ЮРИЙ ПОРОЙКОВ

ЗЕРНА

Иронические стихотворения

*

Рисунки Л. Насырова

© Издательство ЦК КПСС «Правда».

Библиотека Крокодила. 1985 г.

Дружеский шарж В. Мочалова

Про иронию

Вот я написал — «иронические стихи» — и понял, что надо сразу же объясниться, какую иронию имею в виду.

Видов ее предостаточно. По-гречески ирония значит насмешка. За тысячи лет она сумела накопить в себе немало яда и желчи. Даже такой термин есть — «убийственная ирония». С другой стороны, Платон говорил об иронии как о притворстве мудреца во имя истинного знания.

Так что тут не все просто.

На обложке книжки крокодил держит в лапах вилы. А почему — вилы? Разве сам по себе крокодил — не страшно?

Конечно, в жизни нам с ним встречаться не приходится — он в нашей фауне не значится. Даже в зоопарках крокодилам не очень уютно — они чаще всего спят.

Я специально сходил посмотреть: на обложке журнала нарисованный крокодил больше похож на крокодила, чем эти, настоящие.

Я стоял у ограды и думал; зачем крокодилу вилы? У него же зубов полон рот. И вообще он — существо малосимпатичное, сплошная угроза вашей жизни и здоровью.

Один из них открыл лениво глаз и внимательно на меня посмотрел. Очень он враждебно это сделал. Такая чисто человеческая привычка прицеливаться меня покоробила, и я сразу понял, что нам, людям, с настоящими крокодилами не договориться. Они нас никогда не полюбят. И на всякий случай отошел от ограды: кто знает, что у него на уме?

Тут-то меня и осенило: крокодил с вилами — это ирония. То есть сами крокодилы, естественно, никакими вилами не пользуются, но они, вилы, хорошо маскируют их истинные возможности. Мы видим вилы, которыми нам угрожают, а думаем при этом все-таки о зубах крокодила.

Зубы — это подтекст.

Другой пример. Некоторые укротители работают с тиграми и львами, у которых нет ни клыков, ни когтей. Эти звери лишь притворяются на арене злобными хищниками, чтобы нам с вами было страшно и мы восхищались тем, как укротитель безбоязненно с ними общается. Мы же не знаем, есть у этих артистов когти и клыки или нет. Видим только, как они рычат и пытаются не слушаться дрессировщика.

Тут подтекст тоже присутствует, но основан он на нашей полной неосведомленности.

Теперь пример из другой области.

Герой фильма «Осенний марафон» со всей силой пинает картонную коробку и начинает прыгать на одной ноге. Хромая, он возвращается, разворачивает коробку и видит там кирпич. Зачем и кто его туда положил — непонятно, но все равно очень смешно.

Кирпич в картонной коробке — это подтекст, который выявляется самим героем фильма одновременно с нами, зрителями. Он и становится поводом для дружного смеха. Хотя, конечно, ничего смешного в притворстве кирпича нет. Это скорее «смех сквозь слезы». Кстати сказать, весьма разработанная в жизни и литературе ироническая линия, когда плачет один, а смеются многие. Смешного в жизни вообще-то не так уж и много. Чаще всего смешно тем, кто смотрит со стороны.

Поскользнулся человек и сел в лужу. Разве не смешно? Или кто-то выплеснул остатки томатного сока в открытое окно скорого поезда, и в этот же момент кто-то другой в соседнем купе решил подышать свежим воздухом…

Обхохочешься!

Никакого подтекста, кроме сплошного безобразия, в этих ситуациях нет, а люди все равно веселятся от души.

Я знал одного человека, которому очень не повезло в молодости. Ои купил своей любимой девушке огромный букет пионов. Букет стоил дорого, у него не осталось даже мелочи на трамвай, и ему пришлось идти пешком через весь город. Рассказывали: люди оглядывались — такое у него было счастливое лицо. И еще рассказывали: никто больше в том городе подобного букета никогда не видел. Это, конечно, был царский подарок. Букет вызвал в доме, куда юноша пришел незваным, большой переполох, потому что не нашлось даже вазы подобающего размера. Но уже в следующее мгновение все кончилось крахом. Когда цветы высвободили из целлофановой пленки и распутали нитки, они просто-напросто развалились на части. Оказалось, что все пионы были искусно насажены на стебли спичками…

Кто-то очень нехорошо подшутил над бедным аспирантом, а может, сжульничал, как это иногда кое-где еще случается. Я не знаю, кто первый в том доме рассмеялся и что это был за смех — легкий, облегчающий душу, развеивающий недоразумение или, наоборот, колкий, язвительный… Знаю только, что гость ушел из этого дома и больше никогда не переступал его порога.

Спустя много лет я встретил его, уже немолодого и лысого, на одном официальном мероприятии и видел, как он брезгливо отодвинул от себя вазу с пионами, словно они дурно пахли.

Такая вот грустная история… Может быть, она и не имеет отношения к нашему разговору про иронию, но согласитесь, что в таком притворстве цветов на спичках или кирпича в картонной коробке подтекст слишком значителен, чтобы его можно было переварить спокойно.

Грубо говоря, это тоже своего рода «фига в кармане», по образному выражению другого моего знакомого, который любил развлекаться тем, что подсовывал своим гостям на тарелки резиновые сосиски и ржал во весь голос, когда они, любовно намазанные горчицей, выпрыгивали из-под ножей и вилок кому-нибудь на колени…

Это было вовсе не так смешно, как ему представлялось… И смешное и грустное — как нитки в спутанном клубке жизни. И разве не ирония судьбы в том, что вместо одной нитки кто-то вытаскивает другую?

Вот почему я из всех известных мне крокодилов предпочитаю крокодила Гену из детского мультика.

Ему не нужно никому угрожать своими зубами, потому что все знают, что он — крокодил.

Добрый, благожелательный, но все-таки…

ТРИ МИНУТЫ

Телефонная будка.

И в ней человек отрешенно

Что-то шепчет и шепчет —

Я вижу лишь спину его.

Три минуты прошло! —

Говорю я ему раздраженно. —

Три минуты прошло!» —

И стучу я монетой в стекло.

Только что я ему?

Он, прижав к уху трубку.

Продолжает шептать,

Словно нет тут вокруг никого.

«Три минуты прошло!!»

Кто-то вскинул решительно руку…

«Три минуты прошло!!!»

Две монеты стучат вперебой о стекло.

Обернулся он к нам,

Пробурчал что-то очень брюзгливо —

Дескать, что за базар?

И, естественно, нас понесло:

«Три минуты прошло!!!»

Женский голос ввинтился визгливый:

«Три минуты прошло!!!»

Три монеты уже штурмовали стекло.

Он, конечно, ушел.

Говорить ему так и не дали.

Что он мог сделать с нами —

Увы, ничего…

Взял я теплую трубку,

А в ней голоса умирали.

Три минуты и жили,

Три жалких минуты всего…

Ну, да что мне до них.

Если случай вдруг выпал счастливый —

Дозвонился впервые —

В такие края занесло!

«Три минуты прошло!»

Вновь услышал я голос визгливый.

Две монеты ударили разом в стекло.

Я, конечно, ушел.

Да и что мне еще оставалось?

Говорить не дадут.

Может, высадят даже стекло…

«Три минуты прошло!»

Словно вечность делили,

Не малость —

Три минуты!

А может, и меньше того…

Встал я в очередь снова.

За тем человеком, конечно.

Распирала нас злость —

Это ж надо, чтоб так не везло!

«Три минуты прошло!» —

Голос тут же я подал поспешно.

«Три минуты прошло!» —

Постучал он монетой в стекло…

ОДНАЖДЫ В ТЕАТРЕ…

Признание актера — исполнителя главной роли, которое следует за его концептуальным разговором с персонажем (в тексте — герой) во время последнего антракта.

…Случилась беда

после третьего акта.

Спросил у меня

возбужденно герой:

— А вам в самом деле

нисколько не жалко?

Ведь что-то же есть

у меня за душой?

— Конечно, — сказал я, —

есть много решений,

но мы, воле автора вопреки,

решили идти по пути

обобщений.

чтоб выполоть разом

все сорняки…

— Но я ведь живой?!

— Ты — лишь образ,

сужденье,

и наш режиссер

гениально сказал,

что суть не в герое совсем,

а в явленье,

и это явление я показал.

— А как же со мной?

— А с тобою все ясно!

Ты нужен был нам,

чтоб ударить в набат —

без всяких оттенков,

лишь черная краска.

Суровая муза —

комедия, брат!

Должно быть все четко:

что плохо — то плохо…

— Но автор мне верил…

— Ив том виноват!

Не терпит сюсюканья

наша эпоха.

Он взял колокольчик,

а нужен — набат!

Ты слышишь,

как нас поздравляют с успехом,

как громко звучит

вожделенное «бис»?

Смеясь над тобой,

очищаем мы смехом

себя и других, ну,

а значит — и жизнь!

…Пока что в случившемся

много не ясно.

Быть может, единственный

случай такой:

со мной,

с режиссером моим

несогласный,

пощечину дал мне публично герой…

— Неужто и вправду

заснули, маэстро? —

тряхнула меня

режиссера рука…

О, как я играл —

вдохновенно и дерзко,

и странно —

гореть перестала щека…

НЕ БЕДА

Хлынул дождь.

О какой вдруг случился поток!

Показалось на миг, что всемирный потоп…

Задохнулась от радости странной река

И метнулась, оставив свои берега,

И пошла,

И пошла…

Ах, какие бега! —

Через рощи.

Дороги,

Овраги,

Луга —

Все сметая с пути,

Проносилась легка.

Разлилась широко

И, как море, легла

На огромных просторах она —

На века?!

Но вот кончился дождь,

И, дожив до зари,

Тыщи луж стали в небо

Пускать пузыри…

Ветер к солнцу

Сушиться поднял облака…

Безымянной в полях

Умирала река,

Не вернуться уже —

Расплескалась до дна…

Все как прежде.

На месте стоят берега.

И чисты и прозрачны

Глаза родника…

Детский лепет

Бегущего вновь ручейка:

Не беда.

Не беда,

Не беда,

Не беда!»

ПЕЧАЛЬНЫЕ СТИХИ

С ОПТИМИСТИЧЕСКИМИ ВОПРОСАМИ

Окончен спор наш.

Жизнь свое берет —

Не как хотелось, нет, наоборот.

На гвоздик — крылья,

В тот последний ряд.

Откуда не снимают.

Там — висят.

Мечты…

О бог ты мой, какой эфир!

Катком гигантским

Набегает мир

На два крыла.

Что сделаны из воска…

Катку, конечно, не хватает лоска,

Зато тяжел он и неотвратим,

И что-то там уже хрустит под ним…

Но в стену гвоздик кем-то кстати вбит.

Он для того,

Который отпарит

И сложит крылья,

И повесит крылья.

Чтобы потом не вспомнить без усилья.

Что был крылат.

И вроде бы летал.

И чувства нет,

Что много потерял…

Но кем-то в стену гвоздик все же вбит?

Но для кого-то крылья жизнь хранит?!

О КОВРЕ-САМОЛЕТЕ

Мы сидели за столом

В ресторане, в чинном зале —

Что-то вкусное жевали.

Говоря о том, о сем.

Двое — так себе, увы,

Средних лет и средней стати,

Возмечтали вдруг некстати

О возвышенной любви.

То ль земной недостает.

То ли счастья не хватает…

Души взмыли и витают

У заоблачных высот.

Но любовь, известно, зла…

Третья, что сидела рядом,

Убежала вскоре взглядом

На другой конец стола.

Кто-то вспомнил о ковре,

Ну, конечно — самолете!

Встрепенулась:

— Вот даете!

Все смешалось в голове.

С самолетом — что за вкус?

Не взяла бы без раздумий!

Я на днях видала в ГУМе —

То ковры! Была без чувств.

Мы на землю — кувырком! —

С облаков летели вместе.

Смотрим — вроде все на месте

В чинном зале, за столом:

Двое — так себе, увы.

Средних лет и средней стати,

И девица в модном платье

Как и прежде — визави —

Хороша и молода,

Не сидит, а пребывает.

— Да, — сказал один, — бывает…

— Да, — другой ответил, — да…

* * *

— Что ты думаешь о смерти?

Ждет она, расставив сети,

К ней идешь на всех парах…

— Я не думаю о смерти —

Дел немало на планете.

Я за жизнь за всю в ответе

Здесь с природой на паях.

— Чепуха! Все сдует ветер.

Все, что есть на этом свете,

Превратится в тлен и прах,

И однажды на рассвете

Смерть придет. Что скажешь смерти?

— А скажу: некстати встретил.

Я теперь один на свете:

Пайщик мой — увы и ах…

Вся планета на руках.

Вот цветок — и тот в зубах.

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

С ПЕЧАЛЬНЫМ КОНЦОМ

На горе стоит коза —

очень грустные глаза:

надоело быть козой,

захотелось — стрекозой.

И случилось — вот дела! —

На глазах растут крыла.

И…

взмахнула!

И… пошла! —

Кругом около кола…

Кто-то помешал стезе,

гору

привязав

к козе.

* * *

Разлуку ожидаешь,

Как обвала.

А подойдет, неслышная

Тайком —

И словно сорвала вдруг

Покрывало

И обдала внезапно

Холодком.

Ну, это ладно.

Дунет — перестанет.

Уж коль пришла —

Пусть заберет свое.

Беда, когда

Она снежинкой стает,

И вот уже

Как не было ее…

ТОМЛЕНИЕ

Мне многое надо.

Мне многого хочется,

И, сбросив с себя.

Как пиджак,

Одиночество.

По теплым аллеям

Знакомого сада

Пойду я туда.

Где темнеет ограда.

На место укромное,

К детской площадке.

Где дети возводят

Песчаные замки.

Чтоб там посидеть

На нагретой скамейке,

Увидеть, как тень

Извивается змейкой.

Как кто-то на дольки

Кроит апельсин

И, жмурясь на солнце,

Грустит без причин…

* * *

Пустяки какие, право…

Пусть я славой не увенчан.

Но любить имею право

Самых лучших в мире женщин.

Да, согласен — я не вечен,

Да, уйду в безвестность ту же.

Но люблю совсем не меньше,

И любовь моя не хуже.

Не нахал и не задира.

Но беру я в руки лиру

И пишу, как три Шекспира,

Не явившиеся миру.

Да, гляжу на жизнь я смело.

Да, лицо открыто ветру.

Я люблю, как три Ромео

Незабвенную Джульетту.

Не нужны великих лавры.

Взял свои б, но по закону,

Что там мавр?

Во мне три мавра —

Все ревнуют Дездемону.

Жизнь любовью одарила.

Светит так — зимою жарко!

Жаль, что нет уже Шекспира,

Данте нет и нет Петрарки.

На семи ветрах не гаснет,

Не тускнеет от печалей…

И вздохнул на полке классик:

«Мы такую не встречали!»

* * *

К дороге сбегаются тропки

И вяжут свои узелки.

О сколько их здесь

Проступило у самой дороги!

И кто-то проходит бездумно.

Чеканя шаги,

И кто-то склонился над ними

В неясной тревоге…

И кто-то еще.

Проскочивший стремительно вдаль —

Шуршание шин

И уверенный рокот мотора.

Зачем ему тропки?

Восторженно жмет на педаль.

Как лбом прошибает

Прозрачные стены простора.

О поздняя мудрость!

Мы носим ее, как медаль.

Нуждаясь, как прежде,

В участье чужом и подмоге.

О тропках не помним.

Нам тропок забытых не жаль.

Когда есть дороги.

Не думаем мы о дороге…

САМОПАРОДИЯ

Как должно жить

И как не надо.

Жизнь знала лучше.

В корень зря.

Вела поэта

Вдоль ограды

Из в землю вкопанных

«Нельзя».

А он хотел быть

С ней на равных.

Поскольку знал.

Что предпочтет

Он надоевшим

Спускам плавным

Стремительный,

Как выстрел.

Взлет.

И вот.

Готовясь в одночасье

Сгореть,

Оставив след в ночи,

Он написал стихи

О счастье

Быть тихим пламенем

Свечи…

Про доброту

Наверное, это когда-нибудь все-таки случится — наша встреча с инопланетянами. Думаю, они нас однажды разыщут и пришлют своих представителей. И нам придется тоже выбирать самых достойных, которым мы доверим говорить от имени всего человечества.

Если б спросили у меня, я выбрал бы не самых умных, а добрых и терпеливых. Можно быть умным и очень умным, а у доброты таких различий нет. Нельзя, например, сказать — он самый добрый. Просто добрый, и все.

Тут даже тестов не надо проводить. Ум или хитрость можно спрятать, а с добротой так не получается. Поэтому все добрые люди кажутся чудаками.

Один мой знакомый всем давал деньги взаймы, но никогда об этом не напоминал. Некоторые даже не возвращали, думая, что он забыл. Может, так и было, но он прожил хорошую жизнь, хотя, конечно, никто не обязан раздавать свои деньги, да еще без отдачи.

А другой мой знакомый дарил цветы из своего сада даже незнакомым людям. Правда, люди каждый раз удивлялись. Но в том они, конечно, не были виноваты, потому что привыкли платить за цветы деньги. И когда им предлагали цветы за просто так, они внутренне настораживались. Одни считали, что этот человек — чудак, другие — что он хитрый. А он, живя среди красивых цветов, хотел, чтобы и другие радовались этой красоте.

Он тоже прожил очень хорошую жизнь, хотя, конечно, никто не обязан выращенные с большим трудом цветы раздавать налево и направо.

То есть я хочу сказать, что даже среди моих знакомых немало по-настоящему добрых людей, которые могли бы пойти на встречу с инопланетянами и терпеливо разговаривать с ними. Они ведь ничего о нас не знают, и мы ничего о них не знаем. И если мы будем раздражаться оттого, что они совсем другие, чем мы их себе представляем, они это сразу увидят и могут не захотеть больше с нами общаться. И улетят, и мы снова останемся одни со своими проблемами. Добрые люди — очень терпеливые, умеют хорошо слушать и не раздражаться, когда что-то не понимают.

Я вообще думаю, что мы могли бы узнать много интересного, если бы научились как следует слушать и не торопились делать выводы.

Один человек рассказал мне удивительную историю. Однажды утром он проснулся оттого, что в комнате кто-то разговаривал. Причем голоса были очень странные, ни на что не похожие. Сначала он испугался, потому что никого рядом не было, а потом понял, что это разговаривают рыбы в аквариуме.

Он подошел поближе, рыбы тоже подплыли к самому стеклу и разом зашевелили плавниками, а самая крупная стала что-то ему говорить. Он пошел на кухню за женой, чтобы она тоже послушала. Но жена сказала, что он, должно быть, спятил, потому что рыбы вообще не умеют разговаривать, тем более аквариумные, от которых пользы никакой — одна маята и сырость. Она много чего наговорила ему под горячую руку и потом отправила его в магазин за хлебом, чтобы не путался под ногами и заодно проветрился на свежем воздухе. Когда он вернулся, никаких голосов из аквариума не раздавалось.

Может быть, это была последняя попытка рыб установить с нами контакт, и когда он вышел из комнаты, они подумали, что, видимо, за той стороной стекла разумной жизни нет…

Никто, конечно, в эту историю не верит, но я бы не стал спешить с выводами. Все-таки нам надо учиться и слушать и понимать даже аквариумных рыб, потому что мы не знаем, кто к нам прилетит из космоса. Они могут быть вообще ни на что не похожи, а мы своими привычками широко открывать рот и размахивать при разговоре руками можем тоже показаться им неперспективными для общения.

Откуда нам знать, кто там у них плавает в домашних аквариумах?

ВРЕМЯ — ЗОВ — ВРЕМЯ

I

Время замкнуто в круг.

По ступеням секунд

Миллиарды людей

Безоглядно бегут.

Вниз ли, вверх ли — как знать.

Но считают — вперед:

Вот заводят часы.

Стрелки двигают вот.

И встают по звонку,

Ничего что на глаз

Откроили себе

Нужный миг, нужный час,

Потому что живем

По своим мы часам.

Ну, а время течет,

Неподвластное нам.

Как сквозь пальцы песок.

Уплывают года

Ниоткуда в ничто,

Из ничто в никуда.

Может быть, потому

Ощущаем подчас:

Мы ли — мимо него.

Время — мимо ли нас.

И неведомо где

Обрывается вдруг

Круг твой малый

И тот.

Нескончаемый круг.

Миллиарды людей

В нем толкались, снуя.

Счет особый вели.

Но однажды ль —

С нуля?

Может быть, не одна

Атлантида была?

Расходилась и вновь

Облегала нас мгла?

Может, кто-то уже.

Не заметив наш след,

С карты звездной нас стер —

На Земле жизни нет!

Не видна, не слышна.

Мол, разумная жизнь…

В этот миг, может быть,

Мы с тобой родились.

И по кругу пошли.

Жизнь свою торопя.

Проживая не век,

Проживая себя,

Чтоб к исходу пути

С удивленьем понять!

Перепрыгнуть нельзя.

Можно только прорвать.

Прошибить головой

Те стропила — года,

Если знаешь — зачем,

Если знаешь — куда…

II

«…Слышишь? —

Время зовет.

Окликает тревожно.

Проникает тот зов

Сквозь бетона редут,

Не услышать нельзя,

Не откликнуться —

Можно.

Не тебя ж одного,

В самом деле.

Зовут.

Не тебя.

Не тебя.

Успокойся!

Ты, вправду.

Песчинка всего лишь…

Затеряться так просто

В Сахаре людского песка.

Промолчи,

И безмолвно средь прочих

Утонешь…

Кто возьмется искать

И кому это надо —

Искать?

Столько зла на земле.

Что его разгребешь ты руками

Едва ли.

Ведь всего ничего —

Пара рук.

И потом —

Как-никак —

Не тебя персонально

Позвали,

А некстати придешь.

Удивятся:

«Чего это вдруг?!»

Не тебя, не тебя

Та труба позвала

И затихла.

Не откликнулся ты

И остался

В своем защищенном

Тепле.

Ну, и что из того,

Что тот самый

Фунт лиха

Вновь кому-то другому

Достался?

Спасибо скажи —

Не тебе!»

Это

Голос того,

Что в калачик свернулся

Уютный…

И откуда вдруг взялся?

От детства остался, должно.

Затаился он в нас.

Ожидая той самой минуты.

Когда зло.

Что скопилось,

Само превратится

В добро.

Он тебе не мешает —

До поры не мешает,

Ты с размахом живешь,

Ты берешься за тысячу дел.

И жалеешь,

Что рук —

Двух твоих —

Не хватает:

Вроде взялся.

Как надо,

А сделать всего

Не успел.

Чуть устал.

Чуть прилег,

Веки смежил едва ты.

Он уже тут как тут:

Тихо на ухо шепчет уже

И о людях —

Они-де во всем

Виноваты,

О душе —

Мол, подумать пора,

О душе.

О своей…

Ну, конечно, своей —

Не чужой же!

Только разве молитва

Кого-то от страха

Спасла?

О, как часто душа

Обрастала

Липучей

Лягушечьей

Кожей,

А кому-то казалось —

Слоновьей она

Обросла…

И о времени шепчет…

А что ему — время?

Он беспечно живет.

Наслаждаясь уютом своим,

Сожалея, что ты

Прожигаешь мгновенья —

Те, которые счетом особым

Отпущены жизнью

Живым.

И когда ты вставал

Под прицельные пули.

Он от страха визжал.

Отрекаясь в тот миг

От всего,

И бесстыдно молил,

Чтоб они отвернули.

Чтобы мимо прошли.

Не в тебя чтоб —

В другого кого…

И над бездной когда.

Что ждала тебя.

Скалясь,

Ты кого-то держал

Онемевшей рукой:

Не твои,

А его

Это пальцы разжались,

Хоть потом и сказали —

Что сами собой…

Заставлял унижаться,

Вставать на колени зачем-то

И прощенья просить,

Если жизнь вдруг

Взглянула остро…

У него,

Осторожного,

Есть очень точная смета

На чужую любовь

И чужое добро.

Ненавижу его

И в себе,

И в других!

Потому-то

Выдрать надо бы с корнем.

Да корни его глубоки…

Вроде не был и нет,

Но в тревожную вылез минуту.

Чтоб заставить тебя

Перед дракой разжать

Кулаки.

Может, кто-то и скажет,

Что зря я о том откровенно.

Исповедуюсь зря.

Есть такие —

Надумают сразу всего…

Только что мне

Стыдиться?

Душа у меня

Неразменна,

Даже если и стоит,

По общему курсу

Совсем ничего.

Ну, а то,

Что сидит он во мне.

Осторожный,

Что-то на ухо шепчет.

Насмехаясь, моля и грозя…

Не услышать его,

Коль внутри он тебя.

Невозможно,

Но и слушать его —

Ты доподлинно знаешь —

Нельзя!

Я не верю тому,

Кто клянется прилюдно

Жить чисто.

Не слова виноваты,

Не клятвы имею в виду —

Отлетают слова.

Как с деревьев

Осенние листья.

Зябко веткам бывает

Потом на ветру..

Он, поклявшийся.

Знает,

Что есть в нем и тот,

Затаенный,

Подшепнувший на ушко:

«Делай так, а не то…»

Посмотри на него:

С виду, вправду, он

Вечнозеленый,

Что листва опадет через месяц.

Не знает никто…

Слышишь —

Время зовет?

Окликает

Тревожно.

Пробивает и стены

Призывная эта труба.

Не услышать —

Нельзя,

Потому что зовут

Непреложно

Не тебя одного,

Но — услышал ты зов —

И тебя!

…Человек,

Ты в ответе за все.

Что тебя окружает.

Боль чужая —

Твоя.

Если счастлив,

То счастье

Неси со двора.

В вечность

Жизнь

Прорастает.

Прислушайся —

Так прорастает

Сквозь века

И вражду

Неизбывное

Семя

Добра.

III

Поколенья сошли,

Не оставив следа.

Так же все солона

Человечья слеза.

И не стала она

Солонее ничуть.

Оттого, что трудней

Человечества путь.

Платим так же за все,

И дороже нельзя…

Дешевеет одна

Человечья слеза.

Может быть, потому,

Что узнали не вдруг:

Разум может не все,

Может все только дух.

Сколько душ на земле,

И у каждой свой свет…

Ну, а вместе когда.

Той души разве нет?

Совесть в каждом своя

О своем говорит…

Ну, а вместе когда,

Что, уже не болит?

Знаем боль не со слов,

И не надо — больней.

Ну, а вместе когда,

Забываем о ней?

Что ж ты хочешь еще

Увидать, человек?

Чтоб соленым был дождь?

Чтоб соленый шел снег?

Разве мало пролил

Ты с рождения слез?

Хочешь видеть дыру

Вместо неба и звезд?

Сколько ж надо тебе

На веку Хиросим,

Чтоб ударить в набат

И восстать вместе с ним?

Ни добра нет, ни зла

У природы —

Слепа!

Начинается все.

Что есть в мире, с тебя.

Время тоже с тебя

Начинает отсчет.

Ты умрешь,

И оно

Черной глыбой замрет…

Про любовь

Я хочу рассказать одну историю.

Кому то она может показаться банальной, но это не так. Потому что она про любовь. И еще про стихи.

Что такое стихи, знают все.

Стихи — это когда пишут в рифму. Например, «любовь — кровь». Допускаются и не такие точные. Так, можно срифмовать «боль» — «любовь». Но главное здесь — расположение строчек.

Вот напишу я: «Она меня любила, и я ее любил. Она меня забыла, и я ее забыл». Что буду делать я с этой одной строчкой? Ничего. К тому же мне могут сказать, что здесь, кроме местоимений и двух глаголов, ничего нет. В прозе такое не допускается. А если я то же самое оформлю в виде лесенки, то получатся уже стихи.

Стихи про любовь пишут многие. Может быть, даже все. При этом каждый пишет, естественно, про свою любовь, а стихи все раано оказываются похожими.

Очень странная какая-то особенность у этих стихов про любовь. Такое впечатление, что нам кто-то шепчет на ухо уже готовые стихи. Но не все, конечно, запоминают слово в слово, а главное, не все их потом печатают. Большинство дарит их своим любимым, просто чтобы порадовать.

Теперь про любовь.

О любви сейчас пишут меньше. Не то чтобы к ней уважение потеряно, нет. О ней пишут чаще в связи с чем-то. С работой, например. Сама по себе она как бы уже мало значит. Я не знаю, почему так произошло. Может, потому, что человечество в целом устало от любовных переживаний и решило чуть отдохнуть?

Когда-то люди умирали оттого, что им мешали любить. Теперь таких неприятностей почти не бывает. Люди научились любить не так категорически, как прежде. И потому, наверное, они доживают до второй и третьей любви. Бывает даже, что именно вторая или третья любовь оказывается более яркой, чем первая.

Думая об этом, я понял, почему так много людей начинают любить в стихах и стихами. Тут все можно, все дозволено: и проклинать, и плакать, и угрожать, и иронизировать, и даже умирать от любви. Вот напишите, например, прозой: «Ты — моя отрава, вся жизнь тобой отравлена, я каждой жилкой чувствую, как я травлюсь тобой…» Что о вас подумают? Скажут — сумасшедший. А в стихах это выглядит вполне достойно и даже воспринимается как комплимент. Я знаю одного человека, который дарил своей любимой каждый день по стихотворению. При этом он их нумеровал, что было очень удобно для чтения, потому что можно было понять, как именно, когда именно и что именно он переживал, думая о своей возлюбленной. Стихотворение за № 366 (год был високосный) звучало так:

Опадало прошлое, как листья,

Обрастало опытом — корой.

Много новых обещали истин

Почки, не взошедшие весной.

Все понятно до последней точки.

Не взмахнуть надломленным крылом…

Пальцами крошу сухие почки.

Как стираю память о былом.

И сразу стало ясно, что любовь кончилась. И действительно, та, которую он любил, вышла замуж за простого инженера. Оказалось, что она к стихам вообще относилась равнодушно, никогда их не читала, а складывала в ящик письменного стола и даже не следила за нумерацией. Инженер ее поначалу испугал тем, что хотел почитать ей свои стихи, но потом почему-то передумал и сказал прозой: «Я тебя люблю!» Вот за это она его сразу полюбила. Подумать только! Всего три слова, и такой эффект! А мой товарищ исписал, наверное, десять тысяч слов, причем самых красивых, какие только в словаре нашлись, но ничего все равно не получилось.

Я это говорю ей не в осуждение. Просто она такой была человек. А с мужем ей повезло. Он еще немного пописал стихи, но потом бросил и не стал от этого хуже. Наоборот, она его еще сильнее стала любить, и они даже сходили однажды вместе на поэтический вечер, где мой товарищ, к сожалению, не выступал. И это было тоже удачей, потому что он к тому времени уже стал поэтом, то есть человеком, который сделал из своих переживаний профессию, и оттого характер у него сильно испортился. Она же хотела оставить его в своих воспоминаниях таким, каким он был где-то на отметке 150-го стихотворения.

Они тогда вернулись домой в хорошем настроении и даже пригласили меня к себе в гости на чашку кофе. Мы, конечно, заговорили о стихах, и она достала большую толстую папку писем с перепутанными номерами. Весь вечер мы читали эти стихи, и лицо у нее светилось от гордости. Мужу тоже было приятно, потому что он был муж этой женщины, которой поэт посвятил столько стихов, а она все равно его не полюбила. И ничего не сказал по поводу неточных рифм, к которым был особенно чувствителен. Он просто сидел с влюбленным лицом и смотрел на свою жену.

Я же смотрел на них обоих и думал о том, что хорошо, когда люди читают стихи про любовь. Особенно в тесном семейном кругу. И как было бы хорошо, если бы у каждой женщины хранилась большая пачка стихов, которые были когда-то написаны только для нее.

У них у всех были бы такие же счастливые задумчивые лица, как у этой моей знакомой. Жаль, что этого никто, кроме меня, не видел. И потому я решил опубликовать несколько стихотворений про любовь, чтобы все другие имели какой-то образец.

Может быть, и они станут писать стихи в основном для своих любимых, радуясь тому, что у них, любимых, от этого будут светиться лица. Даже если это произойдет спустя много лет… Ведь в конце концов любимые не стареют. Как и стихи, которые не становятся лучше от того, что их начинают печатать большим тиражом…

СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ

Я не об этом.

Вовсе не об этом.

Что проку рыться

На задворках лет?

В моем окне

Совсем немного света —

Он еле виден.

Тот неяркий свет.

Нет, не костер —

Его не спрячешь в доме.

И уголька б

Никто сберечь не смог.

То просто заплутавший

Светлячок.

Он не горяч —

Возьми его в ладони.

Возьми его в ладони.

Поспеши,

Пока еще живая

Искра эта.

Ведь если правда —

Нет души без света,

То значит, нет

И света без души.

И есть на то

Свои, должно, причины,

Что я спешу.

Услышанный едва ль.

Хотя не в моде

Странные мужчины.

Чья теплота,

Как солнце —

Сквозь вуаль…

ЭЛЕГИЧЕСКОЕ

Ну, вот письмо…,

Получено с задержкой.

Кого винить?

О Время,

О Дела!

Но вновь я стал

И молодым и дерзким

От этой капли

Дальнего тепла.

Мне хорошо,

Мне грустно,

Мне печально,

Тоскливо мне

И радостно чуть-чуть.

Я как поэт —

Любимый, но опальный.

Который ждет.

Что вспомнит кто-нибудь.

Ты вспомнила,

И всей душой оттаяв,

Ищу в словах я

Нужные слова,

Но в точку превратилась

Запятая,

Такую жирную.

Что обойдешь

Едва…

ПРИЗНАНИЕ

Убежал бы — никак нельзя.

Хоть случайная, но вина.

Набежали вдруг на меня

Колдовские твои глаза.

Окружен с четырех сторон,

Даже, кажется, изнутри…

Нет уж, если взяла в полон.

То не мучай — приговори!

Я согласен давно на все

И пощады не попрошу.

Посмотри на мое лицо —

Подменили, а я ношу.

Вот и сердце мое — смотри:

Бьется так же, хотя оно

Тоже вроде заменено…

Ты не мучай — приговори!

Ведь мне, правда, бежать нельзя.

Мне сдаваться прямой резон.

Пусть продлят навсегда полон

Колдовские твои глаза.

Пусть мне светят они, маня

От одной до другой зари…

Ты не мучай — приговори

К вечной ссылке к тебе

Меня!

РАЗДРАЖЕННОЕ

Ищу слова.

Не немощь — немота.

Бессонница,

И ты,

Как наважденье…

И все не так.

Кругом не те.

Не та…

Прощанье было.

Не было прощенья.

Да, проще так:

Сказать «благодарю»,

И в тень уйти

От всяких пересудов,

И свет искать

Спиною к фонарю,

И пира ждать,

Всю перебив посуду…

НЕТУ БОГА, ПОМИМО ЖЕНЩИНЫ!

Первозданное. Неизменные —

Ночь.

Луна.

Тишина.

Песок.

Вот в подобную ночь, наверное,

Человека придумал бог.

Вот такого придумал — разного,

Словно склеивал по частям:

Очень чистого, очень грязного.

Но единого, как и сам.

И вдруг вспомнив закон о парности —

Не поставили бы в вину! —

Еще раз блеснул гениальностью.

Сотворив из ребра жену.

Так и жили б они по заветам,

Ну, какие в раю грехи?

Если б раз не вкусил запретного

Парень с легкой женской руки.

И поклялся тогда повелитель

В неподдельном гневе своем,

Что навечно радость открытия

Называться будет грехом.

И прокляв свою опрометчивость,

Он сложил с себя сан и чин.

С этих пор вместо бога женщина

У неверующих мужчин.

Все теперь стало просто и чинно.

Все привязано к одному,

И спокойно грешат мужчины,

Ставя женщине грех в вину.

…Вы их помните — недоверчивых.

Не увидевших правду в том,

Что однажды мужчина с женщиной

Промолчали всю ночь вдвоем?

Знатоков в этой тонкой области.

Все познавших — куда уж там!

Как искали они подробности,

Шаря с лупами по кустам.

Ах, в каком они были бы раже,

Если были бы мы на «ты»,

Если б видел я вас не однажды,

Выходящую из воды.

Кто попроще, те скажут: нечего

Здесь доискиваться причин —

Просто ночью бывает женщина

Привлекательней для мужчин.

Ну, а те вон, что понаучнее,

Что вынюхивают кусты.

Говорят, что грешить сподручнее

С наступлением темноты.

А представьте, мы снова встретились

И остались опять вдвоем —

Днем ли, ночью ли, на рассвете ли —

Все равно назову грехом.

Ну их к дьяволу!

Пусть копаются!

Мы по-своему будем жить:

По велению совести каяться.

По призыву души грешить.

К райской жизни, к желанной вечности

Мы не будем искать ключи.

Нету бога, помимо женщины,

У неверующих мужчин!

И не циники, и не нытики

Мы труднейшим идем путем,

Даже если радость открытия

Называет кто-то грехом.

Уж такие мы — очень разные

И по-разному все живем:

И случается — труса празднуем,

И бывает — прем напролом.

Кто же скажет, чего нам хочется.

Если хочется жизни всей:

То мечтаем об одиночестве.

То о шумном столе друзей,

Сомневаемся, ищем, маемся.

Балансируем на краю.

Хоть жестоко порой обжигаемся,

Все же тянемся вновь к огню.

НЕПЕРЕДАННАЯ ЗАПИСКА

Ты возьми меня на поруки

И не спрашивай ни о чем.

Я стою у дверей разлуки

Разорившимся богачом.

Бессребреник — вся недолга.

Хоть казни меня, не казни.

Я выпрашиваю у порога

Медяки из твоей казны…

ПОДРАЖАНИЕ ВОСТОЧНОМУ

Еще творился мир

В ночи — черней чернил,

А я тебя любил,

Уже тогда любил.

Лишь первый на земле

Родник скалу пробил.

А я тебя любил,

Уже тогда любил.

Когда тебя аллах

Еще не сотворил,

Уже тогда тебя

Я трепетно любил.

ГРУСТНАЯ ПЕСЕНКА

Ну, подумаешь — случилось!

Ожидалось ведь — не вдруг.

Что же именно разбилось,

Выяснять нам недосуг.

Слово вырвалось какое

И с размаху — по душе?

Или что-нибудь другое?

Не узнается уже.

Ни к чему теперь страданья —

Не считаются нули.

Словно яблони, свиданья

Наши рано отцвели!

СТИХИ ИЗ ДНЕВНИКА

На улице погода

Переменная,

Зато привычна,

Словно твой каприз.

И ты, увы,

Уже обыкновенная,

И я, увы,

Давно уже не принц.

Звенит былое

Жалкими осколками,

И жизнь иных

Сюрпризов не сулит —

Как парашют

С оборванными стропами:

Уже не держит,

Но еще — летит…

ЗЕРНА[1]

…Не часто выпадала радость

Им ощутить земли покатость —

В иных условиях, увы,

Их отделяли от планеты

Различной прочности паркеты

И разной ценности ковры.

Какое наслажденье, право,

Смотреть налево и направо.

Вперед-назад — куда душа

Сама глядит по доброй воле.

Побалагурить не спеша,

В себе инстинкты не глуша

На разговор хотя б, не боле.

Не без того, конечно, чтобы,

Природную скрывая робость.

Не бросить мимолетный взгляд

На женщин, проходящих мимо, —

Как говорится, объяснимо.

Об этом вслух не говорят.

А в парке музыка играла,

Воспоминанья навевала —

Цветами пахли облака…

Вздохнул один: «Должно быть, флоксы…»

Другой — любитель парадоксов —

Сказал: «Цыплята табака!»

Они во всем другие были

И ничего так не любили.

Как за грудки друг друга взять

В бескомпромиссном честном споре,

В котором было, как на море —

Ни переплыть, ни дна достать.

Но отходили от причала

Два корабля.

Их так качало —

На полный ветер паруса!

И вроде груз один и тот же.

Зато оснасткою не схожи…

В запале яростном глаза.

…Шел спор о жизни. Как тут ни крути.

Как ни внимай услужливым пророкам.

Все сводится, как водится, к урокам

Начала и, увы, конца пути

В том — и прямом и переносном смысле.

Вот — человек. Рожден был груз нести.

Да предпочел стоять при коромысле

Весов чужих. Казалось, и в чести,

Нос в табаке и блохи не кусают,

А оглянулся — господи, прости!

Куда и плыть? Туда не догрести.

Обратно же — грехи не разрешают.

Но будет жить иссохшимся сучком

На древе жизни — благо не срезают…

Ну, а потом? Вот именно — потом!

Там всех, как говорится, уравняют!

Нет, я считаю — истина в другом:

Вернемся мы на землю — кто углем,

А кто, как полагаю, янтарем.

Чтоб, значит, греть и украшать потомков…

«Ну, ну… — Евгений усмехнулся тонко, —

Теперь мне все понятно — что к чему.

Но ведь кому-то суждено… навозом?»

(Был склонен он к язвительным вопросам).

Иван, как дамы некогда, с прононсом

Ему сказал насмешливо: «Дерьму!»

* * *

…Зажглись огни. Ударил в небо косо

Струей бессильной старенький фонтан,

И из кустов вдруг выплыл «Альбатросом»

Здесь, в парке, гнездовавший ресторан.

Повел Евгений деловито носом,

Чтобы сказать уже наверняка:

«Черт побери, зачем растят тут флоксы.

Когда так вкусно пахнут табака?»

Но ресторан им был не по карману.

Ведь даже если искушал их бес,

То заставлял их тратиться помалу —

Он уважал зарплату эмэнес.

И, надышавшись духом ароматным.

Мои герои, зависти полны.

Пошли туда, в глубь парка, где бесплатно

Сквозь ветки капал блеклый свет луны.

«Все суета сует, — сказал Евгений,

Презрительно и мудро морща лоб. —

Так не бывает в нашей жизни, чтоб

Мы жили без соблазнов и сомнений.

Такой уж век, должно, широколобый,

И деловой, и все ему с руки:

То у любви он ищет смысл особый.

То у добра, простите, кулаки.

То молчалив, то говорлив не в меру.

То зряч, то слеп, то вроде бы косит.

Вдруг испытав безжалостно на веру.

Он через миг безверьем искусит.

Круговорот идей, вещей и мнений,

Наверное, еще не завершен:

Давно ли было «чудное мгновенье»

И стало— «у мгновений свой резон»?

«В сомнениях не виновато время, —

Сказал Иван. — Мы виноваты в том,

Поскольку наши жизни есть мгновенья.

Впадающие в вечность ручейком».

«Мне эти философии известны! —

Евгений фыркнул. — Ну, а мир таков:

Не различает честных и бесчестных,

Он выделяет только дураков,

Романтиков, шутов, идеалистов.

Тут как ни лей — нальешь все тех же щей…

Вот мой сосед — богат, как Монте-Кристо.

Не ручеек, как ни смотри, — ручей!

Живет, как бог, и в ус себе не дует.

Отменно спит. Вальяжен и речист.

Подозреваю — на руку нечист,

Но за руку не пойман — не ворует!

Завидую — умеет жить, подлец!

И рядом с ним такой же по соседству.

Достались миллионы по наследству?

Смешно! Но где ж ОБХСС?

Хотя, конечно, дважды два — четыре:

Коль нет станка печатного в квартире

Иль бриллиантов, на худой конец,

В горшке чугунном где-нибудь в подвале —

При жизни умудрится кто едва ли

Себе отгрохать этакий дворец,

А ведь стоят, где прежде не стояли!

Не кажется ль тебе несправедливым,

Что можно быть нечестным, но счастливым?

И знаем мы, что век земной один

У всех у нас. Туда — одна дорога!

Но жулик доживает до седин,

А честный загибается до срока.

И что же — утешаться, что углем

Иль янтарем я возвращусь потом,

Чтоб, значит, греть и украшать потомков?!

Не помня даже собственных истоков —

Кем был, как жил, как умер, почему?

И несть числа мучительным вопросам!»

«Ну, отчего ж? — сказал Иван. — Дерьму,

И наперед известно, — быть навозом!»

«А ты все шутишь?»

«Как тут не шутить,

Когда в разладе с логикой приятель…»

«Чтоб знать, что жизнь и как ее прожить,

Рискнул бы я и душу заложить.

Нашелся б только верный покупатель

Иль тот, кто мог бы истину открыть…»

И в тот же миг как щелкнул выключатель!

Все фонари погасли.

Пала темь,

И рядом с ними шевельнулась тень

И мерзко засмеялась…

О читатель!

Ты ждешь рассказа, как явился бес,

Чтоб душу одного из эмэнес

Забрать, коль сам он пожелал обмена?

Все шло к тому, чтоб был такой конец

По всем законам жанра непременно…

* * *

Итак, старик…

Неведомо откуда

Он взялся вдруг иль появился в миг,

Когда погасли фонари,

Как будто

Они одни и освещали мир.

О да, мы помним:

Сразу пала темь

И рядом с ними шевельнулась тень

И мерзко засмеялась.

Ну и что же?

Мороз от страха пробежал по коже,

Задавленный, в зубах остался вскрик…

И с головою что-то приключилось:

Что было раньше — вроде бы забылось,

Что быть должно — представилось на миг…

— Что вам угодно, молодые люди? —

Спросила тень, откашлявшись слегка.

(Все в ней изобличало старика.)

— Покоя нет нигде. Но вы не судьи

Того, что и не смыслите пока.

Меж нами — жизнь. А может быть, века.

Когда зачтем и то, чего не будет

Со мной уже почти наверняка.

Но что я понял:

Эти семена

Взойдут уже в другие времена.

И будут ли плоды

Иль просто листья?

Здесь восемь зерен.

Только столько истин

Взойти не может.

Истина одна!

Кому из вас откроется она?

Бери кулек.

Вот ты, который дерзко

Мечтал о том, чтоб душу заложить…

Кому нужна, коль не умеет жить —

Ни дерево, ни камень, ни железка.

На что, скажи, ее употребить?

Пуста — и назначенье неизвестно.

Оставь себе.

Немало без того

Витает их на свете бесполезно:

Из ничего не будет ничего…

* * *

…Куда же дальше двигать наш сюжет?

Рассказывать о них попеременно?

Но признаюсь я сразу откровенно;

Неинтересен мне Евгений, нет.

Закрылся ненадолго в туалет

И там, вооружившись лупой.

Пытался зерен разгадать секрет.

Хотя и понимал, что это глупо.

Какая сила в них заключена.

Он точно знал.

Продешевить боялся!

Не потому ль так бережно старался

Все рассчитать и все учесть сполна.

И благо, что спала давно жена:

Ей объяснить бы было невозможно.

Зачем отдал Ивану три зерна.

Взять все себе он мог бы непреложно.

Он не забыл, как дрогнула рука

В тот самый миг.

О, было все не просто!

Свалял, видать, и вправду дурака —

Теперь себя корил за благородство.

. . . . . . . . . .

…Все получил— машину, должность, дачу.

Ну и земельный — на прирост! — надел.

И даже попытался наудачу

Сменить жену. Но и том не преуспел —

Иссякла сила у зерна, должно быть,

Или столкнулась с силою другой,

Которая — свидетельствовал опыт —

Связала их порукой круговой.

Два сапога, но пара. Так уж вышло,

Что здесь у них и в мелочах сошлось.

Недаром он как будто ночью слышал

Далекий голос: пропадете врозь!

Все получив, лишь изредка Евгений,

Не сожалея, думал перед сном,

Что, как ни кинь, не может быть двух мнений:

Ему, конечно, повезло с зерном.

Что истина? И сколько разных истин.

Которых нам понять не суждено,

А ведь живем и не конюшни чистим…

Хотя, как знать, когда бы не зерно,

Когда б не эта редкая удача…

Но что она? Живут и без чудес.

Вот у соседа, что напротив, дача,

Как ни смотри — не дача, а дворец.

На этом фоне кажется убогой

Всех зерен чудодейственная власть —

Или лежали где-то очень долго,

Иль кто-то поиспользовал их всласть.

К тому же подвела, видать, сноровка

(Ругнул себя за промах — век учись!):

Скопировал, но, видимо, неловко

Соседа замечательную жизнь.

Когда бы внес в мечты он коррективы.

Со знаньем психологии ловчил.

То вместо этой кооперативной

Бесплатную бы дачу получил.

Но виновато разве волшебство,

Коль человек не ведает, что хочет?

Не знал еще Евгений, что его

Тот червячок завистливый источит.

Что он отдаст последнее зерно.

Чтобы заснуть хотя бы, не терзаясь…

И, приглушая вспыхнувшую зависть

К соседу, он в сердцах закрыл окно.

Пусть истину откроет Ваня Заяц,

Коль вытащил он истины зерно!

* * *

А тот, другой, по школьной кличке Заяц,

Пришел домой и, разбудив жену,

С ней объяснялся до утра, пытаясь

Все рассказать: про странную луну.

С которой будто бы старик свалился.

Про зерна, что могущества полны…

И не понять нельзя его жены,

Сказавшей хмуро: «Спи, коли напился!»

— Да я не пьян! Меня же черт попутал!

Вот посмотри: они, зерно к зерну!

Но кто из нас, домой вернувшись утром.

Смог сказкой успокоить бы жену?

Жене, как видно, не до шуток было.

Такая ложь — удар из-за угла.

Вдруг показалось ей, что разлюбила.

По крайней мере видеть не могла.

И до чего же хрупкое творенье

Любовь людей. Как будто из стекла.

Булыжником ударит подозренье

И — вдребезги! И словно не была.

Предчувствие возможного крушенья

Вмиг отрезвило. Что уж тут скрывать!

Не до того — вымаливать прощенье —

Молиться в пору, к господу взывать,

Иль к знахарке кидаться за советом.

Искать ли Джуну у Кавказских гор,

Иль на Костянский сразу — в «Литгазету

На откровенный, личный разговор…

Его жена — милейшее созданье,

С характером, что сложен из пород

Таких, что можно угадать заране,

Как далеко тут трещина пойдет.

И он увидел; трещина огромна

И глубока — не разглядишь и дна…

И сразу вспомнил о волшебных зернах,

О тайной силе каждого зерна…

Необъяснимое, и вправду, чудо —

Любовь людей. Не знаешь никогда,

Когда придет к тебе она, откуда.

Когда покинет и уйдет куда?

. . . . . . . . . .

О как прекрасно было пробужденье, —

По лучшим создавалось образцам!

Не занимать тебе воображенья.

Читатель мой, ты все домыслишь сам.

Когда себя представишь в роли этой:

Ведь мой герой, растроганный до слез.

На счет любви, поэтами воспетой.

То волшебство восторженно отнес,

К достоинствам своей жены прибавив

Терпенья вызревающий кристалл…

Не будем спорить.

Тот, кто любит, вправе

Наращивать всемерно пьедестал

И возвышать любимую всемерно.

Пусть камень бросит тот, кто не любил!

Он счастлив был, и потому, наверно,

Он не зерно —

Жену благодарил.

Пусть вечно длится звездное мгновенье

Для тех, кто хочет бескорыстно жить,

Кто все богатства мира без сомненья

К ногам любимой может положить!

А дальше?

Дальше — жизнь путем привычным

Вновь потекла как бы сама собой!

Свой долг общественный с сугубо личным

Вновь совместил, как раньше, мой герой.

Он жил, как все, — о деле беспокоясь

И о семье: забот невпроворот.

Спешил домой с работы, как на поезд,

И на работу — как на самолет.

Не роль играл, а жил. Не мог иначе,

И потому, наверно, потому

Умел он слезы отличать от плача,

И люди шли за помощью к нему.

И вот однажды услыхал случайный

Застенный, приглушенный разговор —

Сотрудница своей делилась тайной,

Беду не ставя никому в укор:

«…Всем хороша, фигура — загляденье

И умница, и только вот лицо…

И дочь не дочь, а словно наважденье.

Смотреть боюсь — вдруг разревусь, и все.

А тут еще отец ударил спьяну…

Неужто мне так мучиться вовек?»

«Ты к Аверьянову сходи, к Ивану.

Он, говорят, душевный человек…»

И вот пришла.

И смотрит, как на бога,

Как будто он один и только он

Ей может выдать, не сходя с порога.

Какой-то чудодейственный талон.

«Я знаю, да», — сказал он и смущенно

Закашлялся — проговорился вдруг!

Она ждала с лицом завороженным,

Глаз не сводя с его бессильных рук.

О сколько было в этом взгляде муки

И ожиданья чуда — бог ты мой!

Когда б он стал в тот миг тысячеруким.

То каждой бы развел ее с бедой.

И словно отряхнувшись от гипноза,

Полез в карман за носовым платком…

Зерно под ноготь влезло, как заноза.

Напомнив о могуществе своем…

. . . . . . . . . .

О результатах он узнал по слухам —

Прополз по коридорам шепоток:

Не то к уродке вызывали духов.

Не то известный экстрасенс помог.

И о себе нелестный отзыв тоже

Услышал он. Сотрудница клялась,

Что Аверьянов, эмэнес, похоже,

Душевный человек, но ловелас.

Он посмеялся грустно. Это ж надо!

И впрямь — потемки женская душа.

Должно быть, часто путают наряды

И ложь и правда, на люди спеша.

Добро и зло — как различить их строго?

То решкой выпадают, то орлом.

Ну а ребро? Оно, должно, от бога,

Погрязшего в двуличии своем.

Что до людей, то разве же не странно:

Река, любя, разводит берега…

. . . . . . . . . .

Евгений тронул за плечо Ивана:

«Ты что, старик? Не видел старика?

Заснул, должно быть. Пьяный или шизик,

А ведь, признаться, сильно напугал!

Итак, о чем мы спорили — о жизни?

Я не расслышал, что ты мне сказал?».

Он был напорист, друг его Евгений.

И много знал, все видел наперед.

Он повторил: «Так, значит, жизнь— мгновенье?».

Иван ответил: «Нет, наоборот!».

Когда бы спал, то посчитал — приснилось.

Но ведь не спал! И как же вдруг забыть.

Что в миг один вся жизнь его вместилась

Со всем, что было и могло бы быть.

Что ложно здесь? Какая все же жалость.

Что никогда уже не суждено

Последнее использовать зерно:

Оно пропало.

Истина осталась.

Добро и зло — все больше вперемежку.

Но сказка, и лукавя, не лгала:

Выигрывал и ставивший на решку,

И тот, который ставил на орла.

…Парк затихал

И бережно, как в сетке,

В ветвях деревьев

Уносил луну…

Сосна,

Качнувшись,

Соскребнула веткой

То ль позолоту.

То ли желтизну.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Поэма — жанр, известно, трудный,

Но у поэтов нарасхват;

Не за эффект сиюминутный —

За отдаленный результат.

За то, что мыслям здесь просторно,

Поскольку дарит неспроста

Возможность убежать проворно

За край бумажного листа,

Чтоб там, в известном отдаленье.

Не утруждая головы,

И написать стихотворенье

Из неудавшейся главы —

Как бы вернуться с полдороги—

И я премудрость ту постиг.

Когда в кустах чужого слога

Едва не вывернул язык.

Когда вдруг понял ненароком,

Что водит слово — не рука —

К своим я двигался истокам.

Как вспять идущая река.

И берега, казалось, те же

И ямы прежние на дне…

Увы, уже бурлилось реже.

Как и должно на глубине.

Хотя встречались перекаты.

Где громоздились валуны…

Но разве детство виновато

В том, что не все сбывались сны?

И разве осыпи-обрывы.

Что мой смущали часто взгляд,

О той поре моей игривой —

И лишь о ней! — не говорят?

И разве душу не тревожат

Воспоминанья о тропе?

О разном пишем мы.

Но все же

Честней и лучше

О себе…

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 — в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно — когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы — «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая — В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).

INFO

Юрий Дмитриевич ПОРОЙКОВ

Зерна

Редактор В. Г. Победоносцев

Техн. редактор С. М. Вайсборд.

Сдано в набор 03.07.85 г. Подписано к печати 12.08.85 г. А 04609. Формат бумаги 70х108 1/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура «Школьная». Офсетная печать. Усл. печ. л. 2,10. Учетно-изд. л. 2,92. Тираж 75 000. Изд. № 2165. Заказ № 1131. Цена 25 коп.

Ордена Ленина и ордена Октябрьской Революции

типография имени В. И. Ленина издательства ЦК КПСС «Правда»,

Москва, А-137, ГСП, ул. «Правды», 24.

Индекс 72996

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Примечания

1

Поэма публикуется в сокращенном варианте

Content

ЮРИЙ ПОРОЙКОВ
ЗЕРНА
Иронические стихотворения

Про иронию

ТРИ МИНУТЫ

ОДНАЖДЫ В ТЕАТРЕ…

НЕ БЕДА

ПЕЧАЛЬНЫЕ СТИХИ С ОПТИМИСТИЧЕСКИМИ ВОПРОСАМИ

О КОВРЕ-САМОЛЕТЕ

* * *

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ С ПЕЧАЛЬНЫМ КОНЦОМ

* * *

ТОМЛЕНИЕ

* * *

* * *

САМОПАРОДИЯ

Про доброту

ВРЕМЯ — ЗОВ — ВРЕМЯ

Про любовь

СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ

ЭЛЕГИЧЕСКОЕ

ПРИЗНАНИЕ

РАЗДРАЖЕННОЕ

НЕТУ БОГА, ПОМИМО ЖЕНЩИНЫ!

НЕПЕРЕДАННАЯ ЗАПИСКА

ПОДРАЖАНИЕ ВОСТОЧНОМУ

ГРУСТНАЯ ПЕСЕНКА

СТИХИ ИЗ ДНЕВНИКА

ЗЕРНА

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Более подробно о серии

INFO

Примечания