенно – только после смерти. Черствый, в тысячелетиях живущий старик был растроган. Умер 80-ти лет. Русские могилы в Праге растут. Это славная могила. Умер почти мгновенно: “Задыхаюсь!” – и прислушавшись: “Нет, – умираю”. Последняя точность ученого, не терпевшего лирики в деле. Узнав, – слезы хлынули градом: не о его душе (была ли?), о его черепной коробке с драгоценным, невозвратимым мозгом. Ибо этого ни в какой религии нет: бессмертия мозга. (…) Я рада, что вы с Адей его слышали: он останется в веках». Как видно из этого письма, М. Цветаева знала, что возраст профессора в ее письме Богенгардтам был «преувеличен» – такое часто происходит в цветаевской прозе, когда она стремится «усилить впечатление». Такое «преувеличение» имеет место и в «Доме у Старого Пимена», где профессору Иловайскому дан более преклонный возраст, чем было в жизни.

Сергей Эфрон – М.А. Волошину (конец 1923-го – начало 1924-го гг.):

42. «…почувствовал, что Марине я дать ничего не могу. Несколько дней до моего прибытия печь была растоплена не мной. На недолгое время». – Речь идет о «Геликоне» – таково было шутливое прозвище Абрама Григорьевича Вишняка (1895–1943) – по названию литературно-художественного издательства, владельцем которого он был. И.Г. Эренбург познакомил их с Цветаевой в первые же дни ее с Алей приезда в Берлин (летом 1922 года). В «Геликоне» были изданы две книги стихов М. Цветаевой: «Разлука» (Берлин, 1922) и «Ремесло» (Берлин, 1923). «Геликону» посвящено несколько цветаевских лирических стихотворений 1922 года. М. Цветаева создала на основе своих девяти писем к А. Вишняку (того же 1922 года) и единственного его ответного – эпистолярную повесть, сначала и не предлагаемую ею к публикации. В 1932 году попыталась опубликовать, переведя повесть на французский язык, но ее не приняли, и при жизни М. Цветаевой она так и не была опубликована. Впервые повесть вышла в 1985 году в Париже (по-французски), а затем был предпринят «обратный перевод» на русский язык (Р. Родиной), и в России она была опубликована в «Новом мире» (1985, № 2) под названием, данным Ариадной Эфрон, – «Флорентийские ночи» (она помнила, что А. Вишняк предлагал М. Цветаевой взяться за перевод «Флорентийских ночей» ее любимого Гейне). И повесть эта, как каждая открывающаяся в 70-е – 80-е годы «новая проза» М. Цветаевой, стала сенсацией. Существует еще один вариант «обратного перевода» (с другим названием) – Ю. Клюкина: «Девять писем с десятым не вернувшимся и одиннадцатым полученным и Послесловие» (опубликовано в Болшеве: Литературный историко-краеведческий альманах, 1992, № 2). Это увлечение М. Цветаевой было недолгим, и она не преувеличивала его даже в разгар отношений, впрочем, во многом односторонних. В воспоминаниях Ариадны Эфрон дан яркий образ Вишняка – Геликона, это написано ею с опорой на свои детские дневники. В 1924 году издательство «Геликон» было закрыто: экономические условия в Германии изменились – российское правительство ввело запрет на ввоз в страну заграничных изданий, и это сильно ударило по эмигрантским издательствам. А. Вишняк с женой переехал в Париж (маленького сына родители отправили к бабушке в Бельгию, и это в дальнейшем спасло ему жизнь). Издательской работой А. Вишняк в Париже занимался только в качестве редактора. В годы немецкой оккупации они недооценили опасность и не уехали из Парижа. Оба были арестованы (с разрывом в один год) и погибли в немецком концентрационном лагере.

43. «…с моим другом по Константинополю и Праге» – Родзевич Константин Болеславович (1895–1988) – герой цветаевских поэм («Поэма Горы» и «Поэма Конца»). В его жизни было много бурных событий, резких перемен и не до конца проясненных тайн: во время Гражданской войны он был одним из командиров красной Нижнеднепровской флотилии, затем недолгое время комендантом Одесского красного порта. Попал в плен к белым. Ему грозила смертная казнь, от чего его спасло буквально чудо: приговор был отменен генералом Слащевым (прототип изувера Хлудова в пьесе Михаила Булгакова «Бег»), который знал его отца – военного врача царской армии, которого с благодарностью вспоминали многие спасенные им раненые. На «другой стороне» Родзевич был заочно приговорен к смертной казни. В дальнейшем воевал на стороне белых и вместе с другими белогвардейцами попал в Константинополь. Оттуда поехал в Прагу, откликнувшись, как и Сергей Эфрон, на приглашение Чехословацкого правительства (видимо, в Константинополе они встретились и подружились). Учился в том же, что и Сергей Эфрон, Карловом университете, но на юридическом факультете. Летом и осенью 1923 года происходили события, легшие в основу цветаевских поэм. В 1926 году переехал в Париж, где какое-то время учился в Сорбонне на юридическом факультете. Но бросил, не закончив. Женился в 1926 году на Марии Булгаковой (дочери известного философа – богослова), родилась дочь, но брак этот был недолгим – через год Родзевич надолго уехал в Ригу. Затем вернулся в Париж и при создании во Франции правительства Народного фронта сотрудничал в «Ассоциации революционных писателей и артистов», куда входило много известных писателей и художников (Барбюс, Арагон, Пикассо…). В 1936 году воевал в Испании (командовал батальоном «подрывников» интербригады под именем Луиса Кордеса Авера – об этом упомянуто и в Дневнике Георгия Эфрона. (Некоторые исследователи считают, что это одна из самых неясных и в чем-то темных страниц биографии Родзевича, требующая отдельного расследования.) После крушения Испанской республики он вернулся в Париж. В годы фашистской оккупации Франции был участником Сопротивления, в 1943 году был арестован и прошел через гитлеровские концентрационные лагеря. После освобождения лагеря советскими войсками вернулся в Париж и долго лечился. Через какое-то время начал работать как скульптор, выставлял свои скульптуры (по дереву) в нескольких французских галереях под псевдонимом Луи Корде (видимо, этот псевдоним был известен и раньше – под этим именем Родзевич упоминается в дневниках Мура). Написал несколько портретов Марины Цветаевой. Эти основные события его жизни описаны К. Родзевичем в «Кратком биографическом очерке» (кроме года жизни в Риге, о котором по каким-то причинам умолчал), который он прислал Анне Саакянц – одной из первых в СССР исследовательниц жизни и творчества Марины Цветаевой – в ответ на ее вопросы. (Эти сведения приводятся в 3-м томе трилогии Ариадна Эфрон. «История жизни. История души» – в обширном комментарии Р.Б. Вальбе). В шестидесятые годы, когда это стало возможным, К. Родзевич приезжал в Советскую Россию (туристом) и встретился с Ариадной Эфрон, он привез ей адресованные ему глубоко лирические письма Марины Цветаевой. Ариадна Эфрон закрыла их в архиве на 40 лет. Этот срок недавно прошел, и они открыты. Она подробно рассказала об этой волнующей встрече в своих воспоминаниях. В 6 томе собр. соч. в 7 томах опубликовано несколько писем Марины Цветаевой Константиану Родзевичу.

К статье С. Эфрона «О добровольчестве»

44. Генерал П.Н. Врангель издал приказ, согласно которому земля подлежала передаче в собственность крестьянам, с обязательством выплаты государству ее стоимости (единовременно или в течение 25 лет сборами хлебом или деньгами).

45. Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – русский политический деятель, выдающийся русский историк и публицист. Лидер Конституционно-демократической партии. Министр иностранных дел Временного правительства. В эмиграции П.Н. Милюков много писал и издавался (большие публицистические труды – «Россия на переломе», «Эмиграция на перепутье» и многие другие). В течение 20 лет возглавлял в Париже газету «Последние новости», объединявшую вокруг себя лучшие литературные (и публицистические) силы русского зарубежья, постоянным сотрудником – соредактором там был В. Руднев. В «Последних новостях» были опубликованы многие произведения Марины Цветаевой.

Марина Цветаева – Р. Гулю 30 марта 1924

46. Гуль Роман Борисович (1896–1986). – Писатель. Участник Первого Кубанского (Ледяного) похода Добровольческой армии. Эмигрант. Многие его книги – «Ледяной поход», «В рассеяньи сущие», «Азеф» и ряд других – основаны на биографическом материале. Публицист, историк, критик, общественный деятель. Мемуарист. Известно много его больших и интересных переписок (с поэтом Г. Ивановым, с Ниной Берберовой, со Светланой Аллилуевой – и много других.) Автор большой трилогии «Я унес Россию» («Россия в Германии», «Россия во Франции», «Россия в Америке»). С Мариной Цветаевой его познакомил Илья Эренбург (в Берлине летом 1922 года). В первом томе своей трилогии Роман Гуль оставил подробные воспоминания о Марине Цветаевой, создал ее яркий живописный и психологический портрет (во многом субъективный, но безусловно интересный), рассказал об их дружбе в Берлине и двухлетней переписке после ее отъезда в Прагу, когда он в Берлине работал секретарем в редакции библиографического журнала «Новая русская книга». Он выполнял многие ее просьбы (в частности, передавал через своего московского знакомого ее первые письма Б. Пастернаку в Москву). Р. Гуль вспоминает (в том же томе своей трилогии) о своей встрече с Сергеем Эфроном, приехавшим летом 1922 года в Берлин. М. Цветаева познакомила двух бывших добровольцев, имевших общие воспоминания (оба – участники Ледяного похода), и между ними разгорелся горячий спор: Р. Гуль многое в тех событиях критически переосмыслил, а С. Эфрон тогда страстно защищал Белую Идею. Вспоминая это, Р. Гуль с горечью пишет о коренной перемене взглядов С. Эфрона, приведшей к трагедии всей его семьи.

47. «…А помните Сережину «Записки добровольца»? Огромная книга…» — Эта книга не была опубликована, и судьба большой рукописи «Записок добровольца», переписываемой С. Эфроном в 1923–1924 годах, не известна. Опубликовано только несколько глав, но это явно небольшая часть той «огромной книги». О некоторых других главах С. Эфрон писал Богенгардтам в апреле 1924 года: «Завтра сдаю в печать часть своей книги. Есть там кой-что и о Всеволоде. Описываю нашу встречу под Екатеринодаром, когда он, веселый и худой, сидел на подводе с простреленным животом». Эта встреча явно произошла уже после описываемых в очерках «Декабрь. 1917» и «Тиф» событий (скорее всего и после похода, впоследствии названного «Ледяным»), но эта часть по неясным причинам так и не была опубликована и осталась неизвестной (видимо, не сохранился и рукописный ее вариант). В книге должен был быть описан и «Ледяной поход», и следующие годы, в которые он прошел с Добровольческой армией «от Дона до Крыма». Все это с большей или меньшей степенью подробностей было описано Сергеем Эфроном в дневниках, которые он вел во все годы Гражданской войны. «Для Вас я веду дневник (большую и самую дорогую часть его у меня украли с вещами) – Вы будете все знать…», – написал он Марине 1 июля 1921 года – в первом после долгой разлуки письме. И значительная часть тех его тетрадок, пронесенных через все бои и многоверстные переходы, все же сохранилась к моменту их встречи. Во время своей работы над поэмой «Перекоп»

М. Цветаева опиралась на те дневниковые записи С. Эфрона, в которых был подробно описан бой на Перекопе, участником которого он был (в одной из сцен там прямо названо его имя). Скорее всего и сам С. Эфрон в той работе над книгой, о которой пишет Р. Гулю М. Цветаева, опирался на свои дневники.

Сергей Эфрон. «Церковные люди и современность»

48. «…по словам Бердяева, вперяют свой взор на Восток в надежде обрести у нас заглохший в Европе родник жизни» – Бердяев Николай Александрович (1874–1948) – русский религиозный и политический философ. Участвовал во многих начинаниях культурной жизни Серебряного века. В 1923 году был выслан на «философском пароходе». В эмиграции опубликовал множество значительных книг философского содержания. Оригинальное его литературоведческое исследование – «Бесы русской революции»: это своего рода «обвинение» русской классической литературы Х1Х века и ее героев – в «разжигании революционных настроений», приведших к катастрофе 1917 года. В 1942–1948 годах был 7 раз номинирован на Нобелевскую премию по литературе. Волнующие итоговые слова в его мемуарных размышлениях:

«Мне пришлось жить в эпоху катастрофическую и для моей Родины, и для всего мира. На моих глазах рушились целые миры и возникали новые. Я мог наблюдать необычайную превратность человеческих судеб. Я видел трансформации, приспособления и измены людей, и это, может быть, было самое тяжелое в жизни. Из испытаний, которые мне пришлось пережить, я вынес веру, что меня хранила Высшая Сила и не допускала погибнуть. Эпохи, столь наполненные событиями и изменениями, принято считать интересными и значительными, но это же эпохи несчастные и страдальческие для отдельных людей, для целых поколений. История не щадит человеческой личности и даже не замечает ее. Я пережил три войны, из которых две могут быть названы мировыми, две революции в России, малую и большую, пережил духовный ренессанс начала XX века, потом русский коммунизм, кризис мировой культуры, переворот в Германии, крах Франции и оккупацию ее победителями, я пережил изгнание, и изгнанничество мое не кончено. Я мучительно переживал страшную войну против России. И я еще не знаю, чем окончатся мировые потрясения. Для философа было слишком много событий: я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два раза в новом, был на три года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из своей Родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании».

Умер Бердяев в 1948 году за письменным столом в своем рабочем кабинете в доме в Кламаре под Парижем от разрыва сердца. За две недели до смерти он завершил книгу «Царство духа и царство кесаря», и у него уже созрел план новой книги, написать которую он не успел.

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

49. «В Праге мне плохо…» – В воспоминаниях Екатерины Рейтлингер – близкого друга Сергея Эфрона и Марины Цветаевой, во многом им помогавшей, сказано: «Эфрон вспоминается мне в какой-то мучительной несогласованности всего его внутреннего мира с окружающей обстановкой (хотя многие люди, не менее культурные, как-то сумели найти свое место и встать на ноги). Эфрона, еще до приезда Марины, мы с сестрой воспринимали: “помочь” (даже не зная, чем и как?)» (Е. Рейтлингер – Кист. В Чехии. Цит. по кн. «Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции». АГРАФ. Москва. 2002)

50. «Поговори с Максом, с Антокольским…» — Антокольский Павел Григорьевич (1896–1978) – поэт, переводчик, драматург. Одно время работал режиссером в драматической студии под руководством Е.Б. Вахтангова, позднее преображенной в известный театр. Написал для студии несколько пьес. В первые годы Гражданской войны его связывала горячая дружба с Мариной Цветаевой, позднее произошло отдаление. «Павлик» Антокольский – один из главных героев цветаевской «Повести о Сонечке». Во время Великой Отечественной войны погиб его девятнадцатилетний сын Володя – ему посвящена трагическая поэма Павла Антокольского «Сын».

Марина Цветаева – О.Е. Колбасиной-Черновой:

51. Колбасина-Чернова Ольга Елисеевна (1886–1964) – журналистка, писательница, жена Виктора Михайловича Чернова (1873–1952) – одного из основателей партии эсеров, министра земледелия Временного правительства, председателя Учредительного собрания. Впоследствии В.М. Чернов эмигрировал. Ольга Елисеевна с 1923 года была в разводе с ним. В 1923–24 гг. она с тремя дочерями жила по соседству с Мариной Цветаевой в Праге, тогда они подружились, и маленькая Аля подружилась с младшей дочерью О.Е. Черновой (в цветаевских письмах – «Адей»). Осенью 1924 года О. Чернова с детьми переехала в Париж. Был год тесной и подробной переписки с М. Цветаевой, и когда М. Цветаева 1 ноября 1925 года переехала в Париж с девятимесячным Муром и тринадцатилетней Алей, Ольга Елисеевна с дочерями подготовили для них самую большую комнату в снимаемой ими квартире. Сергей Эфрон еще на какое-то время оставался в Праге – дописывал выпускную «докторскую работу» («на языке» российских вузов – студенческую дипломную). В этой квартире М. Цветаева со своими детьми прожила полгода. О.Е. Колбасина-Чернова оставила подробные воспоминания об их дружбе (см. «Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции. М. «Аграф». 2002).

52. Булгаков Валентин Федорович (1886–1966) – мемуарист, писатель, последний секретарь Л.Н. Толстого. В 1906–1910 гг. учился на филологическом факультете Московского университета, но под глубоким впечатлением от знакомства с Л.Н. Толстым (в 1907 году), став искренним последователем его учения, бросил университет и переехал в Ясную Поляну. Вел подробный дневник, на основе которого впоследствии написал книгу «У Л.Н. Толстого в последний год его жизни». После потрясшего читателей Толстого его ухода из Ясной Поляны и смерти на станции Остапово записи В. Булгакова были сразу переведены на многие языки, впоследствии книга неоднократно дорабатывалась и переиздавалась. После смерти Толстого В. Булгаков еще несколько лет оставался в Ясной Поляне, помогал Софье Андреевне Толстой в систематизации наследия писателя, занимался кропотливым описанием его библиотеки. С 1916 по 1923 годы был сначала помощником хранителя, а затем директором Музея Л.Н. Толстого в Москве. Во время голода 1921 года входил в Комитет помощи голодающим, почетным председателем комитета был В.Г. Короленко. Через шесть недель ВЦИК принял постановление о ликвидации комитета, на комитет были обрушены необоснованные обвинения, и многие, В.Ф. Булгаков в их числе, были задержаны. По требованию В. Ф. Булгакова 18 сентября 1921 года газета «Коммунистический труд» поместила опровержение прежде опубликованных в ней обвинений и напечатала выдержку из его письма в редакцию. После этого он вместе с большинством членов Помгола был освобожден, а затем – в феврале 1923 года – выслан из РСФСР в составе так называемого «философского парохода». С 1923 по 1948 год жил в Чехословакии. Читал лекции в странах Европы, популяризируя творчество и взгляды Льва Толстого. Переписывался с выдающимися деятелями культуры и науки: Роменом Ролланом, Рабиндранатом Тагором, Альбертом Эйнштейном, Николаем Рерихом и др. В 1924–1928 годах был председателем Союза русских писателей и журналистов в Чехословакии. В этот Союз был принят Сергей Эфрон и оставался в его рядах до переезда семьи во Францию. В годы Второй мировой войны, после того, как немецкие войска вошли в Прагу, Булгаков был арестован и отправлен в баварский концлагерь в Вайсенбург. После освобождения лагеря американскими войсками вернулся в Прагу. В 1948 году В.Ф. Булгаков принял советское гражданство и вернулся в СССР. Поселился в Ясной Поляне, где в течение почти 20 лет был хранителем Дома-музея Л.Н. Толстого. Написал ряд очерков, составивших книги «Встречи с художниками», «О Толстом. Воспоминания и рассказы», и опубликованные только в 2012 году мемуары «Как прожита жизнь», где вспоминается и его дружба с С. Эфроном и М. Цветаевой. В 60-е годы переписывался с вернувшейся из лагеря Ариадной Эфрон, сохранились ее очень теплые письма к нему. В своих воспоминаниях Ариадна Сергеевна подробно и с высокой симпатией написала о нем.

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

53. «…критик Святополк-Мирский» – Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (1890–1939) – русский литературовед, литературный критик, публицист, писал по-русски и по-английски. В 1909 году бывал на башне Вячеслава Иванова, был знаком с Н. Гумилевым, А. Ахматовой, О. Мандельштамом. В 1913 году учился в Петербургском университете по отделению классической филологии, летом 1914 года был мобилизован, во время Первой мировой войны был на фронте, в 1916 году ранен. Во время Гражданской войны одно время был начальником штаба 1-й пехотной дивизии Добровольческой армии А.И. Деникина. С 1920 года – в эмиграции. С 1921 по 1932 годы жил в Лондоне (часто наезжая в Париж), читал в Королевском колледже Лондонского университета курс русской литературы. Издал в Англии несколько антологий русской поэзии и несколько больших книг о русской литературе (на английском языке), написал много статей. Его «Историю русской литературы», изданную на английском языке, Владимир Набоков назвал «лучшей историей русской литературы на любом языке, включая русский». (Впоследствии эта книга была переведена на русский язык.) (См. Д. Святополк-Мирский. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Изд-во «Свиньин и сыновья». Новосибирск. 2005.) Защитил в Лондоне магистерскую диссертацию о Пушкине. Активный участник евразийского движения. Принимал активное участие в издании журнала «Версты». Поэзию Марины Цветаевой оценил не сразу (сначала с «истинно петербургским высокомерием» называл ее «распущенной москвичкой»), но со временем оценил очень высоко. По его приглашению Марина Ивановна ездила в 1926 году в Лондон, где прошло несколько ее поэтических вечеров. Несколько лет Д. Святополк-Мирский оказывал Марине Цветаевой (вместе с другими сочувствующими трудному материальному положению ее семьи) практическую поддержку. Восхищался поэзией Б. Пастернака, переписывался с ним. В 1932 году при содействии Горького, которого посетил в Сорренто, уехал в Советский Союз. В 1937 году был арестован и «по подозрению в шпионаже» приговорен к 8 годам «исправительно-трудовых работ», в 1939 году умер в лагере под Магаданом.

54. «…человек блестящий – П.П. Сувчинский» – Сувчинский Петр Петрович (1892–1985) – музыковед, философ, один из основателей евразийского движения. Писал либретто для Мясковского и Прокофьева. Дружил со Стравинским, помогал ему в работе над книгой «Музыкальная поэтика», 1942. Написал эссе о Розанове, Ремизове, Блоке. Известна его переписка с М. Юдиной, М. Горьким, Б. Пастернаком, М. Цветаевой. (В Собр. соч. Марины Цветаевой в 7 томах (Москва, Эллис Лак, 1994, 1995) входят 14 писем ее к Сувчинскому, переписывался с ним по делам журнала и С. Эфрон). В 1932 г. П. Сувчинский подал прошение о советской визе, но получил отказ. В 1946 году после некоторых колебаний принял окончательное решение не возвращаться в Россию.

55 «Ближайшие наши сотрудники здесь – Ремизов, Марина, Л. Шестов»:

Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957) – известный русский писатель. В годы революции и военного коммунизма оставался в Петрограде, летом 1921 года выехал на лечение в Германию, сначала думая, что ненадолго. В связи с экономическим кризисом переехал из Берлина в Париж, где прожил до конца жизни. Продолжал и в эмиграции много писать, наиболее известными тогда стали его «Взвихренная Русь» и «Подстриженными глазами» – художественные воспоминания о жизни в Петербурге и революции. Марина Цветаева очень высоко оценивала его творчество, в 1925 году в ответе на анкету журнала «Своими путями» написала: «Здесь, за границами державы российской, не только самым живым из русских писателей, но живой сокровищницей души и речи считаю – за явностью и договаривать стыдно – Алексея Михайловича Ремизова.(…) Равен труду Ремизова только подвиг солдата на посту». Кроме своего участия в «Верстах», А.М. Ремизов печатался и в издаваемом в Праге журнале «Своими путями», в редакции которого был С. Эфрон. В Париже Марина Цветаева сравнительно часто общалась с А. Ремизовым, об этом рассказывает в своих воспоминаниях Ариадна Эфрон, ярко описывая его колоритный дом, в котором и она иногда бывала.

Шестов Лев Исаакович (1866–1938) – философ-экзистенциалист, эссеист. Его первая книга – «Шекспир и его критик Брандес» вышла в России в 1896 году, после этого он посвятил много статей и книг анализу философского содержания творчества Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова, Д. Мережковского. Эмигрировал в 1920 году. В Париже, где жил с 1921 года, читал в Сорбонне лекции, посвященные Толстому, Достоевскому и русской философской мысли в целом. В Париже предмет его философского интереса постепенно во многом изменился – он стал исследовать творчество Мартина Лютера, Блеза Паскаля, Бенедикта Спинозы и многих других. В первом номере «Верст» была опубликована статья Льва Шестова по философии «Неистовые речи. (По поводу экстазов Плотина)». Марина Цветаева относилась к нему с дружелюбным уважением и с интересом воспринимала его философские эссе, в которых иногда находила близкое себе.

С. Эфрон – В. Булгакову (1926 год)

56. «Вы знаете жизнь Марины, трехлетнее пребывание ее в Мокропсах и Вшенорах, совмещение кухни, детской и рабочего кабинета…» – В. Булгаков оставил очень теплые воспоминания о С. Эфроне и о них с Мариной Цветаевой вместе, он видел их глубокую душевную связь. «… мне с Эфроном и Цветаевой всегда было хорошо, весело, интересно и свободно (…). В совместной работе – общественной с Эфроном и литературной – с Мариной Ивановной – мы понимали друг друга с полуслова». Сохранились интересные цветаевские письма к В. Булгакову во время их общей работы в редколлегии составляемого ими сборника «Ковчег» (это название, по свидетельству В. Булгакова, было придумано М. Цветаевой). Он безусловно понимал масштаб личности и поэтического дарования Марины Цветаевой, хорошо знал о трудностях ее повседневной жизни, сердечно сочувствовал и во многом помогал: переезд семьи М. Цветаевой и С. Эфрона в Париж сначала мыслился ими как не окончательный, и они оставили в Праге чемодан с необходимыми вещами – впоследствии В. Булгаков с большими хлопотами переправил его в Париж.

Марина Цветаева – А.А. Тесковой 21 февраля 1927

57. Тескова Анна Антоновна (1872–1954) – переводчица, писательница. Ее раннее детство прошло в Москве. Когда после смерти отца мать с двумя дочерями переехала в Прагу, Анне было 12 лет, она хорошо помнила Россию и русский язык, была предана русской культуре. Была активной участницей общества Достоевского в Праге, возглавляемого известным литературным критиком Альфредом Людвиговичем Бемом, выступала там с интересными докладами, в частности, об изображении природы в романах Достоевского (отклик на это звучит в одном из цветаевских писем). Впоследствии А. Тескова перевела на чешский язык много произведений Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, Д.С. Мережковского и др. Была одной из основательниц и многие годы председательницей чешско-русской «Едноты» – культурно-благотворительного общества помощи русским в Чехии. Их знакомство с Мариной Цветаевой началось в ноябре 1922 года, когда А. Тескова обратилась к ней с просьбой выступить на литературном вечере, на что Марина Цветаева в письме от 15 ноября ответила согласием. С того вечера Анна Тескова была восхищена и поэзией, и личностью Цветаевой, тепло восприняла ее талантливую дочку. Ариадна Эфрон хорошо помнила свое детское восхищение «лирическим уютом» дома Анны Тесковой, жившей с матерью и сестрой – игру ее матери на рояле, хорошие книги. Все годы жизни Марины Цветаевой в эмиграции Анна Тескова неустанно поддерживала ее, оказывая и практическую помощь, и так необходимую ей моральную поддержку. После переезда семьи М. Цветаевой в 1925 году в Париж началась ее семнадцатилетняя непрерывная переписка с Анной Тесковой, длившаяся до самого ее отъезда в СССР в июне 1939 года – буквально до последнего предотъездного дня: последняя прощальная открытка была написана в вагоне поезда, увозящего Марину Ивановну с сыном в Гавр, откуда отплывал корабль в Ленинград. Дальнейшая связь была невозможна. Это была одна из самых значительных переписок и дружб в жизни Марины Цветаевой.

58. «А Струве или кто-то из его последователей…» – Струве Петр Бернгардович (1870–1944) – общественно-политический деятель, публицист, историк, философ, экономист. «Легальный марксист», один из теоретиков и организатор «Союза освобождения». Редактор журнала «Русская мысль». Депутат 2-й Государственной думы. Идеолог «белого дела». Редактор газеты «Великая Россия». Вошел в члены Особого совещания при генерале А.И. Деникине. В феврале 1920 года после поражения Деникина эвакуировался из Новороссийска в Константинополь. Входил в состав правительства генерала П.Н. Врангеля (начальник управления иностранных дел). Его усилиями Франция де-факто признала правительство Врангеля. С 1920 года в эмиграции в Париже, с 1922 года профессор политической экономии русского юридического факультета в Праге (вероятно, его лекции слушал К. Родзевич), член пражского Союза русских писателей и журналистов и Русского исторического общества. С мая 1925 г. жил в Париже, редактировал газеты «Возрождение» (в 1925–1927 гг.), «Россия» (в 1927–1928 гг.), «Россия и славянство» (1928–1934 гг.). С 1928 года жил в Белграде, позднее отошел от политической деятельности. Член Союза русских писателей и журналистов в Королевстве Югославия, в 1930–1931 его председатель. Его незаконченный труд «Социально-экономическая история России» был опубликован в 1952 году. В 1941 году был арестован немецкими оккупантами, через три месяца выпущен, и ему с женой удалось выехать к детям в Париж, где умер в 1944 году. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

С. Эфрон – Е. Эфрон (1 апреля 1928 г.)

59. «Вспомнилась смерть Пети…» — Петр Яковлевич Эфрон (1884–1914) – старший брат Сергея Эфрона. Был эсером, участником Московского вооруженного восстания 1905 года, в 1906 году был арестован, но сумел убежать за границу. Заболел туберкулезом, вынужден был жить на швейцарском курорте Давос. Был талантливым актером. Руфь Борисовна Вальбе вспоминала, что Елизавета Яковлевна Эфрон показывала ей вырезку из газеты с рецензией на спектакль по пьесе польского писателя Станислава Пшибышевского «Снег», где высоко оценивалась игра Петра Эфрона. (См. «Ариадна Эфрон. «История жизни, история души». В 3-х томах «Возвращение». 2008. Составитель Р.Б. Вальбе). После бегства за границу он был заочно приговорен к смертной казни, но в ответ на прошение о разрешении вернуться, чтобы умереть на родине, получил согласие. Вернулся тяжело больной. Марина Цветаева познакомилась с ним незадолго до его ранней смерти. Сергей и Петр были похожи, но Петр был на 10 лет старше и выглядел мужественнее. В 1914 году М. Цветаева посвятила Петру Эфрону несколько лирических стихов, сохранилось и несколько ее писем к нему, возможно, не отправленных, была полна горячего болевого сочувствия и тяжело пережила его смерть. Анастасия Цветаева подробно рассказала об этом в своей книге воспоминаний. Марина Цветаева писала посвященные Петру Эфрону стихи и после его ухода («Осыпались листья над вашей могилой, /И пахнет зимой…»). Сергей Эфрон тоже был болен этой тогда страшной болезнью (хотя периодически излечивался), и она, как писала в письме В. Розанову, «дрожала» над ним и тогда, и долгие годы потом.

С. Эфрон – Е. Эфрон 27 апреля 1929

60. Тихонов Николай Семенович (1896–1979) – русский советский поэт, прозаик и публицист. В молодости был учеником Н. Гумилева (о чем всю жизнь боялся упоминать), писал талантливые романтические стихи. В 1924 году М.А. Осоргин в своей статье в «Последних новостях» назвал Тихонова, Есенина и Цветаеву «лучшим трио современной русской поэзии» (1924, 23 октября). Но позднее Н. Тихонов стал официальным советским поэтом, и это сказалось на уровне его стихов. Самое известное его произведение военных лет – поэма «Киров с нами». В 1935 году Н. Тихонов был вместе с Б. Пастернаком в Париже на Международном конгрессе деятелей культуры в защиту мира. Он вспоминал о своих встречах с Сергеем Эфроном и с Мариной Цветаевой: «Марина Цветаева очень часто бывала на конгрессе, и мы с ней подружились. Ее муж был в то время секретарем Общества возвращения в Россию. И сама она была переполнена самыми добрыми чувствами» (Тихонов Н. Устная книга. ВЛ. 1980 № 8). Если Н. Тихонов имел в виду «добрые чувства» Марины Цветаевой к СССР, то он явно не понял ее трагически сложного состояния в то время, когда она советовалась с Б. Пастернаком, спрашивая о его отношении к страстному желанию ее мужа и детей уехать в Советскую Россию, а он, как вспоминал много лет спустя, «не знал, что ей посоветовать». Каких-то важных вещей Н. Тихонов не касается в своем рассказе. Тогда еще сравнительно молодой и эмоциональный, он ошибочно показался Марине Цветаевой более преданным миру лирики, чем Борис Пастернак, переживающий в тот момент тяжелый кризис, и она написала ему доверительное письмо, делясь своими переживаниями – разочарованием от изменившегося Б. Пастернака, чуть ли не «отрекающегося» от своей прежней лирики, и болью от возникшего отчуждения, особенно ранящего ее после многолетней горячей переписки. Но все оказалось не так: Б. Пастернак не отказался от лирики, а Н. Тихонов был совсем не тем человеком, каким показался ей в ту короткую встречу. Во время своего рокового возвращения в СССР она и подумать не могла о том, чтобы обратиться к нему – официально признанному – хоть за какой-то помощью (помогал ей, чем мог, именно Борис Пастернак), а позднее, в 1949 году, Н. Тихонов выступал с требуемыми официальной пропагандой разгромными речами против «безродных космополитов».

Сергей Эфрон – Б. Пастернаку 24 апреля 1930 года

61. «Я знаю, какой удар для Вас смерть Маяковского…» – Короткое письмо, отправленное С. Эфроном Б. Пастернаку после смерти Маяковского, проникнуто чутким пониманием и говорит об их доверительной близости. Если о многолетнем горячем эпистолярном романе Марины Цветаевой с Борисом Пастернаком (1890–1960) известно многое (см. «Марина Цветаева. Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922–1936 годов. «Вагриус». Москва. 2004. Издание подготовлено Е.Б. Коркиной и И.Д. Шевеленко; Ариадна Эфрон. «Страницы былого». – «История жизни. История души». Том 3. М. «Возвращение»), то теплая дружеская переписка, возникшая в 1927 году между Борисом Пастернаком и Сергеем Эфроном, осталась почти не известной, хотя она частично опубликована в названной книге. Борис Пастернак очень тепло отзывался о Сергее Эфроне в письмах к Марине Цветаевой.

Марина Цветаева – Н.П. Гронскому 3го сентября 1928 г.

62. Гронский Николай Павлович (1909–1934) – талантливый молодой поэт, преданный друг Марины Цветаевой, восхищенный ею. Их дружба началась с того, что восемнадцатилетний Николай Гронский в начале 1928 года пришел попросить для прочтения ее книги, которых уже не было в продаже. М. Цветаева с благодарностью почувствовала его глубокий и пылкий интерес к ее поэзии и способность понимать, с этого визита началась их дружба. Они жили в парижском пригороде по соседству, часто ходили вместе на лекции (в частности, С. Волконского и А. Ремизова, по-разному, но одинаково высоко чтимых М. Цветаевой), на литературные вечера, в кинематограф, ездили в Париж. Были долгие прогулки с захватывающе интересными обоим разговорами, была его преданная помощь в бытовых делах (сохранились цветаевские записки на эту тему). Когда М. Цветаева с детьми уехала на лето на берег океана, началась их почти ежедневная переписка, продлившаяся в течение всех этих трех месяцев. В письмах совсем юного Н. Гронского видна глубина его личности и чувства к М. Цветаевой, своеобразие мировосприятия и высоко ценимая М. Цветаевой способность жить в книгах. (Переписка опубликована в книге: «Марина Цветаева. Николай Гронский. Несколько ударов сердца». М.: «Вагриус». 2008. Издание подготовлено Ю.И. Бродовской и Е.Б. Коркиной.) Отец Н. Гронского Павел Петрович был сотрудником газеты «Последние новости», где М. Цветаеву часто публиковали, они были хорошо знакомы, мать Н. Гронского была талантливым скульптором. Между родителями были напряженные отношения, это остро переживалось впечатлительным юношей, пытавшимся спасти семью. Эта тема занимает большое место в их переписке с М. Цветаевой, глубоко сочувственно (ко всем участникам) проникшейся этой ситуацией. Ко времени встречи с Цветаевой восемнадцатилетний Николай Гронский закончил Русскую гимназию в Париже и поступил под влиянием отца на факультет права. В дальнейшем, закончив его, он отдался своим настоящим глубоким интересам: начал работу над диссертацией о Державине (на факультете философии и литературы Брюссельского университета) и писал стихи, это было главным для него. Впоследствии М. Цветаева обнаружила в его поэме «Белладонна» державинские традиции. Поэма потрясла ее еще и потому, что в ней она «узнала» в Н. Гронском «своего поэтического сына». Но это случилось уже после смерти Н. Гронского (трагически нелепо погиб он, сбитый поездом в метро). Юный Н. Гронский посвятил М. Цветаевой несколько стихов. После смерти Н. Гронского М. Цветаева посвятила ему стихотворный цикл «Надгробие», эссе «Поэт-альпинист» и две статьи – «Посмертный подарок» и «О книге Н.П. Гронского «Стихи и поэмы». Отец Н. Гронского, навсегда сломленный гибелью сына, организовал вечер его памяти, где читалась поэма, и Марина Цветаева выступила с чтением своих посвященных ему произведений.

М. Цветаева – Р.Н. Ломоносовой

63. Ломоносова Раиса Николаевна (1888–1973) – меценатка, литератор. Жена известного русского инженера-железнодорожника, профессора Юрия Владимировича Ломоносова (1876–1952). Р.Н. Ломоносова была знакома с Борисом Пастернаком и его первой женой – художницей Евгенией, встречалась с ними в России, и он заочно познакомил их с Мариной Цветаевой, попросив Р. Ломоносову о помощи: «Все искал способа не затруднять Вас моей просьбой, с которой сейчас и начну, так как других путей не нашел. Ради Бога, исполните ее, если это вообще возможно, во всей точности. Сообщите мне, пожалуйста, кому бы из Ваших здешних родных или друзей я мог перевести сто рублей, и только в таком случае переведите такую же сумму Марине Ивановне Цветаевой по адресу (…) Она самый большой и передовой из живых наших поэтов, состоянье ее в эмиграции – фатальная и пока непоправимая случайность, она очень нуждается и из гордости это скрывает, и я ничего еще не писал ей о Вас, как и Вам пишу о ней впервые» (5 апр. 1928 г., Минувшее, 1989, № 8). Р.Н. Ломоносова сразу действенно откликнулась на просьбу Б. Пастернака, и уже 20 апреля М. Цветаева горячо благодарила ее за присланные деньги. Знакомство осталось заочным, переписка длилась около трех с половиной лет, и в архиве Р.Н. Ломоносовой сохранилось 22 цветаевских письма.

К статье С. Эфрона «Эмиграция»:

64. «Митина любовь» Бунина – Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) – известный замечательный русский прозаик, поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1933 год. Сборник рассказов под общим названием «Митина любовь» впервые вышел в 1925 году. Марина Цветаева относилась к И. Бунину критически, а к его прозе сдержанно. Ариадна Эфрон, в отличие от матери, очень высоко ценила прозу Бунина, наслаждалась ею, любила в его прозе и все названное в статье С. Эфрона, и многое другое. Во Франции ее связывали со старым писателем теплые отношения. В воспоминаниях Ариадны Эфрон ярко воссоздан эпизод их прощания перед ее отъездом в СССР, когда И. Бунин, хотя и признался в собственной ностальгии, мудро отговаривал ее, поразительно конкретно предсказав многое страшное, что с ней действительно случилось.

65. «Золотой узор» Б. Зайцева – Борис Константинович Зайцев (1881–1972) – русский прозаик и переводчик – одна из последних крупных фигур Серебряного века. Сергей Эфрон явно недооценил это талантливое произведение, может быть, тогда еще не законченное. Последние главы его посвящены «Окаянным дням» 1917–1922 годов. Б.К. Зайцев действительно много писал о прежней России, в частности, написал множество беллетризованных биографий русских классиков («Жизнь Тургенева» (Париж, 1932), «Жуковский» (Париж, 1951), «Чехов» (Нью-Йорк, 1954), эссе «Жизнь с Гоголем» (СЗ, 1935, № 59), «Тютчев жизнь и судьба (К 75-летию кончины)» (Возрождение, 1949, № 1), представляющих несомненную ценность, но когда Сергей Эфрон сетовал, что ни один эмигрантский писатель не создал масштабного произведения о современности (о жизни российской эмиграции), он не знал, что как раз в мае 1926 года Б. Зайцев начал работать над большим романом «Дом Пасси» (вышедшем в Берлине в 1935 году), в котором широко представлена именно жизнь эмиграции.

66. «Алданов – историей» – Алданов Марк Александрович (1886–1957) – русский прозаик, публицист, автор многих очерков и романов на исторические темы, философ и химик. Был 13 раз номинирован на Нобелевскую премию. Его исторические романы переведены на 24 языка. Большую известность Алданов получил благодаря историческим очеркам, печатавшимся в газете «Последние новости» и посвященным как деятелям и событиям Французской революции, так и современникам-политикам. Был постоянным автором журнала «Современные записки». Современные ему писатели по-разному воспринимали его труды: они удостоились положительных отзывов Владислава Ходасевича, Георгия Адамовича, Владимира Набокова, Ивана Бунина, но и резких отзывов Георгия Иванова и Марины Цветаевой. Она очень резко отозвалась об исторических романах М. Алданова: «малость – не героев, а автора…» Это спорное суждение, но думается, что Цветаеву могли особенно покоробить «приземленные» прозаические трактовки всего связанного с судьбой Наполеона – темой, к которой у нее всю жизнь было особое отношение. Романы М. Алданова о сравнительно недавней российской истории («Истоки», «Самоубийство») созданы уже в другое время – в 50-е годы.

67. «Пять лет, как под гипнозом слушаем все тот же спор Керенского с Гессеном, Гессена с Милюковым, Павла Николаевича с Петром Бернгардовичем»:

– Керенский Александр Федорович (1881–1970) – государственный и политический деятель, юрист, публицист. В 1-м и 2-м коалиционном Временном правительстве (май – сентябрь 1917 г.) – военный и морской министр, с 8 июля – министр-председатель, с 30 августа – также Верховный Главнокомандующий. В какой-то момент Марина Цветаева поверила в него и написала прославляющие «молодого диктатора» стихи «…Повеяло Бонапартом / В моей стране» («И кто-то, упав на карту…»). На ее языке того времени это была высокая оценка. Много лет спустя при встрече в Париже (Керенский эмигрировал в июне 1918 года) Марина Цветаева прочла А.Ф. Керенскому эти стихи – он был польщен. С 1918 года А.Ф. Керенский в эмиграции (до оккупации Франции жил в Париже, после оккупации эмигрировал в США). Редактор газеты «Дни», издававшейся в Берлине и в Париже. В 1940 году после оккупации Парижа немецкими войсками Керенский переехал в Америку, где его жизнь закончилась в преклонном возрасте – в 1970 году. В 1942–1944 гг. написал неоконченную книгу «История России», охватывающую период с IX в. по март 1918 г. включительно. По заключению доктора исторических наук, профессора Г.Н. Новикова, подготовившего ее первую и до настоящего времени единственную публикацию (Иркутск, 1996. 504 с.), «История России» А.Ф. Керенского – это не труд профессионального историка, а прежде всего размышления политического деятеля – эмигранта о судьбе своего Отечества от его истоков до установления большевистской диктатуры. Это книга о мировой судьбе России. Писал мемуары, исторические исследования, готовил документальные публикации по истории российской революции. В 1936 году выступал в Париже с циклом лекций о гибели царской семьи, подробно вспоминая ход событий и уточняя свою роль и намерения (надежду спасти, выслав в Тобольск из опасного Петрограда). Марина Цветаева была на этих лекциях, задавала важные для нее вопросы (она готовилась к работе над Поэмой о Царской семье). После этого отзывалась о Керенском доброжелательно: «Невинен».

– Гессен Иосиф Владимирович (1866–1943) – юрист, публицист, общественно-политический деятель. Депутат 2-й Государственной думы, редактор журнала «Право», соредактор, совместно с П.Н. Милюковым, газет «Народная свобода» (декабрь 1905 г.) и «Речь» (февраль 1906 г.) В эмиграции с января 1919 года. С 1920 года председатель берлинского Союза русских писателей и журналистов, один из основателей издательства «Слово», издатель сборника «Архив русской революции», председатель берлинского комитета помощи русским литераторам и ученым. С 1935 года жил в Париже, в 1941-м эмигрировал в США.

– Милюков Павел Николаевич – см. Комментарии 45 к статье С. Эфрона «О добровольчестве».

– Струве Петр Бернгардович (1870–1944) – см. Комментарии 58 к письму М. Цветаевой к А. Тесковой от 21 февр. 1927 года.

68. «к сменовеховству» — Программным документом сменовеховцев стал сборник «Смена вех» (Прага, июль 1921 года.) В задачи этого движения входила переориентация интеллигенции по отношению к послереволюционной России – призыв к отказу от вооруженной борьбы и к признанию необходимости сотрудничества с новой властью. Сменовеховцы видели историческую миссию большевизма в восстановлении России как могучего государства, в котором постепенно станет возможным социально-экономическое и духовное развитие.

69. «полное незнакомство ни с Леоновым, ни с Фединым, ни с Всеволодом Ивановым, ни с Бабелем» – советские писатели, к творчеству которых Сергей Эфрон и его друзья проявляли интерес как к знаменательным новым явлениям. Думается, что особый интерес С. Эфрона мог вызвать сборник рассказов И. Бабеля «Конармия». Весной 1920 года по рекомендации Михаила Кольцова И. Бабель был направлен в 1-ю конную армию под командованием Буденного в качестве военного корреспондента Юг-РОСТа, был там бойцом и политработником. Сергей Эфрон, прошедший всю Гражданскую войну «с другой стороны» – и, как и Бабель, ведший подробный дневник, – мог читать «Конармию» с особым, не знакомым не воевавшим тогда, ощущением «узнавания» – и чего-то, что сам помнил, и многого нового, открывающегося ему при чтении этих рассказов, написанных так необычно, так талантливо, правдиво – и так далеко от «официальной» советской литературы о Красной армии в Гражданской войне. (Известно, что Буденный был очень недоволен этой книгой…)

Марина Цветаева – Наталье Гайдукевич

70. Гайдукевич Наталья – Об этой женщине и о сохранившихся цветаевских письмах к ней стало известно только в 2001 году, когда ее внук, живущий в Польше, приехал в Вильнюс и подошел к старому дому, где очень давно жила его бабушка. И хозяйка дома сказала ему, что обнаружила спрятанную за стропилами чердака пачку чьих-то старых писем, долго не знала, что с ними делать, но интуитивно почувствовала, что выбрасывать нельзя. Внук (писатель Владислав Завистовский) был потрясен, поняв, чьи это письма. Он рассказал об этом на цветаевской конференции в Доме-музее в Борисоглебском переулке, и его выступление стало поистине сенсацией. (Эти письма были опубликованы Л. Мнухиным с большим предисловием В. Завистовского, М. «Русский путь», 2002.) Оказалось, что Наталья Гайдукевич была дальней родственницей цветаевской семьи, хорошо помнила дом в Трехпрудном, но в те годы, когда бывала там, они не встретились с маленькой Мариной, бывшей в то время с больной матерью за границей. Но Наталья хорошо помнила Ивана Владимировича Цветаева и его старших детей. Общая память о Трехпрудном по-особому взволновала Марину Ивановну, и эти письма отличает необычайно – даже для Цветаевой! – доверительная интонация. Сохранились 12 писем 1934 года, хотя внук помнит рассказ бабушки, что длилась она до 1939 года, трагически изменившего всё в мире (в жизни Н. Гайдукевич – тоже: Польша была предана и разорвана…).

Марина Цветаева – Анне Тесковой (1937 г.)

71. «Словом, дорогая Анна Антоновна, будьте совершенно спокойны: ни в чем низком, недостойном, бесчеловечном он не участвовал». – Правота этого утверждения Марины Цветаевой доказана в подробном и убедительном расследовании, проведенном Ирмой Кудровой в названной выше книге (со многими именами и фактами, где в итоге исследования она называет имена реальных убийц И. Рейсса). В моей книге приводится много психологических доказательств этой правоты.

М. Цветаева – Л.П. Берии

72. П.А. Кропоткин (1842–1921) был соседом семейства Дурново по Старой Конюшенной – району дворянских особняков между Пречистенкой и Арбатом, он хорошо помнил дом Дурново, где бывал. В «Записках революционера» он написал о молодой Лизе Дурново (будущей матери Сергея Эфрона, что она «боролась два года с добродушными, боготворившими ее, но упрямыми родителями из-за разрешения посещать Высшие курсы, наконец девушка победила, но ее отправляли на курсы в элегантной карете под надзором маменьки, которая мужественно высиживала часы на скамейках аудитории вместе со слушательницами рядом с любимой дочкой. И, несмотря на бдительный надзор, через год или два она присоединилась к революционному движению, была арестована и просидела целый год в Петропавловской крепости» (Кропоткин П.А., Записки революционера… М., 1997. С. 535–536) П.А. Кропоткин написал много научных и публицистических книг, особенно знаменитой и признанной классической стала его «История французской революции». Многие труды П. Кропоткина посвящены вопросам этики революционера («Анархия, ее философия и идеал» (1896); «Нравственные идеалы анархизма» (1909). С молодых лет он одинаково активно занимался наукой и революционной деятельностью. Cтал инициатором «хождения в народ». На следующий день после сделанного им в Географическом обществе сенсационного доклада о существовании в недалеком прошлом Ледникового периода он был арестован за принадлежность к тайному революционному кружку и посажен в Петропавловскую крепость. Значимость его научного открытия была настолько важной, что по личному распоряжению Александра II ему предоставлена была возможность работать в тюрьме, где он написал большую работу «Исследования о ледниковом периоде». Тяжело заболев от напряженного умственного труда в тюремных условиях, был переведен в арестантское отделение военного госпиталя, откуда в 1876 году совершил побег и вскоре покинул Российскую империю. В многолетней эмиграции он много писал и вел огромную пропагандистскую работу: проводил лекционные туры в Англии, где жил, и в других странах (в США и в Канаде). Его выступления были посвящены и таким темам, как русская история и литература. На его лекции собиралось до 2400 человек. Активно выступал на рабочих и анархистских митингах – так, 25 июня 1903 года в Гайд-Парке, где собралось 25 тысяч человек, произнес пламенную речь против кишиневского погрома евреев в России. После Февральской революции страстно рвался в Россию и в июне 1917 года вернулся. Его торжественно встречали на Финляндском вокзале как легендарного великого революционера, «дедушку русской революции» – 60-тысячная толпа с флагами и цветами, почетный караул Семеновского полка с оркестром, приехали приветствовать министры Временного правительства (А.Ф. Керенский, П.Н. Милюков) и предлагали разные посты, от которых он отказался. Многое в происходящем в России ужаснуло его, особенно после Октября 1917 года и начала красного террора, он писал: «Полиция не может быть строительницей новой жизни, а между тем она становится теперь державной властью в каждом городке и деревушке. Куда это ведет Россию?» – писал он. Кропоткин предостерегал от последствий красного террора, ссылаясь на опыт французской революции. Пытался воздействовать убеждением – встречался с Бонч-Бруевичем, писал Ленину: «Если теперешнее положение продлится, само слово “социализм” обратится в проклятие».

73. Николай Морозов был близко знаком с Лизой Дурново в годы своего активного «хождения в народ». В книге Е.Ф. Жуликовой. «Е.П. Дурново. (Эфрон). История и мифы» приводятся отрывки статьи И. Жук-Жуковского, опирающегося на воспоминания многих участников тех давних событий – «Елизавета Петровна Дурново-Эфрон. Легенда о Лизе Дурново», опубликованной в 1929 году в журнале «Каторга и ссылка»: «Обобщая воспоминания многих народников, знавших Лизу, И. Жук-Жуковский утверждал, что богатая квартира Дурново была местом – пристанищем для народников-пропагандистов. Собравшиеся “в народ” переодевались здесь в крестьянское платье. Здесь были явки и встречи вернувшихся.(…) Однажды переодевавшегося Н.А. Морозова увидела мать Лизы и сделала дочери выговор. Та пригрозила, что, если родные будут следить за ней, она убежит из дома». Лиза “любила простой народ” и идеализировала крестьян – “главных носителей идеи социализма”, хотела разбудить их от спячки и указать дорогу к освобождению, ради чего была готова к самопожертвованию. О крестьянстве Лиза знала по стихам Н.А. Некрасова, о чем не раз рассказывала Н.А. Морозову…». Н.А. Морозов – одна из самых легендарных фигур. Он провел в заключении в общей сложности 30 лет, подолгу и в одиночной камере. За эти годы он написал множество научных трудов по химии, физике, математике, астрономии, философии. Его работы по химии высоко оценил Д. Менделеев, по физике – академик Игорь Курчатов, сказавший, что современная физика подтвердила некоторые важные гипотезы Н. Морозова. С 1918 года до конца жизни Н.А. Морозов был директором Естественно-научного института им. П.Ф. Лесгафта, принимал участие в разработке проблем, связанных с освоением космоса. Написал воспоминания «Повесть о моей жизни», о главе «Письма из Шлиссельбургской крепости» доброжелательно отозвался Лев Толстой. В 1939 году Морозов в возрасте 85 лет окончил снайперские курсы Осоавиахима и через три года участвовал на Волховском фронте в военных действиях.

74. Степня́к-Кравчи́нский Серге́й Миха́йлович(настоящая фамилия Кравчинский, псевдоним С. Степняк; 1851–1895 – выходец из дворян, революционер-народник, террорист, в 1878 году примыкает к подпольной организации «Земля и воля» и становится главным редактором первых четырех номеров газеты «Земля и воля. Социально-революционное обозрение». В нем публикуются работы многих народников, в том числе Г.В. Плеханова. Многие годы жизни Степняка прошли в эмиграции, умер он в Лондоне. Журналист, публицист, писатель и переводчик. Написал много публицистических и художественных произведений. Одно время был популярен его роман «Жизнь нигилиста» (в России после его смерти вышел под названием «Андрей Кожухов»). Автор писал, что его главной задачей было показать «душевную сущность этих восторженных друзей человечества». В основу книги «Подпольная Россия» легла серия очерков о российском революционном движении и его активных участниках. Сначала книга была издана в Италии, но затем переведена на многие языки и вызвала сочувственные отклики Э. Золя, Э. Доде, М. Твена, а в России – И.С. Тургенева и Л.Н. Толстого. О Лизе Дурново сказано в другой его книге – в «Записках революционера». Говоря о доме в Гагаринском переулке (по описанию С. Степняка-Кравчинского очень похожего на описанный в «Детстве» Сергея Эфрона родительский дом), автор с уважением и скорбью упоминает: «Здесь выросла известная революционерка Елизавета Петровна Дурново, вышедшая впоследствии за Якова Эфрона и трагически умершая в Париже в 1910 году». С. Степняк-Кравчинский в годы своего «хождения в народ» часто бывал в этом доме.

Иллюстрации

Сергей Эфрон

Марина Цветаева

Не для тысячи судеб —

Для единой родимся.

Ближе, чем с ладонью хлеб

Так с тобою сходимся. <…>

Нерушимое родство:

Одноколыбельники.

Родители Марины Цветаевой – Мария Александровна и Иван Владимирович Цветаевы

С сестрой Асей

«Старший брат» – Музей изящных искусств имени императора Александра III (сегодня ГМИИ им. А.С. Пушкина)

Семья Эфрон на даче в Быкове. Внизу: Лиля и Вера Эфрон, Туся Бобырь. Вверху: неизвестная, Константин (Котик), Елизавета Петровна Дурново-Эфрон, Сергей, Яков Константинович Эфрон

Во дворе дома Эфронов в Мыльниковом переулке. Глеб, Вера, на руках у няни – Сережа

Анна Эфрон

Петр Эфрон

Е.О. Кириенко-Волошина, Елизавета и Вера Эфрон

В Коктебеле у Максимилиана Волошина

Слева – Марина Цветаева, Лиля Эфрон, в центре – Сергей Эфрон, справа – Владимир Соколов, Вера Эфрон, Елена Оттобальдовна Волошина, стоит – Владимир Рогозинский

На берегу моря. «Одно из жизненных призваний Макса было сводить людей, творить встречи и судьбы» (МЦ)

Шуточная сценка в доме Макса Волошина

Проводы Марины и Сергея в Феодосию

Марина и Сергей

«Да, в Вечности – жена, не на бумаге»

Анастасия, Сергей, Марина в доме Цветаевых в Трехпрудном переулке

<Амур: «Ах, что я наделал?..» Рис. Н. Крандиевской

Свои книги Марина и Сергей выпустили в собственном книгоиздательстве

Феодосия

Мужская гимназия, в которой Сергей сдавал экзамены на аттестат зрелости

В доме у А.Ф. и Р.М. Редлихов

В Александрове. Анастасия с сыном Андрюшей, Марина с дочерью Алей, Сергей и Маврикий Александрович Минц

Ирина и Аля

«Волшебный дом» в Борисоглебском переулке, 6

В годы Первой мировой войны

Санитарный поезд № 187 Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам. Во втором ряду третий справа – Сергей

Сергей – брат милосердия

С саблей стоит Сергей. Это его изображение Марина носила в своем медальоне

В годы Гражданской войны

Генералы Яков Юзефович, Антон Деникин и Сергей Марков (в его полку служил С. Эфрон) в Ставке Главнокомандующего русской армией М. Алексеева в Могилеве

Актриса Вера Редлих и Сергей Эфрон. «Если бы все остались, Вы бы один пошли. Потому что Вы безупречны. Потому что Вы не можете, чтобы убивали других… <…> Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака…» (МЦ)

Усадьба князей Долгоруких. В 1918 году здесь находился Наркомнац, в котором служила Марина Цветаева

Афиша Вечера поэтесс в Большом зале Политехнического музея. 11 декабря 1920

Очередь за продуктами

Хлебные карточки

С Константином Родзевичем Сергей познакомился в пражском Карловом университете, где они оба учились

Петршин холм в Праге был свидетелем отношений Марины Цветаевой с Константином Родзевичем и стал героем ее «Поэмы Горы»

Марина, Сергей, Георгий и Аля во Вшенорах, незадолго до отъезда во Францию

Георгий Эфрон в пригородах Франции

Обложка журнала «Версты», в котором сотрудничали и в создании которого участвовали Марина и Сергей

Билет на творческий вечер Марины Цветаевой в зале «Лютеция»

Сергей Эфрон в роли заключенного-смертника в фильме «Мадонна спальных вагонов» (1927)

Сергей с дочерью Ариадной. «Аля – совсем взрослая и мне всегда странно, что она моя дочь. Нас принимают за брата и сестру» (СЭ)

Марина с Муром (Георгием)

«Так, левою рукой упершись в талью, / И ногу выставив вперед, / Стоишь. Глаза блистают сталью, / Не улыбается твой рот» (МЦ)

Заметка в газете «Последние новости» о деле Сергея Эфрона (октябрь 1937)

Советский разведчик Игнатий Рейсс

Вера Трейл – участница «Союза возвращения на родину»

Отель «Иннова» – последнее пристанище Марины и Мура

Из порта Гавр в 1937 году возвращался на родину Сергей и в 1939-м отправилась Марина с сыном

Сергей и Ариадна в группе отдыхающих в Кисловодске

Сергей в санатории в Одессе

Письмо Марины Цветаевой, обращенное к Л. Берии по поводу мужа и дочери

Прощальная записка сыну

С Георгием в Голицыне

Сергей Эфрон

Марина Цветаева

Пусть весь свет идет к концу

Достою у всенощной!

Чем с другим каким к венцу —

Так с тобою к стеночке. <…>

Так вдвоем и канем в ночь:

Одноколыбельники.

Примечания

1

Ты уже забыл, что тебе мама недавно говорила? (нем.)

2

Забыл (нем.).

3

Какое сходство! Поразительно! (фр.)

4

Имеются в виду герои книги Вильгельма Буша «Макс и Мориц. История мальчиков в семи проделках». Подробнее см. Комментарии – 1.

5

Weihnachtsmann – Дед Мороз.

6

Что еще скажет об этом мама? (нем.)

7

«О, елочка, елочка», «Вахта на Рейне» и «Птичка, птичка прилетела» (нем.)

8

«Попрыгунчики» (нем.).

9

Большая перемена (фр.).

10

См. Комментарии – 2.

11

Кто там? Кто там? (фр.)

12

Не petit poisson ты, а petit garçon! – воскликнула молчавшая до сих пор m-llе Sophie. – «Маленькая рыбка станет большой, лишь бы Господь даровал ей жизнь»; «Ты не маленькая рыбка, а маленький мальчик» (фр.).

13

«Кавалеры, приглашайте дам!» (фр.)

14

«Карлик Нос» – одна из самых известных сказок немецкого писателя Вильгельма Гауфа.

15

В очерке Марины Цветаевой об Андрее Белом («Пленный дух») в одном волнующем диалоге они лирически вспоминают эту песню. См. Комментарии – 3.

16

Нахимов Павел Степанович (1802–1855) – знаменитый русский флотоводец, герой обороны Севастополя. Был любим солдатами и матросами. Был смертельно ранен на Малаховом кургане, похоронен в Севастополе в склепе Владимирского собора. Во время похорон Нахимова даже на военных кораблях противников – французов и англичан – были приспущены флаги. Памятник Нахимову у Графской пристани (работы скульпторов Шредера и Бильдерлинга) в то время действительно стоял там. В 1928 году он был снесен по декрету советской власти «О снесении памятников царям и их слугам», новый памятник (работы Н.В. Томского был воздвигнут на этом месте в 1959 году).

17

Пора спать, дети! (нем.)

18

Завтра тоже будет день! (нем.)

19

Это стихотворение Марины Цветаевой было опубликовано в ее сборнике «Волшебный фонарь».

20

Замок в Австрии (в западной части Вены). В этот замок маленький сын Наполеона был вывезен матерью в 1814 году.

21

Герцог Рейхштадтский – сын Наполеона (1811–1832). Родился во втором браке Наполеона с Марией Луизой Австрийской в Париже (в Тюильри). Сразу после рождения был провозглашен наследником империи. Наполеон дважды отрекался от престола в пользу сына (второй раз – после поражения в битве под Ватерлоо). Но в 1814 году победившие союзники объявили Бонапартов низложенными, и сын Наполеона был лишен всех наследственных прав – законным монархом Франции был объявлен Людовик ХVIII. Сын Наполеона тяготился австрийским двором, чувствовал себя там пленником. Он изучал военное дело, мечтал о славе (он считался на военной службе), но был очень болезненным юношей и умер от туберкулеза в 21 год. Вокруг этой преждевременной смерти ходили темные слухи. Марина Цветаева с ранней юности была потрясена его судьбой.

22

Подробный рассказ об этом – в большом мемуаре Марины Цветаевой «Мать и музыка».

23

Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) – известный пианист, композитор, дирижер.

24

Эдмон Ростан (1868–1918) – французский поэт и драматург, автор знаменитой пьесы «Сирано де Бержерак» и многих других пьес.

25

Имеются в виду две пьесы Эдмона Ростана – «Принцесса Греза» и «Орленок».

26

Пьеса «Орленок» – о трагической судьбе сына Наполеона. В свои 16–17 лет Марина Цветаева целый год переводила «Орленка», почти неотрывно напряженно живя в мире этой пьесы: «Марина, забыв обо всем на свете, день за днем и часто глубоко в ночь кидалась в бой несходства двух языков, во вдохновенное преодоление трудностей ритма и рифмы. Любимейший из героев, Наполеон II, воплощался силой любви и таланта, труда и восхищенного сердца, – в тетрадь. Перевоплощался из французского языка – в русский. Все более кованый, с каждым днем зревший стих наполнял ее волнением. Встав, она шла ко мне: «Кончила акт! Послушай!» (…) Ревниво оберегала она и само дело перевода от случайных глаз и слухов». (Анастасия Цветаева. Воспоминания. 1995. С. 285–286) – Эта «ревность» была так сильна, что, после того, как Марина узнала, что к этим так любимым ею строкам уже прикасались «чужие руки» (уже существовал перевод «Орленка» Щепкиной-Куперник) – она в неудержимом молодом порыве уничтожила свой перевод. Одна только сестра Ася услышала эти «кованые, с каждым днем все зревшие стихи» – это необратимая потеря для всех читателей М. Цветаевой.

27

Никогда (нем.).

28

Барышня Эльза (нем.).

29

Любимый мальчик (нем.).

30

«Так можно отправляться, господин?» (нем.)

31

Написана в 1914 году в Феодосии – требовалось подать с другими необходимыми документами в гимназию для сдачи выпускных экзаменов экстерном.

32

Дурново Петр Аполлонович (1820–1887) – штаб – ротмистр лейб – гвардии.

33

Неточная цитата – имеются в виду строки стихотворения Ф.И. Тютчева (1803–1873) «29-е января 1837 года», написанного на смерть А.С. Пушкина: «…Тебя ж, как первую любовь, /России сердце не забудет».

34

Могилу родителей и младшего брата С. Эфрона (Константина).

35

«Ундина» – романтическая повесть немецкого писателя Фридриха де ла Мотт Фуке (1777–1843). Переведена В.А. Жуковским.

36

Джен Эйр» – роман английской писательницы Шарлотты Бронте (1816–1855).

37

«Антон-Горемыка» – в свое время очень известная повесть русского писателя Д.В. Григоровича (1822–1900).

38

Св. Елена – остров, куда был сослан Наполеон, где он провел в заточении свои последние годы (1815–1821).

39

Предместье Лозанны, где сестры Цветаевы учились в пансионе в 1903–1904 годах.

40

«Lichtenstein» – исторический роман Вильгельма Гауфа (впервые опубликован в 1826 году).

41

Волошин Максимилиан Александрович (1877–1932) – художник, поэт, литературный критик.

42

Розанов Василий Васильевич (1856–1919) – философ, писатель, критик, эссеист.

43

«Уединенное» В. Розанова (1912) – сборник эссе, дневниковых записей, внутренних диалогов.

44

Башкирцева Мария Константиновна (1858–1884) – русская художница, мемуаристка. См. Комментарии – 4.

45

Цветаев Иван Владимирович ((1847–1913) – ученый и общественный деятель. Филолог, профессор Московского университета. Преподавал латынь на кафедре римской словесности, читал лекции на Высших женских курсах Герье. Основатель Музея изящных искусств императора Александра III (сейчас – Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина).

46

Бернацкая Мария Лукинична (1840–1868) – происходила из польского аристократического рода, умерла через три недели после рождения дочери (Марии Александровны Мейн, (1868–1906) – будущей матери Марины и Анастасии Цветаевых.) К ней обращено стихотворение Марины Цветаевой «Бабушке» (4 сентября 1914 г.).

47

Мейн Александр Данилович (1836–1899) – Директор Земельного банка, коллекционер. Помещал статьи по экономическим, политическим и общественным вопросам в «Русских ведомостях» 1863–66 гг, в 70-х годах заведовал провинциальным и московским отделами «Голоса», печатался в петербургских газетах.

48

См. Комментарии – 5.

49

Борис Сергеевич Трухачев (1893–1919) – первый муж Анастасии Цветаевой.

50

Аля и Андрюша – дети Марины и Анастасии Цветаевых.

51

Имеется в виду долгие годы известный московский магазин «Мюр и Мерилиз» – сейчас в этом здании ЦУМ.

52

Валерия и Андрей Цветаевы – старшие дети И.В. Цветаева от его первого брака с Варварой Дмитриевной Иловайской, умершей сразу после рождения сына в 1890 году.

53

«Люди лунного света» (1911 г.) – книга посвящена исследованию сексуальности и анализу ее отрицания в христианстве.

54

«Опавшие листья» (1913) – жанрово близкая «Уединенному» книга – еще более интимная. Этот жанр всегда был очень близок Марине Цветаевой.

55

См. Комментарии – 6.

56

См. Комментарии – 7.

57

Эфрон Елизавета Яковлевна (домашнее имя – Лиля) – старшая сестра Сергея, актриса, в дальнейшем преподаватель художественного слова. Ее учеником был знаменитый чтец Дмитрий Журавлев.

58

«… упала в пяти шагах от Аси» – «домашнее имя» Жуковской Василисы Александровны (1892–1959), в 1915 году бывшей медсестрой на том же санитарном поезде, что Сергей Эфрон. Их семьи связывали давние дружеские отношения.

59

Эфрон Вера Яковлевна, сестра Сергея и Лили, в 1915 году тоже служила на одном из санитарных поездов.

60

Посвящено А.Ф. Керенскому (1881–1970) – тогда министру – председателю Временного правительства.

61

См. Комментарии – 8.

62

См. Комментарии – 9.

63

Маркс Никандр Александрович (1861–1921) – генерал-лейтенант, летом 1917 года возглавлял штаб Одесского военного округа, был давним другом М. Волошина. Н.А. Маркс был знаком и с И.В. Цветаевым.

64

См. Комментарии – 10.

65

«Пра» – Кириенко-Волошина Елена Оттобальдовна (1850–1923) – мать Максимилиана Волошина. (Подробнее о ней см. в цветаевском очерке «Живое о живом».)

66

Сабашникова Маргарита Васильевна (1882–1973) – художница и поэтесса, бывшая жена М. Волошина, с которой он поддерживал дружеские отношения.

67

См. Комментарии – 11.

68

См. Комментарии – 12.

69

См. Комментарии – 13.

70

См. Комментарии – 14.

71

См. Комментарии – 15.

72

Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844–1934) – лидер партии эсеров.

73

Мода пришла позже. Для России с сыпняком, т. е. в 19 г. – 20 г., для Запада, уж не знаю с чего и с чем, в 23 г. – 24 г. (примеч. М. Цветаевой).

74

См. Комментарии – 16.

75

Неточная цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Бородино». Точно: «Не будь на то Господня воля, /Не отдали б Москвы!»

76

Ежедневные газеты, выходившие в Москве.

77

Выступление войск под командованием Верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова (25 августа 1917 г.). После подавления выступления Л.Г. Корнилов и другие видные военачальники – генералы А.И. Деникин, А.С. Лукомский, С.Л. Марков, И.Г. Эрдели и др. – были арестованы Временным правительством и заключены в тюрьму.

78

После окончания 1-й Петергофской школы прапорщиков С.Я. Эфрон был зачислен в 10-ю роту 56-го пехотного запасного полка Московского военного округа, дислоцированного в Москве – в Кремле и в Покровских казармах (Покровский бульвар).

79

К-р полка обычно на собрании офицеров не присутствует. (Прим. автора.)

80

Прапорщик А.И. Сцислицкий.

81

Пекарский Александр Павлович. См. Комментарии – 17.

82

Рябцев Константин Иванович. См. Комментарии – 18.

83

Там, в доме генерал-губернатора, размещался Военно-Революционный комитет, руководивший в октябре 1917 г. боевыми действиями революционных частей в Москве.

84

Центральный исполнительный комитет Московского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

85

Исполнительного Комитета. (Прим. автора.)

86

Социалисты-революционеры (эсеры). (Прим. автора.)

87

Гольцев Сергей Иванович.

88

Здесь формировались отряды Белой гвардии. На подступах к училищу были вырыты окопы, возведены баррикады, установлены орудия.

89

На Ходынском поле были расположены аэродром, ангары и мастерские, созданные накануне Первой мировой войны. Там же размещались Николаевские казармы, сооруженные в конце ХIХ века. В них находилась 1-я запасная артиллерийская бригада, солдаты которой воевали на стороне большевиков.

90

Дорофеев Константин Константинович. См. Комментарии – 19.

91

Вероятно, прапорщик Блохин.

92

Пр. Б. убит в районе Орла, находясь в Корниловском полку. (Прим. автора.)

93

28-го октября батальон юнкеров проник в Кремль через потайной ход из Александровского сада. Юнкера разоружили часовых, открыли Боровицкие и Никольские ворота для входа в Кремль Белой гвардии.

94

Находилась в Милютинском переулке (район Мясницкой ул.).

95

Многие солдаты 56-го пехотного запасного полка в октябрьских боях участвовали на стороне революционных частей. Днем 25 октября 11-я и 13-я роты полка по поручению Московского боевого партийного центра заняли Почтамт и Центральный телеграф.

96

Комитет общественной безопасности.

97

Руднев Вадим Викторович – см. Комментарии – 20.

98

Ученик студии Вахтангова, Гольцев, убит в бою под Екатеринодаром (1918 г.). (Прим. автора.)

99

Смертельно ранен на Поварской в живот. (Прим. автора.)

100

Брусилов Алексей Алексеевич. – См. Комментарии – 21.

101

См. Комментарии – 21.

102

Здание градоначальства, находившееся на Тверском бульваре, в октябре 1917 г. было одним из опорных пунктов контрреволюции. После артиллерийского обстрела со стороны Страстной площади оно было захвачено отрядом красногвардейцев, возглавляемым Ю.В. Саблиным.

103

Прокопович Сергей Николаевич – экономист, публицист, в 1917 г. министр торговли и промышленности Временного правительства, член Комитета спасения Родины и Революции. Весной 1918 года вошел в «Союз возрождения России». В 1921 году работал во Всероссийском комитете помощи голодающим Поволжья. В 1922 году выслан из СССР, жил в Берлине, Праге, Женеве, с 1939 г. – в США.

104

Симонов Успенский мужской монастырь, расположенный на левом берегу Москвы-реки, со дня основания в 1379 г. был важным звеном южного оборонительного пояса Москвы.

105

Здания Алексеевского военного училища, а также трех кадетских корпусов в Лефортове, где укрепилось более 400 юнкеров, кадетов, гимназисток Мариинской и Елизаветинской женских гимназий, обстреливались два дня. После кровопролитных боев, в ночь на 31 октября 1917 г., они были захвачены революционными частями.

106

Договор о перемирии был заключен между Военно-революционным комитетом и Комитетом общественной безопасности.

107

Хованский Иван Константинович – См. Комментарии – 22.

108

Брянский (с 1934 г. – Киевский) вокзал и Дорогомиловский (с 1847 г. – Бородинский) мост в дни октябрьских боев были стратегически важными объектами, переходившими от одной из воюющих сторон к другой.

109

Офицерская организация под командованием генерала М.В. Алексеева, ставшая впоследствии ядром Добровольческой армии. Датой ее основания принято считать 2 ноября 1917 г. (день прибытия в Новочеркасск генерала М.В. Алексеева).

110

Согласно условиям договора между воюющими сторонами, в Александровском военном училище собрались офицеры и юнкера, занимавшие близлежащие к училищу районы. Все отпускаемые предварительно разоружались и обыскивались красноармейцами.

111

См. Комментарии – 23.

112

На Барочной улице в доме № 39 (здании бывшего 2-го лазарета) находился штаб «Алексеевской организации». Добровольцы размещались в этом же здании.

113

Синельниково – село в Днепропетровской области.

114

См. Комментарии – 24.

115

Очевидная описка С. Эфрона: из всего текста ясно, что имеется в виду – «по просьбе прапорщика Блохина».

116

См. Комментарии – 25.

117

См. Комментарии – 26.

118

В Москву Сергей Эфрон прибыл в январе 1918 года. В дневниковых записях Марины Цветаевой названа дата их последней встречи перед долгой разлукой – 18 января 1918 года. В тот день было написано стихотворение «На кортике своем: Марина…», позднее вошедшее в сборник «Лебединый стан». Из Москвы С. Эфрон уехал в Ростов, откуда в ночь с 9 на 10 февраля Добровольческая армия под командованием генерала Л.Г. Корнилова выступила в 1-й Кубанский поход, в котором он принял участие.

119

См. Комментарии – 27.

120

«За единую и неделимую Россию» – лозунг Добровольческой армии.

121

Имеется в виду Государственное Московское совещание, созванное Временным правительством, оно состоялось 12–15 августа 1917 года под председательством А.Ф. Керенского. На этом совещании Л.Г. Корнилов 14 августа выступил с призывом применить военную силу в революционном Петрограде.

122

Возможно, речь идет об организованном генералом Л.Г. Корниловым наступлении войск на Петроград в августе 1917 года, но корниловским принято называть и 1-й Кубанский (Ледяной) поход, совершенный в 1918 году. В нем участвовал Сергей Эфрон.

123

Горячий (англ.).

124

См. Комментарии – 28.

125

Широко известный в Москве Дом на Поварской описан Л.Н. Толстым в «Войне и мире» как дом Ростовых. В первые годы после революции там был Дворец искусств.

126

Примечание М. Цветаевой: «Але 4 с половиной года».

127

См. Комментарии – 29.

128

Примечание М. Цветаевой: «Только позднее поняла: «взят» – конечно: «нами!» Если бы белыми – так «отдан».

129

Перевод: «Готовая умереть, как французская королева» (фр.).

130

Бонивар Франсуа (1493–1570) – швейцарский гуманист, участник борьбы горожан Женевы против герцога Савойского. Был заточен в тюрьму, получил название «Шильонский узник».

131

Эсперанто – искусственный международный язык.

132

Миллер Вацлав Александрович (1887–1939) – заведовал в Наркомнаце информационным отделом в 1918–1920 гг.

133

См. Комментарии – 30.

134

В то время Марина Цветаева работала над пьесой о Казанове – «Приключение». Джакомо Казанова де Сейнгальт (1725–1798) – легендарный искатель приключений. И автор увлекательных мемуаров, которыми Марина Цветаева зачитывалась во время работы над пьесой о нем.

135

Примечание М. Цветаевой: «Никогда не существовавшей!»

136

Перевод: «Любовь – не веселье и нежность» (фр.).

137

Монпленбеж – имеется в виду Центропленбеж – центральная коллегия по делам пленных и беженцев (находилась на Малой Никитской).

138

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – российский революционер, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С 1917 по 1920 год – нарком Просвещения.

139

Дир Туманный (настоящие имя и фамилия – Николай Николаевич Панов, 1903–1973) – поэт, близкий к футуристам.

140

См. Комментарии – 31.

141

Рукавишников Иван Сергеевич (1877–1930) – поэт, писатель; в то время директор Дворца искусств.

142

Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949) – русский поэт – символист, идеолог символизма, философ, переводчик и драматург, литературный критик, идеолог символизма. Одна из ключевых наиболее авторитетных фигур Серебряного века.

143

См. Комментарии – 32.

144

См. Комментарии – 33.

145

См. Комментарии – 34.

146

В то время даже живущая под Феодосией Анастасия Цветаева еще ничего точного не знала о сестре.

147

К тому моменту их младшей дочери Ирины уже не было в живых. (См. следующее письмо).

148

Звягинцева Вера Клавдиевна (1894–1972) – тогда была актрисой, затем – поэтессой и переводчицей.

149

Ерофеев Александр Сергеевич (1887–1949) – муж В.К. Звягинцевой. Литературный работник. Служил в книготорговых организациях.

150

Больную Алю опасно было бы везти в холодный дом в Борисоглебском, где температура почти не отличалась от уличной и который невозможно было по-настоящему протопить, и М. Цветаева временно поселилась у В.А. Жуковской (родственницы Аделаиды Герцык), где условия были немного лучше. В. Жуковская помогала ей выхаживать Алю, от которой нельзя было отходить ни на минуту. Ирину Марина Ивановна собиралась забрать после выздоровления Али.

151

Марина Цветаева сказала Сергею о смерти Ирины в письме от 27 февраля 1921 года.

152

См. Комментарии – 35.

153

Герой романа англо-американской писательницы Френсис Бернетт «Маленький лорд Фаунтлерой». Марина Цветаева в детстве очень любила этот роман.

154

Герой романа Ч. Диккенса «Домби и сын».

155

Брат Сергея Эфрона, умерший в раннем детстве (в 7 лет). Марина Цветаева знала о нем по рассказам старших сестер Сергея, видела фотографии.

156

По просьбе М. Цветаевой во время своей поездки за границу И.Г. Эренбург разыскал С.Я. Эфрона – узнал, что он жив и находится в Константинополе – и списался с ним.

157

См. Комментарии – 36.

158

Предположительно, имеется в виду книга французского писателя Пьера Лоти (наст. имя Луи Мари Жюльен Вио, 1850–1923) «Книга милосердия и смерти».

159

Все данные курсивом примечания в скобках в этом и в следующих пришедших в 1921 году письмах С. Эфрона сделаны М. Цветаевой. Она переписывала эти письма в свои Записные книжки, но в некоторых местах с трудом разбирала его почерк.

160

Набросок черновика письма Марины Цветаевой к С. Эфрону. В скобках – ее уточняющие пометки для себя (может быть, для своей памяти на будущие времена). От волнения и, может быть, спешки она иногда пропускала слова.

161

Богенгардт Всеволод Александрович (1892–1963) – давний друг С. Эфрона. Вместе с ним был медбратом в санитарном поезде, затем – однополчанином в 1-м Кубанском походе. В Чехии он и его жена были воспитателями в русской гимназии в Моравской Тршебове, где впоследствии Ариадна Эфрон училась (и жила) в 1923–1924 гг.

162

См. Комментарии – 37.

163

См. Комментарии – 38.

164

В этот момент С. Эфрон еще не знал, что мать Макса Волошина недавно умерла.

165

См. Комментарии – 39.

166

См. Комментарии – 40.

167

Цетлина Мария Самойловна (1882–1976) – издательница, меценатка, доктор философии. Эмигрировала в 1919 году, жила в Париже. Дружеские отношения между М.И. Цветаевой и М.С. Цетлиной сложились в 1918 году в Москве. Супруги Цетлины устраивали в своей квартире в Трубниковском переулке литературные вечера, Марина Цветаева иногда посещала их.

168

Цетлин Михаил Осипович (1882–1945) – журналист, литературный критик, поэт (печатался под псевдонимом Амари; его «Поэма о декабристах» нравилась М. Цветаевой), издатель. Он включил пять стихотворений Цветаевой в альманах «Весенний салон поэтов», выпущенный его издательством «Зерна».

169

Письмо адресовано всей семье: Всеволоду, его жене и матери. В то время десятилетняя Аля, впервые надолго разлучившаяся с матерью, жила в Моравской Тшебове в общежитии с другими детьми и училась в гимназии, в которой работали Всеволод и его жена. Они, а особенно более свободная мать Всеволода, заботливо опекали ее. Марина Ивановна была им очень благодарна, это чувствуется во многих письмах.

170

См. Комментарии – 41.

171

См. Комментарии – 42.

172

См. Комментарии – 43.

173

В это время создавались великие цветаевские поэмы – «Поэма Горы», а чуть позже – «Поэма Конца».

174

Это было несправедливое обвинение. Об этой тяжелой, непростой истории подробно рассказано в книге Виктории Швейцер «Быт и бытие Марины Цветаевой». М. 1992 (в главе «Смерть Ирины»).

175

Статья впервые была опубликована в общественно-политическом и литературно-художественном журнале «Современные записки» (Париж, 1924, Кн. 21).

176

Эпиграф к стихотворению М. Цветаевой «Посмертный марш»: «Добровольчество – добрая воля к смерти».

177

См. Комментарии – 44.

178

«Там были устроены лагеря для Русской армии под командованием генерала А.П. Кутепова. Большинство офицеров разместилось в палатках (по 100 человек в каждой), предоставленных французским правительством». (Видимо, примечание автора). Сергей Эфрон целый год прожил в тех тяжелых условиях – после этого его радовала и узкая комнатка в студенческом общежитии в Праге.

179

См. Комментарии – 45.

180

Набоков Владимир Дмитриевич (1870–1922) – журналист, публицист, один из лидеров Конституционно-демократической партии, отец писателя Владимира Набокова. В 1922 году В.Д. Набоков погиб, попытавшись обезоружить террориста, совершившего покушение на П.Н. Милюкова во время его выступления в Берлине. (Покушение было организовано монархистами.)

181

См. Комментарии – 46.

182

См. Комментарии – 47.

183

Эта статья была впервые опубликована в журнале «Своими путями», 1925 г., № ¾. С. Эфрон был одним из редакторов этого журнала, и М. Цветаевой очень нравилось его название – своими путями, а не чужими.

184

Константин Великий – римский император. Историки считают его первым христианским императором, при котором язычество постепенно отошло на второй план.

185

«Православнейший Юстиниан» – византийский император, полководец и реформатор.

186

См. Комментарии – 48.

187

Из стихотворения Марины Цветаевой «Над церковкой – голубые облака» (2 марта 1917 г, «Лебединый стан».)

188

Сергей Эфрон не знал, что в советской России мир Достоевского объявлен чуждым и враждебным новой стране.

189

См. Комментарии – 49.

190

Антокольский Павел Григорьевич (1896–1978) – поэт, переводчик, драматург. Подробнее см. Комментарии – 50.

191

Вахтангов Евгений Багратионович (1883–1922) – театральный режиссер, актер и педагог, основатель и руководитель Студенческой драматической студии (1913–1922), с 1926 года – как Театр имени Евгения Вахтангова. В «Повести о Сонечке» его имя часто звучит в монологах главной героини.

192

См. Комментарии – 51.

193

Об этой работе С. Эфрона очень тепло вспоминал председатель этого союза В.Ф. Булгаков: «скромный, тактичный, тонкий (…) Во всех предприятиях Союза можно было считаться с его добросовестно и охотно предлагаемой помощью».

194

См. Комментарии – 52.

195

«Версты». – На обложке «Верст» значилось, что журнал выходит под редакцией Д.П. Святополк-Мирского, П.П. Сувчинского, С.Я. Эфрона, при ближайшем участии Алексея Ремизова, Марины Цветаевой и Льва Шестова. Вышло всего три номера – с 1926 по 1928 гг.

196

См. Комментарии – 53.

197

См. Комментарии – 54.

198

Имеется в виду глава из поэмы Б. Пастернака «1905 год». В поэме она названа «Морской мятеж».

199

Сельвинский Илья Львович (1899–1968) – русский советский поэт, драматург, прозаик.

200

См. Комментарии – 55.

201

См. Комментарии —.56

202

См. Комментарии – 57.

203

См. Комментарии – 58.

204

Евразийство – идейно-политическое и общественное течение в русском зарубежье 1920–1930-х годов. Центральное место в философии русской истории, разработанной евразийцами, занимает утверждение России как особой страны, органически соединившей в себе элементы Востока и Запада.

205

Петр Яковлевич Эфрон (1884–1914) – старший брат Сергея. Подробнее см. Комментарии – 59.

206

См. Комментарии – 60.

207

См. Комментарии – 61.

208

Подтверждающий ответ на слова в письме Б. Пастернака о том, что он не придает значения никаким другим именам, которые слышались в его московском кругу рядом с именем Марины Цветаевой (в частности, Е. Ланна). Борис Пастернак, в отличие от многих поверхностно и упрощенно воспринимающих отношения М. Цветаевой и С. Эфрона, сразу почувствовал глубину привязанности Марины Цветаевой к мужу.

209

«Пленный дух» – большой мемуарный очерк М. Цветаевой, посвященный Андрею Белому, был написан в 1934 году – под ударом известия о его смерти (8 января 1934 года в Москве) – и в том же году опубликован в журнале «Современные записки» (Париж, 1934, № 55).

210

Сергей Эфрон летом 1922 года приехал в Берлин, где состоялась его первая после четырехлетней разлуки встреча с Мариной и десятилетней Алей. Они приехали из России 15 мая 1922 года и прожили в Берлине до 1 августа 1922 года, после чего уехали к Сергею в Прагу.

211

Андрей Белый (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев, 1880–1934) – русский писатель: поэт, критик, стиховед, мемуарист, прозаик.

212

См. Комментарии – 62.

213

Ответ М. Цветаевой на смущенное восхищение Н. Гронского самоотверженным поведением С. Эфрона, искренне огорченного тем, что срывается намеченная поездка Николая в гости к Марине на океан, что, как он понимает, разочарует и огорчит ее. Сергей Яковлевич даже предложил юному поэту материальную помощь (в долг), если причина препятствия в этом.

214

См. Комментарии – 63.

215

Имеется в виду Борис Пастернак, ему и особенно поразившим М. Цветаеву резким переменам в его личной жизни посвящены многие страницы ее переписки с Р. Ломоносовой, хорошо знакомой с Б. Пастернаком и его первой женой.

216

См. Комментарии – 64.

217

См. Комментарии – 65.

218

О Ремизове см. Комментарии – 55.

219

Степун Федор Августович (1884–1965) – философ, историк, литературный критик, общественный деятель, писатель, мемуарист. Он оставил воспоминания и о своих встречах с Мариной Цветаевой в Москве в годы Гражданской войны. «Николай Переслегин» – философско-психологический роман в письмах.

220

Муратов Павел Павлович (1881–1950) – один из самых талантливых представителей русской культуры. Он известен как писатель, историк, искусствовед и издатель. Его известная книга «Образы Италии» стала настольной не для одного поколения русской интеллигенции.

221

См. Комментарии – 66.

222

Пешехонов Алексей Васильевич (1867–1933) – публицист, статистик, политический деятель. Один из основателей и лидеров партии народных социалистов.

223

См. Комментарии – 67.

224

Муссолини Бенито (1883–1945) – фашистский диктатор Италии.

225

См. Комментарии – 68.

226

Фантастический роман П.Н. Краснова (бывшего казачьего генерала).

227

См. Комментарии – 69.

228

Сборник статей «Дети эмиграции» (Прага, 1925).

229

Закс Генрих Бернгардович – действующее лицо очерка М. Цветаевой «Мои службы», где создан его колоритный образ (ее квартирант, коммунист, по его совету она пошла на работу в Наркомнац, где долго не выдержала – см. «Мои службы»). Сергей Эфрон был знаком с Г. Заксом еще до Гражданской войны (до своего отъезда из Москвы), и между ними, видимо, происходили горячие политические споры. Тогда они стояли на противоположных позициях, а в 1931 году С. Эфрон искренне поверил в правоту убежденного коммуниста Г. Закса.

230

Известная в Серебряном веке петербургская красавица, воспетая известными русскими поэтами (О. Мандельштам. – «Соломинка») и художниками, писавшими ее портреты. В 1919 году уехала из России сначала в Париж, в 1937 году переехала в Лондон, но часто бывала в Париже. С Мариной Цветаевой они познакомились и подружились в 1926 году. У Саломеи Андрониковой было прочное материальное положение («поступила работать к Вожелю в модный журнал», – рассказала она в своих воспоминаниях о Цветаевой), и она в течение семи лет регулярно помогала Марине Цветаевой, подключив к этому и своих знакомых. Она была в курсе всех тяжелых обстоятельств жизни Марины Ивановны, относилась с большим сочувствием

231

См. Комментарии – 70.

232

Опубликовано в газете «Последние новости» (Париж, 1934, 3 августа). Это одна из очень немногих зарисовок жизни семьи «в реальном времени».

233

Муромцева – Бунина Вера Николаевна (1881–1961) – жена писателя И.А. Бунина. Начало их переписки с М. Цветаевой было по-деловому официальным, связанным с организацией вечеров цветаевских выступлений в Париже, но когда выяснилось, что в молодости Вера Бунина дружила с Валерией Цветаевой (старшей сестрой Марины и Анастасии Цветаевых по отцу), бывала в доме в Трехпрудном и даже слушала лекции Ивана Владимировича на Высших женских курсах Герье, тональность переписки мгновенно изменилась – стала очень теплой и доверительной. Их роднила любовь к старому уходящему миру. Во время своей работы над очерком «Дом у Старого Пимена» Марина Цветаева обо многом расспрашивала Веру Бунину, часто бывавшую в том доме.

234

Это прощальная записка. История вынужденного поспешного бегства Сергея Эфрона из Франции в СССР подробно рассказана в книге Ирмы Кудровой «Путь комет». Это бегство многими «читателями газет» (в цветаевском смысле слова – ранее заклейменных ею в гневных стихах) было воспринято в «русскоязычном» Париже как безусловное доказательство его вины в нашумевшем деле – в убийстве Игнатия Рейсса – многолетнего разведчика, отказавшегося служить сталинскому режиму, но такая реакция и была запланирована «режиссерами» этой акции, чтобы затушевать вину действительных убийц – умелых террористов. (См. об этом книги: Ирма Кудрова. Путь комет. В 3-х тт. СПб: Крига, 2007 и Лина Кертман. Воздух трагедии. М.: АСТ, 2017).

235

Берг (урожденная Вольтерс) Ариадна Эмильевна (1899–1979) – переводчица, писательница. По матери русская, отец – бельгийский инженер, приехавший в Россию строить первые трамваи. Родилась и училась в России, после революции жила сначала во Франции, потом в Бельгии. Их знакомство с Мариной Цветаевой состоялось в конце 1934 года и быстро переросло в настоящую дружбу, длившуюся до самого отъезда М. Цветаевой с Муром в 1939 году. Сохранилось и несколько ответных писем Ариадны Берг, свидетельствующих о ее высоком интеллекте, душевной тонкости и глубоком понимании трагедии Марины Цветаевой. В одном из писем Ариадна Берг спросила: «Марина, а что, если бы Вы не уехали?» – И тут же ответила «сама себе», что понимает невозможность для Марины бросить родного человека в беде, и по-своему «благословила» ее: «Ваш путь – русский путь…»

236

См. Комментарии – 71.

237

Берия – глава НКВД с 1938 года.

238

Выделяя имена Кропоткина и Степняка-Кравчинского, так чтящих мать Сергея Эфрона, Марина Ивановна надеялась, что это подтвердит его глубокую преданность советской власти, но она не знала, что эти, как и других народников, имена редко упоминались в сталинском СССР и давно не были популярны.

239

Кропоткин П.А. (1842–1921) – князь из рода Рюриковичей, известный русский революционер – анархист, историк, публицист, мемуарист. Был соседом семейства Дурново по Старой Конюшенной… Подробнее см. Комментарии – 72.

240

Моро́зов Никола́й Алекса́ндрович (1854–1946) – русский революционер-народник. Член кружка «чайковцев», «Земли и воли», исполкома «Народной воли». Н. Морозов хорошо помнил Лизу Дурново. Подробнее см. Комментарии – 73.

241

Степня́к-Кравчи́нский Серге́й Миха́йлович (настоящая фамилия Кравчинский, псевдоним С. Степняк; 1851–1895 – выходец из дворян, революционер-народник, террорист, в 1878 году примыкает к подпольной организации «Земля и воля» и становится главным редактором первых четырех номеров газеты «Земля и воля. Социально-революционное обозрение». В нем публикуются работы многих народников, в том числе Г.В. Плеханова. Подробнее см. Комментарии – 74.

242

Не дописано. Видимо, это черновик письма, подлинник не сохранился.

243

Под фамилией «Львовы» на болшевской даче жили Клепинины Николай Андреевич (1899–1941) и его жена Антонина Николаевна (1894–1941). Они были знакомы еще в Париже – больше с Сергеем Яковлевичем, с которым их связывали общие дела, о которых Марина Ивановна не знала, но и с ней тоже. А.Н. Клепинина всегда говорила своим детям, что Марина Цветаева – великий поэт. Его арестовали на даче, ее – в Москве у ее матери. Был арестован и старший сын А.Н. Клепининой А.В. Сеземан (1916–1989). (Подробнее о Клепининых см. в книге М. Белкиной «Скрещение судеб», изд-во Елены Шубиной, 2017, о Дмитрии – младшем сыне А.Н. Клепининой – в Дневниках Георгия Эфрона, «Вагриус». М. 2004–2005).

244

Рейтлингер – Кист Екатерина Николаевна (1901–1089) – чешская приятельница М. Цветаевой и С. Эфрона, архитектор. В годы их жизни в Чехии еще юная студентка, она часто встречалась с ними во Вшенорах и в Праге. Восхищаясь цветаевской поэзией, «зачитывала» друзей ее стихами и много помогала Марине Ивановне в бытовых делах: в трудных хлопотах в первый год рождения Мура, сопровождала в ее редкие приезды из пригорода в Прагу, где М. Цветаева плохо ориентировалась.

245

Еленев Николай Артемьевич (1894–1967) – прозаик, историк искусств. Свой очерк, опубликованный в журнале «Грани» (Франкфурт – на Майне, 1958), он назвал: «Кем была Марина Цветаева?».

246

Извольская Елена Александровна (1897–1975) – литератор, переводчица. Борис Пастернак высоко оценил ее перевод на французский его стихотворения «Душная ночь», кстати, особенно любимого Мариной Цветаевой. Она рассказала об этом отзыве Елене Извольской, и с этого момента их поверхностное знакомство перешло в глубокую дружбу. В Медоне (тогда парижском пригороде) они жили недалеко друг от друга и часто встречались. В первых словах очерка «История одного посвящения» Марина Цветаева, не называя имени, говорит о ней: «Уезжала моя приятельница в дальний путь, замуж за море…»

247

«Марина Цветаева. Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922–1936 годов». «Вагриус». М. 2004

248

Ариадна Эфрон. Страницы былого. – Цит. по кн. «История жизни, история души» в 3-х томах. Москва. «Возвращение». Т. 3, с. 92.

249

Эти благородные слова прозвучали в книге Владимира Дядичева и Владимира Лобицына «Доброволец двух русских армий». (М.: Дом-Музей Марины Цветаевой, 2014)

Content

Марина Ивановна Цветаева, Сергей Яковлевич Эфрон
Одноколыбельники

«Нерушимое родство…»

Часть первая. Прощание с детством

Сергей Эфрон

Детство

Дама с медальоном

Сюрприз

В Пассаже

Детский сад

Наш садик

Почему мы не сделались ангелами

Волшебница

Марина Цветаева

Мирок

Шарманка весной

На скалах

Отъезд

В Шенбрунне

В Париже

Расставание

Анастасия Цветаева

Воспоминания (фрагмент)

Сергей Эфрон

Автобиография

Вставка из будущего

Сергей Эфрон – сестре

Марина Цветаева

Мать и музыка (фрагмент)

В субботу

В Ouchy

Как мы читали Lichtenstein

Книги в красном переплете

Маме

«История одного посвящения» (фрагмент)

Часть вторая. Юность

Анастасия Цветаева

Воспоминания (фрагмент)

Марина Цветаева

Розанову В.В.

Феодосия, 7-го марта 1914 г., пятница

Феодосия, 8-го апреля 1914 г., 3-й день Пасхи

Е.Я. Эфрон – В.Я. Эфрон

Феодосия, 28-го февраля 1914 г. – пятница

Феодосия, 18-го марта 1914 г., среда

В.В. Розанову

Феодосия, 18-го апреля 1914 г., пятница

Из записной книжки 1914 г.

Коктебель, 19-го июня 1914 г., четверг

Экз<амен> по Закону, – 12-го июня 1914 г.

Феодосия, Троицын день 1914 г. (25го мая, воскресение)

«Есть такие голоса…»

«Как водоросли Ваши члены …»

На радость

«Мне говорят – ты странный человек…»

Часть третья. Роковые времена

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е.Я. Эфрон

14 июня 1915 г

16 сентября 1915 г. <Москва>

Марина Цветаева

«Белое солнце и низкие, низкие тучи…»

И кто-то, упав на карту…

Троицын день

М. Цветаева – М. Волошину

М. Цветаева, С. Эфрон – М. Волошину

М. Цветаева – М. Волошину

Сергей Эфрон

С. Эфрон – М. и Е. Волошиным

Марина Цветаева

М. Цветаева – С. Эфрону

Октябрь в вагоне (Записи тех дней)

Письмо в тетрадку

Кусочек Крыма

Сергей Эфрон

Октябрь (1917 г.)

Часть четвертая. Разлука

Сергей Эфрон

Декабрь 1917 г.

Тиф

Марина Цветаева

Из записной книжки

«На кортике своем: Марина…»

«Где лебеди?…»

Мои службы

Из Записных книжек

«В шитой серебром рубашечке…»

«Хочешь знать, как дни проходят…»

«Сижу без света, и без хлеба…»

«Я эту книгу поручаю ветру…»

Из Записных книжек

Из письма Е. Ланну

Из письма Е. Ланну

Сергей Эфрон

С. Эфрон – М. Волошину и Пра

12 апреля 1920 г

24 сентября 1920

Марина Цветаева

М. Цветаева – В.К. Звягинцевой и А.С. Ерофееву

М. Цветаева – В. Звягинцевой

М. Цветаева – С. Эфрону

«В сокровищницу…» (из цикла «Благая весть»)

Сергей Эфрон

С. Эфрон – М. Цветаевой <Из Константинополя в Москву> <28 июня 1921 г.>

Марина Цветаева

Из Сводных тетрадей 1-го русск<ого> июля 1921 г. в 10 ч. вечера письмо от С

«Не похорошела за годы разлуки!..»

Сергей Эфрон

С. Эфрон – О. и В. Богенгардтам

Часть пятая. Конец разлуки. После России

Марина Цветаева

«Золото моих волос…»

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е.О. Кириенко-Волошиной, М.А. Волошину

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Е.О. Кириенко-Волошиной, М.А. Волошину

Марина Цветаева – М.С. Цетлиной

«Вздрогнешь – и горы с плеч…»

Попытка ревности

Марина Цветаева – А.К., В.А. и О.Н. Богенгардтам

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – М.А. Волошину

31 октября 1923 г

<Декабрь 1923 г.>

Марина Цветаева

Сводные тетради. Запись 5-го декабря 1923 г., Прага

Сергей Эфрон

Из письма Богенгардтам (осень 1923)

М. Волошину

О добровольчестве

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Р. Гулю

Сергей Эфрон

Церковные люди и современность (фрагменты)

О путях к России (фрагменты)

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

6 апреля 1924

1924, осень

Марина Цветаева

Марина Цветаева – О.Е. Колбасиной-Черновой

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – В. Булгакову

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

С. Эфрон – В. Булгакову

Марина Цветаева

Марина Цветаева – А.А. Тесковой

1927, 21 февраля

4 октября

28 ноября

3 января 1928

30 сентября 1929

Сергей Эфрон

С. Эфрон – Е. Эфрон

1 апреля 1928

27 апреля 1929

Сергей Эфрон – Б. Пастернаку

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Борису Пастернаку

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Л.Я. Эфрон (сестре Лиле)

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Борису Пастернаку

Пленный дух (Фрагменты)

Марина Цветаева – Н.П. Гронскому

М. Цветаева – Р.Н. Ломоносовой

Сергей Эфрон

Эмиграция

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

17 мая 1929

10 декабря 1930

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Р.Н. Ломоносовой

4 декабря 1930

1-го февраля 1930 г

11 марта 1931

29 августа 1931

Сергей Эфрон

С.Я Эфрон – Е.Я. Эфрон

Марина Цветаева

Страна

Сергей Эфрон

С.Я Эфрон – Е.Я. Эфрон. Отрывки из писем начала 30-х гг

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Анне Тесковой

Марина Цветаева – С. Андрониковой-Гальперн

Марина Цветаева – Наталье Гайдукевич

Страховка жизни Фрагмент

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е.Я. Эфрон

Марина Цветаева

Устный рассказ Марины Цветаевой Лидии Чуковской в августе 1941 года

Марина Цветаева – А.А. Тесковой

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

27 апреля 1929

26 августа 1936

лето 1935

4 декабря 1935

18 марта 1936

31 июля 1936

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Анне Тесковой

Марина Цветаева – Вере Буниной

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Е. Эфрон

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Анне Тесковой

24 сентября 1938

10 ноября 1938

26 декабря 1938

Марина Цветаева – Анне Тесковой

Сергей Эфрон

Сергей Эфрон – Марине Цветаевой и сыну

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Ариадне Берг

Марина Цветаева – Анне Тесковой

17 ноября 1937

7 июня 1939

Часть шестая – заключительная. Возвращение в Россию. Гибель

Марина Цветаева

Из последних Записных книжек

Марина Цветаева – Л.П. Берии

Сергей Эфрон

Отрывки из протоколов допросов С.Я. Эфрона

Сергей Эфрон – Максу Волошину (из давнего письма)

Марина Цветаева

Марина Цветаева – Е. Эфрон

Марина Цветаева – Але в лагерь

Из последних Записных книжек Марины Цветаевой

Из медицинской справки о состоянии подследственного Сергея Эфрона, данной врачом больницы Бутырской тюрьмы

Марина Цветаева

Из прощальной записки Марины Цветаевой – сыну

«Писала я на аспидной доске…»

«Как по тем донским боям…»

Лина Кертман

«И воскресать должны вместе…»

Комментарии

Иллюстрации

Примечания