САТИРА, ОГОНЬ!

ЛИСТАЯ «КРОКОДИЛ» ВОЕННЫХ ЛЕТ…

*

© Издательство ЦК КПСС «Правда».

Библиотека Крокодила. 1985 г.

СЛУЧАЙ РЕДКИЙ, НО…

Перед вами, читатель, обложка первого номера «Крокодила», вышедшего сразу после начала Великой Отечественной войны, — № 12, июнь 1941 года.

Рисунок — без подписи. И без нее все ясно. Гитлеровские захватчику должны быть и будут вышвырнуты с нашей земли. Это рисунок-прогноз, рисунок-призыв, рисунок — напутствие советскому бойцу. Как говаривал герой Александра Твардовского дед Данила:

Бить врага — святое дело,

Как бы ни был он силен,

Бей, кроши его умело,

Чтоб земля под ним горела.

Чтоб бежал, как заяц, он

Из России нашей вон!

А теперь откройте третью страницу обложки этого сборника…

…ПОВОД ВЕСКИЙ!

Да, вы не ошиблись. читатель: это тот же самый и нм обложке «Крокодила» № 12 за 19–11 год. Никаких изменений. А вся разница в том, что появился он в «Крокодиле» повторно — через три с половиной года, глубокой осенью 19–11 года (№ 38–40).

И на этот раз — уже с подписью. Вот она:

Этот рисунок Крокодил поместил в первом военном номере. Тогда это была задача. Сейчас с величайшей радостью воспроизводим его как совершившийся факт.

И и самом деле — к этому времени советские войска не только очистили от коричневой нечисти всю временно оккупированную территорию нашей страны, но и погнали врага дальше на запад — в его собственную берлогу. Короче говоря, задача, намеченная в первой публикации рисунка, была не только с честью выполнена, но, если можно так сказать, и перевыполнена.

А вообще-то перепечатка рисунка из «Крокодила» в самом же «Крокодиле» — случай редкий…

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Конечно, дорогой читатель, вы можете «отведать» эту книжку прямо с первых страниц, как принято.

Но все-таки: загляните сначала на страницы последние, в список ее авторов.

Мы видим тут несколько имен давно и хорошо всем знакомых, так сказать, коренных крокодильцев. Однако подавляющее большинство других писателей, поэтов и журналистов, хотя они тоже давно и хорошо нам знакомы, к клану сатириков не причислишь.

Между тем эта книжка составлена из произведений (далеко не всех, разумеется), опубликованных в «Крокодиле» в 1941–1945 годах.

Лириков и песенников, мастеров жанра эпического или драматургического, романа исторического или повести психологической н т. д. сделала сатириками великая война. Великая Отечественная.

Многие из них до войны были в лучшем случае читателями Крокодила». Почему же в грозовые годы они стали его авторами? Почему, скажем, А. Твардовский публиковал главы из «Василия Теркина» именно в нашем журнале?

Потому, напрашивается ответ, что «Крокодил» военных лет стал естественной и главной трибуной для сатирического обличения фашизма, осмеяния гитлеровской стратегии. Антифашистская сатира была выражением исторического оптимизма, заряжавшего советского бойца презрением к врагу, сознанием своего неизмеримого нравственного превосходства над подлым захватчиком, творящим неправое дело.

Кажется парадоксальным: как в самой ожесточенной из войн, в нескончаемом грохоте сражений могло найтись место искрометной остроте, язвительной частушке, «шутке самой немудрой», по словам того же Василия Теркина?

Но это парадокс кажущийся. Заметим: в каждой такой шутке — а их на пожелтевших страницах фронтовой печати тысячи и тысячи — явственно звучит победоносная нота.

Советский воин шел в бой, уверенный в неизбежности, в неотвратимости нашей Победы. В том, что мы не можем не победить.

В этой вере не было, однако, ничего от слепого фатализма; в ней была трезвая убежденность, что история должна быть на стороне социалистического устройства общества, потому что будущее — за социализмом.

Мужественный, гневный, обличительный смех советского человека над врагом уже сам по себе означал моральную победу. Авторы таких шуток, большей частью безымянные, как отмечала газета Брянского фронта «На разгром врага», «метко, остроумно и зло издеваются над немецко-фашистскими вояками и их главарями. Так могут смеяться, — подчеркивала газета, — только уверенные в своих силах бойцы и любящие жизнь победители»[1]. А было это сказано еще в мае 1942 года…

Эта подлинно народная сатира и питала своими живительными соками творчество профессиональных литераторов, а также художников-карикатуристов; некоторые работы их, также появившиеся на страницах «Крокодила» в годы войны, представлены в данной книжке.

Шутки, анекдоты, репризы, частушки, басни, диалоги, афоризмы, поговорки, публиковавшиеся в сатирических разделах фронтовой печати, дружно соседствовали с произведениями редакционных писателей и поэтов. Старший батальонный комиссар В. Синагов писал в своих воспоминаниях:

«Большой популярностью на нашем фронте пользовался «казак Иван Гвоздев». Он стал любимцем бойцов. Писателю Палийчуку, сотрудничавшему в нашей газете, удалось воплотить а своем гepoe образ отважного, удалого воина, страстного агитатора и весельчака-затейника… Как то бойцы прислали в редакцию письмо Борису Палийчуку: «Многоуважаемый поэт! С большим интересом бойцы и командиры нашей части читают ваши стихотворения. Когда принесут газету «Красная Армия», бойцы сейчас же просят: «Прочтите, что там Боря пишет» Труд ваш пользуется общим уважением. Ваши строчки служат не только для развлечения… они учат любить и ненавидеть, учат, как надо жить и, если нужно, геройски умереть во славу Родины». Таких писем мы получали немало…»

Лучшие из самодеятельных миниатюр перепечатывались в «Крокодиле» под постоянной рубрикой «Метким ударом (по столбцам фронтовой печати)» — и тоже, конечно, на равных правах с сатирой маститых литераторов.

Но и под фельетонами, рассказами, стихами маститых в журнале нередко значилось: «Действующая армия», «Юго-Западный фронт», «Северный флот»… Литераторам, работавшим в дивизионных, армейских, фронтовых газетах и журналах (да, были на фронте и сатирические журналы!), приходилось воевать не только пером, но и штыком. В этой ежедневной кровной причастности к всенародной страде, какою была война, — истоки разящей наповал, испепеляющей ненависти к нацистскому варварству, грозно звучавшей в сатире тех незабываемых лет.

Проходят годы и десятилетия, уходят ветераны… Многих из авторов этого сборника мы уже не найдем в справочнике членов Союза писателей СССР. Но страстное, отточенное слово их помогает нам и сегодня, через 40 лет после Великой Победы, вести по врагам мира и социализма прицельный сатирический огонь.

А. ВИХРЕВ

1941

Иосиф УТКИН

ЧЕМУ НИКОГДА НЕ БЫТЬ

И ЧТО НЕПРЕМЕННО БУДЕТ

Чего никогда не видел?

Чтоб зрячего вел слепец.

Чтоб сокола змей обидел

Чтоб сдался врагу боец.

Чего никогда не слышал?

Чтоб лебедем взвился рак.

Чтоб гусь на охоту вышел.

Чтоб сладил с народом враг.

Чего не бывало сроду?

Чему никогда не стать?

Не быть под ярмом народу.

Не тронуться Волге вспять.

А что непременно будет?

А быть картошке в золе.

А щуке быть на блюде.

А Гитлеру быть в земле!

Михаил ЗОЩЕНКО

ЧИНГИСХАН С САМОЛЕТОМ

В XII столетии Чингисхан прошел как смерч по земле.

Когда он брал города, он не оставлял камня на камне.

Историки пишут, что груда мусора оставалась там, где были цветущие города и поселения.

Мужчин поголовно истребляли. Женщин насиловали и уводили в плен, а детям разбивали головы о камни.

И когда я в юности читал эти строчки, мне делалось скучно и совестно, что это так было в истории людей.

Но я с облегчением вздыхал. Думал: это ж далекое прошлое. Заря человеческой жизни. Грубость нравов. Отсутствие культуры и цивилизации. Все это, я думал, прошло безвозвратно и больше никогда не повторится.

Но снова мусор от разрушенных городов, снова груды убитых детей, снова непомерная жестокость и лютая ненависть: фашистская армия повторяет то, что было восемь веков назад.

Вот великолепный самолет распластал свои крылья в поле. Изумительный самолет — детище современной техники — готов в далекий путь. Рядом с самолетом стоит летчик. На рукаве его куртки сатанинская свастика.

Может быть, этот летчик, я извиняюсь, летит в научную экспедицию?

Может быть, он держит курс в Арктику — изучать магнитные отклонения?

Ничего подобного! Под самолетом подвешены бомбы. Человек летит сеять смерть и разрушение.

Но, может быть, это патриот своего отечества, может быть, враги напали на его страну, и теперь надо защищать свою родину?

Нет! Он летит по приказу своего начальства завоевывать чужие земли.

Но, может быть, на душе у него нехорошо, может быть, его ум и сознание протестуют?

В его стране не велено думать. И тем более не велено думать солдату. «Сознание, — сказал «фюрер», — приносит людям неисчислимые беды». Стало быть, не надо думать, а надо без всяких мыслей исполнять то, что приказано.

Но если все-таки солдат задумался? Если, ворочаясь на койке, он подумал с содроганием, зачем и для чего он бросил сегодня тридцать бомб на крыши цветущего города, на головы жителей, которые ни в чем не повинны; они повинны только в том, что не хотят увидеть врага на своей земле.

Ну что ж, если солдат так подумал, к его утешению имеется научная фашистская литература, которая разъяснит сомнения.

Бомбы? Воздушные бомбардировки городов? О, это же весьма полезно! Это приносит облегчение людям.

«Коричневая книга» приводит статью, помещенную в фашистском журнале.

Одно заглавие этой статьи уже многое говорит. Статья называется:

«О пользе воздушных бомбардировок».

Только преступник или тупица мог написать такую статью. Там вот что сказано:

«Взрывы тяжелых снарядов весом в тонну и больше, помимо смерти, которую они сеют, вызывают случаи помешательства. Люди, нервная система которых недостаточно сильна, не смогут вынести такого удара. Таким образом, воздушные бомбардировки нам помогут обнаружить неврастеников и устранить их из социальной жизни».

Эту мракобесовскую статью тяжело и отвратительно читать.

Собственно говоря, неизвестно, на какую дубовую голову она рассчитана. Но она явно рассчитана на то, чтоб человек утешился, если в его голове шевельнется живая мысль.

Воздушные бомбардировки? Ничего. Это полезно. Слабые и старые люди не нужны. Что касается детей, то и «дети пусть лучше погибнут от бомбы, чем от скарлатины».

Вот дьявольская философия, которая могла возникнуть лишь в больной и дырявой голове.

В каком-то диком племени когда-то, говорят, существовал обычай устранять «из социальной жизни» слабых стариков.

Но как узнать, слабый ли старик? Возраст ничего не говорит: другой старик и в сто лет еще бодрится.

И вот вожди дикого племени придумали способ узнавать слабых.

Подопытному старику велят влезть на дерево. И потом это дерево что есть силы раскачивают. Если старик усидит, — его счастье. Значит, он еще может жить. А нет, — так извиняемся за опыт.

Так и тут. Чингисхан с самолетом изволит «переустраивать» социальную жизнь. Он пока что слабых и нервных стряхивает с дерева жизни.

Но сознание нельзя прекратить. Мысль работает, как бы ее ни подавляли.

Тысячи и тысячи немцев думают и страдают от того, что произошло. И они непременно скажут свое слово.

Сознание победит! Ум и справедливость восторжествуют! И философия мракобесов исчезнет, как страшный сон.

Победа будет за нами! Поражение врага, у которого такая философия, неизбежно.

Семен КИРСАНОВ

МОСКВА ИЗ БИНОКЛЯ

Почесывая грудь

и прочее,

спиною грязной

вшей ворочая,

держа бинокль,

в немецкий штаб

восторженный

явился шваб.

Он каблуками

браво цокнул:

«Идемте

к ближнему леску,

берите, господа,

бинокли,

осмотрим, господа,

Москву!

Из восьмикратного

она уже близехонько видна!

Бинокль —

прекрасный аппарат,

и в линзах

дом, как на экране!

Что я увидел!

Как я рад

помыться

в Сандуновской бане.

Гостиницу

я видел близко,

на белом столике вино,

салат,

трофейная сосиска

увидена через окно!

Сокровищ там —

сойти с ума!

Прошу продолжить наступленье.

О, господа,

скорей в дома,

в Москву

с центральным отопленьем!

Глядишь

и словно входишь в дом,

становишься

живым и бодрым!

Идемте, господа,

осмотрим,

назначим время

и возьмем…»

Действительно,

в бинокль

Москва

видна

и в призмах отражается,

столица красная

близка

и даже больше —

приближается.

Но приближается она

к врагам

не теплыми углами,

а градом

стали и огня,

красноармейскими шагами!

Москва

приблизилась к врагу

так близко,

что стекло мутнеет,

что он сгибается в дугу

и отползает,

и немеет.

Враг отползает

от Москвы,

но приближенье

продолжается,

и, как железные тиски,

Москва

к фашистам приближается!

Враги

бегут во все концы,

от бега яростного взмокли…

И держат

красные бойцы

в числе трофеев

и бинокли!

ЯВНОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО

Рис. Ю. ГАНФА

— Служба в танковых частях куда легче, чем в пехоте.

— Почему?

— Да разве на себе столько утащишь, сколько на танке.

1942

Валентин КАТАЕВ

ЗЕРКАЛО,

или Новогодние гадания

в новой имперской канцелярии

Над Берлином стояла страшная, непроглядная новогодняя ночь. С Восточного фронта дул ледяной ветер. Старый, 1941 год, положив в свой мешок шесть миллионов убитых, раненых и пленных немцев, собирался в путь.

Стрелка часов показывала без четверти двенадцать. Гитлер бегал по своему кабинету в новой имперской канцелярии и нервно размахивал руками.

— Под Ленинградом бьют, — бормотал он, — под Москвой бьют, под Волоколамском бьют, под Калинином бьют, под Ростовом бьют, под Можайском бьют… Доннер веттер!.. Адъютант!

Вошел адъютант.

Гитлер остановился перед ним в позе Наполеона и отрывисто бросил:

— Где не бьют?

— Не могу знать.

— Болван!

— Слушаюсь.

— Ступай!

— Так точно.

Гитлер поерошил волосы, вытер со лба холодный пот и снова забегал по кабинету.

— Под Тулой 20 тысяч, — нервно забормотал он, — под Калинином 80 тысяч!.. Доннер веттер!.. Адъютант!

Вошел адъютант.

— Гадать!

— Чего-с? — не понял адъютант.

— Я говорю: желаю гадать. Я верю в свою звезду. Я должен написать своим непобедимым войскам новогодний приказ. Я должен приоткрыть своему народу завесу будущего. Понятно?

— Так точно.

— Приготовить все для новогоднего гадания. Желаю гадать, как древний грек — по внутренностям животных. Принести молодого теленка и вспороть ему живот. Ну?

— Никак нет.

— Чего — никак нет?

— Теленка никак нет.

— Что? В Берлине нет теленка?

— Так точно. Помилуйте! Где же его взять, теленка?

— Болван! Тогда волоки сюда быка, корову, свинью, барана… Ну? Чего ж ты стоишь с глупой улыбкой? Нету, что ли?

— Так точно. Нету.

— Гм… Может быть, козы есть?

— И коз нету.

— Так. Неприятно. Ну, в таком случае я буду гадать на чем-нибудь другом. Буду гадать не как древний грек, а как древний славянин. Черт с ним! Неважно. Тащи сюда курицу и зерно. Будем кормить курицу счетным зерном.

— Помилуйте! Вашесиясь… — плаксиво сказал адъютант. — Откуда же у нас куры? Откуда же у нас зерно? Ни одной курицы, ни одного зернышка!

— А Украина?

— Все потребили.

— Кто потребил?

— Доблестная германская армия.

— Негодяи! Только и знают, что жрать да жрать. Не напасешься… Скверно. Ну, ничего не поделаешь. В таком случае не буду гадать, как древний славянин, а лучше буду гадать, как древний француз — на кофейной гуще. Давай сюда кофейную гущу. Ну? Чего ж ты стоишь? Гущи нет, что ли?

— Так точно. То есть никак нет. Гуща есть, только кофею нет.

— Дурак!

— Слушаюсь.

— Совершенно нет кофею?

— Ни зернышка.

— Так-с. Печально. Ну, да ничего не поделаешь. В таком случае не буду гадать, как древний француз, а буду лучше гадать, как древний… как древний… Уж и не знаю, что и придумать… Не знаешь, как еще можно гадать?

— Можно еще гадать на картах, — робко сказал адъютант.

Лицо Гитлера побагровело.

— На картах?! — закричал он. — На каких картах? Может быть, на военных? Мерси. Я уже гадал. Пошел вон, мерзавец!

— Слушаюсь.

— Постой! А на чем еще можно гадать?

— Не могу знать.

— А ты подумай.

Адъютант наморщил лоб и стал думать. Думал долго. Наконец нерешительно переступил с ноги на ногу:

— Можно еще гадать… Только не знаю, стоит ли…

— Говори!

— Можно еще гадать на зеркале.

— На зеркале? Очень хорошо. Зеркало. Мне это даже нравится. В этом есть что-то древнеарийское.

— Только, вашесиясь, не советую… Потому что зеркало, оно… Как бы это сказать…

— Молчать! Неси сюда зеркало. Приказываю!

Через минуту на столе Гитлера стояло зеркало. По бокам его горели две свечи. Стрелки часов показывали без одной минуты двенадцать. Гитлер сел к столу и осторожно заглянул в зеркало. И в следующую секунду раздался его отчаянный, душераздирающий вопль.

Адъютант бросился к Гитлеру. Фюрер лежал в глубоком обмороке. Адъютант осторожно потер ему уши. Гитлер открыл глаза и простонал:

— Доннер веттер! Мерзавец! Я тебя просил принести зеркало, а ты мне подсунул какую-то отвратительную сумасшедшую рожу. Убери сейчас же!..

Над Берлином стояла страшная, непроглядная новогодняя ночь. С Восточного фронта дул ледяной ветер. Часы пробили двенадцать. Дверь новой имперской канцелярии отворилась. На пороге гитлеровского кабинета стоял малютка — новый, 1942 год. Он держал под мышкой большой гроб.

Мороз, как говорится в таких случаях, крепчал.

Кондрат КРАПИВА

ФРИЦЕВЫ ТРОФЕИ

— На Москву тебе маршрут,—

Наставляют Фрица.

Фриц ответил бодро:

— Гут!

Можно поживиться…

Ровной лентою бежит

На Москву дорога,

По обочинам лежит

Мертвых фрицев много.

Шар порожней головы

Фриц склоняет ниже.

Недалеко от Москвы,

А до смерти ближе.

Каждый день он ждал беды,

Приседая в щели.

А фашистские ряды

Все сильней редели.

Человек так двадцать пять

Осталось от роты.

Все же Фриц сумел достать

Яловые боты.

Сделал он, что только мог.

И сегодня рано

Сапоги стянул он с ног

Силой у Ивана.

Тихо крадется Иван

До фашиста-ката,

И в руке его наган,

А в другой — граната.

Грозен яростный замах…

Вспыхнула зарница…

И застыл надолго страх

На лице у Фрица.

По дороге столбовой —

Стук и хлопья дыма.

Едет Фриц с войны домой,

Злой тоской томимый.

Сделал он, что только мог:

Боты — тут, с собою.

Не хватает только ног:

Ноги — под Москвою.

Перевел с белорусского Лев ШИФФЕРС

Алексей КОЛОСОВ

БУРГОМИСТР

Приблизительно год назад в тихий, можно сказать, заштатный наш городок прибыл Василий Аркадьевич Зайкин. Все его документы были в безукоризненном виде, и он как бы с марша приступил к исполнению своих служебных обязанностей. В лучистое августовское утро он стоял в отличнейшем светлом костюме в городском саду на летней сцене и держал перед нашими любителями завлекательнейшую речь. Он говорил об искусстве, о творческих исканиях, о «Царе Эдипе»… Было неясно, почему новый наш режиссер задумал открыть театральный сезон «Царем Эдипом», но все любители были обворожены вступительным словом Василия Аркадьевича: какова эрудиция, каков размах!..

С этого незабываемого собрания Василий Аркадьевич возвратился с Липочкой Кожебаткиной, пухлой, рослой девушкой, служившей в нашем театрике кассиршей. Утром следующего дня мы узнали, что наш режиссер и художественный руководитель поселился в домике мамаши Кожебаткиной и что он женится на Липочке. В связи с этим событием Василий Аркадьевич перенес первую репетицию со среды на пятницу, и в коричневом домике Кожебаткиных начался медовый, или, как пишут американские романисты, лилейный, месяц.

В пятницу, в назначенный час, все мы собрались на сцене: вот-вот придет Василий Аркадьевич и начнется интереснейшая, может быть, историческая в жизни нашего театра репетиция. Взбудораженные, мы нетерпеливо поглядывали на ходики. Ожидание длилось четыре часа, а в начале пятого пришла встревоженная, с сильно опухшими глазами Липочка. Она оглянула сцену, всех нас и, видимо, прочтя на наших лицах, что Василия Аркадьевича тут нет и не было, опустилась на скамью и зарыдала.

Мы обступили Липочку и с недоумением и с невыразимой жадностью ловили ее слова и полуслова, перемежавшиеся рыданиями, отчаянными вздохами. Оказалось, что Василий Аркадьевич исчез: он не ночевал дома и не пришел к Липочке утром, и вот нет его и в театре. Где он? Что с ним?..

Ошеломленные, мы стояли возле Липочки и не понимали ничего. Стояли мы до тех пор, пока в театрик не вступил в сопровождении багровой мамаши Кожебаткиной Егор Егорыч Свиридов, товарищ из уголовного розыска.

— А я сейчас к вам, гражданка, заходил, — учтиво обратился он к Липочке и спросил, не забыл ли гражданин Зайкин у Липочки каких-нибудь документов и, быть может, инструментов.

Сквозь рыдания Липочка произнесла:

— Умоляю… скажите… где он… что случилось?..

Сочувственно и даже задушевно Егор Егорыч проговорил:

— А то, гражданка Кожебаткина, случилось, что прежде чем выходить замуж, надо задать себе вопрос: за кого именно я выхожу?..

Мы изумленно заговорили:

— Как — за кого?.. За Василия Аркадьевича Зайкина!.. Он на работу к нам приехал…

Егор Егорыч пошевелил в воздухе указательным пальцем:

— Зайкин-то он Зайкин, но у него и еще звания есть: «Степка Момент», «Василий Шуйский», а в Костроме он Демьяном Шаляпиным себя величал. Нанялся там в театр кассиром, уволок всю выручку и — к вам…

Через три месяца в тихий наш городок ворвались немцы. А на другое утро мы узнали, что у нас есть бургомистр и зовут его Зайкиным Василием Аркадьевичем. А еще через день мы читали первый приказ бургомистра о сдаче хлебопродуктов, шерсти, валенок, золотых часов, колец, серебряных ложек и т. д.

Коротко говоря, служил Зайкин немчуре усердно и даже вдохновенно. Три недели назад он издал приказ о постройке «пирамиды в честь немецкого оружия». Мы, любители драматического искусства, тоже были приведены на строительство этой пирамиды: ломали на Мышкиной горе камни. И вот там однажды неожиданно появился среди нас Зайкин. Узнав старика Никодимова, нашего суфлера, бургомистр снисходительно проговорил:

— Ну, как живем, старина?

Потом сказал:

— Ты думаешь, что я не знал тогда, что меня заметут? Даже очень хорошо знал. Нюх меня, старина, никогда не обманывает, не-ет! Но устал бегать из города в город и махнул рукой…

Через полчаса все мы видели, как Зайкин, отозвав в сторону бывшего дворника земельного отдела, что-то дал ему и долго о чем-то с ним говорил.

И с тех пор Зайкин, единственный Иуда в нашем городке, купавшийся как сыр в масле, исчез неведомо куда.

Вчера, как и каждое утро, мы собрались в своем полуразрушенном театрике. Неодолимая сила тянет нас туда, и мы, сидя у сцены, вспоминаем о минувших днях, мечтаем о будущем.

Суфлер Никодимов, живущий в соседстве с бывшим дворником земельного отдела, шепотом спросил нас:

— Помните… у Мышкиной горы Зайкин передал Прохорычу пакетик? К Прохорычу должен был прийти за этим пакетиком какой-то человек в белом картузе, но так и не пришел. Вот он, пакетик-то…

Мы прочли:

«Друже Антоша, с паспортами поторопись. Я опять нализался с Вернером. Вчера господин Вернер был в штабе, там все ходят серые, испуганные… Генерал прочел какую-то секретную бумагу и сказал адъютанту: «Если у нас будут такие успехи, то в октябре в полках останется по пятидесяти человек». Мы вычерпали вчера с Вернером четыре бутыли. Он спросил: «Вы ничего не предчувствуете, господин бургомистр?» Потом он добавил: «Ах, если бы вы знали, господин бургомистр, на какой тонкой ниточке мы держимся!» И затянул собачьим своим тенором какую-то кладбищенскую канитель. Того и гляди разревется. Это он, друже Антоша, говорит со мной так уже не в первый раз. И со Шварубреймом та же история. Нюх меня никогда, Антоша, не обманывает: как можно скорее лямзи паспорта. Лучше всего шведские с аргентинской визой. Приеду к тебе с багажом. Теперь все зависит от тебя…»

Мы много раз перечитали письмо.

— Знаете, — громко сказал суфлер, — а ведь нюх его и в самом деле никогда не обманывает.

МУССОЛИНИ ИЩЕТ ВЫХОДА

Рис. Бор. ЕФИМОВА

— Умоляю вас, почтенные гуси, спасите Рим еще раз!

— Поздно! Нас угоняют в Германию!

Сергей ВАСИЛЬЕВ

ПОД ГИТАРУ И ГАРМОНЬ

ПО ЗАХВАТЧИКАМ ОГОНЬ!

Ой, гармонь, моя гармонь,

Не гармошка, а огонь!

У гитары хватит жару,

Только ты гитару тронь!

Ай да наша Настя!

Дай бог Насте счастья:

Из берданки обера

Вечером угробила.

Я как немца подсеку —

Зарубаю на суку.

Но боюсь, что до весны

Мне не хватит всей сосны.

Как наш дедушка Тарас

Промахнулся в этот раз:

Из ружья попал фашисту

Не в живот, а в левый глаз.

Любо, любо-дорого

Бить нам немца-ворога

И в четверг и в середу,

Сзади бить и спереду.

К нам непрошеные гости

Завернуть изволили.

Много места на погосте

Мы им приготовили.

Мимо хаты, возле тына,

Пробегали три блондина,

Задремали на бегу

И заснули на снегу.

К нашей бабушке Аксинье

Забралися в избу свиньи —

Рылом в блюдца стукают,

По-немецки хрюкают.

Западный фронт.

Николай ВИРТА

КОНЦЕРТЫ ПОЛИТРУКА

Удивительную сцену наблюдал я на передовых позициях Северного фронта.

Представьте такую картину. Белая высота, голая как яблоко. Ни куста, ни травы, ни деревца — совершенно голая возвышенность. На этой высоте и на соседних, вкопавшись глубоко в камень, сидят наши бойцы. Со стороны ничего не видно — высота и высота… Но попробуй подойди к ней, тебя встретят дьявольским огнем из пулеметов, минометов, автоматов и бог его знает из чего еще.

На той стороне реки, в каких-нибудь ста метрах от русских высот, также вкопавшись в камень, сидят немецкие горные стрелки.

Так они сидят друг против друга, разделенные только течением незамерзающей горной реки.

Иной день тут совсем тихо, а то вдруг начинается страшная стрельба. Думаешь: наступление! Ничего подобного. Немцы заметили какое-то движение в русских окопах и со страха начали палить.

Ночной порою тут стреляет артиллерия. Днем летают самолеты и сбрасывают бомбы. Потом наступает тишина. Она длится час, три, пять…

Скучно!

Но вот из немецких окопов слышится голос, усиленный рупором:

— Эй, рус! Сдавайся — масло дадим!

В наших окопах слышен взрыв хохота: все знают, что у немцев маргарина дают по сорок граммов в день на солдата, а туда же, хвастается маслом.

— А ну покажи! — раздается голос невидимого красноармейца.

Через минуту кто-то в окопах немцев поднимает винтовку. Смотрю в бинокль. На штыке виднеется нечто желтоватое. Из наших окопов раздается выстрел. Раздробленная немецкая винтовка падает на камень.

— Зачем стреляешь, рус? — сердито говорят на немецкой стороне. — Иди к нам — масло есть, булку дадим!

— Не хотите ли наших сухарей? — кричат в ответ, и раздается несколько выстрелов.

— Угощайтесь! — кричат бойцы вслед пулям.

И опять тишина.

Вот в такое затишье к высоте по вьючной тропе, защищенной от немцев горами, подошло несколько лошадей. Позади шагал юноша. Я его сразу узнал: это был Эренбург, парень из политотдела армии.

— Зачем сюда? — спрашиваю я его.

— Вот приехал поговорить с немцами, — он указывает на какие-то ящики, привязанные к спинам лошадей.

— Это еще что за штука? — любопытствую я.

— Сейчас увидите! — улыбается Эренбург и начинает командовать своим подручным.

Мы все наблюдаем за манипуляциями Эренбурга и его товарищей. Вот ящики и машинки сняты с лошадей, вот они собраны, вот протянут провод, и наконец все становится ясно: Эренбург притащился сюда со своей радиостанцией.

Он с проводом и радиорупором за спиной пополз мимо высоты к самому берегу реки — поближе к немцам. На окрик он оглянулся, оскалил зубы и опять пополз.

Я наблюдал за немцами. Те, по-видимому, заметили движение на нашей стороне, но молчали, ждали, чем вся эта возня кончится. Через десять минут, установив рупор на самом берегу реки, Эренбург приполз обратно и начал священнодействовать с передатчиком. Наконец машина была приведена в полный порядок. Эренбург подмигнул мне и сказал:

— Прикажете начать, товарищ майор?

— Пли! — скомандовал я.

Эренбург крикнул в микрофон по-немецки:

— Эй, вы там, немецкие парни! Послушайте, что я вам расскажу. Хотите слушать или нет?

На той стороне было тихо. В наших окопах кто-то засмеялся.

— Ладно, молчание — знак согласия, — заключает Эренбург и начинает читать листовку, обращенную к солдатам немецкой армии.

Ее написал немецкий писатель Фридрих Вольф, изгнанный с родины

Едва Эренбург кончил читать листовку, на немецкой стороне раздались крики, шум, потом резкая команда — и по высоте грянули из минометов…

Мы все залегли куда попало, а немцы бахали и бахали. Они били по высоте полчаса, стараясь вывести из строя эренбургскую станцию. Я насчитал пятьдесят два выстрела из минометов. Однако, сколько бы их ни было, радиостанция осталась целехонькой. Когда стрельба прекратилась, Эренбург снова взял микрофон и сказал:

— Спасибо, немецкие солдаты! Я знаю, что этими выстрелами вы салютовали писателю Вольфу и его правдивым словам. Тут у нас есть человек который скоро поедет в Москву. Он передает «аши чувства германскому писателю Вольфу. Я понял, что его листовка очень понравилась вам и очень не понравилась вашим офицерам. Ладно, так и быть, я прочитаю ее сначала.

И этот чертов парень опять начал читать листовку, и рупор гремел на всю округу, а эхо грохотало по ущельям и способно было разбудить мертвеца.

В конце концов появился бомбардировщик и начал швырять свой груз на радиостанцию. Бомбы падали вокруг, не причиняя вреда.

Бомбардировщик скоро улетел. Эренбург встал и помахал самолету рукой. Потом он собрал свои ящики и направился дальше. На этот раз Эренбург на передовой линии сделал семь передач, и всюду после «концерта», как он называл свои передачи, в него стреляли.

Возвращаясь через две недели из дивизии, я опять встретил Эренбурга.

— Новую программу везу! — крикнул он мне. — Без тяжелой артиллерии на этот раз не обойдется!

Он козырнул и тронул своих лошадок.

Лев ОШАНИН

СПОР ГИГАНТОВ

Говорят магнитогорцы:

— Эй, поспорим, брат Урал,

Принимай единоборство.

Чей вернее бьет металл!

Звать к себе могила стала

Фрица недобитого.

Страшен Фрицу рев металла

Нашего магнитного.

— Слава старого Урала, —

Отвечает им Урал, —

Никогда не умирала,

Как Урал не умирал.

Не слыхать от Фрица стало

Гомона бахвальского —

Фриц немеет от металла

Грозного, уральского.

В спор вмешались кузнечане:

— Загляните к нам, друзья, —

В домнах днями и ночами

Плещет грозная струя.

Фрицу холодно и жарко.

Душит пса немецкого

Пламя каждого подарка

Нашего кузнецкого.

В славный спор вмешаться рады —

Неусыпны и грозны —

Молодого Танкограда

Беспокойные сыны.

Нет у Гитлера былого

Гонора солдатского.

Не уйдет он от лихого

Танка танкоградского!

Владимир ПОЛЯКОВ

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ НЕМЕЦ

(Почти стенографическая запись одного допроса)

В штаб вводят пленного.

Это немецкий обер-лейтенант, летчик.

За полчаса до того, как его привезли сюда, он сбросил на колхозные дома восемь пятидесятикилограммовых бомб. Одна из них попала в сельскую школу.

Толсторожий, с треснувшими губами немец стоит перед начальни ком разведки и жадно, как издыхающая щука, глотает воздух.

На столе начальника лежат отобранные у немца документы, изобличающие в нем фашиста-эсэсовца.

Начинается допрос:

— Ваше имя?

— Эрих… Эрих Гаурбах.

— Откуда вы?

— Кто? Я?

— Да, вы.

— Ах, я? Из Кельна.

— Сколько вам лет?

— Кому?

— Вам.

— Ах, мне? Мне 27 лет. Я не совсем здоровый, я…

— Знаем. Расскажите, как вы попали в плен.

— Я не попал.

— Понимаю: вас взяли.

— Нет! Нет! Я добровольно сдался. Когда ваши зенитчики подбили мой самолет, я сразу пошел на снижение. Ко мне подбежали красноармейцы и наставили на меня винтовки, и я тогда сразу решил сдаться в плен.

— Какого вы полка?

— Этого я не знаю. Нам не говорили этого… От нас все скрывали.

— Вы 21-го мюнхенского полка?

— Да.

— Фамилию командира полка вам тоже не говорили?

— Тоже.

— Полковник Штютце?

— Да.

— Так… С каким заданием летели вы?

— Я не знаю.

— Как? Летели и не знали, зачем вы летите?

— Кто?

— Вы.

— Я летел исключительно с целью разведки погоды.

— А бомбы вы зачем несли? Тоже с метеорологической целью?

(Молчит.)

— Ну! Отвечайте! Для чего с вами были бомбы?

(Молчит.)

— Понятно: вам неприятно отвечать на этот вопрос. Эти бомбы вы должны были сбросить на дома мирных жителей?

— Нет! Нет! Немецкие летчики не бросают бомбы на дома… Это нам запрещено… фюрер… приказ…

— Вероятно, поэтому вы и сбросили бомбы на школу?

— На что?

— На школу. Ауф ди шуле.

— Кто? Я?? На школу??? О, майн готт! Это же дети! Маленькие! Имеют папочку и мамочку!.. Я сам имею детки — Фриц и Роззи… Я… Я не могу это вспоминать!.. Я не нарочно… Я нечаянно бросал бомбы… Я хотел…

— Что вы хотели?

(Молчит.)

— Чем занимаются ваши родители?

— Мать я потерял. Она умерла… Я очень плакал в 1932 году…

— Отец?

— Мой отец — рабочий.

— Какой рабочий?

— Текстильщик.

— Что он делал?

— Он имел свой магазин готового платья.

— Понятно. К какой партии вы принадлежали?

— Ни к какой. Честное слово! Ей-богу! Я всегда был в стороне от политики. Я говорил: «Коммунисты — вот это да!..» Я всем говорил: «Товарищи, вступайте в коммунистическую партию…»

— Почему же вы сами в нее не вступили?

— Не успел.

— Вам помешала война?

— Да, да… именно…

— Ну, а до войны?

— А до этой войны я был во Франции.

— И за то, что сбрасывали бомбы на головы французских детей и женщин, вы получили этот «железный крест»?

— Крест я получил случайно. Я даю честное слово, я получил его случайно. Я даю честное слово, я получил его по ошибке!.. Хотели дать другому, а…

— А тут подошли вы?

— Да. Можно задать вопрос?

— Задавайте.

— Что мне сделать, чтобы вы меня приняли в коммунистическую партию и отпустили домой?

— Товарищ конвоирующий, уведите эту дрянь!

Южный фронт

Александр ТВАРДОВСКИЙ

ЧЕМ ФАШИСТОВ ЛУЧШЕ БИТЬ

Где, когда все это было.

Разрешите утаить.

Отвечает дед Данила

На вопрос: чем немцев бить?

Поясняет он ребятам,

Как и что, какая суть:

— Хорошо врага гранатой

Из засады сковырнуть.

Хорошо опять же, братцы, —

Дед ведет степенно речь. —

Ночью к танку подобраться.

Изловчиться и поджечь.

Можно, — молвит дед Данила, —

В хатах, в банях жечь его,

В ход пускать топор и вилы.

Косу — тоже ничего.

Хорошо на воздух миной

Полколонны подшибать,

Но и добрую дубину

Невозбранно применять.

Хорошо из пулемета

Застрочить по немцам в ночь,

Но и шкворнем поработать —

Значит армии помочь.

Хорошо, весьма полезно.

Подобравшись налегке.

Стукнуть чем-нибудь железным

Часового по башке.

В общем, братцы, так ли, сяк ли, —

Только знай, что не робей.

Пулей, палкой, дробью, саблей, —

Только знай, что бей да бей.

В морду, в темя, в брюхо, в спину —

Бей с протягом, бей торчком,

Бей снарядом, бей дубиной.

Бей прикладом и штыком.

С русской сметкою природной,

Выбрав место, выждав срок,

Бей поротно, бей повзводно —

Все войдет в один итог.

(С точки зрения научной,—

В скобках должен заявить, —

Можно также бить поштучно,

Коль сподручно будет бить.)

Бить врага — святое дело.

Как бы ни был он силен,

Бей, кроши его умело,

Чтоб земля под ним горела.

Чтоб бежал, как заяц, он

Из России нашей вон!

Юго-Западный фронт

Вячеслав ШИШКОВ

СТАРУХА

Мы, четыре рядовых бойца, ехали на легковой машине, отвозили из города в штаб прибывшие подарки. Ехали мы осторожно, с оглядкой, так как знали, что впереди нас проскочило на мотоциклах десятка полтора фашистов. И вот перед нами, в перелеске, дорога разбилась на две. Мы остановили машину и не знали, по какой же дороге ехать. Пока мы думали да гадали, раздался вблизи нас резкий окрик:

— Вылазь из самоката! Кажи документы!

Перед нами стояла невысокая присадистая старуха со злым лицом, меж бровей — складка, теплая кофта подвязана веревкой, темная юбка высоко подоткнута — видны болотные новые сапоги, голова по-старушечьи повязана с крива-накосо серой шалью, в руках хворостина. Самая обыкновенная деревенская бабка, каких встречаешь тысячи.

— Бабушка, — сказал я, открывая дверцу. — Скажи, пожалуйста, не знаешь ли, по какой дороге немцы на мотоциклах проскочили?

— Знаю… Документ! — напористо повторила старуха. — Опосля узнаешь и про немцев. Может, вы немцы-то и есть.

— А поди-ка ты, бабушка, знаешь куда? — раздраженно выкрикнул мой товарищ с небритыми, в рыжей щетине щеками. — Только баран, да и то не всякий, своих за немцев может принять.

— Ты зубы-то, рыжеватый, не заговаривай, — сказала старуха гневно, с подозрением косясь на небритого бойца, и, ударив хворостиной по голенищу, крикнула: — Документ!

Мы переглянулись. Сначала нам было смешно, что какая то баба с хворостиной взяла да и остановила среди леса четырех вооруженных молодцов. Затем, пряча улыбку, я уставился смущенным взором в большеротое лицо старухи. Из-под черных густых бровей ее глядели властные черные глаза. В них было столько огня и какой-то подчиняю щей себе воли, что я опешил, и моя рука сама собой потянулась за документом.

Я протянул ей свою бумагу. Прищурясь и полуоткрыв рот, она обнюхала удостоверение широкими волосатыми ноздрями, сложила его вчетверо и сунула за кофту.

— Верни, бабушка, документы-то! — взмолился я. — Да и дорогу поскорей укажи.

— Опосля дорогу укажу… Ну, а ты… Все, все давайте, — наступала старуха на моих спутников.

Небритый рыжий, нервно кривя губы, сказал:

— И не подумаю. Тоже инспектор в юбке. Да вот мы тебя…

— Не больно-то меня испугаешь, рыжеватый! — закричала старуха и вытащила из кармана свисток. — А то вот свистну — из-за каждого куста по мужику выскочит с ружьями да с саблями. За каждым кустом наш партизан сидит.

Отобрав у нас документы и спрятав их за кофту, старуха скомандовала нам:

— Айда за мной! Шагайте к председателю: он разберет. А ты, ямщик, сиди в самокате; ежели вздумаешь поехать, тебя пристрелят наши как миленького, — погрозила она хворостиной шоферу.

Ну, что ж, ничего не поделаешь, мы пошли. Нам все-таки необходимо было знать, по какой дороге проскочили немцы, а упрямая старуха не хотела пока что нам сказать об этом.

Старуха шла впереди протоптанной среди кустарника тропинкой, слегка прихрамывая, — она была от природы колченога, — но продвигалась вперед быстро и — удивительное дело — хоть бы раз оглянулась: ей, очевидно, и в голову не приходило, что мы можем с тыла напасть на нее.

А вот и деревенька вынырнула из-за березовой рощи. Возле большой избы стояли две подводы и оседланный конь. В проем открытой амбарушки было видно, как старик в кожаном фартуке и молодой паренек что-то мастерили над разобранным пулеметом; другой пулемет, готовый к действию, стоял наружи. Тут же бегали курицы, у корыта лежала свинья, окруженная поросятами, на пороге избы умывалась пестрая, корноухая кошка.

— Проходи, граждане, шагай проворней, — сказала старуха.

И мы поднялись по лестнице в избу. В избе было тепло, пахло свежим хлебом и пареной брюквой. За столом сидел горбоносый хозяин со строгим лицом, читал газету.

— Вот, Кузьмич, привела, — сказала бабка, — Пес их ведает, то ли немцы, то ли наши, русские. Вот бумажки ихние, проверь. — И она подала хозяину наши документы.

Тот пронизывающим, хозяйским глазом осмотрел нас с ног до головы, сказал:

— По обличью, кажись, наши, и одеты тоже по всем статьям правильно.

Затем внимательно и шевеля губами прочел наши документы, опять сказал:

— И бумаги правильные, с печатями, подпись гласит верно. Одначе бывает, что…

— А так бывает, что курица петухом запевает, — с горячностью ввязалась бабка, — эвот намеднись русского привели, и святой хрест под рубахой, а он, рыжая тварь, природным немцем оказался. Да под нашего красноармейца вырядился.

— Бывает, бывает, — вздохнув, повторил хозяин. — Всяко бывает. А ну, молодцы, вроде вам экзамена, уж не взыщите. Москву знаете? Как зовется, где звезды да луну с землей показывают?

— Планетарий, — в голос сказали мы.

— Верно, планетарий. А на какой он улице? Ну-ка…

Мы ответили.

— Верно. А как город Пермь теперь зовется? И что за город такой Чкалов?

Мы снова ответили без запинки. Под седыми усами хозяина заиграла самодовольная улыбка, и он уже посматривал на нас со стариковским благодушием:

— Ну еще, уж не взыщите- Вот скажите-ка, сынки, чем клянется воин, когда присягу приносит?

Я, быстро припомнив слова присяги, сказал:

— Воин клянется до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей советской родине и рабоче-крестьянскому правительству.

— Бабка Дарья, — с веселостью возгласил Кузьмич, — проводи молодцов к машине. Наши! Слышь, бабка! Пошарь-ка в Шкафчике, там бутылка живительного, да сметаны в кринке достань из подполья, да хлеба нарежь. А ну, дорогие воины, выпьем по чарочке да подзакусим. А мои-то все партизанят. Всем семейством. До единого!

Пока бабка готовила угощенье, хозяин успел рассказать нам много любопытного:

— Побито нашими ребятами до полутораста фашистов. А вот вроде как трофей — штаны полковничьи. С отрядом забрался в нашу деревню, услыхал, что девки дюже красивые у нас, ну, значит, погулять хотел. А у нас засада… Тут мы ему и показали, как в чужой земле хороводы разводить: при девках из портков вытряхнули. Он после того в лес ударился, а мы вслед ему зверовых собак науськали. То-то было много шуму и веселья!

Через четверть часа мы уже садились в машину. Возле машины стоял вооруженный партизан. Подобревшая старуха, указывая хворостиной, проговорила:

— Вот по этой самой дороге поезжайте, ребятушки. А по той-то не ездите, по той проклятые немцы сегодня прокатили. Ну, счастливо! Прощайте-ка!.. Уж не обессудьте… Прощай, рыжеватенький!..

Василий ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ

КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТ

Он капитаном-лейтенантом

Ходил на нашем корабле

И был всегда немного франтом

И на воде и на земле.

Любовно каждый шов отглажен.

Нигде, ни в чем изъяна нет,

И китель так на нем прилажен,

Что все портные смотрят вслед.

Будь ты девушка,

Будь ты хоть сам комендант, —

Поневоле начнешь любоваться:

Капитан-лейтенант,

Капитан-лейтенант

По-морскому умел одеваться!

Ему всегда везло на дружбу,

Сердец немало он разбил,

Но море и морскую службу

Всего сильнее он любил.

Он занимался водным спортом

И в цель по-снайперски стрелял,

Умел ходить на яхте чертом,

Как дьявол, плавал и нырял.

Даже в боксе он был

И знаток и талант

И владел настоящим ударом.

Капитан-лейтенант,

Капитан-лейтенант

Моряком назывался недаром.

Война — проверка всех талантов.

Геройской доблести компас.

И капитану-лейтенанту

В боях случилось быть не раз.

Он трижды был в тылу фашистов,

Десантом он руководил.

Метался враг, как зверь, неистов,

С ума от ярости сходил.

Но всему вопреки

Шли вперед моряки

За своим боевым командиром.

Капитан-лейтенант,

Капитан-лейтенант

Задал трепки фашистским мундирам!

Он ранен был в плечо и в ногу,

Но неизменно впереди

Он шел подтянуто и строго.

Как на параде он ходил.

И, с честью выполнив заданье,

Явился отдавать рапорт,

Помыт, побрит, как на свиданье,

От боли бел, но духом тверд.

И седой адмирал

С теплотою сказал:

— Я рапортом взволнован, признаться…

Капитан-лейтенант,

Капитан-лейтенант,

Вы геройски умеете драться!

Леонид ЛЕНЧ

ХОРОШЕЕ ВОСПИТАНИЕ

(Сказка)

Родился в одной немецкой фашистской семье сынок.

Пришли профессора — осмотрели младенчика, обнюхали, обмерили, распрабабок его по особому списку проверили до десятого колена туда и обратно и сказали:

— Родители, поздравляем! Сынок ваш — ариец чистых кровей. Молодцы!

— Рады стараться! — сказали родители. — Может, фюрер нам за него хоть фунтик маслица отвалит? А то мы совсем отощали, его рожавши!

— Хлопочите через имперскую канцелярию.

Отхлопотали себе родители фунт масла через эту канцелярию и стали сынка растить.

Пока он сосунком был, без хлопот дело обходилось: сосет младенчик мамашу, и бог с ним! А как подрос, призадумались родители: кого в воспитатели позвать?

Пригласили опять профессоров посоветоваться.

Профессора сказали:

— Поскольку фюрер требует, чтобы немецкая молодежь была похожа на молодых диких зверей с бездной в глазах, постольку вам надо идти в зоологический сад и там среди млекопитающих выбрать для своего сынка подходящих воспитателей.

Родители так и сделали: пошли в зоологический сад.

Приходят — видят: сидит в клетке волк, жрет падаль.

Родители к нему:

— Извините за беспокойство, не можете ли вы, герр волк, сынка нашего воспитать так, как того фюрер требует?

— Могем! — рычит волк.

— А бездна, извиняемся, у вас в глазах имеется?..

— Имеется! На том стоим!

— И у сынка будет бездна?

— Будьте уверены: еще какая! Платить мне будете пять пудов разной падали в месяц. Я очень падаль обожаю.

Согласились родители на эту цену и спрашивают волка:

— А кого еще, герр волк, вы можете из млекопитающих нам порекомендовать в воспитатели сынку?

— Обратитесь к кабану, сиречь к дикой свинье, — через клетку направо, за углом. Очень культурное животное. Потом еще неплохо бы вонючку пригласить, она ему хорошие манеры привьет, но уж больно от нее дух тяжелый идет. Даже мы, звери, и то не выдерживаем.

— Ничего, — сказали родители, — мы выдержим. Зато уж будет у нас сынок — ариец первый сорт! Не возьмет его земное оружие!..

Договорились с кабаном, договорились с вонючкой (ее пригласили раз в неделю приходить и в чистом поле с сынком заниматься), идут по зоологическому саду домой, и вдруг выскакивает из-за куста навстречу им заяц:

— Здравствуйте, родители! Возьмите и меня к вашему сынку в воспитатели.

— А вы нешто тоже с бездной в глазах, герр заяц?

Заяц нахально смеется:

— Бездны у меня нет, я по другой части силен.

Родители переглянулись, и папаша сказал:

— Вы, герр заяц, не хищный зверь. Вы из грызунов. Уши у вас какие-то такие… подозрительные. И бездны в глазах, сами говорите, нету, а потому не взыщите!

Заяц еще нахальнее смеется:

— Пожалеете, родители!

Тут папаша замахнулся на него палкой — заяц как сиганет в кусты, и след его простыл.

Стали дикие звери ходить к молодому фашисту на дом, учить его уму-разуму.

Волк учит, как жертву терзать, вонючка в чистом поле хорошим манерам обучает, а кабан — сиречь дикая свинья — по своей части старается: набросает на пол разные хорошие книжки, нагадит на них и воспитанника своего приглашает:

— Гадь и ты, не стесняйся. Гадь!..

Молодой фашист сначала стеснялся, а потом — ничего, пошло у него дело гладко.

Кабан — сиречь дикая свинья — хвалил его за это:

— Молодец! Теперь рылом вороши!.. Так!.. Еще давай!..

Вырос сынок: в глазах — бездна, дух — тяжелый, книжку видеть не может. Ариец — первый сорт.

Родители не нахвалятся:

— Вырастили сынка — фюреру подарочек.

Тут война началась. Пошел молодой фашист воевать.

Родители за него ничуть не беспокоились:

— Нашего не убьют! У нашего особое воспитание. Его земное оружие не возьмет!..

На Западе воевал молодой фашист — ничего, обошлось.

Послали его на Восток.

Через месяц приходит сообщение из полка:

«Ваш сын убит. Наш полк русские разбили, кое-кто убежал, а сынок ваш тяжелым на ногу оказался — не успел. Так и помер — с бездной в глазах!»

Заплакали родители. Пошли в зоологический сад, говорят волку:

— Герр волк, как же так — сынка-то убили?

Сидит волк, здоровый, клыкастый, жрет падаль. В глазах бездна.

— Подумаешь, — говорит, — убили! Нового родите…

— Не родим, — говорят родители, — старые мы уже. Как же быть теперь, герр волк?

Волк морду воротит:

— Это меня не касается.

Пошли к кабану — он даже слушать не хочет. Пошли к вонючке — она только пахнет, слова путного от нее не добьешься.

Идут родители домой, горюют. Вдруг выскакивает из-за куста тот самый заяц:

— Здравствуйте, родители! Говорил я вам: пожалеете, что меня не пригласили. Так оно и вышло.

— В чем же наша промашка, герр заяц?

— В том промашка, — говорит заяц, — что вы хотели из сынка дикого зверя сделать, чтобы он человека мог в войне одолеть. А того не бывает. Зверю человека не одолеть. Надо было меня взять — я бы его хоть ноги уносить научил. А то другие убежали, а он нет. Вот вам и бездна!..

Сказал — ив кусты. Только его и видели.

Переглянулись родители и заплакали еще горше. Да слезами горю не поможешь!..

Агния БАРТО

ПИСЬМО СТАРШЕМУ БРАТУ

Мы письмо тебе писали

В адрес почты полевой,

Мы письмо тебе писали,

Вдруг пришел товарищ твой.

На петлицах по две шпалы.

Две медали у него.

Он сказал мне:

— Здравствуй, малый!

Я от брата твоего.

— Жив ли он? —

Спросила мама.—

Жив ли он?

Скажите прямо…

Я моргал ему глазами,

Делал знаки, как умел:

«Говорить не надо маме:

Мама белая, как мел!»

Он сказал:

— Даю вам слово,

Ваш Андрей совсем здоров.

Он уж ходит по палате

С разрешенья докторов.

Ты, Андрюша, сильно ранен,

Но опять стремишься в бой.

Ты воюешь с докторами…

Так сказал товарищ твой.

Дорогой мой брат Андрей.

Поправляйся поскорей,

Выздоравливай, Андрюша,

И опять фашистов бей!

Дорогой мой брат Андрюша,

А у нас совсем тепло,

Я собрал цветного лома

Сто четырнадцать кило.

Дорогой мой брат Андрюша,

От ребят тебе привет.

Написал бы я побольше.

Только места больше нет.

Константин СИМОНОВ

СЧАСТЛИВЫЙ ПАРАШЮТ

Господину капитану Константину Георгяну неслыханно повезло: ему попался испорченный парашют. Представьте себе, прекрасный немецкий парашют, но только испорченный. Да, испорченный — именно в этом-то и было все счастье. Потому что, если бы он не был испорчен…

Впрочем, если бы он не был испорчен, то это была бы слишком страшная история, и главное, господин капитан никому бы не мог рассказать, потому что он был бы не господином капитаном, а холодным, бесчувственным трупом.

Впрочем, давайте по порядку. Господин капитан Константин Георгян — не кто иной, как командир 56-й румынской истребительной эскадрильи. Правда, у румын вовсе никогда и не бывало столько истребительных эскадрилий, и цифра эта поставлена была исключи тельно для пущей храбрости: все-таки легче пропадать, когда знаешь, что ты не первая, а 56-я эскадрилья. Но, так или иначе, господин капитан командовал именно 56-й румынской эскадрильей. Почему не 556-й и не 1056-й, этого господин капитан не знал.

У господина капитана был парашют. Каковой парашют господин капитан однажды ночью слегка подпортил. Мы не знаем, как именно он его портил, может быть, тыкал ножиком, может быть, делал с ним еще что-нибудь в этом роде, но, так или иначе, после этой процедуры его парашют должен был иметь повышенную скорость вместо нормальной. А именно — десять метров в секунду.

Нужно отметить, что господин капитан отнюдь не был ни самоубийцей, ни любителем скоростных прыжков. Наоборот, как впоследствии выяснилось, он был самым предусмотрительным человеком во всей румынской авиации. В чем же дело? А в том, что румынским летчикам приказано расстреливать в воздухе своих товарищей, если те будут сбрасываться на парашютах над чужой территорией.

Вот это обстоятельство основательно запомнил господин капитан, когда дырявил свой парашют. Попросту говоря, капитану была охота жить — чувство довольно естественное в человеке вообще, а в румынском капитане особенно.

И вот, когда, произведя очередной неудачный налет на город, господин капитан получил в виде подарка снизу вполне доброкачественный советский снаряд прямо в пузо своего вполне недоброкачественного румынского самолета, то он, благословясь и недолго раздумывая, сиганул со своего самолета вниз, беспокоясь только о том, достаточно ли он испортил свой парашют.

Оказалось, что достаточно. Не успели его добрые друзья из эскадрильи хорошенько примериться, чтобы прострочить его из своих пулеметов, как, к их удивлению, хитрый капитан камнем пошел вниз.

Будучи натренированными стрелять по своим парашютистам при скорости падения пять метров в секунду, храбрые румынские асы растерялись при виде такого трюкового прыжка. И пока они пытались приспособиться к новой, так сказать, боевой обстановке, предусмотрительный капитан камнем летел вниз на советскую территорию, посылая воздушные поцелуи своим заботливым коллегам по эскадрилье.

Правда, при снижении он несколько повредил себе обе ноги и вывихнул руку, но это было только незначительным лишением. Приземлившись, он немедленно поднял руки тем автоматическим движением, которое так свойственно румынам, и бодро и радостно сдался в плен.

Его нельзя упрекнуть в неблагодарности. Первые его слова благодарности были обращены к своему счастливому парашюту.

— Хорошая штука! — сказал он, поглаживая рукой шелковую ткань. — Испорчена ровно настолько, насколько это нужно для того, чтобы сохранить жизнь.

Впоследствии капитан пребывал все в том же счастливом настроении и только жалел, что, будучи пионером в этом деле, не успел передать свой боевой опыт другим румынским истребителям.

Впрочем, я слышал, что в лагере для военнопленных ему предоставили возможность написать домой открытое письмо на эту весьма актуальную для румынских асов тему.

Такова правдивая история о храбром капитане Константине Георгяне и о его счастливом парашюте.

Южный фронт

Рис. КУКРЫНИКСЫ

Есть на Волге утес!

Александр ПРОКОФЬЕВ

ВАСЯ ПРОШКИН

Все пути и все дорожки

Видел в битвах с немчурой

Развеселый Вася Прошкин —

Красной Армин герой.

Верный друг, товарищ славный,

Богатырь — сажень в плечах.

Разбитной Василий Павлыч —

Балагур и весельчак.

Про него на всех привалах

Говорила молодежь:

— Вася — он боец бывалый,

С Васей, брат, не пропадешь!

Как раскинет он трехрядку.

Дробью в пол нога стучи!

— Он москвич по всей ухватке, —

Говорили москвичи.

С Васей дружба не в накладке,

У него орлиный взгляд.

— Он, конечно, ленинградец, —

Ленинградцы говорят.

Все у Прошкина играет

Все дела ему легки.

— Он туляк, его мы знаем, —

В спор вступали туляки.

Вася спор кончает ловко,

У него лукавый вид.

— Я, товарищи, орловский,—

Он ребятам говорит,—

Но не надо брови хмурить,

Я, как тульские, упрям.

Ленинградец по натуре

И москвич по всем статьям!..

Вдаль плывут, бегут дорожки,

Пропадают за горой…

Ай да Вася, Вася Прошкин, —

Красной Армии герой!

Ленинград

Василий АРДАМАТСКИЙ

ПОСЛЕДНИЙ РАУНД БЕРНГАРДТА

Последний и решающий раунд начался в два часа ночи. До этого, как говорят боксеры, противники прощупывали друг у друга слабые места.

Участниками этого необыкновенного боксерского состязания были известный немецкий боксер Густав Бернгардт и человек, временно пожелавший остаться инкогнито.

Необыкновенность состязания была во всем. Правила боя были такие: противники могли применять любой прием. Больше того — им разрешалось использовать в драке любое оружие, они могли кусать друг друга… Словом, участникам состязания разрешалось все! Никаких запрещенных приемов!

Состязание происходило при очень скудном освещении. Зрители могли видеть только силуэты дерущихся. Вы можете себе представить, с каким захватывающим интересом наблюдали они эту необыкновенную драку.

Итак, решающий раунд начался в два часа ночи. Положение противников такое: Бернгардт спокойно стоит, широко расставив ноги, всей своей фигурой выражая презрение к опасности. Человек, пожелавший остаться неизвестным, находится от него в пяти шагах. Он лежит, словно дразня Бернгардта: дескать, ну смотри, я уже лежу на земле, бросайся на меня. Но Бернгардт, видимо, не хочет нападать первым. Он продолжает стоять, но, видимо, для того, чтобы еще больше сказать о своем презрении к противнику, он начинает мурлыкать песенку: «Моя милая очень строга, но я умею сделать ее ласковой».

Возможно, что именно эта песенка вывела из терпения человека-инкогнито. Он быстро вскочил и одним прыжком оказался рядом с Бернгардтом. Ловкий удар по ногам — и Густав Бернгардт валится на пол… Виноват, он валится на снег и притом в канаву…

…Извини меня, читатель, за маленькую интригу. Все дело в том, что это происходит на войне, недалеко от Ладожского озера. Густав Бернгардт — это известный немецкий боксер, находившийся на военной службе в германской армии, а человек-инкогнито — это красноармеец Кораблев. Зрители — четверо красноармейцев, которые вместе с Кораблевым были в глубокой ночной разведке.

Густав Бернгардт стоял в дозоре у дороги, и на него напоролись наши разведчики. Решили: надо взять немца втихую и живьем доставить к себе. Операцию взялся выполнить Кораблев.

Конечно, если бы он знал о том, что ему придется иметь дело с известным немецким боксером, он, может быть, не решился бы на единоборство, но он узнал об этом только на другой день, в штабе своей части, а сейчас ему приходилось туго. Правда, он занял выигрышное положение: он сел верхом на сбитого с ног Бернгардта и не давал ему приподняться.

Немецкий боксер защищался отчаянно, он пытался бить Кораблева локтями, головой, ногами. Зачем говорить «пытался»? Он довольно больно бил Кораблева. Однако сбросить с себя красноармейца Бернгардту не удавалось. Тогда знаменитый боксер начал кричать, звать на помощь.

— Этого еще не хватало! — Кораблев взял боксера за горло и очень быстро убедил его в том, что крик этот не только бесполезен, но даже может плохо отразиться на здоровье боксера.

Когда красноармейцы узнали, какого гуся поймали разведчики, Кораблев стал знаменитостью. И с этого времени за ним в части укрепилось прозвище «боксер».

Конечно, Кораблев вправе считать себя боксером: в конце концов из-за него окончилась спортивная карьера знаменитого мастера кожаной перчатки.

Ленинградский фронт

Михаил МАТУСОВСКИЙ

НЕМЕЦ

Со школьных лет приученный к разбою,

С пустой душой, затянутый в ремни,

Вот он стоит живой перед тобою.

В глаза его стеклянные взгляни.

На нем висит тяжелый парабеллум.

Подкованы железом башмаки.

Он, грабя и пытая, между делом

Лирические пишет дневники.

Ему не спится ночью от кошмаров,

Он утром просыпается в бреду.

Он греет руки на кострах пожаров,

Средь виселиц гуляет, как в саду…

Он жив еще. Так будь готов к расплате

За слезы наших женщин и детей,

В твоем надежном русском автомате

Готовы к бою семьдесят смертей.

Там, где сидел он, пахнет горьким чадом,

Там, где прошел он, каждый лист засох.

Свали его, добей его прикладом,

И пусть над ним растет чертополох.

И раненый, не дай ему покоя:

Ты должен жить, ты должен устоять.

Найди его разящею рукою

И острый нож всади по рукоять!

Северо-Западный фронт

Братья ТУР

СКАНДАЛ В ШАЛМАНЕ

В кабинете у нашего знакомого следователя мы видели однажды вора. Сидя в кресле, он горько плакал, растирая грязным кулаком голубые жуликоватые глаза. Признаться, мы были растроганы этим бурным проявлением раскаяния.

— Что, старина, совесть мучает? — спросили мы.

— Да, — тоскливо ответил вор, — она самая…

И захныкал еще жалостливей:

— Что я наделал! Ведь я же потерян отныне для общества. Ведь этого же мне не простят.

— Ну, ничего, — возразили мы, — исправитесь. Усердным трудом и воздержанием от преступления вы, несомненно, заслужите прощение.

— Нет! Такие вещи не прощают… — мрачно сказал ворюга, шмыгнув носом.

— Что же вы такое натворили? — в ужасе спросили мы, отшатнувшись от этого исчадия ада. — Вырезали семью? Убили свою матушку? Ограбили отделение банка?

— Хуже, — пробормотало исчадие. — Перед самым моим арестом я имел глупость спереть часы у товарища…

Ища сочувствия, он бурно зарыдал чистыми, младенческими слезами:

— Эх, да вам меня не понять!.. Понимаете, у своего украл! Меня же теперь ни в один шалман не пустят!..

У уголовников есть своя этика. Она строга и взыскательна. Укравший у «своего» считается парием и скотом даже в мире профессиональных жуликов. Он, так сказать, выродок среди мерзавцев и мерзавец среди выродков. И нет ему места даже в шалмане, то есть на воровской квартире.

И только у одного вида уголовников — у немецких эсэсовцев — отсутствует даже такая примитивная этика.

Командир 11-й роты 1-го пехотного полка дивизии СС «Мертвая голова» издал приказ по роте (№ 12), гласящий:

«С тех пор как я возвратился из госпиталя, я не узнаю моей роты, моей старой 11-й роты. Мне порой кажется, что я командую сбродом мошенников, а не ротой СС, которая как будто является отборной частью немецкого народа».

Хозяин воровской квартиры вернулся после отлучки и не узнает своих молодчиков. Боже, что творится в притоне.

«Случаи воровства участились. Я не могу надеяться ни на одного из моих людей или оказывать ему доверие, ибо бывает, что даже самого меня обкрадывают тем или иным образом».

Вот это уже совсем выводит из себя беднягу командира. Он взбешен. Стоило ему отлучиться на минутку, как у него из-под носа слямзили добычу. Если эти скоты-солдаты будут так бессовестно таскать, то что же останется, черт возьми, на его долю?!

«Для неисправимых преступников, — грозится дальше ротный командир, — я не знаю пощады и перевожу их в «скопище потерянных». Это сводная группа, в которой состоят исключительно воры, дезертиры и прочие негодяи, чья честь может быть восстановлена только милостивой пулей врага.

В виде наказания за разные жульнические дела:

1. Передаю в военный суд дело о воровстве на стрелка Эшмана из 2-го взвода. Одновременно ходатайствую о его переводе в «скопище потерянных».

2. Отменяю впредь поощрительные отпуска солдатам в обоз, ибо старшие стрелки СС Гартман (1-й взвод), Варзер (2-й взвод), стрелок СС Холингер (3-й взвод), будучи в обозе, нашли нужным сразу же проявить свою признательность за гостеприимство тем, что уворовали масло и колбасу».

Караул! Северные рыцари сперли колбасу! И, доведенный до отчаяния, отец-командир с трогательной непосредственностью восклицает:

«Пусть даже полроты придется перевести в «скопище потерянных», чем терпеть все это безобразие! Лучше уж не командовать ротой, чем иметь дело с такими людьми!

Настоящий приказ прочитать командирам взводов перед строем отделений.

Гауптштурмфюрер и командир роты Вебер».

Чистые, детские слезы катятся из голубых глаз бандита. Полная деморализация и разложение в еще недавно безоблачно ясном и добропорядочном шалмане. Вор у вора отмычку украл.

Шум доносится из воровского шалмана. Передравшаяся жулябия вцепилась друг другу в носы, волосы и глаза. Пусть их дерутся! Скоро «милостивая» пуля советского бойца раз и навсегда прекратит эту перебранку бандитов!

Северо-Западный фронт

Сергей ШВЕЦОВ

КАК ДОСТАЛИ «ЯЗЫКА»

ПРИ ПОМОЩИ «ПЕТУХА

Разведчики Шелгунов и Кондратьев пошли за «языком». На окраине деревни они заметили часового. Кондратьеву пришла в голову дерзкая мысль. Он пробрался в сарай и закричал оттуда по-петушиному. Это привлекло внимание немца, видимо, соскучившегося по курятине. Он полез в сарай. Кондратьев неожиданно набросился на немца и взял его в плен.

На деревне все уснули,

Улеглись и стар и мал,

Фриц стоял на карауле,

О курятине мечтал.

Жизнь ему казалась адом,

Был язык от жажды сух…

Вдруг он слышит: где-то рядом

Кукарекает петух.

Потекла слюна у Фрица.

Бросив пост, в сарай летит,

Чтоб домашней вкусной птицей

Утолить свой аппетит.

Только… Что за чертовщина?

Фриц не ждал подобных сцен:

Перед ним стоит мужчина

И велит сдаваться в плен!

Фриц, внимая русской речи,

Шепчет: «Что за чепуха?!»

Перед ним стоит разведчик,

И не видно петуха.

…Над деревней солнце встало.

Сгинул Фриц: ищи-свищи!

О курятине мечтал он,

А попал, как кур, во щи!

Западный фронт

Лев НИКУЛИН

ОЧКИ

Мы расположились на ночлег в походной палатке. После лесной дороги, после горячего дня людей охватила усталость. Молчали даже самые разговорчивые собеседники. И в этой тишине вдруг прозвучал веселый голос:

— А кто мне обещал бензин для зажигалки?

У входа, придерживая полотнище палатки, стоял рослый командир в бурке и шапке-кубанке. Ничего необычного не было в его облике. И только странными казались на этом лице воина очки, очки в щегольской золотой оправе, — такие носят люди, заботящиеся о своей внешности.

— Военврач второго ранга Шатов, — сказал, знакомясь, вошедший и повторил свою просьбу о бензине для зажигалки.

Старший лейтенант, летчик, один из обитателей палатки, потянулся было к походной сумке, но вдруг остановился и сказал:

— Бензин вам будет, но только расскажите историю с очками.

И доктор Шатов охотно рассказал следующее:

— В этих местах существует старая шуточная поговорка: «Бог создал небо и землю, а черт — Дорогобуж, Ельню и Смоленскую губернию». В Дорогобуже и Ельне мне бывать не пришлось, но смоленские леса я хорошо знаю. И особенно смоленские лесные тропы. Кроме того, именно в этих лесах я пробыл девять дней в плену у проклятых фрицев. Вспоминать об этом невесело, но конец этой истории был хороший, и потому я ее рассказываю. Наш госпиталь вывез почти всех раненых после тяжелых осенних боев. У меня на руках осталось восемь человек; все они были ранены тяжело, и двинуть их с места было невозможно. Я получил приказ остаться с моими ранеными в глухой деревеньке и ждать, когда удастся вывезти нас на самолете. Однако сделать это не удалось: черт занес раньше времени в это глухое место фрицев-мотоциклистов. И мы попали в плен. Мы пережили побои, унижения, голод, гибель товарищей, однако надо сказать, что с первой минуты, как я увидел немцев, мне показалось, что им не до нас. Этим я объясняю то, что они не успели истребить нас до одного человека. Однажды утром молодой краснощекий и прыщеватый обер-лейтенант зашел в наш сарай и сказал, обращаясь ко мне, знающему немецкий язык:

— Переведите им. Вчера убежали двое пленных, за это ответили головой все, кто им помогал. То же будет и с вами, если кто-нибудь убежит.

Я сказал фрицу, что здесь только тяжелораненые, они передвигаться не могут и его предупреждение можно считать лишним. Он поглядел на меня зеленоватыми злыми глазами, задумался и сказал:

— Да, но вы как будто вполне здоровы.

Я молчал: стоило ли разговаривать с таким болваном? И оберлейтенант продолжал:

— Но вы, кажется, близоруки? — он показал на мои старенькие роговые очки.

— Очень близорук, — подтвердил я, не понимая, какое это имеет отношение к нашему разговору.

И тогда розовощекий фриц вдруг снял с моего носа очки, изломал оправу на части и раздавил каблуком стекла. После этого он повернулся ко мне спиной и вышел.

Я стоял ошеломленный, не понимая, что произошло. Но пять минут спустя я понял, зачем ему понадобилось изломать мои очки: без очков я не видел ничего впереди себя на расстоянии десяти шагов.

Утром на девятый день плена мы услышали треск автоматов, разрывы ручных гранат, отчаянные вопли фрицев и крики «ура». Десять минут спустя я обнимал рослого конника-гвардейца. Нас освободили конногвардейцы — участники легендарного рейда в тылу врага. С этого дня я странствовал вместе с конногвардейцами, доставлял им немало хлопот своей близорукостью и развлекал их рассказом о том, как ныне покойный обер-лейтенант сломал мои очки. Но однажды на рассвете конники перехватили немецкий обоз. Чего только не было в этом обозе! Награбленный в Бельгии шоколад, норвежские селедки, греческие сигареты и, главное, что обрадовало всех нас, — перевязочные материалы и медикаменты. В ту минуту, когда я копался во всем этом богатстве, меня окликнули. Командир эскадрона Сушкин поставил передо мной ящик. В нем были очки — множество пар очков и пенсне самых разнообразных фасонов и в самых разнообразных оправах, и, кроме того, были стекла — хорошие, цейссовские стекла.

Сушкин выбрал вот эту самую оправу, которую вы видите на мне. Это его вкус. Я взял их, чтобы не обижать лейтенанта Сушкина. Надеюсь, теперь вы понимаете, что такое очки для близорукого человека. Привет…

И военврач 2-го ранга Шатов, осторожно поправив на носу очки в золотой оправе, вышел из палатки.

Рассказ этот — сущая правда. Автор изменил только фамилию действующего лица этого рассказа.

Александр ЯШИН

ТАК ДЕРЖАТЬ!

Три «кукушки» на опушке

Нас хотели взять «на пушку»:

Дескать, вы окружены,

Дескать, сдаться вы должны!

Моряки не таковы,

Моряки идут «на вы»,

В лес на стрекот автоматов

По траве пополз Горбатов.

Одного поймал на мушку.

Сбил другого в ту же кружку,

Третий крикнул:

— Добрый бог!

И нырнул с верхушки в мох.

Чуть кряхтя от автоматов,

Вышел из лесу Горбатов

И сказал нам:

— Так держать!

Будем сами окружать.

Краснознаменный Балтийский флот

Ираклий АНДРОНИКОВ

ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА

Разные мне приходилось слышать истории, но такой, откровенно скажу, не слыхал. Рассказывал мне ее разведчик Толстов, Алексей Никодимович. Вот она вам слово в слово:

— Надо вам заметить, что гражданская моя специальность — сторож на городском кладбище. Вот я вижу: вы улыбаетесь! А это я к тому говорю, что к работе разведчика я никакого отношения прежде не имел.

Когда попал я в разведотряд, стал ходить за «языками». Дело это для меня было непривычное, но ничего: привык, наловчился. Первый случай, правда, был не очень удачный. Схватил я немца — он вырвался. Я в него гранатой. Получился из «языка» покойник. Поэтому я вам про другой случай расскажу.

Пошли мы опять за «языком»: я, Плетушкин и Кругликов. Наскочили на здоровенный отряд. Нас трое. Немцев штук двадцать.

Действовали мы, в общем, неплохо. Перебили, наверное, половину и поползли, куда было условлено. И тут со мной неполадка вышла: только отполз — долбануло меня чем-то по голове. В глазах стало темно, как в могиле. Пока я, как говорится, удивлялся и приводил мысли в порядок, отволокли меня немцы довольно далеко.

Привели на допрос. Ничего, говорю, вы от меня не узнаете, кроме того, что я сам пожелаю сказать. Зовут меня Толстов Алексей Никодимович. По национальности я русский. Родной мой язык — русский. И во рту у меня русский язык, присягу не нарушает. Я знаю, вы меня расстреляете, но и вам не уйти живыми: похоронят вас советские бойцы по первому разряду.

Повели меня на расстрел обер-лейтенант и пять рядовых. Дошли до опушки леса, суют мне в руки лопату: «Копай!» Дело привычное. Стал рыть могилу. Горка земли растет, а я поглядываю на фрицев. «Эх, думаю, какие «языки» пропадают. Никакой из меня разведчик не вышел». А обер-лейтенант смотрит в яму и торопит: «Шнель, шнель!» Я ему руками показываю: «Не учи, мол, сам знаю».

Рою себе могилу и вдруг слышу: летят. Засуетились немцы. Попадали носами в землю. Ну, думаю, наши! И вдруг тффффииииюууу!.. Как ахнет! По самой опушке. Я пригнулся в могиле, только успел подумать: «Ладную я себе щель выкопал!» — как свистнет! Меня только землей закидало. Могила спасла! Вот получилось правильное взаимодействие наших воздушных сил с отдельным разведчиком в глубоком тылу. Я тем более доволен, что обер-лейтенант оказался потом разговорчивым и дал в штабе очень ценные сведения. Уж я ему устроил вынос! До самых наших окопов тащил на себе. Он даже не пикнул ни разу: молчал, как покойник на панихиде. А в сумке у него карта оказалась. Артиллерия наша через два часа накрыла их огневые точки, как дубовой крышкой… Ну, а что касается других пятерых немцев, то могила для них там готова. Глубокая такая, квадратная, в общем, на любителя могила. Толстов рыл! Одним словом, считаю, что это лучшая из всех вырытых мною могил!

Калининский фронт

1943

Николай АСЕЕВ

ЛЕЙ, НЕ ЖАЛЕЙ

Гитлеровская газета Ангриф» опубликовала статью одного из видных главарей гитлеровской банды — Лея, полную жалоб на отсутствие у немцев стойкости и на распространение в стране панических настроений.

Не было насмешки злее,

Чем унылый голос Лея.

Раньше рыкали, как звери,

Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Геринг,

А теперь четыре «Г»

Речь доверили слуге.

Сами губы клеем склея,

Выпускают мямлить Лея.

Не о славе и жестокости —

Разговор зашел о стойкости,

Не о расе белокурой

Раздается возглас хмурый.

Видно, «племени господ»

Прошибает спину пот.

Видно, туго всей компанийке:

Начинают ныть о панике.,

Ослабели немцы нервами,

Поистратились резервами.

Гитлер, Геринг, Гиммлер, Геббельс

Нынче выступать колеблются.

Брешь пробита во враге:

Нагло хвастаться не смеют.

Пусть же все четыре «Г»

Вместе с Леем околеют!

Давид ЗАСЛАВСКИЙ

СТРАТЕГИЯ НЕМЕЦКОГО ОСЛА

В древнем Риме говорили: армия баранов, которой командует лев, сильнее, чем армия львов, которой командует баран.

Гитлеровская армия — это армия волков, которыми командует осел. Чем занята теперь вся немецко-фашистская пропаганда? Она усиленно прячет ослиные уши Гитлера. Но они торчат в районе Сталинграда, под Воронежем и Ленинградом, на Северном Кавказе. Всюду бегут немецкие волки, итальянские шакалы, разные прочие дикие псы и свиньи. Осел бежит впереди всех. Этого не скроешь. Это видно всему миру и становится ясно немецкому народу.

Гитлеровские лгуны кричат, что немцы отступают по своей доброй воле, что это они «выпрямляют» фронт.

Не бегут, а выпрямляют!

«Не вмер Данило, болячка задавила». Эта народная пословица относится к людям, которые смертельно бояться слова «смерть». Гитлеровцы смертельно боятся слова «поражение». Они выдумывают самые мудреные и нелепые слова, лишь бы избежать слова «поражение».

Признать, что Гитлер потерпел поражение, — значит, развенчать Гитлера. Это значит убить Гитлера.

Некогда египтяне возвели в божество быка. Они называли быка священным Аписом, поклонялись быку и верили в его божественную мудрость. Но пришел час, когда весь народ увидел в своем боге простого, самого обыкновенного быка.

Приближается час, когда весь немецкий народ увидит в Гитлере простого, самого обыкновенного немецкого осла. Красная Армия разрушила ореол непобедимости германской армии уже в первые месяцы войны. Теперь Красная Армия разрушает ореол германской стратегии. Она разоблачает осла в верховном главнокомандующем германской армии.

Поражение немцев в районе Сталинграда, окружение и уничтожение 22 отборных немецких дивизий — это неудача одного немецкого генерала.

Поражение немцев в излучине Дона, в среднем его течении, — это неудача другого немецкого генерала.

Поражение немцев в районе Ленинграда, прорыв блокады — это неудача третьего немецкого генерала.

Поражение немцев в районе Моздока и Владикавказа, поспешное бегство немцев из захваченных районов Кавказа — это неудача четвертого немецкого генерала.

Поражение немцев в районе Элисты, бегство немцев из обширных пространств, прилегающих к нижнему течению Волги, — это неудача пятого немецкого генерала.

А все эти неудачи первого, второго, третьего, четвертого, пятого, шестого, десятого, двадцатого немецких генералов есть оглушительный провал Гитлера.

Разбиты Красной Армией не только немецкие дивизии: разбита вся стратегия гитлеровского командования. У немцев бывали и еще могут быть частичные и временные успехи. Немцы не выполнили ни одного своего стратегического плана. Вся их война на советско-германском фронте — это провал и неудача гитлеровских военных замыслов.

Суворов говорил: «Все удача, да удача, — помилуй бог, надо немного и ума!»

О Гитлере надо сказать: «Все неудача и неудача — черт возьми! — слишком много глупости!»

Сумасбродство, нереальность планов Гитлера — вот одна из причин провала немцев. В гитлеровской стратегии соединились идиотское высокомерие и первобытное невежество. Немцы сунулись в Советскую страну, переоценив свои силы и недооценив силу советского народа.

В баснях всех народов осел самоуверен и глуп. Таков он и в германской военной действительности. Адольф фон Эзель — по-немецки Адольф-осел ведет германскую армию к окончательному и неминуемому поражению.

Сергей МИХАЛКОВ

«ТИГР»

Подбитый пушкою двух русских молодцов

В день одного великого сраженья.

Тяжелый танк попал в конце концов

На выставку трофейных образцов

Немецкого вооруженья.

Открылась выставка. И хлынул тут народ,

Чтобы своими посмотреть глазами

На то, что было добыто с боями

За 41–43 год.

Кто в первый день здесь не перебывал

В аллеях самолетов и орудий?!

Из павильонов выходили люди

И шли потом туда, где «тигр» стоял.

И вот одна с ребенком на руках.

Работница, а может быть, крестьянка,

Увидев танк, пошла навстречу танку,

И подошла, и стала в двух шагах.

Простая женщина! Что думала она,

Смотря на чудище, разбитое снарядом?..

Стал в это время с нею рядом

Артиллерист. По званью старшина

«Не бойся, мать! Не больно страшный зверь!

Мы научились бить по этой стали.

Нам эти «тигры» не страшны теперь,

Они для нас вполне ручные стали!»

Уже прошел десяток тысяч ног

По выставке. Уже дождем смочило

За этот день натоптанный песок,

А женщина домой не уходила.

По-прежнему она с ребенком на руках

Стояла перед грозной черепахой.

И на лице ее — ни тени страха.

Я гордость строгую прочел в ее глазах.

Владимир МАСС

ВСЕ ИДЕТ, КАК ПОЛАГАЕТСЯ

С мрачной миною на физии

Гитлер бродит, удручен:

Мрут немецкие дивизии,

Их теснят со всех сторон.

Для фашизма начинается

Роковой, смертельный год.

Враг упорно отбивается,

Но кольцо за ним смыкается, —

Словом, все, как полагается,

Очень правильно идет.

И Орловские и Брянские

Ощетинились леса.

Там отряды партизанские

Проявляют чудеса:

Эшелон подстерегается

И пускается в расход.

Штаб с фашистами взрывается,

А отряд опять скрывается, —

Словом, все, как полагается,

Очень правильно идет.

Чтоб успешней шли сражения,

Чтоб воздать врагам втройне,

Кто имеет сбережения,

Их спешит отдать стране.

Много денег посылается

На страны текущий счет,

Танк за танком появляется

И дивизиям вручается, —

Словом, все, как полагается.

Очень правильно идет!

Наше дело — дело правое.

Потому мы и сильны,

И немеркнущею славою

Наши дни озарены.

Час возмездья приближается!

Лозунг наш таков: «Вперед!»

Наступленье продолжается,

Ну, а это называется:

Все идет, как полагается,

Очень правильно идет.

Виктор АРДОВ

КАПРИЗНЫЙ БОЛЬНОЙ

А про нас в газетах два раза писали, что, мол, части генерал-майора такого-то заняли город такой-то. И аккурат, когда мы брали второй-то город, меня ранило в левую ногу.

Сперва — пока, значит, рана была свежая да проверяли ее доктора, — я ничего, терпел. А как стало подживать, ну, чувствую — невмоготу мне сидеть в госпитале, когда наша рота наступает! Тем более, ранение легкое: пуля прошла насквозь, одна мякоть задета. И заживает хорошо. Стал я просить у врача: дескать, отправьте меня обратно в часть.

Врач говорит:

— Состояние вашего здоровья этого не дозволяет.

Что ты будешь делать… Подумал я, подумал и решил этого врача провести. А как? Вот как. Иду к начальнику хирургического отделения и говорю ему.

— Имею жалобу. Задерживают меня у вас в госпитале, хотя здоровье мое поправилось.

Начальник отделения спрашивает:

— Куда вас ранило?

— В правую ногу, товарищ военврач.

То есть ранило меня в левую ногу. Но так как еще в финскую войну имел я 17 ранений от одной мины, то я теперь на любом месте могу показать заживленную рану. Вот и тут: показываю начальнику отделения правую икру со старым шрамом.

— Да, — говорит, — нога у вас вполне зажила. Скажите, чтобы мне прислали вашу историю болезни…

И от радости я тут, братцы, сглупил. Мне бы, не торопясь, уйти, боком как-нибудь… А я ка-ак кинулся рысью за своими бумагами. Начальник отделения кричит:

— Стойте! А почему вы на левую ногу хромаете?

— Н-нет, — говорю, — чччто вы… Это вам сзади кажется…

— А ну-ка, покажите мне левую ногу…

В общем, не удался мой номер. Но я все-таки своей мысли не оставил.

Четыре дня думал. И придумал вот что. нашел я в одной палате бойца, у которого, на мое счастье, была старая рана на левой ноге, а новая — на правой руке. И тоже ему охота поскорее воевать. Вот мы и уговорились с ним: пойдем мы к самому начальнику госпиталя, и тут я назовусь его фамилией, а он — моей. С меня, значит, будут спрашивать раненую руку — а у меня и на руке есть ранение от финской мины. У него будут проверять левую ногу, а на ней — тоже зажившая рана. Здорово придумано? Нет, чего говорить: здорово!

Хорошо. Вот идем мы к начальнику госпиталя. А в канцелярии нам говорят:

— Подождите, у начальника сейчас сидит генерал.

Ну, ждем. Потом выходит начгоспиталя, спрашивает:

— Вам чего, бойцы?

— Так и так, — докладываем, — задерживают нас обоих. Желаем обратно на фронт.

Начальник говорит:

— А ну, покажите раны. А вы, сестра, пошлите за ихними историями болезни… Н-да… с такой рукой, товарищ боец (это он мне), вас задержали в госпитале года на полтора-два… Так, что ли? Рана-то у вас сорокового года, не моложе.

Понимаете, какой дошлый начальник? Сразу увидел, что рана старая!

А тут еще как на грех из нашей палаты сиделка приносит мою историю болезни и шепчет ему, начальнику:

— Это наш больной — Елисеев, он такой капризный, такой нервный, все он хочет убежать от нас.

Начальник спрашивает уже нас обоих:

— Позвольте, кто из вас ранен в ногу? Кто из вас Елисеев?

Я показываю пальцем на своего напарника и говорю:

— Он — Елисеев!

А напарник, видать, уже сдрейфил и на меня пальцем:

— Елисеев — он!

Я говорю ему:

— Елисеев, как тебе не стыдно?

А он:

— Сам ты Елисеев!

А начальник госпиталя, я смотрю, кровью наливается:

— Коменданта, — говорит, — ко мне!

И вдруг из кабинета выходит — кто бы вы думали? — наш генерал-майор, командир дивизии!

— Елисеев, — говорит, — что ты тут бузишь?

Я ему рапортую:

— На фронт прошусь который день, товарищ генерал-майор.

Генерал обращается с начальнику:

— Это, дорогой доктор, один из лучших моих орлов. Командир отделения старший сержант Елисеев. Представлен к ордену и вообще — воин что надо. Нельзя ли его поскорее починить?

Начальник пожал плечами, говорит:

— Как я могу вам ответить, когда я даже не знаю его раны. Он мне все старые царапины подставляет…

Не знаю, то ли генерал тут помог, то ли нога зажила скорее, чем положено, только отпустили меня через два дня обратно в часть. И вот я опять командую своим отделением, и на фрицев наседаем что есть силы!

О, ЭТИ ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА!.

Рис. Г. ВАЛЬКА

— Мне из русских окопов одна девушка строит глазки.

— Почему же ты прячешься?

— Она это делает через оптический прибор.

Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ

ДЕЖУРИЛА ДЕВУШКА…

У длинной, упершейся в облако пушки

Дежурила девушка лет двадцати.

Лишь солнце покажется — сразу веснушки

На круглых щеках начинают цвести.

Была она маленькой, тихой и робкой,

Такою застенчивой — просто беда.

Ее называли товарищи «Кнопкой»,

И «Чижиком» звали ее иногда…

Дежурила девушка, в небо смотрела.

Бинокль шестикратный сжимая в руке,

И пела, и вдруг замолкала несмело,

И слушала: может, гудит вдалеке.

А летчик был в школе берлинской обучен,

Над Польшей он люки впервые открыл;

Над Грецией он появлялся, как туча;

Над Францией, словно стервятник, парил.

Летел он на «юнкерсе» с полной нагрузкой

К зеленому берегу нашей земли,

Где мост над рекою — полоскою узкой

И словно коробочки склады легли.

И тихая девушка вздрогнула; вот он!

С крестом беспощадным узнала крыло.

Был воздух распорот снаряда полетом,

И черное облако в небе всплыло.

Второе — повыше, а третье — пониже.

Четвертое — слева. И «юнкерс» вильнул,

Но были разрывы все ближе, все ближе,

И вдруг оборвался размеренный гул.

И «юнкерс» зловещий, как факел огромный,

Вертелся и падал, дымил и горел.

Он рухнул, взорвавшись на собственных бомбах,

И старый разбойник понять не успел,

Что сбит был он девушкой тихой и робкой,

Которая мне и тебе по плечо,

Которую «Чижиком» звали и «Кнопкой»,

И я уж не помню, как звали еще.

Действующая армия

Григорий РЫКЛИН

СМУТНАЯ ЛИНИЯ ПОДБОРОДКА

Более или менее приличная бабушка стоит недешево. За дедушку приятной наружности тоже надо немало заплатить. И вообще в связи с общей дороговизной продуктов первой необходимости цены на чистокровных предков сильно возросли.

Цены, конечно, возросли, но, как говорится, не дороже денег. А за деньги можно все купить.

Фридрих Реннеман, пленный немецкий летчик, рассказывает:

— В Германии все решается деньгами. За деньги можно учиться. За деньги можно составить себе хорошую репутацию. За деньги можно приобрести вполне подходящих арийских предков…

Нетрудно представить себе, как это там делается. Богатый колбасник приходит к фашистскому чиновнику в расовое бюро. Он просит отпустить ему за наличный расчет несколько поколений предков:

— Но чтобы первый сорт, прима. За свои денежки могу требовать настоящий товар!

— Гут! — отвечает чиновник. — Зеер гут! Очень хорошо. На днях у меня брал большую порцию прабабушек ваш сосед герр Шульц. Весьма доволен остался.

— Могу соответствовать почище Шульца, — дипломатично намекает колбасник.

— Битте! — И расовый чиновник понимающе кивает головой. — Пожалуйста. Мы к таким клиентам с полным уважением. Можем возвести ваш род прямо к Адаму.

— Осмелюсь осведомиться: к какому Адаму? Понимаете, за свои деньги желательно…

— Не беспокойтесь. Я вам предлагаю того Адама, который одно время вместе с супругой проживал в раю.

— А! Человек довольно известный в торговых кругах. Если не ошибаюсь, оптовое дело — райские яблоки и сухофрукты. А как в смысле арийства, поскольку герр Адам не имел определенных родителей?

— Комар носа не подточит. Как известно, он сотворен не из южного чернозема, а из северной желтой глины. Так что в брюнетах и в других сомнительных организациях не состоял. Кроме того, его близость к нашему режиму подтверждается тем, что он является родным отцом Каина.

— Это тогдашний эсэсовец, что ли?

— Вот-вот.

Но у летчика Фридриха Реннемана не было больших денег. И вот почему в его расовом паспорте были существенные изъяны.

— Мне удалось, — говорит он, — разыскать своих предков и оформить паспорт лишь до 1860 года. Это очень мало: ведь требуется минимум до 1800 года.

А вдобавок ко всему этот проклятый подбородок, который даже в плену не вылезает из головы Фридриха Реннемана.

— Меня подвергли, — говорит он, — испытанию на расу. Сюда входят всевозможные измерения, исследования черт лица на свет. Признали, что у меня смутная линия подбородка, поэтому я получил неважную отметку.

— Вообще надо сказать, — добавил гитлеровский летчик с грустью, — что я в жизни немало пострадал из-за этой моей смутной линии подбородка…

До войны Реннеман был студентом. Он начал хлопотать о стипендии. А для того чтобы иметь право на стипендию, нужно пройти специальный экзамен.

Серьезно и деловито Реннеман описывает экзамен. Он даже не понимает, что это описание — самая страшная карикатура на омерзительные нравы фашистской Германии.

Сначала его спросили о расах. Он знал предмет назубок и ответил без запинки. Потом его спросили, каких великих полководцев он знает. И германский студент, даже не заикнувшись, отрапортовал:

— Александр Македонский и Адольф Гитлер.

После этого… Но лучше предоставим слово самому почитателю Александра Македонского и Адольфа Гитлера:

— Следующим экзаменом был бокс. Но так как никто из нас боксировать не умел, бокс вскоре принял характер ужасной драки. Затем бег на три тысячи метров. Затем был заключительный экзамен — так называемое душевное испытание. Его проводили какие-то эсэсовцы. Он протекал так. Я, ничего не подозревая, вошел в комнату, где сидела комиссия, и сел на стул. Офицер-эсэсовец вскочил и закричал:

— Как вы смели положить ногу на ногу?

Я изменил позу, и тогда другой эсэсовец ехидно спросил:

— Почему вы некрасивый?

Я обиделся, встал и вышел. Впоследствии оказалось, что за этот экзамен я получил самую высокую оценку. Я вел себя именно так, как следовало, — это было испытание моего характера… Но, вернувшись домой, я получил извещение, что мне в ходатайстве отказано.

Ничего не помогло Реннеману. А как старался! Он и Гитлера сравнил с Александром Македонским, и бегал, высунув язык, на дистанцию в три тысячи метров, и участвовал в боксе, где ему изрядно помяли смутную линию подбородка.

Но эта же самая смутная линия и подвела его. И вот тогда-то этот высокоидейный молодой человек решил вступить в фашистскую партию.

— В партию, — говорит он, — я решил поступить в 1938 году. Лишь таким путем я мог компенсировать ряд своих недостатков: 1) отсутствие отчетливого паспорта предков, 2) смутное очертание моего подбородка, 3) нехватку денег.

Немецкий летчик Фридрих Реннеман, сам того не подозревая, неплохо нарисовал нам ту страну, откуда вторглись к нам эти орды убийц и грабителей.

МНОГО ШУМУ…

Рис. Н. РАДЛОВА

ГИТЛЕР: — Дуйте, дуйте, господа! Может, кого-нибудь надуем!

Илья СЕЛЬВИНСКИЙ

ФРАУ ВИЗАУ

В редакцию доставлена посылка, которую немецкий офицер Визау впопыхах не успел отправить с Кавказа своей жене в Германию. Посылка содержала… 20 луковиц.

Двадцать луковиц в посылке

Офицер Визау

Посылает своей милке,

Зайне либер фрау.

Тут же собственной рукою

Пишет ей Визау,

Что, мол, бьем и все такое,

Гау, гау, гау!!!

«Если бьем, то где же фрукты?

Где вино «Абрау»?

Значит, горько, если лук-то…» —

Догадалась фрау.

И сидит она понуро

Над письмом Визау…

Да, была совсем не дура

У Визау фрау.

Действующая армия

ЧЕСТЬ ИМЕЮ ВАС ПОЗДРАВИТЬ…

Берлинское радио уже после падения Муссолини праздновало его 60-летие. Гитлер послал ему приветственную телеграмму.

1

Вас приветствую, Бенито,

Жарко, хоть издалека.

Наша дружба знаменита,

Неразрывна и крепка.

Вам Германия — сестра ведь:

Дух один и путь один!

Честь имею вас поздравить

Со днем ваших имении.

2

Подкрепленья вы просили,

Но, поперши напролом,

Трепыхаюсь я в России

Мокрой курой под Орлом.

Ваших дел мне не поправить.

Так что действуйте один!

Честь имею вас поздравить

Со днем ваших именин!

3

Слышал: ваш народ не в духе

(Я надеюсь, это слух!)

И стремится (ходят слухи)

Из фашистов выбить дух!

Слышал (страшно и представить!):

Рим бомбят, Милан, Турин…

Честь имею вас поздравить

Со днем ваших именин!

4

Мчатся тучи, вьются тучи.

Атмосфера горяча!

Хорошо бы вместе, дуче.

Нам задать бы стрекача!

Но куда свой путь направить?

Нет нигде для нас «малин».

Честь имею… вас поздравить…

Со днем… ваших… именин!

Телеграмму перехватил

Николай АДУЕВ

Юрий ГЕРМАН

С ПРИВЕТОМ ПОДУШКИН

«Здравствуйте, товарищ Подушкин!

Извините, что так просто к вам обращаюсь, но я ваша знакомая с детства, некто Зина Гарпенко, — может, помните, как мы дружили, когда были еще ребенками, как вы меня дергали за косу и подставляли подножки и кричали «Зинка-корзинка» и разные другие слова. А последний раз я вас видела, уважаемый товарищ Подушкин, когда вы приезжали домой в отпуск и читали разные лекции и боевые эпизоды из вашей морской и военной жизни. Уважаемый товарищ Подушкин, я вам пишу это письмо как крик моей души, чтобы вы знали, какая у меня происходит драма. Товарищ Подушкин, я знаю, что вы служите вместе с Семеном, и потому беспокою вас этим письмом. Вот, несмотря на то, что у меня прямо-таки голова болит до головокружения от всех моих личных переживаний, постараюсь изложить свое несчастье по порядку. Товарищ Подушкин, я любила Сеню. Я любила его, что он такой брюнет, что он имеет такие острые, фасонные бачки, что он такой бесстрашный и самым первым прыгнул у нас с парашютной вышки. Но, товарищ Подушкин, ничто не вечно под луною, как написано в книжке, не помню, в какой, все проходит, прошла и моя любовь к Сене, вашему товарищу. Я разлюбила Сеню и полюбила другого человека. Он, Аркадий Витальевич Рыжак, — художественный свистун. Он может свистеть целую оперетту или даже целый концерт типа дивертисмент. Он безумно ревнивый, и он сказал мне при нашем первом знакомстве, что я похожа на русалку из оперы того же названия. В армию его не берут, потому что он имеет один искусственный глаз. Когда-то в пивной накололся об вилку соседа и пострадал. Но его целый глаз — чудной красоты. Он влюбился в меня, и все было хорошо и красиво. Мы с ним гуляли на кладбище, он мне свистел, я ему напевала. Даже на работу он мне свистел в телефон. И вдруг все кончилось. Товарищ Подушкин, это было ужасно! Я даже не могу вам описать, как это было. Мы с ним пошли в кино смотреть художественную картину «Сто девушек и один мужчина», и возле кино на улице за нами увязался проклятый мальчишка Гришка Лошадюк — такой с ушами, помните? Вот идет сзади и повторяет: «Сеня, я буду любить тебя вечно, твоя Зизиша. Сеня, я буду любить тебя вечно, твоя Зизиша. А сама со свистуном. Ай-ай! Охо-хо! Ай-ай!» Вот проклятый Лошадюк! Я прямо-таки чуть сознание не потеряла от злости. А Рыжак меня спрашивает: чего это мальчишка Лошадюк бормочет? Чего это он намеки строит? Как это надо понимать? Короче говоря, товарищ Подушкин, в кино мы не пошли. И с этого вечера началась моя трагедия. Утром было воскресенье, и я пошла в наш магазин получать тапочки. Иду и думаю: выберу себе с розоватым верхом. Прихожу и говорю продавщице Вере Смирновой:

— Мне с розоватым верхом, номер тридцать восемь с половиной.

А она мне так нахально отвечает:

— С розоватым нет. Тридцать восемь с половиной нет. Ничего нет!

Что, думаю, за нахальство. Как она смеет мне так отвечать?! И спрашиваю:

— Как это нет? Вы обязаны клиента нормально обслужить.

— Смотря какого, — отвечает, — клиента. Некоторые напрасно тон повышают. Некоторые, которые любят вечно…

Я, конечно, выскочила из магазина. Встречаю свою подругу Лизу, которая замужем за лейтенантом Ивановым, — может, помните? Встречаю я Лизу и рассказываю ей, как некоторые в личную жизнь вмешиваются и тапочки не дают на этом основании, а Лиза так на меня смотрит, помалкивает, потом вдруг заявляет:

— Все это не личная жизнь, а одна только гадость и безобразие. Ваш Сеня — настоящий парень, он вам письма пишет, он про вас ночи не спит, а вы тут куры разводите с разными свистунами.

И ушла. Я тоже иду — лицо у меня горит, уши горят, чуть не плачу.

Зашла я в булочную за хлебом и прошу знакомую продавщицу Капу Елкину отрезать, как всегда, от горбушки: мы с мамой горбушку любим. А она говорит, что чего есть, того и берите, а не нравится — до свидания. И тут же Лизе, которая даже на меня и не смотрит, предлагает выбрать, от какого куска она хочет. Я прямо-таки вскипела и начала кричать, а Капа Елкина все, конечно, выслушала и с холодком отвечает:

— Я вашего Сеню слишком уважаю, как человека и как товарища, чтобы для вас сейчас делать снисхождение.

Иду я домой, и в ушах прямо звон стоит. А вечером мой Рыжак вдруг заявляет:

— Это что же за шутки? Мне, говорит, сегодня житья не дали. Мне говорит, товарищи по работе заявили, что я, как все равно дегенерат, отбиваю девушку у моряка, который воюет. Я, говорит, прощаюсь с вами навеки. У меня, говорит, тоже совесть имеется. Привет!

И ушел. Вот и вся моя история, уважаемый товарищ Подушкин. Теперь я одна. Сеня мои письма, наверное, даже не читает. После того как написала я ему, что чувство мое простыло, он мне ничего не написал. Товарищ Подушкин, в память нашего детства прошу вас: не откажите воздействовать на Сеню. Все забыто. Все, кроме него. Пусть он меня простит. Я вечно душою с ним, на его пароходе, где он шевелит своим рулем или поднимает свой одинокий парус, когда дует штиль, ломая все на своем пути.

В ожидании ответа остаюсь

З. Гарпенко».

«Привет, т. Гарпенко! Поскольку вы обратились ко мне с письмом, отвечаю вам, хоть не имею никакого особого желания иметь переписку с лицами типа вашего. Ответ мой будет коротким. Семен, верно, находится вместе со мной. Он хороший моряк, бесстрашный парень и недавно имел благодарность за отражение атаки фашистского стервятника на Н-ский объект. Я горжусь, что дружу с таким человеком. Тем более я переживал, когда вы не изволили ему отвечать, а потом написали о Рыжаке. Я переживал болезненно. Но что мои переживания по сравнению с переживаниями Семена! Он, который не издал даже стона, когда фашистский стервятник прострелил ему плечо и руку, он, этот моряк-герой, плакал, как ребенок, читая ваше письмо.

Эх, гражданочка по фамилии Гарпенко, не оценили вы, как умеет любить моряк! Вот за эти минуты и решил я отомстить вам. Выбросил Сеня вашу фотографию, на которой вы написали свои протухшие слова «я буду любить тебя вечно». Я ее подобрал. И написал письмо своей тетушке в ваш городок. А тетушку вы мою знаете — Ангелину Ангеловну. И в письмо вложил фотографию. Написал же тетушке я немного. Дескать, уважаемая тетя, живу неплохо, то да се, обижаюсь на наш городок, только вы никому не говорите, строго между нами, секретно: ваша гражданка Гарпенко обидела нашего Семена. А тетушка такая, что стоит ей написать секрет, как все будут знать. Вот она и сообщила всем. А люди у вас оказались хорошие — не одобрили вас, и даже свистун — и тот человек с душою. В заключение сообщаю вам про Семена. Он сейчас имеет переписку с одной красавицей девушкой из города Москвы. Она прислала ему подарок для самого храброго в части, и подарок выдали Семену. В подарке была ее фотография — тоже блондинка, с синими глазами, извините, вы с ней ни в какое сравнение идти не можете. Она против вас, что эсминец против рыбачьей шняки, извиняюсь вторично. Девушку зовут Маруся, и после войны они встречаются сразу же. А может, она еще и к нам на флот приедет с подарками от своего завода — она на это надеется. Теперь несколько мелочей. Вы пишете: «Когда мы были еще ребенками» — это неграмотно. Вы пишете: «шевелит своим рулем, на его пароходе дует штиль» и разную такую, извините в третий раз, ерунду. Штиль не дует, рулем никто не шевелит, насчет парохода — вообще смешно. Советую поработать над собой. Привет т. Лошадюку. Прошу вас не утруждать себя больше письмами в нашу полевую почту. Рекомендую пересмотреть свой жизненный путь, потому что, как сказал т. Горький: «А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок про вас не расскажут, ни песен про вас не споют».

С приветом Подушкин».

УВАЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА

Рис. А. БАЖЕНОВА

— Вы добровольно сдались в плен, господин обер-лейтенант?

— Нет, нас на это подбили русские.

Михаил ИСАКОВСКИЙ

СОЛОВЕЙ

(шуточная песня)

Это что ж за пересуды —

Ай-я-я-я-я!

Говорят, что ходит Таня

Слушать соловья.

Говорят, сидит весь вечер

Таня над рекой:

Соловей, видать, попался

Уй-ю-ю какой!

Говорят, поет он песни

Только для нее,

И у Тани сердце тает —

Ой-ё-ё-ё-ё!

А еще и по секрету

Говорят о ней:

Будто носит он погоны,

Этот соловей.

Что за люди здесь такие,

Что за сторона!

Соловья нельзя послушать —

Вот тебе и на!

А услышишь ненароком.

На беду свою,

Наплетут таких плетенок —

Уйю-ю-юю!

Про какие-то погоны

Врут на целый свет,

Будто знают в самом деле,

Есть они иль нет;

Будто можно их заметить

В темноте ночной…

Это что же здесь за люди —

Ой-ё ё ё ёй!

Юрий БЛАГОВ

БЕСНОВАЛСЯ РЫЖИИ ФРИЦ…

(частушка)

Бесновался рыжий Фриц:

— Мы дадим России блиц!

А война все длится, длится —

И ни блица и ни Фрица.

Пленный летчик говорил:

— Я над Францией парил!

Но Россия — не Париж,

Потому и не паришь.

В кровожадности и силе

Гитлер следовал Аттиле.

Только этому Аттиле

Мы бока отмолотили.

Удалой пилот фон Штоле

Налетел на наше поле,

А теперь вороны в поле

Налетают на фон Штоле.

Александр ЖАРОВ

НАСТЯ

Получала Настя часто

Письма друга и бойца.

Но от этого у Насти

Не сходила грусть с лица.

Вот его записка:

«От тебя я близко.

Только трудные дела:

К краю нашего села

Битва с немцем подошла…»

Стал боец фашиста-вора

От колхоза отгонять

И своей подруге скоро

Это ясно дал понять:

«День и ночь забота,

Бью врага без счета.

Твой наказ в бою твержу

И нисколько не тужу.

Что на запад ухожу…»

Почтальон на днях невесте

Весть отрадную принес.

С Настей радовался вместе

Этой вести весь колхоз:

«Твой защитник Сема

Далеко от дома.

Частых писем, мол, не жди!

На портрет мой погляди:

Орден Славы на груди…»

Настя весточки отныне

Стала реже получать.

Но от этого дивчине

Не приходится скучать:

Ей в часы досуга

О победах друга

Слышно в сельской тишине:

«Чем он дальше на войне,

Тем скорей придет ко мне!»

1944

Николай БРАУН

ЭХ, ЯБЛОЧКО!

Держись, доска,

Начнем с носка —

Выходи на середину,

Наше «Яблочко»!

А вдогонку за носком

Так ударим каблучком,

Чтобы фрицам подавиться

Нашим «Яблочком»!

Эх, яблочко,

С тонкой кожею —

Уж мы фрица окунем

В воду рожею!

Эх, яблочко.

Золотой налив,—

Немцы в Балтике ныряют

Головой в залив.

Ходи, зима, ходи, лето.

Ходи улица,—

Над Москвой летят ракеты,

Немцы жмурятся.

С наших «яблочек»

Фрицы давятся,

Наши «яблочки» бандитам,

Ох, не нравятся!

Ходит буря над горами,

Гнутся тополи —

Скоро «Яблочко» мы грянем

В Севастополе!

В саду яблоня-цветок

На проталине,

Скоро мы с тобой, браток,

Будем в Таллине!

Эх, яблочко,

Нет румянее,—

Скоро с «Яблочком» пойдем

По Германии.

Действующий флот

Борис ЛАВРЕНЕВ

НЕПРОЧНЫЙ ЭЛЕМЕНТ

Штурмбаннфюрер эсэсовского охранного отряда Освальд Винтер-тум славился среди своих коллег и подчиненных как человек, способный на всякие хитрые штучки.

Поэтому, когда в округе села Веселая Горка появился партизанский отряд деда Гаврилы и фрицы ежедневно стали списывать в убыток людей, автомашины и имущество, Винтертум поклялся перед двумя приятелями, начальниками соседних охранных отрядов, что он этого деда Гаврилу изловит и зажарит живьем.

На следующее утро на стене комендатуры появилось собственноручно написанное Винтертумом объявление:

«ВСЕМ ПРОЖИВАТЕЛЯМ ОКРУГА ВЕСЕЛАЯ ГОРКА

Объявляется от немецкий командований, что личность, которая имеет изловить и доставить в живая или мертвая наличность партизана под прозванием «дед Гавриля», осчатливливается получать от германская правительство шесть гектаров хороший земля по свой набор и наверх этого десять литров чистая водка.

Штурмбаннфюрер СС О. Винтертум».

— Это будет иметь действие, — глубокомысленно сказал Винтертум, читая собственное творчество.

Три дня никто не шел и не тащил за собой деда Гаврилу. Вечером четвертого дня Винтертум лег на пуховик в своей комнате, в бывшей сельской амбулатории. Пододвинув к постели ночник, он углубился в чтение очередных инструкций по внедрению в население любви к Германии и заснул за этим почтенным занятием. Он проснулся от невежливого толчка в бок, протер глаза и едва не свалился с пуховика, увидев у своего ложа трех бородачей с пистолетами, направленными ему в переносицу.

— Вас ист дас? — спросил изумленный штурмбаннфюрер.

— Третий час, — в рифму ответил ему один из бородачей. — Вставай, чучело немецкое, давай знакомиться. Я дед Гаврила.

Винтертум сидел на пуховике и хлопал выпученными глазами.

— Да что ты: как будто не рад? — спросил бородач. — Вот же чудак! То объявление вешает, чтобы меня к нему доставить, а когда сам доставился, он, гляди, недоволен.

— Что вы будете с меня делать? — с трудом выговорил Винтертум, щелкнув зубами.

— А ничего, — засмеялся бородач, — просто пришли на тебя поглядеть да побалакать маленько. Это же ты сам писал? — И перед лицом Винтертума закачалось вышеуказанное объявление.

— Я писал, — скромно ответил штурмбаннфюрер, — капут Гитлер!

— Что Гитлер капут, это безусловно, — согласился партизан. — Но про Гитлера разговор потом. Сперва у нас с тобой беседа будет.

— Вы есть не должны меня убивать, — быстро сказал штурмбаннфюрер.

— А кто ж тебе, чудила, сказал, что мы тебя убивать хотим? Даже вовсе наоборот… Садись за стол, гостем будешь.

И так как Винтертум медлил последовать приглашению, железная рука подняла его за ворот и плюхнула на табурет у стола.

— Вот, видишь, милок, — сказал дед Гаврила, — прочел я твое объявление и, прямо скажу, расстроился. До чего же вы, немцы, щедрый народ! За такую незначительную личность, как я, целых шесть гектаров отваливаете! Видать, что у вас госконтроля нет, потому так и швыряетесь. А вот насчет шнапса — это дело другое. Вот и хочу тебя, дружок, угостить. Степа, поставь их благородию шнапсу. Тринкай! Витте шнапс за наше здоровье!

— Данке, — робко произнес Винтертум, — я не любиль пить на ночь.

— Чепуха, — ответил дед Гаврила и неторопливо вытащил из кобуры пистолет. — Пей, голубок! Ночью еще способней, чем днем. Бог в темноте пьяницу не видит. Ты извини, что без закуски.

Дед еще ближе придвинул кружку и взвел курок пистолета. Услыхав этот звук, Винтертум зажмурился и поспешно опрокинул кружку в рот. Водка огнем хлынула по его телу, и он закашлялся.

— Чихни! — ласково сказал дед Гаврила, наполняя кружку опять. — Это помогает.

— Я… я больше не могу, — пролепетал штурмбаннфюрер, дрожа.

Черный кружок пистолетного дула уставился в его глаза, и голос деда Гаврилы, внезапно ставший угрожающим, загремел:

— Что? Партизанским угощением брезгуешь? Да как ты смеешь, немецкий клоп! Пей, собака!

Винтертум простонал и, закрыв глаза, выпил вторую кружку. Дед Гаврила тотчас же наполнил ее в третий раз. Изба поплыла у немца перед глазами, и дед Гаврила раздвоился.

— Пей, пей, милок! — приговаривал партизан. — Водка — чистый первач! Пей без капризу!.. А то у меня характер нетерпеливый стал.

Винтертум выпил, вдруг заклохтал, как курица, и грузно сполз под стол.

— Пущай передохнет, — сказал дед Гаврила, — достаньте-ка, хлопцы, огурчиков, теперь мы выпьем по кружечке.

Через полчаса дед Гаврила приказал поднять Винтертума. Но тот не очнулся даже от пинка сапогом. Тогда Степа наклонился над ним и заглянул в лицо.

— Не дышит, — сказал Степа, выпрямляясь.

— Да ну? — удивился дед Гаврила. — Вот-те и на! Не ожидал. Я думал малость споить его. чтоб легче было утащить его в лес, а он того-с… До чего слабая нация! Непрочный элемент! Сплошные эрзацы! Пора, ребята, до лесу. Пошли!

И, закончив надгробное слово над Винтертумом, дед Гаврила вместе с товарищами вышел из избы, и все трое растаяли в серых, предрассветных сумерках.

ЭГОИСТ

Рис. Л. БРОДАТЫ

— Мой фюрер, на русском фронте погибло много генералов!

— Черт с ними! Меня сейчас главным образом интересует судьба одного ефрейтора.

Самуил МАРШАК

ЗА ЧТО КАЗНИЛИ

НЕМЕЦКУЮ МАШИНИСТКУ

В Берлине казнена машинистка за перепечатывание старых речей Гитлера.

Жила она в Берлине. Служила машинисткой.

Строчила, что есть мочи, отчеты и счета.

И этой бесконечной, трескучей перепиской

Была с утра до ночи усердно занята.

Накинув пелеринку на вздернутые плечи.

Весь день она писала, а вечером опять

Садилась за машинку, чтоб гитлеровы речи

Под синюю копирку семь раз переписать.

Быть может, машинистка была антифашистка

Или писала просто для тренировки рук, —

Никто не знает точно, но только еженочно

Выстукивала срочно речей по двадцать штук.

Писала: «В две недели большевики разбиты

И нам пути открыты в Москву и Ленинград.

Почти достиг я цели и у кремлевских елей

Я в октябре устрою торжественный парад!»

Иль, скажем: «Англичанам нанес я пораженье.

На всех морях мы топим бессчетные суда,

И я могу ручаться: британского вторженья

В немецкую Европу не будет никогда!»

Должно быть, машинистку за эту переписку

Сам Гитлер похвалил бы немного лет назад.

Теперь ее цитаты не только староваты.

Теперь ее цитаты пощечиной звучат.

И вот за переписку казнили машинистку,

А впрочем, машинисток хоть сотню перебей.

Но сказанного слова ты не воротишь снова.

По русской поговорке, оно не воробей.

Сергей АЛЫМОВ

ПИСЬМО ИЗ КРЫМА

Написал моряк подруге —

Ленинградская она:

«Хороша в миндальной вьюге

Черноморская весна!

Полагаю, ты здорова,

Дорогая, как и я.

В Севастополе мы снова,

Синеглазая моя.

Брали штурмом, брали с бою

Знаменитый крымский порт,

Чтобы в будущем с тобою

Ехать в Ялту на курорт.

Чтоб, как раньше, как бывало.

Под ресницы пряча взгляд,

Ты под солнцем загорала,

Превращаясь в шоколад.

Чтобы я, с тобою рядом

Не сидевший много лет.

Кисть большую винограда

Подносил, как дар побед.

Но пока не время. Рая,

Для поездок райских в Крым.

Не конец еще, родная,

Нашим рейсам боевым.

Под Берлином, с немцем споря,

Мы дадим последний бой.

И тогда в Крыму у моря

Отдохнем вдвоем с тобой.

Встретят нас теплом и светом

Черноморские края.

Непременно будет это,

Синеглазая моя!»

Лев КАССИЛЬ

ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ

Возможно, что вы действительно ничего не знаете о Марусе Заваловой. Но зато она известна решительно всем в нашем северном портовом городе. Да и не только у нас: в Нью-Йорке и Глазго, в Филадельфии, Балтиморе и Ливерпуле не одно сердце покорено Марусей.

Не знал ничего о Марусе лишь Вася Лобачев, моторист с грузового теплохода «Роза Люксембург», который только что вернулся из заграничного плавания.

Познакомился он с ней в интерклубе моряков. Ему сразу приглянулась она вся — высокая, плавная в танце. И голос ее понравился ему — такой грудной и звучный. И на глаза ее обратил внимание Вася Лобачев: большие, серые, ясного цвета глаза, в которые хотелось смотреть долго, не отрываясь. А еще Вася разглядел очень милую вдавлинку на слегка приподнятой верхней губе и уютные ямочки на свежих, круто выведенных щеках и на нежном подбородке. Словом, товарищи, было что тут разглядеть.

Но Вася Лобачев долго разглядывать не стал. Он улучил момент, когда в радиоле меняли пластинки и негр-кочегар с американского транспорта посадил Марусю на место; тут Вася и предложил Марусе следующий вальс танцевать с ним. Девушка поблагодарила, но сказала, что придется подождать: она обещала уже два танца другим.

— Может, талончики на очередь к танцу выдадите? — спросил несколько ущемленный Вася.

— Мне и так верят, — просто сказала девушка, — а если у вас плохая память, то, конечно, можете записать номер себе где-нибудь.

Пришлось переждать два танца. Сперва с Марусей танцевал бородатый ирландец с английского миноносца, затем — совсем молоденький летчик из американской миссии. «Союзничков тут, я вижу, у меня хватает», — подумал Вася. Он начал утешать себя, что девушка уж не так чтоб очень собой интересная была. Он даже обрадовался, когда обнаружил, что она немножко курноса. Но, увы, скоро ему и нос понравился… Подошел еще один американец, чтобы пригласить Марусю, но она, поискав глазами в зале, нашла Васю Лобачева, улыбнулась и сама подошла к нему.

— Эх, танцевать с вами — роскошь, — наговаривал Вася в розовое ухо девушки, — руля слушаетесь. Маневрировать с вами легко.

Девушка раскраснелась и стала еще лучше.

— Вид у вас, Маруся, очень изящный. Глядеть на вас просто-таки хорошо, — говорил Вася, любуясь своей партнершей.

— Ну и глядите на здоровье!

— Благодарю за разрешение. Я тут что выразить хотел… Очень чересчур много сейчас женского пола по казенной арматурке ходит. А иная обмундируется: сапоги с набойками, штаны, — и сидит на ней эта самая форма, как на корове галифе, извиняюсь…

Они разговорились. Девушка слушала очень внимательно, широко раскрыв свои большие серые глаза. Потом взглянула вдруг на часы и забеспокоилась:

— Уй! Пол-одиннадцатого… Мне пора. Нет, нет, не надо! Вы оставайтесь.

— Да мне мало радости без вас оставаться.

— А я говорю — нет… Если хотите, приходите завтра сюда.

Так было и на другой день. До половины одиннадцатого Маруся танцевала с Васей Лобачевым, а потом опять решительно заявила, что ей пора уходить, и запретила провожать ее.

Так они встречались каждый вечер в интерклубе. Пока «Роза Люксембург» чинилась после тяжелого похода, Василий подрабатывал шофером в порту. И каждый раз ровно в половине одиннадцатого девушка Маруся покидала клуб. В конце концов эта таинственность начала изводить Васю. Однажды он услышал, как Маруся говорила из будки автомата кому-то по телефону: «Ты сегодня в ночной смене? Так загляни, если будет время, около двенадцати на угол Морской, ладно? Жду».

— Так. Со свиданьицем, значит, — мрачно протянул Вася, дождавшись, когда Маруся выйдет из будки автомата. — Смотрите, не опоздайте! Скоро одиннадцать.

— Это я с подругой сговаривалась.

— И что же? Подходящий парень?

— Кто?

— Вот этот самый, который «подруга»?

— Смешной вы!

— Куда уж смешней! Дурак дураком!

— Василий, милый… Потом, когда вы больше меня узнаете, вы все поймете.

Работа в порту шла всю ночь. Срочно разгружался прибывший караван транспортов. Вася Лобачев работал на пятитонке. Он нарочно проезжал через перекресток на Морской улице. Там он останавливал свою машину, просил грузчиков обождать минуточку и внимательно проглядывал перекресток. Но нигде не видно было Маруси и счастливого Васиного соперника. От ревности и обиды Василий махнул рукой на все правила движения, гнал машину с недозволенной скоростью. И когда на перекрестке светофор долго не открывал ему своего зеленого глаза, он со зла сделал запрещенный левый поворот. В ту же секунду раздался пронзительный милицейский свисток. С фонариком в руке к пятитонке подходил постовой.

— Ну чего такое. Нашел время придирки строить! — начал Василий с профессиональной готовностью к пререканиям.

— Товарищ водитель, почему выезжаете на красный свет? И здесь нет левого поворота. Ваши права?

Но Василий сидел, не шелохнувшись. Он сразу узнал этот грудной девичий голос. В мягком свете северного сияния перед ним стояла Маруся Завалова в полной милицейской форме, в сапогах, с револьвером в кобуре, с сумкой противогаза через плечо… Василий с треском захлопнул дверцу кабины, нажал стартер и сразу перевел тяжелую машину на третью скорость. Сзади отчаянно заливался милицейский свисток.

— Ну и ну! — бормотал про себя Василий, ворочая баранку. Он живо представил себе, как гуляет по Морской улице под ручку со своей Марусей-милиционером, а сзади идут ребята с «Розы» и кричат вдогонку: «Попал Вася, повели! Прощай, друг, пиши письма! Жди передачу!..»

Внезапно в порту завыла тревожная сирена, послышался рокот моторов. Светящиеся столбы прожекторов качнулись в небе. Закричали паровозы на станции. В гавани затрубили пароходные гудки. «Как-кому! Как-кому! Как-кому!» — четко проговорила зенитка.

Два часа длился налет. Северное сияние растворилось в зареве. Тысячами искр лежало зарево и на мостовой, покрытой мелкими осколками стекол, растолченных в хрустальную пыль. Потом объявили отбой. Начало медленно светать. На улицах появились люди. И Василий, садясь в машину, которую он вывел из переулка, где ему пришлось отстаиваться во время бомбежки, услышал, как два шедших мимо моряка говорили между собой:

— На Морской-то тяжелую бросил. Знаешь, на углу, где Маруся стояла.

— Стой, браток, какая Маруся?! — не своим голосом закричал Вася.

— Какая Маруся?.. Ты что, друг, вместе с фугаской с неба упал, что ли? Какая Маруся?.. Мало она, что ли, вашего брата — шоферов — штрафует? Какая Маруся?..

Но Вася уже ничего не слышал. Он яростно вертел ручку остывшего мотора. И как только машина, вздрогнув, заурчала, он впрыгнул в кабину и помчал пятитонку к Марусиному перекрестку. Через десять минут он был там. Резко притормозив, Вася выскочил из машины и не узнал разрушенной улицы… Но в мутном, полном дыма и копоти, тревожном рассвете он разглядел знакомую фигуру в милицейской шинели, и сейчас стоявшую там, где он оставил ее ночью. Значит, жива! Цела!.. Он зашел сзади, тихонько приблизился и робко коснулся рукой отсыревшего сукна милицейской шинели.

— Маруся, — неуверенно начал он, — вы меня, Маруся…

Фигура в шинели резко повернулась, и на Василия уставилось набрякшее лицо с обвисшими усами, похожими на лапшу…

— Что желаете, гражданин?

— Извиняюсь, — не сказал, а скорей выдохнул Василий. — А Маруся как?.. Живая? Она тут стояла…

— Сроду она тут не стояла… — сурово сказал постовой и обиделся. — Пора бы знать, где Маруся стоит. Вас бомби — не бомби, а из башки Марусю никак не выбьешь. Заладили! Уже четвертый спрашивает… Вон на том углу Маруси вашей пост.

Когда Василий подъезжал к Марусиному перекрестку, через улицу переходили английские и американские моряки. Одернув плотно охватывавшие их крепкие фигуры темно-синие рубашки и свитеры, они чинно обходили девушку, и каждый вежливо приветствовал ее:

— О, Ма-Русса… Корошо!

— Маруся, — сказал Василий, — вы меня извините, конечно, что я там в клубе насчет сапог плел. Вам и так хорошо, в этом виде.

А у нее было очень усталое лицо, все в копоти. Она ничего не сказала Васе. Только улыбнулась.

Скоро пришла ей смена. Василий взял ее под руку: она шаталась от утомления. Он посадил девушку в кабину, рядом с собой и повел машину со всей нежностью, на какую способен влюбленный шофер. И она скоро заснула, доверчиво положив голову в милицейской фуражке ему на плечо…

Стоявший у дверей управления порта боцман с «Розы Люксембург», узнав Васю, пробормотал:

— Гляди-ка, Лобачев-то с постовым в обнимку едет. Верно, опять левый поворот сделал. Тю, да то никак Маруся?.. Ай, моряк!.. Кто же это кого забрал — не разбери-поймешь: она его или обратно — он ее?..

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Рис. Бор. ЕФИМОВА

Господин полковник фон Пляшке очень боится партизан.

Борис ТИМОФЕЕВ

«ГОЛУБЫЕ» ПОСИНЕЛИ»

На Волховском фронте разгромлен «Испанский легион», сформированный из остатков «Голубой дивизии». Значительное число испанских солдат взято в плен.

От Севильи до Гренады

Собирал Мадрид бродяг:

Получили те отряды

Голубой фашистский флаг.

И пошли, ища наград.

Рейсом «Франко Ленинград»…

Только там, порвав шинели

И ломая каблуки,

«Голубые» посинели.

Встретив красный штыки…

И пошли под белым флагом

В русский плен испанским шагом!

Ленинград

Сергей СМИРНОВ

КОСТЕР

Льет ли дождь, гудит ли ветер,

Стужа ль зимняя остра.

Невозможно жить на свете

Без хорошего костра.

Без него, как говорится,

Даже в тихом шалаше

Не сидится, не лежится

И тоскливо на душе.

А нарубишь дров посуше,

Поднесешь под них огня —

И… оттаивают души

У тебя и у меня.

Я и ты достали кружки

Вместе с сахарным пайком.

Стойте, ушки на макушке, —

Позабавимся чайком.

Ну-ка, друг, наляжем оба,

Ай-да чай, во рту дерет!

Ярославским водохлебам

Сто очков дадим вперед!

Ходит сон, усталых ищет.

Отдыхать давно пора.

Подложи, товарищ, пищи

Для походного костра.

В эти крайние минуты

Поглядишь по сторонам:

«Фу ты, ну ты, ножки гнуты…»

Баянист, сыграй-ка нам!

Как затопают, замашут

Плясуны вокруг огня!..

Сам костер отважно пляшет,

Словно парень без ремня…

Ты с Камчатки, мы с Урала,

С Волги, Дона и Днепра…

Нас отечество собрало

Возле этого костра!

Будет время: сняв подсумки.

Мы вернемся в дом родной,

До краев наполним рюмки

И осушим по одной.

За победу, за служивых,

За того, кто есть герой…

А за то, что оба живы, —

Опорожним по второй!

А когда нальем по третьей, —

Выпьем с криками «ура»

За тепло на белом свете

От солдатского костра!

Действующая армия

Вера ИНБЕР

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Неяркое солнце слабо и нежно касалось наших щек. Сидя на скамье маленького углового сквера, у стены полуразрушенного дома, Миша Поляков рассказывал мне:

— Мама, папа, мой младший брат и я — мы приехали в Ленинград из такого города, где не было зоосада. Там были свиньи, кролики, лошади и утки. Но я, конечно, больше всего хотел видеть мамонта с бивнями. И когда я узнал, что мамонтов больше нет и что на свете остались только слоны, я стал думать, как бы их повидать.

И вдруг мы приезжаем в Ленинград и начинаем жить на Зверинской улице. Она называется так потому, что рядом, в зоосаде, живут самые разные звери: индокитайская свинья, бегемот «Красотка», двугорбый верблюд. И, самое главное, слониха Бетти.

Я стал просить маму: «Мама, пойдем к Бетти». Но мама отвечала: «Ты этого не заслужил».

— А ты действительно этого не заслужил? — спросила я Мишу.

Миша замялся, но ответил:

— Действительно. Но это было из-за моего младшего брата. Мой младший брат как раз тогда недавно родился. Он днем спал, а ночью плакал. А я — нет: я ночью спал, а днем плакал. Мама сердилась и говорила: «Хоть бы вы наладились спать и плакать в одно время, а так просто невозможно!» Но я не мог плакать ночью.

— А не плакать днем ты не мог? — спросила я.

Миша покачал головой:

— Нет, я был еще очень маленький. Но все-таки я старался, и мама стала замечать это. И даже папа, хотя он был у нас очень занят: он был доктор.

Один раз мама говорит: «В это воскресенье мы все пойдем в зоосад». В это воскресенье я встал очень рано и приготовился идти. Мы ждали только папу. И вдруг мама говорит: «Мы не пойдем в зоосад. Сегодня началась война, и наш папа уже на войне».

Скоро немцы стали бросать в нас бомбы. И, самое главное, в зоосад. Звери многие страшно испугались и стали разбегаться. Одного соболя потом нашли в оркестре оперного театра. Бизон, бедный, упал в бомбовую воронку, такую глубокую, что она покрыла его всего, вместе с его высокой гривой. А слониху Бетти осколком ранило так сильно, и она так мучилась, что пришлось ее пристрелить. Уж не знаю, когда у нас теперь будет новый слон.

— А твой младший брат тоже любит животных?

— Он их одно время совсем не знал. Прошлой весной увидел в магазине кошку и спрашивает: «Что это такое?» Он ни кошки, ни собаки ни одной тогда не знал.

— Но теперь-то он их знает?

— Теперь у нас кошка и трое котят. Когда начинался обстрел, мы клали их в папин портфель и уходили к соседям: у них квартира на необстрелянную сторону. А кошка идет сама.

— А днем ты еще плачешь когда-нибудь?

— У меня времени нет: я маме помогаю. Она мне говорит: «Расти скорей, ты мой помощник». Но когда она увидела, что мое зимнее пальто на меня не лезет, она расстроилась и сказала: «Ты так растешь, что за тобой не угонишься». Вот видите, как получается: то расти, то не расти.

— Конечно, расти, — посоветовала я. — Твоя мама просто пошутила.

— Вот и я так думаю, — ответил Миша.

— Вырастай скорей. Ты счастливец: тебе предстоит жить на земле, избавленной от ужасов гитлеризма.

Сказавши это, я спохватилась, что передо мной ребенок, что он не поймет меня. Но он прекрасно понял. Его серые с искорками глаза просияли.

— Вот и я так думаю! — воскликнул он. — Я расту, и мой младший брат тоже растет. Он уже окончил ясли и поступил в очаг. Я говорю ему: «Скоро вернется папа. Опять будет воскресенье. Мы все пойдем в зоосад. И никто не будет бояться».

И, увидав эту картину будущего, нарисованную ребенком, я закрыла ослепленные глаза. Мне почудилось, что зимнее солнце, в одно мгновение обежав земной шар, снова показывало весну человечества.

Ленинград

Екатерина ШЕВЕЛЕВА

МАСТЕР

Листочек сложен уголком,

А крупный почерк незнаком

(Признаться, между строчек,

Артиллерийский почерк).

Читает мастер до конца,

И вновь читает мастер.

Письмо и вправду от бойца

Артиллерийской части.

Он сообщает от души,

Что, мол, изделья хороши

(Признаться, между строчек,

Боец тот — самоходчик).

«Пишу вам будто бы отцу

И прилагаю к письмецу,

Коль вам взглянуть охота,

Фронтовое фото».

Боец на мастера глядит,

Глядит с усмешкой вроде.

Значок гвардейский на груди…

Да пусть бы даже орден —

Не в этом дело. Видно, он

Веселый парень да умен,

Сражается отважно,

Вот что, конечно, важно!

Он так и говорит в письме:

«У нас народ хороший…

Но вот с девчонками несмел:

Пускай нам пишут больше!

Мол, будьте мне родным отцом,

И если есть мила лицом

Да носит косы, кстати,

Мое письмо отдайте.

Но ежели глупа весьма

И трудится лениво,

Не отдавайте ей письма.

Всего, отец, счастливо!»

Машины сумрак заволок.

Темнеет рано. Осень.

А мастер, рус и волоок.

Рукой поправил косы.

Идет по цеху не спеша,

Рабочим помогает.

Коса у Маши — хороша!

Улыбка — дорогая!

Работа мастеру легка

Затем, что к фронту от станка

(Признаться, между строчек)

Путь кажется короче.

Леонид ВЫШЕСЛАВСКИЙ,

гвардии капитан

ВЕРНОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

В одном из радиообзоров гитлеровский генерал Дитмар сказал, что Советская Армия «грозит нам уничтожением в самом прямом и примитивном смысле этого слова».

Видать, владеет генерал

Предвидения даром дивным…

Что ж! Пусть не взыщут, коль удар

Наш будет слишком примитивным.

Да! Тем, кто в наш вломился дом,

Могила верная готова.

Мы уничтожим их в любом —

И в примитивном и в прямом, —

Но в самом полном смысле слова!

В ПЫЛУ БОЯ

Германское радио оповестило своих слушателей: «Наши части с таким ожесточением бросились в бой. что русским удалось их окружить».

По радио во все края

Фриц сообщает гордо:

— Сражался так отважно я.

Что мне набили морду!

Действующая армия

1945

Александр БЕЗЫМЕНСКИЙ

ИВАН

Я кровный сын народа

По имени Иван

Стариннейшего рода

Рабочих и крестьян.

Я, вражью злую стаю

Громя в святом бою,

Сегодня вспоминаю

Историю свою.

В столетия былые

Враги родной земли

На матушку-Россию

Не раз войною шли.

Затмить желая солнце

И время двинуть вспять.

Пришли сюда ливонцы

И ну меня ломать.

Но горюшка хлебнули

Псы-рыцари в бою.

Они на дно нырнули,

А я себе — стою!

Немецким диким криком

Пугал меня король.

Мол, Фридрихом великим

Ты звать его изволь.

Но здесь он превратился

В кургузый жалкий блин.

Он быть в Москве стремился,

А я забрал Берлин!

Потом на нас обманом

Напал Наполеон

Казалось, что Ивана

Сломить сумеет он.

Но был страной родимой

В просторах снежных нив

Разбит «непобедимый»,

А я — остался жив!

Я мог бы вслед за этим

Хоть день перечислять

Всех тех, кто за столетье

Хотел меня сломать.

Но кто бы ни пытался

Порушить честь Москвы,

Без шкуры оставался,

Потом — без головы.

Попали эти шкуры

В помойное ведро.

Вот Врангель, вот Петлюра,

Деникин и Шкуро.

Вот армия Вильгельма

И сотни колчаков.

Погибли эти шельмы,

А я себе — здоров!

И вот я поднял снова

Оружие свое,

Громя врага тупого —

Немецкое зверье.

В солдат фашистской своры

Вонзая штык стальной,

Очищу я просторы

Страны моей родной.

И возвратит свободу

Десяткам разных стран

Сын русского народа

По имени Иван.

Действующая армия

СТОЛБОВАЯ ДОРОГА

Рис. К. ЕЛИСЕЕВА

Михаил ЛУКОНИН

ТРОФЕИ

Трофейный пулемет стоит.

Примета:

Разведчики опять попали в цель

У дома дремлет конь.

На нем надета

Зеленая немецкая шинель.

Вошли. Меня обедать посадили.

— Вы, что же, обижаете коня?

— А что?

Все посмотрели на меня.

— Зачем коня фашистом нарядили?

Все засмеялись:

— Мы тут ни при чем:

Трофейный конь —

Трофейное на нем.

А лейтенант Змеевский рассказал нам.

Что странности имеет этот конь:

Как в тыл поедешь —

Мчится ураганом,

Как будто бы за ним летит огонь.

К передовой поедешь —

Шею гнет,

Все пятится, поглядывает хмуро.

Без палки он ни шагу не шагнет.

Заметно все ж: арийская натура!

Действующая армия

Борис КОТЛЯРОВ

КАЧЕСТВО ПРОДУКЦИИ

К бандитам-баронам

Врываясь в дворцы,

Советские вещи

Находят бойцы.

На туфлях, консервах

Печати знакомы —

Наркомпищепрома

И Наркомлегпрома…

Громя наши хаты.

Сжигая детей,

Свозили бандиты

Вагоны вещей.

Но время иное

Настало для гадов:

Идут к ним изделья

Других наркоматов,—

Не Внешней торговли

И не Просвещенья,

А Боеприпасов

И Вооруженья.

И слышится возглас

Родного солдата:

«Ай, крепок, ай, славен

Продукт наркомата!»

Действующая армия

Владимир ИВАНОВ

ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА?

Жил на Одере бюргер пузатый —

Немец, спесью тевтонской богатый.

На вопрос, что такое война.

Говорил: — Это — тонна зерна.

Это — новая мебель для Лотты,

Это — шелк и медовые соты.

Тюк с роскошным текинским ковром,

Это — маршевой музыки гром,

Это — нефть и поток антрацита,

Это — персики с острова Крита,

Это — крымский шикарный курорт,

Это — прибыль, веселье, комфорт,

Это — вина десятками ведер!..

Но к пузатому немцу на Одер

В громе пушек явилась война.

Изменив его взгляды сполна.

Он завыл, пожелтев от расстройства: —

У войны неприятные свойства!

Ох, война — это жизнь кувырком,

Это — бег в феврале босиком,

Это — ужас и трепет сплошной,

Это — русские танки волной…

Нет, война не медовые соты!

Это — натиск советской пехоты,

Варка немца в гигантском «котле»

На его же немецкой эемле!

В заключенье — для ясности — вы вот

Сами можете вывести вывод,

Что у немцев, идущих ко дну.

Изменяется взгляд на войну.

Действующая армия

Варвара КАРБОВСКАЯ

В ЭТУ НОЧЬ

Может быть, в этот ранний час Маршал Советского Союза Жуков спокойно брился перед маленьким походным зеркалом?

Может быть, маршал авиации Теддер не спеша ел свой первый завтрак, который по-английски называется «брикфэст»?

И. может быть, в это же время Кейтель ходил взад и вперед по комнате, специально ему для этого отведенной, и нервно обдумывал, как подписывать капитуляцию: с маршальским жезлом, поднятым вверх или опущенным книзу?

Что же касается Ивана Петровича из нашего дома, что в Замоскворечье, то Иван Петрович как раз в этот самый час объявил категорически:

— Подписывают! Из достоверных источников.

Дело было 7 мая. Иван Петрович даже рассчитал:

— В общем, в 12 часов ждите салюта!

Однако авторитет Ивана Петровича был непоправимо подорван. По радио передавали сонату.

Теперь с надеждой и упованием смотрели на Любочку Зарецкую. Все же знают, что в нее влюблен раненый летчик Алмазов. А летчик сказал коротко и ясно:

— Это будет.

Тогда дедушка Захар Павлович сказал лучше всех:

— Я три года десять месяцев и шестнадцать дней твердо знаю, что это будет. А теперь мне час подайте! Я хочу знать, в котором часу.

В общем, это был не понедельник, а сплошное нервное переживание…

Во вторник, 8 мая, люди ходили какие-то странные. На некоторых лицах было ясно написано: «Знаю, но не скажу!»

А радио?! Вдруг во время очередного концерта — пауза… Сколько миллионов глаз обращено было к репродукторам, даже невозможно себе представить! И внезапно после паузы:

— «Соловей» Алябьева!

Ждали в 5 часов, ждали в 7, ждали в 9… Уговаривались запомнить и рассказать, за каким делом застанет каждого сообщение. Постепенно затихали в своих комнатах.

У Зарецких задержался летчик Алмазов. Во-первых, у него на лице было четко написано: «Я что-то знаю!» А во-вторых, он тихо сказал Любочке:

— Люба, когда кончится война, вы мне ответите на один вопрос…

Посреди ночи раздались слова:

— ПОДПИСАНИЕ АКТА О БЕЗОГОВОРОЧНОЙ КАПИТУЛЯЦИИ ГЕРМАНСКИХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ…

Вы помните? Целовали всех подряд, кричали «Ура!» Звонили сами и в промежутках отвечали на чьи-то звонки. И если набирали не тот номер и попадали не туда, все равно поздравляли и обнимали по телефону!

Позднее собрались у Зарецких и делились впечатлениями. Мама-Зарецкая растроганно сказала:

— Я только что поднесла ко рту эту булочку, а оно как заговорит!

А через пять минут оказалось, что дедушка Захар Павлович под рюмку водки эту булочку нечаянно сжевал! Пришлось незаметно подсунуть другую, чтобы мама не расстроилась.

Летчик Алмазов сказал взволнованно:

— Люба, война кончилась. Но то, о чем я хотел вас спросить, я лучше спрошу завтра. А то вы мне омрачите счастье, если ответите «нет».

— Ой, нет, я вам отвечу «да»! — прошептала Любочка.

Весь наш дом лег спать только часов в пять. А ровно в шесть поднялся невообразимый шум. Кто-то бегал по коридору босыми ногами, стучал кулаками в двери и кричал торжествующим голосом-

— Вставайте! Просыпайтесь!! Как можно спать?! Победа!! Ведь я же говорил!

Это был Иван Петрович. Не понимаю, как мы ночью позабыли о нем? А он спал. А теперь проснулся. Но все равно, его тоже обнимали и объясняли ему все своими словами. Потому что приятно было видеть человека, который еще ничего, решительно ничего не знает, как новорожденный младенец!

И в конце концов, что ж такого, что наш дом в эту ночь спал только один час? Приятно было проснуться в комнате, в доме, в городе, в стране, куда в эту ночь, 9 мая, вошла Победа!

НА ПОТСДАМСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

Рис. Бор. ЕФИМОВА

— Помните, Джон, я еще в Ялте сказал вам: до скорой встречи в Берлине.

Эмиль КРОТКИЙ

ПОСЛЕДНЯЯ ГРОЗА

Люблю грозу в начале мая,

Когда обстрела первый гром,

Семью гаулейтера пугая,

Берлинский сотрясает дом.

Плывут могучие раскаты,

Клубится дым, клубится пыль,

И лейтер, ужасом объятый.

Кричит: «Скорей — автомобиль!»

И, увидав, что лейтер (гау!)

Сбежал, не тратя зря минут.

Орут испуганные фрау

Хайлеподобное «капут!»

Ты скажешь:

— Фриц, смиривши нервы,

Взгляни реальности в глаза:

Сей гром над Пруссией не первый,

Сие — последняя гроза!

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 — в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно — когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы — «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая — В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).

INFO

САТИРА, ОГОНЬ!

РЕДАКТОР-СОСТАВИТЕЛЬ А. Е. ВИХРЕВ

Техн. редактор С. М. Вайсборд

Сдано в набор 25.02.85 г. Подписано к печати 03.04.85 г. А 04558. Формат бумаги 70х108 1/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура «Школьная». Офсетная печать. Усл. печ. л. 4,20. Учетно-изд. л. 5,10. Тираж 75 000. Изд. № 847. Заказ № 339. Цена 40 коп.

Ордена Ленина и ордена Октябрьской Революции

типография имени В. И. Ленина издательства ЦК КПСС «Правда».

Москва, А-137, ГСП, ул. «Правды», 24.

Индекс 72996

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Примечания

1

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами здесь и далее заменено жирным курсивом. (не считая стихотворений). — Примечание оцифровщика.

Content

САТИРА, ОГОНЬ!
ЛИСТАЯ «КРОКОДИЛ» ВОЕННЫХ ЛЕТ…

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

1941

Иосиф УТКИН ЧЕМУ НИКОГДА НЕ БЫТЬ И ЧТО НЕПРЕМЕННО БУДЕТ

Михаил ЗОЩЕНКО ЧИНГИСХАН С САМОЛЕТОМ

Семен КИРСАНОВ МОСКВА ИЗ БИНОКЛЯ

ЯВНОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО

1942

Валентин КАТАЕВ ЗЕРКАЛО, или Новогодние гадания в новой имперской канцелярии

Кондрат КРАПИВА ФРИЦЕВЫ ТРОФЕИ

Алексей КОЛОСОВ БУРГОМИСТР

МУССОЛИНИ ИЩЕТ ВЫХОДА

Сергей ВАСИЛЬЕВ ПОД ГИТАРУ И ГАРМОНЬ ПО ЗАХВАТЧИКАМ ОГОНЬ!

Николай ВИРТА КОНЦЕРТЫ ПОЛИТРУКА

Лев ОШАНИН СПОР ГИГАНТОВ

Владимир ПОЛЯКОВ ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ НЕМЕЦ

Александр ТВАРДОВСКИЙ ЧЕМ ФАШИСТОВ ЛУЧШЕ БИТЬ

Вячеслав ШИШКОВ СТАРУХА

Василий ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТ

Леонид ЛЕНЧ ХОРОШЕЕ ВОСПИТАНИЕ

Агния БАРТО ПИСЬМО СТАРШЕМУ БРАТУ

Константин СИМОНОВ СЧАСТЛИВЫЙ ПАРАШЮТ

Александр ПРОКОФЬЕВ ВАСЯ ПРОШКИН

Василий АРДАМАТСКИЙ ПОСЛЕДНИЙ РАУНД БЕРНГАРДТА

Михаил МАТУСОВСКИЙ НЕМЕЦ

Братья ТУР СКАНДАЛ В ШАЛМАНЕ

Сергей ШВЕЦОВ КАК ДОСТАЛИ «ЯЗЫКА» ПРИ ПОМОЩИ «ПЕТУХА

Лев НИКУЛИН ОЧКИ

Александр ЯШИН ТАК ДЕРЖАТЬ!

Ираклий АНДРОНИКОВ ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА

1943

Николай АСЕЕВ ЛЕЙ, НЕ ЖАЛЕЙ

Давид ЗАСЛАВСКИЙ СТРАТЕГИЯ НЕМЕЦКОГО ОСЛА

Сергей МИХАЛКОВ «ТИГР»

Владимир МАСС ВСЕ ИДЕТ, КАК ПОЛАГАЕТСЯ

Виктор АРДОВ КАПРИЗНЫЙ БОЛЬНОЙ

О, ЭТИ ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА!.

Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ ДЕЖУРИЛА ДЕВУШКА…

Григорий РЫКЛИН СМУТНАЯ ЛИНИЯ ПОДБОРОДКА

МНОГО ШУМУ…

Илья СЕЛЬВИНСКИЙ ФРАУ ВИЗАУ

ЧЕСТЬ ИМЕЮ ВАС ПОЗДРАВИТЬ…

Юрий ГЕРМАН С ПРИВЕТОМ ПОДУШКИН

УВАЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА

Михаил ИСАКОВСКИЙ СОЛОВЕЙ

Юрий БЛАГОВ БЕСНОВАЛСЯ РЫЖИИ ФРИЦ…

Александр ЖАРОВ НАСТЯ

1944

Николай БРАУН ЭХ, ЯБЛОЧКО!

Борис ЛАВРЕНЕВ НЕПРОЧНЫЙ ЭЛЕМЕНТ

ЭГОИСТ

Самуил МАРШАК ЗА ЧТО КАЗНИЛИ НЕМЕЦКУЮ МАШИНИСТКУ

Сергей АЛЫМОВ ПИСЬМО ИЗ КРЫМА

Лев КАССИЛЬ ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Борис ТИМОФЕЕВ «ГОЛУБЫЕ» ПОСИНЕЛИ»

Сергей СМИРНОВ КОСТЕР

Вера ИНБЕР ВОСКРЕСЕНЬЕ

Екатерина ШЕВЕЛЕВА МАСТЕР

Леонид ВЫШЕСЛАВСКИЙ, гвардии капитан ВЕРНОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

В ПЫЛУ БОЯ

1945

Александр БЕЗЫМЕНСКИЙ ИВАН

СТОЛБОВАЯ ДОРОГА

Михаил ЛУКОНИН ТРОФЕИ

Борис КОТЛЯРОВ КАЧЕСТВО ПРОДУКЦИИ

Владимир ИВАНОВ ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА?

Варвара КАРБОВСКАЯ В ЭТУ НОЧЬ

НА ПОТСДАМСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

Эмиль КРОТКИЙ ПОСЛЕДНЯЯ ГРОЗА

Более подробно о серии

INFO

Примечания