Ж. Л. Готье

1888

От автора

В книге «1888» вы можете столкнуться с расовыми, этническими, гендерными и религиозными предрассудками, распространенными во времена Викторианской эпохи, а также с пренебрежительным отношением к меньшинствам.

Автор произведения не принимает иного мировоззрения или образа жизни, но согласен предоставить другим право жить в соответствии с собственной системой взглядов, оценок и образных представлений о мире.

Автор также считает, что нужно обязательно освещать жизненные трудности людей минувших эпох, чтобы не повторять ошибок прошлого.

Глава 1

«Лондон. 1888 год.

Уважаемый мистер Брандт!

Несколько дней назад мне посчастливилось заметить вас в необычном свете: отрабатывая скопившиеся долги, вы помогали мяснику складывать нарезки перед открытием рынка, при этом ваше лицо было обезображено невероятно смертельной тоской, которая никак не относилась ни к мертвым тушам, ни к озлобленному торговцу.

До сих пор вас тревожит мерзкий мальчишка Виктор из агентства «Прималь», построенного на деньги, которые должны были получить вы.

Я помню те несколько недель, когда грязные сироты, продававшие газеты по всему городу, выкрикивали злосчастное имя лорда Абберлайна, сообщая о нем как о новом, перспективном, молодом и амбициозном детективе. Я помню, как вы искали подработки, не связанные с раскрытием преступлений, потому что ваши потенциальные клиенты, заманенные широкой лживой рекламой, шли в недавно открывшуюся, нашумевшую контору, платя невероятные суммы лишь за консультацию.

Ваше положение еще не совсем трудное, но уверенно движется к этому состоянию, а у меня есть то, что сможет покрыть все ваши многочисленные долги.

Предлагаю сделку – вы ловите меня, а взамен утираете нос лорду Абберлайну и возвращаете былую славу, ибо уверяю – скоро весь город затаит дыхание и замрет в страхе».

Я хмыкнул над письмом, поинтересовался у прислуги моего доброго друга по поводу обратного адреса, которого не оказалось, и убрал послание обратно в конверт, не придав ему особого значения.

Такая корреспонденция приходила мне каждый день, ведь все бандиты, как один, пытались быть большим, чем обычными злодеями, старались обрасти таинственностью и бросить мне вызов, а через несколько дней их пьяными ловили патрульные у местных пабов в трущобах.

Однако незнакомец был прав. В силу обстоятельств мое внимание в данный промежуток жалкого существования было приковано к поиску денег, хотя бы для оплаты съемного жилья и погашения кредита. Я даже начал продавать мебель из собственного, арестованного дома, и иногда был вынужден отрабатывать долги на главном рынке Лондона.

Сегодня удалось избавиться от дубового лакированного стола, отдав его почти за бесценок, а заодно проведать старого хорошего друга, у которого я прямо сейчас ужинал.

– Эдмунд, почему верхняя одежда вашей хозяйки до сих пор висит в прихожей, а не убрана в шкаф? – спросил Бенедикт своего дворецкого, проходя в столовую.

– Разве? Мне передали, что прихожая убрана, – отозвался мажордом, направляясь проверить слова хозяина. – Хм, действительно… Одежда все еще на вешалке.

– Скоро привезут старинный фарфор. Останьтесь у главного входа и проверьте дверь, выходящую на задний двор!

Бенедикт никогда не скупился на мебель и антикварные вещи. В его двухэтажном доме перемешались между собой индийские стили, рококо и готика, а весь интерьер состоял из предметов, обязательно хранивших в себе кусочки прошлого. Выглядело все вульгарно и очень безвкусно.

– Вы, Итан, прямо захворали. Как самочувствие? – обратился ко мне мистер Мур. – До сих пор получаете угрозы по почте?

– Угрозы для меня как утренние анекдоты за чашкой чая. Кашель замучил. Все время какое-то першение в горле.

– Вы курили в неделю столько, сколько у меня не выходило за месяц. Вам бы заняться своим здоровьем, снова жениться, завести нормальную семью и избавиться от авантюризма, ведущего в бездну. Посмотрите на себя: тридцать лет, разведенный, безработный, маетесь чепухой оттого, что не можете найти себе место. Живете в склепе да общаетесь с мышами. Что за существование такое? Эгоистическое.

– Мое счастье в моем эгоизме, мистер Мур.

Работы нет и в ближайшее время точно не будет. Всех клиентов себе забирал Виктор Абберлайн, обретший оглушительную популярность после раскрытия дела об ограблении банка Англии, которое полтора года назад должен был завершить я.

Этот мерзавец пробрался ко мне в дом, забрал все записи с уликами и именами предполагаемых преступников, найденных мной, затем в тот же вечер взял их под стражу. Долго ждать не пришлось, на полученные деньги он сразу же открыл в самом центре Вестминстера свое змеиное гнездо с такими же слизняками, как и он сам.

Люди стали более охотно идти к тому, кто был на слуху в каждой подворотне города и чье имя занимало первые строчки газетных колонок. Прекрасные немолодые одинокие леди с запудренными мозгами целыми днями обсуждали на улицах невероятный ум и исключительную интеллигентность этого мелкого сыщика, подогревая интерес других несчастных дам.

Не понимаю, почему Виктор до сих пор не воздвиг себе выдающийся памятник на Трафальгарской площади? Наверно, правительство еще не в полной мере оценило его вклад в безопасность Лондона.

– Как думаете, что это такое? – спросил Бенедикт, доставая из бара неизвестную бутылку без наклеек. – Живительная вода!

– Коньяк?

– Лучше! Виски! Налить?

Мистер Мур являлся доброжелательным человеком и другом. Мужчина, правда, имел постоянные перепады настроения, не терпел мнения других людей, но был очень милосерден к знакомым и при малейшей беде всегда выделял место либо в своей гостинице, либо у себя дома.

Наше знакомство произошло очень давно благодаря его безответственному отношению к собственному бизнесу, ибо моего друга постоянно грабили и обманывали, а расследование преступлений возлагалось на мои плечи.

Ко всем прелестям его необычайно широкой души добавлялась любовь поучить всех правильной жизни. О-о, это были замечательные речи, от которых у некоторых людей округлялись глаза, и они старались как можно скорее уклониться от разговоров зануды с тремя детьми.

– Уже нашли Шарлотту? – спросил мистер Мур, с аппетитом закусывая чеддером. – Не слышал о ней с тех пор, как вы уехали из города.

– Нет. Я тоже не знаю, где она. Да и нужно ли ее искать? Спустя столько лет беспокойного замужества моя бывшая жена заслуживает отдыха и нормального супруга с обычной профессией.

– И похода к парикмахеру.

– А мне нравился ее небрежный пучок…

Бенедикт взял гребень из кармана брюк и стал расчесывать свои кудрявые, полуседые, редкие волосы. Его нервировали торчащие по сторонам локоны, и причесывался он по сотне раз в день, иногда заставляя делать это и своих домочадцев. Не приведи бог, если хотя бы один волос выпадал у миссис Мур из косы, он сам начинал поправлять ее прическу, поэтому женщина большую часть времени ходила с прилизанным, туго убранным пучком.

Несмотря на стереотип о том, что богатые люди страдают от лишнего веса и в принципе склонны к полноте, мистер Мур имел крепкое телосложение в сочетании с высоким ростом. Густая борода и усы, которые он вечно поправлял, делали его широкое лицо еще больше. Вздернутый нос и раскосые карие хитрые глаза с густыми ресницами, как у женщин, ярче всего выделялись в его своеобразной, удивительной внешности, чего не скажешь о его жене.

Где бы Бенедикт ни появлялся, взор мгновенно падал на него, не замечая находившуюся рядом с ним серую, невзрачную жену со стеклянным, уставшим взглядом. И хотя многие из зажиточных людей помнили Кэтрин как статную и властную женщину, источавшую неимоверную силу характера вкупе с внутренней энергией, сейчас она превратилась в обессиленную, жалкую, молчаливую старуху с вечно прищуренными веками и обидой на весь мир.

– Не прикасайтесь к верхней одежде мистера Брандта! – вдруг воскликнул мистер Мур, едва поднеся тамблер ко рту. – Повесьте ее обратно на вешалку и поставьте подальше. Вы вообще видели, в каком состоянии его пальто? Цилиндр? Сапоги? Мы с вами не знаем, какую заразу он принес к нам в дом на этом старье.

Бенедикт терпеть не мог неухоженных людей, и его замашки часто были обращены в мою сторону. При каждой встрече он повторял: «Итан, ваш внешний вид портят ужасная щетина, растрепанные волосы и несколько суровый вид. Вы стали выглядеть на пару лет старше!». Следом за этими словами шло предложение постричься у ближайшего цирюльника, от которого я категорически отказывался, потому как не считал, что меня как-то портит небольшая неухоженность. Года мне прибавляли темные круги под глазами, тусклый цвет кожи и появившиеся морщины на лбу.

– Главную заразу вы привели в дом лет двадцать назад, – ответил я, залпом опрокинув стакан с виски.

Мужчина захохотал, долив себе еще немного «живительной воды». Он одобрительно относился к моим колким шуткам насчет брака и миссис Мур, но никогда не смеялся, если они касались его самого.

Через некоторое время, когда к столу подали десерт, я, изрядно устав от историй Бенедикта о заносчивых аристократах, неторопливо мешал ложечкой таявшее мороженое. Особенно не слушая то, о чем говорил мужчина, я тем не менее понимал, что знаю о его махинациях с высшим обществом гораздо больше, чем он мог бы себе представить.

Скуку развеял раздавшийся со стороны лестницы знакомый мотив незамысловатой детской песни, исполненный приятным низким женским голосом.

– А-а-а, забыл сообщить, – тепло протянул Бенедикт и улыбнулся так, будто ему только что преподнесли древнюю вазу в его дорогую коллекцию. – Несколько недель назад ко мне приехала Анна Гамильтон. Моя племянница. Вам стоит с ней познакомиться. Между вами много общего.

Послышались маленькие, но громкие шажки, приближающиеся к столовой, в которой мы безмятежно проводили время, с подступившем унынием от однообразия.

– Дядя, а когда к нам… – сказала женщина, но вдруг остановилась в дверях и затаила дыхание, а после воскликнула: – Ах, он уже здесь!

Она была хрупкой, не отличалась изысканной красотой, хотя и уродливой назвать ее было сложно. На плечи незнакомки спускались черные волосы, заплетенные в две толстые косы, которые она беспокойно трогала, будто считая, что они некрасиво лежат. Покрасневшее лицо, затронутое местными условиями, пропитавшими наших дам, выдавало озорство и легкую глупость, а в карих глазах было столько жизни, что, казалось, ее хватит еще на кого-то.

При первом взгляде на женщину не замечалось ничего необычного и цепляющего, но присмотревшись, можно было все-таки отыскать в ней что-то загадочное.

– Анна, знакомься – это старый друг моей семьи Итан Брандт, – всполошился Бенедикт, вставая из-за стола. – Я упоминал о нем в письмах.

– Очарован, – сказал я женщине и почтительно поклонился. – Присядете с нами?

Миссис Гамильтон коротко кивнула и туго улыбнулась, сложив на животе руки, покрытые следами от старых мозолей, затем чуть приподняла подбородок, выражая легкое высокомерие, и присела на стул, который я для нее отодвинул.

Вблизи ее лицо показалось мне знакомым, словно мы уже где-то мимолетно встречались, но я так и не смог вспомнить, где именно мог видеть племянницу Бенедикта, поэтому поинтересовался, откуда она родом.

– Из Санкт-Петербурга, – с достоинством ответила Анна, будто бы испытывая гордость за свой город. – Вы должны были догадаться о моем происхождении, мистер Брандт. Только русские люди имеют особый, грустный взгляд.

– Неужто только они? – с усмешкой в голосе спросил Бенедикт.

– Дядя, разве вы не знаете, что на русских крест такой – тяжело жить? Оттого и взгляд печальный, – задумчиво ответила миссис Гамильтон. – Мистер Брандт, через месяц в Лондоне будут показывать оперный спектакль, в котором мне отведена одна из ведущих ролей. Не желаете посетить?

Я недовольно взглянул на Бенедикта, который наслаждался своим десертом, ведь теперь мне стало понятно, к чему были его слова про много общего с моей новой знакомой.

– Вынужден отказать. Не посещаю театры уже много лет. Тем более, у вас не слишком профессиональные навыки вокального искусства. Потенциал есть, но над ним следует долго работать.

– Как вам не стыдно говорить такое? – оскорбленно фыркнула женщина. – Откуда вы можете знать, отточено мое мастерство или нет?

– Анна, лучше прислушайся, – осадил свою племянницу Бенедикт. – Итан грубый и слишком прямолинейный человек, но многое знает о твоей специальности.

– Вы оперный певец? – обратилась ко мне миссис Гамильтон, значительно подняв брови и пристально посмотрев в мою сторону.

– Частный детектив, – ответил я.

Женщина задумалась, сопоставляя слова своего дяди и мои, пытаясь понять, чему сыщик, обитающий в местах скопления жутких убийц, мертвых тел и темных переулков, может научить человека из прекрасного, светлого мира театрального искусства?

Но, видимо, не найдя ответа на свой вопрос, она решила сменить тему беседы, пододвинулась ко мне чуть ближе и кокетливо спросила:

– Не хотите прогуляться по вечерним улицам Лондона? Посмотрим на ночной город. Это так интересно.

Я гадливо отстранился от нее, подлив себе еще виски, как вдруг на втором этаже неожиданно раздалась ругань, сопровождаемая грохотом от падения чего-то тяжелого на пол.

– Даже земля-мать не хочет держать твоего мужа в себе! – хрипловатым голосом кричала Кэтрин. – Гроб с телом украли, могильную плиту разбили!

– Мама, перестань так говорить! – восклицала в ответ ее старшая дочь. – Почему тебе так нравится делать мне больно, постоянно вспоминая о Роберте?

Бенедикт сконфуженно откашлялся в кулак, а после, причмокивая и цокая, произнес:

– Кажется, освежиться все-таки не помешает. Не нужно слушать женские вопли, от них только голова болеть начинает.

– Поэтому вы лечите свои мигрени в опиумных курильнях и борделях? – поинтересовался я, потянувшись за бутылкой виски, чтобы взять ее с собой в дорогу. – Китайцы в Лаймхаусе уже делают вам скидку как постоянному клиенту?

В ответ старый друг хмуро покачал головой, наградив меня осуждающим молчанием.

Глава 2

– Анна, как поживает твой старый урод Филипп? – спросил мистер Мур. – Надеюсь, ты обрадуешь меня новостью о том, что его тело кормит собой червей под землей?

– Дядя! – недовольно прикрикнула Анна, поморщив нос. – К вашему несчастью, он жив и здоров.

Я косо посмотрел на них, и женщина вдруг решила, что мне требуются пояснения:

– Филипп иностранец и намного старше меня, чем Бенедикт сильно взбешен, – заговорила она. – Мой муж юрист. Он прошел практику в Германии и смог открыть свою контору в Санкт-Петербурге, представляете?

– Угу, – холодно пробурчал я, отхлебнув виски из горла бутылки. – Несказанно рад за вашего супруга.

– Анна, не обращай внимания на равнодушие и незаинтересованность этого молодого человека, – нагло влез в разговор Бенедикт. – Он дружит только с дотошными, правильными, ответственными людьми, с которыми имеет схожесть в профессиональных интересах. Тяжелые времена сделали его еще более нелюбезным, чем обычно.

– Ваши дружеские отношения с мистером Брандтом построены исключительно на взаимовыгодных условиях?

– Вы недолго находитесь в моей компании, миссис Гамильтон, – ответил я, рассматривая сколько еще виски находится в бутылке. – Вся моя жизнь – это выгодные сделки и предложения.

– Как точно подмечено, Итан, – с горечью усмехнулся мистер Мур. – Как точно…

Получив довольно сдержанные ответы и почувствовав, насколько нам с ее дядей неприятно обсуждать тему денег, милая леди стала задавать вполне банальные вопросы о местной погоде, удивляясь тому, что, оказывается, в Лондоне дождливых дней намного меньше, чем в других городах.

Всегда веселили ничем не обоснованные стереотипы приезжих чужеземцев. На самом деле, отодвигая в сторону литературные произведения, способствующие распространению неверной информации, и приукрашенные рассказы моих соотечественников за границей, обнаружится, что почва для слухов возникла из-за непредсказуемости погодных условий. С раннего утра могло палить жаркое солнце, а к полудню по улицам гулял шквалистый ветер, пробиравшийся во все швы одежды и выворачивавший зонты наизнанку.

На Стрэнде, где жил мой старый друг, сегодня выдался довольно славный, спокойный вечер. Кэбов, карет и прочих средств передвижения практически не наблюдалось, и я, как любитель поздних прогулок, наслаждался почти полной тишиной, возвращая в ней трезвость мыслей и восстанавливая душевное равновесие после шумной суеты большого города.

Несмотря на то, что на календаре значился второй день октября, на улицах чувствовался сырой осенний холод, заставляющий зябко вздрагивать, сильнее кутаться в потертое пальто, а иногда и лязгать зубами.

Весь долгий путь, направленный в сторону лондонского Сити, Бенедикт беседовал с Анной о семейных делах, оставив меня плестись позади наедине с самим собою, начавшим от скуки выпускать белый пар изо рта и наблюдать, как он растворяется в полуночной темноте, освещенной газовыми фонарями.

Я почти допил остатки алкоголя и собирался избавиться от бутылки, когда услышал голос, окликнувший меня с другой стороны улицы Кинг-Уильям.

Он принадлежал обросшему бездомному, сидящему на холодном тротуаре без ботинок, который просил оставить ему глоток виски, чтобы хоть как-то сохранить остатки согревающего тепла в своем промерзшем теле. Бедняк перебирал в руках, как четки, браслет, состоящий из бусин с изображением Хотея и имеющий маленький медальон из ювелирной стали.

– Спасибо, – сказал мужчина, выхватив бутылку из моих рук, как только я приблизился к нему. – Вы добрый человек.

– Это самое дорогое, что у меня было, – ответил я, сунул свободную руку в карман пальто и поежился от холода. – Если дела пойдут так же паршиво – сидеть мне рядом с вами на холодном картоне.

– А я, кажется, знаю вас. Последнее время вы часто появляетесь на главном рынке. Торговцы говорят, что вы бывший детектив.

– Да, но не бывший. Работы нет, приходится браться за все, что оплачивается.

Мужчина косо посмотрел по сторонам и тихо пробормотал:

– Тут недалеко, до вашего прихода, в истерике бегала женщина. Слов не разобрал, она была сильно напугана. Похоже, кого-то прирезали в Уайтчепеле.

Заметив, что я сильно отстал, Анна с Бенедиктом вернулись обратно, и женщина, услышав об убийстве, начала дотошнее меня расспрашивать у бедняка о преступлении. Она вдруг заявила о моей некомпетентности и трусости, когда я наотрез отказался идти исследовать место преступления, ведь настоящий детектив, по ее словам, немедля бы отправился выяснять, что произошло.

– В Уайтчепеле постоянно находят обезображенные тела, – сказал я, пожав плечами. – Туда пугаются пойти не то что вечером, туда неохотно идут в светлое время суток. Пристрелят, собирай потом по частям в мясных лавках. Пусть этим происшествием занимаются стражи порядка. Пойдемте обратно. Мне нужно будет еще полночи идти домой, если вас это, конечно, интересует.

– Мистер Брандт, вспомните про свои задолженности и обязательства, – произнес Бенедикт, взяв меня за плечо. – Придите в себя, черт возьми!

Убрав с себя руку мистера Мура, я мрачно нахмурил брови и бросил в сторону мужчины возмущенный взгляд, полагая, что мое негодование подействует на него, но он в ответ лишь широко улыбнулся и помахал перед моим носом толстым блокнотом с записанными суммами, которые я ему должен.

Можно было бы, конечно, сходить разузнать, что произошло в Уайтчепеле, но мне так хотелось хорошо и крепко выспаться, что чаша весов все больше нарушала балансирование в сторону съемной квартиры.

Не имелось ни малейшего желания находиться на месте преступления вместе с Бенедиктом и Анной, ибо легко возбудимый мужчина при виде трупа стал бы суетиться и паниковать, а женщина в принципе доверия у меня не вызывала – не люблю личностей, связанных с творческой деятельностью, ведь они очень эмоциональны, отчего кажутся неискренними. Да что уж там говорить – и сами театры на дух не переношу. Тем более, я все никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах мог видеть племянницу мистера Мура?

– Врача! – отчаянно кричала какая-то женщина совсем недалеко. – Кто-нибудь, услышьте! Полиция!

Поднявшись, бездомный пожелал мне удачи и пьяной походкой отправился в темную глубину улиц, насвистывая пошлые песни.

Я попрощался с другом и новоиспеченной знакомой, отправив их домой и заверив, что все будет в порядке и они не узнают о моей кончине из новостных колонок, и что их присутствие на месте преступления не понадобится.

К этому времени незнакомка, ищущая помощи, находилась уже в конце переулка, не обращала на меня никакого внимания и все больше наводила панику, тревожа выглядывающих из окон жителей, разбуженных ее отчаянными воплями.

Подойдя и представившись, я разглядел женщину лет за сорок, хотя ей могло быть и меньше, ведь обычные рабочие, вроде нее, быстро старели в чудовищных условиях на фабриках и становились обладателями глубоких морщин с въевшейся в них угольной пылью. Немытая, в лохмотьях, с изношенной обувью, надетой на косолапые стопы, и с измученным видом – сразу можно определить, что вся жизнь женщины проходила с пустым желудком в борьбе за выживание.

Из ее обрывистого описания места преступления я выяснил, что идти было далеко – убийство произошло где-то в лабиринтах улиц столичного пролетариата и бедноты на Бакс-Роу.

О, время расцвета Британской империи! Полнейшее господство над морем и торговыми путями, распространившаяся власть от Канады до Индии, от Шотландии до Австралии – все это находилось в сильных женских руках Ее Величества. Солнце ярко светило над всей столицей, кроме одного места в самом сердце моей горячо любимой Британии – в лондонском Ист-Энде, так отличавшемся от фешенебельного Вест-Энда.

В восточной части Лондона не было ухоженных дорог, дома без фундамента находились в совсем непрезентабельном виде, а в убогих комнатушках, без какой-либо отделки, жили озверевшие от бедности люди, варившие похлебки из потрохов и часто промышлявшие занятиями маргинального характера. Местные пейзажи переносили во времена средневековья, а от ароматов сводило желудок болевыми спазмами.

Тело убитой, освещенное слабым светом от фонаря единственного полицейского, лежало на улице в окружении нескольких бесстыдно глазевших прохожих. Ближайшие уличные газовые фонари были выключены и погружали местность в кромешную тьму.

– Почему ей никто не помогает!? – возмущенно донеслось из толпы зевак. – Позовите врача!

– А зачем ей помогать? – с усмешкой в голосе отозвался полицейский, рассматривая труп. – Она же просто прилегла отдохнуть.

Я сдержанно представился констеблю и попросил его подробно рассказать об очередной трагедии, случившейся на одной из грязных и глухих улиц Уайтчепела, переполненных расизмом, крайней нищетой и высокой преступностью.

Мужчина сообщил, что патрулировал в этом месте буквально двадцать минут назад, что ничего странного не видел, и что среди толпы все еще находился свидетель, обнаруживший труп, затем полицейский вновь посветил на мертвую женщину, а я присел на корточки и начал ее изучающе рассматривать.

Она была теплой, значит, убита недавно. На шее виднелся свежий разрез от уха до уха, но крови, отчасти впитавшейся в рабочую рубашку, было совсем немного, также ее не было на груди, что означало только одно – жертва умерла не стоя, а на земле. Я сделал предположение, заметив кровоподтек на ухе, что убитую изначально повалили ударом и только потом нанесли смертельную рану.

– Кто первым обнаружил тело? – поинтересовался я.

– Джейкоб Уотерс! – воскликнул полицейский, посветив на собравшихся вокруг бездельников. – Выйдите, расскажите мистеру Брандту все, что знаете, пока мы ждем еще один патруль с врачом и санитарной тележкой.

По словам свидетеля, он возвращался домой с ночной смены, когда увидел неразборчивые очертания на дороге, будто лежало несколько забытых мешков. Он также добавил, что шел не один, а со знакомым извозчиком, который изначально подумал, что женщина пьяна, но, разглядев увечье на шее и побледнев, убежал за ближайшим патрульным.

Ни проснувшиеся жители, выглядывающие украдкой из домов, ни подошедшие прохожие, ни те, кто присутствовал изначально, ничего не слышали, не видели и отмалчивались, поеживаясь от страха и перешептываясь между собой. Кто-то даже вспомнил про оставшихся детей у погибшей женщины и легкой стычке с местным кожевником, произошедшей совсем недавно около склада.

Констебль пребывал в беспокойном, в несколько взбудораженном состоянии от происходящего, то и дело подозревая каждого из тех, кто в данный момент находился рядом с ним. Я попытался успокоить его, напомнив, что буквально несколько недель назад в Уайтчепеле были найдены еще два обезображенных тела, истерзанных кем-то из синдикатов.

Эти слова были сказаны ради спокойствия мнительного стража порядка, ибо я, конечно, был не слишком силен в ранах и патологоанатомических вопросах, но, расследуя бандитские преступления около десяти лет, ясно осознавал, что для такого разреза понадобятся определенные хирургические навыки, которых местные люмпены не имеют.

Находясь в ожидании прибытия еще нескольких бобби и бодрствующего врача в позднее время суток, я отобрал у констебля фонарь и, в поисках отпечатков подошвы или чего-то более любопытного, стал осматривать небольшую часть пути, пройденную женщиной до того, как ей перерезали горло.

Найденные едва заметные отпечатки, появившиеся оттого, что преступник случайно наступил одной ногой в находившуюся неподалеку лужу из нечистот, заинтересовали меня, заставив задумчиво улыбнуться.

Четких следов было всего несколько, но у всех не пропечатался передний край ступни. Если брать отпечаток полностью, то можно было предположить, что убийцей являлся мужчина с девятым размером ноги, ростом примерно шесть футов и пять дюймов, не полностью коснувшийся сапогом помоев.

Однако, если брать во внимание длину от небольшого каблука до конца отчетливых очертаний, то, возможно, это женщина. У нее был восьмой размер ноги, и, чтобы запутать следствие, она надела мужскую обувь, а в мысок положила что-то заполняющее пустоту, поэтому он был плохо виден.

Можно было бы точно определить пол по походке, но и тут возникли вопросы, касающиеся здоровья ноги преступника, – следы характерны для хромого человека.

Через некоторое время, когда людей одолела скука наблюдать за бездыханным телом и большинство из них разошлось по домам, к нам в кэбе, вместе с санитарной тележкой, подоспели еще одни полицейские в сопровождении моего старого друга патологоанатома.

Новоприбывшие стражи порядка из Уайтчепельского участка незамедлительно начали осматривать место преступления в попытках обнаружить то, что пропустил я, и стали задавать щекотливые вопросы оставшимся свидетелям, в частности, морально подавляя затравленного мистера Уотерса и делая двусмысленные намеки на его непосредственную причастность к убийству.

Один из полицейских не справился с магниевой вспышкой и вместо того, чтобы сделать снимок трупа, случайно сфотографировал меня, сконфуженно пообещав оставить проявленный портрет у комиссара полиции.

– Ах, детектив Брандт! – восторженно вскрикнула врач, проходя мимо меня. – Вижу, вы за полгода наконец-то отдохнули и решили поработать?

– А вы, мисс Дю Пьен, до сих пор спите на соседних кушетках с мертвецами у себя в морге?

– Это было один раз и неправда, – ответила она, после чего развернулась и протянула руку в знак приветствия. – На самом деле, я очень рада, что ваша оперативность превзошла лорда Абберлайна, и что сейчас здесь вы, а не он.

Я молча пожал ей руку, наблюдая, как ее лицо, только что светившееся в лучезарной улыбке, скривилось в недовольстве, не дождавшись от меня поцелуя в ее костлявую кисть.

Клаудия раскрыла свой новый саквояж и присела рядом с трупом, медленно поворачивая голову несчастной из стороны в сторону, затем приподняла запятнанную и затасканную рубашку женщины, которая была ей не по размеру.

Старая знакомая то хмурила брови, то играла неправильными желваками, то неразборчиво нашептывала себе под нос, прежде чем повернулась и озадаченно посмотрела на меня и констебля, который страшно разнервничался. Глядя на выражение лица мисс Дю Пьен, мне показалось, что она достаточно удивлена и находится в замешательстве.

– Интересно, – после долгого молчания выдавила из себя врач, снова рассматривая рану. – Разрезы неаккуратные, но человек, совершивший убийство, определенно имел минимальные знания в анатомии. К слову, женщина умерла в течение получаса. Для полного заключения нужно отвезти ее в морг.

Клаудия мгновенно организовала погрузку тела, договорившись с мужчинами из толпы, и, пока они, осчастливленные легкой подработкой, поднимали мертвую проститутку, я приметил потрепанную кошелку, лежащую в тени неподалеку.

В ней находились личные вещи убитой: гребень, кусок зеркальца, носовой платок и карточка прачечной с надписью: «Ламбет», с указанием адреса работного дома.

– Будете? – поинтересовалась мисс Дю Пьен, протягивая наполненный до отказа портсигар. – Возьмите столько, сколько хотите.

– Благодарю, – сухо ответил я, прикуривая от сигареты Клаудии. – Что еще скажете, пока рядом нет констеблей?

– Не похоже на бесчинства местных синдикатов, мозгов не хватит так изувечить тело. Изможденно выглядите, мистер Брандт, словно приболели.

Я усмехнулся, сделав один-единственный вдох табачного дыма, и сразу же стал слегка кашлять, но не как при простуде, а как будто неприятно запершило в горле, отчего я сильно злился, ведь мое желание покурить усиливалось с каждым днем, даже когда здоровье стало откровенно изменять.

Клаудия удивленно подняла брови, став свидетелем того, как я по своей воле потушил сигарету сапогом, но почему-то никак не прокомментировала это поистине историческое событие.

– Готовьтесь, Итан, – проворчала мисс Дю Пьен, оставляя окурок в кирпичной стене дома. – Едем в Сент-Джордж Филдс.

Я мельком осмотрел ее давно не крашенный скрипучий экипаж с исхудавшей лошадью и подозрительным бедняком за поводьями вместо кучера, и усомнился в большом финансовом состоянии женщины, каким она обладала ранее. Впоследствии выяснилось, что у транспорта был плох не только внешний вид, но и имелись существенные проблемы с рессорами.

Сжимая в кулаке карточку прачечной и зонт, я сел напротив Клаудии, принявшись с увлечением следить за тем, как она, тяжело сопя, делает неразборчивые пометки в своей толстой тетради. Судя по всему, у врача здорово испортилось настроение, ведь теперь, помимо работы в Бедламе, ей придется заниматься еще и официальными документами об осмотре покойной и ее последующем посмертном состоянии.

Мисс Дю Пьен переехала в Лондон из Франции больше пяти лет назад и на мои расспросы, что побудило ее это сделать, всегда отшучивалась и конкретно не отвечала, но, глядя на нее, я бы никогда не подумал, что заветной мечтой женщины было работать в морге одной из самых жутких больниц для душевнобольных, в котором она проводила большую часть своего рабочего и свободного времени.

Клаудия не из тех, на кого бы мужчины бросали свои восхищенные взгляды или сворачивали шеи, проходя мимо, лишь бы подольше насладиться пленительной женской красотой. Бесформенное, невыразительное лицо со светлой картинной печалью и миндалевидными голубыми глазами, обрамленными длинными, но редкими ресницами, не привлекало к себе внимания прохожих, а отталкивало.

В настолько несимпатичной внешности сильно выделялся лишь сосредоточенный, с нотками пренебрежительности, изучающий взгляд, показывающий, насколько его обладательница была горда собой и интеллектуально одарена.

Вечно спешащая по нескончаемым делам, которых становилось все больше с каждым днем, она отодвинула личное счастье в сторону, поставив на первое место карьеру, деньги и власть с богатством, полностью уподобившись мне. Женщина, совсем позабывшая о манерах, никогда не обращала внимание на мнение окружающих людей, косо смотрящих на нее, предпочитая продолжать носить удобный твидовый костюм и торопиться к очередному пациенту, держа в руках набитый, тяжелый саквояж. Гибкое мышление, твердые и глубокие знания о своей работе и профессии позволяли ей двигаться вперед и сохранять непоколебимое уважение среди других врачей, несмотря на ее повсеместно осуждаемое поведение и внешний вид.

– Мистер Брандт, мы не виделись почти полгода, – вдруг произнесла Клаудия, оторвавшись от записей. – До сих пор числитесь должником у каждой блохастой собаки в подворотнях?

– Я обязательно передам мистеру Муру, какого вы о нем мнения.

Врач рассмеялась, вновь устремив все свое внимание на записи в тетради, и, озабоченно покусывая карандаш, пожаловалась на воздух, испорченный здешними фабриками и часто оставляющий во рту привкус угольной пыли.

Я не слушал жалобы женщины, а лишь наслаждался пленительным, таинственным городом финансов и искусства, переполненным британским юмором и родным угольным смогом.

Моя спутница, сколько ее знаю, была противоположного мнения. Она всегда считала и рьяно доказывала, что Париж намного лучше, ведь в знаменитой столице Франции великодушие меценатов неизменно, а вежливость, учтивость и порядочность не скрывали в себе зависть, злорадство и лицемерие. Так же думал и мистер Мур. Единственные беседы, за которыми Клаудия и Бенедикт могли проводить бесконечное время, не ссорясь, – это жаловаться друг другу на Великобританию и обсуждать самое плохое, что в ней есть, закрывая глаза на все хорошее.

Буквально через полчаса мы подъехали к громоздкому, окутанному плотным туманом Бедламу, который хранил внутри себя бесчисленное количество тайн и секретов, спрятанных так глубоко, что потребовалось бы не одно десятилетие на их раскрытие.

Одной из самых больших и решенных загадок являлась история о появившихся в больнице рессурекционистах, или, как их называли в узких кругах, «воскресителях».

Эти нелюди находились на значимых должностях в Бедламе, совершенно точно знали об умирающих и часто способствовали их скорейшему преданию земле, затем, после похорон, они выкапывали тела и продавали в их другие лечебницы или медицинские учебные заведения в качестве наглядных пособий, которые пользовались большим спросом на лекциях у студентов.

Когда миссис Мур сообщила мне неприятнейшую новость о том, что могилу ее зятя раскопали, не оставив там и гроба, я без тени сомнения ответил, что в этом были повинны расхитители могил, после чего женщина сразу сменила тему разговора.

Когда-то вместе с Бенедиктом они пожалели денег на металлическую клетку для захоронения Роберта и теперь наблюдали за ежедневными душевными муками овдовевшей старшей дочери.

– Мистер Брандт, готовы погреться в одном из самых спокойных мест во всем Лондоне? – с усмешкой спросила Клаудия, вылезая из экипажа. – Ах, я вспомнила! Вы же не поклонник мистики и призраков! Как жаль, что мы приехали сюда поздней ночью.

– Скорее в Акре Дьявола когда-то было тише, чем в этом богом забытом месте. Не знаю, с чего вы взяли, что меня вгоняют в страх приведения. Я на дух не переношу лишь кладбища и могилы, – ответил я, следуя за ней широким шагом. – Сколько времени вам потребуется для заключения?

Мисс Дю Пьен остановилась, хитро улыбнулась, крепко сжав тонкие губы, и произнесла высоким голосом, точно декламируя:

– Достаточно для того, чтобы вы заскучали.

После, деланно посмеявшись, но так и не ответив ничего конкретного на мой вопрос, женщина, чуть задрав свой маленький острый носик, важной походкой направилась в сторону громоздкого двухэтажного здания, разделенного на женский и мужской корпуса, соединенных просторным вестибюлем. В этой же больнице находился морг, неофициально принадлежащий мисс Дю Пьен, знающей про все, что касалось умерших здесь пациентов.

Оказавшись в палатах Бедлама, люди с душевными расстройствами, связанные и сидевшие с утра до ночи на деревянных скамейках, кричали, прося помощи, отчего по всему телу пробегала нервная дрожь, а тех, кого прятали в больницу насильно, убеждали в том, что они сошли сума, заставляя жить в вечном неопределенном чувстве жути.

Над самыми беспокойными ставились эксперименты и проводилась резекция коры головного мозга, от которой больные переставали испытывать любые эмоции и становились недееспособными.

При входе в Бедлам могло сложиться впечатление, будто это на самом деле музей, а не место скопления психически нездоровых личностей. Весь вестибюль был полностью отделан темным деревом, паркет начищен и отполирован настолько, что он мог заменять зеркала, посередине располагалась массивная резная лестница, сделанная из ясеня, а чуть подальше от стойки регистрации находился малахитовый камин, обставленный диваном и креслами, почти сравнимыми с мебелью зажиточного мистера Мура.

Все в этом месте хотело сбить с толку поступавших больных, отвлечь от приближающегося кошмара, и у больницы получилось бы это сделать, если бы не здешний запах, портящий все представление.

Едкое амбре из этилового спирта, хлорной извести, пахучих мазей и стерильных бинтов моментально возвращало в суровую реальность, напоминавшую о существовании корпусов, где лампочки тускнеют с каждым днем все сильнее, где напольная плитка, вся в сколах и въевшихся пятнах, видела не один век, и где на стенах облупилась грязно-зеленая краска, оголявшая надписи, сделанные безумными пациентами.

Казалось, что по ночам сумрак здесь обретал форму, таинственно передвигаясь по длинным темным коридорам и сквозя через множество наполовину разбитых окон.

Клаудия попросила подождать ее в вестибюле, пока мертвое тело перенесут в морг, и она сможет детально рассмотреть его.

Время шло, женщина не появлялась. Я решил подробнее изучить письмо от потенциального убийцы, которое получил ранее на ужине у Бенедикта. Единственное, что мне бросилось в глаза – это имеющийся у печатной машинки дефект, выражающийся в том, что почти все буквы на бумаге едва заметно двоились.

Не разглядев для себя больше ничего полезного, я откинулся на бархатную спинку дивана и задремал под жалобные, приглушенные стоны больных.

– Мистер Брандт, просыпайтесь, – торопливо прошептала Клаудия, тормоша меня и присаживаясь рядом. – Есть интересная информация.

– Вы негодяйка, а значит, что заключение просто так не отдадите, – ответил я, сонно потянувшись и протяжно зевнув. – Какие имеются пожелания?

– Удивительная проницательность. Не хотите посетить сегодня поздним утром ресторан в Кенсингтоне?

– Вы приглашаете меня на свидание?

Она закатила глаза, после чего посмотрела на меня так, что мне сделалось стыдно за свой глупый шуточный вопрос, и сказала:

– Я приглашаю вас позавтракать.

– Боюсь, мне придется отказать вам и воспользоваться помощью другого патологоанатома. В данный момент у меня нет возможности принять ваше предложение.

– Я вас угощу, – ответила Клаудия, слегка сморщив нос и опустив уголки рта. – Как бы мне не хотелось.

– С этого и нужно было начинать разговор! Во сколько я должен быть на месте?

– Ровно в полдень в ресторане «Кифа». Как планируете добраться до дома?

– Снова один прогуляюсь без денег, но, если хотите, могу проводить вас.

– Нет. Я останусь еще поработать. A bientôt[1], мистер Брандт.

Она подмигнула мне и направилась в сторону двери морга, чтобы провести остаток ночи в своей любимой компании достаточно молчаливых людей.

Глава 3

– Послезавтра состоятся похороны лорда Бланша! Его семья будет рада присутствию каждого, кому была небезразлична судьба знаменитого музыканта! – громко вещал новости угреватый подросток, стоя на ящике и размахивая газетой. – Очередное убийство в Уайтчепеле! Возьмут ли на себя ответственность главари синдикатов?

– Дай сюда, – угрюмо сказал я, выхватив из рук парня свежий номер. – Когда вы только успеваете их печатать?

– Три пенса, сэр, – пролепетал он, протягивая ладонь.

Я осуждающе посмотрел на сорванца, чуть приподняв брови, и тут же сменил свой интерес на колонку новостей про ночное убийство, игнорируя требовательные просьбы заплатить за газету.

Без всякого сомнения, я ожидал, что журналисты не позволят себе упустить шанс осветить очередное преступление, случающееся через день в Уайтчепеле. Однако в этот раз газетчики превзошли самих себя, обвинив в содеянном одну из самых влиятельных и многолюдных банд Лондона и рассказав читателям о нещадно растерзанном теле, находящемся в жутком состоянии.

В конце статьи мелким шрифтом было примечание, что полиция уже поймала и назвала имя преступника, а также, что глава уголовного розыска и суперинтендант, возглавлявший отдел Н, отправились в долгий отпуск, и дело передано главному инспектору Скотланд-Ярда.

Скептически усмехнувшись над написанным, я положил газету обратно во все еще протянутую руку мальчишки и посмотрел на часы, висящие над входом в ресторан. Стрелки показывали без пяти минут двенадцать, но Клаудия, которая никак не могла принять, что единственное связующее звено между нами – это наше общее прошлое, не появлялась.

В ожидании женщины я оперся на зонт, слегка откашлялся, почувствовав сухость в горле, и предался спокойному созерцанию бушующей жизни вечно спешащих и занятых людей.

Каждый раз, как только в поле моего зрения попадала мисс Дю Пьен или кто-то упоминал в разговоре ее имя, в памяти всплывали болезненные воспоминания о моей ненаглядной Шарлотте. Помимо прочего, я полностью ограничил общение с врачом не из-за возникшего сложного положения, в котором оказался, а из-за ее манеры вмешиваться в чужие дела и всячески позволять себе говорить колкости в адрес моей бывшей супруги, ибо они были неправдивы настолько, насколько это возможно.

Клаудия любила красиво жить и, не изменяя своим предпочтениям, выбрала заведение, где проводили свое свободное время семьи из сливок общества и где с большой вероятностью можно было повстречать мистера Мура, бывающего здесь каждое утро со своей нелюбимой женой и тремя детьми.

Мужчина всегда приглашал меня разделить с ним завтрак и сильно расстраивался, когда я не принимал его предложения, ссылаясь на несуществующие дела. Остатки моей сохранившейся совести не позволяли мне в полной мере пользоваться его добродушием, ведь я ничего не мог предложить взамен и иногда намеренно скрывался от общения и встреч с ним.

Ровно в двенадцать дня напротив ресторана остановился старый экипаж, из дверей которого неуклюже вышла мисс Дю Пьен. Она поправила кружевные митенки, затянула потуже хвост роскошных русых волос и изобразила приветливую улыбку, больше похожую на хищный оскал.

Я невероятно изумился, увидев женщину в ее любимом платье. Помнится, последний раз Клаудия была в подобном наряде, подчеркивающем остатки ее женской красоты, года два назад, когда мы проиграли в покер ее колье, бриллиантовые серьги и тысячи фунтов на очередном пышном вечере, что стало дурным знамением черной полосы в моей жизни.

– Вы будто вечность не спали. Что с вашим внешним видом? – поинтересовалась мисс Дю Пьен. – Неужто опять развлекались по пабам в компании мистера Мура?

– Нет. Знаете, в последнее время одолевает кашель. Не сильный, но такой надсадный.

– Вам следует подумать над своим образом жизни и пересмотреть приоритеты, – ответила она, застегивая пуговицы моего пальто. – Не волнуйтесь, если вы вдруг сыграете в ящик от туберкулеза или пневмонии, я достойно похороню ваше небезгрешное тело, а на могильной плите выгравирую эпитафию: «Я же говорила!».

– Спасибо, – усмехнулся я, открывая перед ней дверь и пропуская вперед себя. – Одной проблемой стало меньше.

В ресторане – одном из старейших в этом районе – на протяжении долгих лет готовил мэтр кулинарии, по совместительству являющийся совладельцем данного заведения и представляющий из себя ярого патриота. Здесь официанты – чистокровные британцы, а ингредиенты – отечественные, отчего цены были выше в несколько раз. Особая гордость заведения – мозаичный золотой потолок, о котором хозяин мог рассказывать все свободное время, стоило только заикнуться про это произведение искусства.

Делая заказ, я приметил в дверях пришедшего Бенедикта со всей семьей. Мужчина не увидел или сделал вид, что не заметил моего присутствия, чего не скажешь о его любимой племяннице, немедленно ринувшейся в направлении моего столика.

Женщина, приняв облик гневной валькирии, шла с криво поджатыми пухлыми губами, демонстрируя неумолимость и привлекая к себе внимание богачей, смотрящих на нее с приоткрытыми ртами.

– Какой же вы негодяй, мистер Брандт! – тихонько воскликнула Анна сквозь зубы, пригрозив своим тонким пальчиком. – Дядя всю ночь провел в беспокойстве и в ожидании вас!

Прежде чем заговорить, я в растерянности переглянулся с Клаудией, пришедшей в недоумение от происходящего, ведь мы оба понимали, что в здешнем змеином гнезде следовало вести себя незаметно и очень тихо, чтобы не стать объектом сплетен и слухов напыщенных, богатых джентльменов и леди, обладающих значительным количеством свободного времени и позволяющих себе тратить его на обсуждения отдельных личностей.

– Миссис Гамильтон, приношу свои извинения по поводу нервных переживаний вашего дяди, – недовольно прошептал я, – но у меня нет желания продолжать начатое вами выяснение отношений.

Женщина стиснула маленькие кулачки, поняв мой недвусмысленный намек, сердито произнесла что-то на родном языке, скорее всего угрозы или оскорбительные слова, и уже тихо, едва переставляя ноги и стараясь не привлекать еще большего внимания, вернулась обратно к столу, где сидел мистер Мур, здоровающийся налево и направо.

– Сделаю вид, что этого инцидента не было и мое настроение не испорчено, – сказала мисс Дю Пьен, поднося к губам чашку со свежезаваренным кофе.

– Неужели я не дождусь от вас иронических шуток и колкостей? Стареете, Клаудия.

– Все мы не молодеем, мистер Брандт. Эта женщина не похожа на вашу новую пассию, чтобы о ней спрашивать, да и вид у вас не настроен на мои бестолковые издевки.

– Ладно. Мы и так потеряли достаточно моего времени. Расскажите, что интересного вам удалось обнаружить на теле?

– У проститутки, кроме шейных порезов, нанесенных слева направо, имеется одна рваная рана на животе и четыре разреза на правом боку. Жертва не вырывалась, удар нанесли сзади и внезапно. Оружие, скорее всего, было не заточено. Возможно, тупой скальпель. Думаю, что стоит обратить внимание на хирургов, парикмахеров, мясников и на портных. Отсутствует клок волос, но в том месте уже есть небольшой пушок, значит, схватили ее за голову не вчера. На локтевом суставе имеется старый синяк. Все.

– Все? Нельзя было рассказать об этом вчера? Зачем вы намеренно притащили меня в местный серпентарий, зная о том, насколько тяжелым был мой последний год?

– Простите, мне просто хотелось побыть с вами подольше, поговорить, после долгой, вынужденной разлуки, – в смятении произнесла она, обхватив чашку двумя руками. – Все то время, пока мы не поддерживали общение, я бесконечно скучала, переживала за вашу жизнь, а вы бессердечно оставили меня полгода назад и даже не изъявили никакого желания сообщить о своем разводе и о скором отъезде из Лондона! Я же считала вас близким другом, почти старшим братом, мистер Брандт. Как вам было не стыдно так поступать со мной?

Я не решился ответить, и мисс Дю Пьен, не дождавшись взаимных слов в свою сторону, жалостливо посмотрела на Бенедикта, развлекающего своих младших детей и не обращающего внимание на старшую дочь и жену, после чего скривилась так, будто представила, что это ее отпрыски.

– Взгляните, Итан. Миссис Мур свою жизнь отдала уходу за детьми и их воспитанию. Все труды были напрасны, – тихо вздохнула женщина. – Двое скончались от холеры, Эбигейл медленно, но верно, теряет остатки рассудка, а Герман и Дакота просто слабы здоровьем. Когда я последний раз мельком видела растянутый живот Кэтрин, пока ей помогали застегивать корсет, и читала историю болезни, в моей голове все время появлялась мысль, что эта женщина рождена, чтобы родить. Потом такие личности винят детей во всех бедах.

– Вы до сих пор не поняли, что люди любят работать с последствиями, а не разбираться в причинах? – я скоро перебил женщину, не имея никакого желания принимать участие в обсуждении миссис Мур. – Не замечал за вами негативного отношения к детям.

От внутреннего, искреннего возмущения у Клаудии раздулись ноздри, она с силой сжала столовые приборы и впилась в меня своим негодующим взглядом исподлобья.

– Совершенно не выношу детей своих многочисленных родственников и детей незнакомцев! – горячо прошипела врач. – Эти губы, искаженные в идиотической улыбке, вечно что-то требующие писклявые голоса, преследующие и выпрашивающие пару грошей, особенно в бедных районах. Дьяволята, пользующиеся своей ангельской внешностью и адскими криками для манипуляции взрослых людей!

– Не всем дано умение общаться с малышами. У меня, как и у вас, не получается. Но попрошу заметить, мисс Дю Пьен, в отличие от вас, я не позволяю себе вести беседы о своих замашках в месте, где в основном находятся одни семьи.

Клаудия замерла и вжала голову в плечи. Осознав, что громко произнесла много лишнего, она понемногу краснела от стыда и перестала глядеть по сторонам, концентрируя все свое внимание на тарелке с беконом, колбасой и вареными яйцами.

Заметив мою полупустую чашку, означавшую скорый конец бессмысленной встречи, женщина вновь попыталась заговорить:

– Приятно знать, что вас задерживаю только я.

– Отнюдь. Меня задерживал лишь мой кофе, – ответил я, делая последний глоток. – Заказанное вами блюдо превосходно, однако доводилось слышать, что в последнее время оно являлось причиной расстройства множества желудков. Удачного дня, Клаудия.

Я промокнул губы салфеткой, взял цилиндр с зонтом и поспешно собрался уходить.

– Мистер Брандт, вы же сейчас направитесь в рабочий дом? Не сочтите меня надоедливым человеком, но можно ли присоединиться к расследованию? – вместо слов прощания произнесла она. – Как раньше.

– Послушайте, вы до сих пор не поняли, что ваша персона мне неприятна? Вспомните, чем закончилось наше последнее времяпрепровождение? Мы разорились!

– Ваша Шарлотта разорила нас. Она была такой хитрой и непредсказуемой, что мы даже не сразу поняли, в чем дело.

– Не желаю слушать ни слова от вас в ее сторону, а тем более внимать полнейшую ложь. Наш разговор доставляет мне одни беспокойства, а работа с вами – настоящая мука.

Проходя мимо, я снисходительно похлопал ее по плечу, но остановился, когда услышал, что она вновь тихо позвала меня.

– Итан, даю слово, – приглушенно сказала Клаудия, развернувшись ко мне. – Больше не будет ни одного скверного слова про вашу бывшую жену.

– А еще?

– Прекращу излишне интересоваться делами других людей. Мистер Брандт, рядом со мной не осталось никого ближе вас. Я хочу, чтобы вы были снисходительны и дали мне возможность исправиться.

Выражая подлинные эмоции, она говорила без свойственного для нее высокомерия в голосе и совсем не пыталась скрыть, что сильно обеспокоена напряженными отношениями между нами. В любом случае, ее принятая позиция в возникшем вопросе выглядела весьма дружелюбной и готовой в первый раз в жизни взять на себя ответственность.

Также не стоило забывать – эта женщина одна из немногих, кто трепетно и добросовестно относился к своей работе, что очень помогло бы мне в расследовании.

– Ваша взяла, мисс Дю Пьен, – прищурившись сказал я. – Было бы довольно глупо отказываться от бесплатной помощи в тяжелый для меня период, тем более от человека, который был на месте преступления. Для начала я съезжу в Скотланд-Ярд, а вы отправитесь домой и переоденетесь. Исследовать трущобы в платье неудобно. Встретимся на мосту Ватерлоо сегодня около четырех часов дня.

Бесконечные тучи, накрывшие Лондон с начала сентября, поредели, давая выглянуть слабому солнечному свету, но теплее от этого не становилось. Серая хмарь повисла над городом, пропитав воздух приятной сыростью, а небо начало неотвратимо наполняться дождем.

Я раскрыл над собой зонт, боясь промокнуть, и замер в ожидании омнибуса, надеясь, что мисс Дю Пьен не выйдет раньше, чем он успеет приехать.

Прошло много времени, прежде чем я заскучал, сел на скамейку возле ресторана и стал нагло подслушивать скромную беседу двух седовласых мужчин, отдыхающих рядом. Они с неподдельным интересом обсуждали разные новости, пока один из них не поделился слухами о ночном убийстве в Уайтчепеле и о Викторе Абберлайне.

Я дернул уголком рта, поежился и поморщился, испытывая полнейшее недовольство от услышанного про отъявленную сволочь, изменившую всю мою жизнь всего за пару дней.

– Лорд Абберлайн – профессионал своего дела. Убийца скоро будет найден, – сказал мужчина, сидящий на другом конце скамейки, что вальяжно закинул ногу на ногу. – Не сомневайтесь.

– Он не нашел ваш украденный экипаж и отказал в возврате денег за не оказанную услугу, – ответил ему второй. – В вас не закрадываются сомнения по поводу его компетентности?

– Ни в коем случае! Есть люди, способные решать тяжкие нарушения закона, но полностью пасующие перед обычными преступлениями. Они упорно выискивают в, казалось бы, простом деле вещи, которые ставят их в затруднительное положение, и не замечают, что разгадка лежит на поверхности. Мне не жалко денег, если они идут на развитие безопасности в Лондоне.

Этот город обречен. Обречены и все те, кто с твердой уверенностью заявлял, что Виктор Абберлайн профессионал детективного сыска, не имеющий при этом никаких знаний и раскрывающий преступления исключительно с помощью многочисленной команды из своей конторы и денег своего богатого отца.

– Омнибус еще не приехал? – спросила меня вышедшая мисс Дю Пьен. – Подожду его вместе с вами.

Я откинулся на спинку скамейки и, почувствовав вновь начавшееся першение в горле, стал глухо кашлять, беспрерывно хватаясь за грудь. После глубокого и протяжного вздоха легкие пронзила тягостная боль, но она была настолько кратковременной и мимолетной, что я не придал ей особого значения и решил, что мне показалось.

Время, проведенное в ожидании транспорта, тянулось вечность, особенно под монотонный монолог мисс Дю Пьен о моем самочувствии и ее тревожном подозрении на проявляющийся у меня туберкулез. Самое противное – я хорошо понимал, что ее опасения не беспочвенны, но сейчас у меня не было ни времени, ни денег, ни желания проверять свое здоровье у врачей.

К счастью, договорить она не успела, потому что напротив нас остановился вычурный экипаж. Клаудия мгновенно замолчала, скрестила на груди руки, сдвинула брови, дерзко прищурив глаза, и подошла чуть ближе к транспорту, заинтересованно разглядывая в помутневших окнах лицо незнакомца.

Из открытой скрипучей дверцы сначала показалась позолоченная трость, а сразу же за ней длинный острый нос лорда Абберлайна. Завидев меня и мисс Дю Пьен, молодой человек удивленно замер, но, слегка помотав головой и поправив сползший набок цилиндр, все же собрал остатки смелости, а может быть, даже наглости, чтобы выйти к нам навстречу.

Хмурый юноша презрительно кивнул Клаудии в знак приветствия, выражая своим жеманным видом полное пренебрежение к ней, а затем, будто из чувства жалости, решил поздороваться со мной, пытаясь вызвать своим надменным лицом должное почтение.

– Здравствуйте, Итан. Уже не надеялся увидеть вас в городе! – насмешливо воскликнул он, протягивая руку в щегольской перчатке. – Как идут дела?

– До вашего приезда все было чудесно, – отстраненно ответил я, игнорируя приветственное рукопожатие. – Чем обязан таким радушием?

– Слов не подобрать, насколько временами вы бываете обворожительны. Вы в курсе про убийство в Уайтчепеле?

– Слышал, что вы взяли дело под контроль, не побывав на месте преступления и не пообщавшись с очевидцами. Неужели вы думаете, что найдете убийцу лишь по уликам болванов из полиции? Поистине, правду говорят – ваши способности достойны восхищения.

– Я не только найду преступника, но и лично разрешу людям растерзать его на месте.

– Посмотрите, мисс Дю Пьен, с какими кретинами нам приходится жить в одной стране, – сказал я, показывая рукой на Виктора. – Этот человек кричит на каждом углу про законы и порядок, а сам одобряет самосуд.

Несмотря на наш почти одинаковый рост, юноша всегда казался ниже из-за своей сгорбленной спины. Появился подобный изъян от психологических проблем или от того, что лорд Абберлайн имел больной позвоночник, сказать трудно. Сам он не распространялся о причинах этого уродства и не любил, когда кто-то из леди или джентльменов упоминал о его неровной осанке.

Виктор неожиданно расправил узкие плечи, выгнул вперед грудь и настолько выпрямился, что его всегда беспричинно слезящиеся глаза оказались на уровне моих. От него исходила непоколебимая убежденность в значимости и превосходстве собственной персоны, поэтому молодой человек относился с насмешливым снисхождением к моим жалким попыткам противостоять ему.

Улыбаясь уголком рта, лорд Абберлайн испытующе следил за моим мечущимся взглядом, и я, не выдержав сильного давления, все-таки отвел глаза и отошел в сторону, понимая, что в данный момент не смогу бороться с юношей в полную силу.

– К несчастью, люди более охотно поверят мне. У вас был большой потенциал, мистер Брандт, превращенный в ставку и проигранный в покер, – разглагольствовал он, легонько ударив тростью по полям моего цилиндра, тут же слетевшего с головы в мутную лужу. – Чем же теперь займется немощный безработный старик? Неужели начнет упорные поиски лестницы, что поможет ему подняться по карьере и вернет обратно к звездам?

– Тот, кто с усердием трудится, обычно по карьерной лестнице не поднимается. Предпочту дождаться лифт.

Мисс Дю Пьен, терпевшая и не нарушавшая клятвенное обещание, данное мне в ресторане, не смогла сдержать свой вспыльчивый характер, с силой ткнула сыщика в плечо и некультурно присоединилась к словесной перепалке:

– Вы отвратительны до дрожи в коленках, лорд Абберлайн! Склочный, алчный и развращенный человек! Настоящий джентльмен никогда не станет источником страданий для других людей!

– Позволите сделать комплимент? – спросил Виктор, осмотрев Клаудию с ног до головы, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вам очень идут платья и корсеты.

Женщина вытаращила глаза и застыла с приоткрытым ртом от заставших врасплох лестных слов, будто ожидая повторения столь неправдивой и неожиданной фразы, ведь ей нечасто удавалось слышать любезности, и они вызывали у нее тревогу и оцепенение.

Мисс Дю Пьен всегда говорила, что знала о своей непривлекательности, и что сладкие речи обычно произносились, когда ее пытались использовать в личных целях, применяя для получения благосклонности совсем не чистосердечную похвалу, но из раза в раз она с угасающей надеждой в наивной душе надеялась, что комплимент был искренним и через пару минут непринужденной беседы ее не попросят вколоть яд неугодному человеку, дав взамен неплохое вознаграждение.

– Мое предложение все еще в силе, несмотря на то, что с последней нашей встречи прошло много времени, – томно произнес лорд Абберлайн, подмигнув женщине, чем сильно смутил ее. – Конечно, оно немного странновато, особенно, если учесть, что мы не работаем вместе.

– Я лучше опущусь на дно с мистером Брандтом, чем буду пировать с вами на вершине мира, – твердо ответила Клаудия и неистово махнула рукой. – Что бы вы там ни говорили, все ваши предложения мне неинтересны.

Внешний вид Виктора был уродлив, нелеп и полностью олицетворял его внутренний мир. Жидкие волосы цвета жженой соломы молодой человек прятал под цилиндром, который старался не снимать, а худощавое тело прикрывал объемной одеждой, пошитой на заказ из самых дорогих тканей. Борясь с тяжелыми испарениями от собственного тела и грязной кожи, он обливался кельнской водой, отчего простые люди, у которых не было проблем с обонянием, не могли стоять рядом с ним.

– Мне бы польстило наше объединение, Клаудия, – не унимался мелкий сыщик. – Этот угасающий старик не даст вам желаемой славы.

Женщина продолжала отмалчиваться, вероятно, думая, с какой стати человек, не уважающий ее до глубины души, вдруг стал таким приветливым и почтительным? А Виктор, как оказалось, не являлся последним дураком и иногда умел работать головой, не прибегая к помощи отца.

– У вас плохое мнение о мисс Дю Пьен, и выглядите вы очень жалко, – сказал я, останавливая жестом омнибус. – Думаете, раз она отличается от других женщин как внешне, так и внутренне, то вы сможете одурманить ее чарами и получить информацию об убийстве? Она умнейшая из всех, с кем меня сводила жизнь.

– Запомните, Итан, теперь Лондон находится под моей подошвой. Как бы вы вместе с Клаудией ни цеплялись за прошлое, с кем бы ни водили знакомства, вам уже ничто не поможет, – прошипел он, сердито сморщив лицо и плюнув женщине в ноги. – Меня, как и некоторых членов клуба, уже тошнит при виде ваших вездесущих лиц.

– В вас бурлит хмель мимолетной победы, – ответил я ему вслед. – После него обычно наступает похмелье.

Глава 4

Долгой поездка не была – выяснилось, что мой тощий кошелек остался в квартире, а в кармане лежало всего пара фартингов. Передать за проезд неучтивому кондуктору мне не представлялось возможным, поэтому пришлось сойти с омнибуса и идти пешком.

Холодные солнечные лучи отражались от стен домов, скользили по мерзлой земле, редкие деревья перекрасились в оранжевый, золотистый цвет, а их листья, словно монетки, были беспорядочно разбросаны под ногами и плотно облепили подошвы моих сапог. Совсем не успевая насладиться чудным днем, я быстрым шагом направлялся в Скотланд-Ярд и, вдыхая больными легкими прохладный, свежий воздух, восторженно поглядывал на яркий, голубой небосвод над собой.

Дворники не спеша подметали тротуарную брусчатку от мусора, сгребая все в кучи, которые через некоторое время разбрасывали нищие беспризорники, чем вызывали волну праведного возмущения, среди подметальщиков. Около некоторых магазинов и заведений стояли мужчины, иногда вместе с женщинами, обсуждая планы на день и новость об убитой проститутке.

Почему убийство обрело такой сильный резонанс – для меня остается неизвестным. Если бы его совершили где-нибудь в Вестминстере, можно было бы понять – район богатый, преступлений, кроме краж, практически нет, – но злодеяние было совершено в Уайтчепеле! В месте, где орудуют многочисленные синдикаты, действующие по принципу беззакония, и где чья-то смерть не является чем-то необыкновенным.

Видимо, после дурацких вопросов про погоду и унылых ответов друг другу людям стало нечего обсуждать, поэтому они принялись за новостные колонки.

Около таких малых групп всегда вкусно пахло табаком, и я, вдохнув этот сказочный аромат, почувствовал, как мои руки затряслись, нащупывая в кармане серебряный портсигар, и как спокойствие сменилось нараставшей паникой и мыслями о том, что нужно срочно закурить.

Перед глазами лежали три дешевые сигареты, но только я потянулся за одной, как сразу же неподвижно замер, остановив кисть. Разум прояснился, напомнив про мешающий удовольствию нескончаемый кашель, и я, поиграв от злости острыми желваками, захлопнул крышку коробочки, убрав ее обратно в карман.

Поговаривали, будто оттого, что я перестал много курить, в глазах у меня просвечивало что-то недоброе, а настроение сделалось крайне раздражительным, хотя каждый день, стараясь не переносить свои душевные терзания на этих пустословов, я боролся с уничтожающим мой рассудок исступлением.

До Скотланд-Ярда оставалось пройти пару улиц, и с каждым шагом я шел все медленнее.

Как же мне не хотелось видеть такие несчастные, до боли знакомые лица в этой проклятой штаб-квартире! За годы нашего неофициального сотрудничества в ней толком ничего не изменилось, не отреставрировали даже те трещины, о которых я напоминал бывшему комиссару полиции при каждой нашей встрече, что, по его мнению, делало меня нудным и всем попусту докучающим человеком. А мне просто было не все равно. Мне хотелось, чтобы полицейские, имея откровенно тупого начальника, хотя бы работали в нормальных условиях.

Миновав грязный проход под аркой, я приметил во дворе Скотланд-Ярда подтянутого сержанта, активно жестикулирующего и изредка повышающего голос на построившихся в шеренгу молодых констеблей.

– Какие же все-таки глупые шлемы они носят, – пробурчал я. – Прямо под стать себе.

Понаблюдав за бессмысленными усилиями сержанта и покачав головой от собственных воспоминаний о былых временах, я подошел к главному входу и почти коснулся дверной ручки, как вдруг меня позвал знакомый голос.

– Итан! Вот это да! – радостно воскликнул мужчина. – Ничего не слышал о вас почти год!

– Здравствуйте, мистер Кроуфорд, что у вас нового? – ответил я, фальшиво улыбнувшись. – Смогли после стольких лет сдать экзамен и стать сержантом? Поразительно.

Старый знакомый проигнорировал насмешку и начал расспрашивать про мои дела, намекая на мое возможное возвращение в Скотланд-Ярд.

Неужели я действительно так скверно выглядел, что у кого-то возникали мысли, будто у меня вновь появится намерение переступить обветшалый порог полицейского участка и надеть постыдную форму констебля?

– Слышал, вы развелись?

– Да, – ответил я, чувствуя, как мучительная тоска от вопроса Ричарда надорвала мое сердце. – К несчастью.

С горечью в голосе он выразил непритворное сожаление, а затем спросил, что подтолкнуло меня к посещению штаб-квартиры после продолжительного затишья. Услышав, что я жажду встречи с Томасом Гилбертом, мистер Кроуфорд изумился, но подробнее расспрашивать не счел нужным и изъявил желание провести меня до комиссара, недавно переехавшего в новый кабинет.

Зайдя первым в захламленный вещами Скотланд-Ярд, сержант поделился замечательной новостью о повышении жалованья, об увеличении количества людей, желающих вступить в ряды представителей закона, об уменьшении преступности и, самое главное, о вышестоящем начальстве, ставшем менее категоричным и требовательным.

Только вот, как бы Ричард ни обманывал самого себя, как бы ни пытался проделать это со мной, я повсеместно наблюдал выгоревших изнутри полицейских, в чьих глазах читались брезгливое отвращение к собственной работе и страшное равнодушие к бедам приходящих граждан.

Здесь ничего не изменилось и не изменится ни при каких обстоятельствах. Скучная жизнь законников, как и моя, безрадостно проходила в вечных поисках и не имела других ценностей. Отличалась наша работа лишь в моем зыбком счастье, которое заключалось в свободном графике и в отсутствии начальства.

– Не только вы развелись в этом году, – сказал Ричард, поднимаясь на второй этаж по крутой лестнице. – Мистер Гилберт наконец-то расстался со своей старой горгульей и находится в скверном настроении.

– И Томас не закатил банкет по случаю? До сих пор в памяти позорившая его супруга, прибегавшая сюда и искавшая любовниц по всем углам, которых комиссар полиции прятал в других отделах.

– Если бы начальник не был противником женского образования и женился на достаточно просвещенной даме, то упомянутых вами событий мы бы не наблюдали.

Мистер Кроуфорд также добавил, что комиссар полиции носил темные вещи, выглядел задумчивым и не слишком разговорчивым, но мне было полностью наплевать на его душевное состояние. Присутствовало лишь неимоверное желание посмотреть на Томаса, хранящего молчание и слушающего, обыкновенно умеющего красиво отводить от сути беседы бестолковой болтовней.

Ричард остановился на последней ступеньке.

Я аккуратно выглянул из-за его плеча и увидел, как с самого конца коридора к нам, наполняя пустоту стуком каблуков, шел недовольный инспектор. Это был коренастый усатый мужчина с увесистым портфелем в руках, наполненным важными документами, периодически выпадающими на пол. Каждые несколько шагов полицейский недовольно пыхтел и кряхтел, наклоняясь за вывалившимися бумагами.

– Мистер Кроуфорд, вы выполнили мои поручения? – сердито обратился он, едва миновав середину коридора. – Дали констеблям маршруты патрулирования?

– Да, – пролепетал сержант, сжавшись от страха.

– Я наблюдал за вами через окно, – ответил мужчина и крепко сжал кожаный ремешок портфеля. – Расставить констеблей в шеренгу – не есть выполнение требований! Разберитесь, почему они все еще бесполезно проводят время, находясь около штаб-квартиры, а не патрулируют улицы. Возьмите у меня портфель, разложите скопившиеся документы и уберите их подальше от моих глаз.

Ричард, не скрывая презрения к своему начальнику, поклонился на прощание, убежал вниз и даже не потрудился довести меня до кабинета комиссара полиции.

Инспектор осмотрел меня с ног до головы и, не меняя спесивого тона, сказал, что проход на второй этаж для гражданских запрещен.

– Мне нужно немедленно увидеть мистера Гилберта, – сказал я и выставил зонт, не давая мужчине пройти дальше. – Где можно с ним пообщаться? Это касается Энни О’Ши. Мое имя Итан Брандт, я частный детектив.

Мужчина раздраженно закатил глаза, показывая рукой на коридор, как бы позволяя мне идти впереди него, а после забубнил себе под нос о том, как он устал быть проводником для поклонников бульварного чтива про посредственных сыщиков.

Вот и причина безоговорочной уверенности лорда Абберлайна. Его величественная фигура не видела воочию Энни, но времени зря не теряла и посетила Томаса, владеющего минимальной информацией об убийстве, которую Виктор распространял в газетах, выдавая услышанное за свои наблюдения. Это удобно, ведь ни мне и никому другому никто не поверит, что малолетней дряни в ту ночь не было в Уайтчепеле.

Инспектор неуверенно постучал в дверь, на которой висела позолоченная табличка с выгравированным именем комиссара полиции, затем робко доложил о моем приходе и разрешил зайти.

– Вы тоже по поводу ночного убийства в Уайтчепеле? – монотонно поинтересовался мужчина в возрасте, стоя спиной ко мне напротив шкафа.

– Во-первых, примите сожаления о вашем разводе, – ответил я. – Во-вторых…

– Когда в вас появилось чувство сопереживания, мистер Брандт? – перебил он меня. – Последний раз приходилось слышать о вас, когда вы, покинув Лондон и отправившись пожить некоторое время в Лестере, прилюдно обвинили популярного в том городе предпринимателя-текстильщика, перейдя дорогу его покровителям, пытавшимся защитить мужчину от суда. Знаете, что стало с семьей осужденного?

– Мне глубоко наплевать. Чтоб вы знали: заказчиком на устранение текстильщика был как раз один из его покровителей. В мои обязанности входило провести расследование, а после получить за него деньги. Мужчина был лишен свободы по решению суда. Грош цена такому сердечному комиссару полиции, при котором уровень преступности возрос за последние несколько лет. Тем более, мистер Гилберт, вы же знаете кто я и с какой целью лорд Олсуфьев пригласил меня в клуб много лет назад.

– Что же вы не остались в Лестере, если вас приняли те господа?

– Никто меня не принимал. Случайная подработка.

Будто не веря своим ушам, мистер Гилберт усмехнулся над моим ответом, продолжая перелистывать страницы одного из дел и стоять напротив высокого шкафа, наполненного папками с деловыми надписями и бутылками дорогого алкоголя.

В кабинете мужчины все стояло на своем месте: ни лишней книги, ни клочка бумаги, ни единой царапины на паркете, в отличии от хаоса, творившегося в Скотланд-Ярде.

Томас был полноватым мужчиной с квадратным лицом, спрятанным под густой черной подстриженной бородой и гусарскими усами. На нем всегда была маска доброты и подлинного подвижника за справедливость и исполнение законов, которые он сам очень часто нарушал, о чем знал весь город. С другой стороны, чтобы что-то заработать, нужно что-то нарушить – это я усвоил давным-давно и отчасти понимал, чем комиссар полиции руководствовался в своих поступках.

Взяв документы, он захлопнул дверцы и направился за длинный стол, находящийся прямо в центре кабинета, но остановился, беспардонно разглядывая меня.

– Мистер Брандт, что с вами? – слегка обеспокоенно спросил Томас. – Вы похудели и стали бледны. Выглядите так, будто начали баловаться наркотиками.

– Может и начал, но вас это не должно беспокоить. С вашего согласия Виктор распространяет информацию о смерти женщины в Уайтчепеле?

– Боже правый, по вашему мнению, мне заняться нечем, кроме как писать газетные колонки с лордом Абберлайном для змей из типографий? Будь он проклят вместе со своим папашей, вот что я вам скажу!

Мужчина откинулся на спинку кресла, которое отозвалось жалобным скрипом. Услышав знакомый звук, я мгновенно перенесся на десять лет назад, когда только-только поступал на службу, благословляя эту работу. Хорошо, что мои мечты быстро разбились о мрачную реальность, заставив навсегда покинуть это чистилище.

Ощутив усталость с тяжестью в ногах, я подошел к столу и, пыхтя, присел на бархатный стул напротив Томаса. В последнее время у меня не хватает сил даже на то, чтобы грациозно и ровно держать спину, и если бы не мой туго затянутый черный жилет-корсет, ходить мне сгорбленным, как Виктор Абберлайн.

– Расследование из отдела Н передали нам. Я отправил нескольких констеблей к тем, кто нарушал порядок, недавно вышел из тюрьмы или из психиатрической больницы. Но я сказал лорду Абберлайну и вам скажу – женщину прирезала местная банда братьев Бисли или те, на кого она работала, – произнес Томас, поглаживая рукой свою подстриженную бороду. – Дело закрыто. Если завтра там найдут кого-нибудь с пулей в голове, вы с Виктором снова заявитесь сюда? Итан, друг мой, помните – в Уайтчепеле свои правила игры, которые полиция пока что не может изменить.

– Неужели развод так повлиял на ваш рассудок, мистер Гилберт? Придется напомнить, что те местные маргиналы убивают ради грабежа и только ради него. Все вещи Энни О’Ши лежали нетронутыми в сумочке. Или вы считаете, будто у бандитов теперь не в почете воровать ценности и деньги, ведь дороже продать органы на черном рынке в медицинские университеты? Может, патрульным стоило бы почаще бить дубинками членов синдикатов, а не измученных работяг? Ах да, я совсем запамятовал. Рабочие ведь не могут платить ежемесячные поборы, дающие покровительство комиссара полиции.

– Бред сумасшедшего! – воскликнул Томас, чье лицо мгновенно покраснело. – Мистер Брандт, не в моих интересах возвращаться на несколько столетий назад, когда избивали всех, кто попадался под руку, но люди понимают только тот язык, на котором они общаются сами. Они ведут себя как стадо баранов, и именно так обращаются с ними мои подчиненные.

– Тогда можно вас ударить? – поинтересовался я и взял в руку чернильницу. – Хотя бы вот этим.

Томас вопросительно приподнял бровь, пока я, вставая со стула и нависая над ним, продолжал:

– Раз вы ведете себя, как недалекий мужчина, позвольте этим предметом вбить вам в совершенно тупую голову, что банда братьев Бисли никогда не убивает людей просто так! Слышите? Никогда!

– Много ли в Уайтчепеле синдикатов? Думаете, братья Бисли одни заправляют всем районом? Мистер Брандт, у вас проблемы с принятием существования несовершенного результата в делах. Вы стали слишком требовательны к окружающим. Прежде чем строить теории, осуждать чье-то мнение и умозаключение, обратитесь к сути вещей.

Несмотря на мою вспыльчивость, внутри я был спокоен, как никогда раньше, и ехидно усмехался над тем фактом, что смог довести мистера Гилберта до состояния крайней степени недовольства.

Мужчина нервно крутил в руках перо, его глаза бегали, и всем своим видом он выражал желание скорее закончить нашу беседу.

Томас сильно заблуждался, считая себя добрым и честным, ведь лицемерный, тщеславный и жадный человек, который умудрялся вытворять такие вещи, от которых приходилось держать ухо в остро, не мог быть добрым и честным.

– Зачем только господь вернул вас обратно в Лондон, нарушив наш покой? – проворчал комиссар полиции.

– Время подняться с колен и начать все сначала, – ответил я, поправляя перчатки. – Не сделайте из преступника легенду, как когда-то сделали легендой Джека-Прыгуна.

– Ничего вам не обещаю. Полиция не всевидящая и не всезнающая. Мы работаем на фактах и уликах. Легенд из убийц делают газеты, – буркнул он, устало протерев руками лицо. – Что конкретно заставило вас прийти сюда?

– Говорят, что констебли поймали мистера Мориссона. Я желаю поговорить с ним.

– Кожаный Фартук… Около пяти утра он совершил нападение на женщину рядом с пабом. Патрульные разняли их и на всякий случай доставили мужчину сюда. Дамы внутри заведения сказали, что Энни О’Ши недавно жаловалась на мистера Мориссона и обвиняла в побоях, – сказал Томас и стал делать самокрутку. – Джеймс сейчас в допросной, но на диалог не идет.

– Вообще не разговаривает?

– Не знаю, но наши детективы рассказали мне, что видели, как раскрасневшийся Виктор выбежал из допросной с заплаканными глазами. Наверняка услышал о себе много приятных слов, жаль, что их сказал не я, – ответил комиссар полиции и полез за чем-то в ящик стола. – Принесли вашу случайную фотографию с места преступления. Заберите, у меня нет лишней фоторамки и места на столе.

Еще раз выразив сожаление Томасу по поводу его развода, я отправился на первый этаж, в допросную.

Она находилась в самом конце коридора, полностью заваленного книгами, бумагами, одеждой, седлами и упряжками. Бардак здесь случился из-за того, что старая штаб-квартира совершенно не соответствовала своему времени, а отделов в ней появилось катастрофически много.

Около допросной, между входом в нее с одной стороны и решеткой с другой, как и раньше, сидел мой знакомый, с которым мы особо не разговаривали. Широко расставив ноги и склонившись над ними, мужчина почти всегда дремал, хотя старался делать вид, что следил за людьми, доставленными в штаб-квартиру и заточенными в клетку с левой стороны от него.

Я попросил привести Джеймса Мориссона в полупустое серое помещение с тусклым светом, где неизменно стояли единственный покосившийся шкаф с забытыми делами, покрытыми плотным слоем пыли, стол и пара невозможно неудобных стульев. Лучшее место с недружелюбной обстановкой, угнетающей общее состояние пойманного подозреваемого.

Пока я справлялся с появившейся отдышкой, полицейский с силой втолкнул в допросную закованного в наручники мистера Мориссона, махнул рукой, зевнул и молча вышел. Не будет ничего странного в том, что он продолжит сидеть в позе мыслителя, когда я закончу опрашивать Джеймса.

– Ты – полицейская ищейка! – воскликнул подозреваемый, плюнув на пол. – Нечестивый пес!

– Зачем же начинать разговор с личных оскорблений? Не полицейская, а частная.

Неопрятный мужчина имел серое лицо со впалыми от недоедания щеками, потертую одежду, глубокие шрамы на лице, красноватый рубец от ожога на шее, который скрывал неизвестную татуировку, похожую на знак какой-то банды, желтого цвета ногти, легкую нервозность и голос, какой имеют заядлые курильщики.

– Вы терроризируете проституток? – спросил я.

– И что?

– Вас не волнует, что газеты окрестили вас убийцей?

– И что?

– Они используют еврейские стереотипы.

– И что?

Тогда я понял, что имел в виду комиссар под словами: «Сходите сами». К арестованным вроде мистера Мориссона нужен определенный подход, и если мужчина находился здесь с раннего утра, то, скорее всего, хотел курить.

– Жаль, что вам неинтересно работать с полицией, – сказал я, вытаскивая портсигар. – Подумайте над тем, что никто из Скотланд-Ярда не будет досконально разбираться в чьей-то причастности к убийству и предъявит обвинения вам.

– У вас есть сигареты? Дадите?..

– Здесь категорически запрещено курить, – ответил я, открывая заветную коробочку. – Но если вы не будете молчать, то получите мое персональное разрешение.

Джеймс долго размышлял, пронзая взглядом желанный портсигар в моих руках. Ломка курильщика – страшная вещь, которая обязательно победит, если человек не переключится на что-то более ценное и важное в его жизни.

– Что вы хотите узнать? – спросил он, затягиваясь. – Я по национальности еврей, работаю кожевенником, в день убийства помогал соседке по дому с одеждой.

– Она может подтвердить это?

– Конечно, – спокойно и уверенно отвечал Джеймс. – Эмилия, ее муж и тетка видели меня. Я был у них в комнате и провозился с вещами до двенадцати ночи, а затем пошел к себе домой.

– Почему вас называют «Кожаным Фартуком»? Откуда такая неприязнь к падшим женщинам?

Тоскливо наблюдая за сигаретой, дотлевающей между тонких губ мужчины, я старался часто и глубоко не дышать, чтобы вновь не начать кашлять.

– Ношу фартук, использую острые лезвия, – ответил он и, пожав плечами, потушил окурок о стол. – Я не убийца. Эти продажные девки почти всегда не оплачивали мою работу, а когда мне пришлось брать залог, то они пустили слухи, что я женоненавистник! Согнать бы их всех в один амбар и…

– Не высказывайте свои желания в Скотланд-Ярде, а не то заработаете еще несколько статей. Это не вы ругались накануне с Энни около склада в Уайтчепеле?

– Она попросила сделать ей перчатки, – задумчиво произнес Джеймс, стуча кончиками пальцев по столу. – В итоге, когда я объявил ей цену, эта мерзавка решила их украсть и получила от меня по шее. Через пару дней я перепродал их все той же Эмилии. Девушка живет на Коммерческой дороге, работает продавщицей. Те женщины, выбежавшие из паба, и кричавшие полицейским, что смерть О’Ши на моей совести, со злости пытаются отомстить мне. Не думаю, что они даже знали ее.

– Если полиция не найдет достаточных оснований для вашего дальнейшего задержания, то вас отпустят.

Я встал из-за стола и накинул на плечи пальто, собираясь уходить.

– Знаете, кого вам стоит проверить? – сказал мистер Мориссон. – Около старого порта Доклендс, недалеко от клиники абортов, находится парикмахерская. Там работает Райан Фицджеральд. Он частый пациент Бедлама, живет с трупом сестры, которую убил, узнав, что она зарабатывала на жизнь проституцией. Я был свидетелем, когда Райан заявился в бордель, бегал по нему и кричал проклятия в сторону всех женщин, находившихся внутри.

– Хм, спасибо. Учту. Всего вам доброго.

Напоследок Джеймс переспросил меня, правда ли, что газеты окрестили его убийцей, и, получив утвердительный ответ, погрузился в раздумья.

Я не стал спрашивать, с какой целью он этим так заинтересовался, лишь поблагодарил его за полученную информацию, отдал последние две сигареты в знак признательности и вышел из допросной.

Глава 5

Прошло больше оговоренного времени, и я надеялся, что разгневанная мисс Дю Пьен не сбросит меня в грязные, темные воды Темзы из-за опоздания. Она терпеть не могла тех, кто задерживался, сама всегда приходила намного раньше и, ожидая человека, сердито следила за временем.

Я потратил около часа на подтверждение алиби мистера Моррисона – единственная женщина, которая могла это сделать, отказывалась давать показания. Спустя долгие уговоры она призналась, что не хотела говорить правду назло мужчине из-за повышенных цен и залога для дам, занимающихся коммерцией в сфере похоти и разврата.

Вскоре мне удалось отыскать парикмахерскую Райана Фицджеральда на углу, вероятно, самого покосившегося дома в этом районе.

Перед входом заботливо лежал кусок фанеры, пропитанный местными отходами, кривые двери кто-то недавно покрасил свежим слоем краски болотного цвета, а окна были плотно покрыты копотью с недалекой фабрики, и подсмотреть за тем, что происходило внутри, не было никакой возможности.

С помощью зонта я открыл дверь, чтобы не касаться пальцами дверных ручек, имеющих на себе болезней больше, чем черная вода великой Темзы в те времена, когда в нее выходила городская канализация. К счастью, в год моего рождения, видя, как лондонцы падали замертво от зловонного смрада, члены Палаты общин, устав держать у носа салфетки с розовой водой, выделили деньги на борьбу с вонью, хотя река от этого чище не стала. Так говорил мой отец.

В парикмахерской присутствовали двое мужчин, один из которых ровно сидел на стуле и смотрел в отколотый кусок зеркала, а второй старательно его брил. Они не обратили на меня внимания, продолжая шушукаться о чем-то своем, чем я воспользовался и принялся рассматривать мрачную обстановку помещения, веющего полной безнадежностью.

Все вокруг тяготило: отсутствие плитки на полу в некоторых местах, черная плесень на стенах с синей пахучей краской, целые залежи древней пыли, покрывшей все вещи, и залатанные занавески с чернильными пятнами, не дающие блеклому уличному свету проникнуть сквозь мутные окна. Отдельно я бы выделил тошнотворный смрад во всей парикмахерской, и до такой степени будоражащий обоняние, что я едва не потерял сознание.

– Райан, когда ты уже достойно похоронишь Хелен? – спокойно спросил посетитель. – Запах с каждым разом становится все хуже.

– Она хочет всегда оставаться со мной, – ответил парикмахер. – Запах здесь такой из-за соседнего паба.

– Там подпольный морг или что?

Мистер Фицджеральд пожал плечами, но руки у него отчего-то задрожали, и он случайно поранил мужчину.

– Однажды за тобой придут и снова упекут в больницу к душевнобольным, – продолжал клиент. – Уайтчепел обрастает слухами, как вчера…

– Нет! – закричал мистер Фицджеральд, отбросив лезвие в сторону и жалобно скривив лицо. – Я не убийца! Меня больше не заберут в Бедлам!

Схватившись за остатки своих волос на голове, парикмахер бросился за занавеску, расположенную в другом конце помещения. Там находилась еще одна комната.

Раненый клиент покачал головой, стер пальцами выступившую кровь на обритом затылке, бросил несколько монет в вазочку на столе в знак оплаты и вышел на улицу.

Я предположил, что этот джентльмен был хорошо знаком с Райаном, поэтому решил последовать за ним и подробно расспросить о нестабильной личности мистера Фицджеральда.

Мужчина прислонился плечом к дому, как будто специально ждал моего выхода, и вертел в руках плоскую дырявую шапку.

– Вы, наверно, представитель закона или частного расследования? – поинтересовался он, надевая кепку на голову. – Здесь никто не ходит в такой дорогой одежде.

– Частный детектив. Что расскажете о мистере Фицджеральде?

– Райана знаю давно, с тех пор, как он потратился на эту дыру, – ответил мужчина и постучал ладонью по стене здания. – Стрижет неплохо, жаль, что имеет проблемы с башкой. Из-за нее он несколько раз лечился в Бедламе, но всегда сбегал оттуда.

– И, как обычно, всем все равно на то, что по улице ходит неуравновешенный человек. Отрадно слышать, что в столице ничего не меняется.

– Больше скажу – там, куда он сейчас убежал, лежит мумия в тряпках, с которой он часто разговаривает. Полиция уже не раз видела ее, но она все еще на месте. Райан в последние месяцы ведет себя очень странно. Все время ходит по ночам куда-то к Доклендсу, перестал бурно реагировать на выкрики из паба, почти не работает, при этом деньги на новые инструменты у него откуда-то появились.

– Вы упомянули некую Хелен. Она его сестра?

– Да. Он напал на нее с ножом несколько лет назад, но не убил, после чего был отправлен в Бедлам. Райан вышел оттуда совсем обезумевшим и спустя пару недель зарезал Хелен. Его нашли рыдавшим над ней и сжимавшим в руке нож, после чего снова отправили на лечение.

– Как считаете, почему люди распускают слухи о его причастности к убийству?

– Вы его морду видели? Вся в сыпи от сифилиса, нос начало разъедать. Он считает, что в болячках виноваты проститутки, поэтому шляется по всем пабам, борделям и постоянно всех запугивает, – усмехнулся незнакомец и помахал кому-то за моей спиной. – Извините, хочу успеть опрокинуть пару стаканов перед работой.

После разговора я вернулся обратно в парикмахерскую, случайно наступив на брошенный Райаном инструмент, лежащий у дырявой шторки, прикрывающей дверь, за которой он скрылся.

Я несколько удивился, когда увидел, что все это время мистер Фицджеральд использовал не бритву, а складной ланцет мисс Дю Пьен. И хотя женщина не сообщила мне о пропаже – это было действительно ее хирургическое приспособление, с четко выведенными инициалами имени и фамилии на деревянной рукоятке.

Завернув инструмент в чистый носовой платок, я положил его во внутренний карман пальто и подошел к двери.

Из зазоров веяла обожаемая мною прохлада, доносящая непреодолимый ужас перед душевнобольным человеком и создающая ощущение присутствия в старом склепе, а не в парикмахерской на оживленной улице.

– Мистер Фицджеральд, мое имя Итан… – начал представляться я, заходя внутрь, но тут же потерял дар речи, выдавив из себя лишь: – Фу, боже…

Не переставая поправлять короткий рукав рубашки, скрывающий шрам на запястье, молодой человек с накинутой на плечи форменной курткой фонарщика сидел около кровати, где под дурно пахнущим пододеяльником с засохшими черно-зелеными разводами лежало бездыханное тело, чья обезображенная, полусгнившая рука, которую держал Райан, была открыта взору. Сам мистер Фицджеральд что-то шептал, не сводя глаз с места, где должна была быть голова.

– …Брандт, частный детектив, – продолжил я, медленно проходя и осматриваясь вокруг, – мне нужно побеседовать с вами по поводу убийства Энни О’Ши, произошедшего вчера ночью.

По всей комнате были разбросаны мятые рецепты с названиями лекарств, опустошенные бутылки, схемы, стекла, хрустящие под ногами, и разорванные в клочья письма. Стены, в засохшей крови и подтеках под потолком от чего-то жидкого, мужчина изуродовал бессвязными надписями, не несущими в себе никакого логического смысла. Около кровати находился стол, принесенный с помойной кучи – по крайне мере, он так выглядел, – с большим мокрым пятном, затекшим под древнюю печатную машинку с оторванным куском бумаги в пюпитре. В косяке двери торчал не до конца забитый гвоздь, с висящим на нем небольшим кусочком темно-синей ткани.

За всю свою карьеру я имел дело со многими людьми, страдавшими психическими расстройствами, и из раза в раз мысленно желал, чтобы недалеко была карета с медицинским персоналом из ближайшей больницы для душевнобольных. Как допустили, что подобный член общества, потерявший рассудок, смог сбежать на свободу? Почему его не заперли в самой дальней тюремной камере, как представляющего опасность для жизни граждан? История выглядит настолько нелепо, что невольно заставляет относиться к ней несерьезно и презирать работу полиции.

– Хелен считает вас опасным, – прошептал Райан, слегка покачиваясь. – Она не хочет, чтобы я говорил.

– Боюсь, что ваша сестра давно утратила способность чего-то хотеть, – сказал я, подойдя поближе к печатной машинке. – Если вы ответите на мои вопросы, полицейские не придут сюда второй раз.

– Они не приходили сегодня. Меня все утро не было дома. Я помогал местному меценату с перевозкой вещей для бедняков.

– Этого, конечно, никто подтвердить не сможет, – ответил я, проведя пальцем по настенному светильнику у кровати. – А вчера никуда не выходили?

– Что значит: «не сможет»?! Спросите тех, кому были доставлены вещи! Проваливайте, я не знаю никакую Энни О’Ши и больше ничем не могу вам помочь!

– Нет, можете. Сегодня у меня нет настроения слушать очередное вранье очередного подозреваемого, поэтому отвечайте, пожалуйста, коротко и правдиво. Почему вы прятались на втором этаже от полиции?

– Здесь нет прохода на второй этаж.

– По хорошему вы не хотите, – протяжно выдохнул я, после чего убрал руки за спину, сжал зонт и продолжил: – Вас мучает тревожность, проходящая только после употребления большого количества барбитурата, пустые банки из-под которого разбросаны по всей комнате. Сегодня утром вы сидели за печатной машинкой и пили лекарство. Когда вы услышали стук в дверь неожиданно прибывших полицейских, то в спешке неудачно попытались оторвать напечатанное письмо и случайно задели локтем открытый пузырек, стоявший рядом. Затем, судя по грязным отпечаткам ваших ботинок, испачканных в луже нечистот перед входом в парикмахерскую, вы подбежали к светильнику у кровати, повернули его не в первый раз, судя по царапинам на обоях, и полезли на второй этаж. Замените напольные доски, две потертости от лестницы в виде полосок выдают ваши секреты.

Райан растерялся, свел брови, плотно сжал губы, а после повторил:

– Ко мне не приходила полиция.

Я усмехнулся, медленно помотал головой, подошел ко входу в его комнату и снял с гвоздя в дверном косяке кусочек синей ткани от мундира.

– Мне посчастливилось побывать в Скотланд-Ярде и узнать, что мистер Гилберт сегодня отправил полицейских обойти личностей, страдающих психическими отклонениями или недавно имевших дело с законом. Откуда у вас складной ланцет? Практикуете кровопускание или вскрываете гнойники на затылках у клиентов за дополнительную плату?

– Да вот… – пробурчал подозреваемый, открывая новую бутылку барбитурата. – Позавчера нашел у себя саквояж на втором этаже. В нем лежала только эта железка. Сталь у нее хороша. Я решил оставить себе.

Пока мистер Фицджеральд давал объяснения, я сравнивал ранее полученное письмо с обрывком из печатной машинки на предмет яркости чернил, качества бумаги и наличия дефектов, но, как выяснилось, механическое устройство Райана было исправно и не выдавало при печати двойных букв.

Я предложил мужчине подняться на второй этаж и осмотреть его.

– Все было хорошо, пока моя сестра не стала заниматься проституцией, – прошептал парикмахер, залезая по лестнице с зажженной свечой в руке. – Как видите, детектив, тут все самое нужное. Люди приносят мне старые вещи, продукты. Иногда сам что-то интересное нахожу на помойке, а потом складываю здесь.

– Кхе… сколько же мусора! – прохрипел я, закрывая нос шарфом и пытаясь удержать в себе утренний кофе. – Вот откуда разводы по стенам.

Достав спички из набедренной сумки, я поджег несколько сальных свечей в подсвечниках на полу, испорченных коррозией, и начал аккуратно открывать зонтиком запыленные коробки, захваченные черной плесенью, пока повсюду шуршали черные тараканы, крысы, а на полу, среди окурков, извивалось множество разных личинок и других насекомых, вызывающих дрожь омерзения.

На втором этаже находились промокшие, не используемые тома классики, аккуратно сложенные в стопку и покрытые несмываемым слоем грязи. Лишь одна-единственная книга, автором которой был Антон Франческо Дони, выглядела опрятно и лежала поодаль от других испорченных произведений.

Несмотря на такое внушительное количество литературы, парикмахер сказал, что ни разу не читал ни одной принесенной книги.

Я бросил быстрый взгляд на пол и тут же присел на корточки, рассматривая хорошо различимые следы хромого человека, наступившего в краску. По размеру они были чуть больше, чем множество неспокойных отпечатков подошвы мистера Фицджеральда.

На мой вопрос, живет ли здесь еще кто-то, Райан рассмеялся, обозвав меня до крайности мнительным человеком, и, уклонившись от ответа, заверил, что все следы принадлежат ему.

– Будьте любезны, принесите найденный вами саквояж, – попросил я. – Заберу его с собой.

Улучив момент, пока мужчина был занят поисками, я по его грязным, свежим следам дошел до конца комнаты и увидел небольшой зазор между коробками, в который Райан мог поместиться и в котором лежал коробок открытых популярных спичек вместе с клочком обгоревшего, оторванного письма.

Спрятав ее в карман, я вернулся к мистеру Фицджеральду, копающемуся в отжившем хламе, коснулся его концом зонта, чтобы обратить на себя внимание, а затем спросил:

– При каких обстоятельствах у вас появилась врачебная сумка на втором этаже?

– А? – растерянно переспросил он, отвлекшись от поисков и подняв голову. – Не помню. Отдали? Или я сам принес?..

Мужчина залез в соседнюю коробку, достал оттуда скукоженный саквояж мисс Дю Пьен, уронил его и неподвижно застыл в бессознательном состоянии, зафиксировав свой безумный взгляд на мне.

Я невольно поежился, обошел Райана кругом несколько раз, помахал рукой у его лица, позвал по имени, но парикмахер не приходил в себя, и казалось, что умер стоя.

В затянувшейся тишине прошла минута-другая, и вот он очнулся, расправил плечи, помял трясущимися кистями виски, вытер выступивший под глазами пот, потом совершенно обыденным тоном сказал:

– Так-так, где же эта штука…

– Часто у вас такие приступы? – поинтересовался я, поднимая с пола саквояж. – Признаюсь, ваше состояние выглядит пугающе.

– В последнее время – да, – промямлил он, продолжая копаться в коробках, совсем забыв про то, что уже давно нашел сумку. – Пустота непонятная, все замедляется, остается только отдаленное эхо. Какой сегодня день?

– Третье октября. День памяти великомученика Евстафия Плакиды. Теряетесь во времени?

– Когда припадки заканчиваются, кажется, будто все, что было до них, осталось во вчерашнем дне.

– Что вы делали вчера вечером?

– Встречался с информатором Гончих, отдавал долг, затем пришел домой и лег спать. Была примерно половина одиннадцатого ночи. Перед этим меня затащили в соседний паб и избили, – глухим, осипшим от волнения голосом ответил Райан и задрал свитер до груди, обнажив синие гематомы на животе. – Можете там спросить. Бобби обмолвились, что ту женщину убили с девяти до десяти вечера, поэтому преступник точно не я.

– Вы подрабатываете фонарщиком?

– Есть такое дело. Включаю фонари в Уайтчепеле, подвергаю себя, правда, постоянной опасности. Тут довольно неспокойно.

– На улице, где убили мисс О’Ши, освещение было выключено.

Невменяемый мистер Фицджеральд вновь остолбенел, раскрыл глаза еще шире, чем до этого, и, внезапно бросив в меня толстой книгой, в ужасе завизжал:

– Вы кто такой?! Что вы делаете в моей парикмахерской?!

– Пожалуй, схожу, проверю ваше алиби, – произнес я, отбиваясь от летящего в мою сторону твердого тома. – Всего доброго! Встретимся в следующий раз в присутствии врачей.

– Кто вас пустил сюда?! – возмущенно послышалось мне вслед. – Мне позвать констеблей!?

По моим наблюдениям, у мистера Фицджеральда прослеживалось раздвоение личности. Профессия позволяла ему иметь навыки обращения с режущими предметами, и, зная об имеющихся у него ланцете, ненависти к падшим женщинам и приступах беспамятства, можно было бы прямо сейчас отыскать ближайших патрульных и увезти его в Скотланд-Ярд – именно так бы сделал мистер Гилберт, чего не скажешь обо мне.

Райна избили в соседнем пабе, куда его последний клиент зашел выпить спиртного. Небольшой паб имел скромную террасу с парочкой самодельных столиков и с пузатыми бочками вместо стульев, на которых сидело трое молодых людей, занятых игрой в карты на деньги. Они являлись шулерами, и каждый из них имел под одеждой специальный аппарат, подающий карты из спрятанной под одеждой колоды.

Присмотревшись повнимательнее, я заметил у одного парня вылезающий шнур из-под рубахи на спине, у второго выглядывающую наполовину колоду из-под рукава, а у третьего отсутствующие навыки скрытной подмены карт. Все это выглядело со стороны очень подозрительно и больше напоминало игру новичков, но, к слову сказать, и сами игроки были достаточно молоды для того, чтобы уметь проворачивать махинации заядлых картежников из местных банд или сливок общества, вроде членов клуба лорда Олсуфьева.

– Джентльмены, я частный детектив. Правду говорят, что вчера вечером здесь избили мужчину из соседней парикмахерской?

– Ха, парни! – задорно воскликнул самый большой и широкий из них. – Этот сопляк пожаловался! Говорил же вам – надо было ему ноги переломать. Тьфу!

Местных жуликов всегда можно было разговорить посредством небольшого вознаграждения, поэтому я бросил молодым людям на стол последние фартинги, попросив рассказать, за что избили Райана, но, к моему изумлению, они сильно оскорбились и категорически отказались от монет. Странные люди. Делать ничего не умеют, но и денег не просят. Обычно бывает наоборот.

– Фицджеральд вчера со второй половины дня шатался по кварталу, как призрак, с каким-то подозрительно недешевым саквояжем в руках, и мозолил нам глаза. Он кого-то искал, – сказал молодой человек, чья кепка съехала набок. – Вечером мы с парнями решили поинтересоваться, откуда у него такая сумка, на что этот псих ответил, мол, не наше это дело. Ну, а потом мы его побили и отобрали сумку. Только там ничего не было. Райан часто сам не свой ходит, словно другой человек. Все время боится, что бобби заберут его в Бедлам за засохшее, не похороненное тело в каморке. Только полиции и по сей день наплевать, ведь это так повседневно и обыденно – держать мумию в своей комнате.

– Как саквояж снова оказался у мистера Фицджеральда?

– Мы вернули ему обратно. Нас интересовало содержимое сумки, а сама она нам не к чему, – ответил третий юноша. – Полиция приходила в парикмахерскую сегодня с утра. Мы с ребятами сначала решили, что это касалось истории, когда Фицджеральд где-то достал взрывчатку и попытался, почти удачно, подорвать местный бордель. В итоге, как оказалось, Райана подозревают в убийстве какой-то проститутки. Если вы захотите постричься, выбирайте другого парикмахера и к дружку его не ходите. Цирюльником кличут. Как-то раз заработался сильно и отрезал главарю банды братьев Бисли кусочек уха.

Алиби подтвердилось, однако некоторые вопросы, касающиеся личности мистера Фицджеральда, у меня все же остались. Самый главный из них, который я бы однозначно задал при встрече с мистером Гилбертом: почему неуравновешенный человек до сих пор остается на свободе?

Я все-таки оставил парням свои последние фартинги и, взглянув на карманные отцовские часы, быстрым шагом отправился на запланированную встречу с мисс Дю Пьен.

Весь путь я радовался невыразимой легкости в теле, но в то же время лихорадочно размышлял: возможно ли, что моя худоба и слабость – результат ежедневных прогулок и недостатка полноценного питания? Хотелось бы верить, что черты моего лица заострились по вине вынужденной диеты, а не из-за проявления болезни. В любом случае я надеялся, что подхваченная мною зараза излечима и скоро самостоятельно отступит.

Через полтора часа я прибыл на место встречи. Клаудия стояла на середине моста, облокотившись на перила, и покуривала не первую сигарету, судя по разбросанным окуркам вокруг ее ног. Морща нос от исходящего с Темзы зловония, она с задумчивым видом смотрела куда-то в туманную даль, изредка переводя взгляд на проплывающие под мостовыми арками грузовые суда.

Врач переоделась в свой повседневный классический темно-коричневый костюм и любимое твидовое пальто, не забыв надеть на голову шляпу-котелок, а на ноги – удобные лакированные ботинки.

Несмотря на то, что общество еще не слишком лояльно относилось к брюкам на женщине, должен признаться, что наряд мисс Дю Пьен, вместо повсеместных пышных юбок и утягивающих корсетов, мне был очень симпатичен.

– Уже шесть вечера, – произнесла она, сбросив пепел в воду. – Родители не объясняли вам, что заставлять даму ждать – это неприлично?

– Вы для меня партнер по работе, а в работе, как известно, бывают непредвиденные обстоятельства. Недавно ничего не теряли?

– Из важного – только время, – задорно усмехнулась она, бросив в реку недокуренную сигарету, едва не приземлившуюся на крышу судна. – Где вас носило?

– Вы посмотрите на меня? Хотя бы из вежливости.

Она боком повернула голову и, увидев свой саквояж в моих руках, воскликнула, искренне удивляясь:

– Ах, боже мой! Откуда это у вас? Где нашли?!

Взбудоражено выхватив помятую сумку, женщина долго открывала ее дрожащими руками с непослушными пальцами, по-доброму обзывая меня колдуном, ведь я смог на второй день, после полугодичных скитаний, вернуть ей пропавшую вещь, об исчезновении которой ничего не знал.

Когда получилось открыть окислившийся рамочный замок, Клаудия суетливо начала проверять сохранность своих дорогих инструментов, чуть ли не выворачивая саквояж наизнанку.

По сей день живо в моей памяти, как она около недели хвасталась покупкой новых скальпелей перед всем клубом лорда Олсуфьева и рассказывала, что потратила большую сумму на нержавеющую сталь, из которой были сделаны хирургические инструменты. Я тогда со своей женой рассмеялся и намекнул мисс Дю Пьен, что подобной стали пока еще не существует и что коррозия со временем все равно проявится.

– Где мои скальпели?! – в панике прикрикнула она на меня, будто это я их украл. – Скажите, что они у вас! Скажите!

– Вчера вечером ваш саквояж обнаружил мистер Фицджеральд у себя на втором этаже и присвоил его себе, – ответил я, доставая из кармана ланцет, завернутый в платок. – О судьбе остальных приспособлений ничего не известно. Когда вы пользовались ими в последний раз?

– Где-то в начале лета. Точную дату не скажу. Я решила, что буду пользоваться скальпелями в редких случаях из-за их дороговизны. После работы я всегда убирала саквояж в один из ящиков шкафа в своем кабинете. Однажды я ничего там не обнаружила и в расстройстве подумала, что заработалась и где-то нечаянно оставила. В то время вас не было в Лондоне, обратиться за помощью было не к кому.

– Во всяком случае, все это уже не пригодно для использования, – ответил я, глядя на потрепанную сумку. – Райан Фицджеральд вам не знаком? Он частый гость в Бедламе.

– Если он не мертв, то нет. Я с живыми не часто работаю. Похоже, придется поспрашивать коллег об этом пациенте.

Глава 6

– Где вы полгода пропадали, мистер Брандт? Чем занимались? Что видели? – поинтересовалась Клаудия, едва поспевая за мной. – У меня мало представлений о других городах. Никогда не была в них.

– Мисс Дю Пьен, я не экскурсовод. Если вы ищете с кем поболтать, обратитесь к мистеру Муру, – ответил я, бодро пробираясь через гудящую толпу оборванных, измятых людей на улице, выпивших или уже страдавших с похмелья. – Держитесь подальше от копоти на стенах домов, а не то испачкаете свое светлое пальто. Не хочу целый день слушать ваше надоедливое нытье и наблюдать за припадками мании чистоты.

– Вот как? – произнесла она, и по ее тону я понял, что мои слова пришлись ей не по душе. – А вы все время едите! Даже если рядом не окажется полноценных блюд, вы все равно будете что-то жевать: леденцы, лакричную жвачку, кокаиновую жвачку. Кокаиновую жвачку, мистер Брандт! Где вы только ее берете?

– Брат прислал из Америки целую коробку полтора года назад. Будете?

– С вами поведешься, так в скором времени окажешься среди тех, кто был вхож в парижский «Клуб гашишистов», – грубо буркнула в ответ женщина, но от предложения не отказалась и прошептала, будто успокаивая себя: – Ну, говорят, что кокаин – хорошее лекарство от депрессии и неврозов.

– Не переживайте так и, ради бога, не считайте меня наркоманом. Вам ли не знать, что кокаин в небольших количествах снижает потребность во сне и умножает умственную активность. Сейчас он панацея для медиков. На все случаи жизни, – сказал я, положив ей в карман еще несколько жвачек. – Так почему вы не хотите общаться с мистером Муром?

Глаза Клаудии усиленно заморгали, а сама она насупилась, сжала кулаки и слегка растерялась, но тут же твердо произнесла:

– Бенедикт сам не горит желанием водиться со мной. Сейчас его мысли заняты тем, где бы достать деньги и на лечение Эбигейл, и на помощь Анне.

– Ведь если он откажет племяннице, то все вокруг сразу подумают, какой плохой и скупой дядя у миссис Гамильтон, что сильно отразится на его жалком самомнении.

– Мистер Мур случайно проговорился, что придумал, как профинансировать оперный спектакль, после чего вообще перестал пересекаться со мной. Оставляя миссис Мур в неведении, он решил брать накопления, отложенные на поездку с дочерью к врачам в Швейцарию. Только вы этого не знаете. Бенедикт просил не распространяться, – утомленно ответила женщина, неуклюже перепрыгивая через уличную грязь, подсушенную вечерними заморозками. – На душе и так скверно и грустно, а со всех сторон еще столько страшной неправды. Казалось бы, у семьи мистера Мура не дом, а полная чаша, но, переступая порог, ощущаешь в нем ужасающую пустоту.

Клаудия остановилась, осматривая низ своих штанов, испачканный лошадиным навозом, выдержала длинную паузу, а потом, криво усмехнувшись, сказала:

– Как выразился мистер Мур: «Деньги нужно тратить на тех, у кого есть будущее».

– Зачем же он тогда тратит их на себя?

Женщина простодушно пожала плечами, достала из кармана лайковые перчатки, попыталась надеть их на непослушные, замерзшие руки, и подняла воротник пальто, чтобы закрыть голую шею. Ее глаза обильно слезились под покрасневшими веками, прозрачная кожа на щеках стала отливать ярким румянцем, а из носу потекло, отчего она то и дело смущенно касалась платком губного желобка.

Сколько я ее знаю, она всегда была маленькой, низкого роста и до невозможности худой, с венозными сеточками и дерматитом от раствора хлорной извести на кистях.

Телосложение приносило мисс Дю Пьен массу неприятностей и неудобств, начиная от постоянного ощущения холода и заканчивая страхом, что любой средний мужчина может поднять и унести ее в неизвестном направлении, что происходило на моей памяти несколько раз.

– Ох, какой же вы чудак, Итан. Страдаете из-за отсутствия денег, но по-прежнему гордо носите свою золотую брошь с драгоценными камнями на вороте пальто, – сказала врач. – Какая разница, семейная это реликвия или нет, когда перед вами пропасть нищеты? Сдав брошь в ломбард, можно было бы временно решить некоторые проблемы.

– Вместо них появились бы другие. Что вы вообще пристали к моему украшению? С самого начала нашего знакомства, когда я мог купить весь Бедлам и вас на сдачу, вы треплите мне нервы просьбами сходить в ломбард!

– Жуйте жвачку активнее, а то станете неврастеником, – ухмыльнулась Клаудия. – Говорят, ваш брат пообещал приехать в Лондон, но вместо этого стал писать еще реже.

– Мисс Дю Пьен, всем известно, какая вы любительница пособирать личные тайны людей и пообщаться с Бенедиктом, поэтому спешу вам сообщить – мне также известно, какой мистер Мур болтливый человек. Он знает ровно столько, сколько ему позволено знать.

– Я помню, как год назад вы сильно волновались и чуть ли не расплакались в почтовом отделении, когда получили долгожданное письмо от Мишеля. Хотела удостовериться, что этот человек больше не мучает вас своим молчанием.

– Чушь и вздор, – ответил я и скривился от смущения, вспомнив, как мне не помог лаунданум и как я в беспокойном настроении ждал на почте своей очереди. – Светская болтовня успела мне наскучить. Перейдем к делу.

– У вас есть догадки? Кто убийца?

– Не знаю. Единственное, о чем мы можем сейчас говорить, – так это о том, что убийца должен иметь доступ к орудию преступления и печатной машинке, имеющей дефекты. Он должен обладать малыми знаниями анатомии, хромотой и большой физической силой, чтобы совершить убийство за такой короткий срок. Точные мотивы назвать невозможно. Ненависть к проституции? Личные факторы? Смертельная болезнь, полученная в борделе? Половина жителей бедных районов, чья профессия связана с режущими предметами, попадает под эти критерии.

Клаудия сильно огорчилась таким ответом, но вслух произносить этого не стала, убрала руки в карманы пальто, съежившись еще больше, и медленно пошла дальше. Я покорно последовал за ней и не переставал бдеть за окружающей обстановкой, высматривая недружелюбно настроенных представителей банд, растворившихся среди прохожих.

Убогие улицы Ламбета, ничем не отличавшиеся от улиц других нищих районов столицы, заставляли перенимать заразительное меланхолическое настроение рабочих, с которым не мог справиться даже кокаин.

Кварталы, похожие на одно большое кладбище, были плотно застроены двухэтажными кривыми домами, которые давно требовали капитального ремонта и напоминали монастырские кельи, где проживала беднота: голодные дети, старики, разбитые параличом, и взрослые, медленно умирающие от тяжелой работы и алкоголизма.

Родители пугали юную интеллигенцию местными промозглыми переулками и хмурыми людьми, наблюдавшими дневной свет сквозь крохотные, грязные окна фабрик. Сами жители трущоб имели тусклое представление о своем будущем, не знали, в чем заключалась конечная цель, и подсознательно понимали, что с рассветом каждого следующего дня их жизнь не изменится.

– Проклятые братья Бисли! – выпалил пьяный молодой человек, падая из двери паба прямо под ноги Клаудии. – Проклятый район!

Следом за незнакомцем из дома вывалился весьма свирепого вида мужчина с разбитыми костяшками на руках, который поднял юношу над землей и с такой силой встряхнул, что на мгновенье показалось, будто последний никогда не придет в чувство. Однако пьяница не проронил ни слова – он даже не пытался вырываться или закрываться руками.

– Мы в клоаке, Генри, понимаешь!? – орал мужчина на почти бессознательное тело. – Где твои обещанные богатства!?

– Беспризорники приносят хороший доход, – ответил парень, сплевывая и едва управляя своим языком. – Им нужно время!

– Двенадцать пенсов за неделю – это хороший доход?! Чтобы завтра ты отвалил от детей и придумал нам реальное дело! Я устал жрать помои!

Отбросив сообщника в сторону, которого сразу же стошнило, бандит ушел обратно в паб и громко хлопнул за собой ветхими дверьми. Тем временем на пьяного юношу кто-то с верхних этажей опорожнил свой ночной горшок.

– Да-а-а. Чудный вид обгаженных улиц старой Англии. Как будто и не девятнадцатый век на дворе, – сказал я. – Не наше с вами графство Сурей, конечно, но посмотреть тоже есть на что.

– Вдруг стало понятно, почему мне больше нравится работать с мертвыми, – с отвращением ответила мисс Дю Пьен. – Осталось понять, почему другие боятся их до холодного пота.

До работного дома Клаудия шла по краю тротуара, держалась подальше от окон и каждый раз вздрагивала, когда мимо пробегала шпана, просившая хотя бы пенс и кричавшая нам вслед непристойные ругательства.

Мелкие пакостники, ходившие в рванье, больше похожем на мешки из-под овощей, так и норовили под «случайным столкновением» украсть кошель, висящий на ремне. Если у них это получалось, то деньги уже никогда не возвращались владельцу. Дети работали на районные банды, а с последних полиция имела долю, поэтому заявления о кражах отделы принимали, но рассматривали очень неохотно.

– Мои ботинки все в дерьме, – сердито сказала мисс Дю Пьен, обстукивая обувь о поребрик. – Надо будет приобрести высокие сапоги, как у вас. Не напасешься денег на мыло, чтобы стирать брюки каждый день.

– Бросьте причитать, – ответил я, устало потянувшись. – В конце квартала деревянный забор с блеклыми афишами. Прямо за ним нужный нам работный дом.

– Когда вы уехали от ресторана, лорд Абберлайн вернулся и разговорился со мной. Он назвал преступление мистическим ритуалом. Его подчиненные нашли пустую бутылку и остатки свечей недалеко от места, где лежал труп.

– Вот вам еще одно предположение. Иногда бутылка и свечи – это просто бутылка и свечи, а Виктор – обычный идиот, – задумчиво сказал я, а потом, глядя на то, как мисс Дю Пьен продолжает обстукивать свои ботинки, усмехнулся, прибавив: – Заканчивайте строить из себя ирландскую танцовщицу. Пора двигаться дальше.

Обширный двор большого работного дома замечательно просматривался через щели в дощатом заборе. Прямо перед входом стоял хорошо и тепло одетый мужчина, активно жестикулирующий и возмущающийся в адрес своей испуганной оппонентки, плотно прижимающей руки к груди и покорно кивающей. К сожалению, соседняя стройка не позволяла услышать, о чем он кричал, но незнакомец выглядел крайне недовольно.

Не сдержавшись, мужчина сгоряча ударил женщину ладонью по лицу, пригрозил ей пальцем, затем, хмурясь, глянул на свою руку, на кучу ящиков рядом с дверьми и быстро ушел в работный дом.

– Подойдет для выписки штрафа в полицейском участке, – тихо произнес я. – Кажется, появилась возможность немного подзаработать.

– Итан, смотрите, банда Олдриджских Дьяволов! – пролепетала врач, показывая в конец улицы. – Вы входите в их список недоброжелателей?

Бандиты вели себя так, словно разыскивали кого-то, подходили к каждому прохожему, держа керосиновую лампу с небольшим плакатом в руках, и о чем-то настойчиво спрашивали. Они грубо старались остановить любого, кого видели, и особенно пристально вглядывались в людей вдалеке.

Я поспешно раскрыл зонт, встал так, чтобы он скрыл нас от взора Олдриджских Дьяволов, и прошептал:

– Раньше входил. Очень давно этот синдикат нападал на иммигрантов. В то время в Ламбете закрывали глаза на его выходки и поддерживали некоторые демонстрации. Все из-за наплыва лиц не английской национальности, занимавших рабочие места коренных жителей, которых данная ситуация не устраивала. Потом бандиты занялись изготовлением поддельных денег, а когда я поймал на этом их главаря Эдмунда Олдриджа, сдав мистеру Гилберту, то стабильно раз в неделю обнаруживал у себя в доме муляж бомбы.

– И как к этому относилась Шарлотта?

– Довольно спокойно. Моя любовь заходила ко мне в кабинет и монотонно сообщала, что на мое имя прислали тикающий подарок, и если я его прямо сейчас не обезврежу, то все наше поместье взлетит к чертям собачьим. Затем она уходила в спальню и наводила утренний марафет.

Несколько досок забора неожиданно задвигались в разные стороны, и из появившегося лаза, пыхтя и отдуваясь, начала вылезать девушка. Она испуганно замерла, увидев нас, и чуть отдернула назад шелковый платок, обнажив ухоженное и очень красивое лицо с греческими чертами.

– Гелла? – в замешательстве спросил я, крепко сжав рукоять зонта. – Вы?

Проститутка не смогла подобрать нужных слов и только часто и с опаской моргала, застыв с приоткрытым ртом в проеме между досками.

– Что вы здесь делаете, мисс Каррас? – поинтересовалась Клаудия. – Сбегаете из работного дома?

– Ох, мисс Дю Пьен! Мистер Брандт, вы живой! Как же я рада видеть вас в Лондоне, – с придыханием восклицала знакомая, обхватив меня руками за плечи. – Случилось страшное! Бандерша говорила вам, что в ее борделе аукционы не проводятся, но меня продали за пару фунтов!

– Что? – непонимающе спросил я, грозно сведя брови к переносице. – Кому?

– Олдрижским Дьяволам! Их главарь не платит нам, заставляет работать с утра до ночи во всех своих пабах, бьет нас. Мистер Брандт, помогите, ради всего святого! У меня больше нет сил терпеть.

Юная девушка перевела взгляд за мою спину, сдавленно закричала и, оттолкнув Клаудию в сторону, рванула вверх по улице от новоприбывших бандитов и тех, кто до этого спрашивал про нее у прохожих.

– Дьявол побери, – произнес я сквозь зубы, услышав отдаленный пронзительный вопль Геллы в вечерних сумерках. – Только бы с ней не сделали ничего дурного.

– Надо было помочь! – возмутилась мисс Дю Пьен. – Почему вы не спугнули бандитов? Вы же могли. У вас же есть оружие с собой.

– Я вернулся в Лондон не для того, чтобы получить пулю в затылок. Мы обязательно поможем мисс Каррас, но чуть позже.

Раньше куртизанки получали от меня вознаграждение за определенные задания и собранную информацию в пабах и публичных домах, где часто собирались представители аристократии. Однако с тех пор, как я обнищал, от услуг девушек пришлось отказаться, пристроив нескольких из них в хорошие, как мне казалось, бордели, чтобы они не остались на улице и имели возможность проходить медицинское обследование.

– Как мужчины могут ходить в публичные дома? – спросила Клаудия, поправляя съехавший котелок. – Там же рабство, несправедливость и повсеместные болезни!

– Не знаю, – ответил я, пролезая через появившийся лаз в заборе. – Поинтересуйтесь у Бенедикта или мистера Гилберта, они завсегдатаи подобных заведений.

– Неужели вы такой святой, что даже к портовым девкам не ходите?

– Не хочется в один из прекрасных дней проснуться без ушей или носа от приобретенного сифилиса, а на содержание постоянной любовницы я еще не заработал.

– И на Холивелл-стрит не заглядываете? – съехидничала она.

– Фу, как вам не стыдно, Клаудия? Откуда у меня деньги на эротические открытки и фотографии, когда мне едва хватает на более-менее приличный чай?

Мисс Дю Пьен похихикала, но тут же осеклась, заметив, что я не разделяю ее веселого настроения и стремлений обсуждать мой досуг.

За дверьми работного дома врач ахала от всего, что ее окружало, и нагло заглядывала почти в каждое рабочее помещение, впиваясь взглядом в замученных тяжелым трудом людей.

Мужчины с женщинами, накормленные самой дешевой пищей, имеющие в собственности лишь униформу и неудобную кровать, раздирали свои руки в кровь, деля на волокна старые, использованные веревки, дробили камни, измельчали гипс, горбатились, не зная усталости, и старались не отлынивать от работы. Никто не желал попасть в карцер – самое страшное место во всем работном доме, в котором не было ничего, кроме холодных каменных стен и проема с толстой решеткой вместо окна.

Количество нищих пугающе росло день ото дня. Кто-то из них сбивался в банды, нарушал закон, устраивал бунты и привносил много суматохи в размеренную жизнь простых граждан; кто-то предпочитал умереть на холодной каменной скамейке на Трафальгарской площади или под ее мостовой. Другие безработные – слишком гордые для разбоя и слишком напуганные голодной смертью – вставали перед принудительным выбором: работать за еду в благотворительном заведении, построенном отнюдь не из человеколюбия, или колыхаться от ветра над эшафотом. Бродяжничество и попрошайничество не приветствовались и всегда заканчивались чьими-то сломанными шейными позвонками.

Начальники, в основном, обитали повыше и подальше от озлобленных, обессиленных и оголодавших тружеников, заставляя следить за ними надзирателей. Последние только и делали, что ходили по лестницам, редко обращая внимание на то, что происходило вокруг них, покрикивали на униженную рабочую силу и самоутверждались за ее счет.

В женском отделении нас остановила тощая женщина лет пятидесяти с усталым лицом зеленовато- серого цвета, впалой чахоточной грудью и общим видом ноющей неотразимой грусти. В ее длинных натуженных руках находились ведра, доверху наполненные водой, которые она с грохотом поставила на пол, после чего с претензией в голосе заявила:

– Здесь полно дел! Будете заниматься чем попало, вас отправят в карцер, как Мириам. Бедная девочка, сначала побита начальником, а теперь отправлена в камеру. А ведь у нее такая затасканная обувь! Как бы не заболела! Кстати, почему вы вместе? Мужей и жен разделяют по прибытию и подвергают наказанию, если они посмеют обменяться хоть одним словом между собой.

После этих слов женщина взяла из одного ведра почерневшую рваную мокрую тряпку и, не отжав, швырнула в меня, приказав оттереть пол в столовой. Опешив от сознательно вырвавшейся у женщины дерзости, я не смог ей ничего ответить и только быстро переводил взгляд то на нее, то на тряпку, то на влажное пятно на своем жилете-корсете.

– Вообще-то, мы не супруги и здесь не живем, – дружелюбно попыталась оправдаться Клаудия, подняв с пола тряпку и протянув ее обратно работнице.

– Как не работаете? Этот похож на наших мужиков, – с усмешкой произнесла работница и показала на меня пальцем. – У них такие же впалые глаза с посиневшими нижними веками и сведенные истомой лица.

Не стерпев грубого отношения к себе, я с размаху пнул стоящее рядом ведро, затем зонтом отодвинул нахальную женщину в сторону и, убрав руки за спину, чинно направился к лестнице, шлепая сапогами по образовавшейся луже.

– Какая совершенно невозможная дрянь! – послышался рассерженный голос работницы. – Безобразие!

Мисс Дю Пьен попросила у нее прощения за мое поведение и все время, пока мы искали начальника работного дома, изводила меня своими многочисленными вопросами о внутреннем устройстве этого места, жизни людей в нем и их нечестной судьбе, на которые приходилось отвечать предельно мягко и уклончиво, стараясь не сорваться. Я понимал, что врач не виновата в моем отказе от курения и плохом здоровье, но и она, в свою очередь, не замечала, как мне было тяжело.

В пролете второго этажа меня охватило удушье от смрадного, тяжелого воздуха. Я беспокойно схватился за сдавленную грудину, сел на пол, облокотившись спиной к стене и стал часто, хрипло дышать, чем сильно напугал мисс Дю Пьен. Она пыталась привести меня в чувства, обмахивая своим котелком и расстегивая влажный от пота воротник моей рубашки, прилипший к шее и стянувшийся на ней, как удавка.

Редкие окна были плотно закрыты, в здании царствовали жара и нестерпимая духота. Складывалось ощущение, будто мы попали на угольную фабрику, а не в работный дом. Ко всему прочему, вокруг витали затхлые запахи нестиранного белья, пота, немытых тел и сырости, ставшие причиной сильной головной боли у Клаудии.

– Итан, не думали наведаться в больницу? – тревожно спросила мисс Дю Пьен, помогая мне подняться. – Глядя на ваш нездоровый вид и симптомы, вроде удушья, усталости и несвойственной вам стройности, я считаю, что посещение врача необходимо.

Ответить женщине мне помешал неизвестный мужчина, поднимающийся со второго этажа и восклицающий:

– Пропустите меня! Больше поговорить негде, кроме как на лестничном пролете? Мне срочно нужно увидеть начальника!

– Вероятно, дело очень серьезное, – вымотано сказал я, преграждая ему путь. – Как жаль, что вам придется подождать.

Его пыльное лицо не обременялось хотя бы малым интеллектом, а отросшие вьющиеся усы свешивались вниз, скрывая часть малиновых губ. Сам незнакомец был одет просто, умудряясь выглядеть довольно порядочно.

– Послушайте, моя бывшая супруга со вчерашнего вечера не появлялась дома и оставила наших пятерых детей мне, – разгоряченно говорил он, пытаясь оттолкнуть меня. – Не можете войти в положение? Дайте пройти!

– Вам нужно искать ее не здесь, а в больнице на Сент-Джордж Филдс.

– Прекратите издеваться! У нее не было душевных расстройств, чтобы попадать в Бедлам!

– Чтобы попасть в подвал Бедлама, не нужно иметь психических заболеваний, мистер О’Ши.

Мужчина широко открыл глаза, его губы задрожали, а кисти впились жесткими пальцами в мои плечи и медленно сжимались.

– Что произошло? Почему она в морге?! – в ужасе вскрикнул он. – Вы кто?

– Вашу бывшую супругу вчера убили в переулке Уайтчепела, – ответила мисс Дю Пьен. – Вы только не волнуйтесь. Мы уже в поисках убийцы.

Потрясенный мистер О’Ши, которого, как выяснилось впоследствии, зовут Брайан, разжал пальцы и, опустив потерянный взгляд в пол, облокотился одним плечом о стену, прикрыв рот кулаком. Пока он приходил в себя, я стал расспрашивать об Энни и его жизни с ней.

Оказалось, что с бывшей супругой они не живут с тех пор, как мисс О’Ши обвинила Брайана в небольшом заработке почтового служащего и стала втайне промышлять проституцией. Долго продержаться она не смогла. Спустя несколько месяцев ее нашли спящей со своими детьми на Трафальгарской площади среди бедняков и поместили в работный дом.

Мужчина оправдывал убитую, назвав ее примерной и любящей матерью, пока она находилась в трезвом состоянии и в светлом уме. Брайан также упомянул, как Энни пыталась искать работу и, казалось, нашла ее, но по причине нечастых, но глубоких запоев выйти она не смогла.

– Боже!.. – промямлил мужчина, походя на мертвеца. – Мне же теперь придется забрать всех пятерых детей к себе.

– Были ли у вашей бывшей супруги враги? – спросил я. – Может быть, дети вам рассказывали о каких-то подозрительных личностях, навещавших ее?

– Из недругов только другие проститутки, – ответил он. – Энни часто покидала работный дом с нашими отпрысками и приводила их на ночь ко мне, а наутро всегда забирала, возвращаясь в благотворительное учреждение. Сегодня она не пришла. Я сразу почувствовал неладное… тревожно как-то стало, не помню, как добрался сюда.

Брайан начал жаловаться на жизнь, совсем забыв про истинную цель, приведшую его сюда, и мне пришлось ему напомнить о ней, ведь слушать сетования случайного нищего в мои планы не входило.

– Рабочие назвали имя начальника, – сказал мужчина, шагая уверенной походкой по коридору. – Его зовут Алан Бишоп.

– Оставайтесь на месте, пока мы с мисс Дю Пьен пообщаемся с ним, – ответил я, остановившись около ничем не примечательной двери. – Вы же не хотите помешать расследованию своими эмоциями?

Мистер О’Ши отрицательно помотал головой, отошел и прислонился спиной к стене, начав перебирать пальцами свою рыжую бороду.

Дверь к начальнику была заблаговременно закрыта на ключ изнутри, но в самом помещении явно кто-то присутствовал. Постучав несколько раз и не получив никаких результатов, я дернул дверную ручку.

– Проваливайте! – злобно донеслось с другой стороны. – Было ясно сказано – тело отдать для медицинских нужд, а девку, разбившую окно, заключить в тюрьму на месяц по решению магистрата!

– Алан, откройте, – произнес я. – Меня зовут Итан Брандт. Мне посчастливилось, если так можно выразиться, вести дело об убийстве Энни О’Ши.

Послышались спешные шаги. Мужчина вставил ключ в скважину, в которую попал не с первого раза, но не поворачивал его и дверь не открывал, зато спросил:

– Полиция?..

– Нет. Частное расследование. И мне, пока что, не интересны нарушения внутри этого здания.

– А когда придут констебли? – прищуриваясь, поинтересовался очень ухоженный мистер Бишоп, выглядывая из образовавшегося дверного проема.

– Не имею ни малейших предположений, – ответил я и слегка оттолкнул мужчину обратно в кабинет, чтобы пройти. – Мне нужно знать все подробности последнего дня мисс О’Ши.

Пока я осматривал его рабочее место, уделяя внимание небольшой полочке с зеркалом и лежащим на ней умывальным принадлежностям, Алан волнительно ходил вокруг своего стола, держа руки в карманах, и особенно сильно отстукивал каблуками ботинок по деревянному полу. За короткое время он умудрился выпить почти весь графин с водой и много раз пожаловаться на сухость во рту.

– Вчера она предупредила, что уйдет, – пропыхтел он, делая еще один круг по кабинету. – Энни часто уходила на поиски работы и, согласно правилам, забирала детей с собой.

– Присядьте, – сквозь зубы попросил я, – не нервируйте меня.

Мистер Бишоп не пытался скрыть свои переживания и, присев, беспокойно задергал ногой, отчего затрясся, как задетое ложкой желе. Он понимал, что дело уже лежало в Скотланд-Ярде и после меня в эту богадельню обязательно наведаются стражи порядка с не самыми благими намерениями. Самым удачным исходом для Алана будет выписка обычного штрафа, а в худшем случае ему придется сильно раскошелиться, чтобы задобрить мистера Гилберта.

– Так вот, я отпустил ее, – продолжил управляющий, спрятав кисти под стол. – В семь часов вечера у меня была назначена встреча в пабе Уайтчепела. Если вы сделаете так, чтобы полиции здесь не было, то узнаете, что мне довелось увидеть.

– Сколько стоит ваша информация? – пробормотала мисс Дю Пьен. – Назовите цену.

Я возмущенно выхватил у нее из рук кошелек, резким движением положил его обратно ей в карман, а затем близко подошел к мистеру Бишопу и зловеще шепнул ему на ухо:

– Если вы продолжите давать заведомо ложные показания, то предстанете перед судом раньше, чем найдется настоящий убийца.

– Я больше не желаю с вами разговаривать, – ответил он, поежившись и подскочив с места. – Покиньте, пожалуйста, мой кабинет!

– Вы сильно слепы на оба глаза, мистер Бишоп, и не можете различить никого, кто находится в паре метров от вас, – сказал я и подошел к полке, взяв в руки толстую, исцарапанную линзу от очков. – Сломанные очки перестали носить давно, о чем говорит уже прошедший след от душки на носу. Как вы могли что-то увидеть в пабе? Вчера утром, пытаясь побриться, вы случайно взяли бритву не с той стороны из-за слепоты и сильно поранились, испачкав кровью полку. Порез плохо зажил, кое-как затянулся, и сегодня, когда вы ударили женщину по лицу, рана вновь открылась, поэтому всю нашу беседу ваши руки находились то в карманах, то под столом.

– Вы не болеете диабетом? – вдруг спросила Клаудия, протягивая начальнику листок из ежедневника. – Худоба, слабое зрение, плохо заживающие раны, сухость во рту и жажда – одни из его признаков. Я написала, как употреблять наперстянку и к кому следует обратиться.

– Алан, до какого-то момента мне было абсолютно наплевать, какие методы стимулирования к работе здесь применяются, но я ненавижу, когда люди используют наглость и ложь против меня, – продолжил я, пока мужчина близко приближал листок к лицу и пытался прочесть, что на нем было написано. – Вам придется заплатить за мое молчание. Вы же не хотите видеть унылое лицо комиссара полиции, читающего вам нотации о том, как нужно обращаться с рабочими и как их нужно кормить? Всего-то двадцать фунтов.

– Какой вы жадный до чужих денег. Зачем я вообще заикнулся про полицейских? Хотя они бы потребовали в два раза больше.

Он бросил несколько потертых бумажек на стол.

– Что вы знаете? – поинтересовалась мисс Дю Пьен, пока я забирал свой гонорар.

– Я действительно вчера столкнулся с радостной Энни лицом к лицу в Уайтчепеле. Она держала в руках какой-то ящик. Женщина часто отпрашивалась из работного дома под предлогом поиска работы в городе, но сама, как позже выяснялось, ходила по пабам, выпивала и занималась проституцией, после чего утром возвращалась и просила меня принять ее обратно. Мы с ней вчера немного повздорили. Мне было жаль ее детей, и я всегда надеялся, что мисс О’Ши взаправду отправляется искать работодателей, – ответил мужчина, почесал облысевший затылок и нахмурился. – Через несколько часов, ближе к девяти вечера, я слышал, как она болтала с девочками около барной стойки, за которой я пил пиво. В последнее время от женщины всегда пахло духами, она стала носить приличную одежду. Не знаю, может быть, ухажер состоятельный появился?

– Что за ящик?

– Не смог разглядеть. Хотел поговорить с Энни сегодня по поводу ее поведения, а вот оно как все сложилось…

– Не расстраивайтесь, – вполголоса произнес я, открывая дверь кабинета. – У вас будет возможность поговорить с ее бывшем мужем и полицией.

– Н-но, – заговорил он торопливо и даже заикаясь, – вы же сказали, ч-что…

– Я сказал, что здесь не будет комиссара Скотланд-Ярда, но про дивизионные отделы уголовного розыска не было ни одного слова. Всего хорошего.

Мисс Дю Пьен сначала хотела что-то возразить мне, но, жалостливо посмотрев на мистера Бишопа, молча развела руками, пожала плечами и последовала за мной.

Глава 7

Насупившаяся мисс Дю Пьен шла позади и не скрывала своего откровенного осуждения моего поведения, но слово держала и не смела произносить никаких претензий вслух. До определенного времени.

– Вам совсем не совестно? – спросила она.

– Время сейчас такое. На каждом углу сделки с совестью происходят.

– Ни в коем случае вас не осуждаю, но мистер Бишоп – человек больной и слепой, а работники сами виноваты в своем положении. Я бы не стала сообщать о нем полицейским.

– Клаудия, вы до ужаса компетентны в своей профессиональной деятельности и абсолютно не осведомлены о реальной жизни вне вашей работы, – ответил я, останавливаясь перед выходом из работного дома. – Нет смысла звать сюда ищеек мистера Гилберта, ведь Алан предоставит им информацию об Энни О’Ши, чем сильно помешает мне. В целях профилактики нужно было припугнуть старого бездельника, бьющего людей ни за что. Какого бы вы ни были мнения, знайте, что честь и принципы все еще со мной.

– Вот это новость, – хмыкнула она, протянув раскрытую ладонь. – Вы обмолвились, что мы сможем обогатиться. Делитесь.

– Не припомню слова «мы». Мистер Бишоп заплатил за мое молчание, а вы лишь выписали ему бесплатную рекомендацию.

– Ох, извините, что я такая бесполезная. Мне так жаль.

Разве я поступил нечестно по отношению к ней? Ей и всем окружающим стала не нравится моя огрубевшая манера общения, появившаяся из-за несоответствия моих желаний с действительностью. Наверняка Клаудия видела во мне нечто дурное, но кто она такая, чтобы доискиваться до истоков моих поступков?

– Ах, Итан, я все думал, ты или не ты, – раздался насмешливый голос одного из надсмотрщиков, спускающегося по лестнице. – Столько времени прошло с тех пор, как ты навел смуту в банде Олдрижских Дьяволов.

Я прерывисто вздрогнул и опасливо замер.

– Парни, посмотрите, кого занесло сюда в поисках работы! – продолжал он. – Мистер Брандт пришел к нам есть кашу с мышиным пометом!

– Жаль, что ваш бывший главарь не может посмеяться вместе с нами, – улыбчиво ответил я и повернулся, – ведь сейчас его голова в банке прекрасно дополняет интерьер кабинета комиссара полиции. Сколько за нее была награда? Около десяти фунтов? Не помню.

Наемный бандит побежал на меня, замахнувшись кукри, но я резким движением достал револьвер из набедренной кобуры и несколько раз выстрелил в мужчину, отчего он скрючился, схватился за окровавленный живот и нечеловеческим голосом начал истошно кричать, зовя на помощь.

Мисс Дю Пьен с ноги открыла двойные двери работного дома и выбежала на улицу, пока я прикрывал ее, отстреливаясь от четырех бандитов, ринувшихся отомстить за убитого товарища.

Имея в запасе немного патронов, нам нужно было попасть на одну из главных улиц Ламбета, позаимствовать у кого-нибудь кэб, добраться до ближайшего вокзала и надеяться, что там будет поезд.

– Клаудия, пригнитесь! – во все горло заорал я, повалив ящики перед входом. – Стреляют!

Женщина споткнулась, запутавшись в собственных ногах, упала ничком в лужу густой темно-зеленой грязи и прикрыла голову руками.

Пока она поднималась, я вынул из набедренной сумки небольшую железную банку, поджег зажигалкой фитиль на ней и бросил в сторону бандитов, перепрыгивающих через поваленные ящики.

Черное едкое облако заволокло почти все пространство перед работным домом, образовав непроглядную дымовую завесу. Преследователи закашляли и, пытаясь хоть как-то попасть в нас, стреляли в разные стороны, пугая работников отрывистыми взрывами зарядов.

– Какой невозможный запах! – чихая, воскликнула коллега.

– Дымовая шашка, – запыхавшись ответил я, помогая ей перелезть забор сверху. – Последняя.

Я было рванул с места в сторону главной улицы, но почувствовал, что врач за мной не бежит.

Она все еще стояла у забора, упершись в него одной ногой, и панически пыталась выдернуть зацепившийся за гвоздь саквояж.

– Да бросьте вы этот балласт! – закричал я, схватив ее за руку. – Из-за вас нас обоих пристрелят!

– Нет! – злобно ответила женщина, сильно оттолкнув меня. – Он стоит для меня дороже, чем весь клуб лорда Олсуфьева!

Дернув со всей силы, мисс Дю Пьен смогла освободить застрявшую сумку, которая получила к своему несвежему виду еще и огромную дыру.

Поскальзываясь в грязи и тяжело дыша, Клаудия невнятно говорила, что больше не может бежать, и, чтобы не упасть, мертвой хваткой вцепилась в мою руку, хотя я сам едва держался на ногах.

Бандиты затеяли перестрелку, не переживая за жизни прогуливающихся жителей, и даже умудрились кого-то ранить, пока мы бежали на Ламбет-роуд и расталкивали людей перед собой.

Врач взвизгнула от пули, пролетевшей мимо, но довольно близко, чтобы повредить одежду и оставить кровоточащую рану на плече, а я вдруг вспомнил про полицейский свисток, в который свистнул, чтобы привлечь внимание стражей порядка и чуть припугнуть преступников.

– Клаудия, вы же не разучились стрелять? – спросил я, бросившись в сторону мирно стоящего экипажа около магазина с зонтиками.

– Мое место работы – больница для душевнобольных, – ответила она сквозь зубы, не отпуская раненое плечо. – Конечно не разучилась!

Я схватил кучера за полу сюртука, скинул его на землю, ударил несколько раз рукояткой зонта по голове и отобрал упавшие у него с ремня кольт и коробочку с патронами.

Держась за макушку, мужчина быстро подскочил и начал истерически звать на помощь полицейских, пытаясь помешать нам отъехать, но мисс Дю Пьен с силой отпихнула его ногой.

– Ваш выход, Клаудия, – произнес я, ударив поводьями. – И постарайтесь не стрелять навскидку, тратя попусту патроны!

Навстречу выехал полицейский экипаж, который должен был остановить членов синдиката и спасти нас, но вместо этого бобби начали целиться по нам, нечаянно наезжая на визжащих людей, мечущихся в панике по разным сторонам.

– Какого черта!? – воскликнул я, когда одна из пуль попала в мой цилиндр, сбив его. – Полицейский свисток должен был сработать не так!

– Осторожно! – крикнула Клаудия, пригнув мою голову. – Сворачивайте в переулок на Вестминстер-Бридж-роуд, а там к вокзалу Лондон-Ватерлоо рукой подать!

Разгорячившись и совсем забыв про больное плечо, врач подстрелила полицейскую лошадь, о чем радостно и громко оповестила, затем вытащила из моей кобуры еще один револьвер и стала стрелять по бандитам с двух рук, поддразнивая их всякими непристойностями.

– Мисс Дю Пьен, выбирайте выражения, – громко и с азартом сказал я, пытаясь не затеряться в грохоте от колес. – Как-никак поездка первого класса!

– По тому, как управляет кучер, и не скажешь! – рассмеялась женщина.

Пытаясь увернуться от ее шальных пуль, один из преступников не справился с управлением, врезался в фонарь и перевернулся вместе с повозкой.

Нарушая все возможные правила движения, я смог довезти нас живыми до вокзала, соскочил с облучка, помог слезть раскрасневшейся, растрепанной Клаудии и сразу же побежал с ней внутрь станции.

Людей на перронах бродило много, будто все разом решили покинуть город в поисках лучшей жизни. Это сыграло нам на руку – можно было затеряться.

Выбившаяся из сил мисс Дю Пьен случайно споткнулась о чью-то дорожную сумку и выронила свой проклятый саквояж, который кто-то пнул ногой.

– Поезд почти уехал, – зло сказал я, крепко держа ее за предплечье и не давая искать потерянную сумку. – У нас нет времени искать ваше барахло!

У входа на платформу раздались предупредительные выстрелы, женщины в страхе заверещали, мужчины забегали, как испуганное стадо, и создали страшную толкотню.

Мисс Дю Пьен сунула мне в руки револьвер и растворилась в давке, отправившись на поиски своего саквояжа.

– Клаудия! – закричал я, высматривая ее поверх людских голов. – Клаудия, вернитесь обратно!

Двое последних бандитов заметили меня и попытались протолкнуться через мечущихся по станции людей, которые пытались защитить себя, детей и свои драгоценные чемоданы.

В бешенстве от коллеги я плюнул, выругался на нее в сердцах и побежал к поезду, что почти покинул перрон.

Мной были предприняты все возможные усилия, чтобы спасти пустоголовую мисс Дю Пьен, для которой ценнее оказалась ее обшарпанная, убогая сумка. Если я вдруг узнаю, что старую подругу пристрелили, то ни в коем случае не буду испытывать муки совести.

Спрыгнув на железнодорожные пути, я начал задыхаться и ощутил внезапную вялость, которая валила с ног. Подступал кашель. Пока состав только набирал скорость, в него еще был шанс попасть, спрятаться среди пассажиров и остаться сегодня в живых, но с каждой секундой мне становилось все тяжелее.

Не переставая бежать между рельсами и стрелять в бандитов, чтобы замедлить их, я запрыгнул на ступеньку последнего вагона и обнаружил, что патронов осталось всего на одну перезарядку.

– Брандт, мы все равно доберемся до тебя! – завопил одноглазый бандит, бегущий за мной по черным блестящим крышам состава. – До тебя, Себастьяна и Виктора!

Поезд разогнался, сильный ветер трепал мои волосы, скользил по разгоряченному лицу и пробирался под одежду. Гнев от потери любимого головного убора и глупости мисс Дю Пьен затмил мой разум. Решив наказать преследователей, я остановился и повернулся к ним лицом к лицу, вытаскивая из зонта рукоять с клинком в основании.

– Отрежем ему голову, Стив, – запыхавшись сказал юноша, – законсервируем и отправим Томасу в штаб-квартиру.

– Итан, ты же вроде перестал работать с бобби, – прокручивая в руке кукри, громко произнес мужчина с перевязанным глазом. – Молодец! Когда у человека появляются сомнения в тех, кто его должен защищать, то он всегда встает на скользкую дорожку.

– Черт побери, комплимент от инвалида, – ответил я, закатив глаза, – что может быть хуже?

Второй бандит вдруг закричал и свирепо набросился на меня с ножом. Я успел увернуться, порезав его бок клинком, и пока он отвлекся на увечье, в бой ворвался одноглазый мужчина.

Он выбил клинок у меня из рук, схватил за лацканы пальто, резко притянул к себе и ударил головой в лоб, наверняка считая, что тем самым лишит меня сознания.

– Плохо целуешься, – простонал я, схватившись за виски. – Потренируйся на баранах!

Бандит взял меня за грудки и приподнял, намереваясь скинуть с вагона.

– Бесславный конец для паршивого пса, – сказал он, улыбаясь злее прежнего.

Я со всей силы ударил ногой под его колено, повалил на спину, вытащил из своей набедренной сумки нож, всадил ему в горло, столкнул мертвое тело с крыши и сразу же получил мощный толчок сбоку.

Упав и разбив нос до крови, а затем перевернувшись, я инстинктивно закрылся одной рукой и пополз назад.

Стоя на не твердых ногах и заряжая пустой барабан, надо мной нависал первый раненый бандит, прижимающий локоть к глубокой ране на боку.

– Брандт, ты же знаешь, каково это – быть угнетенным и каково это – испытывать поражения на каждом шагу, – срываясь на крик и прицеливаясь, говорил мужчина. – Почему ты не хочешь работать с синдикатами? Почему до сих пор борешься с нами?

– Потому что больше некому! – сквозь ветер взревел я, всадив в него все пули из револьвера.

Успев нажать на спусковой крючок кольта, бандит замертво упал на крышу и умер в страшных судорогах.

Я кое-как встал, отхаркнул кровью, собрал зонт, спустился в тамбур, зажимая нос платком, и, не доходя до середины коридора вагона, обратил внимание на солнечный свет в окнах, ставший слишком ярким.

Подурнело. Стук от колес поезда сменился нарастающим плотным гулом, ноги начали заплетаться. Чтобы не упасть, я вцепился рукой с окровавленным платком в спинку ближайшего сидения, чем потревожил пассажиров.

– Сэр, все хорошо? – поинтересовалась женщина в возрасте, чьи черты лица расплывались.

Я не смог ей ответить и, покачиваясь, едва стоял с широко открытыми глазами, как у сумасшедшего, пугаясь сгущающейся темноты перед собой.

– Боже! – глухо произнес какой-то мужчина. – Он же весь в крови!

Я только и успел, что поглядеть на левую руку, держащую зонт, по которому из-под пальто текла струйка темной крови, после чего потерял сознание.

Глава 8

– Помогите его поднять! – отдаленно послышался Бенедикт сквозь отступающий шум в ушах. – Живее!

– Полностью раздевать не будем? – отозвался знакомый голос человека, держащего мои ноги.

– Сажайте в ванну прямо в брюках. И-и-и раз, и-и-и два! Тяжелый гад!

– Где лед?

– А! Сейчас, сейчас. Эдмунд! Где вас носит? – воскликнул мистер Мур. – Вы хотите, чтобы этот мерзавец умер? Лорд Олсуфьев нам всем головы оторвет! И мне в первую очередь!

Обливаясь холодным потом, я приглушенно слушал, о чем они говорили, чувствовал пульсацию чуть выше сердца, но почему-то не мог пошевелиться и открыть глаза.

– Всем известно – ничто не вечно, кроме мистера Брандта, – произнес мужчина, помогающий Бенедикту. – Сейчас я попробую привести его в сознание, а вы пока сыпьте лед.

Мое тело свело судорогой и мгновенно обледенело, словно меня перенесли в самые холодные и отдаленные места нашего мира, похоронив в толще снега без одежды, а голова тошнотворно заболела, как будто я разом положил в рот целое мороженое.

Мужчина сделал толстой иглой внутривенный укол.

Тут же, резко набрав полную грудь воздуха, я подскочил в ванной, крепко вцепившись в бортики по бокам, и диким взглядом смотрел то на обеспокоенного Бенедикта с железным глубоким тазом в руках, то на низкого мужчину, который разворачивал бинт.

– С возвращением, Итан, – сказал джентльмен. – Лягте полностью в ванну, пожалуйста, а локти положите на ее края.

Спасшим меня человеком был немец Джонатан Грейс. Он являлся практикующим врачом в частной клинике и по совместительству другом и соседом мистера Мура, который не один раз помогал ему искать психиатров для Эбигейл.

– Что с мисс Дю Пьен? – спросил я, неровно дыша и трясясь, пока врач перевязывал место укола. – Где Клаудия?

– Я же отвечал уже тысячу раз. Хотя откуда вам помнить, ведь вы всю дорогу то приходили в сознание, то теряли его снова, – ответил мистер Грейс, поправляя сползшие очки. – Вы были одни, когда моя жена и я обнаружили ваше бездыханное тело в вагоне. Мы оказали вам первую помощь и привезли к мистеру Муру. Я знал, что у него всегда имеется лед, а в моем доме были нужные лекарства.

– Еще вы знали, где точно сможете подзаработать. Опять мне платить за этого негодяя, – фыркнул Бенедикт, доставая деньги из кармана жилетки. – А у вас, Итан, я даже спрашивать не буду, каким, простите за выражение, дерьмом вы снова занимались с мисс Дю Пьен.

– Sie haben Glüc[2], мистер Брандт. Пуля попала в поверхностную мышцу плеча. И нос у вас не сломан, лишь сильный ушиб, – сказал врач и провел рукой по своей седой пышной бороде, пересчитывая полученные деньги. – Впрочем, вы все равно потеряли достаточно крови, и ваша рука еще долгое время будет болеть.

– Лучше бы вы оба меня добили, честное слово.

После моего полного прихода в сознание, все предметы вокруг стали очень четкими, жаль только, что на непродолжительный срок. Вскоре силуэты раздвоились и помутнели подобно эффекту, возникающему после выхода из опиумной курилки.

Охватил озноб, ноги сводило. Я попытался вылезти, но мужчины потребовали вернуться обратно и посидеть еще пару минут, пока они будут перевязывать мое плечо.

– Итан, я составил вам список препаратов. Постарайтесь не поднимать руку, – сказал Джонатан, кладя листок на умывальник. – Джентльмены, я бы пообщался с вами подольше, но не смею больше заставлять свою супругу ждать меня. Auf wiedersehen[3].

Мужчина церемонно поклонился, пожелав мне скорейшего выздоровления, накинул на свое тучное тело сюртук и ушел.

Бенедикт устало выдохнул, поставил таз, который находился все это время в его больших, крепких руках, и подошел к раковине, принявшись исподлобья смотреть на меня через зеркало.

– Где вы потеряли мисс Дю Пьен? – спросил он, расчесывая растрепанные волосы на своей голове.

– За нами гнались Олдриджские Дьяволы почти через весь Ламбет, – обессиленно ответил я, закинув голову назад. – На вокзале Лондон-Ватерлоо она потеряла свой саквояж в взволнованной толпе и отправилась его искать. Больше видеть ее не приходилось.

– Все мои должники пытаются уйти из жизни. Это очень беспокоит. Хорошо, что главный из них все еще в здравии и не скрывается, как это делают остальные. Да, мистер Брандт?

– Большое спасибо за хлопоты и проделанную работу, но это было исключительно вашей и мистера Грейса инициативой – вернуть подлого мерзавца к жизни.

– Тогда считайте, что этот прием врача был в качестве самого дорого и единственного подарка на ваш день рождения, – ответил он и положил листок с назначениями в карман моего пальто.

– Поздновато вы спохватились. Дарите подарки спустя месяц со дня торжества. Как-то непочтительно.

Было заметно, как Бенедикта что-то тревожило. Он искусал всю свою нижнюю губу, от него веяло сильным холодом и отстраненностью.

Когда я поинтересовался, о чем он беспокоится, то старый друг весь сгорбился, брезгливо сморщил лицо, широко раздувая ноздри своего мясистого носа, и нахмурил густые брови, которые и без этого нависали над его глазами, почти закрывая их.

Мужчина формально обвинил меня в циничности и бездушности по отношению к его племяннице, назвав предложение показать бедные окраины Лондона перед встречей с мисс Дю Пьен абсурдным.

– Мистер Брандт, если вам наплевать на себя, то не влезайте хотя бы в мою семью. Я представил Анну не для того, чтобы вы втянули ее в свои сомнительные начинания, – насупленно произнес Бенедикт, скрестив руки на груди. – Общение с вами не сулит ничего хорошего в большинстве случаев.

– Позвольте, никаких предложений в сторону женщины от меня не поступало, – непонимающе ответил я. – Давно ли вы видели, чтобы мне из добрых побуждений захотелось с кем-то прогуляться? Я неохотно согласился побыть в компании Клаудии, с которой давно дружу, а вы про свою родственницу говорите.

– Анна подходила к вашему столику в ресторане и получила предложение на променад.

– Нет. Когда миссис Гамильтон явилась, то некультурно и очень невежливо поступила, пристыдив меня в общественном месте за ночное отсутствие в вашем доме и за ваше сильное волнение, мистер Мур. После завтрака я сразу же отправился в Скотланд-Ярд, оттуда в Уайтчепел, затем в Ламбет, где встретился с мисс Дю Пьен и поехал с ней в работный дом.

Недобрым взглядом Бенедикт посмотрел в сторону выхода из ванной, надулся и запыхтел, как паровая машина. Наверно, ему не хотелось принимать правду о том, что его безмерно любимая племянница, ради которой он лишал собственную дочь лечения, оказывается, умеет лгать.

Собравшись с мыслями, мистер Мур приоткрыл дверь и, не скрывая нахлынувшего негодования, несколько раз позвал Анну к нам.

Через некоторое время в коридоре послышались шаркающие шаги миссис Гамильтон, которая в нерешительности остановилась перед ванной комнатой. Я заметил часть ее взволнованного личика, смотрящего на дядю через щелочку, и подмигнул, чем немного смутил женщину.

– Анна, принеси извинения оболганному мистеру Брандту, затем прошу пройти в мою комнату, – чуть ли не шипя сказал Бенедикт, не поворачиваясь к зашедшей племяннице. – Нужно обсудить мою пошатнувшуюся репутацию и выяснить, кто научил тебя так бессовестно врать. Честное слово, жизнь с Филиппом испоганила тебя!

Миссис Гамильтон, прикоснувшись к своим побагровевшим щеками, начала переминаться с ноги на ногу и беспрестанно теребить изящной рукой тонкое обручальное кольцо на правом безымянном пальце.

– Что? Стыдно тебе? – с упреком спросил мистер Мур. – А?

Женщина промолчала, покорно опустила голову и нервно сглотнула, когда Бенедикт подошел чуть ближе, готовый устроить грандиозный скандал. Но вместо того, чтобы закричать, он замахнулся, дал ей грубую пощечину, топнул ногой и со стиснутыми кулаками вышел из ванной комнаты.

– Ваш дядя трепетно относится к мнению о нем в обществе, – сказал я, вылавливая льдинку. – Не стоит огорчать его, если хотите получить финансовую поддержку для своей труппы.

– Откуда вам известно? – удивилась Анна, держась за щеку с отпечатанной ладонью мистера Мура. – Это была наша с дядей тайна.

Тяжело. Боль от плеча распространилась по всей руке и напоминала глубоко воткнутый гвоздь, который с каждым разом все сильнее расшатывали в разные стороны.

– Возможно, об этом уже знают все графства Англии, кроме Кэтрин, – ответил я и протянул ей лед. – Разве ваш успешный муж-юрист не в состоянии проспонсировать выступление? Его профессия должна хорошо оплачиваться. Зачем осознанно лишать свою сестру надежды на выздоровление? Вы разве не знаете, что семья мистера Мура испытывает финансовые проблемы?

Прежде чем ответить, женщина удостоверилась, что за дверью никого нет и нас никто не подслушивает, а затем присела на корточки рядом с ванной.

– Мистер Брандт, все куда сложнее, чем кажется, – шепотом говорила она, пытаясь нежно дотронуться кончиком пальца до моего ушибленного носа.

– Вот как? – спросил я, поспешно отстранившись от нее подальше, насколько позволяла ванна. – И в чем же заключаются сложности?

– Когда я вернулась обратно домой после длительных гастролей, мама сказала, что наследства, оставленного умершим отцом, на двоих не хватит, и посоветовала мне скорее выйти замуж за состоятельного мужчину. Я стала женой старого английского козла, оказавшегося патологическим ревнивцем, но имевшего юридическую контору в Санкт-Петербурге. В силу некоторых обстоятельств муж стал банкротом, и нам пришлось выживать на остатки накоплений в банке. Все осложнялось тем, что Филипп вместо заработка начал пытаться избавиться от моих надоедливых ухажеров, вызывая их на дуэли. До недавнего времени он всегда выходил победителем, пока однажды ему не прострелили колено, превратив в калеку.

Долго слушать Анну было невозможно. Когда женщина говорила длинные предложения на английском языке, то выяснилось, насколько беден был ее запас слов и в какой гортанный ужас превращался акцент, отчего не всегда было понятно, что она хотела сказать.

– Вероятно, деньги из банка были быстро и инфантильно потрачены на ваши неприбыльные выступления и поэтому вы обратились за помощью к своему безотказному дяде, души не чающему во всех своих родственниках?

– Да. Втайне от мужа я собрала свои пожитки, купила билет и поехала сюда, но он отправился за мной. Сегодня мне нужно было встретить Филиппа в порту так, чтобы Бенедикт не узнал. Дядя на дух не переносит моего мужа. Приношу извинения за то, что втянула вас в эту историю. Мне хотелось до последнего скрыть приезд супруга.

– В порту?

– Почему вы переспрашиваете?

– Просто… не расслышал.

Я чувствовал все нервные окончания, которые были в руке. Болезненные ощущения переходили то к плечу, то к кончикам отяжелевших, словно гиря, пальцев.

– У меня у самого есть старший брат, – сказал я, медленно вылезая из ванны. – Много лет назад он со своей многодетной семьей и нашими родителями переехал в другую страну, и уже несколько месяцев от него не приходят ответы на мои письма. Лично для меня брат – все в этой жизни, и я искренне не понимаю, как можно так бессердечно относиться к родной, нуждающейся в помощи сестре, руководствуясь одной лишь бездарностью, которую все видят вокруг и которой отказывают в финансировании.

– Бездарностью?.. – изумленно переспросила женщина под голос возмущенной Кэтрин, зовущей ее из коридора.

Племянница Бенедикта неохотно встала, поправила подол платья и открыла дверь. За ней стояла рассерженная миссис Мур, которая поджимала потрескавшиеся губы и держала в руках полотенце с домашним халатом мистера Мура.

– Как не стыдно замужней женщине запираться с полураздетым мужчиной? – осуждающе, с нотками презрения в голосе спросила жена Бенедикта. – Бесчестье! Позор!

– А чего вы лезете? – поинтересовался я, вставая мокрыми ногами на холодную плитку. – Завидно, что ли?

– Было бы на что смотреть! Тощим стали, матерь божия! – ответила Кэтрин, отдав мне вещи, затем схватила под руку раскрасневшуюся Анну и заявила: – Грубиян!

Я рассмеялся, но после слов жены Бенедикта все-таки судорожно, мельком посмотрел на себя в зеркало, увидев в нем пока еще хорошо сложенного широкоплечего мужчину, а не худую, жалкую фигуру, после чего успокоился и переоделся в домашний халат мистера Мура.

Когда я, как мог, постирал свои вещи и развешивал их на бельевой веревке, миссис Мур вернулась с книгой в руках. Она хотела поговорить о чем-то важном, села на стул рядом с ванной и пристально наблюдала за тем, как я, постанывая от боли в плече, пытался ровно повесить мокрые брюки.

– Вылечили ногу? – спросил я. – Или все так же беспокоит?

– Хуже не становится, но боюсь, что хромота уже никогда не пройдет.

Не успев ничего сказать в ответ, я схватился за грудь от очередного приступа сухого, удушливого кашля. С каждым приходом он становился все более лающим, надрывным и прерывался лишь на мои попытки глубоко вдохнуть, а когда казалось, что дышать больше невозможно, кашель неожиданно стихал, и я в облечении закрывал глаза.

– Простудились? – поинтересовалась Кэтрин и тоскливо посмотрела на книгу в руках. – В последнее время меня тоже мучает кашель. Можно вас попросить об одолжении?

Я утвердительно кивнул, облокотившись на раковину, и начал рассматривать в зеркале свой отекший и покрасневший, точно у пьяницы, нос.

– Изолируйте вашу шальную персону от моей старшей дочери. Каждому известно, как вы умело подкупаете других своей мужественной неразговорчивостью, в отличие от тех, кто в своих пустых стараниях пытается разными способами обратить на себя внимание. Всем нравятся рыцари печального образа, которые выглядят со стороны серьезными людьми. Вы это знаете и бессовестно этим пользуетесь.

– Ваша точка зрения не может не убеждать с полуслова, – сказал я, покачал головой и добавил: – Как думаете, мне кажется или у меня немного поседели виски?

Кэтрин, поняв, что содержательной беседы у нас с ней не получится, крепко сжала свои тонкие, бледные губы, отчего ее рот окружился морщинами, а после сообщила, что сегодня Бенедикт разрешил мне остаться в доме на ночь, чем она очень недовольна.

Глава 9

«…еще несколько ящеков с борбитуратами, игральными картами, едой, одеждой и покрывалами. Паследние как вы и приказали открывать не стал.

Жду дальнейшех указаний. Паганые бобби заходят все чаще.

Мецинат желает встретится с вами, узнать про девочек и обсудить оплату».

К сожалению, тот клочок бумаги из дома мистера Фицджеральда являлся концом письма, имеющим большое количество грамматических ошибок. Не было ни конкретных имен, ни точного адреса, ничего, кроме единственного упоминания личности, которая действовала на безвозмездной основе, но почему-то требовала что-то взамен.

Лежа на кровати, я долго смотрел в потолок, вспоминал имена недавно появившихся в городе меценатов и вслушивался в приглушенную беседу между Бенедиктом и Анной за соседней стеной. Так и не разобрав, о чем они перешептывались, я выпил снотворное и перевернулся на другой бок, но заснуть все равно не смог.

Пролежав около часа без сна, в мою гудящую голову пришла мысль зашить зияющие дыры от пули на пальто и жилете.

Ни в одном из ящиков ниток с иголкой не оказалось, и я, лишившись надежды на всякий сон, сел за стол, чтобы написать очередное письмо своему старшему брату, надеясь, что оно все-таки дойдет до него.

Во мне не было обиды за появившееся у Мишеля равнодушие, ибо было подозрение, что все его ответы вместе с ежедневной корреспонденцией сжигала на заднем дворе моя озлобленная соседка. Либо у него закончились мои деньги.

Одно я знал точно – он не мог игнорировать меня без причины.

«Мишель!

Наши пути разошлись давно, но во мне до сих пор теплится мечта вернуть все, как было до вашего злосчастного отъезда. Спешу сообщить, что посланные тобой письма почитать не удалось и не предвидится никакой возможности, хотя очень хочется.

Живу по-старому. Понял, что очень скучаю по Шарлотте. Мой кашель, о котором я уже упоминал ранее, теперь не дает покоя не только днем, но и ночью, мешая полноценному сну и утомляя все сильнее.

Как себя чувствует мама? Как твои дела? Как твоя семья? Все ли хорошо с отцом? Есть ли у вас еще в запасе деньги? Надеюсь, что да, потому что я больше не в состоянии делать вам переводы. За несколько дней до моего развода я отдал вам последние накопления и ступил на порог нищеты.

Мишель, ты знаешь, мне никогда и ничего не нужно было от тебя взамен. Но сейчас, в очередной раз чувствуя себя беспомощным и жалким, прошу записать меня в должники. Внутреннее чутье подсказывает, что просто так от мучающих приступов не избавиться, и понадобятся лекарства.

Есть и положительная новость – появилось настоящее дело, не связанное с кровавыми играми аристократов.

Впрочем, надеюсь, когда-нибудь я освобожусь от тяжких оков кредита, выйду из клуба лорда Олсуфьева и попытаюсь выкупить обратно наш дом.

Береги себя,

Итан».

Завернувшись в пуховое одеяло и медленно выводя каждую букву, чтобы Мишель не портил свое слабое зрение моими закорючками, я попутно размышлял о значительных переменах своей жизни и вспоминал спокойное время, когда мысли о чести, совести и справедливости, забытые за десять лет членства в клубе Себастьяна, не приходили в мою голову.

– Мистер Брандт, – тихо послышался женский, слегка встревоженный голос, – почему вы не спите? Рана беспокоит?

Я вздрогнул, оторвавшись от письма, и поспешно оглянулся, увидев бледное, болезненное лицо старшей дочери мистера Мура, которая не решалась пройти в глубь комнаты.

– Эбигейл… – сказал я и на мгновенье замолчал, тщательнее изучив внешний вид нежданной гостьи. – Рад видеть вас в таком… ну… добром здравии.

После смерти супруга эта прекрасная, ангельская девушка с чистейшим сердцем, освещающим царящую повсюду кромешную тьму, навечно потухла. Она сутулилась, всегда ходила с опущенной головой, большую часть времени разговаривала заторможено, монотонно и заунывно, имея в телодвижениях какую-то мертвенность.

– Вы знаете, что родители собирают деньги на переезд в Швейцарию? – спросила Эбигейл и села на кровать, страдальчески посмотрев в мою сторону с полнейшим изнеможением во взгляде. – К очередным врачам.

– Естественно. Там хорошая медицина, – ответил я и подсел к ней рядом, широко улыбаясь. – Жаль только, что у меня не будет возможности посещать вас, как это было здесь, но обещаю присылать письма и посылки.

– Не хочу никуда ехать. Прошло столько времени. Я так ждала и просила мужа прийти ко мне, хотя бы во сне! Роберт так и не появился… и не приснился… Возвращаюсь в наш дом, а там ни запаха его нет, ни ежедневного хохота. Вы же помните, каким он был балагуром?.. Осталась только тень на тех местах, где он сидел, отдыхал, работал. И пустота.

– Вы думаете, это предательство – жить без него дальше?

– Предательство – это забыть о нем. Выжженная дыра в моей душе – единственное, что нас до сих пор связывает, и я не хочу ее латать.

Каждую нашу встречу дочь Бенедикта выглядела все хуже и хуже. Она не подпускала к себе никого из родственников, постоянно сидела в своей комнате, играла на фортепиано и носила на шее кулон с фотографией умершего мужа.

Эбигейл и Роберт были единым целым, как те пары, что описываются во французских любовных романах. Я никогда не видел такой любви, всегда ей поражался и по-доброму завидовал, а когда Роберт внезапно умер от тифа, то мисс Мур стала одной из тех, кого мне было искренне жаль и кому я всячески сочувствовал.

Как-то раз мне довелось по делам заскочить в морг, чтобы удостовериться в смерти подставленного мной человека, там же под одной из простыней лежал Роберт, а над ним нависала неутешная дочь Бенедикта.

Она долго стояла над трупом и что-то бормотала про цветы, стоимость захоронения, поминки и прочие вещи, связанные с погребением, не проронила ни одной слезы и спокойно смотрела в застывшее лицо своего любимого мужа.

Все переменилось, когда мы вышли на улицу. Я решил поддержать девушку теплым словом, но никак не ожидал, что, как только мы переступим порог больницы, она бросится в кусты и начнет там истерически биться в конвульсиях. С тех самых пор ее одолевают неврозы, а рассудок постепенно становится все мутнее.

– Я узнала, что папа хочет потратить отложенные деньги на спонсирование оперного спектакля миссис Гамильтон.

– Да, это так, – с тяжестью ответил я, мысленно ругая пустослова Бенедикта, и прошептал себе под нос: – Больной в семье один, а в дурдоме живут все…

– Пожалуйста, не говорите ничего моей матери. Не в моих силах терпеть многочисленные лекарства, терапию, уколы и говорить с безликими докторами, закрывающими меня в палате с душевнобольными. Вы видите эффект от лечения? По-моему, все стало намного хуже. Родители уже не скрывают свою усталость от меня. Анна посоветовала почитать библию, отвлечься, а я ничего в руки взять не могу, кроме фотографии Роберта и красок. Мне так хочется новый мольберт!..

– У меня до сих пор сохранены ваши картины. Вы определенно имеете талант.

– Только мама с папой его не видят.

Девушка замолкла, тревожно теребя бахрому пледа, накинутого на костлявые плечи, а после, вздохнув еще глубже и печальнее, сказала:

– Вы же были без ума от жены, мистер Брандт. Как вы смогли оправиться после развода?

– Была еще одна причина вставать по утрам, как бы это цинично ни звучало. Родители и брат нуждались в моей помощи, мне приходилось искать работу и клиентов. Со временем все эти мысли вытеснили горечь расставания с Шарлоттой, жить стало немного легче. Вы, между прочим, почему не спите?

– Шушуканье отца с моей сестрой не давало уснуть, а когда я вышла потребовать от них закончить беседу, то Анна уже направлялась в свою комнату. Она узнала, что я иду на кухню пить чай, и попросила меня выбросить конверт.

– Что за конверт?

– Я не рассматривала его, – коротко ответила Эбигейл, вставая с кровати. – Если он вас беспокоит, то можете найти его в мусорном ведре на кухне.

– О чем шушукался Бенедикт с Анной?

– Не знаю. Может быть, о вас?

– Обо мне!?

– Миссис Гамильтон начала мучить нашу семью вопросами о вас за несколько дней до того, как вы приехали навестить моего отца, – грустно улыбнулась Эбигейл. – Спрашивает: женаты ли вы или есть ли у вас предмет воздыхания?

– Что же, имея такие вопросы, остается ей только посочувствовать. Не хотите напиться со мной горячего чая?

– Давайте я лучше заштопаю ваши вещи. Все равно заснуть не получится.

– Они полностью в вашем распоряжении, как и ваш покорный слуга, если понадоблюсь.

– Спасибо вам, Итан, – прошептала девушка и наконец посмотрела мне в глаза. – Жаль, что вы не позволяете другим утешать вас и совсем не даете себе покоя.

Убедившись, что Эбигейл ушла, и взяв с тумбочки керосиновую лампу, я быстрым шагом направился в сторону кухни.

На протяжении всего пути у меня было ощущение, будто кто-то следил за мной, хотя я так никого и не подловил, резко поворачиваясь и всматриваясь вглубь мрачного коридора, увешанного жуткими портретами давно умерших, но значимых для истории людей.

На маленькой, плохо убранной кухне было темно и жутко, а за дверью раздавался скрип старых половиц, означающий, что еще кто-то из членов семьи Бенедикта или его прислуги не спал.

Сжав зубы и поморщившись, я тихонько простонал от тяжести в плече, когда опустил руку в мусорное ведро и достал оттуда помятый, мокрый от заварки и пропитанный отходами конверт. Внутри него было пусто, в графе «отправитель» значилось имя мужа Анны, а местом отправки был Портсмут с сильно расплывшимся адресом.

– Вы голодны, мистер Брандт? – прервал тишину ровный, металлический голос миссис Мур, заставивший мою душу дрожать. – Могли бы сообщить об этом, а не рыться в помойке, как кривозубый виллан.

В испуге, кольнувшем сердце, я отпрыгнул от мусорного ведра и, глядя вытаращенными глазами на женщину с увесистой папкой под мышкой, промямлил:

– Я… п-потерял назначение врача и подумал, вдруг прислуга выбросила случайно. Заодно решил выпить чаю.

– Человек, решивший выпить чаю, не будет через каждые два шага мнительно оборачиваться.

Она включила свет, совсем не беспокоясь за расход электричества, отбросила папку с бумагами на стол, после чего потрогала медный чайник и сказала, что нам очень повезло, ведь он еще не остыл.

Хромота миссис Мур становилась все заметнее. Каждый раз, как только она ступала на больную ногу, то тяжело стенала и страдальчески морщила лицо.

– Признавайтесь, подслушивали беседу между Бенедиктом и Анной? – спросил я, помогая достать чайный сервиз. – У вас день зря пройдет, если хотя бы раз вы не заподозрите мужа в чем-то.

– Нет, спускалась выпить обезболивающее и закончить с бумагами, – ответила она, потирая ногу. – Хотите совет?

– От вас? Уже осуждаю.

– Ха-ха, – посмеялась женщина. – Итан, я глубоко уважаю вас как отдельную личность и настолько же ненавижу, как друга моего мужа.

Жена Бенедикта недолюбливала меня по двум причинам. Первая и самая главная – до моего банкротства, как только я появлялся на горизонте, Бенедикт сбегал со мной в пабы, на торжества, вечера – куда угодно, где можно было бы расслабиться, а не сидеть дома с детьми и больной женой. Вторая – я много должен их семье. Старый друг ворчал по этому поводу, но в основном относился нейтрально, разрешая мне отдавать не все и не сразу, а его скупая жена записывала расходы в свою книжку, которой мистер Мур иногда мне угрожал по просьбе самой Кэтрин.

– Больше не женитесь. У людей, жаждущих вступить в брак, он всегда оказывается плохим, – сказала женщина.

Я хотел отшутиться, но увидел, что миссис Мур серьезна, как никогда, и решил тактично промолчать.

Пока она накрывала стол для чаепития, мне удалось осмотреть ее шкафчик с успокоительными и вышитую картину, повешенную на всеобщее обозрение, которая являлась предметом гордости для хозяйки дома.

Миссис Мур поставила на кружевную скатерть маленькие узорчатые чашечки с потрескавшимися тарелочками, рядом положила ложки для сахара и доверху заполненную сахарницу. Предложив испеченные дневные плюшки, купленные в ближайшей булочной и сильно подсохшие к ночи, женщина села за стол, насыпала себе три ложки сахара с горкой в пустую чашку и светло улыбнулась.

– Миссис Мур, вы мастерица на все руки, – сказал я, показывая на картину. – Как вы все успеваете?

– Я мать троих детей, – хмыкнула она в ответ. – Вы были на похоронах мистера Бланша?

– Мне не удалось попрощаться с ним.

– Его жена была раздражена и явно показывала свою нелюбовь к мужу, – возмутилась женщина, не отрываясь от заполнения документов правой рукой. – Пришла на прощание не в черной одежде и не скорбела!

– Правильно миссис Бланш себя повела, – ответил я, присаживаясь за стол. – Френсис был музыкантом. Думаю, что на похоронах все сводилось к воспоминаниям о его мелодиях, а не к тому, какой личностью он был. Должны были проститься с человеком, а в итоге все хоронили граммофон.

Жена Бенедикта многозначительно покачала головой, но продолжать спор не стала и принялась наливать нам чай.

– У меня получился удачный, но не длинный брак. Представляете, на моей свадьбе мать Бенедикта встала и поздравила наших гостей с возможностью бесплатно поесть и напиться.

– Удачный, но недлинный брак, Кэтрин, это когда вы вышли замуж за богатого мужчину, а на следующий день его сбивает кэб. Вы вполне счастливая женщина, у вас все есть. В любом случае, вы знакомы с Клаудией. Вам не составило бы труда стать несчастной вдовой.

– Клаудия больше не занимается ядами.

Я поперхнулся чаем, закашлялся, стуча себя по груди, а после озадачено переспросил:

– Не занимается? Почему?

– Не знаю. Мне все равно, – шепотом ответила она, продолжив заполнять документы левой рукой. – Вы так боготворите своего старого друга, но если я скажу вам, что в состоянии Эбигейл повинен как раз он? Бенедикт не допускает мысли о существовании у женщины эмоций и желаний. Он ненавидел Роберта. По мнению моего мужа, мистер Эджертон позволял нашей дочери намного больше, чем дозволено любой даме. Когда бедный мальчик заболел, то вместо лекарства получил дозу яда от отца своей жены, провернувшего все так, чтобы в заключении значилась смерть от тифа. Об отравлении мне сообщила мисс Дю Пьен через полгода после гибели молодого человека. Теперь муж строит из себя порядочного и заботливого отца, обрастающего связями в борделях под предлогом поиска врачей. Уже тело Роберта с кладбища украли, а Бенедикт до сих пор «обрастает».

– Вы бредите. Если ваши слова правда, почему вы продолжаете жить с убийцей? Почему вы вообще вышли замуж за этого несчастного урода?

– Двадцать лет назад мне понравилось, что он был груб с другими, при этом боготворил меня. В силу молодого возраста я считала… что вся его агрессия всегда будет направлена на других. Но люди стали сильнее него. Теперь Бенедикт терроризирует свою семью. Недавно мой муж посмел поднять на меня руку. Я делилась с отцом о проблемах в семье, но в ответ слышала: «Разведешься – все акции пойдут на благотворительность». Папа – человек консервативных взглядов, считает, что женщина обязана жить с мужем. Он уже слишком стар, не всегда понимает, о чем говорит, и я надеюсь, что скоро покинет нас из-за слабого здоровья. Были мысли попросить мисс Дю Пьен что-то подмешать ему, чтобы скорее получить наследство, но ведь он мой отец, не так ли? Более того, мне не хочется брать на душу еще один грех.

– В полицию не сообщили, посчитав, что все это происшествие предастся огласке и вы потеряете клиентов?

– Да. Кроме того, я не имею весомых доказательств против мужа. Двадцать пять лет мне приходится как волу тянуть на себе транспортную компанию, чьи акций сейчас стремительно падают из-за уменьшения прибыли на фоне появляющихся конкурентов и скорой смены хозяина, а Бенедикт отворачивается от меня и не хочет присмотреть за детьми, пока я занимаюсь рабочими вопросами. Мне приходится брать Германа с Дакотой с собой в нищенские районы. Вам ли не знать, мистер Брандт, как тяжела жизнь одинокой женщины, особенно разведенной, среди общего порицания?

– Почему не нанимали няню, пока была возможность?

– Смеетесь? Какая возможность? Чем ей платить? Натурой моего красноречивого мужа? – непонимающе спросила Кэтрин, помешивая сахар в чае. – Служащие из гостиницы Бенедикта бегут, там некому работать. Дело становится убыточным. Зато в ресторан с утра мой муж ходит с удовольствием, лишь бы перед соседями покрасоваться. Он оплачивает завтраки моими деньгами, делая вид, будто эти чертовы бумажки его.

– Я закрою долги перед вами, как только закончу с расследованием.

– Не торопитесь, мистер Брандт. Ваши долги – капля в море наших проблем. Отдадите их сегодня или через год – ничего не изменится.

Про финансовую нестабильность семьи мистера Мура я слышал краем уха еще до отъезда из Лондона, но не мог подумать, что дела настолько плохи и что Бенедикт с холодной головой мог убить человека, безумно следуя своим жизненным принципам.

Надеюсь, что объяснение этому поступку было и оно было достаточно весомым. Может, Роберт понимал, что умирает, и попросил закончить страдания? Или я просто подсознательно желал снять всю вину со своего друга?

– Слышали новость? В городе появился новый меценат. Некая Бетти создала первую благотворительную основу для бедняков и просит помочь всем, чем угодно, – сказала женщина, сильно сжав чашку в обеих руках. – Я решила отдать изношенную обувь, несколько своих платьев, кулонов и старых духов, потому что планировала получить новые в качестве подарка на свой день рождения. Бенедикт запретил относить вещи, отказал в подарках и прочитал лекцию о ненужности моего барахла рабочему классу.

– Бенедикт просто не хотел идти в парфюмерный магазин, – ответил я, откинувшись на спинку стула. – Ведь там, помимо головной боли от запахов, можно к тому же получить сердечный приступ от цен. Известно вам что-то еще об этой Бетти?

Миссис Мур сжала чашку чуть крепче, отчего та лопнула и разлетелась большими осколками по всему столу.

Посмотрев на мокрое пятно от чая на своем платье, Кэтрин взяла документы и сказала, что вообще-то искала поддержки в моем лице, затем пожелала спокойной ночи и ушла, так и не рассказав про благотворительный план, но раскрыв имя человека, на которого работал мистер Фицджеральд.

Глава 10

– Нельзя же писать все, что скажет этот недоумок в приступах белой горячки! – возмутился Бенедикт и откинул на стол свежий номер газеты. – Уайтчепельский мясник! Лорд Абберлайн назвал его Уайтчепельским мясником!

– Чушь какая-то, а не прозвище. Даже в дрожь не бросает, – усмехнулся я, размешивая безе в кофе. – Ну, большего от Виктора и не ожидалось.

– Кого так обозвали? – поинтересовалась Кэтрин, поправляя нелепый бант на косе младшей дочери.

– Убийцу. Позавчера вечером в Уайтчепеле зарезали женщину. Итан взялся за расследование, – ответил мистер Мур. – Сейчас каждый второй корреспондент будет строить домыслы по поводу этого дела и брать интервью у каждого встречного сыщика, подозревающего тени в темноте. Хлебом не корми, дай им заголовок кричащий!

Было около десяти утра буднего дня. Ресторан «Кифа» пустовал, поэтому новость об убийце мой друг обсуждал громко и подробно.

Слушая его, я с чувствами опасения и беспокойства, терзающими мое сердце, бегло поглядывал то на часы, то на вход в заведение, ожидая увидеть там несуразную женскую фигуру, чудом выжившую в испуганной толпе.

– Почему этим убийством так заинтересовались? – спросила Анна, пододвинувшись ко мне.

– Виктор хочет внимания к своей персоне, – ответил я, отсев от девушки чуть подальше, – и заодно снова пытается опозорить мое имя.

Когда маленькая стрелка показывала десять, а большая – двенадцать, двери распахнулись. В них самодовольно стояла мисс Дю Пьен. Поправив котелок и медленно осмотрев ресторан, она подошла к нам ровной, солдатской походкой, поздоровалась, совсем не ласково положила свою костлявую кисть на мое больное плечо и сильно его сжала.

– О! Значит, долги можно не списывать, – радостно сказал мистер Мур, не отрываясь от газеты. – Клаудия все еще среди нас.

– Дьявол скорее перепродаст ее душу, чем оставит себе, – отшутился я, а мисс Дю Пьен в отместку сжала пальцы еще сильнее. – Ай! Больно же!

– Никто из вас не будет против, если мы с мистером Брандтом отлучимся на пару минут? – спросила врач. – Не больше.

– Только если на пару минут, – ответил Бенедикт, – иначе мы без Итана со скуки помрем.

Я посмотрел на нахмуренное и недовольное лицо врача снизу вверх, отчего оно показалось мне еще более некрасивым, и даже пугающим. Делать было нечего – я был вынужден выйти с ней на улицу.

– Не буду спрашивать по поводу ранения, вижу, что не беспокоит. Вчера вы подвергли нас опасности, – сказал я, снимая обертку с мятного леденца. – Признаюсь, когда вы убежали, я пообещал не горевать о вашей возможной кончине, в чем сам себя обманул. Рад вас видеть.

– Взаимно, – сухо ответила женщина, убрала руки в карманы пальто и задумалась, после чего неуверенно произнесла: – Этот саквояж и инструменты… были куплены не мной, а присланы человеком, который очень важен и дорог для меня. Я не могла легко расстаться с сумкой. Поймите и примите мои извинения.

– Ладно. Забудем. Бывший муж Энни приходил к вам?

– Мистер О’Ши заявился сегодня сразу после открытия больницы, благо в очередной раз мне пришлось остаться там на ночь. Он подтвердил, что труп – его бывшая жена и вспомнил, что пару недель назад она жаловалась на недомогание после сделанного аборта.

– В Уайтчепеле есть абортарий, который покрывает комиссар полиции. Главный врач в ней – мистер Белл.

– Нет. Когда вы уехали из Лондона, место мистера Белла заняла его жена. Ее имя Беатрис Белл или, как ее называли наши общие бывшие коллеги, Бетти. Я работала с ней в одной больнице, пока не устроилась в Бедлам.

– Ваша знакомая промышляет благотворительностью и тесно связана с мистером Фицджеральдом. Бетти отправляет Райану барбитурат и просит передать вещи тому, кто координирует приходы отчаявшихся женщин к ней в клинику. Помните, мистер Бишоп обмолвился, что видел Энни с ящиком в день смерти? Думаю, в ней находилась гуманитарная помощь.

– Мне удалось пообщаться с докторами в Бедламе. Райану дали характеристику буйного городского сумасшедшего. Как-то раз, находясь на лечении, он пытался починить освещение и сильно отравился газом. Я вспомнила его. В последний раз он глубоко порезал запястье, и мне пришлось зашивать рану прямо в своем кабинете, – ответила Клаудия и осмотрела меня с ног до головы. – Вам тоже вчера перепало?

Врач потянулась потрогать синяк на моем носу, но я успел перехватить ее кисть и назвать мисс Дю Пьен бестактной особой. Высоко задрав подбородок, она обидчиво хмыкнула и попросила дать ей выпить чашку чая с молоком, прежде чем мы отправимся навестить Беатрис Белл.

В ресторане Клаудия вальяжно села рядом с племянницей Бенедикта, чему я несказанно обрадовался, расположившись около старой подруги, а не рядом с Анной, надоедавшей своими нелепыми приставаниями и осыпавшей меня знаками внимания.

Я пытливо посмотрел на племянницу Бенедикта и мне вдруг показалось, что я мог видеть ее фотографию в какой-то из газет несколько лет назад, но при всех уточнять об этом не стал.

– О, так вы и есть миссис Гамильтон? – спросила врач и состроила улыбку, за которой наблюдалась откровенная неприязнь к женщине. – В прошлый раз вы так быстро убежали, я даже не успела признать вас! Приятно находиться так близко с выдающимися людьми.

Мисс Дю Пьен никогда не могла состроить доброжелательное лицо, хотя всегда искренне считала, что у нее это получается блестяще, и никогда не понимала, что ее язвительные насмешки видны невооруженным глазом.

Клаудия люто не одобряла поступок Бенедикта, невзлюбила Анну, и я молча надеялся, что она не скажет ничего лишнего из имеющейся у нее информации и не разрушит идиллию паутиной лжи в этом семействе.

– Меня мало кто узнает здесь, – тихонько и смущенно пролепетала миссис Гамильтон. – Не переживайте.

– И не собиралась. Как думаете, ваша постановка будет такой же провальной, как «Ревизор», прошедший в «Порт-Сен-Мартен» в Париже? – поинтересовалась Клаудия и разом выпила принесенный официантом чай. – Мой отец рассказывал, как в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году эта пьеса была катастрофически провалена. Французы выходили с выступления, задаваясь вопросом, что же так смешило ваших граждан? В итоге, мои соотечественники пришли к выводу, что русские просто посмеялись над чиновниками, собой и своей системой, непонятной иностранцам.

Клаудия всегда находилась в поисках человека, который был бы равен уровню ее интеллекта. Верится с трудом, но изредка она завидовала необразованным женщинам, у которых ум занимали бытовые дела, дети и вопросы внешнего вида. Врач объясняла свою зависть тем, что другим дамам не свойственно подавлять внутренние противоречия, у них нет рационального мышления и им не приходится мучиться от психологического дискомфорта при поиске смысла существования. В то же время подруга не любила, когда собеседник превосходил ее по уму, и часто пыталась соревноваться со мной.

– Дни становятся все короче. Нужно ехать, пока не стемнело, – сказал я, посмотрев на свои карманные часы. – Мистер Мур, миссис Мур, навещу вас попозже.

– Надеюсь, что нет, – пробурчала Кэтрин.

Я искоса и сурово посмотрел на женщину, чтобы ей сделалось стыдно за свои слова, однако ей было совершенно все равно. Ее лицо в последнее время выражало лишь задумчивость над тем, где и как удачно повеситься на шнурке от корсета.

Перед тем, как отправиться в абортарий, мы заехали на почту, чтобы отправить мое письмо в Бостон. Клаудия отдала мне заодно и свое письмо, попросив не вскрывать конверт и не читать личную переписку с ее братом. Как будто она меня интересовала.

– Клаудия, вы знали, что мужа Эбигейл отравил Бенедикт? – полюбопытствовал я спустя долгое время молчания в экипаже, не сводя глаз с читающей женщины. – Я вот не знал.

Она медленно опустила книгу, подняла брови от удивления и откашлялась, словно у нее запершило в горле, затем по-монашески потупилась.

– Нет, – ответила мисс Дю Пьен, почесывая нос. – Не могу представить мистера Мура в роли убийцы.

– После этого случая вы перестали подсыпать порошки неугодным больным за крупные суммы? – спросил я, прищурившись. – Как вы могли продать яд нашему другу?

– Он мне не друг. Я до сих пор промышляю подобным способом заработка. Спросите у лорда Олсуфьева, если сомневаетесь.

– Нет, не промышляете. Если бы вы продолжали этим заниматься, то могли бы оплачивать комнату, не оставаясь ночевать в Бедламе под предлогом работы, не покупали бы себе мыло для брюк, ведь у вас была прачка, и не допустили бы такого ужасающего состояния личного экипажа с лошадью, ставшей похожей на старую клячу.

Она со злостью захлопнула книгу и воскликнула:

– Да! Бенедикт приходил ко мне! Когда у нас еще были приятельские отношения, он слезно умолял продать ему хинин для очередного обезболивающего, предназначенного для Кэтрин. Роберт умер через несколько дней после его прихода. Мистер Мур попросил меня приехать домой для предварительного заключения и отвел в сторону. Знаете, что он сказал?

– Что?

– Если я в документе напишу, что смерть наступила не от тифа, то вся Англия узнает, чем мне приходится подрабатывать. Пожиравшая изнутри совесть истощила меня через несколько месяцев, и я рассказала об отравлении Кэтрин, не сообщая, что в смерти Роберта есть и моя вина. Теперь безбожный мистер Мур отдает деньги Анне, лишая свою дочь светлого будущего, отчего мое сердце, наблюдая за всем этим, разрывается на части еще сильнее.

– Почему вы мне ни о чем не сообщили?

– Вы были заняты своим банкротством, разводом и уехали из Лондона на следующий день после похорон мистера Эджертона.

Обхватив голову, Клаудия стала делиться горечью от совершенных деяний и сетовать на то, как ее мучают кошмары со всеми заказанными пациентами.

– Вам ли не знать, мистер Брандт, что у наемных убийц есть чувства, но спрятаны они глубоко внутри. Часто подобные люди не думают о последствиях, о родственниках жертвы, о том, какую трагедию несут собственным существованием в чужие семьи. Иногда я настолько отвлекалась от совершаемого преступления на другие мысли, что осознавала содеянное лишь после выхода из чужого дома, – шептала женщина, сложив руки на груди и отвернувшись в сторону окна. – Я всегда требовала у своих заказчиков объяснить, зачем они хотят избавиться от человека? Чем он им помешал? Что ими движет? Мне нужно было показать, что они обратились не к маньяку с патологической жадностью, который бездумно убивает всех подряд. Теперь, когда перед глазами разворачивается необратимая трагедия в семье мистера Мура, я понимаю, что все эти лживые легенды, обосновывающие значимость убийства, были для меня лишь подпоркой, которая давала психологическое успокоение. Каждый день в голове вид застывшего лица Роберта, шедшего на поправку. Он умер из-за моей изуродованной души, подробно не поинтересовавшейся, зачем использовать именно хинин для обезболивания.

– Уверен, вы бы никогда не пожелали разрушить счастье Эбигейл и пали жертвой обмана, когда доверились давнему знакомому.

– Что-то внутри меня произошло, что-то сломалось. Стало очень страшно. Вдруг в бесконечной, смертельной погоне за деньгами я перейду дорогу тому, кому не стоит, и в следующий раз яд подсыплют уже мне? Все нажитые кровавые богатства, истраченные понапрасну, были бессмысленны. Абсолютно бессмысленны. Ничего не осталось, кроме преследующих теней мертвецов, ежедневно напоминающих о себе и ожидающих моего появления в аду.

Я мог отчасти понять душевное состояние Клаудии и всячески его разделял. В свободное время от настоящих расследований я делал подставные преступления по желанию высшего общества, сам же их раскрывал, отправляя за решетку тех, кто был не нужен клубу, и получал за это баснословные деньги.

Единственная разница между мной и мисс Дю Пьен заключалась в том, что ее жертвы отошли в иной мир, а большинство моих гнили в тюрьмах, желая поскорее встретиться с тем, кто несправедливо засадил их туда, нависая над моей головой дамокловым мечом, опускающимся с каждым днем все ниже.

– Вы себе даже представить не можете, как же мне хочется свернуть шею Бенедикту, – ответила женщина и устало потерла лицо. – Вернемся к разговору о миссис Белл. Мы трудились в разных корпусах, но весь медицинский персонал сплетничал между собой о ее странностях.

– Странностях?

– Она всегда подолгу закрывалась в кабинете и вырезала статьи из газет. Вместо того, чтобы потом убрать за собой и выбросить испорченную макулатуру, Беатрис разбрасывала ее по всей комнате. При малейшем перенапряжении грызла ногти и ходила на работу одним маршрутом из любого места.

Кучер остановился перед самым глухим уайтчепельским закоулком, в конце которого находилось массивное угрюмое здание, представляющее из себя целый архитектурный ансамбль по сравнению с другими домами. Над двумя резными дверьми висела бронзовая табличка с надписью: «Женская клиника», и больше ничто, кроме нее, не говорило о том, что это действительно какое-то медицинское учреждение.

Некоторые из моих клиентов мужского пола делились со мной желаниями попасть в коллектив, состоящий лишь из прекрасных дам, и совсем не представляли, насколько им будет нелегко. Я бы поставил пари на то, что они застрелились бы к чертовой матери на следующий день, работая в непрекращающемся женском балагане.

– Казалось бы, в этом месте за небольшую плату можно избавиться от нежелательной беременности, – озадаченно сказала мисс Дю Пьен, осматривая черные оконные рамы клиники, похожей на исполинского стража, среди низеньких жилых домов, – однако зачем известному гистологу открывать такое заведение?

– Может, прикрываясь добрыми словами и смертоносной помощью, здесь исследуют новые методы лечения на бедняках? – предположил я, открывая двери перед врачом. – Сейчас узнаем.

В небольшом зале, выкрашенном в салатовый цвет, за закрытой справочной стойкой с единственным окошком в решетке сидела женщина. Рядом висело информационное полотно с перечнем услуг по невероятно высоким ценам для Уайтчепела, в которых не упоминалось о проводимых здесь абортах.

Повсюду были расставлены чудесные ухоженные цветы и растения, на окнах висели дорогие спущенные плотные шторы, закрывающие вид на улицу, у стен стояли ореховые стулья, обитые синим бархатом. Всю изысканность в главном зале освещали газовые бронзовые рожки́ и шикарная люстра со стеклянными подвесками, а в воздухе витал густой аромат мускатного благовония. На мгновение показалось, что мы посетили не клинику абортов Уайтчепела, а находимся в частной больнице Вестминстера.

Мисс Дю Пьен, чувствуя себя громкой и неуместной среди невозмутимой тишины, шла на носках, чтобы не стучать каблуками ботинок по навощенному паркету.

Начальство подпольной организации делало ремонт – около одной из стен лежало множество строительных материалов, в том числе и досок.

– Что вам? – спросила женщина в окошке, не отрываясь от заполнения рабочего журнала. – Вы кто?

– Мы ищем Беатрис Белл, – ответила Клаудия, пока я рассматривал зал. – Где ее можно найти?

– Миссис Белл сегодня не ведет прием и никого не ждет.

– Madame[4], – приглушенно произнесла врач, чуть наклонившись вперед, – я патологоанатом Клаудия Дю Пьен, мужчина со мной – известный детектив Итан Брандт. В ночь на третье октября была убита одна из ваших пациенток. Перед смертью ее видели с ящиком гуманитарной помощи из клиники миссис Белл.

Я подошел к строительным материалам и взял доску побольше.

– Хоть полиция Скотланд-Ярда! Сегодня приема нет, – делая короткую паузу перед каждым словом, ответила женщина. – Проваливайте!

– Мы поищем сами, – сказал я, положил руку на плечо Клаудии и повел ее в сторону карусельных дверей. – Не отвлекайтесь на нас.

– Нет, постойте! – воскликнула женщина, отчаянно дергая дверную ручку, которую я заблокировал доской, пока мисс Дю Пьен выясняла куда нужно идти. – Что вы сделали?.. Откройте!

Весь коридор, пропитанный запахом бинтов и ваты, был заставлен неизвестными ящиками, обклеенными бумажками с разными именами и адресами.

– Операционная, – сказал я, не доходя до полуоткрытой двери. – Клаудия, засунем нос не в свое дело?

– Пф! Спрашиваете еще!

На плитах из дерева, испачканных засохшей кровью, добровольно лежала оголенная молодая девушка, которая собирала деревянную стружку вокруг своих ног и интересовалась у врачей о возможной смерти во время операции. Пока мисс Дю Пьен объясняла мне, что медицинские сестры клали стружку для лучшего впитывания крови, у меня сжималось сердце от представленной боли, испытываемой беззащитными пациентками.

Кошмарная антисанитария, о которой мистер Гилберт знал. Интересно, как ему спится с тяжким грузом смертей? Наверно так же легко, как когда-то спалось и нам с Клаудией.

Рядом с операционной в форме пирамиды стояли три пустых деревянных ящика, прикрывающих часть царапины на паркете.

– Пойдемте, Итан. Нечего смотреть на чужие мучения, – сказала мисс Дю Пьен, двинувшись вперед, но остановилась, заметив, что я за ней не следую, и спросила: – Мистер Брандт? Долго вас ждать?

«Хм, интересно, – подумал я, осматривая глубокую царапину. – Почему ее решили скрыть таким нелепым способом?».

Изрядно потратив время на поиски владелицы абортария, ведь никто из персонала не желал с нами разговаривать, мы вышли в патио с пожелтевшими от холода насаждениями, перешли в корпус напротив, где не было вообще ни одной живой души, и уже там отыскали кабинет Беатрис Белл.

Я постучал. Раздался звук упавшего металлического предмета.

– Почему вы все время стучите, а не сразу заходите? – спросила Клаудия, потирая руки, чтобы согреться. – Вы бы еще разрешение спрашивали.

– Всего лишь правила приличия, – ответил я, присаживаясь на корточки перед замком.

За рабочим местом миссис Белл и в комнате, часть которой позволяла осмотреть замочная скважина, никого увидеть не удалось. Беатрис явно была не готова к приходу нежданных гостей и рассчитывала на работницу справочной, с уверенностью считая, что последняя сможет остановить посетителей.

– Миссис Белл, зачем вы прячетесь под столом, как маленький ребенок? – сказал я, проходя внутрь. – Вылезайте.

Холодный, неуютный кабинет был завален вырезанными газетными колонками, отчего все вокруг пропиталось запахом типографской краски. На стенах в запыленных кипарисных рамах висели картины знаменитых художников и медицинские плакаты, а посередине стены, напротив входа, гордо расположился фамильный герб. Беатрис приклеила куски от газет к обоям, засунула в вазы, разбросала по полу и держала вместо закладок почти во всех книгах, расставленных за стеклянными дверцами стеллажей.

Я особо не всматривался, но большинство из них содержали статистику по безработице в Лондоне.

– Мистер Брандт?.. Давно о вас в городе никто не говорил. Вас прислал кто-то из клуба лорда Олсуфьева? – промямлила испуганная владелица клиники, высунув голову из-под стола. – Ах, и мисс Дю Пьен с вами. Я кому-то поубавила счастья или перешла дорогу? Зачем вы оба здесь?

– Нет, не волнуйтесь. Никто из клуба Себастьяна не просил меня подпортить вам жизнь. Я от мистера Гилберта. Он передал вам сердечный привет и послал меня забрать у вас денежный сбор, – соврал я и обхватил зонт двумя руками, смотря на то, как миссис Белл перекрещивается. – Комиссар полиции занят расследованием жуткого убийства вашей бывшей пациентки, совершенного в ночь на третье октября.

– Мы недавно договаривались об отсрочке, – пробормотала Беатрис, подняла левой рукой ножницы с пола и села на стул. – Тем более, Томас не стал бы рисковать своей головой, отправляя вас за оплатой деятельности, немного расходящейся с законом.

– Ой, да бросьте вы! Весь Лондон знает о расценках мистера Гилберта. Он уже сам скоро забудет, кто и сколько ему должен, – ответил я, стараясь держаться уверенно. – Еще Томас попросил взять с вас показания. Вечером, незадолго до смерти, женщину видели с коробкой гуманитарной помощи, а, как известно, вы являетесь единственным благотворителем в этом районе.

– Давно ли вы начали выполнять просьбы Скотланд-Ярда?

– С тех пор как стал частью охраны общественного порядка, – подметил я, а сам подумал: «Вроде взрослая женщина, а верит в чудеса».

– Ладно, мистер Брандт, я отвечу на ваши вопросы, – сказала Беатрис, подозрительно сощурившись. – Пообещайте только, что донесете деньги в полицейский участок и скажете комиссару полиции, чтобы он заранее предупреждал о посыльных.

Глядя на женщину, трудно было сказать сколько ей лет, только руки и шея с морщинами выдавали ее истинный возраст. Миссис Белл была пожилой барышней, однако выглядела она очень ухоженно, имела украшающую полноту и обладала пышной копной русых волос, заплетенных в толстую косу, обвитую вокруг головы. В Беатрис одновременно смешались женственность и сила, а в глазах чувствовалась мудрость прожитых лет, производящая неизгладимое впечатление.

Хозяйка абортария открыла сейф.

Клаудия, заметив, как я расплылся в улыбке, предвкушая легкие деньги, сердито ткнула меня локтем в бок, хотя сама, вероятно, желала поскорее вновь заявить свою претензию на обладание части суммы, заработанной моим врожденным красноречием.

Миссис Белл положила тридцать фунтов прямо мне в ладонь и вернулась обратно за стол, начав сдирать красные заусенцы и ковырять то, что раньше было ногтями.

– Энни О’Ши жаловалась на очередную беременность, – стала рассказывать Беатрис, – и ей посоветовали мою клинику.

– Кто именно посоветовал?

– Я, к сожалению, не помню, – неловко замялась женщина, продолжая: – Когда Энни пришла сюда несколько недель назад, то сомневалась и боялась, что не перенесет операцию, но мне удалось по-хорошему уговорить и убедить ее в моем профессионализме.

– Вы точно уверены, что она пошла на операцию добровольно? – спросил я, подойдя к шкафу со множеством фотографий.

– Конечно, – кивая, ответила она, после чего убрала руки за спину. – Все прошло успешно, от нежелательного ребенка и потенциального нищего мы избавились. Я попросила Энни прийти второго октября, чтобы оказать небольшую помощь в виде одежды и прочих вещей первой необходимости. Она заявилась ближе к шести вечера, забрала ящик и ушла, а на следующий день мои подчиненные поделились со мной новостью о ее смерти.

– Каким образом с вами связан Райан Фицджеральд?

– Я даю ему барбитурат, а он помогает мне в поисках проституток и направляет их сюда за помощью.

– Этот молодой человек не единственный, кто ищет отчаявшихся нищих, не так ли? – спросил я, взяв рамку, в которой находилась совместная фотография множества людей. – Точнее, не бедняков, а преимущественно женщин, имеющих жизненные трудности.

На памятном снимке давних лет, запечатлевшем выпускную группу студентов-медиков на фоне института, находившегося не в Англии, было написано: «Выпускная группа». Миссис Белл стояла сбоку, а рядом с ней находилась стройная, замечательно красивая девушка, несомненно заставляющая биться желанием не одно мужское сердце и отдаленно напоминающая жену Бенедикта.

– Я знакома с людьми, которые возглавляют местные синдикаты. Не со всеми, но со многими. Моя благотворительная компания помогает им в обмен на женщин, стесняющихся своего положения, таких как Энни. Этих людей можно сравнить с рекламными распространителями. Зачем вы достаете фотографию?

На обратной стороне снимка размашистым почерком было написано: «Вместе до конца. Мур».

– Вы знакомы с Кэтрин Мур?

– С Кэтти? – переспросила Беатрис, сильно заморгав от нервного тика. – Мы познакомились в институте в Швейцарии. В Англии в то время женский пол в высших заведениях не жаловали. Нам было по двадцать шесть, когда нас приняли на обучение. Она была уже замужем, имела маленькую дочь, но все равно приехала получать образование, представляете? Кэтрин закончила институт с отличием! Я восхищалась этой леди и еще больше Бенедиктом, отпустившим ее в другую страну, пусть и родную для нее.

– Миссис Мур родом из Швейцарии?

– Из Женевы. Мистер Мур женился на ней, перевез в Лондон, а после она вернулась обратно за образованием.

– Кто вы по специальности?

– Как и у Кэтти, у меня диплом доктора медицины, хирургии и акушерства.

Я переглянулся с Клаудией, предположив, что она была в курсе наличия медицинского образования у миссис Мур, потому что больше контактировала с ней, но патологоанатом, судя по ее выражению лица, тоже не подозревала об этом и была очень поражена услышанным.

– Что вы делали с девяти до десяти вечера второго октября? – спросил я.

– Была дома, в Кенсингтоне, – ответила Беатрис и с хитринкой улыбнулась. – Моего мужа сейчас нет в стране.

– По какому принципу вы набираете персонал в свою клинику?

– Раньше ко мне приходили женщины, которые в силу личных обстоятельств не могли себе позволить оплачивать обучение в институте, но стремились получить хотя бы минимальные знания. За среднюю плату я делилась с ними своими навыками, а лучших потом брала себе в помощь, при этом они были уведомлены о том, что все операции провожу исключительно я.

– Сейчас в другом корпусе идет хирургическое вмешательство, а вы до сих пор находитесь у себя в кабинете.

– После того, как кто-то из моих подчиненных обокрал меня и сбежал, я разворошила осиное гнездо, созданное собственноручно, и решила набирать только тех, у кого было подтвержденное медицинское образование. Не волнуйтесь за жизнь пациентки. Она в надежных руках.

– Давно вы занимаетесь благотворительностью?

– Я начала собирать вещи в начале лета, но раздавать планирую только сейчас, – ответила женщина, разрезая газету, но вдруг замерла, посмотрела на меня и спросила: – Подождите, вы подозреваете меня?

– Так вам все и расскажи, – усмехнулся я. – Увидимся позже, миссис Белл.

В коридоре я предложил Клаудии снова возвратиться в первый корпус, чтобы кое-что показать, а также попросил ее молчать, пока мы не выйдем с территории абортария.

В операционной раздавались жалобные стоны и приглушенные выкрики пациентки, в чей рот вставили кляп, чтобы ее никто не смог услышать. Прислонившись ухом к закрытой двери и слушая ход хирургического вмешательства, Клаудия тяжко вздыхала, закусив нижнюю губу. Скулы у врача вздулись желваками, а на лбу, между нахмуренными бровями, появились две глубокие морщины.

– Царапина от каблука, – сказал я, проводя кончиком зонта по темному паркету, затем показал на пару женских волосков, зацепившихся за угол ящика. – Вы говорили, что у мисс О’Ши имеется повреждение на локтевом суставе, а на голове отсутствует клок волос. Смею предположить, что делать аборт по-хорошему Энни не захотела, и Бетти пришлось применить грубую силу. Проститутку толкнули, она ударилась локтем о ящик, ее резким движением подняли за волосы и отвели в операционную.

– И чтобы женщина не пошла жаловаться, миссис Белл задобрила ее вещами, – дополнила Клаудия. – Нервные тики у этого врача неспроста.

– Поговорим на улице. Опасно обсуждать дела в месте, где собрались одни барышни.

Глава 11

– Милая дама, – сказала мисс Дю Пьен, залезая в экипаж. – И прошло все спокойно, без угроз.

– Мне не понравилась фраза: «избавились от потенциального нищего», и смутили разбросанные по всему кабинету газетные вырезки со статистикой бедности в Лондоне, – ответил я, закрывая за собой дверцу. – С одной стороны, миссис Белл действительно помогает не только тем, кто приходит на аборт. На это указывают наклеенные на ящики листки с разными именами, в том числе и мужскими. С другой стороны, зачем снабжать гуманитарной помощью тех, кого презираешь?

– Вы не рассматриваете Бэтти как убийцу? Возможно, Энни О’Ши, получив вещи в качестве моральной компенсации, решила пожаловаться в полицию на царящий в клинике ужас и пригрозила Беатрис. Та, в свою очередь, подговорила мистера Фицджеральда выключить фонари, устроив непроглядный полумрак в переулке, заманить проститутку в переулок, после чего Бэтти нанесла бы ей смертельный удар.

– Все это складно и красиво звучит, – подметил я, закидывая ногу на ногу и доставая жвачку. – Напоминает безумные предположения лорда Абберлайна. Вы, мисс Дю Пьен, не взяли во внимание некоторые детали. Во-первых, возможно, Райан виновен в плохом освещении, но вы сами сказали, что человек, совершивший убийство, нанес удар слева направо, следовательно, убийца правша. У миссис Белл ведущая рука левая. Она подняла ею ножницы с пола, вырезала новости из газет, открыла сейф и отдала деньги. Во-вторых, всяко Энни не была единственной, кто решил пожаловаться. Владелице проще заплатить мистеру Гилберту, который закроет глаза на беспредел, чем вылавливать и убивать обиженных проституток в темных подворотнях.

– Кстати, о деньгах, мистер Брандт. Мне прямо сейчас пойти рассказать Томасу о вашей афере или подождать, пока все само вскроется?

Я недовольно поморщился, поняв, к чему клонит женщина, и сказал:

– Быстро учитесь, Клаудия. Не люблю с вами работать.

Отсчитав ровно половину от суммы и скрепя сердце отдав ее довольной собой мисс Дю Пьен, я попросил кучера отвезти меня домой, чтобы поспать несколько часов после двух дней бодрствования и подумать о деле на свежую голову.

Всю дорогу меня не покидали мысли о внезапно усилившемся нервном тике Беатрис при упоминании Кэтрин. Почему последняя не сказала в нашем ночном разговоре о том, что является близкой подругой Бэтти? Почему она вообще упомянула о ней?

Когда я был еще женатым человеком, меня не особо интересовала жизнь молчаливой миссис Мур. Бенедикт глубоких подробностей ее судьбы никогда не касался и, хмурясь, сторонился разговоров о своей жене, поэтому я знал о ней достаточно мало и только то, о чем сплетничала Клаудия, лечившая женщину до недавнего времени.

Дома я снял с себя пальто и сапоги, лег на поеденный мышами тюфяк и сразу же крепко уснул, открыв глаза на следующий день в районе полудня.

Сегодня меня нигде не ждали, кроме мясника на рынке поздним вечером, поэтому приведя себя и квартиру в порядок, я решил поиграть на своем звучном пианино. Но как только мои пальцы коснулись клавиш, за стеной сразу же раздался недовольный возглас соседки.

– Чтоб тебя холера забрала, старая ведьма, – горячо прошипел я, закрывая клавиатурный клап. – Ух, как же ты мне надоела…

Остаток времени я провел на чердаке, где находилась вся моя макулатура, перевезенная после переезда из графства: начиная от старых газет, заканчивая редкими энциклопедиями и книгами.

Из-за того, что полгода назад я повел себя слишком неблагоразумно и покинул Лондон налегке, все вещи в мешках остались разбросаны небольшими кучками по всему чердаку, отчего пришлось потратить практически весь день на поиск информации, касающейся миссис Гамильтон.

Мне хотелось убедиться, действительно ли я видел именно ее в газете на фотографии много лет назад, или это разыгралось мое больное воображение?

Исследование горы старого материала оказалось долгим и тяжелым. Некоторые выпуски отсырели, пришли в непригодность, а другие номера, слегка подпорченные чердачной обстановкой, приходилось откладывать в сторону, чтобы потом использовать в качестве розжига для камина.

Перебрав почти все имеющиеся газеты и начав отчаиваться, я все-таки сумел отыскать ту самую, в которой освещалась крупная денежная кража у иностранца в Российской империи.

Не поверив своим глазам, я несколько раз перечитал выпуск от тысяча восемьсот восемьдесят второго года, затем сложил его пополам и, засунув за ремень, быстро спустился обратно в квартиру, чтобы переодеться и отправиться в дом к мистеру Муру.

Через пятнадцать минут в дверь настойчиво постучали.

Стоя перед зеркалом и завязывая потуже галстук, я решил открыть, но мгновенно передумал из-за мысли, что это мог быть арендодатель, пришедший за оплатой жилья за все полгода, что меня здесь не было.

Стук становился все настойчивее.

Тяжело вздохнув от понимания, что Жозеф Блер все равно узнает от соседки о моем нахождении в квартире, я, проведя рукой по волосам, вставил в замочную скважину ключ и попутно соображал, что бы такого наврать.

– Добрый день, мистер Брандт! – воскликнула осчастливленная Анна, держа в руках бумажный пакет. – Уже начали прихорашиваться?

Я нахмурил брови и очень сильно удивился появлению девушки, однако вида не подал и поинтересовался вместо приветствия:

– Зачем пришли?

– Сегодня же пятое октября!

– Как интересно, – ответил я, облокотившись на дверной косяк. – Подрабатываете выездным календарем? Мне казалось, что певцы много получают за свой труд. Имейте в виду – платить не буду.

– Вы разве не празднуете свой день рождения?

– Что? Он был месяц назад. Второго сентября.

– Эбигейл вчера вымаливала у родителей деньги вам на подарок, поэтому я…

– Вы, наверно, не ради праздника пришли, – снисходительно перебил я женщину, осматривая пустое жилье и вспоминая, как арендодатель строго запретил приглашать к себе гостей. – Что нужно?

– При первой нашей встрече дядя обмолвился, что вы были как-то связаны с театром, – ответила Анна и попыталась протиснуться мимо меня внутрь квартиры. – Хотела обсудить это с вами. Вы же не против?

Просто так, по-человечески, без каких-либо просьб, знакомые перестали посещать меня очень давно, как раз в тот момент, когда я прекратил устраивать шикарные банкеты, давая людям очередные развлечения, а себе – мнимое ощущение нужности кому-то.

С другой стороны, а стал бы я, когда у самого все пребывало в благополучии и достатке, посещать человека, находившегося в упадочном настроении и погруженного в личные проблемы, чьи беседы были зациклены исключительно на поисках денег? Не уверен, что смог бы сознательно разделять чужие гнетущие чувства, ведь я сам в таких делах не очень-то и силен.

– Ладно. Проходите, раз уж пришли. Все равно соседка вас уже услышала, – сказал я, вешая свое пальто обратно на крючок, после чего прошел в единственную комнату. – Будьте как дома в этой каморке.

Миссис Гамильтон стояла в прихожей и, наверно, ждала, что мне, как истинному английскому джентльмену, захочется помочь ей снять верхнюю одежду. Однако из всего перечисленного я являлся лишь истинным англичанином, поэтому стал дожидаться, когда она обслужит себя самостоятельно.

– Вы носите жилет-корсет? Для чего? – первое, что спросила Анна, зайдя в комнату. – Хотите иметь талию в рюмочку?

– Имею и подчеркиваю.

– Общество уже давно воспринимает этот элемент одежды в мужском гардеробе с большим скепсисом.

– Все, кто считает ношение корсета ярмаркой женоподобного тщеславия, ходят по улице сгорбленными горгульями, а я, помимо узкой талии и широких плеч, имею ровную спину.

Миссис Гамильтон усмехнулась, обозвав меня Нарциссом, затем зорко оглядела комнату и чистосердечно удивилась:

– Боже мой! Такой порядок во всех вещах! Вы живете с женщиной?

– Вы удивляетесь, а мисс Дю Пьен говорит, что у меня навязчиво-болезненный педантизм, хотя я считаю, что моя ситуация чуть лучше, чем у вашего дяди и у нее самой. Как-то раз на приеме у лорда Олсуфьева Клаудия сказала ему: «Знаете, как понять, что мистер Брандт впал в мрачную меланхолию? Он носит одну и ту же рубашку два дня подряд».

– Почему она так про вас говорит?

– Я помешан на порядке, точности и систематичности. К примеру сказать, мне нужно хорошо пахнуть, менять носки по несколько раз в день и знать, что за пианино нет пыли. Сейчас следить за собой стало немного сложнее, но я пытаюсь.

– Пианино? Вы умеете играть?

– Хм… Десять лет обучения и еще тринадцать лет практики… Наверняка парочку детских произведений получится исполнить для вас.

После того, как незапланированное представление закончилось, племянница Бенедикта наградила меня восторженными аплодисментами, а я, под возмущения старухи за стеной, попросил Анну продемонстрировать ее умение играть, отчего женщина растерялась и в одночасье впала в подавленное состояние.

– Что же вы? Настоящий артист не побоится показать другим свой талант.

– У меня нет навыков игры, – ответила она, задумчиво проведя рукой по инструменту. – Я не умею читать ноты с листа.

– Как же так? А как вы поете?

– Запоминаю на слух, как исполняют другие.

Миссис Гамильтон виновато пожала плечами, словно ей было очень стыдно за отсутствие у нее навыков.

– Неужели и подыграть себе не сможете? Хотя этого следовало ожидать. Сейчас, как правило, в театры берут всех, у кого есть малое – умение владеть голосом. Почему-то его теперь считают самой важной частью, при том, что профессия оперного певца подразумевает многоплановость. Большинство постановок в наше время отвратительны, невозможно разобрать ни одного слова из уст ложных мировых звезд, имеющих явные проблемы с артикуляцией и дикцией, но удачно нашедших спонсоров для продвижения личной никчемности в массы. Ведь чем больше кривляешься, тем больше нравишься толпе. Да, миссис Гамильтон?

В силу малого ума женщина не поняла, что мои слова косвенно касались и ее самой, поэтому она согласилась со мной, также выразив огромное недовольство тем, что происходит за кулисами театров, и совершенно нелепым монологом поразмышляла о грядущем исчезновении драматургии и избавлении зрителей от глубоких чувств в угоду игре по определенным инструкциям.

Анна достала из сумки бутылку дорогого вина.

– Вы не возражаете, если во время разговора ваш собеседник будет отвлечен на важное дело? – поинтересовался я и сел за стол, доставая химикаты и прочие предметы для создания дымовых шашек. – К слову, хорошо, что вы сами пришли. Я собирался навестить мистера Мура и поговорить с вами.

– Неужели я вам так понравилась?

– Не в этом дело. При первой нашей встрече ваше лицо показалось мне знакомым. Я поискал в газетах информацию о вас и, к сожалению или к счастью, нашел. Жаль только, что вы упомянуты под другим именем и не в колонках, связанных с театром и оперой. Скажите, ваш дядя осведомлен о жизни своей племянницы вне закона?

– Опять несете откровенную белиберду? – оскорбленно ответила она, перестав улыбаться. – Ни разу в жизни мною не нарушались никакие правила!

– Говорят, что следует бояться хороших, ведь они скрывают больше всех, – сказал я, вытащил газету, заткнутую за ремень, и бросил ей под ноги. – Афера, совершенная восемь лет назад. Вы подделали имя, назвали себя оставленной дочерью известного английского промышленного предпринимателя и, используя фальшивый вексель, успели снять десятки тысяч фунтов, прежде чем вас раскрыли. В тот год у Бенедикта умер новорожденный ребенок, отчего он был долгое время погружен в себя, поэтому газеты не читал и ничем не интересовался. Спрашиваю еще раз: вы сообщали дяде о своем прошлом?

– Я сделала все это исключительно ради семьи, ради своей труппы! Как только в Санкт-Петербурге вспыхнули эпидемии скарлатины и дифтерии, люди перестали посещать театры и другие общественные заведения. На тот момент я являлась свободной женщиной без финансовой поддержки. Труппа практически разорилась и предложила мне стать соучастницей. Мы придумали историю и жизнь, которые нужно было просто отыграть, с чем мне не удалось справиться. Отсидев срок, изменив внешность и сильно похудев, вернув себе настоящее имя и выйдя замуж, я вновь собрала свой старый коллектив. Мы решили начать все с чистого листа. А дядя… он знает.

– Нет, не знает, миссис Гамильтон. Бенедикт старается держать репутацию своей семьи на высоте и никогда бы не впустил в дом человека, чье прошлое связано с криминальной жизнью, даже если это родственник, – ответил я, отвлекаясь от работы, чтобы посмотреть в сторону женщины. – Что будет, если рассказать ему?

Женщина засунула руку в сумку, что-то сжала в ней и стала медленно подходить, скрипя просохшими досками пола.

Когда расстояние уменьшилось настолько, что Анна почти нависла надо мной, я встал, а она быстрым движением руки вынула из сумки штопор и приставила его к моему животу.

– Вы считаете, что не в моих силах снова сесть за решетку? А? – сквозь зубы, но довольно внятно произнесла Анна. – Думаете, что я снова не смогу выщипывать перья и изготавливать щетки, мистер Брандт?

Пытаясь перебороть охватившее меня сильное беспокойство и остаться в состоянии хладнокровия, я сделал вид, что не боялся ее, хотя чувствовал неприятный озноб по всему телу. Анна выглядела страшнее и убедительнее представителей лондонских синдикатов.

– Если вы ничего не боитесь, – деланно холодно сказал я, отводя штопор в сторону, – то почему не прикончите своего нищего мужа-ревнивца за ненадобностью? Почему продолжаете мучиться от его преследований?

– Он пообещал собрать вторую часть суммы, добавить ее к деньгам моего дяди, оплатить переезд труппы и организацию выступления.

– Миссис Гамильтон, вы вновь создали себе запутанную историю и вскоре, если не будете обращать внимание на детали, обретете провал, как восемь лет назад.

– Что вы имеете ввиду?

– Когда вы посетили меня в ванной, то обмолвились, что будете встречать своего мужа в городском порту, что странно. Письмо от него прислано из Портсмута и добираться до Лондона он должен был поездом. Кого вы ждали?

– Свою труппу.

Ее лицо наморщилось глубокими складками, собравшись в отвратительную гримасу, полную чем-то малоприятным и злым, но при этом она скептично молчала, ожидая, что я ей отвечу.

– После того, как срок наказания за кражу истек, мать не приняла вас обратно в семью, оставив без средств к существованию с убыточным делом в виде театральной труппы. Вы выскочили замуж за старого юриста, готового на все ради своей молодой возлюбленной, и разорили его. В это же время каким-то образом вы узнаете, что Бенедикт собрал приличную сумму для поездки в Швейцарию, поэтому просите его и своего мужа последний раз профинансировать постановку в Лондоне, заверив в ее успехе. Как давно живете в Бирмингеме?

– Дядя сам рассказывал о лечении в письмах, – ухмыльнулась она. – Никогда не была в этом городе.

– Бывали, – ответил я, выхватил штопор из ее рук и пошел открывать вино. – Изначально мне показалось, что вы не сильны в английском языке, знаете мало слов, поэтому так долго соображаете, но сейчас, когда вы были злы и не следили за своим произношением, то наружу вырвался специфичный, имеющий звонкие окончания диалект брумми, характерный для жителей Бирмингема. Чтобы перенять их произношение, нужно не месяц и не два находиться среди носителей языка.

– Муж разорился, – нервно произнесла гостья, постукивая ногтями по крышке пианино. – Клиентов у Филиппа всегда не хватало, он иногда работал себе в убыток. Несколько лет назад мы с ним переехали в Англию, в Бирмингем. Он нашел работу, заставил меня на время забыть о своей мечте и потребовал начать трудиться вместе с ним. Пока мы жили в Бирмингеме, труппа пересылала мне письма Бенедикта из Санкт-Петербурга.

– Интересно придумано, – протянул я. – А как же адреса?

– Я подделывала конверты, раз в полтора месяца приезжала в Лондон, кидала письмо в дядин почтовый ящик и уезжала обратно к мужу. Мистер Брандт, прошу, сделайте так, чтобы дядя и его семья ничего не узнали.

– Без проблем. Тогда вы откажитесь от денег, предназначенных для лечения Эбигейл.

– Но… я же останусь без всего в обоих случаях.

– Почему? Мистер Мур не будет осведомлен о прошлом племянницы, и у нее останутся любящие родственники. В конце концов, семья важнее любых денег, – с насмешкой ответил я, откупорив бутылку. – Подумайте над этим.

Пока я искал бокалы, пожалевшая о своем приходе женщина сложила руки накрест на груди и переминалась с ноги на ногу, тоскливо размышляя над моим предложением.

– Хорошо, откажусь, – вдруг произнесла гостья. – При условии, что вы дадите слово и не станете ни с кем сплетничать о моем тюремном заключении.

Я улыбнулся, перекрестившись в знак клятвенного обещания, и сказал:

– Вот вам крест.

– Наверняка вам, Итан, неинтересно просто так ломать чьи-то судьбы.

– Ломать чьи-то судьбы – моя работа, миссис Гамильтон, но до тех пор, пока вы не опасны городу, можете свободно дышать и быть полностью уверены в моих заверениях.

– Почему вы вернулись в Лондон? Дядя говорил, что у вас здесь ничего не осталось.

– Город должен мне. И должен гораздо больше, чем я ему. Тост за Уайтчепельского мясника!

Я сделал глоток кисловатого вина, ожидая, что Анна, несмотря на недавнее раскрытие карт, поддержит меня в начинающейся попойке, но она лишь безучастно наблюдала со стороны, не решаясь прикасаться своими красными губами к бокалу.

– Господи, какая страшная бурда, – сказал я, брезгливо скривившись, открыл окно и выплеснул остатки алкоголя на улицу. – Мерзость!

– Сомелье нахваливал изысканность этой марки, – ответила Анна, залпом выпив половину бокала крепкого вина, чем привела меня в обескураженность, а после села на подоконник и добавила: – Оно горьковато.

Гостья сняла с себя маску добродетели и миловидной женщины, обнажив всю подноготную человека, находившегося долгое время в местах заключения. Исчезли манеры, выражение лица чуть ожесточилось, вмиг от миссис Гамильтон перестало исходить нечто теплое, вдохновляющее и располагающее к себе, что цепляло больше всего. Мисс Дю Пьен с ее странностями выглядела на фоне племянницы Бенедикта эталоном прекрасного пола.

– Дядя говорил, что вы были знамениты, – сказала Анна, вытирая ладонью мокрые от алкоголя губы. – Здорово иметь тысячи преданных и восторгающихся поклонников?

– Нет. Людям, не знавшим и не прочувствовавшим настоящую славу, никогда не понять, что за ней скрывается. Со стороны все кажется радужным и солнечным, вокруг полно любящих почитателей, а на самом деле чувство одиночества внутри с каждым днем становится все сильнее. Знаете, по какой причине?

Анна отрицательно покачала головой.

– Когда совершишь малейшую ошибку или поведешь себя в расхождении с моральными устоями общества, то все эти преданные люди, выкрикивающие слова любви, в мгновенье ока превратят тебя в посмешище, разорвут, растопчут, уничтожат. Сейчас я очень рад, что когда-то покинул сцену и что мой пьедестал главного детектива занял лорд Абберлайн. По крайней мере, от меня перестали что-то требовать и просить чему-то соответствовать.

Миссис Гамильтон увидела мою семейную фотографию в небольшой рамке, стоящую на единственной полочке. Она немедленно взяла ее, не спросив разрешения, и немножко подобрела, залюбовавшись портретом моих родителей, за спинами которых расположились мы с братом.

– Вам очень идет щетина, – неприлично любезничала замужняя женщина. – Придает мужественности.

Я оробел от неожиданного комплимента и машинально провел рукой по лицу, словно проверяя, не пропала ли легкая небритость.

– У мамы еще ясный взгляд, – сказал я, взяв из рук Анны фотографию. – Через пару лет, зимой, она поскользнется, сильно ударится затылком. Начнется потеря памяти с последующими за ней головокружениями, головными болями и бессонницей. Перед глазами часто проносится тот день, когда мама вглядывалась в меня с некоторым любопытством, пока отец с моим старшим братом заносили чемоданы в поезд. Я знал, что она ничего и никого не помнит, что это последний раз, когда мне приходится видеть ее вживую, но все это время мы молчали. Отец взялся отвести ее в купе, но мама схватила мою руку, сказав, что не помнит, кто я такой, но почему-то ей кажется, что она когда-то сильно меня любила.

– Вживую? Она умерла?

– Нет. Клуб запретил мне покидать Англию, а я строго запретил своим родителям приезжать сюда. За все годы, что я тенью хожу за спиной лорда Олсуфьева, меня навещал только брат, да и то всего пару раз.

Противное это дело – обсуждать самого себя с кем-то. Всегда появлялись мнимые ощущения, будто начинаешь раздражать собеседника своими ненужными, жалостливыми историями, поэтому мои беседы обычно не выходили за рамки работы и вопросов повестки дня, из-за чего люди имели представление обо мне как о личности угрюмой и задумчивой.

– Тяжело расставаться с теми, кого любишь всем сердцем ни за что. Я тоже тоскую по маме, хоть она и открестилась от меня, – пробормотала изрядно захмелевшая Анна, единолично опустошившая бутылку вина. – Как продвигается расследование? Подозреваете кого-нибудь?

– Оно только началось и сейчас нет смысла что-то обсуждать.

Такую тягу к алкоголю, как у миссис Гамильтон, я наблюдал только у Клаудии в самые напряженные для нее дни или на вечерах у нашего общего знакомого лорда Олсуфьева, хотя в другое время она имела светлейшую голову и пила только воду или не крепкий чай.

Помню, мы с Шарлоттой часто подвозили мисс Дю Пьен в графство Суррей, так как являлись с ней почти соседями. Я был вынужден нести опьяневшую женщину на себе до ее дома, что до крайности раздражало мою ревнивую бывшую жену. Но я не мог бросить верную подругу, ведь, кроме меня и Себастьяна, к ней больше никто понимающе не относился, а иной раз я смотрел на нее со стороны – запуганная собачонка, ей-богу, и сразу какая-то жалость одолевала.

– Есть ли у вас планы на следующую неделю? – спросила Анна, кокетливо опустив глазки и откинув назад густые волосы.

– Имеются предложения?

– Миссис Мур попросила передать вам приглашение на вечер в следующую субботу к Себастьяну Олсуфьеву, – ответила она, затем вынула из сумочки и протянула мне небольшой конверт. – Кэтрин не сможет.

– По какой причине?

– По состоянию здоровья. Сильно подводит нога.

– Хм… – я хмыкнул, читая написанное каллиграфическим почерком приглашение. – Передайте Кэтрин, что у друга ее мужа больше нет желания посещать змеиное гнездо лорда Олсуфьева.

– Вам нужно отвлечься, вы такой разбитый и уставший. Такое ощущение, что если вас тронуть, то вы рассыплетесь.

Гостья аккуратно ткнула меня пальчиком в плечо.

– Какая же вы все-таки противная женщина, – сказал я, не отрывая глаз от текста. – В такие места, как дом Себастьяна, нужно приходить при полном параде и в маске, которую я благополучно продал еще год назад.

– Я передам вещи дяде. Завтра заберете, – ответила она, допивая вино из горла бутылки. – Очень люблю алкоголь, но Филипп запрещает его употреблять.

– Итак, очередной прием у лорда Олсуфьева… – задумчиво протянул я, глядя в окно на улицу, где серый лондонский день начал медленно заменяться темным сырым вечером. – Предлагаете вновь окунуться в запах одеколонов, начищенных ботинок, мыла и мастики для пола?

– Предлагаю вам снова ощутить запах настоящего влияния, – кокетничала миссис Гамильтон, подходя все ближе, – и провести время вместе.

Женщина обняла меня за шею, потянулась горячо поцеловать, но я, поморщившись, обхватил ее лицо ладонями и прошептал:

– У меня нет интереса к дамам старше моего возраста и к тем, кто заигрывает со всеми, как приблудная собака.

– Но… как же… вы подмигнули мне в ванной комнате!

– У меня просто свело веко от холода.

Она вздрогнула, тут же сконфуженно отстранилась и перестала смотреть в мои равнодушные глаза, от которых ей стало не по себе.

– Может, проводите меня хотя бы до дома? – тихо поинтересовалась Анна, сильно покраснев. – На улице темно и полно бандитов.

– У вас с собой штопор.

– Ну пожалуйста!

Я ухмыльнулся, подумав: «Вот надо же было с дурой связаться!», неосознанно дотронулся до старого шрама на губе и решил, что не хочу видеть в съемной квартире докучливую женщину, поэтому согласился вывести ее отсюда, чтобы потом незаметно бросить где-нибудь на полдороге.

Долг мяснику отработаю завтра.

Глава 12

– Вы были оперным певцом? – промямлила опьяневшая миссис Гамильтон, опираясь на мое плечо. – Как можно было бросить театр?

– Можно, – ответил я, помогая ей подниматься по лестнице на обзорную площадку собора Святого Павла. – Я сделал это намеренно. Собрал все афиши, ноты, награды, сохранил фрак, чтобы помнить и больше никогда не возвращаться на сцену.

– Видимо, произошло что-то поистине неладное. А у вас есть новая возлюбленная? Дети?

– Нет ни того, ни другого.

– А что так?

– А что не так?

– Почему снова не хотите найти себе жену?

– Нет нужды в новых обязательствах.

Помнится, первым делом о своем разводе я написал старшему брату. У меня до сих пор были сохранены письма, где он пытался поддержать меня, говорил, что нужно начинать переосмысливать все аспекты своей жизни и что, может быть, мы с бывшей женой не умерли в один день, зато о нашем романе можно будет рассказать потомкам. Поддержка со стороны делала только хуже. Окружение нещадно винило в моем банкротстве Шарлотту, а обвинять стоило бы меня.

Анна замолчала в силу маленького кругозора и скучного существования, когда я предложил поговорить о чем-то отвлеченном, что не касалось бы чужой жизни и сплетен, в которых она находила отдушину.

«Как же тяжело быть мало-мальски начитанным человеком среди людей, ничем незаинтересованных и ограниченных скучной повседневностью!» – подумал я, морщась от запаха винного перегара, исходящего от миссис Гамильтон, чья голова была бо́льшую часть времени повернута в мою сторону.

Анна обессилено простонала и попросила меня подержать сумку, в которой, как оказалось, лежала еще одна бутылка вина, брякнувшая о нечто металлическое.

– Мне так плохо, – пробубнила она и остановилась, прижавшись плечом к стене из портлендского камня.

– Вино просится наружу?

– Если бы! Я не переношу высоту. Даже второй этаж вызывает у меня дрожь в коленках, – ответила женщина и отдернула рукав платья, оголив предплечье с глубоким шрамом. – В одной из сцен героиня, которую я иг… играю, стоит на небольшой доске, и ее поднимают. В последний раз веревки не выдержали, конструкция развалилась и упала вниз. Я получила перелом… и.. фу… секунду… голова кружится… и распорола руку о декорации.

– Так зачем же вы согласились на мое предложение подняться на обзорную площадку?

– Эбигейл сказала, что мне обязательно стоит полюбоваться на город с собора Святого Павла. С завтрашнего дня начинаются репетиции, и у меня не будет времени наслаждаться прогулками. Спасибо вам за то, что составили мне компанию.

– Я здесь только потому, что даю вам шанс убедить меня в том, что вы не последняя дура.

На самом деле все было гораздо проще: во-первых, мне очень хотелось посетить место, где много лет назад я сделал своей бывшей жене предложение выйти за меня замуж, а во-вторых, на обзорной площадке всегда было многолюдно, и кто-нибудь мог помочь пьяной женщине добраться до дома.

До конца лестницы оставалось всего несколько ступенек. Мне очень хотелось скорее посмотреть на захватывающий вид вечернего города и, не дожидаясь, пока Анна вновь почувствует себя хорошо, я торопливо начал подниматься наверх.

Мне нравилось наблюдать за Лондоном с высоты, видеть занятых людей, запертых в каменных клетках, чьи головы были заняты обычными человеческими вопросами: о работе, семье, о том, где взять денег, как дожить до конца недели, месяца, года, и как половчее уехать с этой проклятой земли в теплые края.

Иногда их одинаковые лица ненадолго оживали и пытались вести непримиримую борьбу за то, чтобы сделать мир немного совершеннее, но, видя, что их меньшинство, они снова застывали в посмертных масках, предпочитая не выделяться из толпы.

– Красиво, – сказала миссис Гамильтон, которая едва стояла на ногах. – Жаль, что вечернее небо омрачает дым городских труб.

Она нагло и близко подошла, почти вплотную, игнорируя все мои тщетные попытки культурно отойти от нее.

– Что вы все ко мне пристаете? – поинтересовался я, краем глаза заметив, как Анна собиралась положить голову на мое плечо. – В самом деле, совершенно извели!

– А? – опомнилась женщина, словно проснувшись после долгого сна. – Извините меня, бога ради! Это все хмель и жизнь со старым козлом.

Миссис Гамильтон не смотрела вниз и крепко вцепилась руками в каменную холодную балюстраду. По ее шее побежали мурашки, ноги подкосились и стали ватными, а сама женщина тяжело и громко выдыхала через рот, плотно сжимая глаза.

– Чем вы занимались, пока не было возможности поставить оперу? – спросил я. – Вы говорили, что работали. Где? Кем?

– Везде, где придется. Сейчас я занимаюсь личным самосовершенствованием.

– Как интересно. Жалко, наверно, что за такую тяжелейшую работу никто не платит, – ответил я, созерцательно смотря в даль и щурясь от поднявшегося ветра. – На нашем веку каждый второй пытается выиграть гонку в самосовершенствовании, похоронить страх быть отвергнутым обществом или быть хуже кого-то. Общество забывает жить в ладу с собой, отстраняется от того, кем оно является на самом деле. Если бы люди, подобные вам, Анна, действительно стремились улучшить свои используемые навыки, а не просто изучали то, что будет лежать в голове ненужным балластом, навязанным толпой, которой вы хотите понравится, то саморазвитие имело бы смысл.

Миссис Гамильтон промолчала, была философски спокойна и бесстрастна к моим словам.

– Наверно, – продолжил я, – вы испытываете тяжелые впечатления и считаете меня мелочным, нудным человеком, но сил больше нет смотреть на фанатиков вокруг, доводящих себя до саморазрушения своими изможденными попытками что-то изменить.

– По крайней мере, у вас имеются мысли в голове, в отличие от Филиппа. Иногда кажется, что в глазах застывшего портрета осмысленности больше, чем у моего мужа, хотя он не выпускает книг из рук.

Пока опьяневшая знакомая делилась секретами предстоящей оперы, я заметил как у дороги, перед входом в собор Святого Павла, остановился кэб. Из него выпрыгнул незнакомец и быстро закурил, начав подозрительно озираться по сторонам.

Совсем скоро подъехал богатый экипаж, из которого вышла женщина в шляпке с густой двойной черной вуалью и в черном платье, хорошо обрисовывающем ее талию. Она кивком поздоровалась с мужчиной и жестом руки предложила ему пройтись вниз по улице.

За стоящими транспортными средствами вдоль переулка Картера прятался еще один человек, усиленно наблюдающий за странной парочкой через подзорную трубу.

– Что за негласное собрание?.. – риторически спросил я, затем повернулся к Анне, откланялся и произнес: – Миссис Гамильтон, мы знакомы всего несколько дней, но, надеюсь, вам уже ясно, что по жизни я полнейший негодяй. Вам не нужно уведомлять меня о своем прибытии домой. Мне это совершенно неинтересно!

– Что? – беспомощно выкрикнула она. – Как же я одна спущусь вниз?!

– Не имею ни малейших представлений!

Человеком, следящим за мужчиной и женщиной на другой стороне улицы, оказался лорд Абберлайн. Выглядывая из-за чужого экипажа, он совсем не следил за обстановкой позади себя, поэтому у меня появилось непреодолимое желание поиздеваться над мелким сыщиком.

– Работаете, Виктор?! – рявкнул я прямо рядом с его ухом.

От неожиданности молодой человек конвульсивно передернулся и вжался в себя, сильно прижав подзорную трубу к груди, а после обернулся, чтобы посмотреть на хулигана, изрядно напугавшего его.

– Боже праведный, мистер Брандт, вы что творите!? – сдавленным от недовольства голосом спросил он, пытаясь успокоиться. – Совсем от скуки заняться нечем?

Я отобрал из его робких кистей трубу и посмотрел на загадочную пару. Мужчина, чья половина лица была покрыта марлевой повязкой, был неизвестен и похож на обычного бандита из местных синдикатов, женщина же стояла спиной, и рассмотреть ее было невозможно.

– За кем следите? – поинтересовался я.

– С какой стати я должен делиться с вами информацией?

– Вы разрекламировали себя и убийство в газетах, дали преступнику прозвище, взбудоражили город. Скоро все ваши почитатели потребуют ответов, которых не предвидится. Вы вынуждены воспользоваться услугами человека, побывавшего на месте преступления и воочию видевшего труп с уликами.

– Правильно ли я понял, что если сейчас дам согласие на ваше присутствие, то вы поделитесь со мной подробностями с места преступления?

– Проницательности вам не занимать.

Виктор хмыкнул, вновь показав задранным носом свою безграничную гордыню, и неохотно рассказал про уже известный мне абортарий, добавив, что сейчас с бандитом разговаривает Беатрис Белл.

Возможно, владелица клиники встречалась с очередным, как она недавно выразилась, распространителем рекламы, но уж больно они таинственно оглядывались и перешептывались.

Перед уходом миссис Белл передала мужчине бумажку, которую тот быстро спрятал во внутренний карман сюртука.

– Виктор, вот адрес прачечной, найденный на месте убийства, – сказал я, протягивая карточку. – Это должно помочь вашему расследованию.

– Мне приходилось слышать, какой из вас чудный цирковой комик, – ответил мелкий сыщик, лихорадочно проводя двумя пальцами по редким усам, – но дело серьезное, давайте без шуток.

– Прежде чем освещать инцидент и собственное имя, вы должны были хорошо удостовериться, что действительно сможете раскрыть преступление.

– Мистер Брандт… то есть вы говорите правду?

– Конечно, – бессовестно наврал я. – Больше никаких улик нет. Если не верите, то уточните у мистера Гилберта и его констеблей, дежуривших в ту ночь в Уайтчепеле. Все, что было найдено мной, – это адрес.

– Черт подери. Вы побывали в работном доме?

– Нет.

– Отправитесь туда, пока я слежу за незнакомцем?

– Исключено. Вашего немолодого коллегу, то есть меня, иногда подводят зрение и прогрессирующее старческое слабоумие, отчего он часто пропускает важные улики. Вы посетите работный дом, а со слежкой я справлюсь.

– Хм. Я бы предпочел прикрыть вам спину, – недоверчиво ответил он и насупился, рассматривая улицу. – Куда делся мужчина?

Пока мы с лордом Абберлайном в очередной раз пытались интеллигентно показать свое превосходство друг над другом, незнакомец попрощался с Беатрис и направился в сторону своего кэба.

Неискренне улыбнувшись и разрешив юноше пройти вперед, я грозно исподлобья посмотрел маленькому поганцу в спину и подумал над тем, как бы в будущем избавиться от него, не привлекая к себе внимания.

Лорд Абберлайн запретил мне садиться внутрь его экипажа и на облучок, предложив ехать либо на запятках, либо следовать за бандитом пешком.

До другого конца лондонского Сити, сгорая от стыда и унижения, я держался мертвой хваткой за крышу и проклинал кучера, который, будто специально, неосторожно и торопливо управлял экипажем. Усмехаясь над моими просьбами вести транспортное средство аккуратнее, он нарочно резко останавливался и также резко начинал движение вперед, надеясь на то, что я не удержусь и свалюсь в лошадиный навоз, в котором тонули все городские дороги.

Бандит вышел из кэба на улице Белый Ярд, находившейся неподалеку от доков. Было малолюдно, мужчина позволил себе расслабиться и не смотреть по сторонам, но я решил проявить осторожность и жестом в небольшое заднее окошко показал Виктору не выходить.

– Вонючая помойка, а не город, – громко произнес член синдиката, подрагивая от вечернего холода и потирая озябшие руки. – Этот чудовищный день все никак не закончится…

Я следил за ним из-за угла дома, когда лорд Абберлайн подошел ко мне, начал мешать, подглядывать из-за моего плеча и вертеть своей глупой головой, едва не выдавая нас.

– Позовем полицейских? – поинтересовался Виктор, вытолкнув меня чуть вперед. – Вдруг этот человек вооружен? У таких стариков, как вы, Брандт, плохая реакция.

– Существует возраст и уважение. Обращайтесь ко мне – мистер Брандт. А если вы продолжите препятствовать моей работе, то убийцей стану я.

– И каким способом вы будете убивать?

Я покачал головой, скривив недовольную гримасу.

Нам повезло, что мужчина был занят чтением бумажки, полученной от миссис Белл, и только когда Виктор легкомысленно вышел на улицу, засмотревшись на наклеенные по стенам объявления с собственным лицом, бандит угрюмо сгорбился и быстрым шагом направился во двор домов.

Мы последовали за мужчиной перебежками, но едва свернули в подворотню, как я с силой отдернул молодого человека назад.

– Сколько можно меня трогать?! – тихо возмутился он, поправляя цилиндр. – С вами работать – только время терять! Чего вы ждете?

– Когда вы наконец заткнетесь и начнете следить за обстановкой       вокруг. По крыше дома напротив ходит патруль.

Выглянув из-за угла, лорд Абберлайн посмотрел наверх и убедился, что там действительно находилась женщина с карабином.

– Да бросьте! – сказал молодой человек. – В сумерках ничего не видно.

– Лучше найдите себе укрытие.

Через какое-то время, осмотрев окрестности, бандитка медленно направилась в другой конец крыши, стуча каблуками сапог по старой черепице.

Я выбежал в безлюдный двор, приметив небольшую пристройку, в которой хранился инструментальный инвентарь, и спрятался в ней, наблюдая сквозь щели в рассохшейся двери, как Виктор пытается укрыться в деревянной бочке от новоприбывших преступников.

Представители синдиката несли в руках ящики, отдаленно напоминающие те, что заполняли весь абортарий миссис Белл. На их лицах были надеты марлевые повязки, на руках – толстые перчатки, а на теле не было ни одного открытого участка – все плотно скрывало большое количество одежды.

– Эдвард, слышал новость? – спросил один бандит другого. – Говорят, что какой-то шотландец купил большой кусок земли и начал продавать его маленькими участками. Если их купить, то можно получить титул.

– Какой титул?

– Который не будет иметь никакого отношения к истинному пэрству. Любой землевладелец в Шотландии может назвать себя лордом. Строить на купленной земле ничего нельзя. Она сувенирная, а стоит – будь здоров!

– Так получается, что я лорд! Вчера я купил себе шесть футов земли на кладбище. Ну, а вообще, очень жаль.

– Что именно?

– Что не я придумал такую выгодную аферу.

Посмеявшись, мужчины подошли ко входу в подвал, спустились вниз, оставили там гуманитарную помощь и ушли со двора, договорившись закончить день в дешевом балаганчике.

– Немногословны, предусмотрительны, умны —удивительные качества для человека, подобного вам, – сказал Виктор, когда я открывал дверцы, ведущие в подвал. – Мне нравится с вами работать.

– Не надейтесь, что ваши чувства взаимны.

Следя за женщиной на крыше, стоящей к нам спиной и рассматривающей свой карабин, я пропустил лорда Абберлайна вперед, затем повязал на лице шарф и спустился следом за молодым человеком.

В небольшом подвале, освещенном несколькими керосиновыми лампами и заставленном закрытыми ящиками с именами и адресами, невозможно смердело запахами плесени, мокрого кирпича и гнилью от крысиных трупов.

– Весь пол в мышином помете и грязных опилках, – проворчал я, широко ступая, чтобы не замарать сапоги. – Одна погань кругом.

Напуганный бандит, за которым мы изначально следили, не шевелился и смиренно держал поднятые руки под прицелом револьвера лорда Абберлайна.

– Что было в записке? – нервно спросил трясущийся Виктор. – Следующие жертвы?! Отвечай!

Мужчина не говорил ни слова и растерянно глядел то на меня, то на едва сохраняющего самообладание юношу, с большим удовольствием готового пристрелить бандита на месте, не выясняя обстоятельств.

– Мистер Брандт, отправляйтесь за патрульными, – быстро, чуть заикаясь, проговорил сыщик. – Доставим этого негодяя в Скотланд-Ярд, пусть с ним разбирается комиссар.

Молодой человек побледнел, едва справлялся с тремором в руках и учащенным дыханием. Казалось, он боялся бандита больше, чем бандит боялся дула револьвера.

– Приношу извинения за бестактность моего временного коллеги, – безмятежно сказал я, пытаясь не усилить панику, и представился: – Итан Брандт. Частный детектив. А вы, наверное, один из Гончих? Судя по части ошейника, что виден из вашего кармана.

Мужчина быстро закивал, перевел взгляд на Виктора, на чьем наморщенном лбу выступил холодный пот, и будто задался немым вопросом: «А кто второй?».

– Ах, это… – ответил я, глядя на юношу с высохшими от страха губами. – Это лорд Абберлайн. Он неврастеник, нытик и жертва времени.

– Очень содержательно, – отозвался бандит.

– Заткнитесь! Закройте свои поганые рты! – гаркнул сиплым фальцетом Виктор, обхватив револьвер двумя руками. – Что передала Беатрис, после встречи у собора Святого Павла? Что за дело вас связывает?

– Миссис Белл не шеф нашей банды, – пролепетал мужчина. – Она согласовывает поставки гуманитарной помощи с информатором, потом встречается с нами, чтобы отдать еду и одежду. Сегодня я получил список тех, кому нужно отвезти благотворительность.

Пока мужчина рассказывал о том, какая миссис Белл чудесная, самоотверженная дама, и пока лорд Абберлайн все еще сдерживал свой непреодолимый порыв нажать на спусковой крючок, я ловко вынул из кармана незнакомца небольшой клочок бумаги и отошел в сторону.

На листке ничего не было, кроме адресов и многочисленных имен и фамилий целых семей.

– Я всего лишь посыльный! Вступил в синдикат пару недель назад! – сжалился бандит, с трудом продолжая держать руки поднятыми. – Мне почти ничего неизвестно!

– Ну конечно, – сквозь зубы произнес Виктор. – Очередной вымогатель, молящий о пощаде и притворяющийся самим благодетелем.

По правде говоря, член банды действительно вызывал лишь одно сочувствие. Было отчетливо видно, что его приняли совсем недавно и что его статус значил совсем мало, но, к моему сожалению, жизнь мужчины оборвалась в сыром мрачном подвале.

Вместо выстрела Виктор метнул нож в горло несчастного бандита, отчего тот захрипел, давясь кровью, закатил глаза и без чувств упал на пол, а я застыл в ужасе от неожиданного самосуда, наблюдая за предсмертными судорогами незнакомца.

– Неужели в этом была необходимость?! – возмутился я, хмуро взглянув на сыщика. – Где ваше благоразумие!?

– А где ваше? Тайный детектив. Доносчик. Не пренебрегаете передачей в суд невиновных, если виновные вам заплатят. Ради развлечения и повышения своей известности подстрекали молодых людей на правонарушения и сдавали в полицию, а потом их матери, облитые слезами, приходили ко мне и валялись в ногах, умоляя спасти своих сыновей. Но чем я мог им помочь? Дело сфабриковано Итаном Брандтом много лет назад, а это значит, что все тщательно выверено, нет никаких зацепок и ни единого шанса обжаловать решение суда, – сказал он, убирая револьвер в кобуру. – Мистер Брандт – один из известнейших продажных гадов Лондона, не так ли?

– Я правильно понимаю, что вы, зная о горе женщин, все равно брали с них деньги за прием?

– Так это же ваши действия доводили их всех до слез. Что мне теперь делать? Принимать половину Лондона бесплатно из-за вас?

– Уж кому, как не вам, знать истинную причину моей алчности, лорд Абберлайн, – ответил я, напирая на него. – Как, кстати, поживает ваш отец и его фабрика?

Спесь и чванство тут же покинули юношу. Он тревожно вскинул на меня глаза, затем робко, виновато потупил голову и тихо спросил:

– Почему вы интересуетесь? Кто-то из клуба обратился к вам? Хотите подставить моего отца?

– Нет. Мне никто за него не заплатил, хотя я желал подпортить жизнь Эдгару еще десять лет назад.

– Зачем? Что вас остановило?

– Я знал, что у него был одиннадцатилетний сын, у которого не было больше никого из родственников. Да и в то время мне было совсем не до отмщения и разбирательств между моим отцом и вашим, – ответил я, а после, горько усмехнувшись, добавил: – Нужно было избавиться от вас обоих и не слушать просьбы моей матери оставить Эдгара в покое.

– Что случилось десять лет назад?

– Вы разве не помните? Или не знаете?

– Никто не рассказывал. О вашем существовании мне стало известно только два года назад, когда лорд Олсуфьев пригласил нас с отцом на один из вечеров в свое поместье.

– Ха! Откуда же вам тогда знать, почему я так охоч до денег. Когда найдете свободную минуту в своем плотном графике, спросите отца про здание, в котором расположилась ваша семейная фабрика. Уморительная драма.

Виктор озадаченно промолчал, будто его изумили мои слова, покраснел и начал кусать губы. Он вдруг тяжело и протяжно выдохнул, как-то разочарованно покачал головой и показал рукой на труп, сказав:

– Бандит заслуживал смерти. Вы никогда не испытывали торжествующего чувства справедливости, вынося приговор на месте, не дожидаясь решения суда?

– Как можно выносить приговор другому человеку, при этом не быть честным с самим собой? Как можно не признавать тот факт, что кое-кто – самый непрофессиональный детектив за всю историю Англии?

– Бросьте, Итан. Зачем так принижать свои способности? Вы вполне достойный конкурент.

Я крепко сжал в руке листок бумаги, пытаясь справиться с подступающим гневом и с желанием случайно не подстрелить молодого человека.

Выстрелить в него из револьвера, подстроить, будто смерть Виктора является итогом перестрелки с посыльным, слишком просто и банально. Мне хотелось, чтобы он прилюдно подставил сам себя, чтобы катализаторами унижения послужили его врожденные скудоумие, доверчивость и безграничный нарциссизм, чтобы мой план по устранению старого недруга был тесно связан с делом Уайтчепельского мясника. Я долго помню обиды и готов ждать сколько придется, чтобы отплатить за них.

Отбросив в сторону размышления о лорде Абберлайне и о его непрекращающемся бахвальстве к себе любимому, я подошел к убитому, опустил наконечником зонта марлевую повязку на его лице и в сию же секунду в отвращении оцепенел от увиденного. Кожа на отекших щеках мужчины имела красноватый оттенок, была покрыта струпьями и множественными язвами с черно-коричневым дном.

– В ящиках, помимо одежды, довольно много необработанных шкур, – сказал Виктор, открывая крышки голыми руками. – Бесполезные вещи для бедняков.

Судя по внешнему виду убитого мужчины, по тому, как бандиты защищали свое здоровье, перенося ящики со множеством шкур, я предположил, что все вещи заражены сибирской язвой. Эта болезнь часто наблюдалась у кожевников, являясь их профессиональной болезнью и проявляясь струпьями на плечах и руках.

Миссис Белл, озлобленная на иммигрантов, составляющих большую часть нищего населения Лондона, закупала на производстве шкуры, распределяла их так, чтобы все вещи оказались заражены, и раздавала ящики под видом благотворительности. Странно, что часть из них находилась непосредственно в клинике Беатрис, но и этому у меня нашлось объяснение. Возможно, гуманитарная помощь в абортарии не инфицирована и предназначена для выживших женщин, сделавших аборт, чтобы они впоследствии делились с другими нищими впечатлениями о щедрости мецената, вовлекая и информируя все больше людей.

– Зачем Гончие носят с собой ошейники? – поинтересовался Виктор.

– Они душат ими своих должников и оставляют на месте убийства, как опознавательный знак. Сделаете мне одолжение, которое поможет нам в расследовании? Возьмите какую-нибудь вещь отсюда и отнесите мисс Дю Пьен, пусть она проверит ее.

– Хорошо. Давно хотел с ней пообщаться, – ответил молодой человек, взяв под мышку свернутую шкуру. – Имейте в виду, до дома вам придется добираться самому.

– Тут на каждом углу огромное количество маргиналов, жаждущих легкой добычи. Будьте осторожны.

– Один из них прямо сейчас разговаривает со мной. Не переживайте. Вы уже видели, что я делаю с теми, кто угрожает моей жизни, – ответил он, сделал из пальцев пистолет и нацелился на меня. – Пуф! И газеты пишут о найденном теле ранее известного детектива.

– Выглядит… убедительно, – сказал я, испытав необъяснимое чувство стыда за его шутку. – Не перестреляйте, пожалуйста, половину города на своем пути.

Виктор посмеялся, поклонился на прощание и, насвистывая, вышел из подвала. Осчастливленный продвижением в деле, он забыл о женщине на крыше, потерял бдительность и, думаю, полностью сдал себя с потрохами бандитскому патрулю.

Несомненно, Гончие узнают про убийство своего посыльного, и преследование лорда Абберлайна станет вопросом времени.

Глава 13

С самого раннего утра я в поте лица трудился на рынке у мясника, недовольного моим вчерашним отсутствием. Он заставил меня толкаться с лотком наперевес среди озлобленной нищеты по торговым рядам и продавать товары первой необходимости по завышенным ценам, затем дал тележку и адреса тех, к кому нужно было обязательно прийти и сбыть протухшее мясо.

Никто из мужчин или женщин, находящихся на рынке и страдающих чахоткой, холерой или сифилисом, не рвался ко мне за товарами, и, даже наоборот, иногда меня отгоняли, чувствуя гниль, выданную на продажу. Никогда в своей жизни я не испытывал такого унижения.

Где-то около пяти вечера я освободился с намерением посетить абортарий миссис Белл.

Все та же флегматичная женщина за справочной стойкой сообщила, что Беатрис вчера вечером уехала из Лондона на несколько дней в Рединг, поэтому клиника закрыта. Работница не владела никакими сведениями о ящиках и предложила мне дождаться приезда владелицы, чтобы узнать обо всем из первых уст.

Я также посетил Скотланд-Ярд, попросив Ричарда передать отсутствовавшему на рабочем месте мистеру Гилберту мою просьбу задержать миссис Белл, как только она объявится в городе, после чего я отправился в гости к Бенедикту за вещами от Анны.

В гостиной, под превосходную игру Эбигейл на шредеровском фортепиано, расположилось все семейство. Тяжелая атмосфера уныния, в которой мистер Мур был единственным человеком, довольным своей жизнью, висела во всех комнатах и заставляла перенимать подавленное состояние остальных членов семьи.

– Ни о какой художественной академии не может быть и речи. Обойдешься, – сказал Бенедикт, обращаясь к своей старшей дочери. – Вот когда будешь управлять гостиницей или транспортной компанией и заработаешь, тогда и учись, где хочешь.

Эбигейл слушала, все сильнее нажимая на клавиши, иронично кивала и, предполагаю, готовилась скоро послать всех своих родственников к чертям собачьим.

Миссис Мур вышивала крестиком очередной пейзаж, ее средняя дочь играла с подаренной лордом Олсуфьевым говорящей куклой, имевшей встроенный миниатюрный фонограф, младший сын сидел на полу, занятый игрушечным паровозом, а сам отец семейства развалился в кресле у камина и читал запоем газету.

– Бедный Герман, – сказал я, взъерошив мальчику густые каштановые волосы. – Как же ты живешь среди одних девочек?

– Очень хорошо, сэр, – ответил он, поймав на себе грозный взгляд старой матери. – С моими сестрами скучать не приходится.

Тепло улыбнувшись ему, я уселся в кресло напротив Бенедикта. Его старшая дочь, увидев и услышав меня, прекратила играть, с силой захлопнула клавиатурный клап, молча подобрала юбку и выбежала из комнаты.

Анна, по-видимому, сдержала слово, отказавшись от денег своего дяди, и теперь Эбигейл сильно расстроена, если не обижена, моим поступком, но даже если бы она дала возможность объясниться, то все равно не смогла бы принять моего решения. Конечно, я понимаю, что не имел никакого права вторгаться в семейные перипетии этих людей, но я также не мог не протянуть руку помощи Эбигейл в момент ее бессознательного погружения на дно.

Когда я предлагал Анне сделку, то чувствовал легкость и радость от появившейся надежды на выздоровление своей знакомой, но сейчас, когда она стала еще больше истощена и огорчена мной, я ощущаю лишь неловкость и вину за сделанное. Отчего-то мне казалось, что договор с миссис Гамильтон был ошибкой.

– Сколько вы уже не спите, мистер Брандт? – спросил Бенедикт, пыхтя сигарой и не отводя взгляда от газетных колонок. – Готов поспорить, что пару дней.

– Стараюсь не думать об этом.

– Вы за вещами? Придется подождать, пока их погладят. Кстати, видел сегодня утром Виктора в ресторане. Он жаловался всем подряд на сильную головную боль и слабость во всем теле. Да и сам опухший какой-то был.

Безмятежно листая корреспонденцию, мистер Мур вдруг широко раскрыл глаза и приблизил номер к лицу, свел брови к переносице, начал вдумчиво вчитываться, а после с придыханием произнес:

– Боже… Итан, возможно, вас это заинтересует. В самом конце интервью с лордом Абберлайном.

Я открыл нужную страницу и прочитал несколько строк заголовка, затем вскочил с кресла, задыхаясь от ярости, и с силой сжал кулаки, а вместе с ними и газету.

«Продолжение расследования убийства в Уайтчепеле! Полиция во главе с комиссаром Томасом Гилбертом вновь оказалась беспомощной перед бесчинством синдикатов. У вас есть уникальная возможность узнать, кто на самом деле убил Энни О’Ши, из интервью с известным детективом Виктором Абберлайном, раскрывшим ограбление банка Англии год назад!».

К слову, беседа получилась довольно посредственная. В ней не было ни слова об убийце, но были слишком громкие слова, намекающие на причастность Гончих к убийству проститутки.

– Лорд Абберлайн решил поиграть с огнем и выиграть дубовый ящик, – буркнул я, скомкав газету и бросив ее в камин. – Интересно, как на Эдгаре отразиться смерть любимого сына?

Должен признать, что всем нутром презираю журналистов, способных делать «кричащие» заголовки у статей, не имеющих никакого смысла, направленных на отупение общества и повышение тиража. Печально быть свидетелем того, как журналистика в наше время переживает глубокую депрессию, пытаясь имитировать обычный обмен сплетнями и мнениями под достоверные факты и установленные стандарты высшего уровня.

– Если Виктор сможет раскрыть убийство и остаться в живых, то я лично воздвигну ему памятник, – сказал я, присаживаясь обратно в кресло. – Сволочь.

– У вас нет денег, – заметил Бенедикт. – Так что даже не надейтесь.

– Возьму в долг!

– Вам уже не дают в долг. Итан, друг мой, успокойтесь, ради Бога.

– Мне нечего терять! Ограблю банк!

– Виктор придет по вашу душу, посадит за решетку и станет еще богаче, пока вы будете гнить в тюрьме. Перестаньте пугать меня, а то уже не различаю, где вы шутите, а где говорите серьезные вещи.

– Мистер Брандт, – отозвалась миссис Мур, – с вашим умением забалтывать, склонностью к лести и острым умом, вы могли бы уже давным-давно очаровать какую-нибудь старую богатую вдову, нуждающуюся в мужском внимании. Создали бы семью и жили бы у нее на обеспечении.

– Как это делает ваш муж?

Повисла могильная тишина. Озлобленно покусывая губы, женщина прожгла меня взглядом, после чего переглянулась с Бенедиктом, выпрямилась и, сильно оскорбившись моим вопросом, покинула комнату вместе с детьми.

По словам Клаудии, Кэтрин, несмотря на жалобы в редкие минуты слабости, занималась самовнушением, помогающим не сойти с ума, и беседами с прислугой о семейном счастье. Оно и понятно – я бы и с семью детьми кричал на каждом углу, как все замечательно, если бы мой отец владел большей частью транспортной системы столицы.

Чем миссис Мур успокаивала себя сейчас, когда денег с каждым днем становилось все меньше, мне неизвестно.

– Надо бы немедленно выгнать вас из дома за нарочитую грубость, – сказал мистер Мур, задумчиво проведя рукой по подбородку. – С другой стороны, как раз из-за нее Кэтрин наконец-то ушла.

– Если жена вызывает одно отвращение, то почему бы не отравить ее, как мужа своей старшей дочери?

Старый друг подскочил, уронив кресло, схватил меня за грудки, чуть приподняв на полом, и плотно прижал к стене.

Я попытался вырваться, но руки Бенедикта сразу же оказались на моей шее и сжали ее, что есть мочи. Сил сопротивляться крепкому, большому мужчине становилось все меньше, но он вдруг опомнился, разжал пальцы, упал на колени рядом со мной и стал умолять о прощении, пока я откашливался, едва оставаясь в сознании.

Постучав, в гостиную заглянул мажордом.

– Мистер Мур, одежда для мистера Брандта поглажена, – сказал Эдмунд, а после взглянул на меня и спросил: – Нужна помощь? Врач?

– Нет-нет, – хрипло ответил я, – очередной приступ. Не беспокойтесь.

Мажордом пожал плечами, повесил мой вечерний костюм на вешалку и хотел было поднять упавшее кресло, но был остановлен Бенедиктом, который попросил его выйти из гостиной.

Только Эдмунд оставил нас наедине, как мистер Мур заговорил со мной, заикаясь на каждом слове и стараясь скрыть нервное потряхивание всего тела.

– Итан, извините, если сможете. Мне стоит принести что-нибудь, что сгладит произошедшее недоразумение.

– Надеюсь, по пути вы выпьете пару пузырьков успокоительного. К счастью, у Кэтрин его предостаточно, – ответил я, поправляя взлохмаченные волосы и перекошенный галстук. – Обязательно возвращайтесь, нам нужно побеседовать.

Рубашка Бенедикта выбилась из брюк, и когда он шел к выходу из комнаты, потягиваясь руками вверх и делая глубокий вдох, я увидел, что у него сбоку выпали два билета.

До прихода к нему в гости я слышал, как молоденькой соседке мистера Мура подготавливали экипаж ко времени, назначенному за час до балета. Стоило ли мне спрашивать у мужчины о таком совпадении? Наверно, нет. Вдруг он попытается придушить меня снова?

Пока Бенедикт искал одну из своих настоек, позволяющих после употребления пообщаться разве что с умершими предками, я поднял упавшее кресло и повесил пиджак мужчины обратно на спинку.

– Мистер Брандт, раздевайтесь, – заявил вернувшийся Бенедикт с бутылкой в руках.

– Женщины вас больше не привлекают?

Он искусственно рассмеялся и предложил померить вещи.

– Давайте сначала выясним, почему вы меня едва не убили, а потом перейдем к примерке, – сказал я и жестом предложил мужчине присесть. – Вам бы, вместо яда для Роберта, спросить у Клаудии имя хорошего психотерапевта. И не только для себя, а для всей вашей семьи.

Старый друг тяжело, обреченно выдохнул, опустив глаза в пол, поставил бутылку на журнальный столик и сел на свое кресло, сложив накрест руки на груди.

Всем своим видом он показывал нежелание доставать из большого семейного шкафа глубоко спрятанные скелеты, но, несмотря на это, Бенедикт был достаточно умен и отчетливо понимал, что если сейчас не расскажет об убийстве, то рано или поздно я все выясню сам, и даже то, чего мне не следовало бы знать.

– У каждого свой путь и свое отмеренное время, – произнес он. – Я не мог принять факт, что какой-то никчемный мальчишка из низшего класса погубит жизнь моей дочери, потерявшей голову от любви.

– Ваше убеждение бессмысленно и противоречиво. Приняв на себя образ Господа, вы насильственно избавились от Роберта, решив завершить его жизненный путь в гостевой спальне.

– Послушайте, весь этот абсурд, в виде создания молодой семьи, в наши планы не входил, – прохрипел мужчина, чуть наклонившись вперед. – Мы с Кэтрин не собирались отдавать Эбигейл замуж так рано. Мы хотели дать ей образование, навыки. Она должна была заниматься нашими предприятиями, думать о том, как их расширить, а не бегать за каким-то там Робертом! В один из дней я подслушал, как дочь плакала, просила жениха заразить ее, чтобы они смогли уйти вместе. Мне пришлось обратиться за помощью к мисс Дю Пьен, наврать про жену и получить заветный хинин. Десять граммов были смертельной дозой. Я и представить не мог, что дочь начнет терять рассудок. Роберт порочил нашу семью одним своим существованием. Он разрешал Эбигейл кататься на велосипеде в дамских шароварах и в рубашке мужского покроя, а не в платье, как делают все благоразумные дамы! Немыслимо! Будь у меня возможность вернуть время вспять – я бы все равно его отравил.

– Вы, оказывается, манипулятор и тиран, мистер Мур. Хотели, чтобы дочь попалась в вашу паутину, чтобы она была податливой, желали сделать лучшую версию себя и своей жены.

– Желать своему ребенку счастливого будущего – это проявление тирании? Думаете, начавшиеся бесконечные ссоры между нами – моя прихоть? Что еще остается делать?

– Послушать свою дочь и услышать ее желания.

Бенедикт заулыбался, помотал головой и спросил:

– Вам она тоже наплела, что хочет новый мольберт? Как такая чушь может помочь там, где не справлялись лучшие врачи?

Смею предположить, что Эбигейл хотела покинуть мир заодно с Робертом не только из-за своей сильной любви к нему, но и от желания избавиться от бесконечного контроля и исполнения родительских несбывшихся мечтаний. Девушка, привыкшая к привычным советам и нравоучениям от старшего поколения, боялась неприспособленности к внешнему миру, хотя и желала покинуть отчий дом.

Пока Бенедикт избавлялся в борделях и опиумных притонах от преследовавших его мыслей, связанных с убийством Роберта, а Кэтрин постоянно работала и находилась в состоянии ревности, Эбигейл долгое время проводила в больницах. Ее якобы лечили. Но правда в том, что никто из родителей просто не хотел разбираться с ее маленькими трагедиями, произошедших по их же вине.

Находясь в другом городе, я пытался помочь ей, несколько раз уточнял адреса больниц у лорда Олсуфьева и тайно навещал ее. Это помогало отвлечься от развода с супругой и наступившей черной полосы.

Я развлекал девушку, голодал, но дарил ей небольшие подарки и, самое главное, разговаривал, потому что знал, каким сильным лекарством бывает простое человеческое слово. К сожалению, для Эбигейл, судя по ее состоянию на сегодняшний день, мне так и не удалось найти подходящего.

– Извините еще раз, – сказал мистер Мур, прервав мои размышления и молчание. – Надеюсь, что, кроме меня, вас и мисс Дю Пьен, о сложившихся обстоятельствах больше никто не располагает информацией.

Мне не хотелось привносить в семью мистера Мура очередной разлад, который затронул бы Эбигейл и усугубил бы положение дел еще больше, поэтому я не стал сообщать ему об осведомленности миссис Мур.

– Нет, только если вы сами не разболтали всем подряд. Скажите, вы до сих пор собираетесь отправить дочь на лечение в Швейцарию? Мне известно, что спонсирование постановки миссис Гамильтон легло на ваши плечи. Как вам удастся потратить две такие большие суммы, учитывая некоторые проблемы с доходом?

– Мистер Брандт, все это больше похоже на допрос, – подметил мужчина, наливая себе настойку. – Неужели мой семейный фасад идиллии начал рушиться, раз всего за каких-то четыре дня вы узнали больше, чем за все прошлые годы нашей дружбы? Нужно поработать над ним.

– Нужно поменьше болтать.

– Учту. Да, изначально я хотел помочь Анне, но сегодня с утра она почему-то отказалась от финансирования, сказала, мол, не в ее силах отбирать деньги у больного человека. Поездка не отменяется.

Подозрительно легко миссис Гамильтон приняла мою сделку, отчего я еще больше усомнился в правильности принятого решения. Не покидало ощущение, будто меня переиграли и просчитали на несколько ходов вперед.

Я убедился в правильности слов мисс Дю Пьен о полной чаше, которая заменилась пустотой и личным одиночеством каждого из домочадцев. Клаудии повезло, она смогла переступить сквозь иллюзорное величие этого дома, часто находясь наедине с его обитателями, в то время как я проводил время в компании с отцом семейства, который, как и положено, не выносил неурядицы на всеобщее обозрение и всячески сдерживал свои тиранические наклонности при чужих людях.

– Где это видано, чтобы убийца осуждал другого убийцу? – вдруг спросил Бенедикт, возмущенно взмахивая рукой. – Абсурд!

– Я вас ни разу не осудил, лишь констатировал факты преступления и поставил под сомнения вашу порядочность.

– Давайте закончим обсуждать личные дела моей семьи и вернемся к примерке костюма. Уж кому другому, но только не вам, рассуждать о порядочности, благородстве и нравственности.

Я хмыкнул над равнодушием мужчины и начал раздеваться, пока он двигал к окну напольное зеркало.

– Слышали, что произошло в Ламбете? – поинтересовался он, подавая мне рубашку. – Рабочие вышли на стачку, а полицейские их связали и развезли по отделам. Что за времена наступили? Стало опасно ходить большими компаниями и выражать свое мнение. Попробуешь сделать хоть что-то из этого – дадут дубинкой по голове и сразу за решетку отправят. Все высшие органы закрыли глаза с ушами от народа и медленно избавляются от недовольных.

– Бенедикт, лично вы плохо живете? – спросил я, застегивая запонки. – Все, что от вас требуется, – это молчание, оплата налогов и посещение церкви по воскресеньям.

– Я верующий и политически активный гражданин, каким желаю быть и вам.

– Вы и еще около десятка человек поддерживаете низший слой общества, потому что клуб лорда Олсуфьева вам так приказал. Ведь у рабочих должна быть иллюзия, будто не всем из высшего класса плевать на них.

– Сначала меня заставляли, но потом я понял, что надо начинать давать отпор клубу, иначе Себастьян со своими прихвостнями и от нас скоро избавится за ненадобностью.

– Может быть. Лорд Олсуфьев отлично влияет на окружение, умеет сводить людей друг с другом и получает за это неплохие деньги.

– Подобные джентльмены создают вокруг себя тайные общества, зовут вас, мистера Гилберта, других влиятельных господ, сообща обворовывают и усложняют жизнь простых граждан, издают идиотские приказы, подстраивая их под себя, и в довольстве проживают до конца дней. Страшно и горько, что я вынужден проживать с такого рода людьми в одной стране.

– Такие беспределы не только в нашей стране. Они повсеместно.

– Вы пытаетесь оправдать их, потому что сами состоите в этой шайке!

– На вечер приглашена и ваша семья.

– Мне приходится посещать торжества исключительно для того, чтобы не прослыть изгоем, и потому, что моя жена управляет транспортной компанией. Но я не исполняю просьбы Себастьяна, не строю коварных планов и не дергаю за ниточки, как кукловод, чего не скажешь о вас.

– Я тесно связан с членами клуба. У меня нет выбора.

– Вот из-за таких трусов, как вы, боящихся покинуть организации, возникшие в результате сращивания власти и криминала, создается положение, при котором люди теряют собственную свободу и уважение к самим себе.

Я закатил глаза и вздохнул от очередного нудного монолога мнительного Бенедикта про легализованные преступные объединения, заполонившие собой все вышестоящие органы власти.

– Скажите, быть патриотом – это поддерживать ворующую власть или бороться за лучшую жизнь и условия? – спросил он. – Вы патриот?

– Считаю, что патриотизм вообще очень вреден для любой страны, – ответил я, улыбнувшись брюзжащему мистеру Муру. – За таким чистым словом часто прячется обычный инструмент манипуляции.

Все демонстрации, забастовки, протесты – это безделье молодых людей, лет до двадцати пяти, с горящими глазами, завышенными идеалами и с абсолютно глупыми лицами. Они не осознают, что история пишется не один век, и всех, кто действительно мог противостоять древнейшей правительственной машине, тихо задушили в зачатке.

– Мистер Мур, недавно удалось встретить Геллу, – сказал я, решив отвлечься от политической темы. – Она находится в затруднительном положении. Ее перепродали в другой бордель, не выплачивают проценты, издеваются. Не могли бы вы, имея множество связей в этом бизнесе, посодействовать в том, чтобы мисс Каррас взяли в приличное место? Вы были близки с ней и знаете, какая это хорошая и честная девушка, несмотря на профессию.

– Больше помогать никому не собираюсь. Миссис О’Ши уже пострадала из-за меня. Я отвел женщину в клинику абортов подруги моей жены, в итоге ее нашли зарезанной, а лорд Абберлайн теперь необоснованно обвиняет Беатрис.

– Почему вы раньше не сказали мне о том, что знали убитую?

– Буквально сегодня с утра я узнал, что убитая – Энни О’Ши.

Когда я полностью оделся, мужчина тут же приободрился, начал хлопотать, поправляя малозаметные недочеты в моем внешнем виде, расхваливал сначала вечерний наряд, подчеркивая хороший вкус Анны, а затем стал делать дружеские комплименты мне.

Он, словно морщинистый старик, вспоминал былые времена, подмечая, как хотел бы снова видеть меня на приемах, в гостях, в кругах аристократии и на прочих торжествах, чтобы он чувствовал себя в безопасности. А я, вспоминая все эти оплывшие, жирные лица, ощущал беспокойство и дрожь по всему телу. Сняв с себя бремя обязательств человека из высшего общества, мной уяснилось истинное представление о свободе, ставшей наркотиком.

– Как же отлично на вас сидит костюм! – восторгался приятель. – Хоть сейчас карты в руки, маску на лицо и обратно за покерный стол в поместье Себастьяна! Вам бы побриться только, постричься, и я снова увижу настоящего мистера Брандта. Что у вас с лицом, Итан? Вы как будто всех родственников разом похоронили.

Я с ужасом смотрел на себя в зеркало и видел в нем человека, который прямо просится на подсудимую скамью, видел убийцу, богохульника, изверга, прячущегося под сорочкой с туго накрахмаленной манишкой, белым пикейным жилетом и фраком из отличнейшего сукна. Мне было омерзительно собственное отражение. Я ненавидел себя и не знал, куда от этого деться.

Мне не хотелось возвращаться в эти спертые, прокуренные дорогим табаком и пропахшие женскими духами помещения, не хотелось строить заговоры против недавно вступивших лиц и не хотелось отправлять их в тюрьмы, где тяжело, где живут в угнетении.

Если бы перемещения в прошлое существовали, то я бы непременно забрал оттуда арестованный родительский дом и свою бывшую жену, а все остальное оставил бы гнить в болоте.

– Итан? – спросил Бенедикт, проведя рукой у моего лица. – Не пора ли вам отдохнуть? Вон как уголок рта дергается.

– Мне… нужны деньги, чтобы помогать семье в Бостоне, пока брат и отец не найдут себе достойную работу. Все тяжести свалились на мои плечи. Это нелегко, но я обязан вылечить маму и не смею подводить свою семью, – ответил я, будто пытаясь оправдаться перед собой за свои же грехи. – Отдохну на том свете. Кстати, хочу сходить в паб сегодня вечером. Предлагаю вам выпить вместе со мной.

– Жена пожаловалась на усилившуюся боль в ноге, – ответил мужчина, мельком посмотрев в окно, из которого был виден дом его соседки. – Будем ждать врача.

– Мне казалось, что доктора работают в больнице, а не в театре, куда вы сегодня идете с Розой, – сказал я, протягивая ему два билета. – Она заказала карету на шесть вечера. За час до балета.

С первого этажа донеслась отчаянная многоголосая ругань, затем кто-то громко захлопнул входную дверь. Предполагаю, что Эбигейл в очередной раз не сошлась во мнениях с матерью и убежала из дома, невзирая на то, что все ее побеги обычно ничем не заканчивались и были совершенно бесполезны. Бенедикт всегда находил свою старшую дочь и возвращал обратно в семейные паутинные переплетения.

Мистер Мур со злости стукнул кулаком по подоконнику, когда его обеспокоенный младший сын зашел к нам и сообщил о то, что Эбигейл вновь сбежала.

– Проклятая девчонка! – воскликнул Бенедикт, как только Герман ушел. – Все семью до могилы доведет!

– Могу сходить с Розой на балет вместо вас, – с насмешкой предложил я, доставая жвачку. – Но разбираться с ее мужем будете вы, если он обо всем узнает.

– Да пошли вы к черту, мистер Брандт! – ответил мужчина и, раздраженно ступая, отправился с Кэтрин на поиски дочери, оставив меня наедине с самим собой.

После неприятного диалога с Бенедиктом, раскрытия личных секретов его дома и упадка ценностей этой семьи, у меня внутри проснулось сострадание к миссис Мур, ведь это не она была виновата в том, каким стала убожеством, вызывающим одно сочувствие. Ее испортил и погубил муж, пользовавшийся условиями тестя.

Бенедикт был уверен в том, что Кэтрин никуда от него не денется, пока она не получит наследство. Он занимался моральным насилием и не слишком беспокоился по поводу развода, ведь кругом много одиноких наивных женщин, которых в одночасье можно одурманить одним ласковым словом.

Я решил поступить так, как диктовала внезапно проснувшаяся совесть, которая требовала немедленно отыскать Германа и отдать ему малую часть денежного долга, чтобы он впоследствии передал его своей матери.

Глава 14

В поместье лорда Олсуфьева на территории графства Хартфордшир было приглашено чуть меньше представителей английской знати, чем обычно.

Перед домом, ожидая начала праздничного приема, толпилось около тридцати выходцев из старой, высшей аристократии, до которой, как бы я ни пытался, никогда бы не дотянулся. Все они находились в иллюзорном единомыслии, устраивая бесконечные аттракционы в виде нелепых торжеств и развлечений, пока низший класс превращался в инвалидов, работающих на фабриках и питающихся остатками гнилого мяса с костей.

«Мама была бы не в восторге, если бы узнала, что ее сын все-таки связался с Себастьяном, – подумал я, снимая с фрака фамильную брошь. – Эх, вокруг столько чахоточных больных! Надо было идти гробы сколачивать, сейчас на них как раз спрос повышенный».

Всю прошлую и нынешнюю неделю я работал на рынке и ждал, когда мистер Гилберт соизволит отыскать миссис Белл. Мужчина уклончиво и очень кратко отвечал, что ему нужно сначала самолично удостовериться в зараженной благотворительности, прежде чем выдвигать против кого-то обвинения, но проверять подвал он не спешил.

За прошедшие дни ничего знаменательного не случилось, за исключением того, что объявились старые ростовщики, заставившие меня либо вернуть деньги, либо их отработать, поэтому ни с мисс Дю Пьен, ни с лордом Абберлайном встретиться не удалось.

С бальной маской на лице я стоял в полумраке в саду, чтобы не привлекать к себе внимания, и пытался высмотреть Бенедикта или Клаудию, но никого из них не замечал. Чуть позже, когда к поместью подъезжали последние экипажи, я отошел в более темное место, куда не попадал свет с фонарей, продолжая надеяться на приезд моих друзей, однако их не было и среди новоприбывших людей.

Подождав, пока в двери зайдет последняя пара, я выправил грудь вперед, поправил маску и, проверив, хорошо ли напомажены волосы, медленно направился ко входу, не зная, куда деть свободные руки, привыкшие держать зонт.

Было очень волнительно. Не хотелось ловить на себе пристальные и осуждающие взгляды членов клуба, слышать их сплетни за спиной и гадать, не готовят ли против меня какую-нибудь интригу? Ведь они могли. Я слишком много знал про них и слишком долго скрывался.

– Добрый вечер, – поприветствовал меня у входа старший лакей, рядом с которым привычно стоял лорд Олсуфьев, персонально встречающий каждого гостя, – ваше приглашение, сэр?

– У этого джентльмена нет именного приглашения, Джейкоб, – добродушно отозвался Себастьян, протянув мне руку, – но мы его пропустим.

Я улыбнулся оттого, что мужчина узнал меня, и с притворной радостью пожал ему ладонь.

Лорд Олсуфьев попросил старшего лакея продолжать встречать опоздавших гостей, после чего предложил мне пообщаться в стороне, подальше от посторонних глаз. Хозяин поместья выбрал самый укромный уголок, чуть подальше от музыкантов, чья игра могла помешать самым любознательным подслушивать наш разговор.

– Здесь кто-нибудь знает о моем присутствии? – поинтересовался я, взяв снифтер с виски с подноса проходящего мимо официанта.

– Исключено. Если бы все знали, то никто бы не пришел.

– Обидно, что окружающие порой недооценивают ваш юмор. Как вы узнали меня, не посмотрев на приглашение?

– Ох, мистер Брандт, видели бы вы свою заносчивую походку со стороны. Просто поэзия! – ответил мужчина. – Мне не хотелось, чтобы клуб знал о вашем возвращении в Лондон. Вам нужно время собраться с силами и мыслями, чтобы вновь окунуться в наши интриги. Вы не расстроены тем, что приглашение оказалось не индивидуальным?

– Разочарован до глубины души.

– Разве она у вас есть? А если и есть, то чернее нее только ваши легкие.

Среди гостей я заметил суеверную старую Пенелопу, вдову известного филантропа, ставшую последовательницей народной медицины и уринотерапии. Когда ее муж умирал, она до последнего его вздоха не подпускала к нему врачей, пытаясь лично вылечить отварами из сомнительных трав. Присутствовала также скрытная и молчаливая семья Шнайдеров, больше всех пользовавшихся моими услугами.

Много кого было, про всех не рассказать. Главное, что со стороны все казалось праздничным и веселым, поэтому совсем неважно, кто из присутствующих находился глубоко не в себе.

Особняк Себастьяна больше напоминал роскошную тюрьму со свободным распорядком дня, нежели уютное и родное место, в которое хотелось бы вернуться. Все вещи, начиная от мебели и лепнины на стенах и заканчивая фурнитурой и обоями, существовали в единственных экземплярах, изготовленных по индивидуальному заказу лорда Олсуфьева. Любая мелочь выглядела бесподобно и не вызывала ни малейших сомнений в наличии больших средств у хозяина поместья.

Я бы не смог здесь жить. Для меня важно не существование четырех стен с дорогой отделкой, а испытываемые в них приятные чувства, но в доме Себастьяна я ощущал лишь одну эмоцию – страх.

– Я человек прямолинейный, мистер Брандт, и скажу, что большинство присутствующих очень недовольны и нервированы вашим долгим отъездом, – произнес Себастьян, закуривая сигару. – Они ищут вас. Им откровенно безобразен Виктор Абберлайн. Молодой человек еще ни разу не смог без ошибок провернуть дела наших с вами знакомых.

– Напомню вам, что когда наш маленький друг спас банк Англии от ограбления, то все члены клуба мгновенно забыли о моем существовании. Я понимаю. Пользоваться чем-то новым и популярным – это модно. Как хорошо, что место детектива не будет пустовать после моего окончательного ухода из этой богадельни.

Себастьян недоумевающе и растерянно посмотрел на меня, не до конца понимая: снова ли я отшутился или правда хочу выйти из клуба, обрекая себя на вечное преследование?

– Итан, за этот год мною было отправлено множество приглашений, которые вы всячески игнорировали, – сказал он, нахмурив брови. – Когда высший класс понял, что новое не всегда лучше старого, и потребовал вернуть вас обратно, то я долго пытался вразумить их, чтобы они дали вам время пережить трагические обстоятельства, которые мешали вашей умственной деятельности. Я сделал из вас человека, чье мнение что-то да значит – непозволительная роскошь для половины клуба!

– Мы с мисс Дю Пьен пришли к осознанию своей жестокости и уже получили наказание за совершенные деяния. Не знаю, что решила женщина, но я без какой-либо гордости передаю свои полномочия лорду Абберлайну. Преемник, конечно, не самый лучший, однако пустовать мое место тоже не должно. Я больше не собираюсь действовать во имя алчности и грехов других людей.

– Во имя собственной алчности и грехов, Итан. Видимо, ухудшенное здоровье повлияло на ваше мировосприятие, отчего вы стали чувствительнее. Надеюсь, что болезненное состояние скоро пройдет, – насмешливо ответил он. – Давайте будем откровенны, мы оба понимаем, насколько глубоко вы осведомлены о том, кто и каким образом достиг той жизни, которую сейчас имеет, и что просто так, после выхода из клуба, вас не оставят.

– Уверен, у вас имеется предложение, как остаться среди мерзавцев, не потерять уважения и при этом перестать участвовать в тайных играх аристократии. Могу даже предположить, с кем оно связано, – сказал я, оглядывая зал. – Мистер Гилберт?

– Томас… – задумчиво произнес мужчина. – Люди, стоящие еще выше тех, кто здесь собрался, совсем забыли, что иногда псы кусают своих хозяев. Комиссар Скотланд-Ярда, невзирая на предупреждения и просьбы перестать заниматься неконтролируемым и открытым взяточничеством, продолжает увеличивать объем своего капитала. Он ведет себя довольно презрительно и неуважительно с теми, кто помог ему достичь такой должности. Нам еще один грабитель не нужен. Нам самим в городе делить почти нечего.

– Почему те, для кого зазнавшийся полицейский – всего лишь пешка, не могут сами от него избавиться?

– Зачем нам марать свои руки, когда есть ваши? Убрать Томаса – моя личная инициатива, возникшая на фоне возмущения других знакомых предпринимателей. Я предполагаю, к чему могут привести бесчинства мистера Гилберта, и хочу скорее снять его с должности.

– Требую дополнительную оплату. Комиссар стоит дороже одной свободы. Вы ведь понимаете, что впоследствии я буду иметь дело с главарями синдикатов и теми, кто был на стороне впавшего в крайности мистера Гилберта.

– Подставите комиссара и сделаете так, чтобы Виктор самолично сложил с себя обязанности сыщика – я в этот же день закрою все ваши долги. У меня есть достойный человек, который займет место детектива, – сказал лорд Олсуфьев, протягивая мне десять фунтов пухлой рукой. – Деньги на еду и оплату съемной квартиры.

– Мисс Дю Пьен уведомила вас о прекращении работы с ядами?

– Да. Наступило отвратительное время. Время, когда наши ряды теряют талантливых женщин и мужчин, – разочарованно ответил хозяин дома. – Я попробую посодействовать в возвращении вашего доброго имени в городе. Вы честны с самим собой, в отличие от моих гостей – это истинное богатство.

Лорд Олсуфьев жил интересами окружающих и знал, чего желал каждый, поэтому полностью доверяться словам мужчины не стоило. Он был готов потчевать любого и говорить на самые разные темы, даже про травы Пенелопы.

Никому не известно, чем занимался Себастьян до того, как обнаружил у себя врожденное красноречие. Эта информация хранилась в глубокой тайне и никогда не упоминалась, но понятно одно – после удачного применения своего природного дара он больше нигде не работал.

На его идеально выбритом лице всегда была легкая, приветливая улыбка, располагающая к дружелюбному общению, а щепетильность в соблюдении светских приличий, вежливость и терпимость приводили в восхищение, отвлекая от незначительных физических недостатков вроде большого количества родинок, носа с легкой горбинкой и глубоких морщин на всем лице.

– Не слышали о моем брате? – спросил я. – Не приезжал ли он в Лондон?

– Вроде нет. Ничего такого.

Я пытливо смотрел на лорда Олсуфьева, скрывая щемящее чувство тоски от развода с супругой, и он, заметив, что я то и дело прикусываю нижнюю губу, не решаясь о чем-то спросить, сказал:

– Вы, наверно, хотите узнать о Шарлотте, не так ли?

– Вы знаете о ее судьбе?

Как-то подозрительно долго он пытался подобрать слова для ответа, будто бы совсем не хотел говорить. Мужчина весь насупился, слегка растерялся, даже пару раз сжал кулаки.

– Мистер Брандт, Шарлотта вышла замуж за какого-то виконта спустя месяц, после вашего отъезда. Сейчас она ждет ребенка, – произнес Себастьян, и лукавая усмешка тронула его губы. – Ее муж богат и прекрасно образован, без памяти влюблен в архитектуру и в свою новую жену.

Я неподвижно замер в одной позе и чуть не выронил из руки снифтер. Сердце застучало сильными толчками, сотрясая все отяжелевшее тело, и почти рвалось от ударов, дыхание стало прерывистым, я весь задрожал и задыхался от кома в горле, сдавленном обидой и непролитыми слезами.

– Итан, не расстраивайтесь. Выпейте холодной воды с коньяком, – подбодрил меня старый знакомый. – Не ищите Шарлотту и не пытайтесь ее вернуть в свой бесконечный кошмар. Живите в нем один.

– Да, да, вы правы, – неровным, чужим голосом ответил я и задал отвлеченный вопрос: – Покерные столы все еще на месте?

– Хотите отыграться за последний раз? – поинтересовался мужчина, осматривая зал. – Он в вашем распоряжении, если сможете сделать ставку и найдете противников.

– Просто уточнил место, откуда можно начать поиски мисс Дю Пьен.

– Клаудия скоро подойдет. Ей нужно время, чтобы привести себя в порядок. Мадемуазель было запрещено появляться на торжествах в брючном костюме, но раз за разом она испытывала мои нервы на прочность, смущая гостей своими штанами, – ответил лорд Олсуфьев и откланялся. – Прошу прощения, мистер Брандт, мне нужно встречать опоздавших. Я предупредил семью мистера Мура и Клаудию, что вы будете под другим именем. Сегодняшним вечером нас посетил Август Келлер, чья фирма доставляет оборудование для алмазодобытчиков. Благодарю за беседу, был рад снова увидеться с вами и надеюсь, что все наши замыслы воплотятся.

Хозяин дома ушел ко входу, а я, вместо того чтобы танцевать с женщинами и курить дорогие папиросы с мужчинами, направился прямиком к двум буфетам рядом с танцевальным залом, чтобы вдоволь наесться и заглушить душевные расстройства.

На столовом буфете слуги расставили разнообразные блюда для гостей, среди которых были устрицы, треска, паштет из фазана с трюфелями, ветчина, котлеты, тартинки с маслом и сыром, колбасы, вина и ликеры; а на кондитерском буфете, около которого я проводил время, находились чай, мороженое различных сортов, булочки, пироги, фруктовое пюре с заварным кремом, безе со взбитыми сливками и другие вкусности.

Распихав конфеты по карманам фрачных брюк и успев прослыть среди гостей чревоугодником, я доедал третий по счету замороженный яблочный пудинг, когда сбоку ко мне подкралась довольная мисс Дю Пьен.

– Что вы здесь делаете? – в шутку поинтересовался я, наливая себе чай. – Пролезли через окно?

– Откуда такой шикарный фрак, Август? Обокрали ночью ближайшего портного? – ответила женщина и, улыбнувшись, слегка ткнула меня в бок локтем. – Почему у вас так сильно трясутся руки?

– А?.. Руки?.. – переспорил я, пытаясь сделать глоток из дребезжащей по блюдечку чашке. – Истощение сил? Дурные болезни? Все что угодно. Вы знали, например, что Шарлотта вышла замуж спустя месяц после нашего расставания и сейчас ждет ребенка? А ведь я отдал ей восемь лет своей жизни и год назад взял в кредит девяносто фунтов, чтобы развестись с ней и не мучить своей нищетой, преследованиями со стороны синдикатов и многотысячными долгами, которые мы заработали вместе. Как вам? Замечательная новость.

– Ах ты господи… Что же за наказанья сыплются вам на голову? За что? – чистосердечно удивилась женщина. – Вы поступили благородно, дав своей любимой право выбора, но почему вы ее теперь упрекаете?

– Месяц, мисс Дю Пьен! Прошел всего лишь месяц!.. Обидно, хотя я уже смирился с тем, что у меня в тридцать лет полуседая голова и совсем не осталось нервов из-за собственной семьи и бывшей жены, которым все было мало. И какая от них благодарность за то, что я почти помешался? Брат, присылающий сухие отписки с просьбами об очередных денежных переводах, совсем перестал писать, когда узнал, что я банкрот, Шарлотта полна радости и счастлива. Я болен, утомлен и вновь вынужден превратить свою жизнь в игру, чтобы не быть убитым и вылечить маму. Все по-честному.

– Как же вы будете расследовать дело? Вы так расстроены, что не сможете правильно мыслить.

– Об этом не волнуйтесь. Я не подведу нас. Буду жестко контролировать и пресекать свои эмоции. И спуску себе не дам. Если повезет, то у меня просто ухудшиться настроение, если нет – навестите меня в палате Бедлама через пару месяцев.

– Пока я жива, один вы точно никогда не останетесь! И в Бедламе для вас места не будет – вы тверже алмаза и со всем справитесь! – улыбнулась Клаудия, глядя на меня ласковыми глазами. – Вы были любимы Шарлоттой. Это главное.

– Нет, видимо, не был. Я был так… мужчиной для забав. Да и бог с ней, – ответил я, с жадностью кушая фруктовое пюре с заварным кремом. – Как это вкусно! Попробуйте.

– Не надейтесь набрать потерянный вес за один вечер.

– Я столько ем, чтобы вам меньше досталось. На прошлом вечере рукава вашего платья были свободнее, а скулы острее.

– Не острее вашего языка, – обидчиво хмыкнула Клаудия. – Вы опять спрятали конфеты по всем карманам?

– От сладкого мне легче думается.

– И легче зарабатывается кариес, – подметила врач, взяв со стола порцию мороженого. – В старости будете ходить с зубным протезом.

– Во-первых, на мою старость мне наплевать, во-вторых, за все тридцать лет своей жизни я был у дантиста всего четыре раза. А что насчет вас? Почти каждую неделю, как бы я ни приходил к вам выпить кофе, да в карты поиграть, вы убегали лечить зубы.

– Какой же вы порой нудный человек, – ответила Клаудия, положила в рот кусочек мороженого и тут же, схватившись за щеку и сморщившись, воскликнула: – Ай! У, проклятье!

Она коснулась двумя пальцами левого виска, точно боль перешла из челюсти в голову, и тихо замычала.

– Что говорит ваш дантист? – спросил я.

– Говорит, что я останусь без зубов, если не буду его регулярно посещать. Он не видел меня уже больше четырех месяцев. Мне нечем платить.

Я подумал, посмотрел на то, как у Клаудии сводит лицо от неприятной рези и как она мучается, и, обреченно вздохнув, достал из перчатки десять фунтов.

– Негоже молодой женщине ходить беззубой, – сказал я, протягивая подруге деньги. – Возьмите.

– Себастьян вновь завлек вас в свои игры? – спросила мисс Дю Пьен, испуганно озираясь по сторонам. – Мы же договорились, что больше не будем в них участвовать!

– Неважно.

– У вас есть семья, которой нужно помогать, есть жилье, за которое нужно платить! Нужно покупать еду в конце концов! Я не возьму деньги.

– Послушайте, Клаудия, я могу продержаться немного дольше, поэтому делаю все, чтобы вам было легче. Неизвестно, сколько нам еще нищенствовать, так что сдачу оставьте себе.

Мисс Дю Пьен затаила дыхание, затем несколько раз пролепетала слова благодарности в ответ, заглядывая в мои глаза, и даже дернулась меня обнять, но почему-то остановилась.

– Сыграем в покер? – вдруг в шутку спросила врач. – На втором этаже свободен стол.

– Хотите поставить десять фунтов? Вас же на смех поднимут.

– Было время, когда мы разбрасывались деньгами, играли днями напролет, заказывали дюжину алкоголя… а как красиво Шарлотта проиграла двойную ложу в Королевском оперном театре!

Одного моего осуждающего взгляда хватило, чтобы женщина, немного сконфузившись, тут же попросила прощения и замолчала.

Я взял несколько тарталеток, наполненных мясом, и, перед тем, как их съесть, спросил у мисс Дю Пьен:

– Лорд Абберлайн не посещал вас?

– Нет, – ответила Клаудия и пожала плечами, выпив стопку бальзама. – Должен был?

– Вот подлец. К слову, этого стоило ожидать. Мы нашли склад, куда миссис Белл свозила вещи. Нанятые бандиты, работавшие там, полностью закрывали участки тела одеждой и носили марлевые повязки на лицах. У одного из них имелись признаки болезни, в определении которой я не уверен. Виктор должен был принести вам шкуру, но, очевидно, он отнес их к другому врачу, чему я нисколько не удивлен.

– Какие вещи были в ящиках и как выглядели проявления инфекции?

– В основном шкуры животных. Они лежали вперемешку со свитерами, шарфами и штанами. Лицо бандита было отекшим, а щеки поражены струпьями и сопревшими язвами.

– Лорд Абберлайн сегодня приглашен на вечер. Возможно, мне удастся увидеть на нем то, что вы описали. Если это та болезнь, о которой я думаю, то Виктору нужно молиться, чтобы вокруг него находились компетентные врачи, а сама болезнь имела легкую форму.

– К нему сегодня лучше не подходить?

– А вы разве собирались? – рассмеялась женщина. – Сначала нужно выяснить, действительно ли у лорда Абберлайна сибирская язва и придет ли он на прием к Себастьяну.

Клаудия отошла поговорить со знакомым врачом, а я, взяв еще один снифтер с коньяком, захотел посплетничать с одинокой Пенелопой, тоскливо наблюдающей за танцующими парами.

Все старались не вступать с ней в диалог, и она почти всегда стояла одна. Даже юные красавицы, запуганные историями возрастных мужей об этой озабоченной старухе, держали язык за зубами, хотя очень любили предаваться злословию.

– Позвольте представиться – Август Келлер, – сказал я, поклонившись перед женщиной. – Моя фирма доставляет оборудование для алмазодобытчиков.

– Пенелопа фон Крупп, – кокетливо ответила женщина, делая мне глазки. – Вдова Генриха фон Круппа.

– Не ваш ли муж был известным филантропом и владельцем фабрики по производству шелка?

– Он самый.

Она хитро сощурила глаза, начав игриво обмахивать веером свое разгоряченное лицо, чем заставила чувствовать смущение и некую неловкость по отношению к ней. Я попытался сделать вид, будто не заметил ее старческих заискиваний.

– Никогда прежде не доводилось слышать о вас, – улыбнулась Пенелопа. – Чем обязана?

– Мне сказали, что вы хорошо осведомлены о каждом госте на приеме Себастьяна и благоприятствуете новым лицам.

Женщина недоверчиво хмыкнула, перестала заигрывать, приняла сгорбленную позу, в какой находилась до моего прихода, а выражение ее лица сменилось с радости на траур по усопшему мужу.

– Мистер Келлер, я не рассказываю о гостях тем, кто вступил в клуб совсем недавно.

Она хотела бросить на себя дымку таинственности, но все вокруг знали, что разговорить женщину можно было всего за несколько минут. Главное – определить, кто ей сегодня не нравился, втоптать вместе с ней этого человека в грязь и обижать его сколько душе угодно.

Мы мгновенно нашли с ней общий язык, при том, что я почти ничего не говорил и просто слушал, изредка задавая щекотливые и неудобные вопросы.

– Если вам понравилась вон та миловидная девушка, – сказала вдова и быстрым движением веера указала на небольшую группу леди и джентльменов, – то знайте, что через месяц у нее состоится свадебное торжество. Счастливица.

– Ничего себе у вас представления о счастье.

– Ах, да, юнцов, вроде вас, всегда в первую очередь интересуют деньги, налаживание связей и строительство своего производства. Давайте покажу, к кому лучше обратиться.

Беседа с миссис фон Крупп длилась чуть больше двух часов, и в какой-то момент мне показалось, будто женщина совсем забыла о моем присутствии и начала вести монолог, раскрывая самой себе тайны приглашенной аристократии.

За это время в дом лорда Олсуфьева прибыли: семейство Бенедикта, Анна, а также Виктор, старательно поправляющий перчатки на руках и постоянно проверяющий, плотно ли они сидят и не видно ли запястий.

– Я рассказала вам все, что мне известно почти о каждом члене клуба, но правда все это или нет, знает лишь мистер Брандт. Ему и шутить над ней дозволялось.

– Неужели? А другим здесь нельзя смеяться друг над другом?

– Знаете, обычно есть две правды. Одна – для бедных, другая – для богатых. По поводу первой смеяться можно, а шутки насчет второй лучше держать при себе, – сказала вдова, прищуриваясь, чтобы лучше разглядеть Виктора, волнительно переговаривающегося с мисс Дю Пьен. – Лорд Абберлайн выглядит сегодня хуже, чем обычно.

– Кто он?

– Детектив. Действеннее обратиться за помощью в Скотланд-Ярд или к мистеру Брандту, напыщенному, самовлюбленному человеку, без капли терпимости к чужим порокам. Пока мы все здесь считали деньги, он считал наши дни, но, признаться, я сильно скучаю по нему, и я одна из тех, кто был против вступления Виктора в клуб.

– Наслышан об Итане, – произнес я, наблюдая за тем, как лорд Абберлайн стал активно показывать Клаудии запястья, не снимая полностью перчаток с рук. – Говорят, что он пытается помешать Виктору расследовать недавнее убийство, чтобы вернуть себе просторный родительский дом, ведь его эго не умещается в маленькой квартире.

– Здесь много что говорят. Мистер Брандт покинул Лондон полгода назад, и с тех пор я ничего не слышала о нем. Возможно, кто-то, кто занимает более высокие должности, знает, где он сейчас находится. Этот славный молодой негодяй имел уникальную способность и нагрубить, и сделать комплимент одновременно, соединял в себе божественный дар и адский труд. Когда-нибудь он вновь окажется среди нас. У него накопилось слишком много работы. Мы сильно нуждаемся в нем, – ответила женщина, обмахиваясь веером. – Наш клуб ходит на воскресные службы, надеюсь встретить вас завтра. Не хотите потанцевать?

Я молчаливо осмотрел миссис фон Крупп с ног до головы, прежде чем ответить. Она игриво подмигнула мне.

– Пожалуй, нет, – сказал я, глотнув коньяку. – Алкоголь на этом вечере не слишком крепок.

– Мистер Келлер, не дерзите. Бог следит за каждым из нас. Религиозная добродетель заключается в бдительности, бодрствовании и воздержанности.

– Вы мне угрожаете?

– Просто напоминаю.

Она огорченно хмыкнула и ушла просиживать вечер за карточным столом на втором этаже, непременно обсуждая с другими то, какой же Август Келлер невоспитанный человек.

«Как же многогранен мир социальных отклонений, – подумал я, глядя старухе вслед. – И как удивительно, что люди находят столько великого смысла во всех своих предрассудках».

Краем глаза я заметил, как ко мне обеспокоенно спешила Клаудия, явно желая о чем-то рассказать. Однако на середине пути один из джентльменов пригласил ее на танец, и женщина, растаявшая от редкого мужского внимания, согласилась. Значит, информация, полученная от Виктора, не была столь важной и первостепенной.

Мне танцевать совсем не хотелось, но в этом не было вины моих амбиций или высокомерия, проявленного по отношению к гостям. Спустя несколько часов после начала вечера во мне преобладало чувство недомогания, слабости во всем теле и тяжести в груди, а в горле стало снова першить.

Ожидая, пока мисс Дю Пьен освободится, я стоял спиной у стены около открытого окна, дышал свежим воздухом, не испорченным людским потом, сладкими женскими духами и мужским табаком, и следил за тем, как мистер Гилберт не сводил своих похотливых глаз с племянницы Бенедикта.

– Ох, – тяжело выдохнула Клаудия, вытирая выступившую испарину со лба. – Итан, если вы вдруг соберетесь пригласить меня на танец, то приготовьтесь получить отказ.

– Всего один танец, а вы уже в изнеможении? Потанцуем в следующий раз.

– Пока вы впустую тратили время на болтовню с Пенелопой, я успела поговорить почти со всеми в зале, – ответила она, убирая за ухо выбившуюся прядь волос. – Никогда прежде не замечала, как много возле нас ничтожных людей, не приносящих пользы.

– И не говорите. Столько верующих разродилось.

Мисс Дю Пьен не оценила моего искрометного проявления кощунства и одарила меня взглядом, полным порицания. Довольно странно было получить осуждение от человека, ни в коем виде не признающего религию.

Она строгим взглядом оглядела зал и сказала:

– Как же все это некрасиво.

– Мне тоже не нравится. На что вам жаловался Виктор?

– Лорд Абберлайн не смог посетить меня ввиду плохого самочувствия, вызванного, как я и предполагала, сибирской язвой, – ответила женщина. – Он пообещал явиться завтра. С врачами молодой человек не контактировал, пытался лечиться сам. Побоялся, что кто-то, не имеющий отношения к расследованию, узнает про склад и доложит в полицию.

– Вы сообщили ему, чем он болен?

– Нет. Виктор неприятен нам обоим, и если он сойдет на некоторое время с дистанции ради лечения, то это даст вам преимущество.

– Я думал, после случая с мужем Эбигейл вы вспомнили, что врач должен всегда говорить о вещах, представляющих угрозу для жизни.

– Запомните, что в нерабочее время врач никому ничего не должен! – сквозь зубы произнесла Клаудия, грозя тонким пальчиком. – Насколько мне известно со слов лорда Олсуфьева, вы сами не отошли от старых дел и в последний раз пообещали ему избавиться от Томаса Гилберта, убрав с дороги заодно и Виктора Абберлайна. Может теперь, когда вы узнали диагноз ненавистного юноши, лично скажете ему? Хорошо делать что-то чужими руками. Да?

– Ладно уж вам, не ругайтесь. Выпейте еще бальзама.

Вдруг в толпе танцующих на мгновение показалось раскрасневшееся лицо Анны, которая заметила нас с Клаудией, что заставило последнюю ужасно нервничать, брюзжать и сердиться.

– Рада, что у вас обоих получилось приехать на прием к Себастьяну, – сказала племянница Бенедикта, светло и приветливо улыбнувшись. – Не помешаю своим присутствием?

– Помешаете. Мы секретничаем, – проворчала моя подруга в ответ. – Не хочется, чтобы кто-то посторонний знал о наших тайнах.

– О, у нас с мистером Келлером тоже есть большая тайна! Она настолько серьезна, что Август даже перекрестился и поклялся никому не рассказывать ни малейшей детали!

– Что он сделал? Перекрестился? – переспросила мисс Дю Пьен, непонимающе сведя брови к переносице. – Неужели глубокий атеист нашел доказательства существования Бога за полгода бродяжничества?

Казалось, Анна вдруг поняла, что все мои обещания ничтожны и крест для меня ничего не значит, а Клаудия с долей нескрываемого превосходства надо мной торжествующе улыбалась и наслаждалась тем, как искусно поставила старого друга в неловкое положение.

Нужно было собраться с мыслями, выбрать правильный вариант между воспитанностью и желаниями, между манерами и возможностью высказать все, что я думал о них двоих. Разница между женщинами была лишь в том, что мисс Дю Пьен хотя бы иногда посещали трезвые мысли, чего не скажешь об Анне, у которой была только мирная идеалистическая жизнь в голове.

– Не сочтите за грубость, – ответил я, заложив руки за спину, – но вы, дамы, всегда ходите по одной натоптанной тропе, не в силах признать, что существуют другие варианты исхода событий.

– Как вам повезло, не работать с этим проходимцем, – произнесла Клаудия, обращаясь к миссис Гамильтон. – Пойду проводить вечер с умными людьми.

Врач оставила меня наедине со стесненной миссис Гамильтон, чьи пухлые красные губы побледнели и пересохли, а жилы на лбу надулись. Я надеялся, что Анна тоже уйдет, расстроенная пустым обещанием, но она продолжала стоять, слегка притрагиваясь к пунцовым щекам, и не знала, с помощью каких слов завязать разговор.

– А где ваш муж? – спросил я, утомившись бесконечным ожиданием. – Он бы не смог отпустить свою видную жену в место, где собралось большое количество джентльменов, жадных до мимолетных интриг.

– Лорд Олсуфьев показывает ему свою библиотеку. Филипп в свободное время постоянно читает, чего не скажешь обо мне. Совсем времени нет на литературу.

– Есть ли у него любимые жанры? Я мог бы кое-что порекомендовать.

– Сейчас он занят чтением книги про дистопию. До этого он читал произведения, связанные с социальным идеалом общества.

– Передайте мистеру Гамильтону, что самую правдивую дистопию он обнаружит, когда выглянет из окна. Не знаю, будет ли она интересной, но равнодушной точно не оставит, – усмехнулся я. – У вашего мужа была веская причина настолько опоздать, раз вы приехали не с ним, а со своим дядей.

– Мой муж потратил сегодня весь день на поиски пабов, в которых наша труппа могла бы давать представления и приносить хоть какие-то гроши до грандиозного успеха. Дядя пообещал познакомить меня с Себастьяном.

Женщина стала высматривать кого-то в толпе. Через несколько секунд я увидел хромого старика, опирающегося на очень тяжелую и громоздкую трость, больше похожую на декоративную кочергу.

Этим человеком оказался муж Анны. Простой, ничем не примечательный мужчина, часто участвовавший в дуэлях, судя по многочисленным ярким шрамам на шее, висках и скулах от пуль, пролетевших совсем близко. Он не пытался скрыть бирмингемский акцент, в отличие от своей супруги, и, казалось, даже гордился им, стараясь показать свою непринадлежность к напыщенным лондонцам.

Когда Анна познакомила нас и мистер Гамильтон получил от меня несколько комплиментов, касающихся его спутницы, я решил проверить, действительно ли Филипп юрист и проходил ли он практику в Германии.

Всего лишь один простой вопрос и немного приукрашенная история из жизни могли бы помочь мне разобраться в правдивости истории, рассказанной племянницей Бенедикта о своем муже.

Печальной гримасой на лице я попытался выразить свои внутренние переживания, затем опустил глаза и тяжело вздохнул.

– Вас что-то тревожит? – причмокивая, поинтересовался старик.

– Я остро нуждаюсь в специалисте с глубокими познаниями в юриспруденции. Ваша жена говорила, что вы один из лучших в этой сфере. Можете помочь?

Мужчина насторожился, в его глазах мелькнула злая тревога. От появившегося волнения у него раздулись ноздри, он начал неконтролируемо играть желваками на костистом лице.

– Конечно, – ответил мистер Гамильтон, упершись двумя руками на трость. – Какой вопрос вас беспокоит?

– Не могу вспомнить термин, на который можно опереться при обвинении… – сказал я и сделал вид, будто задумался. – Не напомните, как в Германии, где вы проходили практику, называются дела, в которых рассматривается злоупотребление правом с целью причинить вред другим людям?

– Не думаю, что термин будет сильно влиять на решение терзающей вас проблемы.

– Да, наверно, вы правы. Зачем это нужно, только зря время терять.

Мистер Гамильтон, услышав слезливую историю про недобросовестных газетчиков, желавших испортить мою деловую репутацию и распространявших компрометирующие материалы, порочащие меня и мою семью, немного подумал и посоветовал посетить полицию.

На заверения о том, что стражи порядка всячески оставляют мои обращения без внимания, неграмотный юрист дал другую рекомендацию – обратиться с заявлением в суд, не сказав, какие документы нужно будет подготовить.

Пожав Филиппу прострелянную и едва двигающуюся правую руку в знак благодарности за столь ценные советы, я, держа снифтер с остатками коньяка, вышел на улицу, чтобы покурить и подумать над вопросом: что именно замышляет семья Гамильтонов, сочиняя и недоговаривая о себе?

Никакой практики у мистера Гамильтона не было, иначе он смог бы легко распознать в моей истории шикану, употребляемую в праве Германии.

Казалось, мужчина, как и его жена, составил преувеличенно высокое мнение о себе, начитавшись книг о юриспруденции и придумав образ опытного юриста. Он не имел ни малейших представлений о выбранной им специальности, но, вопреки всему, открыл заведомо провальный бизнес в виде конторы. Отсутствие практики, профессионализма и достаточных знаний сделали из Филиппа банкрота, заставив заняться прибыльным бретерством.

Что из себя представляло семейство Гамильтонов? Двое глупцов, сведенных одним проклятьем, непоколебимо верящих в свое превосходство и ложные прирожденные способности, или настоящие мошенники, лишь притворяющиеся дураками и имеющие четкий план завладеть богатствами родственников?

Выйдя за пределы дома, я зажег сигарету, вдохнул табачный яд полными легкими и сразу же закашлял. Злость от невозможности покурить, как нормальные люди, взяла верх, и я, постукивая себя по груди, чтобы уменьшить приступы, продолжал выпускать дым изо рта. Страдал, но курил.

Кругом все было тихо, только изредка вдалеке слышался собачий лай. Повисла тихая, свежая, прохладная ночь, сквозь мглу которой пробивался слабый лунный свет, освещающий вместе с фонарями близкие фигуры слуг, заканчивающих работу в саду.

– Замечательный вечер. Нужно вновь решить чей-то конфликт, но ты же знаешь! Твой муж в любом случае все сведет на нет, – улыбаясь сказал я, затем повернул голову влево и, увидев, что кроме меня здесь никого нет, насупился и проворчал: – Ах, ну да… О чем только думаю?..

После развода меня часто посещало фантомное присутствие Шарлотты рядом, и иногда оно было настолько явственно, что мне приходилось себя сдерживать, чтобы не начать разговаривать с ней вслух и не пугать людей вокруг. Но так или иначе, после новости о ее замужестве меня начал тревожить вопрос: скучаю я именно по жене или по временам, когда забот было меньше?

Продрогнув до костей, я зябко передернулся, поднес сигарету к губам, задумчиво посмотрел вдаль и тихо вслух произнес:

– А ведь я так сильно любил тебя, Шарлотта, что даже не заметил, как ты меня всего лишь уважаешь.

Затем я сделал глоток коньяку и подумал, что мне сильно не хватает кусочка лимона, обмокнутого в сахар.

Кто-то вышел из особняка.

– Неужели серый кардинал лорда Олсуфьева не собирается восстанавливать свое славное имя? – с издевкой в голосе спросил Виктор. – Весь зал обсуждает, как некий мистер Келлер нагрубил миссис фон Крупп и не предпочел потанцевать с ней. Почему вы не захотели?

– Я предпочитаю танцевать один на чьих-то костях.

– Все эти торжества довольно скучны, однообразны, и место им в прошлом веке. Как считаете, Себастьян не слишком стар для официальных приемов?

– А вы не слишком молоды для того, чтобы быть одной ногой в могиле? – ответил я, нахмурившись, и неприязненно покосился на лорда Абберлайна. – Что вы пристали ко мне? Что вам от меня нужно?

– О, наша замечательная француженка рассказала вам о моем плохом самочувствии? Не переживайте, мое состояние заметно улучшилось по сравнению с тем вечером, когда мы осмотрели подвал.

– Ну, слава богу! Всю неделю не спал, думая, умерли вы или нет.

– Мне бы не хотелось тратить время на изжившие себя споры и пререкания. Хочу сделать вам предложение.

– Нет, спасибо. Я уже был женат.

Виктор уклончиво усмехнулся во весь рот и сказал:

– Я не так выразился. Предлагаю вам сотрудничество.

Я повернулся в его сторону, удивленный безрассудной смелостью молодого человека.

– Итан, послушайте, мои сотрудники отказываются работать, – сказал он, начав тревожно трясти меня за рукав фрака. – Отец развернул рекламную кампанию, запугав людей новостными колонками о жестоком преступнике, а теперь, как вы и говорили, люди и мистер Гилберт требуют ответов, которых нет и не будет. Мою контору уже три раза пытались поджечь, отчего работники бастуют и увольняются!

– Почему вы считаете, будто мне есть до вас дело? Вашего отца не волновала дальнейшая судьба моей семьи после того, как он, подделав документы и заплатив высокопоставленным личностям, отобрал театр у моей семьи, – грубо ответил я и сердито отдернул руку. – Сейчас там, вместо образовательной культуры и многолетней сцены, помогавшей пережить многообразие судеб, фабрика по производству обоев! Уничтожая последние места просвещения, вы способствуете духовному упадку человечества, уже взявшего курс на образ жизни потребителей.

Лорд Абберлайн, судя по выражению лица, ничего не понял из всех моих попыток что-то донести и молчал, вылупив свои бестолковые глаза.

– Я поговорил с отцом, – произнес молодой человек с явным сожалением в голосе. – Не в моих силах было как-то повлиять на него много лет назад, но…

– Сказал человек, оставивший меня без работы и своровавший из моего пустого дома все улики, пока я искал по всему Лондону жену, захотевшую оформить развод. Так и веет благородством.

– Но вы могли остаться и зарабатывать на делах членов клуба, отказавшихся иметь дело со мной!

– Если бы мною выполнялись только их заказы, то в клубе лорда Олсуфьева остался бы он сам, я и мисс Дю Пьен, – сказал я и добавил: – Ладно, Виктор, бессмысленно распинаться перед вами. Говорите, пока я пью коньяк.

Как только он открыл рот, произнося первое слово, я одним глотком допил весь снифтер, протянул его в руки впавшему в ступор лорду Абберлайну и собрался возвратиться обратно в особняк.

– Есть подозреваемый! – рявкнул сыщик. – Гэри Флинн!

– Ярый женоненавистник, пойманный мной и мистером Гилбертом пару лет назад за продажу подпольных лекарств? Бред сумасшедшего.

– Что вас опять не устраивает?

– Насколько мне известно, жулик до сих пор находится за решеткой.

– Но горожане постоянно упоминают его имя в пабах Уайтчепела.

– Часто вы слушаете жителей, чьи разговоры заканчиваются на воспоминаниях о прошлом? В свое время из-за мистера Флинна умерло несколько капиталистов, и он стал народным героем для рабочих, – ответил я, взял небольшую паузу и хмыкнул от пришедшего в голову плана. – Вот что я вам скажу, Виктор, неподалеку от места, где мне приходится коротать одинокие ночи, есть рынок. Там держит лавку очень подозрительный мясник. Часто срывает свой гнев на покупателей, молчалив, все время озирается по сторонам, когда уходит в подвал разделывать туши, и лицо у него злое. Сходите, проверьте. Он всегда стоит там, остальные овощи да фрукты продают, не ошибетесь.

Лорд Абберлайн приободрился, выпятил вперед грудь и чванно откинул голову, отчего его фигура приняла очень вызывающий вид. Юноша пытался держаться с напускным достоинством, но я все равно видел, как его тонкие, острые пальцы подрагивали, а плечи слегка поднимались кверху, втягивая в себя шею.

– Благодарю вас, раскаиваюсь и прошу прощения за поступок моего отца, – сказал молодой человек, вежливо поклонившись. – А также за то, что ограбил вас год назад.

– Фу, как неправдоподобно.

– Вы приглашали миссис Гамильтон на танец? Получали вызов на дуэль от ее мужа? Несколько джентльменов, бывших военных, уже готовы к поединку.

– Нет. Советую сразу передать дело своему адвокату и не пытаться стреляться с ее мужем. Во-первых, потому что эта дама не стоит чьей-то жизни, а во-вторых, Филипп, судя по его внешнему виду, профессиональный бретер.

– Мистер Гамильтон постоянно ходит следом за Анной. Он намеренно провоцирует меня весь вечер, зная, как сильно мне хочется потанцевать с его безумно красивой женой!

– Я вас предупредил, Виктор. Будьте уверены, что рука Филиппа, имеющего такую трость, не дрогнет при выстреле, – ответил я, взявшись за ручку двери, и уже через плечо сказал: – Да, кстати. Никто не должен знать, что мистер Брандт сегодня на приеме. Надеюсь, мы друг друга поняли.

Мои советы всегда были практичны, логичны и точны, но не все любили к ним прислушиваться и считали их своекорыстными. Вероятно, так посчитал и лорд Абберлайн, который все-таки станцевал с Анной, проигнорировав рекомендации, данные мной от чистого сердца.

Я разговаривал с лордом Олсуфьевым о письме, найденном слугами при входе в особняк, когда между Виктором и Филиппом возникли разногласия. Не хотелось наблюдать за тем, как лорд Абберлайн в который раз будет страдать от своего маленького ума и неумения внимать чужим советам, поэтому я, узнав, что Клаудия недавно ушла с приема из-за плохого самочувствия, решил последовать ее примеру, но не успел.

Вдруг музыканты перестали играть, и люди, мгновенно забывшие про танцы, заинтересованно собрались полукругом около сильно разругавшихся Виктора и Филиппа. Мистер Гамильтон бросил в своего оппонента перчатку, однако лорд Абберлайн не спешил ее поднимать и привычно не сводил с соперника пронизывающего взгляда.

Муж Анны оказался не из робких. Вены на лбу и шее старика вздулись от напряжения, лицо покраснело, но сам бретер, готовый броситься на Виктора, молча продолжал ждать его решения, пока самодовольная дама, за которую предстояло стреляться, едва сдерживала смех.

– Виктор, простите мистера Гамильтона, – промямлил, побледневший Бенедикт, как только юноша поднял с пола перчатку. – Он склонен к бурным эмоциональным вспышкам и часто неправильно трактует поведение окружающих! Не превращайте простое недопонимание в кровавую стрельбу!

– Я отправлю секунданта. Им должен быть человек новый и беспристрастный, – ответил сыщик, украдкой глядя на меня в толпе. – Во всяком случае, Филипп, с вами свяжутся.

Растолкав гостей и ни с кем не попрощавшись, я в растерянности покинул официальный прием, ведь у меня совсем не было желания тратить время на переговоры, подготовку места для проведения поединка, и становиться секундантом Виктора. Да, можно было отказаться, но Бенедикт, как обычно, будет надеяться на мои навыки дипломатии и не простит, если не удастся предотвратить кровопролития.

Прогуливаясь по тускло освещенному электрическими фонарями саду, я вскрыл конверт, на котором было написано мое имя.

«Si vous refusez de vous battre avant le début du combat, alors le combat n’est vraiment pas le vôtre[5].

Monsieur Brand[6], мне очень лестно, что вы заинтересовались убийством, в отличие от бобби из Скотланд-Ярда. У вас нет чувства, которое гложет изнутри? Им являюсь я – адская машина, механизм сегодняшнего дня, избавляющий от сорняков, которые никогда не станут плодоносными деревьями.

Запомните: я удушу одного, а слух распустится о десятерых».

Преступник предпринял очередную несчастную попытку набить себе цену. Вот только ему было неведомо, что мучения у меня вызывала лишь невозможность по-человечески выкурить сигарету.

Тем не менее внутренний голос подсказывал не отправляться домой, отдыхать на холодном тюфяке, а держать путь прямиком в Уайтчепел, забрав из Бедлама мисс Дю Пьен, но, как оказалось, заезжать за ней было необязательно.

Женщина сидела на угловом парапете небольшого фонтанчика и придерживала руками склоненную к коленям голову. На враче до сих пор было надето ее ненавистное платье, в то время как ее излюбленный костюм вместе с бальной маской скомкано лежал рядом.

– Клаудия, нас ждет работа, – сказал я и потормошил ее за плечо, – приходите в себя.

– Итан, какая ра… работа?.. – промямлила она, слегка покачиваясь, после чего достала карманные часы из пиджака. – Два часа ночи!

Старая подруга склонилась вбок, чтобы посмотреть на меня, и стала закатывать глаза, пытаясь уснуть. Я устало выдохнул, следя за тем, как женщина едва не падала с парапета, затем потрогал воду в фонтане. Она была ледяной.

– Я… никчемный мистер Бранд! – пародируя меня, бубнила мисс Дю Пьен, пока я убирал ее костюм, чтобы он не намок. – Самый главный скупердяй Лондона, которому плевать на тех, кто ему помогает, и который всю прибыль с дел забирает в свой бездонный к… арман!

– Вы закончили?

– Нет! – ответила Клаудия и подскочила, едва устояв на ногах. – Мне тоже хочется, чтобы мое имя писали в газетах, но в этом городе уже есть один Итан Брандт!

– Все?

– Да! – воскликнула она, грозно махнув рукой.

Я легонько толкнул ее в грудь, и врач, потеряв равновесие, перевалилась за парапет в холодную воду. Женщина полностью намокла, однако быстро пришла в чувство, а ее разум немного посветлел.

Она с большим трудом поднялась на ноги и начала судорожно подбирать потяжелевший подол платья.

– Вернитесь к лорду Олсуфьеву и приведите себя в порядок, – сказал я. – Встретимся у вашего экипажа. Ночь обещает быть томной.

Глава 15

Мы долго блуждали по темным, неосвещенным, слякотным улицам Уайтчепела, прежде чем столкнулись со всполошенным патрульным, спешившим в ближайший полицейский отдел, чтобы сообщить о втором убийстве.

Тело лежало на Хэнбери-стрит во дворе покосившегося, покрытого заплатами дома, из окон которого робко выглядывали разбуженные рабочие, одетые в донельзя изорванные и испачканные лохмотья.

– Наступит ли день, когда я смогу отдохнуть? – причитала мисс Дю Пьен, расталкивая перед собой людей, столпившихся вокруг трупа. – Как будто мне приятно копаться в теле портовой девки, нежели танцевать!

– Клаудия, я тоже болен и устал, но вы, как древняя старуха, ныли без умолку всю дорогу. В ваших глазах, несмотря на весь выпитый алкоголь, не было ни единой капли энтузиазма для вальса с очередным напомаженным джентльменом.

– Не вам знать, какие переживания мне приходится глушить спиртом, – буркнула она в ответ. – Хм, надеюсь здесь еще кому-то плохо, кроме меня.

Ноги врача слегка заплетались, из-за чего она несколько раз наступила в грязь, запачкав низ брюк и вычищенные ботинки. Увидев пятна, женщина громко ахнула и опять начала ворчать. Делала она это всегда забавно, иногда активно жестикулируя и не один раз случайно ударяя по лицу шедших мимо нее прохожих.

– Всем разойтись! – воскликнул полицейский, не пропуская мисс Дю Пьен. – Здесь не на что смотреть!

– Это тебе здесь не на что смотреть, щенок! – ответила врач и пригрозила ему пальцем, продолжая уверенно идти к телу. – Я повидала такое, что никому в кошмарах не приснится, и обезображенный труп продажной девки – это самое безобидное!

Молодой полицейский, напуганный ночным убийством и сбитый с толку бесстрашием маленькой женщины, не смог сопротивляться и полностью отдал расследование в наши руки, когда я представился.

– Она мертва, – сказал патрульный. – Проститутку убили.

– О, я вижу. Это буквально единственный возможный вариант случившегося. Полиция проявляет чудеса дедукции, впрочем, как и всегда, – ответил я, не сводя глаз с фотографа рядом с жертвой. – В котором часу было обнаружено тело?

– Час назад наткнулись, около пяти утра. Сколько до этого пролежала – бог знает. В квартале пропал свет ближе к девяти вечера, а у меня потух свой фонарь. Пришлось искать кого-то со спичками.

– Вы уходили на некоторое время с закрепленной за вами территории?

– Да, отсутствовал примерно около двадцати минут, пока не нашел неподалеку другого констебля. Затем вернулся и до пяти утра спокойно работал. Все было тихо.

– Кто нашел женщину?

– Здесь, если пройти вверх по улице, находится паб, принадлежащий главе местного синдиката. Один из его представителей спрашивал меня, не попадалась ли мне на глаза прогуливающаяся проститутка? Он выглядел взволнованным и сильно расстроился, когда я ответил отрицательно и прогнал его. Прошло совсем немного времени, прежде чем он вернулся и сообщил, что обнаружил растерзанное тело во дворе дома.

– Где бандит сейчас?

– Сказал, что пойдет в паб и оповестит о случившемся своего шефа. Скоро сюда приедут другие полицейские с санитарной тележкой для перевозки трупа, можно попросить сходить за ним.

– Отправьте их и впредь никогда не отпускайте очевидцев до полного выяснения обстоятельств.

Мужчина кивнул и остался ждать своих коллег, а я подошел к Клаудии, сидящей около бездыханной проститутки. Мне не хотелось ее отвлекать, поэтому, ожидая, пока женщина закончит осмотр и сама начнет говорить, я пытался подслушать перешептывания жильцов, вышедших из соседних домов.

Кто-то говорил, что профессия убитой подразумевала такой печальный конец, и жалеть здесь некого, кто-то ужасался, но не от вида жертвы, а от неизвестности перед личностью преступника, кто-то обвинял полицию в бездействии. Все, что они обсуждали, было бессмысленным, шаблонным и не несло ни капли пользы.

Интересные слова произнесла незнакомка на втором этаже из единственного открытого окна во всем доме. Она переговаривалась с кем-то в комнате, перевесившись через подоконник, и довольно громко обмолвилась, что некто последний раз видел жертву в сопровождении мужчины.

Когда я поднял голову наверх, чтобы увидеть, куда стучаться после обмена информацией с мисс Дю Пьен, женщина сразу захлопнула раму и занавесила шторы, будто испугалась, что сказала то, чего не следовало.

– Прошло не больше пяти часов с момента смерти, – наконец промямлила Клаудия, едва справляясь с тяжелым похмельем. – Трупное окоченение распространилось на мускулатуру лица, шеи и уже проявляется на конечностях. Тело холодное. Смерть наступила от точно такого же разреза, каким была убита миссис О’Ши.

– Вы много выпили и ошиблись, – ответил я, присев рядом с ней на корточки. – Гибель произошла по другой причине.

– По какой же?

– У нее небольшие полосчатые кровоизлияния в глазах, а на участке шеи, не затронутом предметом преступления, видна синюшная горизонтальная борозда, что говорит о предварительном удушении. Также имеется глубокая ссадина на лбу.

– Если вы еще скажете, чем ее задушили, то я куплю вам пинту пива.

Я задумался и снова, более внимательно, осмотрел верхнюю часть жертвы.

– Что же, пиво мне не особо нравится. Жду с вас ирландский виски, – ответил я и кончиками пальцев осторожно снял с платья, в области груди, длинные ворсинки. – Пропавший шарф стал приговором для этой дамы.

– Может, вам будет продуктивнее работать одному?

– Не расстраивайтесь. Все делают ошибки, – сказал я и по-дружески похлопал врача по плечу. – Убийца с силой ударил мисс Бернс лбом о забор, повалил на землю и принялся душить шарфом, затем перерезал горло.

– Зачем резать горло трупу?

– Отличительный знак, чтобы полиция точно знала, кто виновен. Вопрос в том, кто был с мисс Бернс? Клиент? Знакомый? Она добровольно пошла с этим человеком и не звала на помощь констеблей.

– Не буду даже спрашивать про то, как вы узнали, что сегодня в Уайтчепеле собирались кого-то убить и что с мисс Бернс кто-то был.

Я тихо рассмеялся и повернулся в сторону скопившихся вокруг бездельников – наверняка некоторые из них могли знать убитую и могли рассказать что-то про нее, если спросить напрямую. Больше всего меня интересовали распущенные мужчины, которые постоянно пользовались услугами дам легкого поведения.

– Вот он! – воскликнула одна из работниц, показывая на пьяницу, проходящего мимо двора. – Разбалтывал всем, что развязал язык убийце Сьюзен!

Трое крепких парней подбежали к потрепанному старику, схватили его и бросили мне под ноги. Он начал неразборчиво возмущаться, бить кулаком по земле, пытаясь подняться, в итоге вцепился в мои черные лаковые туфли и стал истошно кричать, как обычно делали все люди, перебравшие с алкоголем.

Жалкое и неприятное зрелище, особенно когда осознаешь, насколько же здесь оглупевший народ, загнанный в рамки мутировавших морали и нравственности, который не желал видеть истинный путь. Настолько страшно, что не смешно, оттого, что таких людей большинство.

– Вы!.. А-а-а! – осипшим голосом заорал бедняк, сильнее сжав пальцы. – Она так громко кричала: «Не-е-ет!».

– Уберите его, – попросил я, скривившись и надеясь, что вечерний ужин незнакомца не вылезет наружу. – Кто-нибудь, находящийся в трезвом уме, может рассказать об убитой?

– Я могу! – воскликнула краснощекая, пухлая женщина. – Меня зовут Лили Флетчер. Я последняя, с кем общался Джоэл, пока не нажрался, как свинья.

Она сказала, что поздно вечером болтала со Сьюзен Бернс, поделившейся по секрету о полученном ящике благотворительности и попросившей не говорить об этом главарю банды, однако ему кто-то разболтался, и он потребовал немедленно принести половину от того, что получила мисс Бернс, пока она все не растратила. Жертвы долго не было, поэтому было решено отправить за ней нескольких бандитов.

Через час за выпивкой зашел Джоэл Уэйд. По словам Лили, обычно мужчина приставал ко всем дамам, много говорил и выдавал из себя пошлые, грубые шутки, но сегодня он сидел в полном одиночестве и долгое время распивал всего один стакан джина.

Мужчина, после трудных попыток миссис Флетчер вовлечь его в разговор, поделился историей о том, как он в ночи решил посетить туалет и услышал приглушенное женское «Нет!», а затем глухой удар о забор. Когда Джоэл заглянул в крохотный зазор между дворами, то ничего толком не смог рассмотреть из-за выключенного света и, увидев, что кто-то выглядывает из окна жилого дома с фонарем, пошел пить в паб, посчитав, что женщине помогут.

– Мисс Бернс носила шарф? – спросил я.

– Да, красный, – ответила Лили. – Он был на ней сегодня, как обычно.

– Кому-нибудь еще что-то известно о благотворительности миссис Белл?

– Пока ящики получали только те, кто делал аборты, – ответил молодой, но уже морщинистый, парень, чье дряблое лицо было измазано углем. – Беатрис пообещала начать раздавать их нуждающимся на днях.

– Не смейте принимать благотворительную помощь, – громко сказал я и окинул взором присутствующих, убрав руки за спину. – Все собранные вещи инфицированы сибирской язвой.

– Ваше тело будет покрыто некротическими струпьями, – продолжила мисс Дю Пьен, отойдя от мертвого тела женщины, – повысится температура, начнутся головные боли, сопровождающиеся слабостью. Если гнойное воспаление расположится на лице, то повысится вероятность смерти от удушья, вызванного сильным отеком.

Выслушав наше предупреждение, кучка калек подозрительно переглянулась между собой и сделалась серьезной, агрессивно настроенной.

– Вы врете! – воскликнула за спинами старуха, грозя пальцем. – Те, кому помогли, не больны!

– Зачем нам говорить неправду? – поинтересовался я. – Беатрис специально раздала несколько незараженных ящиков, чтобы получить огласку.

– Потому что вам, аристократам, всегда всего мало! Вы не побоитесь отобрать последнее у простых рабочих, на чьих плечах держится все производство в этой стране!

– Ради бога, делайте, что хотите, – ответил я, – но помните, что простым рабочим проще попасть к патологоанатому, чем к терапевту.

Клаудия принялась оправдываться, пыталась вразумить обезумевших от бедности людей, готовых принять хоть инфицированные вещи, лишь бы сэкономить побольше денег. Но у нее ничего не вышло. Слова врача только усиливали вражду нищих.

– Мисс Дю Пьен, не тратьте свои силы на попытки убедить наивных болванов, – сказал я, отводя расстроенную женщину в сторону от раздраженных людей. – В любом случае, мы их предупредили, а решения они пусть принимают сами. Пока я опрашиваю жителей дома, попросите полицейского разогнать эту толпу отребья. Он ожидает телегу у дороги.

– Будьте осторожны, Итан. В квартирах этих варваров хранится масса опасностей, особенно для человека, одетого в дорогой фрак.

Обойдя дом и войдя внутрь, я пошел на третий этаж, ненароком оглядываясь по сторонам. Здесь, в вонючем скопище, можно было ожидать чего угодно, и стоило внимательно следить за всем, ведь никогда не угадаешь, когда к твоей спине подставят острый нож.

Лестница скрипела, казалось, прогнила изнутри. Я осторожно переступал со ступеньки на ступеньку, боясь провалиться в подвал. Давнишняя вонь от сырости, смрад и едкий старческий запах немощи со скорой кончиной забили мне легкие, и я поспешно закрыл нижнюю часть лица шарфом, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить вдыхаемое зловоние.

– Кто там? – донеслось из квартиры, когда я постучал. – Уходите! Мы ничего не знаем!

– Ну да, ну да! Соседи! Как в чужие гости ходят любовники – это все видят, а как убийца орудует под окном, так никто ничего не слышал и не знает. Мое имя Итан Брандт. Частный детектив. Вы обмолвились, что знаете человека, который видел преступника. Это так?

Дверь открыла сухая старуха, глуховатая на оба уха, отчего мне пришлось повторять слова по несколько раз подряд. Вопросы, касающиеся ее имени, она не расслышала или просто не захотела на них отвечать.

В полупустой каморке одиноко стоял стол с двумя стульями, на один из которых незнакомка села и продолжила штопать мужскую рабочую рубашку. Чуть левее от запыленного окна находилась самодельная кровать с причмокивающим, дремлющим, мерзнущим стариком, укрытым несколькими пледами, а в небольшом осыпавшемся камине догорали литературные труды известных писателей.

Немолодая женщина, заметив, что последняя книга почти истлела, отложила иголку с ниткой в сторону, без капли сожаления вырвала пару страниц из единственного оставшегося тома и подкинула их в огонь.

– Присаживайтесь на второй стул, – сказала она, снова садясь за работу, – только у него сломана одна ножка.

– Спасибо, но я еще не настолько отчаялся.

Она печально усмехнулась.

– Главарь Гончих будет злиться. Это уже вторая убитая проститутка из его паба с начала месяца.

– Кто видел преступника? – спросил я, остановившись напротив окна.

– А? – переспросила она и слегка наклонилась ухом в мою сторону.

– Спрашиваю, где человек, который может описать убийцу?

– Так вон лежит, на кровати. Муж мой.

Старуха подошла к нему и прикоснулась к плечу, чтобы разбудить. Вмиг старик бодро подскочил, оттолкнув жену в сторону, быстрым движением достал из-под подушки ножик, схватил меня за горло и с силой повалил на пол, замахнувшись оружием.

Женщина закричала, пытаясь оттащить его и попутно объясняла кто явился в их дом. Ни зонта, ни пистолета со мной в этот раз не было.

– Старый дурак! – вопила незнакомка, вцепившись в руку мужа, сжимающего нож надо мной. – Убьешь человека из высшего класса, главарь проломит тебе голову! Это детектив!

– Высший класс? – непонимающе переспросил он. – Ищейка?

Бандит осмотрел меня, увидел дорогой фрак, смертельно перепугался, прокрутил нож в руке, убрав в ножны, и помог мне встать, лепеча слова прощения.

– Это вы сейчас бродили с врачом вокруг трупа? – спросил старик, почесав место на шее, где виднелась татуировка банды Гончих. – Прошу прощения за нападение. Времена сейчас такие, каждого за убийцу считаешь. Хотя я и сам такой же. Ха-ха. В прошлом.

– Ваш шеф запрещает нападать на богатых людей? – спросил я, поправляя воротник рубашки и выбившиеся из прически волосы. – Глупый человек. Такую золотую жилу теряет.

– Новый главарь возглавил банду в начале лета. Он запретил грабить аристократов и смотреть в сторону зажиточных районов. Сказал, что нам следует забыть про вымогательства. Теперь мы добиваемся уважения не через насилие, а, главным образом, через бутлегерство и ростовщичество. Если шеф узнает, что какой-то джентльмен или дама пострадали по вине одного из членов банды, то наказывают всех. Грабеж и другие преступления сильно влияют на обеспечение защиты мистером Гилбертом.

– В полиции, видимо, поняли всю трудность простого дельца, вынужденного содержать маленький паб в неудачно расположенном месте, и всячески сочувствуют его беде.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся незнакомец, чуть не подавившись водой, – хорошо сказано.

– Оставим деяния вашего главаря на совести полиции. Как выглядел убийца Сьюзен Бернс?

– У него э-э-э… В общем, на голове у него мешок, – сказал мужчина, задумчиво почесав затылок. – А поверх надет цилиндр.

– Мешок?

– Да, такой… Хм… Как из-под картошки. Еще на нем был дорогой кожаный плащ, ясно, что приятель девчонки не отсюда.

– На улице было темно, как вы смогли так хорошо рассмотреть его?

– А что его рассматривать-то? Я выглянул вместе с лампой. Он тут терся прямо под окнами, видимо, прятался и нам всем спать мешал своим шорохом, поэтому я его прогнал. Слушайте, да мало ли чудиков в нашем городе? Я, когда напьюсь, и не такое на себя напялю. Бернс там в кустах где-то валялась, у забора, ее было не видно.

Старик улыбнулся, обнажив прогнившие зубы, поднял чашку вверх, будто собираясь выпить за меня, и прилег на кровать, укутавшись пледами. Тем временем женщина не проронила ни слова, продолжая тихонько штопать.

– Вам больше ничего не известно? – спросил я, следя за двором из окна.

– Нет. Возможно, главарь отправил своих подручных на поиски Сьюзен, они скажут, где искать его. Он знает все про всех в своей банде. Особенно про проституток.

– Искать не придется. Они уже на месте, – ответил я, завидев трех коренастых, стильно одетых мужчин около места преступления, разговаривающих с констеблем и Клаудией. – Спасибо вам за сведения.

Банда Гончих преобразилась под управлением нового главаря. Из простых, грязных, дурно пахнущих маргиналов, составляющих большинство синдикатов, с атипичным оружием в руках они превратились в ухоженных людей с напомаженными волосами, одетых в твидовые пальто, под которыми были шерстяные костюмы. Вместо ножей бандиты теперь держали трости и весь подпольный бизнес бедных районов.

От обычных джентльменов их отличали лишь отсутствие головного убора и татуировка на шее, какая была у старика.

– Ох, боже правый! Друзья, сегодня настал тот день и тот час, когда нам с вами крупно повезло. Помимо лорда Абберлайна, дело ведет мистер Брандт, пошатнувший влияние банды Олдрижских Дьяволов! В самом деле, я думал, что ваше возвращение – обывательские слухи и сплетни, – воодушевленно сказал крупный мужчина, протянув руку, чтобы поприветствовать меня. – Главарь банды Гончих. Приятно познакомиться.

– Как к вам можно обращаться? – я пожал его кисть, уловив запах цветочного одеколона и подметив, что кожа у мужчины желтушного цвета.

– Не имеет значения. Вы расследуете убийства моих девушек?

– К сожалению.

Он рассмеялся вместе со своими подопечными и, подойдя чуть ближе, шепотом сказал:

– Послушайте, мистер Брандт, пока констебли с мисс Дю Пьен грузят тело, я хотел бы вам кое-что предложить. Прошло меньше месяца, а мы уже потеряли троих человек. Двух проституток и одного посыльного.

– Как погиб ваш посыльный? – я перебил его.

Он, видимо, понял, что если сейчас расскажет мне, как Виктор безжалостно бросил нож в шею бандита, то я начну спрашивать о деталях преступления и месте, где оно произошло, тем самым узнаю про подвал, зараженные вещи и про грандиозный план миссис Белл по избавлению города от нищих.

– Уайтчепельский мясник не причастен к убийству моего посыльного. Его смерть – не ваше дело. Меня беспокоят мои девочки. Не сомневаюсь в вашей заинтересованности в деньгах, поэтому предлагаю найти кого-нибудь из моих ребят, когда вы определитесь, сколько будут стоить ваши услуги за предоставление преступника мне на растерзание.

– Я свободен завтра с утра.

– Нет, завтра с утра нужно будет заняться погребением, как положено. Можно после полудня.

– Впервые слышу, что женщину такой низкой профессии будут хоронить где-то не на окраине. Хотите поставить памятник? Для чего?

– Какое же тогда будет перерождение и другой мир? – возмутился главарь банды. – Разгневанная душа будет вечно блуждать здесь.

– Не существует никакого перерождения, – ответил я, покачав головой. – Умер, сгнил. Все.

– Ваша позиция неверна, но имеет право на существование. Переубеждать конкретно вас у меня нет никакого желания, – сказал мужчина, доставая из кармана жилета часы. – Что же, джентльмены, нам нужно срочно вернуться обратно в паб. Все ждут крупье. Мистер Брандт, надеюсь встретиться с вами завтра.

– Может быть, вы расскажете, как подручный нашел тело? – спросил я вдогонку. – Видел ли он кого-нибудь странного в ночи?

– Все будет при встрече, детектив. Всего доброго.

Когда бандиты покинули двор, ко мне вернулась мисс Дю Пьен, слегка откашлялась и тихо поинтересовалась, не является ли главарем Гончих бывший офицер Дэвид Баррингтон? Я пожал плечами, но согласился с ее предположением.

Уже почти десять лет, со дня моего вступления в клуб, о мужчине никто не вспоминал. О личностях, покинувших клуб, говорили либо хорошо, либо ничего, кроме исключительной правды, если они оставались в живых. В свое время Дэвид слыл очень религиозным человеком, печатал брошюры, самостоятельно расклеивал их по городу, имел довольно острый ум и умел заработать при любых обстоятельствах. Я был скудно наслышан про мистера Баррингтона от лорда Олсуфьева, но никогда не встречался с ним лично.

Себастьян как-то рассказывал, что Дэвид, после окончания военной службы, стал владельцем шелковой фабрики, на которой через несколько лет произошел пожар, полностью уничтоживший здание и машины внутри. Оставшись почти без средств к существованию, изгнанный из клуба и не желавший медленно умирать в работном доме, мужчина начал чеканить фальшивые монеты, был пойман Виктором, но чудом избежал наказания.

По-видимому, мистер Баррингтон понял, какой золотой источник можно создать, возглавив одну из влиятельнейших банд Лондона и чуть сменив ее спектр направленностей на более дружелюбный, теневой подход. Самым сложным в этом деле было добраться до вершины иерархии, стать мозгом там, где его отродясь не было, с чем Дэвид успешно справился.

– Для чего они приходили сюда? – спросила Клаудия.

– Убедиться, что дело ведет еще кто-то, помимо лорда Абберлайна. Кажется, нашему маленькому другу осталось совсем немного времени.

– Устроим банкет по случаю? – отшутилась врач, тотчас схватилась за голову и, болезненно зажмурившись, сказала: – М-м-м… С вашего позволения или без него, я отправляюсь в Бедлам. Нужно поспать хотя бы несколько часов, прежде чем осматривать труп.

– Проехаться с вами? Вдруг вам станет хуже?

– Вам так не идет, когда вы пытаетесь строить из себя джентльмена, – ответила женщина, добродушно прищурившись. – Сами на себя не похожи.

Глава 16

Вернувшись в квартиру, я сел на подоконник с чашкой пустого чая и долго размышлял над вопросом, присутствовал ли преступник на вечере?

Искать следовало либо среди сильно опоздавших, либо среди тех, кто не посетил дом лорда Олсуфьева, кто имел возможность подкинуть письмо, кто был осведомлен и уверен, что я буду среди гостей.

Еще немного поразмыслив, вспомнив, что после полуночи приехал только муж Анны, мне пришлось выставить на первый план предположения об отсутствии убийцы на вечере. Во-первых, Филипп, как выяснилось ранее, являлся простым бретером. Возможно, он владел юридической конторой, но деньги зарабатывал, стреляясь на дуэлях, заменяя одного из противников. Насколько мне известно, дуэльный кодекс допускал это. Во-вторых, имелись ли у него хирургические знания? Может быть, однако, правая рука мужчины находилась в нерабочем состоянии, а как известно, резаная рана на первой жертве была нанесена правшой. В-третьих, он приехал в Лондон чуть больше недели назад, откуда ему знать о мистере Фицджеральде, отключавшем свет в местах преступлений? В-четвертых, нужно посетить мистера Гилберта и спросить, когда он доставит на допрос миссис Белл.

В квартире стало душно, я приоткрыл окно. Погода с каждым днем становилась все невыносимее.

Обделенные люди в моем районе часто плакали под сильным непрекращающимся ливнем, а темные тучи, смешанные с дымом из заводских труб, грузно осели над столицей.

Все вокруг стало каким-то угрюмым, неродным, и от одного вида мглистой неприветливой улицы хотелось запереться дома, спрятавшись под теплым одеялом. От мысли, что до всех назначенных мест придется идти пешком под дождем, становилось еще тоскливее.

– А ведь вы, Итан, были таким весельчаком год назад! – вслух произнес я, задумчиво рисуя пальцем на запотевшем окне. – Откуда в вас появилась такая хандра? Наверно, передалась из писем вашего брата, ведь они были полностью ею пропитаны.

В дверном замке повернулся ключ, отчего я недовольно закатил глаза, допивая остатки чая.

– Мистер Брандт, вы совсем оглохли? С кем вы разговаривали? С самим собой? Ай, неважно! Не удивлюсь, если вы тронулись умом от всего того, что с вами произошло за этот год, – заявил арендодатель. – Опять сидите на подоконнике?! Слезайте немедленно, здесь все на одном честном слове держится!

Жозеф Блер был странным, невероятно высоким и нервозным мужчиной, который категорически отказывался носить любые головные уборы. В прошлом, в моменты душевного беспокойства, он теребил шляпы и быстро приводил их в негодность.

Впавший в маразм старик должен был прийти за деньгами завтра, но почему-то решил наведаться сегодня.

– Мистер Блер, сегодня, вроде как, не день оплаты за жилье, – ответил я, слез с подоконника и начал искать деньги по карманам пальто. – Вы должны были предупредить меня о своем приходе.

– У меня была возможность приехать вчера, в начале месяца, когда угодно! – воскликнул он, взмахнув руками. – У вас всегда должны быть сбережения на непредвиденные обстоятельства. Мало того, что квартира пустовала без вас почти полгода, так вы теперь еще и платить отказываетесь? Я требую оплату за все время вашего отсутствия!

Я промолчал, стоя спиной к мистеру Блеру, затем сжал в кулаке последние найденные в кошельке шесть фунтов.

– Денег нет, – коротко ответил я, убирая бумажки обратно в пальто. – Вы приехали зря.

– Что!? – возмутился Жозеф. – Хотите, чтобы я вас выселил?

– Выселяйте. Попробуйте потом найти еще одного отчаянного человека, готового мириться с вами, соседями и непотребной обстановкой в комнатах за баснословную плату. Я живу здесь только потому, что другие боятся меня, моей бедности и не хотят рисковать.

Моим искреннем желанием был скорый уход арендодателя, но, похоже, мистер Блер совсем не собирался этого делать.

Медленно, громко стуча каблуками ботинок по деревянному, рассохшемуся полу, он обошел все сдаваемое помещение, осмотрел его и, как обычно, стал обвинять меня в появлении крыс, которых я, как только вселился, старался травить. За время моего долгого отъезда их количество увеличилось, а справиться с ними сейчас не было не единой возможности.

Отнюдь не моя вина была в набегах грызунов. Вредная соседка миссис Эдинг, помимо воровства моей корреспонденции и занятий инквизиторским делом на досуге во дворе нашего дома, таскала к себе в комнаты выброшенные вещи с помоек. Однажды я предложил ей заплатить за доступ в ее квартиру и лично вынести весь сгнивший хлам из комнат, но в ответ получил лишь несколько раз клюкой по спине.

Жозеф еще немного походил, поправил покосившуюся картину на стене, провел рукой по мебели, пробубнил что-то невнятное про пыль и, наконец, ушел, пригрозив явиться за деньгами завтра.

Вместо того чтобы оплатить аренду, я решил отправить большую часть смешных грошей в Бостон. Вдруг мой брат не отвечает из-за нехватки средств? Вдруг что-то случилось с папой и теперь Мишель не в состоянии работать?

В отделении банка несколько человек обсуждали недавние новости о неуловимом преступнике и то, как каждый встречный подозрительно щурил глаза, провожая взглядом прохожих, пытаясь выявить загадочного убийцу. Я представлял, что будет написано в газетах, когда до них доберется новость о втором найденном трупе сегодняшней ночью, и какие домыслы приведут журналисты, имеющие поразительно яркую фантазию.

– Второе убийство за месяц! – шептались молодые девушки передо мной. – Мой муж приказал мне после шести вечера не выходить на улицу и сидеть дома. Боится. Вдруг этот человек не только ночных бабочек убивает?

«Ха, слухи распространяются быстрее, чем главный редактор готовит текст к публикации, не так ли, мистер Брандт?» – подумал я и усмехнулся, чем вызвал смятение у юных леди, повернувшихся ко мне.

Они, наверно, решили, что я с насмешкой отнесся к их настороженности, но объясняться перед ними было глупо, поэтому я отвел глаза в сторону, смущенно откашлялся и извинился.

– А какой самосуд творится на улицах! – продолжила девушка. – Доходит до того, что начали избивать врачей с саквояжами и людей с обычными свертками в руках!

– Кошмар. Говорят, что комиссар Скотланд-Ярда хочет назначить вознаграждение за поимку убийцы или минимальную информацию о нем, так со всех уголков города начали приходить люди, беспочвенно обвиняющие невиновных и тех, кто им неугоден. Слышали новость о лорде Абберлайне и его проклятой конторе? Они обвинили помощника учителя математики из местной школы, которого час назад нашли в удавке в собственной комнате!

– Боже, не мистер Джонсон?

– Он самый.

Может быть, не стоило подставлять Виктора, чьи дела шли из рук вон плохо даже без моего вмешательства? Оставить ли его в покое и рутинно трудиться самому, отсчитывая со стороны, сколько дней осталось молодому человеку? Мешаясь под ногами, не разозлю ли я людей, а именно миссис Белл и главаря Гончих, нацеленных отомстить за свое дело и подопечных? События продолжали осложняться, а я продолжал беспокоиться о том, как в клубке повязанных между собой людей случайно не навредить самому себе.

Ливень закончился. Вместо него начали досаждать мокрые, не убранные дворниками листья, прилипающие к подошве сапог. Ветер гнул деревья, нещадно бил мелкой дробью редкими дождливыми каплями по крышам домов и по лицу. От холода сильно слезились глаза, болели кости. Несмотря на теплую одежду, я откровенно продрог, втянул голову в плечи и застучал зубами.

До Бедлама оставалось полчаса ходьбы, когда я остановился на одной из улиц, чтобы почистить обувь. Воспользовавшись моим положением, кто-то ткнул меня в спину чем-то похожим на трость.

– На улице такой холод, мистер Брандт, а вы без головного убора, – сказал Виктор. – Простынете.

– На ваше счастье.

– Идете к мисс Дю Пьен? Я тоже направляюсь к ней. Составлю вам компанию, хотите вы этого или нет.

– Все пытаетесь выпросить у женщины сотрудничество?

– Клаудия желает прославиться, в чем я ей помогу. К слову, мне удалось посетить вашего мясника.

– Я хочу услышать, что он уже сидит в полицейском участке и его допрашивают, иначе мне это неинтересно.

– Увы, у него оказалось алиби, – ответил сыщик, шмыгая текшим от холода носом. – А еще он непотребно обозвал вас.

Миловидное личико лорда Абберлайна всегда сводило с ума особо впечатлительных девушек, но сейчас оно было изрядно подпорчено. Его нос был припухшим, имел свежую ссадину, портившую общий вид бледного и больного юноши.

– Недовольные клиенты наконец-то решили вернуть свои деньги? – спросил я, глядя на его разбитый нос.

– Ваши шутки отвратительны, мистер Брандт. Между прочим, пока вы пытаетесь переквалифицироваться в комедианта без единой надежды на светлое будущее, моим подопечным удалось выйти на Джейкоба Джонсона.

– Чем же не угодил простой помощник школьного учителя?

– Вчера вечером, пока я был на вечере, в контору пришли письма от частных лиц и его семьи. Они утверждали, что он убийца. Несколько верных мне работников, не устроивших забастовку, смогли в тот же день посетить мистера Джонсона, но в штаб-квартиру к Томасу не доставили.

– Почему?

– Понятия не имею. Я им сказал, что если они снова займутся самодеятельностью и не будут приводить потенциальных преступников на допрос, то в качестве наказания мне придется снижать им зарплаты.

– Может быть, ваши сыщики поняли, что мистер Джонсон невиновен?

– Мне все равно. Они найдут его, затем приведут к мистеру Гилберту, и моя контора прославится не только в Лондоне, но и на всю Англию, после того как дело будет раскрыто.

– Отчего же не на весь мир? Я считаю, что с вашими способностями молниеносно разносить информацию по газетам уже каждый человек на планете должен быть в курсе мертвых проституток из Уайтчепельской глуши, где живут одни иммигранты. Вы обвинили невиновного человека. Джейкоба Джонсона не доставят сегодня на допрос. Ни завтра, ни послезавтра, никогда.

Виктор судорожно сглотнул, оттянув воротник рубашки, и промокнул платком выступившую испарину на лбу.

– Что с ним случилось? – спросил он.

– Повесился.

Трость выпала из рук молодого человека, а сам он, закатив глаза, потерял сознание и рухнул на землю. Я тяжело выдохнул и сердито покачал головой от мысли, что мне придется приводить его в чувство.

Людям вокруг было все равно. Всего лишь несколько человек подошли поинтересоваться, не нужна ли помощь? К счастью, они не признавали в бездыханном теле Виктора, ибо он лежал лицом вниз, и уходили, убедившись, что все под моим контролем.

Я усадил лорда Абберлайна к стене дома, пару раз ударил его по щекам и пришел в неимоверный восторг, ведь не каждый день мне удавалось оправданно причинить боль заклятому врагу.

Находясь в переходном состоянии и не понимая, где действительность, юноша плотно закрыл руками уши, посидел так несколько секунд, стараясь избавиться от учащенных ударов пульса, а затем попытался снять с себя пальто и расстегнуть верхние пуговицы рубашки от подступившего жара.

– Никогда бы не подумал, что вы такой восприимчивый. Как же вы будете стреляться на дуэли? – сказал я. – Вам нужно спасаться от Гончих, а не обвинять каждого, кого ночью заметили на улице.

– Мне никто не угрожает, – промямлил он и неосознанно дотронулся до своего носа. – Какие-то неотесанные бандиты не представляют для меня особой опасности.

– Считается, что люди нашей профессии долго не живут.

Я помог ему встать, протянул трость и заметил, как на другой стороне улицы остановился кэб, из которого выпрыгнули двое мужчин. Один джентльмен с фотоаппаратом запечатлел нас с Виктором, а второй, держа в руках блокнот, так спешил взять интервью, что даже не посмотрел по сторонам переходя дорогу.

– Какая удача встретить двух знаменитых людей вместе! – воскликнул корреспондент, подойдя ближе. – Разрешите задать пару вопросов?

Я сунул в руки Виктора его трость и, отходя в сторону, быстро сказал:

– Всего хорошего, лорд Абберлайн. Удачного интервью.

– Нет, мистер Брандт! – взмолился сыщик, схватив рукав моего пальто. – Пообщайтесь, пожалуйста, с этими прекрасными людьми, пока я возвращаюсь в контору. Надо что-то решить со смертью Джейкоба Джонсона.

– Вообще-то, так не пойдет… – ответил я, наблюдая за тем, как молодой человек, придерживая цилиндр, побежал в обратную сторону. – Черт бы вас побрал, Виктор…

Корреспондент молчал, но всем видом выражал большую надежду на хотя бы пару слов от некогда известного детектива, чей яркий восход славы пришел так же быстро, как и ее багровый закат. Я долго не соглашался, опасаясь, что они переврут все сказанные мною слова и выставят меня злодеем, мешающим Виктору.

Холод пробрался под пальто, лицо онемело от шквалистого ветра. Все еще сомневаясь, я предложил корреспондентам довезти меня до Бедлама взамен на интервью, которое не касалось бы Уайтчепельского мясника и моего внезапного исчезновения полгода назад.

Глава 17

– Как давно вы придерживаетесь мнения, что полиция уже не та? – спросил корреспондент, не отрываясь от записи в блокноте.

– Времена меняются, – ответил я. – Все мы уже не те.

– Слышали дальнейшую судьбу Джеймса Моррисона? В начале месяца одна из газет назвала его Уайтчепельским мясником, и он решил взыскать с нее денежную компенсацию за моральный ущерб.

– Ему удалось?

– Вполне.

Это были последние слова, которые мужчина успел сказать, прежде чем кэб остановился напротив Бедлама, и я, не прощаясь, выскочил на улицу, лишь бы не продолжать отвечать на вопросы, которые постепенно переходили от моих старых дел к новому расследованию.

Вверх по улице, там, где начинался перекресток и заканчивался крепкий, высокий, кованый забор Бедлама, напряженно топталась на месте женская фигура, едва удерживающая ребенка на руках. Подойдя ближе, я различил в ней жену мистера Мура.

– Миссис Мур, здравствуйте, как ваше самочувствие? – спросил я. – Есть время поговорить?

Женщина обернулась, показав свое изнеможенное, замученное лицо, сильно исхудавшее за прошедшие дни. На ее запястьях, не закрытых рукавами платья и перчатками, виднелись едва заметные небольшие синяки, словно кто-то с силой сжимал ей руки.

– Опять вы!? – злобно воскликнула она. – Что же вам никак не оставить меня в покое!?

– Что-то случилось? – осторожно поинтересовался я. – Вы сегодня раздражены более, чем обычно.

– Что случилось?.. – уже тихо и сурово переспросила женщина, сильно нахмурив соболиные брови. – Знаете ли вы, какие боли я испытываю ежедневно, когда для того, чтобы подняться с кровати, мне приходится поддерживать голову руками? Когда приходится ходить со сгорбленной спиной, просто потому, что нет сил ее разогнуть, и как иногда не хочется умываться, потому что настроение настолько ужасное, что видеть никого не могу!

– Мадам…

– И ведь это каждодневное состояние беспомощности! – не унималась Кэтрин. – У меня помимо нездоровой Эбигейл, которой не знаешь, как помочь, еще маленькие, неспокойные Герман и Дакота! Кроме них есть муж, который совершенно не понимает, что происходит с его семьей, и родственники со своими проблемами! И им наплевать на меня, лишь бы помогала и не просила ничего взамен! А вы спрашиваете, что случилось!..

Чудные глаза измученной женщины были заплаканы, пыльное лицо опухло, а волосы сильно растрепались, но она не спешила прятать их обратно в пучок. Кэтрин отвела взгляд и быстро вытерла выступающие слезы, едва справляясь с пошатнувшимся душевным равновесием.

Погода стояла совсем отчаянная – в свинцово- серых тучах пророкотал гром, и дождь вновь обрушился тяжелыми каплями на землю. Миссис Мур поежилась и прижала к себе Германа, укрывая его от ледяных порывов.

– Откуда у вас синяки на запястьях? – спросил я, раскрыв над нами зонт.

– Мистер Брандт, вы знаете о тирании моего мужа. К чему такие вопросы?

– Ради успокоения от мысли, что вам больше никто не угрожает, кроме Бенедикта. Что вы здесь делаете?

– Благодаря вашей подруге мисс Дю Пьен, будь она проклята, мои планы кардинально изменились! Она опять впала в алкогольное беспамятство после торжества? Нельзя было вчера сообщить, что приема не будет? Я с маленьким ребенком приехала в больницу, а какой-то мальчишка, возомнивший себя врачом, стал выгонять меня, когда я уже находилась около кабинета. Никто не вышел и не попросил прощения!

– Не принимает? Почему?

– Не знаю и знать не хочу! Она мне еще выплатит деньги за мое потерянное время!

Я сильно удивился, ведь ранним утром, осмотрев место преступления, мы с мисс Дю Пьен добрались до Бедлама, поговорили, я убедился в ясности ее ума и только после этого отправился к себе домой. Женщина должна была дождаться, когда ей привезут тело Сьюзен Бернс. Возможно, она заработалась в морге и забыла про Кэтрин.

– Возьмите, – сказала миссис Мур, доставая из сумки билет. – Я не хочу смотреть оперу малолетней воровки.

– Анна ворует? С чего вы взяли?

– Как только она появилась в доме, у меня пропало три книги.

– Кто авторы? Названия?

– Энтони Троллоп «Барчестерские башни», сборник сочинений Антонио Франческо Дони. Больше всего мне жаль книгу «Красным по белому»! Она была совсем новой, я даже не успела ее прочитать. Вспомнила! Еще пропал трактат «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы.

– Антонио Франческо Дони? Томмазо Кампанелла? Вам нравятся труды социалистов-утопистов?

– В нашем общественном строю столько пороков, мистер Брандт, иногда хочется почитать о мире, где есть справедливость и взаимоуважение.

– Быть может, вы книги где-то оставили?

– Исключено. Я читаю только в своей домашней библиотеке на первом этаже, – нерешительно ответила женщина слабым голоском. – Запираюсь там и не выхожу.

– По-моему, вы читаете там, где захотите. В прошлый раз, когда я лежал с прострелянным плечом в ванной, вы заходили с увесистым томом в руках, держа палец между страницами.

– Случайность.

– Пусть будет так. Почему вы не пошли на вечер к лорду Олсуфьеву? – в упор спросил я. – Любопытно, очень любопытно узнать.

– Не захотела. Я наврала Себастьяну, что моя нога настолько сильно болит, что мне даже не спуститься по лестнице. Он сказал отдать вам мое приглашение, которое я передала Анне, когда она решила навестить вас.

– Чем вы занимались и где были с семи вечера прошлого дня до пяти утра сегодняшнего?

– Вы смеете подозревать меня? – негодовала жена Бенедикта. – Ох, мистер Брандт, была бы моя воля, я бы перебила всех подружек своего мужа еще двадцать пять лет назад, на следующий день после свадьбы.

– Ответьте на мой вопрос.

– Была дома, пила бренди, потом пошла в свою библиотеку и не выходила оттуда до приезда мужа. Спросите у нашего мажордома Эдмунда.

– Вы употребляете алкоголь? Ни разу не видел вас опьяневшей на людях.

– Стараюсь не выходить из дома в такие дни, – ответила Кэтрин, откашлялась с мокротой и отвернулась, чтобы вытереть рот белоснежным платком. – Не могу так больше. Последние несколько недель я почти ничего не ем, а пить начинаю больше, чем мой дед, лишившийся акций и ценных бумаг на производство много лет назад. Я либо работаю, либо пьяна. Иногда мне кажется, что ваше видение жизни более правильное, что мои убеждения отвратительны, как и я сама, навязывающая их всем вокруг.

– Не стоит брать пример с других людей, тем более с тех, кто думает только о себе.

– Какой мне толк от того, что я думаю обо всех остальных, мистер Брандт? Если бы забота не только о себе приносила радость, а не ощущения должности и неизменности перед всеми!.. – хрипло сказала женщина и снова откашлялась, заслоняя рот платком. – У вас нет повода подозревать меня. В день первого убийства вы были у нас в гостях и слышали, как я выясняла отношения с Эбигейл.

– Да, но одна из убитых проституток была знакома с Бенедиктом, а ваша одежда в день первого убийства висела при входе. И хотя дворецкий выразил достаточное недоумение по поводу того, что ее не убрали в гардеробную, с уверенностью сообщаю, что я, когда переступал порог дома, никаких вещей на вешалке не видел. Скажите, дверь на задний двор до сих пор заперта на ключ?

– Мистер Брандт, не лишайтесь рассудка и не уподобляйтесь нашей полиции, обвиняющей всех подряд. У вас ведь такой потенциал и такая светлая голова! Вы способны здраво мыслить. Замок не открывался уже очень давно, с тех пор как там произошел несчастный случай с… неважно. Вы должны помнить.

– Хм, недавно вы обмолвились, что собираете вещи для благотворительности. Как успехи? Удалось встретиться с миссис Белл?

– Кто эта женщина?

Я сардонически улыбнулся. Кэтрин не знала, что мне известно о ее тайном прошлом, от которого она почему-то пытается сбежать. Впрочем, жена мистера Мура пыталась сделать из меня дурака до тех пор, пока я не рассказал про увиденную студенческую фотографию в кабинете Беатрис и не похвалил женщину за ее дивную красоту.

Миссис Мур насупилась еще сильнее. Она злилась. Ее гнев был направлен и в мою сторону, ибо я в очередной раз вмешался не в свое дело, разворошив неприятные воспоминания в ее голове, и в сторону не приезжающего экипажа.

Как бы зонт ни спасал нас от ливня, шквалистый ветер все равно сдувал капли под разным углом, отчего вся наша одежда сильно промокла.

– Мы были дружны с ней много лет назад, – ответила Кэтрин, смотря в сторону остекленевшим взглядом. – Она стала заниматься подпольными абортами, убивая бедных женщин антисанитарией, и ни разу не рассказала мне про Бенедикта, который отправлял к ней своих портовых девок. Я решила прекратить с ней общение, чтобы не позориться перед окружением, осуждавшим ее деятельность. Бетти предлагала начать работать вместе с ней. Только, в отличие от нее, я заканчивала медицинский университет не для того, чтобы стать квалифицированной убийцей.

– Однако вы все равно собрали гуманитарную помощь.

– Я обрадовалась, узнав про благотворительность, и посчитала, что Бетти одумалась и в ней нашлось то доброе начало, потерянное по возвращении в Лондон. Она всегда стремилась помогать всем вокруг, безвозмездно, иногда в ущерб себе, а потом ее разум помутнел. Не знаю, как и почему это произошло, но миссис Белл была уверена, что радикальными мерами, принятыми в клинике, спасала Ист-Энд от бедняков и бесконечных болезней. Может быть, она была права, – ответила Кэтрин и тяжело вздохнула, явно расстроенная происходящим. – Я решила вновь впустить ее в свою жизнь, ведь она теперь делает добрые дела для нуждающихся и совсем на меня не обижена. Бетти была и остается моей единственной подругой. Итан, я запуталась. Я осталась совсем одна. У меня было столько планов на жизнь, от которых богу вдруг стало смешно.

– Вы уже встречались с ней?

– Да, несколько раз. Я передавала ей вещи.

– Как тирания Бенедикта позволила вам уехать в другую страну и получить образование?

– Он тогда не знал об условиях моего отца и всячески потакал моим желаниям, лишь бы я не ушла и не забрала с собой транспортную компанию. В первый и последний раз, когда удача была на моей стороне, – разъяснила женщина, а после всхлипнула: – У меня возникли проблемы с транспортом в Ист-Энде. Компания Льюиса опять подожгла мои омнибусы. Пришлось нанять лиц неприятной наружности на деньги, предназначенные для лечения дочери. Нужно, чтобы кто-то защищал мой бизнес от наемников.

– Оставшиеся накопления потратьте на мольберт для Эбигейл. Она давно о нем мечтает.

– Девочка совсем стала больна. Не слушайте ее. В последнее время много бреда говорит.

Прогремел гром. Немного успокоившись во время беседы, миссис Мур, в очередной раз откашлявшись и промокнув губы платком, извинилась и объяснила свое скандальное поведение тянущими болями в ноге и закончившимися таблетками, которыми ее снабжала мисс Дю Пьен.

– Я категорически не согласна с позицией Клаудии по поводу лечения больных. Прежде всего, необходимо лечить того, кто поможет обрести стране величие, а не тратить время на тех, кто этого сделать уже не сможет, – сказала Кэтрин, высматривая за стеной дождя подъезжающий экипаж. – Врачи возятся с зараженными чахоткой, с людьми, имеющими психические заболевания и прочими, а тем, кто болен обычной простудой, приходится ждать, умирая в конечном итоге от осложнений.

– Вы с мужем сто́ите друг друга. А как же ваша дочь? Считаете, что и ей положено находиться последней в бесконечной очереди страждущих?

– Не подменяйте понятия, мистер Брандт. Эбигейл повезло с богатыми родителями и с возможностью вызывать врача на дом, в отличие от жителей Ист-Энда.

Кучер не был похож на человека неприятной наружности, как выразилась женщина, имея в виду простого бандита. Он был одет в пальто высокого качества, под которым виднелись белоснежная, немного помятая рубашка и модные подтяжки, поддерживающие клетчатые брюки.

Парень поднял ворот пальто, чтобы закрыть шею и не показывать татуировку банды Гончих, а Кэтрин, улыбнувшись ему, поблагодарила меня за крохотную часть возвращенного долга и стала усаживать сына в экипаж.

– Помочь вам? – сказал я, протягивая женщине руку. – Тяжело подниматься, имея больную ногу.

Вежливость с моей стороны была всего лишь отвлекающим маневром, а не внутренним стремлением творить добрые дела. Миссис Мур озадачила меня своим кашлем с мокротой, и я решил украсть из ее открытой сумки платок, которым она пользовалась.

– Очень не хочется встретить вас за решеткой в конце расследования, мадам, – отшутился я и закрыл дверцу, наблюдая, как жена Бенедикта не сводила с меня проникающего в душу взгляда. – Счастливого пути!

Как только экипаж скрылся за углом облупленного дома, я осмотрел платок. На нем были следы кровохаркания.

Миссис Мур часто ездила в Ист-Энд, контактировала с потенциальными зараженными, заселявшими большую часть района, и где-то подхватила чахотку. Для точного установления диагноза нужно было срочно отправляться к мисс Дю Пьен.

За коваными воротами меня встретила треснутая и покрытая мхом статуя святого Варфоломея, исцелявшего больных и бесноватых. По всей территории, около дорожек, были высажены неухоженные кусты, стоявшие круглый год без листьев на сухих ветках, и низенькие старые скамейки, на которых часто сидели родственники пациентов Бетлемской больницы.

У главного входа слышался звук игры на фортепиано. Похоже, я пришел как раз в то время, когда врачи проводили профилактические процедуры для умалишенных и надеялись на их душевное успокоение, хотя, как считала мисс Дю Пьен, такие лечебные мероприятия никак не помогали и были бесполезны.

За дверью Бедлама, в главном зале, из угла в угол сновали охранники, уставшие от психически нездоровых людей, а сами пациенты занимались разнообразными делами: кто-то сидел на полу, обхватив колени руками, и пускал слюни, кто-то с полуоткрытым ртом и пустым взглядом качался в забвении около музыкального инструмента, кто-то скреб пол. Совсем по-другому себя вели нормальные люди, чьи отклонения выражались в простой эпилепсии или затруднительном обучении. Им было особенно тяжело, ведь их содержали рядом с больными, действительно имевшими проблемы с головой, потому что не все врачи хотели заниматься распределением болезней по группам.

Вид людей, пребывающих на лечении, заставлял задуматься, насколько хрупка наша человеческая психика, ведь в любой момент можно начать лишаться рассудка и даже не заметить этого. Меня это не пугало. Дважды с ума не сходят.

На пути к кабинету Клаудии мне удалось повстречать нескольких обворожительных сестер милосердия, спросивших, есть ли у меня пропуск в Бедлам, согласованный с управляющим? Пришлось доходчиво объяснить, что лично мне пропуска никуда не требуются.

Я также не упустил шанса поинтересоваться у женщин, по какой причине мисс Дю Пьен закрылась в своем кабинете и на сегодня прекратила прием пациентов? Сестры милосердия в один голос заявили, что после того, как полицейские привезли труп, Клаудия, пробыв в морге некоторое время, вышла оттуда с мертвенным цветом кожи на лице и больше ни с кем не разговаривала.

Некоторое время я простоял напротив кабинета старой подруги, пытаясь уловить малейшие звуки, но так ничего и не расслышал. Складывалось впечатление, будто там никого не было. Врываться было некрасиво. Пришлось пару раз постучать.

Сколько себя помню, рабочее место женщины всегда находилось в стерильном состоянии и пахло раствором хлорной извести. Пол она мыла самостоятельно по несколько раз в день, не доверяя уборщицам, и сильно ругалась, когда кто-то заходил к ней без сменной обуви.

Посередине неизменно занимал место широкий стол, на котором стояла керосиновая лампа под синим абажуром и аккуратными стопками лежали папки с остро заточенными карандашами в ряд. По всем стенам в рамках висели анатомические плакаты с основными операциями, ключевыми вмешательствами, распространенными заболеваниями и негативными последствиями от вредных привычек для организма.

Помню, пару лет назад курящая мисс Дю Пьен топала ногой и гневалась на меня около холста с изображенными на нем легкими, пораженными табачным дымом, и предрекала хронические воспаления, если я не перестану большую часть времени дышать дымом, а не чистым воздухом. В чем-то она оказалась права.

Женщина курила очень редко, у нее не было сильной зависимости, и она имела право предостерегать меня.

– Клаудия, извините, что захожу к вам в грязных сапогах, – сказал я и заглянул внутрь кабинета, не дождавшись, когда она откроет. – Почему вы не ведете прием? Почему игнорируете мой стук?

Врач стояла лицом к окну и молчала, будто бы дулась на что-то.

– Вы постарели лет на десять за те несколько часов, что мы не виделись, – продолжил я, близко-близко подойдя к ней. – Кто вас так напугал?

Старая подруга очнулась от своих мыслей, затем испуганно и растерянно посмотрела на меня, не зная, с чего начать. Ее облик стал белее прежнего, кисти затряслись и чуть не уронили окровавленный скальпель на пол.

Никогда не видел сдержанную, умеющую контролировать свои бурлящие эмоции и страсти мисс Дю Пьен в таком свете. Видимо, с ее точки зрения, стряслось что-то поистине неизбежное и не решаемое.

– Вот. Нашла, – с трудом выговорила мисс Дю Пьен прерывающимся голосом. – Oh, maman, je veux rentrer à la maison[7]!

– Где нашли?

– В теле Сюзен Бернс. Нужно срочно уезжать из страны обратно во Францию! Или… подождите! – воскликнула женщина, схватила меня за плечи и стала сильно трясти. – Vous savez qui est le meurtrier[8]?! Скажите, что знаете!

– Клаудия, у вас имеется алиби. Держите себя в руках, – ответил я и оттолкнул ее, схватившись за больное плечо. – С чего вдруг полиции наведываться к вам? У них нет телепатических способностей.

Женщина с перекосившемся лицом нервно рассмеялась и, схватившись за голову, пошла в угол кабинета к поворотной доске, одна сторона которой была полностью исписана ее неразборчивыми французскими словами. Одним махом она перевернула ее, показав другую сторону с надписью: «Тот, от кого к другим исходит зло, увидит: все назад к нему пришло». Снизу была приписка: «Полиция уже проинформирована о том, что в трупе найден скальпель. Жду, когда увижу тебя за решеткой, идиотка!».

– Как интересно. Человек, написавший это, уведомлен о том, каким образом вы раньше зарабатывали себе на жизнь, – произнес я, обхватив двумя руками мокрый зонт. – Автор верхней цитаты – Алишер Навои. Он был тюркским поэтом и мыслителем, родившемся в пятнадцатом веке. Слышали о нем?

Клаудия отрицательно покачала головой.

– Хулиган, ворвавшийся к вам, должно быть, образован или начитан. Или все сразу.

– С чего вы решили?

– Давно ли вам попадались низшие слои общества, цитирующие государственного деятеля тимуридского Хорасана и присылающие мне записки на чистом французском языке? Скажите, вы закрыли дверь в кабинет перед тем, как отправиться в морг?

– Да! – уверенно воскликнула Клаудия, но сразу же погрузилась в раздумья и измученно потерла глаза. – Или нет?.. Я не помню. Возможно, из-за похмелья мне показалось, что заперла…

– Когда вы обнаружили послание?

– Вернувшись из морга. Меня не было чуть больше получаса. Безмозглые бобби несколько раз уронили тело, мне пришлось помогать им.

– Во всяком случае, не волнуйтесь, – ответил я, дружески положив свою руку ей на спину. – Вы должны быть уверены, что если полиция заявится сюда и возьмет вас под стражу, мы с лордом Олсуфьевым не дадим спуску мистеру Гилберту. Доверьте все мне и даже не думайте.

– До чего мы дожили, Итан? Чужими судьбами распоряжаются люди, у которых столько же денег, сколько и психических заболеваний. Пока еще есть время, послушайте о Сьюзен Бернс.

В тот момент, когда женщина говорила про то, как она осматривала мертвое тело, я внимательно изучал цитату. Заметно выделялись разводы мела, поверх которых было написано «идиотка». Либо человек случайно сделал ошибку, а затем стер ее мокрой тряпкой, либо он, не задумываясь, прописал слово так, как его говорили в обществе, где он проживал. Ведь в любом диалекте всегда имелись уникальные слова и лексические особенности.

– Мистер Брандт, вы меня слушаете? – прервалась Клаудия.

– Да-да. Что еще, помимо отсутствия матки, удаленного кишечника и старых синяков, вы обнаружили?

– Репродуктивные органы были вырезаны одним движением с помощью моего скальпеля. В этот раз преступник перерезал шею справа налево. И сделал он это очень неаккуратно. Смею предположить, что Уайтчепельский мясник амбидекстер.

– Или под прозвищем скрывается не один человек, – ответил я и широко улыбнулся, оторвавшись от доски. – Как думаете?

Мисс Дю Пьен сощурила глаза, будто пыталась просчитать, известен ли мне убийца или нет?

К моему великому сожалению, дело продвигалось достаточно медленно, но верно, хотя впервые в жизни я был не совсем уверен в своих догадках. Картина складывалась слишком легко и требовала ответов всего лишь на несколько вопросов, чтобы обрести целостность.

– Клаудия, моя версия недоработана и безумна. Вы правда желаете ее услышать? Очень надеюсь, что у вас не возникнет никаких мыслей о моем безрассудстве.

Врач утвердительно кивнула, скрестила руки на груди и приготовилась в дальнейшем обсуждать мои предположения.

– Отлично, – сказал я и стал медленно ходить по кругу в кабинете, то и дело сжимая руками зонт и жуя жвачку. – Прежде чем поделиться мыслями, мне нужно знать – вы намеренно не стали сегодня проводить осмотр миссис Мур?

– Я попросила заняться здоровьем Кэтрин своего знакомого врача, потому что сама не справляюсь с потоком пациентов и нашим расследованием. Артур сегодня выезжал на личные приемы, может быть, миссис Мур перепутала дни, не нашла своего врача и решила прийти за таблетками ко мне?

– Кэтрин сказала, что была записана к вам. Вы когда -нибудь осматривали ее ногу?

– Нет, она просила выписывать лекарства на основе ее жалоб. Вам стоит сходить к Артуру, возможно, он смог осмотреть.

– Бросьте выдумывать. Для милых дам смерти подобно оголять части тела перед мужчинами, даже если это врач, – ответил я и на мгновенье остановился перед Клаудией. – То есть никто из вас не может с уверенностью сказать – действительно ли миссис Мур хромает или же симулирует?

– Получается, что так.

– Тогда слушайте внимательно. В день первого убийства я был в доме мистера Мура, где мажордом передал мне анонимное письмо. Некий человек, судя по написанному, не бедствующий, готовый отдать все свое состояние, предложил поймать его. Возможно, преступник смертельно болен или находится в глубочайшем отчаянии, раз от него поступают подобные предложения, или он душевнобольной. Во втором послании, полученном на вечере у Себастьяна, в день, когда совершилось второе убийство, преступник пытается превознести себя, выражая презрение к нищим.

Я достал два конверта, показал их женщине издалека, но в руки не дал.

– Еще что-то, о чем я должна знать?

– На месте обнаружения трупа Энни О’Ши я видел следы хромого человека. Точно такие отпечатки были на чердаке у мистера Фитцджеральда, который выключал свет везде, где были найдены тела. Там же я нашел сборник сочинений Антонио Франческо Дони, который в начале месяца пропал у миссис Мур из библиотеки.

– К чему вы клоните?

– Вы знаете печальную историю семьи Мура, про неприличное поведение Бенедикта к своей жене и про его жестокую тиранию, скрытую ото всех глаз.

– Гм, – слегка откашлялась женщина, поправляя зажимы для рукавов. – Вы подозреваете Кэтрин? Почему же она терпела двадцать пять лет семейной жизни, прежде чем вышла на улицу с ножом?

– Вероятно, убийство мистером Муром жениха ее старшей дочери, получившей позднее психическое расстройство из-за сильного горя, насилие и выясненные обстоятельства того, как муж направляет проституток к ее старой подруге, – все это стало последними событиями, на которых ее терпение закончилось. Она имеет медицинское образование. Ни миссис Мур, ни миссис Белл не было вчера в имении Себастьяна. Никто не может подтвердить, что Кэтрин была всю ночь в своей библиотеке, потому что она запиралась изнутри. А еще женщина соврала мне насчет двери на задний двор, сказав, что она давно заперта.

– Преступления были продуманы?

– Думаю, что убийство Энни О’Ши продумано. Второе совершено для устрашения. Если простроить цепочку, то можно предположить следующее: Бенедикт, по вине своего незаурядного ума, отправился вместе с Энни О’Ши к миссис Белл, а та рассказала об этом миссис Мур, которая поддерживает общение с главарем синдиката Гончих и была в пабе не единожды, раз в сопровождении у нее люди из его банды. Обе убитые жертвы работали на Дэвида Баррингтона и часто проводили время в питейном заведении, где бывала Кэтрин, подхватившая нечто похожее на чахотку. Женщина, окончательно подавленная и смертельно заболевшая, решила отомстить Бенедикту, совершив преступление, тем самым желая опозорить его фамилию перед обществом, которого он так боится, и ничего ему не оставить, передав ценные бумаги и акции мне.

– А вы говорили, что у лорда Абберлайна глупые идеи… Но звучит складно. Миссис Белл тоже убила одну из двух женщин, или она просто, как обычная хулиганка, направляет вам послания про нищих?

– У меня нет ответов на этот вопрос.

– Кэтрин жаловалась на очередные проблемы со здоровьем?

– Вам нужно будет выяснить, отчего у женщины началось кровохарканье. Я оставлю платок на вашем столе.

– Насколько мне известно, мистер Брандт, миссис Мур правша, а Сюзен Бернс убили разрезом, нанесенным справа налево. Хотя теперь нет вопросов в том, какое образование у человека, сумевшего выпотрошить проституток за такой короткий срок.

– Кэтрин прекрасно владеет как левой, так и правой рукой. Я убедился в этом, когда она застала меня ночью врасплох на своей кухне и предложила выпить чаю, попутно подписывая документы. Сегодня женщина обмолвилась, что кое-кто из медицинского персонала прогнал ее прямо от вашего кабинета, и, поскольку дверь была не заперта, у нее была возможность войти внутрь и написать цитату, случайно написав слово на своем языке, ведь, как известно, миссис Мур родом из Швейцарии.

– Следует немедленно предъявить обвинения! Я не собираюсь вместо обиженной старой козы сидеть в грязной тюрьме!

– Мисс Дю Пьен, вы начинаете игнорировать другие факты в деле, как только некоторые из них собираются в возможное единое событие. Этим грешат и представители Скотланд-Ярда, цепляющиеся за любую подозрительную калеку и подстраивающие все улики под происшествие. Истина всегда где-то посередине, – ухмыльнулся я и остановился. – Имеются довольно значимые вопросы, требующие ответов. Несомненно, мистер Фицджеральд присутствовал на местах преступления. Когда миссис Мур успевала жить у него дома на чердаке и досаждать ему, подстрекая отключать фонари? Откуда она его знает? Как ваш саквояж попал к Райану? Как Кэтрин и Беатрис смогли доставить письмо на вечер к лорду Олсуфьеву? Допустим, миссис Мур нечего терять, поэтому она готова отдать имущество, но что насчет Беатрис? Замешана ли она? Может, они невиновны, и кто-то совершенно другой хочет сделать так, чтобы мы подозревали бывших подруг? Нерационально предъявлять обвинения, опираясь на «возможности» в деле.

– В любом случае, Итан, помните, что мои инструменты пропали в начале лета. Кэтрин пришла на лечение в Бедлам в конце августа, до этого времени все выезды совершались к ней на дом.

Пока мисс Дю Пьен избавлялась от записей на доске, я в тишине наблюдал за дождем. На секунду все вокруг озарилось ярким светом, прошедшим сквозь неплотное облако, который сменился могучей грозовой тучей, и на улице стало темнее прежнего. Окна женщины выходили на территорию, прилегающую к главному входу. В хорошую погоду можно было рассмотреть всех, кто направлялся в больницу.

Через некоторое время у ворот остановился мужчина в светлом макинтоше. Он осторожно огляделся и, придерживая одной рукой котелок, сбиваемый с головы порывами ветра, быстрым шагом пошел в сторону Бедлама.

– Клаудия, вы успели собрать свои пожитки? – спросил я.

– Полиция? Там только единственный промокший джентльмен.

– Этот джентльмен – сержант полиции Ричард Кроуфорд.

– Лицо не разглядеть из-за дождя. Почему вы так решили?

– Он хорошо одет и держит толстый портфель с документами, который совсем недавно получил от старшего инспектора. Его походка ассиметрична, а макинтош неровно висит с левой стороны, в том месте, где находится поясная кобура с огнестрельным оружием, которое сержант носит для защиты в нерабочее время. Мужчина очень торопится. Он озирался по сторонам, перед тем как зайти на территорию, возможно, он осведомлен о поступившем в Скотланд-Ярд анонимном послании и боится встретить полицейский кэб.

– Зачем он идет? – встревожилась врач. – Предъявить обвинения?

– Не уверен. На Ричарде повседневная одежда, но вместо обычных ботинок на нем надеты полицейские веллингтоны. Сержант переодевался, когда узнал про послание, и теперь спешит сюда, чтобы, по старой дружбе, предупредить о скором задержании. Если бы ему нужно было взять вас под стражу, то он приехал бы вместе с другими представителями закона.

Клаудия вынула из кармана скальпель и стала долго искать по всему кабинету ключ от ящика в столе, чтобы спрятать в нем инструмент. Она прикрыла его бумагами и множеством вскрытых конвертов, затем попыталась снять с себя фартук и надеть висящий на стуле пиджак, но не успела – в коридоре раздались суетливые, громкие шаги, мечущиеся между кабинетами в поисках нужного.

Ручка двери повернулась, и в небольшом проеме показалось тревожное лицо мистера Кроуфорда, с чьих мокрых усов на пол падали прозрачные капли. Он нерешительно зашел, тихо закрыв за собой дверь, и с досадой вздохнул, словно понял по нашему виду, что мы уже знаем о послании.

Клаудия сердито прикусила нижнюю губу и с силой сжала кулаки, видя, как сержант оставлял на ее чистом полу грязевые следы от нечищеных резиновых ботинок, однако промолчала, понимая, что в данное время ее привычки были не так важны.

– Мисс Дю Пьен, мистер Брандт. Прощу прощения за то, что нагло ворвался в кабинет и натоптал. У меня пренеприятные новости. Ордер на арест уже у полицейских.

– Ордер? – удивился я. – Клаудию должны были арестовать, выдвинуть ей обвинения и отпустить под залог или доставить ее в суд упрощенного судопроизводства, а не содержать под стражей.

– Скажите спасибо мистеру Гилберту, – ответил сержант, вытирая мокрое от дождя лицо. – Клаудия, при всем моем уважении и давней дружбе, не сопротивляйтесь полицейским, особенно если у вас имеется алиби. Через некоторое время Томас будет вынужден отпустить вас из-за отсутствия доказательств, как и всех, кто был пойман ранее. Полицейский кэб прибудет сюда с минуты на минуту.

– Я не собираюсь оправдываться и позориться, наблюдая за самодовольным лицом этого осла, вашего комиссара! – воскликнула женщина и гневно ударила по столу покрасневшей от аллергии рукой. – Машина правосудия обязана работать над чужими ошибками, не так ли, Ричард? Но что делать, если она сама является самой большой неисправностью? Мне проще собрать вещи и уехать обратно во Францию, чем бороться с мистером Гилбертом.

– Не проще, мисс Дю Пьен, – ответил я. – Если вы покинете Лондон, то вызовете еще больше подозрений, а так посидите пару часов за решеткой, и вас отпустят.

– Вы мне всегда возражаете, мистер Брандт.

– А вот и нет. Мистер Кроуфорд, отыщите лорда Олсуфьева и передайте, что его давнюю подругу бесстыдно оболгали, обвинив в том, чего она на совершала. Я попытаюсь договориться с мистером Гилбертом, но наблюдение человека, имеющего бо́льшую значимость, не помешает.

Спустя непродолжительное время, когда мистер Кроуфорд объяснял врачу на какие провокационные вопросы со стороны его коллег не стоит отвечать, в дверь быстро, с силой постучали.

– Мисс Дю Пьен, откройте. Это полиция, – раздался строгий голос. – Вы подозреваетесь в двойном убийстве.

Старая подруга закрыла руками рот, сдавленно закричала и заплакала от испуга за свое будущее, ведь теперь все ее коллеги знали, в чем она подозревается. Каким бы исходом ни закончился для женщины арест, ее репутация будет навсегда запятнана и породит множество сплетен.

– Я не хотела такой славы! – прохрипела она. – Кто же из ведущих врачей теперь послушает меня?.. Как же мои открытия?..

Ричард жестом приказал ей успокоиться, поправил распушившиеся от влаги усы и вышел к заждавшимся полицейским.

– Итан, спрячьтесь в шкафу! – шепотом воскликнула женщина, начав вытаскивать из него ведра, тряпки и прочее барахло. – Они заберут нас всех вместе, а вам нельзя терять время.

– На самом деле, я планировал после Бедлама поехать в Скотланд-Ярд, а тут появилась такая бесплатная возможность.

– Осмотрите мой кабинет. Попробуйте выяснить, каким образом пропал мой саквояж, а потом отправляйтесь за нами.

Она схватила меня за локоть и втолкнула в шкаф, в котором сильно пахло раствором хлорной извести, отчего дышалось довольно тяжело. За разворачивающимися событиями я следил через замочную скважину.

Запамятовав про пиджак, женщина не сняла с себя окровавленный фартук, размазала по щекам слезы, встала посреди кабинета, мня пальцы одной руки пальцами другой, и с тревожным волнением ожидала, когда мистер Кроуфорд закончит говорить с полицией.

Глава 18

Вылезая из шкафа и сильно кашляя, надышавшись этиловым спиртом, я запнулся, с грохотом упал на прострелянное плечо, застонал от боли и пролежал несколько минут на полу, стиснув зубы и сжав кулаки.

Постепенно страдания утихли, вернее, мне пришлось перестать думать о них, чтобы сосредоточиться на поиске малозаметных улик, которые не были уничтожены санитарными уборками мисс Дю Пьен спустя четыре месяца после пропажи саквояжа.

Я потратил достаточно времени, просматривая каждый сантиметр кабинета по несколько раз, но смог обнаружить лишь привычную для Клаудии образцовую чистоту и шкафчики с ядами, замаскированные под книги.

Оставалось осмотреть только запертые ящики массивного комода. На замочной скважине одного из них находились едва заметные царапинки от отмычки, чей владелец являлся завзятым пьяницей, не сумевший с первого раза попасть инструментом в скважину из-за трясущихся рук.

Следы можно заметить, но хорошо присмотревшись, поэтому мисс Дю Пьен не узнала о краже и подумала, что оставила саквояж в другом месте. Точно такие же царапинки я обнаружил на замочной скважине двери кабинета.

Вором был пациент Бедлама. Неизвестный знал, когда у патологоанатома проходил прием, в какое время она спускалась в морг и в какие дни женщина почти не посещала больницу. Он также являлся ее личным больным, или лечился у другого человека, но был в сговоре с пациентом мисс Дю Пьен и руководствовался его подсказкой, поскольку имел точные представления о конкретном нахождении сумки с медицинскими приборами.

Дождь за окном кончился, оставив после себя мутные солнечные пятна в грозно черном небе.

– Надо было ехать с полицейскими, – сказал я, глядя на улицу. – Опоздаю на встречу к мистеру Баррингтону, пока буду идти пешком из Саутуарка в штаб-квартиру.

Я взял начищенные до блеска ботинки своей старой подруги, ведь полицейские увели ее в сменной обуви, и решил прихватить с собой ее пиджак и пальто, чтобы она могла хорошо одеться и не замерзнуть, пока возвращается в Бедлам.

Но как только пиджак повис на моем предплечье, из его наружного кармана что-то выпало на пол, издало легкий металлический звон и укатилось под выдвижные ящики стола. Я присел на корточки, просунул руку в небольшой проем, стал тщательно щупать и удивился тому, что даже в таком труднодоступном месте не было ни одной пылинки!

– Что же вы скрываете, мисс Дю Пьен? – спросил я и разжал кулак, увидев на ладони золотое обручальное кольцо. – Что вы, разумеется, замужем. Какие-то секреты вы не разбалтываете, даже старым друзьям. Правильно. Иногда шкаф со своими скелетами нужно держать на замке, как и рот.

Я положил украшение к себе в карман и открыл ящик, где лежал скальпель, прикрытый письмами. На конвертах значился тот же адрес, на который Клаудия просила отправить конверт во Францию в начале месяца. Все письма были личной перепиской, и из уважения к женщине я не притронулся ни к одному из них, изучив лишь единственный лист, сложенный в несколько раз. Его половину патологоанатом замазала чернилами, исключив возможность прочитать написанное, однако внизу каллиграфическим почерком подписала: «Как же я теперь вернусь домой, Пьер Мари?».

Сумку с медицинскими инструментами прислал ее муж. Вот кем являлся дорогой для нее человек, и почему размокший саквояж, пускай полностью в непотребном состоянии, все еще так важен для миссис Дю Пьен.

Глава 19

Скотланд-Ярд едва сдерживал нескончаемый поток людей, пытающихся дать ложные показания. Особенно много было мнительных женщин и журналистов, которые маскировались под простых граждан. Люди, наблюдая за бездействием стражей порядка, пытались сами добиться справедливости, что выглядело ужасающе.

Пообщавшись с детективами из Департамента уголовных расследований, пожаловавшихся на то, что комиссар не дает разрешения на трату казенных средств, я пошел к камерам, куда обычно приводили новых задержанных.

– Видите кровь на фартуке?! – процедила сквозь зубы мисс Дю Пьен, обращаясь к мужчине напротив нее, и сплюнула набежавшую слюну. – Еще хотя бы один пошлый комплимент в мою сторону, и вы закончите свои дни в моем морге!

– Клаудия, – сказал я, облокотившись на решетку.

– Вы хотите этого? – спросила она, нависая над арестованным. – Хотите!?

– Клаудия! – гаркнул я и ударил по переплетающимся железным прутьям. – Не смейте никому угрожать в главной полицейской штаб-квартире!

Возбужденная миссис Дю Пьен посмотрела в мою сторону и сконфуженно поправила небрежную прическу.

Вид женщины воистину наводил страх: окровавленные фартук и рукава рубашки, растрепанные волосы, собранные в кривой пучок, и покрасневшие белки глаз от полопавшихся сосудиков вследствие эмоциональных переживаний. Не было ни единого сомнения в том, что врач способна привести свои угрозы в действие.

– Ваши ботинки, пиджак и пальто. Когда вас отпустят, возвращайтесь обратно в Бедлам и исследуйте платок миссис Мур, – сказал я, бросив ей под ноги одежду через проемы в решетке, затем было пошел к лестнице, но вернулся и сделал женщине неоднозначный комплимент: – Я поражен, что за шесть лет вы ни разу не подали вида и ни разу не заставили меня даже подумать о том, что вы замужняя женщина. И поражен я в хорошем смысле этого слова.

Женщина что-то прокричала вслед, но мною было принято решение проигнорировать ее. Я не хотел вдаваться в подробности, почему она скрыла от меня факт замужества, и не стал расспрашивать про найденное кольцо.

Раз она специально замалчивала о муже, значит, у нее были на то свои личные причины, и если она сама не хотела обсуждать свою тайную сторону, то попусту ворошить ее воспоминания не стоило, ведь когда-нибудь мне все равно удастся узнать про нее все, пусть не сегодня и не завтра. Осведомленность о чьем-то браке в повседневной жизни не являлась необходимой и не имела первостепенного значения, а только засоряла голову.

Прервав раздумья, я остановился в конце лестницы и увидел, что у окна в коридоре стоял недовольный мистер Гилберт, который что-то бубнил себе под нос и хмурил брови, в отвращении поднимая уголки рта.

– Мистер Брандт, пришли спасать своего незаменимого врача? – спросил он и заносчиво хмыкнул. – Вы так долго шли сюда, что я и не надеялся вас увидеть.

– Кому еще нужна Клаудия, кроме меня и Себастьяна? Томас, не будьте глупцом, верящим в лживые записки. Вы же умный человек, должны понимать, что вся корреспонденция, отправленная в адрес Скотланд-Ярда, – это происки неугомонных газетчиков! Отпустите мисс Дю Пьен, иначе мне придется сообщить о вашем беспределе лорду Олсуфьеву.

– Я договорюсь с судьей, мы сможем отпустить ее под залог. Только вижу, что, кроме замученного беспечным ношением старья и женского корсета, надетых на вас, вам предложить-то и нечего. Кстати, давно хотел спросить, вы сами его шнуруете или нанимаете для этого служанок?

Сгоряча я больно ударил мужчину кулаком между глаз и в живот, затем схватил за шиворот и дотащил до первой ступеньки, ведущей вниз.

– Женский корсет на мне, но кубарем с лестницы сейчас покатитесь вы, – сказал я, тяжело дыша. – Что скажете, мистер Гилберт?

– Я думаю, что стоит послушать ваши предложения.

– То-то же, – ответил я, поставив густо покрасневшего мужчину ровно и поправив его полицейскую форму. – Вас заинтересуют другие предметы, помимо денег и моей одежды?

Он потер переносицу и по-наполеоновски скрестил руки на груди, а я достал из пальто скомканный билет, полученный от миссис Мур, расправил его – но он все равно остался немного помятым – и протянул мистеру Гилберту.

– Анна хороша собой, не правда ли? – риторически спросил он, широко и противно улыбнувшись, глядя на бумажку. – Какие у нее губы сердечком!.. Как прекрасна ее стройная талия, затянутая в корсет, с обнаженными руками и длинной шеей! А какие красивые у нее ключицы и круглая ямочка над ними.

– Прекратите.

– Что вы так покраснели? Вы что ли ханжа?

– На вашем месте я бы за бесплатно не согласился посещать оперу и не тратил бы время на замужнюю глуповатую женщину.

– Конечно, Итан! Лучше потратить его на страдания по разводу с картежницей, – ответил он, аккуратно складывая билет. – Мисс Дю Пьен отпустят через несколько часов.

– Вам удалось отыскать миссис Белл в Рединге или проверить подвал?

Мужчина собрался ответить, да что-то замешкался, беспомощно пытаясь подобрать слова.

– Мистер Гилберт, мне спросить еще раз?

– Вы оклеветали женщину. Подвал был пуст, и я не могу ни в чем предъявить ей обвинения.

– Значит, ящики были перевезены в другое место. Спросите лорда Абберлайна. Он тоже был там.

– Виктор – последний человек, чьи слова я приму к сведению.

– Не замешаны ли вы в бесчинствах вместе с миссис Белл? Боитесь потерять одну из золотых жил и поэтому пытаетесь отсрочить неизбежное заключение женщины под стражу? Вы не даете работать собственным детективам! Вы не подписываете им разрешения на выезд в графства и трату казенных средств для поездки на омнибусе, чтобы проследить за подозреваемыми!

– Итан, вы стали каким-то болезненно подозрительным. Зачем мне усложнять свою работу зараженными бедняками, когда меня вот-вот сместят с поста из-за нового маньяка в городе? – твердым голосом спросил комиссар, строя из себя делового человека. – На самом деле очень хорошо, что вы сами заявились в Скотланд-Ярд. Я собирался спуститься, чтобы узнать у мисс Дю Пьен, где вас можно найти. Мне доложили об очень интересной надписи, недавно появившейся на стене одного из домов в Уайтчепеле. Имеется ее копия и рапорт полицейского, но я посчитал, что вам нужно посмотреть на все вживую.

Я согласился поехать с Томасом при одном условии – мы вдвоем тщательно осмотрим подвал. Мистер Гилберт сначала пытался отказаться и говорил, что я слишком дотошный человек, теряющий время понапрасну, но моя настойчивость оказалась сильнее, и мужчина неохотно согласился.

В подвале действительно не было ящиков. Вместо них стояли зловонные бочки с сельдью, а кто-то даже оттер кровь после убитого бандита. Комиссар полиции посмеялся надо мной и, шаркая ногами, вернулся обратно в экипаж, а я, слегка задержавшись, сильно топнул ногой, в сердцах проклиная это место.

Остаток пути бессовестный Томас, выражая нескрываемое наслаждение, в подробностях рассказывал, как ранним утром неизвестные подожгли бесовскую контору лорда Абберлайна, которому сломали нос, и как юноша вместе со своим баламутным отцом ворвались в Скотланд-Ярд, требуя немедленно начать расследование.

Я подумал, что если бы у Виктора отсутствовали присущие всем молодым людям максимализм и вера в бессмертие, то он мог бы избежать встречи с разъяренными бандитами, оставшись с ровным носом и деловым предприятием. Похоже мистер Баррингтон решил идти до конца, позволив себе единожды нарушить правила, касающиеся людей высшего общества, ради отмщения за своих подопечных.

– Итан, не вижу и малой толики радости в ваших глазах.

– Чему радоваться? – с досадой спросил я, пытаясь усидеть ровно и не подскакивать на каждой дорожной неровности. – Сегодня от недовольства подожгли агентство лорда Абберлайна, завтра устроят беспорядки в одном из полицейских отделов. Рано ликуете, Томас. К тому же, вам пока неизвестно, кто конкретно устроил пожар.

– А вам?

– Может быть, известно, может, и нет. Одно могу сказать точно – это сделал не я.

– Вы, когда шутите и говорите загадками, считаете себя, наверно, особенным и многогранным человеком, а люди вокруг видят в вас лишь душного кретина и мерзкого хама.

– А вы жадный и расчетливый. Только я в любое время могу превратиться из хама в любителя рубить неприятную правду, а вы, мистер Гилберт, так и останетесь меркантильной гадиной.

Комиссар полиции понял, что ответить ему нечего, и сразу же прикусил свой ядовитый язык почти до конца нашей маленькой поездки.

– Я поразмышлял над преступлениями на досуге, – сказал Томас без присущего ему чванства. – Обычно серийные убийцы оставляют зацепки, намекая на желание, чтобы их поймали.

– Дело действительно запутанное, раз вы соизволили податься в раздумья, еще и в свои свободные часы.

– Мне кажется, что для Уайтчепельского мясника акт потрошения, в его понимании, является неким раскрытием человеческой красоты. Как будто он следует понятию, что самое красивое в человеке – это его внутренний мир.

– Если оглянуться по сторонам, то его вполне можно понять, – отшутился я, поймав на себе непонимающий взгляд комиссара. – Никто не знает, что движет преступником. Вы, Томас, буквально час назад обвиняли меня в мнительности, а сейчас сами высказываете предположения, которые больше подходят для новостных колонок в желтой прессе.

Экипаж остановился около въезда в подворотню, в которой хрипло лаяли голодные собаки на цепях. Я открыл дверцу и преградил зонтом проход мистеру Гилберту, который стремился выйти самым первым.

– После меня, – съехидничал я, ступая на землю. – Несмотря на наше недопонимание, очень лестно, что вы выбрали именно мою персону в качестве компаньона.

– Кроме вас, в округе больше не осталось никого, кто мог бы обладать минимальным интеллектом, – пропыхтел мужчина, после чего поправил конец золотой цепочки от часов, прикрепленный к пуговичной петле. – Ах, да! Имейте в виду, кое-кто закрыл глаза на похищенный вами и мисс Дю Пьен экипаж в Ламбете.

Кучер привез нас на улицу Гоустон-стрит, где находился пропитанный гнилым воздухом доходный дом. Из его окон доносились жуткие выяснения отношений между людьми, раздавалась мужская брань и слышался жалобный плач маленького ребенка. Около уличной стены колотились мужчины, а на балконе второго этажа, покуривая сигарету и облокотившись на перила, стояла молодая девушка в длинной ночнушке, не имея под ней нижнего белья.

Она помахала взглянувшему на нее комиссару и кокетливо подмигнула, сияя улыбкой во весь рот с ярко накрашенными губами.

– Томас, видел у вас крестик на шее. Человек божий, но деньги есть деньги? – спросил я, рассасывая конфету.

– Все святое в храмах уже давно осталось побирушкам в обносках, а такие люди, как мы, находим там выгодное стяжательство, – проворчал он. – Если бы меня спросили, из-за чего вы отправитесь на тот свет, то я бы без тени сомненья ответил – ваш длинный язык. Мои возможности терпеть вас не истощились только по одной причине: некоторые газетные издания развернули против меня кампанию, открыто осуждают полицейские способы расследования и очень мешают в получении достоверных сведений. Общественное давление растет. По-прежнему нет никаких зацепок. Полиция вынуждена выставлять дополнительные патрули, но их все равно не хватает. Можете представить улицы Траул-стрит или Дорсет-стрит?

– Конечно.

– В каждом доме на этих улицах проживает больше сотни человек. Как можно кого-то поймать, если мы не в состоянии всех опросить?

– Насколько мне известно, вас также обвиняют в том, что вы предложили награду за информацию о преступнике, но почти сразу отказались от нее. Почему?

– Я не против нее. Министр внутренних дел не одобряет предложение.

На одной из блеклых, осыпавшихся стен со старыми следами от копоти я обнаружил большую неровную надпись, гласившую: «В законе столько интересных статей – обвиняйте хоть каждого встречного. Однако помните – вы можете считать себя богом, но перед смертью все равно испытаете страх простого человека».

– Написано с ошибками засохшей красной краской, разбавленной водой, – сказал я, касаясь стены пальцами.

– Почему засохшей? – спросил комиссар, вглядываясь в буквы.

– Обратите внимание на ее укрывистость, она едва перекрывает камень, а также на небольшие твердые кусочки вещества, не растворившихся в воде.

– Сможете сказать, кто хулиган?

«Естественно! Мистер Брандт же не болван, как вы, и умеет решать загадки!» – подумал я, но вслух произнес: – Вам известен иммигрант еврейского происхождения Райан Фицджеральд?

– Слышал о нем. Какое-то время назад на него поступали жалобы на то, что он живет с трупом своей сестры. Хотите сказать, что убийца – обычный душевнобольной человек?

– Нет, мыслите поверхностно. Слова на стене обращены к лорду Абберлайну, и именно они являются той зацепкой, о которой вы говорили в экипаже. Виктору угрожают. Но мистер Фицджеральд не убийца. Он всего лишь сделал эту надпись.

Уайтчепельский мясник, очевидно, прознал, что Гончие начали охоту за Виктором, и решил руками мистера Фитцджеральда оставить для сыщика такое замысловатое послание. Оно несколько сужало круг поисков – преступник связан с синдикатом.

– Райан решил снять с себя подозрения и запутать следствие, – предположил мистер Гилберт.

– Найдите его парикмахерскую около старого порта Доклендс и доставьте мужчину в Скотланд-Ярд, – сказал я, снимая с левого ворота пальто свою брошь. – Ни при каких условиях, угрозах, мольбах и заманчивых предложениях не разрешайте Виктору приближаться к допросной.

– Поедете со мной?

– Нет. Нужно посетить паб мистера Баррингтона, – ответил я и протянул брошь Томасу. – Дайте слово, что сохраните украшение в целостности.

– Вы самоубийца! – в замешательстве воскликнул комиссар, пропустив мою просьбу мимо ушей. – Никто из представителей их синдиката не захочет идти под статью, и никогда в жизни они не сдадут друг друга стражам порядка. В лучшем случае скажут, что ничего не видели. Ваш план – это пойти в одиночку к Гончим!? Я вас не отпущу!

– Да, план, несомненно, хорош, но подробностей маловато. Так что? Можно мне, как обычному человеку, надеяться на помощь знаменитой лондонской полиции в лице комиссара Томаса Гилберта?

Он не решался дать утвердительный ответ и не отрывал свой потухший взгляд из-под нависших век от моей протянутой ладони. Мужчина знатно переживал, что бандиты могут убить меня, оставят его без надежды на поимку преступника и еще больше ославят полицию на весь Лондон, но он также понимал, что в паб я отправляюсь не ради пинты горького пива с плавающими в нем мухами.

– Мистер Брандт, пообещайте мне, что через пару часов констеблям не придется искать вас по сточным канавам с ножом под сердцем, – неохотно сказал полицейский, выхватывая украшение из моих рук, затем он осмотрел меня с ног до головы и добавил: – Боже, с кем мне приходится иметь дело?..

Не разжимая крепкий кулак, мистер Гилберт пошел обратно к экипажу и уехал, ни разу не попрощавшись.

Странные, тревожные чувства овладели мной. Я огляделся по сторонам, несколько раз лихорадочно посмотрел на заряженный револьвер в кобуре, убедился в наличии патронов в набедренной сумке, после чего вышел на Малберри-стрит.

Не удивлюсь, если мистеру Баррингтону уже сообщили о появлении комиссара полиции и детектива в Уайтчепеле. Может, кто-то из его бандитов даже тщательно следил за нами, на всякий случай, чтобы, предотвратить очередное задержание или убийство приятелей.

Глава 20

На месте преступления никого не было, но неподалеку мне посчастливилось встретить группу Гончих, учиняющих беспорядки и пытающихся ворваться в жилище к должникам.

Я произнес довольно убедительную речь, заставив одного из них немедленно отправиться за главарем, и смог сделать это без угроз, не предлагая взамен никаких денег. Весь синдикат был предупрежден о моем приходе.

Вернувшись, преступник сказал, что мистер Баррингтон согласился встретиться со мной сегодня и выразил огромную просьбу быть одному, без полиции. Бандит также добавил, что бояться нечего, и никто не обратит внимания на мое появление в Уайтчепеле, только если я сам на себя его не обращу.

Со стороны Дэвида было очень любезно позаботиться о моей безопасности, но после слов и коварной улыбки подопечного главаря Гончих мне стало не по себе, и остался я с ним, не имея особого желания.

Совсем скоро, пока я продолжал держать руку наготове около револьвера, во двор военной выправкой вошел мистер Баррингтон и провел ладонью по своей голове, делая акцент на свежей стрижке «а-ля пуританин». Его лицо, покрытое мелкими шрамами, было начисто выбрито и имело ярко выраженную ямочку на подбородке.

Когда-то давно он был военным стрелком, однако подал в отставку из-за бельм на глазах. Члены клублорда Олсуфьева говорили, что от прошлой жизни у Дэвида остались: тяжелый взгляд, без конца проверяющий на прочность, манера держать руки за спиной с привычкой ходить с правой стороны, чтобы в любой момент отдать честь, короткие, но информативные ответы и приказная манера общения с нескрываемым непринятием чужого мнения.

Рослый мужчина шел осторожно, похоже, что из-за бельм его зрение сильно ухудшилось.

– Здравствуйте, Итан, – поздоровался он и добродушно улыбнулся, сощурив помутненные глаза. – Рад, что вы заинтересовались предложением. Надеюсь, что мои юноши вас никак не обидели.

– У них самые изысканные манеры во всем Ист-Энде.

– Не хотите посетить мой паб, обсудив убийство по дороге? Буду вашим экскурсоводом в дыре, из которой нам не выбраться.

– Хочу, особенно если выпивка в баре будет за счет заведения.

Мужчина искренне рассмеялся, похлопав меня по плечу, и сказал, что весь алкоголь будет бесплатным, но сам он не пьет и составить компанию мне не сможет.

– Не сильно ли я надушился, мистер Брандт? – спросил мистер Баррингтон. – Мне подарили духи, но, кажется, они слишком крепкие.

– К сожалению, не могу ответить. Я с утра надышался этиловым спиртом, поэтому у меня полностью заложен нос.

Дэвид сухо поведал историю жизни Сьюзен Бернс, поделившись исключительно фактами из ее жизни. Когда-то давно семья отправила ее в женский реабилитационный центр для алкоголиков, из которого она сбежала и отправилась странствовать по нищим улицам Лондона, подрабатывая с утра продавщицей цветов, а вечером занимаясь проституцией. В один из дней мистер Баррингтон обнаружил избитую Сьюзен около своего паба, после чего он предложил ей работать на него, разделяя ее заработок пополам и давая ей бесплатную кровать вместе с защитой со стороны синдиката.

– Мой информатор, который отвел мисс Бернс на аборт, позавчера спросил меня, делилась ли она гуманитарной помощью с другими женщинами, – сказал Дэвид, широким шагом ступая по тротуару. – Я выяснил, что Сьюзен этого не сделала, и отправил ее за спрятанным ящиком. Моим ребятам пришлось долго искать тело. Они просмотрели каждый двор, закоулки, спрашивали полицейских о женщине. Парень, который нашел труп, сказал, что во время поисков ничего и никого подозрительного не видел.

– Вы знаете миссис Мур?

– Кэтрин иногда заходит с Германом, жалуется на испорченные Льюисом омнибусы и преследования бандитами, нанятыми им из Олдриджских Дьяволов. Мы с ней хорошо общались еще до того, как Виктор поймал меня фальшивых монетах и чуть не посадил за решетку. Она заключила со мной договор на сопровождение и охрану по всему Уайтчепелу.

– Вы знали, что в ящиках Беатрис, которые разгружали ваши люди на складе, найдена инфекция? Убитый посыльный был заражен сибирской язвой.

– Не знал, но видел лица моих ребят. Решил, что это какая-нибудь дрянь, полученная от портовых девок, – ответил он и резко остановился. – Постойте. Кто разгружал ящики?

– Члены вашего синдиката. Вы не знали?

Мужчина потупился, покраснел до ушей, усмехнулся и дернул одной бровью так, что не было ни малейшего сомнения в его замешательстве.

– Очень интересно. Очень интересно… – протягивая каждое слово, сказал главарь и вновь двинулся вперед. – Я знал о благотворительности и абортарии миссис Белл, отправлял туда своих девочек, лично знакомил их в пабе с ней, хотел, чтобы нас всех называли филантропами, а не головорезами, но я не знал, что парни помогают ей с ящиками. Мы договаривались с женщиной только о рекламе. Почему тогда те, кто получил вещи, не болеют?

– Благотворительность со склада еще никто не успел раздать, а другая гуманитарная помощь, находившаяся в абортарии, не представляла опасности.

– Вот как. Я общался с Бетти по другому поводу, так скажем, более личному. Рабочими вопросами занимался мой информатор. Он обычно до смерти накурен опиумом, делится выдуманными байками про свою жизнь возле бара и рассказывает всем, как ни за что никогда не платил и как отрезал кусочек уха одному из братьев Бисли.

Выражение лица Дэвида преобразилось, приняв вид сосредоточенности, граничащей с проявлением злобы.

– Это же вы сломали нос Виктору, а затем подожгли его контору, мистер Баррингтон? Не отпирайтесь. Не пора ли остановиться и избавиться от ненавистного юноши, не нарушая закон?

– Подобные действия невероятно эффективны в целях устрашения, – безрадостно ответил бывший офицер. – Мне ли рассказывать вам, что иногда законом стоит пренебречь? Особенно, когда есть возможность воздать по заслугам.

Мистер Баррингтон перекрестился и протянул несколько монет сидящему на ступеньках рабочему с опущенной лысеющей головой, который был перепачкан углем и отхаркивал субстанцию темного цвета.

Я задался вопросом, каково это – быть верующим главарем преступного синдиката? Может ли такой человек, вступив в бандитский мир, начать избавляться от людей не самым гуманным способом? Думаю, что мистер Баррингтон, как и все подобные личности, кричащие о безграничной преданности и любви к Всевышнему, избавлялся от других банд и потенциальных соперников не самостоятельно, а с помощью своих подопечных, не имея рук по локоть в крови.

– Что вы подразумевали, говоря про не деловые отношения с Беатрис? Вы ее любовник?

– Мы встречались несколько раз, а потом она стала избегать близкого общения, – грозно и четко ответил мужчина. – Она просто перестала открывать мне дверь, и я решил более не продолжать проявлять настойчивость.

– Вы так открыто об этом сообщаете, не принимая во внимание, что это замужняя женщина.

– Из-за нее репутация моей банды, которую я берегу изо всех сил, может сильно пошатнуться, отвернув от нас обитателей Уайтчепела. Пусть она прослывет шлюхой, – сдержанно произнес Дэвид и покраснел сильнее прежнего, пытаясь подавить свои бушующие эмоции. – С сегодняшнего дня запрещу всем не только помогать ей, но и имя этой дряни произносить в моем пабе.

– Она в Лондоне? Не говорила о запланированных поездках?

– Не имею ни малейшего представления. Я ничего не слышал о ней уже несколько недель.

– Миссис Белл и миссис Мур общались между собой у вас в пабе?

– При мне – никогда. Я всегда находился у себя в комнате с одной из них.

Мистер Баррингтон остановился около двустворчатой двери и гордо показал рукой на свежеокрашенную деревянную вывеску с огромным названием: «Бет-Арбел».

Главарь смотрел на нее с такой любовью, с какой молодые люди обычно смотрят на своих будущих жен в день свадьбы.

Для него паб не был одним из тех серых, безжизненных предприятий, заполонивших Лондон в целях наживы на возросшем потребительском спросе у людей. Это заведение являлось его детищем, за которое он отдал бы все на свете.

– Добро пожаловать в дело всей моей жизни, – вдохновленно сказал мужчина, не сводя взгляда со своего паба. – В мой названный дом и семью.

– «Бет-Арбел»? В честь древнего города на Святой земле, что упоминается в книги пророка Осии?

– Да, – гордо ответил Дэвид. – В переводе – «место засады».

– Или «место козней». Интересное название. Часто здесь бранятся?

– Я не понял вашего вопроса.

– Либо вам стыдно признавать тот факт, что вы, якобы религиозный человек, не знаете всей истории города, в честь которого назвали свой паб.

– Не смейте меня упрекать, как маленького мальчика. Я намного старше вас и могу что-то забыть из-за возраста, – ответил мужчина и обиженно нахмурился. – Информатора зовут Александр Граур. Если понадобится помощь в развязывании языка, зовите.

– Вы же против насилия. Разве это не так?

– Я никогда никому не хотел причинять вред. События заставляют. Понадоблюсь, ищите меня на нижнем этаже, за карточным столом.

Глава 21

Внутри проходило шумное представление на маленькой сцене. Рабочие, уставшие от тяжелой повседневной рутины, свистели, выкрикивали непотребные слова и громко хохотали над вульгарными шутками и танцами пухлых женщин в облегающих нарядах, с цветными перьями на головах. Я был в восторге, несмотря на то, что танцовщицы двигались совсем не профессионально.

В другом конце зала компания подвыпивших юношей метала в мишень дротики, там же, за барной стойкой, бармен оживленно поддерживал разговор с мужчиной, то и дело подливая ему горячительные напитки и пытаясь незаметно стащить у него кошелек, выглядывающий из-под ладони.

По всему заведению разило перегаром, который я почувствовал даже заложенным носом, и вкусно пахло мясным пирогом, копченой колбасой и рыбой с жареным картофелем. От голода у меня свело желудок, но лишних денег с собой не было, поэтому оставалось только довольствоваться сочными ароматами, витающими по всюду. Меня также останавливало знание того, как и в каких условиях готовят харчи в Ист-Энде. Лучше умереть от голода, чем от обезвоживания, вызванного рвотой.

Дэвид сильно нахваливал заливного угря, самого вкусного, что есть во всем городе, и здоровался почти с каждым встречным, пока мы пытались протиснуться через множество стульев и столов перед сценой, занятых дурно пахнущими бедняками.

– Будете? – спросил мистер Баррингтон и протянул открытый, не полностью заполненный портсигар, остановившись около барной стойки.

Я согласился взять у него одну самокрутку.

К главарю Гончих подошел щуплый парень и что-то обеспокоенно ему прошептал, после чего Дэвид ненадолго оставил меня одного.

Пока бывший офицер отошел, оставив портсигар, я огляделся вокруг и заметил дешево накрашенных молодых проституток, сбитых стайкой на расстоянии нескольких столов от бара, тщательно выискивающих и нежно зазывающих к себе клиентов побогаче.

Одна из них уловила на себе мой взгляд, после чего заискивающе помахала ладошкой, а я, идиот, зачем-то подмигнул ей в ответ и сразу же отвернулся к подошедшему бармену.

Не прошло и минуты, как голос с небольшой хрипотцой, принадлежащий девушке, произнес над ухом сомнительный комплимент, не получивший от меня ответа.

– Какой красавец! – снова сказала она и подперла рукой свою голову. – Вы бы понравились моей мамаше.

– Чего не скажешь о моей, солнце, – ответил я и подумал: «Солнце!.. Боже, Итан, ты безнадежен. Долгие годы супружеской жизни не прошли бесследно».

– Грубиян! – фыркнула проститутка. – Никто к вам больше не подойдет!

Я посмеялся, крепко раскашлялся, и больше не разговаривал ни с одной из дам, которые шарахались от меня, как от зачумленного.

Когда я потушил очередной окурок, главарь вернулся с бутылкой сидра и доверху наполненной кружкой, перед этим обменявшись парой слов в зале с молодым человеком, враждебно посмотревшим на меня.

– Почему вы не купите себе новый портсигар? – поинтересовался я, крутя в руках серебряную коробочку. – Храните старый как память об Англо- ашантийской войне?

– Что?.. – в смятении промямлил главарь, присаживаясь рядом. – Как вы поняли?..

– На внешней части вашего серебряного футляра гравировкой в виде узора и букв «З.Б.» скрыта грубая заплатка, которую видно изнутри на верхней крышке и на нижней, когда вы его открываете. Пуля прошла насквозь, убив владельца, чьи инициалы «Г.У.» небрежно нацарапаны с внутренней стороны справа, в верхнем углу.

Мистер Баррингтон широко-широко раскрыл испуганные глаза, прикрыл рот ладонью и медленно перевел взгляд на окурки в пепельнице.

– Это все вы скурили? – промямлил он, не убирая руку от губ.

– Естественно, – ответил я, подпер кулаком свою потяжелевшую голову и склонил ее в сторону Дэвида. – Рассказать вам, почему я решил, что человек мертв, и почему вы участвовали в Англо-ашантийской войне?

Он судорожно закивал головой, смотря на меня с непонятным сочувствием, и поднял брови кверху, отчего его лоб наморщился несколькими складками. Мужчина вел себя так, словно случайно перепутал свои портсигары.

– Буквы «З.Б.» означают «Золотой Берег». В шестой Англо-ашантийской войне генерал Уолсли выбрал для разведки тридцать шесть лучших офицеров, чьи имена упоминались в газетах. В этом составе значился некий Габриэль Уокер. Тридцать первого января тысяча восемьсот семьдесят четвертого года многотысячное войско Уолсли вышло навстречу врагу. В результате столкновения с ашанти погибло всего четыре человека, в том числе и мистер Уокер. Вы бывший офицер, входивший в «Ашантийское кольцо», имеете проблемы с печенью, хотя не пьете, поэтому ваша кожа желтого цвета. На войне вы переболели желтой лихорадкой, косившей в то время множество солдат. Вы сражались плечом к плечу с мистером Уокером. Вот откуда у вас портсигар.

– Славные времена, роскошные условия для войны, красивый взрыв царского дворца. Я до сих пор храню свою винтовку Мартини-Генри, как память. Габриэль хотел проявить себя на поле боя, жаждал признания. Теперь лежит всеми забытый, присыпанный землей недалеко от Кумаси, – сказал Дэвид, осматривая портсигар. – Помнится, мы договаривались о цене за поимку преступника. Сколько стоят ваши услуги, Итан?

– Сколько предложите?

– Триста.

– Шестьсот, – ответил я и поднес кружку к губам, улыбнувшись уголком рта. – Не меньше.

Не веря моим словам, знакомый ошеломленно вытаращил глаза, после чего шмыгнул носом и стал стучать пальцами, по барной стойке.

Наверно, он надеялся на меньшую плату, но мне нужно было срочно закрывать кредит почти в четыре тысячи фунтов. Тем более, надо было еще купить препараты, выписанные Джонатаном Грейсом, и приобрести хорошие продукты, которые разнообразили бы мой пресный, постный рацион.

Понятия не имею, чему мужчина так удивился, ведь его теневые предприятия, азартные игры и продажа билетов на выступления комиков приносили хорошие деньги, дающие возможность одевать бандитов в синдикате в недурственные, добротные вещи и тратиться на содержание некоторых из них.

– Почти как два годовых дохода у священника, – сказал Дэвид и погрузился в раздумья, закуривая сигарету. – Хм… Ладно, по рукам. Дешевле предотвратить крах репутации, чем потом пытаться изменить испорченное мнение людей.

Овации после законченного выступления заполонили все помещение. Зрители требовали продолжения, кто-то даже пытался залезть на сцену, пытаясь проследовать за танцовщицами в гримерную.

Вместо тучных женщин перед публикой объявился мужчина-мим, которого люди встретили не очень дружелюбно, однако дали ему шанс показать себя и попробовать произвести впечатление. Нависшую тишину нарушили женские восторженные крики в поддержку смущенного актера, которые заставили его обрести веру в себя и начать играть.

– Хорошая труппа, – причмокивая сказал Дэвид, повернувшись в сторону сцены. – Давно не видел, чтобы на сцене было интереснее, чем в зале.

– Недавно играют?

– Слухи о них ходили по всем пабам, а вчера вечером я наконец заключил сделку с их директором. Приятный человек, быстро нашли общий язык.

– Его имя, случаем, не Филлип Гамильтон?

– Вы, как обычно, правы, уж не знаю, откуда вам это известно. Я видел их афишу с объявлением о выступлении в театре, а не в балагане. Мистер Гамильтон сказал, что взял кредит для постановки, и предложил мне посотрудничать некоторое время, дабы заработать на погашение части заемной суммы.

– Во сколько он ушел от вас?

– Итан, ради бога, не спрашивайте меня о вещах, связанных со временем. Я почти всегда сижу за игральным столом в подвале и за часами не слежу.

Мим начал переодеваться, закатал рукава, оголив плотно покрытые волосами предплечья. На его костлявом запястье свободно висел браслет.

Мужчина перешел к исполнению бесстыдных песен, ошеломив зрителей неожиданным перевоплощением в женщину с помощью парика и платья, заставил публику поверить в невероятную силу своего таланта и, наконец, полностью расположил к себе.

Я попросил Дэвида подойти вместе со мной поближе к сцене, якобы заинтересовавшись игрой актера. Мне нужно было убедиться в своих догадках и в том, что этим мимом являлся тот самый бедняк, которого я встретил в день первого убийства и вечерней прогулки с Бенедиктом и Анной.

Но как бы я ни пытался, рассмотреть медальон из ювелирной стали не удавалось. Мужчина слишком быстро размахивал руками, а украшение было слишком маленьким. Даже при поклоне после окончания выступления он убрал руку с браслетом за спину и, схватив с собой реквизиты, убежал со сцены.

– Вы не знаете, данный актер состоял в труппе на момент заключения сделки?

– Не знаю. Филипп не говорил мне об этом. Сейчас в их труппе двадцать пять человек, – ответил Дэвид и вдруг воскликнул: – О! Поговорите с Геллой. Она работает провидицей, целыми днями общается с разными людьми, дает им предсказания и, кстати, имеет большую выручку.

Девушка, одетая уже не как проститутка, а облаченная в сари из драпированной ткани высочайшего качества, беседовала с посетительницей паба. На голове, руках и шее Геллы висело бесчисленное количество преимущественно индийских украшений, словно она была манекеном в ювелирной лавке, а не человеком.

Нищенка дрожащей рукой протягивала последние деньги из миниатюрного кожаного кошелька, получая лживое предсказание, наверняка гласящее, что скоро произойдет нечто, которое изменит ее мир. Но когда конкретно это «скоро» произойдет, шарлатаны обычно умалчивали и ждали следующего удобного случая для очередного мошенничества.

Я догнал и перегнал бывшую проститутку на лестнице, не дав ей пройти дальше.

– Мистер Брандт? Что вам надо? – совсем недружелюбно, скривив губы, спросила она. – Вновь пришли дать обещание и не выполнить его? Вы сильно изменились. Я скучаю по временам, когда вы заботились о тех, кто вам помогает.

– Я просил Бенедикта помочь, но он отказал мне!

– Уже неважно. Мне удалось второй раз сбежать от Олдрижских Дьяволов. Удалось самостоятельно найти мистера Мура. Он отмахнулся от меня, цинично прошел мимо, сказал через плечо, что нужно начинать правильно жить, хотя недавно говорил про возможность договориться с другими борделями.

– И вы занялись шарлатанством?

– Правильно жить – значит постараться облегчить свое существование и не делать из всех вокруг святых. Я говорю лишь то, что люди жаждут услышать, и получаю за это деньги. Сбудется мое предсказание или нет, зависит от них самих, – ответила она, устало помассировав виски. – При первой же встрече с мистером Муром передайте ему, что в его годы вместо страсти, за которой он так гонится, пора бы подумать о вечном, а то, что его до сих пор не поразили никакие болезни, – чистая случайность.

Гелла косо взглянула на меня, убрав прядь распущенных пышных волос за ухо, ненароком показав висящую на нем серьгу с драгоценным камнем.

Видимо, великую предсказательницу, недавно работающую в борделе и широко известную в узких мужских кругах, ради развлечения посещали не только нищие, но и богатые люди, которые могли бы потом похвастаться перед остальными знакомыми тем, как глупо потратили деньги, зато лично посмотрели и убедились во лжи проходимки.

– На вас лица нет. Как ваше самочувствие? – спросила девушка и потрогала мой лоб. – Говорите уже, что вам нужно, и убирайтесь.

У меня закружилась голова, я плотно прижался к стене и глубоко задышал, чтобы не потерять сознание.

– Хотел спросить… – промямлил я, потирая глаза и тряся головой. – Знаете ли вы про… миссис Мур и миссис Белл? Как они ведут себя в пабе? Общаются ли…

Гелла резко приложила ладонь к моему рту, не дав договорить, и стала боязливо озираться по сторонам.

Она предложила пройти к ней в комнату, где проходили таинственные предсказания будущего, только вот ответа не дождалась и, взяв меня за одну из вспотевших ладоней, немедля повела за собой.

– Надеюсь, вам ничего не предлагали, и вы ничего не курили, – в смятении произнесла мисс Каррас.

– Довольствовался только сигаретами мистера Баррингтона и стаканом сидра.

– Совсем с ума сошли!?– приглушенно заругалась девушка. – Он курит табак, перемешанный с каннабисом! Готовьтесь к тому, что вам, человеку, в жизни не употреблявшему ничего подобного, через некоторое время будет тяжело.

– Дэвид сам очень испугался, когда узнал, что перепутал портсигары.

Меня отчасти начинала беспокоить неестественная походка собственных ног, ставших непослушными. Очень скоро я заговорил сам с собой, начал приставать к посетителям паба, пытаясь поболтать с ними, и громко смеялся без причины, отчего люди вокруг считали меня недоумком.

В каморке предсказательницы повсюду висели разнообразные ковры всех цветов и форм. Они, думаю, играли роль шумоподавления, нежели украшения, однако если я оказался неправ, то у человека, так декорировавшего интерьер, весьма дурной вкус.

В середине, вокруг низкого стола, небрежно лежали засаленные маленькие подушки, повидавшие не одного неряшливого гостя, а с люстры на пол капал воск с почти догоревших свеч. На противоположной стене плотные шторы закрывали окно, не пропуская ни единого луча уличного света.

Больше в комнате ничего не было, но она ни в чем и не нуждалась. В ее задачи входило не отвлекать клиентов на мелочи, и полностью погрузить их в процесс определения судьбы и гонорара мошенницы.

Я плюхнулся в подушки и стал ждать, пока девушка возьмет карты и зажжет благовония.

– Говорите тихо, – сказала Гелла, присаживаясь напротив. – Будущее не сбудется, если другие услышат о нем.

– Приберегите свои шарлатанские замашки для кого-нибудь другого, а со мной разговаривайте по- человечески, – прошептал я. – Часто в паб заходит миссис Белл?

– Да. Позавчера мне случайно удалось застать ее глубокой ночью. Она встречалась с Александром Грауром, – ответила девушка, громко перемешивая колоду карт таро. – Я подсматривала за ними через замочную скважину.

– О чем они говорили?

– Итан, здесь есть правила. Мне нельзя их нарушать. Вот, возьмите карту. Она подскажет будущее. Только сейчас на нее не смотрите.

– Разве это правило, если в нем нет исключений? Вы боитесь рассказать мне, потому что знаете, как и бандиты, связанные с благотворительностью, о том, что вещи заражены. Беатрис попросила их молчать, предложив хорошие деньги, которыми подопечные Дэвида могли не делиться ни с кем, ведь о них никто не знал. Вы все старались скрыть маленькое недоразумение от главаря, считающего синдикат своей семьей, и не хотели терять чистую прибыль, но, Гелла, всему когда-то приходит конец. Я все рассказал мистеру Баррингтону. Мужчина крайне недоволен.

– Мне все равно. Я не получила ни пенса с этого предприятия. К моему великому несчастью, мне удалось случайно услышать секреты информатора по поводу гуманитарной помощи, и теперь он меня преследует.

Я понял, почему тот парень, с которым Дэвид обмолвился парой слов, так зловеще взглянул в мою сторону. Главарь представил меня ему, попросил никоим образом не вмешиваться в расследование и не трогать меня, а юноша решил, что из-за моего присутствия и очередного влезания не в свое дело все их мерзкие дела всплывут на поверхность.

– Беатрис приезжала к Александру сказать, что нужно скорее начать распространение гуманитарной помощи, пока полиция отвлечена расследованием убийств Уайтчепельского мясника. Никто не придаст огласке внезапный рост заболеваемости в Ист-Энде, когда есть ужасающие подробности о найденных трупах и загадочном, неуловимом преступнике.

– Как посетители относятся к Бетти и Кэтрин? Они же аристократки.

– Женщины никогда не заходили через главную дверь. Экипаж подвозил каждую из них к черному входу, и они долгое время проводили в комнате мистера Баррингтона. Никто из посетителей не должен был видеть представителей высшего класса в нашем злачном месте. Один-единственный раз, в прошлую субботу, я видела миссис Мур за барной стойкой. Кэтрин облачилась в мужскую одежду.

– Описать сможете?

– На ней был надет старый сюртук, на несколько размеров больше ее самой. Наверно, она хотела скрыть женские очертания. Женщина носила рубашку навыпуск, постоянно поправляла брюки, потому что они тоже свободно сидели на ней, волосы убрала в пучок на макушке и скрывала его цилиндром, – ответила провидица и в раздумьях закатила глаза. – Пока я находилась в главном зале, то слышала, как бармен спорил с другим клиентом по поводу сапог миссис Мур, которые тоже выглядели не по-женски. Один из них говорил, что пряжки у обуви золотые, а другой утверждал, мол, у этого редкостного старья не может быть золотых пряжек, и, скорее всего, это был томпак.

Кто-то стал яростно поворачивать дверную ручку, в надежде, что замок не закрыт. Гелла вздрогнула, посмотрев на дергающуюся от чьего-то неистовства дверь, затем, отложив карты в сторону, оцепенела, охваченная ужасом.

– Открывай, шельма! – воскликнул незнакомец. – Открывай и молись, чтобы я не нашел у тебя полицейскую ищейку! Иначе пеняй на себя!

– Почему все считают, что я из полиции? Раздражает, – шепотом произнес я. – Окно не заперто?

Девушка лихорадочно замотала головой.

– Зашторьте его, как только вылезу.

Оказавшись снаружи, я зацепился за небольшой кованый балкончик для цветов и уперся ногами в стену, молча терпя сильную резь в больном плече.

Снизу лежала большая куча прогнивших отходов, образующих множество ручейков темно-коричневого цвета и издающих непереносимое зловоние.

Я хотел уткнуться носом в шарф, но, скривив лицо от отвращения из-за запаха, решил понаблюдать за мисс Каррас и озверевшем бандитом через небольшой проем, оставленный между шторами. Окно Гелла закрыла не плотно.

Девушка быстро привела все в порядок, как было до моего прихода, предварительно сняла с левой ноздри Натх, будто предполагала, что мужчина, напуганный и разозленный появлением детектива, не сможет держать себя в руках и случайно или намеренно сорвет украшение.

– Я сломаю твою тонкую шею! – ворвался и закричал бандит, хватая провидицу за горло. – Что ты ему рассказала?! Отвечай! Я видел, как ты говорила с ним!

– Ничего не расскажу! Весь этот паб не стоит и ногтя мистера Брандта! – хрипела бывшая проститутка, пытаясь отбиться от нападавшего. – Придушишь меня, и Дэвид отправит тебя висеть на крюке скотобойни.

Преступник ударил девушку по щеке, схватил за волосы, отшвырнул от себя в сторону подушек, достал хорошо отполированный, заточенный нож и залился нервным смехом.

– Главарь запретил трогать ищейку, но про тебя не было ни одного слова, Гелла.

– Если бы не моя работа, вы бы все жили, как свиньи в помоях!

– Считаешь, что тяжело найти человека и заставить его читать прописанные слова с бумажки для людей, чье светлое завтра никогда не наступит? – усмехнулся он. – Даже я так смогу.

Не сходя с места, бандит осмотрел комнату, после чего сел рядом с провидицей, приставив нож к ее животу, и что-то прошептал ей на ухо. Затем он широко, злобно улыбнулся, убрал руки в карманы брюк и подпрыгивающей походкой ушел, хлопнув за собой дверью.

Убедившись, что юноша окончательно ушел и не прячется где-то в коридоре, девушка одной рукой помогла мне забраться обратно в комнату, а другой держала горящую от пощечины щеку.

– Мистер Брандт, выглядите как-то отрешенно. Как у вас расширились зрачки! Как ваше самочувствие?

– Начинает одолевать сонливость.

– Нужно отвести вас к Александру как можно скорее, пока вы еще в состоянии себя контролировать.

Она посадила меня на один из стульев, расположенных рядом с дверью информатора, пока сама побежала искать, по ее словам, человека, умевшего развязывать до смерти пьяные языки.

Не знаю, сколько прошло времени после ухода девушки – оно как будто перестало существовать для меня. Я много смеялся, пытался заговорить с проходившими мимо людьми, засыпал, но в тот же момент просыпался, нисколько не помня, о чем была беседа. Также в минуты бодрствования я дружелюбно махал бандитам в конце коридора, которые приняли меня за очередного городского сумасшедшего и старались ближе не подходить, помахивая в ответ издалека.

– Мистер Брандт, вы пускаете слюни? – спросила Гелла, за спиной которой стоял мистер Баррингтон.

– А?.. – буркнул я и поднял голову, придерживаемую до этого ослабленными руками. – Нет! Да я бы никогда не сподобился…

Дэвид молча протянул мне салфетку. Я быстро выхватил ее и смущенно промокнул мокрые губы и подбородок.

– Мистер Баррингтон, если… черт, что же за слово такое? Ах, да! Расследование! Если мое расследование будет испорчено вашей самокруткой, если она поставит под угрозу поимку Уайтчепельского мясника, то я буду вынужден попросить мистера Гилберта совершить облаву на вашу богадельню!

– Поэтому Гелла позвала меня. Приношу свои искренние сожаления. Случайно перепутал портсигары, – коротко, конфузливо ответил главарь синдиката. – Зато в таком состоянии вы наверняка войдете в не изменяющееся положение Александра и придете с ним к полному взаимопониманию.

– Вам смешно, а меня весь вечер преследуют чувство тошноты и неудобства за неконтролируемое поведение.

Я снова резко заснул, но был разбужен провидицей, трясущей меня за плечи.

– Так вот, – сказал я, – ваши извинения не принимаются ни в каком виде! Мне нужно поговорить с труппой мистера Гамильтона.

– Выступления уже давно закончились. Труппы нет в пабе, – ответил мужчина и жестом приказал Гелле идти по своим делам. – В любом случае, сейчас вы не в силах разговорить мистера Граура. Вам нужна моя помощь.

Я хмыкнул, но согласился, еще раз упрекнув его в появлении у меня рассеянности и помутненного сознания.

На разломанной кровати, укрепленной разными досками, укутавшись в одеяло, крепким сном спал и сильно храпел мужчина лет пятидесяти с проплешиной на макушке. Его рука свисала на пол и мертвой хваткой сжимала бутылку с алкоголем.

Рядом с ним сидела полуобнаженная проститутка, которая не обратила на нас с мистером Баррингтоном никакого внимания и продолжала курить опиумную трубку, смотря в одну точку. Ее глаза сильно сохли и становились красными от того, что она почти не моргала.

– Александр! – прогремел командным голосом Дэвид, увидев пьяное тело. – Вставай, лживая скотина!

Мужчина что-то промычал в ответ, полностью накрывшись одеялом, а я, покачиваясь, присел на край кровати рядом с молодой наркоманкой, которая положила руку мне на колено и молча протянула опиумную трубку, но я тактично отказался.

Комната была обставлена весьма скудно и бедно. В центре потолка висела одинокая электрическая лампочка, привносившая своим тусклым светом еще большую безысходность в обстановку, а на покосившейся, рассохшейся тумбе около углового камина стояли консервные банки с тушеным мясом.

– Скажи бармену, чтобы сделал мне грог, – промямлил мистер Граур, переворачиваясь на другой бок. – Деньги занесу потом.

Мистер Баррингтон пришел в ярость, начал бурно браниться, закатывая рукава рубашки, после чего, как озверевший пес, набросился на своего информатора с кулаками и стащил его на пол. В пылу драки он порвал на нем кофту, слегка расшиб ему голову, испачкавшись кровью, и оставил на мужчине множество кровоподтеков. Под конец он схватил недопитую бутылку алкоголя и разбил ее о прикроватный столик.

– Мистер Граур, позовете, когда решите свои проблемы, – пробормотала проститутка, накинула на плечи простыню и, поцеловав меня в щеку, направилась к выходу. – Спокойной ночи, мальчики!

Дэвид, тяжело дыша и замахиваясь рукой, сидел сверху на Александре, закрывающем лицо ладонями и молящем о пощаде. Пьяница от неожиданности даже не понял, кто на него напал и по какой причине его вообще потревожили.

– Говори, толстый свиной бурдюк, – пропыхтел главарь, грозя ему горлышком с острыми краями от бутылки, – сколько старая потаскуха предложила тебе за молчание?

– Мистер Баррингтон?.. – испугался Александр, смотря на Дэвида через полуоткрытые, припухшие веки.

Бывший военный с силой несколько раз пнул ногой информатора в бок, отчего тот скрючился и простонал.

Я не мог продолжать смотреть на жестокое насилие, не ведущее ни к чему хорошему, поэтому собрался с мыслями, отобрал у главаря импровизированное оружие и посадил охающего мистера Граура обратно на кровать.

– Джентльмены, давайте разберемся во всем, как цивилизованные люди, и обойдемся без ломанных костей, угроз и избиения, хотя бы в моем присутствии, – сказал я, прислонился спиной к стене напротив мужчин и начал медленно спускаться по ней вниз. – Александр, почему вы решили не ставить в известность мистера Баррингтона насчет инфицированной гуманитарной помощи Беатрис Белл?

Информатор склонил голову, боясь пыхтящего от гнева Дэвида, и стал нервно играть желваками, не отвечая на мой вопрос.

– Сначала дайте мне консервы, – обиженно пробубнил мужчина. – Пил два дня подряд. Жрать хочу.

Дэвид было схватил Александра за волосы и откинул голову назад, но я вовремя остановил его, решив единственный и последний раз пойти пьянице навстречу. Главарь фыркнул, но пальцы разжал, и подошел к зеркалу, чтобы привести себя в порядок.

Информатор достал из ящика прикроватного столика хирургический скальпель, затем, облизнувшись от предстоящего ужина, безжалостно воткнул его в банку.

– Откуда у вас такой интересный инструмент? – поинтересовался я, затаив дыхание. – Вы знаете Райана Фитцджеральда?

– Не знаю.

– Насколько мне известно, человек по прозвищу Цирюльник отрезал одному из братьев Бисли кусочек уха, когда работал у мистера Фитцджеральда в парикмахерской.

– Никому и ничего я не отрезал! Это лишь захватывающая история для женщин.

– Опять врешь, гадина, – сказал Дэвид, расчесывая волосы. – Сколько раз я спасал тебя от братьев Бисли?

– Ладно! Я знаю Райана. Парень всегда имел беды с головой, а окончательно он чокнулся после смерти сестры и последнего визита в Бедлам, – ответил Александр и отхаркнул прямо себе под ноги. – В ночь на третье число я ходил забирать некоторые вещи из его чистилища, пока он бегал по кварталу и пытался отдать кому-нибудь саквояж.

– Мистер Фитцджеральд сказал, что вы встречались с ним, чтобы забрать долг.

– И это тоже. Когда-то давно я давал ему деньги из общего сундука синдиката на покраску двери и небольшой ремонт, но не знаю, сделал ли он все, что запланировал.

– Не припомню человека с такой фамилией в списке должников, – задумчиво произнес Дэвид.

– Он не сказал, где нашел саквояж? – спросил я.

– Нет, но проговорился, что когда-то давно относил его миссис Белл, и он вдруг снова оказался у него на чердаке. Я посмотрел, что лежало в сумке, взял один скальпель себе, чтобы полиция, если выйдет меня, не предъявила обвинения в воровстве, когда обнаружит сам саквояж, – прохрипел мужчина, понюхал тушеное мясо и проявил полнейшее отвращение на лице. – Фу, как сладкая Фанни Адамс!

– Вы бывший моряк?

Он удивленно посмотрел на меня, прежде чем приступить к ужину, не понимая, как я пришел к такому выводу о нем.

– Находясь в пьяном угаре, вы попросили мистера Баррингтона принести вам грог: ром, сильно разбавленный водой с сахаром, входивший в рацион моряков Британского Королевского флота. Сейчас вы упомянули печально известную Фанни Адамс, которая стала популярным выражением в некоторых кругах благодаря черному юмору мореплавателей.

– Рассказывай, Александр, сколько Беатрис тебе заплатила за Сьюзен Бернс и молчание? – влез в разговор Дэвид, гневно сжав губы в тонкую нить. – Иначе отправишься обратно под мост, где я тебя подобрал. Хотя, в любом случае, тебе здесь больше не место.

– Как видишь, немного, – ответил информатор, осматривая свою комнату. – Мне хватало на женщин и выпивку. Что еще нужно было старому моряку? Мистер Баррингтон, весь синдикат очень недоволен тем, что вы не всегда делите добычу пополам и иногда берете больше, чем положено! Не у меня одного имелся скрытый дополнительный доход.

– Какие же вы все смердящие твари. Поговорим о ваших доходах без присутствия пацифиста-детектива. Пусть мистер Брандт задаст волнующие его вопросы, пока я схожу поменяю рубашку.

Когда Дэвид ушел, Александр облегченно провел ладонью по лбу и заметно расслабился, позволив себе вновь принять горизонтальное положение на кровати, вальяжно закинув ногу на ногу.

– Как Сьюзен попала к миссис Белл? – спросил я.

– Пообещайте, что защитите меня от необузданного гнева моих собратьев, когда они поймут, что пассивный доход закончился, так и не начавшись.

– Могу предложить вам место в тюрьме, там вас точно никто никогда не найдет и не покалечит, – ответил я, присев на корточки у стены из-за вновь начавшегося головокружения.

– Ладно. Сам придумаю, как себя обезопасить, – ответил мужчина и едва не подавился мясом, после чего сел чуть повыше. – Проститутка жаловалась, что забеременела, плакалась всем, мол, денег нет на аборт. У кого-то, слышал, просила взаймы, но сразу же спускала деньги на развлечения… Н-да… В общем, миссис Белл прознала о Сьюзи. Она попросила меня привести ее, предложив ей избавиться от ребенка бесплатно и получить ящик с вещами.

– Взамен она потребовала распространить среди бедняков слух о щедром меценате?

– Да. Она также попросила подослать к ней нескольких парней, чтобы помочь заполнить подвал. Одного из них убили. Бедняга. Когда Сьюзен получила гуманитарную помощь, то отказалась делиться со мной, а я, назло ей, пустил по всему пабу слух о том, что она жадничает. Дэвид узнал, обругал ее и отправил за ящиком, после чего женщину нашли мертвой во дворе. Миссис Белл раньше шугала проституток по району, выдавала им буклеты про страшные, смертельные заболевания, которые они переносят. У Беатрис была довольно пугающая улыбка, когда я привел Сьюзи в абортарий.

– А не могли вы перерезать горло мисс Бернс, которая захотела сдать мистеру Баррингтону все ваши скрытые дела с миссис Белл? Где, к слову, вы находились вчера весь вечер и ночь?

Мужчина все-таки подавился консервами, крепко закашлял, начал бить себя по груди, боясь вдохнуть, и чуть не умер прямо у меня на глазах.

– С вечера я играл в рулетку с Дэвидом в подвале, – ответил он, тяжело дыша, затем сел на край кровати и отбросил банку на столик. – Потом я слонялся по пабу примерно до пяти утра: то к девкам приставал, то дрался с пьяницами, то с барменом говорил.

– Беатрис в Лондоне?

– Да.

– Где ее можно найти?

– Не знаю, но у себя дома вы ее точно не застанете.

– Когда она придет к вам в следующий раз?

– Понятия не имею. Поднялся шум из-за убийства посыльного, вы сказали рабочим, что благотворительность заражена. В ближайшее время Беатрис заляжет на дно.

– Дэвид обмолвился, что не видел женщину несколько недель. Как она незамеченной пробиралась в паб?

– Миссис Белл приходила в мужской одежде, когда Дэвид организовывал азартные игры в подвале.

– На ней были сапоги с золотой застежкой?

– Нет. Она носит мужские ботинки на пуговицах.

– Сюзен Бернс вышла одна из паба?

– Я слышал, что перед смертью с ней кто-то был на улице, но из паба она вышла одна.

– Откуда Беатрис знает мистера Фитцджеральда?

– Я познакомил их в конце весны. Райану нужна была подработка, он мыл полы у нее в клинике.

– Можно ли надеяться на вас в качестве свидетеля, выступающего против миссис Белл? Готовы ли вы подтвердить ужасные вещи, творящиеся в абортарии, и желание женщины заразить нищих, прикрываясь благотворительностью?

– Конечно, при условии, что моя жизнь останется в сохранности и синдикат Гончих не упекут за решетку в качестве соучастников.

От повсеместного дыма, заполонившего все здание, в горле оставался мерзкий осадок, мешающий глотать и пересушивающий глотку.

– Отлично. В ближайшее время я поговорю по этому вопросу с Томасом Гилбертом, – сказал я, поднимаясь на ноги, – доброго вечера.

– Берегите себя, детектив, – угрожающе послышалось вслед.

Глава 22

Я очнулся, вскочил на ноги, и, протерев опухшие глаза, понял, что нахожусь в камере Скотланд-Ярда вместе с мистером Фитцджеральдом, безмятежно проводящем время в глубоком сне на противоположной скамье рядом с пришибленным мужчиной.

Я совершенно не помнил, как добрался из паба до полицейской штаб-квартиры. Последние мои воспоминания были связаны с попытками отбиться от назойливых женщин, окруживших меня около выхода из питейного заведения, и я очень надеялся, что по дороге не совершил какую-нибудь глупость в беспамятстве, потому что, зная себя, вполне мог это сделать.

– Ого, мистер Брандт пришел в себя. Тяжелая ночь выдалась, да? – приветливо произнес Томас, остановившись около решетки. – Вы уже выбрали в какую тюрьму отправитесь: «Ванд-сворт» или «Холлуэй»? Или, может быть, в «Миллбэнк»? Она чище, и там дают какао.

– Что вы, черт подери, несете?! – воскликнул я, вцепившись двумя руками в железную решетку. – Какая тюрьма? За какие правонарушения?

– Как за какие? Разбили фонарь, витрину обувного магазина, – читал он с листка, – отобрали у детей волчок и крутили его в неположенном месте.

– Очень оригинальные злодеяния, мистер Гилберт, до которых только вы могли додуматься. Выпустите меня.

Комиссар рассмеялся, поворачивая ключ в замке, и поведал занимательную историю о том, как поздно вечером я завалился в Департамент уголовных расследований в перепачканном землей и покрытом колючками пальто, после чего ходил то к помощнику комиссара, то к детективам, и рассказывал им анекдоты.

– Какой позор!.. – пролепетал я, содрогаясь всем телом. – Они же теперь все будут насмехаться надо мной!

– Нет, не будут. Вы здорово скоротали нам вчерашний вечер, а мы снова увидели в вас добродушного и веселого человека. Впервые за долгое время.

Мужчина признался, что был заинтересован моим внешним видом, но так и не смог выведать, где и в какую яму я упал. Также, по его словам, он изначально подумал, будто я был пьян, но не почувствовал запаха спирта и пришел в замешательство, когда выяснил, что такое состояние вызвано употреблением табака и каннабиса, ведь раньше за мной подобного увлечения он никогда не замечал.

– Потом вы сказали, что вам нужен мистер Гилберт и отправились ко мне в кабинет, хотя я вместе со всеми слушал ваши истории, – сказал Томас и передал мне мою брошь, заботливо завернутую в небольшой платочек. – Я нашел вас спящим на полу, около своей двери.

– А кто очистил мое пальто? Надеюсь, не мистер Фитцджеральд.

– Нет, вон тот мужчина. Сказал, что делать ему все равно нечего. Полиция нашла у него в квартире коноплю на продажу для подпольных лекарств, но говорит, что не его.

– И вы ему не верите?

– Да полно, Итан. Посмотрите, этот человек – еврей! У нас половина преступлений свершено ими. Не желаю разбираться, тут и так все понятно.

– Преступления совершаются вне зависимости от нации. Во главе всегда стоит соблюдение нравственности, моральных и этических норм. Все зависит от людей.

– От людей, – усмехнулся комиссар, – определенных национальностей.

Я угрюмо покачал головой от бесполезности спора с Томасом, который, как всегда, покрутил бы пальцем у виска и упрекнул бы меня в незнании точной статистики по преступлениям, не желая продолжать дискуссию.

– Не вижу среди арестованных миссис Белл. Не удалось найти женщину?

– Беатрис не в Лондоне, – сухо ответил полицейский. – Она на конференции в Рединге.

– Ложь! Позавчера она встречалась с информатором Гончих! Мистер Гилберт, если вы продолжите препятствовать расследованию, то я буду вынужден пожаловаться на вас! И, будьте уверены, на министре внутренних дел мои жалобы не остановятся!

– Да вы, оказывается, кляузник, мистер Брандт. Последние десять лет мутили воду вокруг себя, а теперь еще и доносами начали заниматься? Я найду Беатрис, можете не сомневаться, – ответил мужчина и раздраженно сощурился. – Давайте разбудим мистера Фитцджеральда, и вы его побыстрее допросите, а то скоро в Скотланд-Ярд прибудет Виктор, господи прости.

Мистер Гилберт бросил высокомерный взгляд на задержанного парикмахера, ибо всем сердцем презирал евреев, а эмигрантов ненавидел всей душой, затем приказал конвоирам привести Райана в чувство, а сам откланялся, возложив допрос полностью на мои ослабевшие плечи.

Я повесил пальто на одинокую старую вешалку при входе, видавшую не одного преступника, провел костлявой кистью по столу, стерев плотный слой пыли, сел верхом на стул, положив подбородок на спинку, и принялся ждать, когда ко мне приведут подозреваемого.

Мой вес продолжал медленно уменьшаться, ибо никогда в своей жизни я не видел у себя таких худых пальцев, как у мертвеца, хотя одежда все еще сидела по фигуре, и дома, в зеркале, я видел подтянутое тело, не вызывающее к себе жалости и не взывающее срочно утолить бесконечные муки голода.

– Мистер Фитцджеральд, рад снова увидеть вас, – сказал я, кивком разрешая конвоирам усадить сонного парикмахера напротив себя. – Как хорошо, что придется говорить в официальной обстановке.

Один рукав несвежей рубашки у арестованного был подвернут, а сам задержанный контужено моргал, точно его сильно оглушили.

– Вижу, что вы вцепились в дело мертвой хваткой и ведете его так, как вам удобно, – ехидничал он. – Помимо котла в аду, вам удалось заработать хотя бы на кофе без цикория и сушеной моркови?

– Кто надоумил вас выключать фонари на улицах, где совершались преступления? Кто заставил сделать надпись на стене доходного дома?

Глаза молодого человека забегали из стороны в сторону, и ответил он не сразу, будто слушал, что ему подскажут слуховые галлюцинации в голове.

Я встал, чтобы взять жвачку из кармана пальто, понимая, что разговор с одной из главных фигур в деле, но, к большому несчастью, находящейся не в себе, будет довольно тяжелым и не слишком информативным. Необходимо было полностью сконцентрироваться на словах арестованного, даже если он будет говорить всякие глупости и нести бред.

Тем временем Райан начал заламывать свои пальцы на кистях до противного хруста.

– Мистер Фитцджеральд, вы сильно зависимы от барбитурата. Не принимали всего один день, а уже страдаете от потливости, тремора и синюшной кожи. Вам же хочется вернуться домой? Так отвечайте на мои вопросы!

Трясущейся рукой парень достал из нагрудного кармана сигарету, чуть не уронив ее на пол, после чего похлопал по себе в поисках спичечного коробка.

– Огоньку не найдется? – поинтересовался он.

– Здесь нельзя курить.

– Жить здесь нельзя. Все остальное можно, – ответил задержанный, слегка подергивая верхней частью тела. – Никто меня не заставлял выключать свет, и надпись сделал не я.

– Надпись на стене доходного дома едва заметна, красящее вещество засохло, и его пришлось разводить. У вас на втором этаже хранятся банки с краской, срок годности которых совсем давно истек.

Он промолчал, а его взгляд вновь заметался. Наблюдая за ним, я подумал о том, как мне повезло иметь здравый рассудок, ясный разум и слышать только собственный голос, иногда советующий полную чушь, но, по крайней мере, не заставляющий выходить на улицу с ножом. Пока что.

Мистер Фицджеральд сидел на стуле очень неспокойно. Он то чесал щеку, то затылок, то менял несколько раз позу за короткое время, то всем телом дрожал и ерзал, крутя головой по разным сторонам.

– Мало ли у кого в городе имеется засохшая краска, – ответил молодой человек, подергивая бровью и часто непроизвольно подмигивая одним глазом.

– Что же вы не переоделись в рубашку без капель от краски, а решили их скрыть, закатав рукав?

– Я не испачкался. Мне так удобнее.

– Врете. Когда я посетил вашу парикмахерскую, то заметил, что вы носите плотно застегнутый манжет и тщательно следите за тем, чтобы не было видно шрамов на запястье. Разверните рукав.

Райан хрипло откашлялся в кулак и не спешил выполнять мою просьбу, которую я повторил еще несколько раз уже более настойчиво. Он продолжал медлить до тех пор, пока я не потерял самообладание и благосклонное, понимающее отношение к задержанному, сошедшему с ума не по своей воле, пригрозив ему сию же секунду пожизненной отправкой в Бетлемскую больницу.

Не подчиняющейся рукой молодой человек раскатал рукав рубашки, который был весь в бледных пятнах от краски.

– Бобби схватили меня почти около парикмахерской, – ответил Райан и сжал кулаки, оставив на ладонях глубокие отпечатки от ногтей. – Но я и не собирался туда идти.

– Потому что боялись того, кто живет на втором этаже?

– У меня больше не было сил терпеть его издевательства. Этот человек приходил не часто и много читал. Но он больше не объявится, когда узнает, что меня поймала полиция. Я не могу вспомнить, как он выглядел.

– Вам внезапно отшибло память при входе сюда?

Бредни умалишенного, подкрепленные не зависящими от него жуткими, резкими движениями, и беглый, безумный взгляд, не сосредоточенный в одной точке, – все это немного пугало меня, отчего допрос казался давящим и высасывающим все жизненные силы.

– Честно, детектив, не могу вспомнить его лица! Не единой черты! Не отправляйте меня в Бедлам, прошу! – взмолился мистер Фитцджеральд и заплакал. – Когда я перестаю принимать барбитурат, то забываю некоторых людей, даты, события вчерашних дней. Память словно в тумане.

– Вы не в состоянии описать его лицо, потому что он носил холщовый мешок на голове.

– Да, да! Точно! Еще на нем было дорогое пальто, цилиндр и сапоги!

– На сапогах были какие-нибудь застежки?

– Не помню.

– Как он издевался над вами?

– Я мог не спать по несколько дней из-за его голоса, разрывавшего мою голову, – шмыгнул молодой человек, затем высморкался в подол рубашки и заправил его обратно в брюки. – Как-то пришел поздно вечером домой, а он за окном стоит во тьме! Я подошел посмотреть, но силуэт сразу же пропал, а вместо него кто-то совсем рядом крикнул: «Райан, почему ты предал меня?!» У меня в мыслях не было кого-то предавать! Он всегда где-то рядом. И сейчас, наверно, стоит за дверью и слушает.

– В теории возможно все. Голос был женским или мужским?

– Я не уверен. Слишком низкий для женщины, но высокий для мужчины.

Не люблю допрашивать сумасшедших. Никогда не узнаешь, что из сказанного ими правда, а что является простым галлюциногенным бредом.

Из слов арестованного можно было сделать вывод, что к убийствам проституток причастны два человека. Один из преступников иногда находился на втором этаже парикмахерской, второй пугал мистера Фитцджеральда, находясь поодаль. Своими действиями они помогали его сумасшествию прогрессировать все больше и больше. Только вот почему выбор преступников пал на Райана? Потому что у него уже имеется обвинение в убийстве своей сестры-проститутки? Или преступники были знакомы с ним, знали про все его многочисленные диагнозы и решили сделать из мистера Фитцджеральда марионетку?

– С какой целью вы встречались с Александром третьего октября?

– Я уже говорил – отдавал долг Гончим.

– А мне кажется, что думали над тем, как избавиться от найденного вами саквояжа, который вы украли в начале июня.

Парень задрожал, высоко поднял брови над покрасневшими глазами и вжал короткую шею в сутулые плечи.

– Вы обвиняете меня?

– Нет, – ответил я, поднялся со стула и, размышляя, начал ходить по допросной. – Ваши цели встречи разнятся – вы отдавали мистеру Грауру долг, а он забирал вещи из парикмахерской и встретил вас по дороге. Мистер Баррингтон, главарь синдиката Гончих, сказал, что у человека с вашей фамилией никаких задолженностей нет, а мистер Граур оговорился, разрушив выдуманную историю. Он сказал, что ходил в парикмахерскую, но почему-то не смог разглядеть свежеокрашенную входную дверь, хотя он давал вам деньги на ремонт. Еще мужчина назвал точную дату, хотя я ее не называл и о ней не спрашивал. Очевидно, этот день остался в его памяти вследствие чего-то запоминающегося, а не благодаря простым тряпкам и предметам.

– Как бы мы украли ее саквояж?

– Вы завсегдатай Бедлама. Вы знаете врачебный распорядок дня и график работы мисс Дю Пьен, не расстававшейся с толстой сумкой, которую вы приметили, а после рассказали о ней своему старому коллеге и пьянице мистеру Грауру. Тот факт, что царапины от вскрытия присутствуют только на одном ящике, говорит о том, что вы знали точное место хранения саквояжа.

– И как же я мог узнать, если мои болезни никак не связаны с патологоанатомом?

– Она убрала ее при вас, после того как наложила швы на ваше запястье. Кстати говоря, красивый шрам остался, женщина знает свое дело, – ответил я, наблюдая за тем, как Райан судорожно пытается застегнуть на пуговицу манжет и скрыть следы неудачного лишения себя жизни. – Через небольшой промежуток времени вы с Александром украли сумку и, разочаровавшись в том, что кроме скальпелей в ней больше нечем поживиться, взяли пару медицинских приспособлений себе и отнесли саквояж в благотворительность миссис Белл.

Арестованный ударил двумя кулаками по столу, неистово закричал и затопал ногами, отчего я отдернулся в сторону, сильно оробев.

– Мистер Граур придумал план! – сжимая зубы до скрежета, сказал он, раздув ноздри от злости. – Отнести саквояж Беатрис, бросить в общую кучу с неразобранными вещами, чтобы бобби не смогли выйти на след. Но, наверно… кто-то украл его из гуманитарной помощи, забрав все остальные скальпели. Я снова нашел его на втором этаже, испугался, решил посоветоваться с Александром, вдруг у него появились люди, которым можно было бы продать эту проклятую сумку.

– А он заверил, что Клаудия пропажи не заметила и полиция не ведет поиски?

– Да, – прошептал он, широко раскрыл глаза и, не моргая, смотрел на стол. – Поганый негодяй захотел снова упрятать меня в сумасшедший дом и прибрать к рукам мою парикмахерскую.

– Давно вы работаете с миссис Белл?

– С конца мая.

– Мистер Фитцджеральд, вы не являетесь убийцей. Вы всего лишь жертва, которую можно обвинить разве что в воровстве и хулиганстве, – ответил я и подошел к вешалке, чтобы надеть на себя пальто. – К сожалению, мое слово в данный момент почти не имеет веса и авторитета, поэтому принимать решения относительно вашей дальнейшей судьбы будут комиссар Скотланд-Ярда и детектив Абберлайн.

– Вы же скажете им о моей невиновности? Я не хочу в Бедлам… Врачи глумятся над нами, заставляют сидеть в ледяных ваннах, избивают, не кормят, пробуют «вращательную терапию». Нас привязывают к стулу под потолком и начинают вращать в течение нескольких часов, доводя до тошноты и головокружения.

Я дал лживое обещание попробовать спасти его от отправки в больницу для душевнобольных, считая, что мистеру Фитцджеральду там самое место. Затем я вышел из допросной и облегченно выдохнул, измученно проведя рукой по лицу.

В холле, прямо у входа, рядом друг с другом стояли лорд Абберлайн и мистер Гилберт. Молодой человек усиленно жестикулировал и надрывным шепотом что-то говорил комиссару полиции, который философски выслушивал его пылкую речь.

Я неторопливо и величественно прошел мимо, намеренно стараясь привлечь их внимание на себя.

– Мистер Брандт, вам удалось допросить Райна Фитцджеральда? – спросил Томас, не дослушав монолог мелкого сыщика.

– Вы сомневаетесь? – ответил я, развернулся и деланно, по-актерски улыбнулся, опершись одной рукой на зонт.

– Ни в коем случае! – с доброжелательностью в голосе влез в наш разговор Виктор. – Что скажете? Можно назвать Райана неуловимым преступником, держащим в страхе весь Лондон?

– Смотрите, мистер Гилберт, какой врожденный талант у нашего тщедушного воробья. Еще не поговорив с арестованным, он уже желает его обвинить. Браво.

– Вы смеетесь надо мной? – недоверчиво и слегка оскорбленно спросил Виктор.

– Никак нет. Вы действительно сказали истинную правду. Мистер Фитцджеральд – убийца. Он больной человек, убивший когда-то давно свою сестру, которая занималась проституцией, чем сильно его огорчала. Его краской сделана надпись на стене доходного дома, а сам он присутствовал на местах преступления, где предварительно отключал освещение. Профессия парня подразумевает умение обращаться с режущими предметами, поэтому арестованный с легкостью мог сделать страшные разрезы на жертвах.

– Какой мотив?

– Ненависть к падшим женщинам из-за полученного сифилиса. Банальность. Дело закрыто.

В лице мистера Гилберта, человека обычно догадливого и сообразительного, прослеживалось, что он совершенно не понимал, в чем дело, но при этом он не вмешивался и старался самостоятельно разобраться в образовавшемся подвохе.

– Итан, позвольте дать вам вознаграждение в честь незабываемого сотрудничества, – сказал Виктор и стал доставать кошелек. – Несмотря на всю нашу с вами заклятую вражду, я должен поблагодарить вас за то, что вы не бросили меня, когда я лишился сознания, и за то, что не отказали мне в помощи во время расследования.

– Безграничный ум, подкрепленный рыцарским благородством, – наигранно произнес я, не сводя взгляда с молодого человека, застеснявшегося от похвалы. – Раз вам хочется отблагодарить меня, то я не в праве отказать.

– Два фунта.

– Н-да, – протянул Томас, поправляя свои усы, – раньше услуги мистера Брандта стоили намного больше.

Гордость не позволила взять из рук молодого человека ничтожные, грязные деньги, при условии, что я в них остро нуждался, ведь мне нечем платить за жилье, не говоря о человеческих потребностях.

Лорд Абберлайн снова попытался поиздеваться надо мной, но я больше никогда в своей жизни не испытаю чувство постыдного положения. Никто больше не отважиться смеяться надо мной, потому что будет некому.

– Чтобы не совершить ошибки, Виктор, вам следует самостоятельно допросить мистера Фитцджеральда, – сказал я. – Будьте готовы к бесконечному бреду из уст арестованного.

– Не переживайте на этот счет, – усмехнулся он в ответ, убирая деньги обратно в кошелек. – Жду не дождусь, когда в очередной раз увижу ваше побледневшее, охваченное отчаянием и ужасом лицо, каким оно было год назад.

– Что-то изменилось за это время?

– Да. Оно стало нахальным и слишком довольным для человека вашей судьбы. Когда я буду давать интервью, вы придете послушать, как люди похлопают мне?

– Только если они сделают это по крышке вашего гроба. Всего доброго, джентльмены. Будете нуждаться в помощи немощного детектива, забудьте мой адрес.

Пока Виктор допрашивал мистера Фитцджеральда, я побежал в ближайшую редакцию газеты за свободными журналистами, которым продал сенсационную новость о том, что лорд Абберлайн поймал Уайтчепельского мясника и прямо сейчас сидит с ним в допросной.

Эти же журналисты довезли меня обратно до Скотланд-Ярда и нестерпимо ждали момента, когда преисполненный величием Виктор закончит говорить с арестованным. Совсем скоро вокруг них образовалась толпа, подогреваемая интересом к внезапному и громкому появлению представителей прессы с фотоаппаратами в штаб-квартире.

Я остался стоять у входа, наблюдая за всем со стороны из тени, как делал всегда. Ко мне подошел Томас, озадаченный крайним беспорядком и несмолкаемым шумом во всем здании.

– Что это такое, Итан? – спросил он, быстрым взмахом руки показав на гудящую толпу.

– Это? – уклончиво усмехнулся я, ища по карманам жвачку. – Огонь по своим, мистер Гилберт.

– Нужно выяснить, вхожу ли я в ваш круг.

Комиссар полиции сдержанно посмеялся, но, заметив, что я не оценил его юмора, сразу же замолк, неловко покашляв.

– Как же Виктор будет предъявлять обвинения? – спросил комиссар. – У него нет ни улик, ни доказательств.

– Пф! Доказательства! Улики! – насмешливо повторил я за мужчиной, идя к выходу из штаб-квартиры. – Все это пережитки прошлого.

Этим же днем, поздно вечером, я возвращался домой из ближайшей аптеки, отдав по пути долг за жилье мистеру Блеру. На оставшиеся деньги я позволил себе приобрести целый пакет с продуктами и лекарства, выписанные доктором Грейсом.

Около дома, поглядывая на завешанные окна моей квартиры и тревожно перекладывая из одной руки в другую свежий номер газеты, стояла миссис Дю Пьен, облизывающая свои ярко-красные губы, потрескавшиеся от холода.

– Мистер Брандт! – крикнула она, завидев меня. – Итан! Вы читали новости!?

Я остановился и недовольно прижал бумажный пакет плотнее к груди.

В пекарне мне представлялось, как после насыщенной недели, наполненной бесконечным общением с людьми и многочисленными мыслями в собственной голове, я наконец найду время для того, чтобы побыть наедине с самим собой. Мне представлялось, что я все-таки смогу налить себе хорошего чая вместо спитой заварки кирпичного цвета, что смогу плотно поужинать, а затем сяду перед зажженным камином, и, борясь с подступающей дремотой, почитаю книгу. И я, заканчивая этот чудовищный день, никак не собирался объяснять волнующейся за мою судьбу Клаудии то, как в очередной раз мне удалось переиграть еще одного глупца.

– Мистер Брандт, вы только сильно не переживайте! – продолжала тревожиться женщина, обхватив двумя руками мои плечи. – Мы обязательно что-нибудь придумаем! Вам не придется вновь уезжать из Лондона и бросать меня. Этой гнусной, мерзкой свинье лорду Абберлайну придется стать очень внимательным и наблюдательным при приеме пищи, потому что я…

– Клаудия, хотите пирожное? – спросил я, не желая слушать про то, как она собирается отравить Виктора. – Или имбирный пряник?

– Вы уже успели прочитать новостные колонки и окончательно сойти с ума?

– Быть может, вы хотите бутерброд с ветчиной или выпить со мной кофе? Или чай? Что хотите? У меня сегодня банкет.

Миссис Дю Пьен серьезно нахмурилась, немного приоткрыла рот и отошла на несколько шагов назад, осматривая меня с ног до головы в тусклом свете уличных фонарей.

– Ах, так получается, что свинья вы, а не Виктор! – воскликнула она и яростно топнула ногой, отбросив газету в сторону. – Почему вы не сказали мне о том, что все подстроено!? Я бросила все дела ради вас, поехала в Скотланд-Ярд, оттуда к вашему дому, но нигде не нашла вашего следа. Близкие друзья так не поступают!

– Вы боитесь не за мою душу, Клаудия. Вы ведомый человек. Если со мной что-то случится, вам просто будет не за кем идти. От этого вам становится страшно. Разве я не прав?

– Нет, мне действительно не все равно. Вас следует оберегать.

– Да, да, ведь я сам с собой не в ладу и нарушаю хрупкий баланс везде, где появляюсь. Я уже слышал это от других людей.

– Только невежды и некомпетентные личности плохо думают о вас, – продолжила она, отобрав у меня зонт. – Не забывайте, мистер Брандт, что вне работы вы честный человек, а люди всегда боятся тех, кто честен.

Последовала минута молчания. С соседней улицы, сквозь воцарившуюся тишину, слышался чей-то пьяный голос, тянущий цыганскую песню, и визгливый хохот.

Миссис Дю Пьен впилась в меня каким-то вопросительным, пристальным взглядом, чем очень смущала, и с каждой секундой все крепче прижимала к себе зонт.

Я слышал искренние любезности по отношению к себе еще реже, чем Клаудия, поэтому слова женщины сбили меня с толку и привели в замешательство, точно обожгли изнутри. Теперь я не мог не пригласить ее на чаепитие, и мне не помешал бы человек, способный помочь перевязать рану на плече.

– Как замечательно, что вы не считаете меня занудой и ханжой, – разом выпалил я, направляя взор книзу. – Клаудия, сентиментальность для меня чужда, но я должен вам кое-что сказать. Возможно, мои слова прозвучат сухо и бессвязно, просто мне довольно трудно признаться в том, что я в ком-то нуждаюсь. Вы знаете, что мне легче показать свое отношение через дела и поступки.

– Говорите скорее. Ну!

– У меня было время подумать над тем, что произошло за последние несколько лет, и я понял – все беды вокруг от того, что люди разучились держаться вместе. Я рад, что вы не чужой для меня человек и что судьба свела нас шесть лет назад на первом расследовании. Спасибо вам за то, что до сих пор остаетесь рядом со мной. Вы блестящий профессионал своего дела и умная, сообразительная женщина.

Я достал из кармана ее обручальное кольцо и протянул, чтобы отдать, но она вдруг зарыдала и бросилась крепко, по-дружески обнимать меня, отчего я чуть не выронил из рук тяжелый пакет с продуктами.

– Что вас так растрогало, миссис Дю Пьен? А как же рассудочность?

– Итан, когда я переехала в Англию, у меня в Лондоне не было никого, кто мог бы помочь. Не было никого, кто мог бы поддержать и позаботиться обо мне! Я всегда была сама по себе, – плакала она, все сильнее прижимаясь ко мне разгоряченным, мокрым лицом. – Врачи-мужчины не хотели работать со мной, потому что я женщина. Они считали меня болтливой, глупой, слишком худой, говорили, что я не умею одеваться. Как же вы были добры и великодушны, когда не стали смеяться надо мной в полицейском отделе, а заметили мои знания и познакомили с Себастьяном, не давшим мне умереть в ближайшей канаве!

Сердце трепетно сжалось от слов несчастной Клаудии и сострадания к ней, но я продолжал смирно стоять, держать в руках продукты и не решался обнять женщину в ответ.

– Вместе с вашим появлением, меня стал преследовать необъятный страх, что я могу потерять человека, который дорог мне так же, как и мой муж! – продолжала она прерывистым голосом. – Пожалуйста, никогда больше не пропадайте без вести! Вы часть моей семьи.

Я так и не обнял ее, нуждающуюся в утешении, не погладил по голове, не сказал никаких слов поддержки, но зайти в гости все-таки предложил.

Лорд Олсуфьев разрешил Клаудии покинуть клуб, а это значит, что в скором времени она должна будет вернуться навсегда во Францию, и чем ближе мы с ней будем подходить к расставанию, тем сильнее будет нарастать мука. Так зачем же мне усиливать страдания кратковременными чувствами? Чтобы через время я снова ощутил себя старым, запущенным садом, не видя ни одного письма в почтовом ящике?

Глава 23

Клаудия согласилась сходить ко мне в гости на чай, помогла перевязать плечо и сказала, что исследовала носовой платок миссис Мур. Она выявила у нее туберкулез.

В течение следующих нескольких дней мы с мистером Кроуфордом пытались выйти на след миссис Белл, но она будто исчезла из Лондона, и я окончательно перестал сомневаться в том, что Томас был замешан в делах Беатрис. Мы также выяснили, что меценат ни разу не покидала пределы Лондона с начала месяца, хотя мистер Гилберт говорил обратное.

За три дня комиссар не сделал ничего полезного, мешал, нагружал работой помогавшего мне Ричарда и подозрительно часто интересовался поисками. Один раз он даже назойливо преследовал меня в Сент-Джейсском парке, не давая спокойно бродить вокруг пруда и кормить уток булкой.

Ночи между поисками проходили почти бессонно – причиной этого был дерущий грудь кашель и нескончаемые кошмары. Ворочаясь с боку на бок, в нервной полудреме, я водил рукой по промерзшему тюфяку, по привычке искал на нем свою бывшую жену, но не находил и, испуганно вздрагивая, внезапно просыпался.

Около семи вечера я ехал в Тотхилл-Филдс с миссис Дю Пьен и мистером Муром, которого назначили секундантом на дуэли между Виктором и Филиппом. Именно Клаудия уговорила меня поехать. Она страшилась находиться одна среди людей, которые не слишком жаловали ее как женщину и человека, но требовали находиться на дуэли в качестве врача.

– Нашли убийцу, мистер Брандт? – поинтересовался Бенедикт. – Прошел почти месяц с начала расследования – долгий срок для вас.

– Сегодня ко мне заходил сержант Короуфорд, сказал, что подозреваемого последний раз видели в Бирмингеме. Завтра в два часа дня у меня поезд.

Мужчина усмехнулся, поправляя кончики усов, и вдруг присосался, как пиявка, к Клаудии со словами:

– Неужели мисс Дю Пьен поняла, что ее бесконечная болтовня вызывает лишь приступы головной боли? Как-то она сегодня подозрительно молчалива.

Загруженная работой женщина совсем забыла о дуэли, не явилась в назначенное время к дому мистера Мура, и нам пришлось искать миссис Дю Пьен по всему Бедламу, ведь в морге ее не оказалось, что удивительно.

Старый приятель не дал женщине переодеться и, не стесняясь находящихся рядом с врачом сестер милосердия, сильно разругался с ней, заставив поехать на дуэль в рабочей форме.

– В самом деле, Клаудия, снимите с себя хотя бы окровавленный фартук, – обратился я к подруге, чья голова была печально опущена на грудь, а руки аккуратно сложены на коленях. – Распугаете людей вокруг.

– Что вы, мистер Брандт! – ответила она и стала корчить саркастическую гримасу. – Уж лучше я напугаю народ, чем от вида моих штанов у мистера Мура остановится слабое сердце!

– В другом обществе за такие шутки обычно бьют лица, – тихо произнес Бенедикт. – Женщина! Утонченное существо, чьи заботы должны заканчиваться на подчеркивании своей красоты, а вы даже не пудритесь! Куда же подевалась ваша хваленая женственность?

– Перешла к мужчинам, – ответила она, а я сдержанно улыбнулся. – Моя кожа настолько бледна, что не нуждается в пудре.

– А как насчет корсетов, вместо которых вы носите бесформенную рубашку?

«Ну вот, началось, – подумал я, прислонившись виском к холодному окну. – Очередные дотошные распри, а ехать еще черт знает сколько! Мистер Брандт, а вы, между прочим, не собрали себе дорожную сумку».

– Затрудненное дыхание и обмороки? Смещение внутренних органов? Если вы желаете мне мучений, Бенедикт, то скажите об этом открыто.

В голову пришла мысль, что мистер Фитцджеральд на самом деле не так опасен, как, например, мистер Мур, являющийся сторонником выгодного ему патриархата и имеющий сложившиеся, давно устаревшие принципы, от которых он под страхом смерти никогда не откажется. Приятель не смотрел на вещи под другим углом, не пытался понять других людей, и если Райана в любой момент можно было отправить в лечебницу для душевнобольных, избавив общество от опасности, то проделать нечто подобное с Бенедиктом не получилось бы. Он так и продолжит отравлять молодые умы старомодными нравоучениями, морально унижая их за то, что сам не в состоянии принять факт изменения мира.

– Молюсь, чтобы этого щеголя Филиппа сегодня пристрелили, – сказал мистер Мур. – Выскочка, заставивший меня краснеть на вечере и опозоривший мое имя, должен понести наказание.

– Что думает об этом ваша жена? – спросил я.

– Не знаю. Кэтрин последнее время не выходит из библиотеки, запирается. Либо читает целыми днями, либо постоянно занята своей транспортной компанией, будь она неладна!

– Я бы тоже от вас запиралась, – ответила Клаудия, снимая фартук.

Женщина хотела сказать еще что-то, но не успела. Карета резко остановилась напротив подворотни, а Бенедикт, не удержавшись на месте, упал прямо на нас и ударился острым подбородком о мои колени.

Лакей, чей рабочий день в семье мистера Мура сегодня был последним, протяжно оповестил нас о прибытии в условленное место.

– Ах, Акр Дьявола! – восторженно сказала врач, выскочила из экипажа и потянулась руками вверх, разминая затекшую спину. – Мне говорили, что когда-то давно здесь продавалось самое вкусное пиво во всем Лондоне.

– Как ни странно слышать такие подробности от вас, – буркнул в ответ Бенедикт, потирая подбородок.

Пока мужчина выяснял отношения с лакеем, мы с миссис Дю Пьен осматривали большой опустевший двор, где скоро должна была решиться чья-то судьба.

Много лет назад Акр Дьявола являлся опухолью в самом сердце Лондона: мрачное пристанище для неимущих, чьи рабочие места заняли никогда не устающие, громоздкие машины и механизмы. Нижнее течение Темзы погрязло в зловонии благодаря этому некогда бесовскому клочку земли, потому что в здешних домах не имелось никаких дренажных канав, канализации и вентиляций.

Почти два десятилетия назад болотистую местность удалось осушить, а аборигенов, проживавших по двенадцать человек в одной комнате, переселить в социальное жилье, превратив Тотхилл-Филдс в лакомый кусок для разного рода застройщиков.

– Мистер Брандт, вы подумали насчет продажи вашей фамильной брошки? – поинтересовалась Клаудия, пока я рассматривал черепки от разбитой посуды на земле. – Прибыль разделим пополам.

– Клаудия, отцовские часы и семейная брошь – это единственные ниточки, которые тянутся из Лондона в Бостон и связывают меня с семьей. Но почему пополам? С какой стати вы решили, что часть денег пойдет вам?

– Я дала идею о продаже и уже нашла покупателя, – ответила она и лукаво подмигнула. – Где же Виктор? В его привычке приезжать раньше всех.

– Не беспокойтесь. Молодой человек недалеко. Он вышел со двора через противоположную подворотню, – сказал я, постучав кончиком зонта по земле. – Посмотрите под ноги, и вы увидите множество следов. Одни из них имеют отпечатавшуюся маркировку известного итальянского обувщика, чей магазин расположен в Белгравии, в районе, где проживает Виктор. Сыщик прибыл сюда раньше всех, походил кругами, испугался отсутствия людей и вышел в более оживленное место.

Я предложил ей вместе сходить к лорду Абберлайну, поприветствовать его и между делом поинтересовался у женщины, не получала ли она больше угроз от преступника?

Клаудия громко рассмеялась, напомнив, что она – лицо, причастное к расследованию, а не к результату, и не боится повторного ложного заключения под стражу, ведь у нее есть человек, способный договориться и объясниться перед комиссаром полиции. Оставалось только отшутиться в ответ, приходя в глубокий ужас от того, насколько сильна ее вера и надежда в меня.

– Ничего себе… – произнесла женщина, невольно понизив голос, и прикрыла рот при виде Виктора. – Что с ним?

Молодой человек, запрокинув голову назад, сидел на корточках, прислонившись спиной к холодной каменной стене дома, и тяжко, глубоко дышал.

– Лорд Абберлайн, вы все это время праздновали раскрытие преступления? – спросил я. – Я обижен тем, что вы не пригласили меня на праздник.

– Мне так дурно. Хочется пить, – ответил он, обхватив руками живот и совсем обессиленно прикрыв веки. – У вас есть вода?

– Конечно. Всегда носим с собой пару бидонов, – недовольно и безжалостно сказала Клаудия, свысока смотря на несчастного сыщика. – Не берите больше алкоголь там, где вы его приобрели накануне. В том заведении продается подделка.

Голос молодого человека сильно осип, сам он был похож на смерть, явившуюся в мир живых в человеческом обличье. Я присмотрелся повнимательнее и понял, что на внешнем виде Виктора отразились не празднество, а последствия болезни, возможно, холеры.

Щеки лорда Абберлайна глубоко впали вместе с глазницами, губы потеряли естественный красноватый оттенок, став синего цвета, а лицо заострилось еще больше из-за сильного обезвоживания.

Он жаловался на свое недомогание, часто делая паузы, и ненароком упомянул, как его с утра несколько раз тяжко стошнило, отчего мы вместе с миссис Дю Пьен одновременно отошли на несколько шагов назад, без колебаний уверенные в заразности сыщика.

– Нужно было остаться дома и вызвать врача, – возмутилась Клаудия. – Кто нуждается в вашем излишнем благородстве?

Юноша молчал, долго смотрел на меня, неожиданно первым отвел болезненный взгляд в сторону и, ухмыляясь, сказал:

– Там опаснее. Уж лучше быть пристреленным здесь.

Он полез в карман, достал оттуда клочок бумажки и протянул мне.

«ВИКТОР, НЕДАВНО СЛОМАННЫЙ НОС НАКОНЕЦ-ТО СДЕЛАЛ ВАС ЧУТОЧКУ МУЖЕСТВЕННЕЕ. КАК ВЫ ПОНИМАЕТЕ, НА ЭТОМ ДЕЛО НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. В ВАШИХ ИНТЕРЕСАХ БЫЛО ПРОДОЛЖАТЬ ЗАНИМАТЬСЯ ПОИСКАМИ НЕВЕРНЫХ МУЖЕЙ И ЖЕН, А НЕ ПУТАТЬСЯ ПОД НОГАМИ У ДЕЙСТВИТЕЛЬНО УМНЫХ ЛЮДЕЙ. ЕСЛИ ВАС СЕГОДНЯ НЕ ПРИСТРЕЛЯТ НА ДУЭЛИ, ТО ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОБЬЮТ ПОСЛЕ».

– Мы сочувствуем вам, но не от всего сердца, – произнес я, рассматривая торопливый, размашистый почерк. – Как вы получили записку?

– Глубокой ночью камнем разбили окно. Она была привязана к нему, – промямлил он, сильнее сжимая бурлящий живот. – Это Гончие. Я уже купил билет на поезд. Через пару дней меня больше не будет в Лондоне.

– На вашем месте я бы уезжал прямо сейчас.

Молодой человек ответил что-то про незаконченные дела и про нанятых людей, круглосуточно охраняющих его дом.

Я слегка посмеялся и покачал головой в ответ, потому что предполагал, насколько может быть изобретателен бывший военный мистер Баррингтон, а также насколько кровожадными бывают члены банды, некогда слывшие опасными убийцами и грабителями, которым долгое время запрещали прикасаться к оружию. Но я не стал переубеждать молодого человека и что-то ему доказывать.

Прихрамывая и сгорбившись больше обычного из-за полной потери жизненных сил, Виктор отправился на встречу к припозднившимся Анне и Филиппу.

Клаудия тоскливо, совестливо смотрела ему вслед, обняв себя обеими руками, и поинтересовалась у меня, есть ли у молодого человека шанс остаться опозоренным, как и планировалось, не погибая при этом? Я коротко ответил, что подарка от судьбы ждать не стоит, и угрюмо добавил, что Виктор сильно неинтересная личность и если бы он был персонажем книги и его бы убили, то читатели забыли бы о его существовании уже на следующей странице.

Семья Гамильтонов славно общалась с Бенедиктом, пока лорд Абберлайн, чей цвет кожи принял нездоровый зеленоватый оттенок, стоял поодаль, прося побыстрее начать дуэль.

– Досадно знать, что дело раскрыли не вы, Итан, – сказала Анна вместо приветствия. – Виктор вновь одержал победу, не прикладывая особых усилий.

– Жаль, что ему отпраздновать не с кем, – ответил я.

– Некоторые зрители стали бояться темных вечеров и возвращают билеты, благо преступник нашелся, чему мы несказанно рады. К слову, лорд Абберлайн должен был получить награду. У вас имеется информация о вознаграждении? Сколько ему заплатили?

– Насколько мне известно, награды за Уайтчепельского мясника не предполагалось, – ответил я, подозрительно нахмурившись. – В любом случае, вас не должны волновать деньги Виктора.

– Наша семья хотела убедиться, что сыщика такого уровня не обделили деньгами за проделанную работу, и решила лично материально поблагодарить его, – вступил в разговор Филипп, приобняв свою молодую жену за узкую талию. – Мы зайдем к его отцу после дуэли и дадим денег.

Я обменялся с миссис Дю Пьен многозначительным взглядом.

«Зачем заходить после, если можно отдать сейчас? – подумал я. – Можно даже отдать их мне».

– Давайте, пожалуйста, уже застрелим друг друга, – прокричал Виктор, наваливаясь всем корпусом на трость. – У меня больше нет сил стоять.

Бенедикт засуетился, всполошился и быстрым шагом, вытирая платочком выступившую испарину со лба, пошел в сторону экипажа, чтобы взять оттуда заряженные револьверы. Затем он вышел на середину двора, взволнованно ожидая, когда дуэлянты сойдутся.

На лице Анны не дрогнул ни один мускул, она, казалось, была полностью уверена в очередной победе мужа, и пока он шел навстречу Виктору, она отошла от нас, выбрав себе в окружение нескольких полицейских, сопровождавших ее и Филиппа.

Клаудия резко, опасливо обернулась и посмотрела наверх – ее напугали упавшие с крыши небольшие куски черепицы.

– Мистер Брандт, молитесь? – посмеялся мистер Гамильтон над тем, как я смотрел наверх и сосредоточенно наблюдал за крышами домов.

– Итан, серьезно, чем вас так заинтересовала упавшая черепица? – тихо спросила Клаудия.

Я объяснил ей, что дома на Тотхилл-Филдс построены совсем недавно, и покрытие не могло так быстро испортиться, оно, будучи довольно хрупким материалом, обладало долговечностью и само отколоться не могло.

Видимо, слежка велась не только причастными к дуэли людьми, но и незваными гостями, решившими без приглашения посетить редкое, захватывающее зрелище, доложив мистеру Баррингтону обо всем после.

Я шепотом сказал Клаудии держаться поближе к выходу со двора. Никому не известно, что двигало незнакомцем с крыши: пришел ли он просто поглядеть или задумал нечто смертельное?

Пока я пытался уловить хотя бы еще одно движение наверху и выяснить личность незваного гостя, Бенедикт успел получить отрицательные ответы от соперников на вопрос о примирении, выдать им оружие, отмерить десять шагов для каждого и сильно покраснеть, переживая за свое доброе имя.

– Голуби?.. – риторически спросил я, смотря, как птицы испуганно улетают с гнезд на крыше здания, расположенного за спиной Филиппа.

Мистер Мур громко объявил о брошенном жребии, решившем, что первым стрелять будет Виктор, затем старый приятель отошел на безопасное расстояние и спрятался за спинами полицейских и своей племянницы.

Сыщик, кряхтя и постанывая, выпрямился, подрагивающей, исхудалой рукой навел револьвер на мистера Гамильтона и, испытав острую боль в животе, вновь скрючился, выстрелив мимо противника.

Лорд Абберлайн сел на колени, отбросил оружие в сторону, обхватил себя обеими руками и начал едва заметно покачиваться. Казалось, ему стало совсем все равно, отправят ли его сегодня на тот свет или нет.

– В последнее время мне везет на дилетантов вроде вас, – улыбнулся Филипп, медленно наводя дуло на белокурое, изнеможенное лицо Виктора. – Завидую сам себе.

Раздался громкий выстрел, эхом разнесшийся по двору, дуэлянт упал лицом на землю, забившись в предсмертной агонии, а лорд Абберлайн, ошеломленный увиденным несчастьем, побелел больше прежнего и оцепенел, совсем забыв про боли в животе.

В чувство его привел страшный, пронзительный вопль Анны, чье лицо исказилось в судороге с непримиримой злобой, и крик миссис Дю Пьен, зовущей молодого человека к нам, спрятавшимся в подворотне.

– Что это было? – лепетал сыщик, схватившись за голову. – Всевышний принялся карать за грехи!..

– К нам наведались Гончие, – ответил я, следя из-за угла за тем, как полицейские, держа оружие наизготовке, осматривают двор. – Вопрос в том, почему они застрелили мистера Гамильтона, а не вас? Впрочем, мы ответим на это позже. Отправляйтесь домой.

Мистер Мур пытался оттащить воющую над холодеющим трупом племянницу и старался перекричать ее, чтобы она, наконец, услышала его предупреждения об опасности сквозь обрушившееся горе.

Крепко выругавшись, я попросил Клаудию убедить полицейских немедленно поехать в Скотланд-Ярд и оповестить о случившемся недоразумении Томаса Гилберта, чтобы он сразу же совершил облаву на паб мистера Баррингтона всеми свободными силами стражей порядка и не покидал заведение до моего прибытия.

Сам же, оставив бредящего Виктора одного, я подбежал к телу Филиппа, когда Бенедикт увел к экипажу миссис Гамильтон, которая еле шла на подкошенных ногах.

Под грудью мужчины образовалась лужа крови, на спине виднелось отверстие овальной формы, значит стреляли под углом.

– Что скажете, мистер Брандт? – спросил через какое-то время единственный оставшийся полицейский. – На доме, с которого предположительно стреляли, ничего нет, даже гильз.

– Пуля у меня. Она, к счастью, не застряла в теле, – ответил я и разжал ладонь, показывая боеприпас. – Стрелок стоял чуть левее дымовой трубы. Калибр пятьсот семьдесят семь дробь четыреста пятьдесят. Он был принят на вооружение вместе с винтовкой Мартини-Генри в тысяча восемьсот семьдесят первом году, которая использовалась во многих кампаниях, в том числе и в колониальных конфликтах в Индии и Африке. Нужно срочно выдвигаться в сторону паба «Бет-Арбел».

– Зачем?

– Человек, который сохранил винтовку на память о былых военных подвигах, участвовал в Англо-ашантийских войнах и знал дуэлянтов, сейчас будет несправедливо арестован.

Глава 24

– Все другие входы и выходы перекрыты, – сказал мистер Гилберт, открывая передо мной главную дверь в паб. – Никого не впускаем и не выпускаем.

– Меня интересует Дэвид Баррингтон, – ответил я, оглядывая затихшее помещение. – Где он?

– В подвале. Играет.

Внутри, по сравнению с моим прошлым визитом, нависла напряженная тишина, лишь изредка нарушаемая едва слышимым бормотанием посетителей с покрасневшими от алкоголя лицами, бросающих неприветливые взгляды в мою сторону. Люди молча винили меня в появлении полиции и в том, что вместо отдыха после тяжелого рабочего дня и хмельного веселья, они были вынуждены ровно сидеть в нестерпимо душном, тесном и смрадном пабе.

– Стоять! – обернувшись, рявкнул Томас на человека, пытающегося прошмыгнуть за нашими спинами. – Покидать заведение запрещено!

На незнакомце была надета простенькая одежда, приобретенная у перекупщиков на «одежных биржах», на лице был повязан шарф, на голове – старый шелковый подкрашенный цилиндр, а на ногах – затертые сапоги с потемневшими золотыми, на первый взгляд, пряжками, на самом деле сделанными из томпака.

Я удивленно поднял брови, поняв, что перед нами стоит беспомощная миссис Мур, которая робко и опасливо прижималась к стене.

Глаза женщины забегали, как у пойманного зверька, шея почти полностью втянулась в плечи, но она продолжала хранить молчание даже после того, как комиссар полиции гневно ударил дубинкой по ближайшему столу, требуя объяснений.

– Опустите шарф с половины лица, – угрожал Томас. – Сейчас же!

Кэтрин не повиновалась, тихо постанывала, дотрагиваясь до больной ноги, перестала моргать и с отчаянием смотрела мне в глаза, будто решила, что от меня зависит исполнение приказа комиссара полиции.

– Мистер Гилберт, пусть этот человек идет своей дорогой, – сказал я. – Видел его пару раз – он уличный продавец горячего кофе при въезде в Уайтчепел и точно не тот, кто нам нужен.

– Вы уверены? – спросил Томас, постукивая дубинкой по ладони.

– Абсолютно.

Кивком головы комиссар разрешил Кэтрин покинуть паб, вызвав всеобщее недовольство и ропот оставшихся людей, позволяющих себе выкрикивать грубые осуждения в отношении полиции.

Я понимал, что таким несправедливым поступком вызову еще большую неприязнь к себе, но я не мог задерживать жену Бенедикта здесь, зная, что мужчина с Анной направляется домой после дуэли и будет сильно рассержен на отсутствие миссис Мур дома в столь поздний час. Откуда мне знать, не дойдет ли их ругань между собой до побоев, которых бедная женщина нисколько не заслужила?

Если бы она являлась Уайтчепельским мясником, то не стала бы сегодня совершать убийство, учитывая мое личное присутствие и зная, что в район отправлено большинство стражей порядка.

Успокоив возбужденную толпу, мистер Гилберт повел меня в подвал, вход в который находился за барной стойкой, и сказал, что миссис Дю Пьен оставила полицейских еще в Скотланд-Ярде, вспомнив о незаконченных делах в Бедламе, но пообещала скоро прибыть в паб.

В небольшом прокуренном подвале, освещенном чугунной люстрой, четверо крепких здоровых мужчин сидели за круглым столом, окруженные дамами легкого поведения, и играли в джин рамми.

Когда мистер Баррингтон еще не являлся главарем, ходили слухи, что в этом подвале можно было продать или купить любую краденую или найденную вещь, от запрещенной литературы до казенных предметов с производства.

Молодые девушки тоскливо сидели по углам, искоса поглядывая на полицию, и стыдливо пытались прикрыть открытые части тел руками. Под сводчатым потолком собралось облако никотинового дыма от куривших бандитов, глухо переговаривающихся и безмятежно ожидающих момента, когда с комиссаром полиции можно будет, как всегда, договориться.

– Мистер Брандт, решили разделить скорую судьбу Виктора, натравив на мой паб многоуважаемого Томаса Гилберта? – спросил Дэвид, закинув ноги в грязных ботинках на стол. – Нехорошо получается. Я к вам со всей душой относился, а вы устроили такую подлость.

Трое его подручных злобно усмехнулись, продолжая непринужденно и неторопливо играть.

– Вы так категоричны, – ответил я, сунув руку в карман. – Вам объяснили причину облавы?

– Кто-то сжег контору мистера Ленца. Поджигатель до сих пор не найден, а обвинить кого-то надо.

– Нет, эта причина не заслуживает моего внимания, – сказал я, сильно откашлявшись. – Филипп Гамильтон был убит выстрелом в спину на Тотхилл-Филдс сегодня в семь часов вечера. Я и еще несколько человек стали свидетелями жестокой расправы.

Главарь синдиката подскочил со стула как бешеный и дрожащим голосом стал спрашивать о дальнейшей судьбе бывшего делового партнера, в то время как подельники, одобрительно улыбаясь, украдкой переглядывались между собой за его спиной.

– На месте преступления обнаружен патрон, – продолжил я и положил на стол пулю. – Нужно ли объяснять вам, человеку стрелковой пехоты, какое оружие использовалось и почему мы все здесь собрались?

Мистер Баррингтон ахнул, всплеснул руками и потянулся трясущимися широкими ладонями за снарядом через весь стол, случайно перемешав карты игроков и испортив им игру.

– Дэвид, – сказал один из бандитов, – ты же запретил банде убивать. На шефа правила не распространяются?

Мужчина попытался невнятно оправдаться, продолжая испуганно таращить глаза на окровавленную пулю в своей руке. Вся спесь и чванство главаря синдиката, достигшие чудовищного размера за время ожидания моего прибытия сюда, в одночасье сбились, превратив меня из грозного соперника и обидчика в последнего, кто способен спасти его от веревки на шее за стенами Ньюгейтской тюрьмы.

– Я не выходил из подвала!.. – прошептал Дэвид, после чего быстро окинул взглядом своих подопечных. – Они подтвердят.

– Это правда? – спросил я. – Кто подтвердит присутствие мистера Баррингтона в пабе, а не на месте преступления?

Один из бандитов, сидящий ближе всех к главарю, нахально осклабился, показательно выдерживая паузу перед ответом.

– Парни? – оторопело спросил мистер Баррингтон, опершись на стол.

– Дэвид спустился к нам буквально пятнадцать минут назад, – произнес тот бандит, что широко улыбнулся с показанными стертыми зубами.

– Ну все, – сказал Томас нескольким констеблям рядом, – арестовывайте его и везите штаб-квартиру.

Я не дал пройти полицейским, преградив путь зонтом.

Главарь синдиката крепился, сжимая кулаки, пыхтел, краснел и, не сумев совладать с собой, завопил нецензурными словами в адрес своих сообщников. Он в ярости отбросил стул в сторону заверещавших от страха проституток, которым я разрешил покинуть подвал, как только они попытались спрятаться за мной и мистером Гилбертом.

Разъяренный Дэвид бросился на оболгавшего его мужчину, с грохотом упал вместе с ним на пол, схватил за ворот рубашки и, замахиваясь рукой с выступающими от напряжения венами на ней, заревел: «Убью, щенок!».

– Мистер Баррингтон! – воскликнул я. – Остановитесь немедленно!

Мужчину поглотило полнейшее разочарование в собственной банде и неожиданное предательство людей, чьи жизни он старался облегчить, вывести на новый уровень, сделав их не просто уличным синдикатом, а чем-то бо́льшим.

Я безуспешно попытался вместе с Томасом оттащить Дэвида, пока констебли следили за оставшимися подручными главаря, чтобы те, пользуясь случаем, не улизнули от настигшего их правосудия.

– Я вам, уродам, столько добра сделал! Считал своей семьей! – вопил мистер Баррингтон, размахивая армейским ножом, стараясь вырваться из нашей хватки в сторону двух других подельников, жавшихся около констеблей. – Когда вы последний раз побирались, как шавки, по улицам?! Защищенные от полиции, обутые и одетые, сидите целыми днями в теплом пабе, пьете без остановки, едите за полцены нормальную еду! Получаете проценты за поиск бутлегеров, поддержку опиума и защиту от других синдикатов! Что вам, псам неверным, еще нужно? Опять хотите жрать баланду в тюрьме, как в те времена, когда банду возглавлял другой человек, не знавший ваших имен и быстро находивший вам замену? А!?

– Мистер Баррингтон, если вы случайно полоснете меня лезвием по лицу, то непременно отправитесь в Скотланд-Ярд, – сказал я, уворачиваясь от армейского ножа. – Лично я здесь не за тем, чтобы обвинить вас. Наоборот, мое дело – помочь.

Мужчина остановился, тяжело дыша, отчего его мощный торс казался еще больше.

До смерти напуганный молодой человек, лежащий на полу, резво подскочил и, в спешке поправляя свою одежду, подбежал к своим приятелям, чуть ли не прижимающихся к стражам порядка от испытываемой жути перед взбешенным главарем.

Напомаженные волосы мистера Баррингтона сильно растрепались, лезли в глаза, он стал часто поправлять их рукой и зачесывать назад. Мало-помалу успокаиваясь, он продолжал без особого волнения в крови стыдить и упрекать своих подопечных.

Схватившись за грудь, я опустился на последний стоящий стул и прикрыл рот рукавом из-за начавшегося пронзительного свистящего кашля, а мистер Гилберт, выпучив глаза, стирал ладонью выступившие по всему лицу крупные капли пота.

Он был так потрясен силой Дэвида, что не мог проронить ни слова, ожидая, что первым говорить начну я.

– Мистер Баррингтон, вы излишне проявляете вспыльчивость в последнее время. Попейте отвар из маковой соломки, – прохрипел я. – Присядьте, объясню, что происходит.

Главарь банды глубоко воткнул нож в стол, поднял отброшенный ранее стул, плюхнулся на него, готовый слушать меня, и исподлобья мрачно следил за подельниками.

– Ни для кого не секрет, что за спиной главаря некоторые бандиты синдиката тайно занимались запрещенными старыми делами, в том числе помогали миссис Белл с распространением зараженных вещей, получая на руки деньги, которые не нужно было делить с Дэвидом. Руководил всем этим Александр Граур, – сказал я, обращаясь к мужчинам. – Джентльмены, в момент убийства на улице смеркалось, а мистера Гамильтона, повторюсь, убили точным выстрелом в спину. Вы уверены, что Дэвид пришел пятнадцать минут назад?

– Если бы он играл с нами, то карты были бы разложены на четыре места, а не три, – ответил один из них.

– Может быть, может быть… – ответил я. – Если не брать во внимание, что Дэвид был крупье. К сожалению, ваш главарь не в состоянии стрелять из-за бельм на глазах и появившейся слепоты, чего не скажешь о мистере Грауре, спившемся бывшем морским пехотинце. Он решил обезопасить свою шкуру, подставив мистера Баррингтона и окружив себя теми, кто так же недоволен политикой Дэвида. Томас, не видели ли вы на втором этаже в одной из комнат толстого пропитого мужчину с проплешиной на голове и с пышными неухоженными усами? Возможно, он мог бормотать что-то невнятное в алкогольном или опиумном бреду.

– Хм… Видел. Он лежал в собственной рвоте. Мы изначально подумали, что он помер, но грудь двигалась, значит, дышал. Привести сюда?

Я одобрительно кивнул, разминая свое травмированное плечо, задетое Дэвидом.

– Что будет с этими негодяями? – поинтересовался мистер Баррингтон, вертя нож перед своим лицом.

– Их будут судить, – сказал я. – Только вот интересно – за что? А, мистер Гилберт?

– О-о-о, мистер Брандт, насчет этого не волнуйтесь. У нас есть парочка нераскрытых преступлений, – ответил комиссар полиции, сильно подобрев и развеселившись. – Осталось придумать, как эти беспринципные люди могли их совершить.

Томас тотчас отдал приказ увести подельников, которые не пытались сопротивляться, чувствовали неизбежное наказание и боялись испортить бодрое, благодушное настроение комиссара, чтобы случайно не услышать в суде обвинения за нарушения закона, по которым в качестве приговора значилась смертная казнь.

Встретив миссис Дю Пьен, мы вместе с мистером Баррингтоном выгнали всех, кто находился внутри: и посетителей, которым Дэвид грубо отказал в возврате денег за купленные билеты, и весь рабочий персонал, не знающий, где пережить ночь в Уайтчепеле. Главарь синдиката также без капли сочувствия прогнал умоляющую, падающую ему в ноги Геллу и труппу мистера Гамильтона, которая с легкостью согласилась на строгие требования.

Я заступался за провидицу, зная про запугивания от бандитов, вставал за нее грудью и пытался объяснить мистеру Баррингтону, что девушка никак не связана с делами Александра, но мужчина, источая непреклонную твердость, не стал меня слушать и вытолкал Геллу на улицу последней.

– Мистер Брандт, поверните ключ обратно, – злобно сказал Дэвид. – Немедленно.

Я нажал на дверную ручку, глядя сквозь стекло перед собой на испуганное лицо девушки, молящей меня впустить ее обратно и колотящей кулаком по двери.

– Итан, если вы сейчас впустите мисс Каррас, то можете забыть о нашем договоре и деньгах, – медленно продолжал мужчина. – Она мне все рассказала. Я знаю, что деньги для вас не личное желание – это ваш крест и вы в любом случае выберете их. Но ради приличия я все-таки спрошу, что вам важнее: шестьсот фунтов и больная мать или жизнь продажной девки?

– Не смейте впутывать сюда мою мать, мистер Баррингтон, и играть на моих чувствах, – ответил я сквозь зубы, играя желваками. – Предложенный вами выбор несправедлив.

– Как будто вам в первый раз предлагают сделать такой выбор. Ну же! Деньги или чья-то жизнь?

Со спертым в груди дыханием и с подступившими слезами, жегшими мои глаза, я снова посмотрел на рыдающую Геллу.

– Итан, впустите, пожалуйста! – кричала она, продолжая пытаться открыть дверь. – Вы же обещали мне помочь! Вы были констеблем, патрулировали Уйатчепел, и знаете, что у меня нет шансов пережить эту ночь!

– Мне очень жаль, мисс Каррас.

Я перестал смотреть на девушку, убрал руку с дверной ручки, повернул ключ в обратную сторону и, вытерев мокрые ресницы, пошел к мистеру Баррингтону под приглушенные крики провидицы с темной улицы.

– Надеюсь, что вы успеете дойти до ближайшей ночлежки, – прошептал я про себя дрожащим голосом, сжимая кулаки. – Вы должны, Гелла. В районе много полицейских.

– Что вы сказали, мистер Брандт? – уточнил главарь синдиката.

– Ничего такого, что касалось бы вас.

Дэвид поблагодарил меня за свое спасение и отдал на руки чуть больше ста фунтов, не переставая выражать сильную признательность. Уточнив, настоящего ли преступника поймал Виктор, мужчина пообещал отдать оставшуюся часть оговоренной суммы чуть позже, но раньше, чем я поймаю Уайтчепельского мясника.

– Ваш арестованный, – сказал Томас, спустившийся с полицейскими, которые держали за руки и за ноги связанного моряка, когда Дэвид и Клаудия играли в марв, а я курил напротив окна. – Он невменяем, ни на что не реагирует и смердит, как шакал.

Клаудия, услышав про потенциального пациента, отложила в сторону карты, вынула из саквояжа пузырек с нашатырем, промокнула им ватку и попыталась привести мужчину в сознательное состояние. Почуяв резкий, раздражающий запах аммиака, Александр неразборчиво проворчал, пуская слюни, а миссис Дю Пьен, бросив ватку на пол, стала прощупывать пульс алкоголика и исследовать его общее состояние.

– Положите его на бок, чтобы не захлебнулся рвотой, – с невольным чувством отвращения произнесла Клаудия, смотря на мистера Граура, чьи челюсти сильно сводило, мешая ему дышать. – Александр имеет все признаки первой стадии алкогольной комы: отсутствие сознания, учащенное сердцебиение, посинение кожи, сопутствующие изменения. Думаю, часов через пять-шесть нам удастся с ним поговорить.

– Пять-шесть!? – в замешательстве воскликнул я.

– Не раньше, – сказала она и пожала плечами, снова взяв в руки карты. – Давайте лучше доиграем. Мистер Гилберт, не хотите ли присоединиться к нам?

– Конкретно с вами, мисс Дю Пьен, я в мавр играть не буду. Вам часто везет, а мы с мистером Баррингтоном слишком стары для бесконечных танцев в наказание за проигрыш, – ответил Томас, снимая котелок со своей головы. – Вист?

Клаудия и Дэвид с удовольствием согласились продолжить томительное ожидание за азартной игрой, предложенной Томасом.

К горлу подступил удушающий комок, во мне бурлила усталая злость, по-настоящему проявлявшаяся очень редко. Я не спал почти три с половиной дня, лишь отрывисто и беспокойно дремал, вскакивая от каждого шороха, и сейчас должен терпеть всех несносных знакомых, тратя понапрасну время благодаря опустившемуся пьянице.

Под влиянием сильных переживаний из-за болезни мамы и молчания брата, от подлости бывшей жены, моего предательства Геллы, безденежья и ухудшенного здоровья мне казалось, что если я втайне ото всех опять уеду из Лондона, то это слегка облегчит мое сердце, но кем я буду, если дрогну? Нужно было продолжать драться за свою жизнь, которая поистине скучна, если в ней нет вызова.

Больше всего меня терзало сонливое и вялое забытье, влияющее на ход расследования и в целом плохо сказывающееся на моей умственной работе. Успокаивала только одна мысль – в полдень я сяду в поезд и, пока еду до Бирмингема, смогу окунуться в царство Морфея под успокаивающий стук колесных пар.

– Мистер Брандт? – обратился ко мне Дэвид, вновь закинув ноги в грязных ботинках на стол прямо перед миссис Дю Пьен. – Очнитесь, наконец! Будете играть?

Я прерывисто вздохнул, глянул в окно, не увидев в нем мисс Каррас, и согласился взять карты в руки.

Игра пошла не слишком весело и хорошо. Все, кроме меня, молчаливо и сосредоточенно старались вырвать победу, стремясь доказать свое превосходство друг над другом даже в карточной игре. Никто из знакомых не наслаждался спокойным времяпрепровождением, когда голова переставала устраивать поиск оперативных методов решения рабочих проблем и отдыхала в компании давно знакомых, но не самых приятных людей.

Я был в одной команде с мистером Гилбертом и лучше бы сразу отказался от партии. Наравне с мистером Баррингтоном Томас – как иронично – вызвался собирать взятки и вести запись набранных нами очков, бахвалясь своим мастерством в висте. Спустя несколько кругов я понял, что играю не только против Дэвида с Клаудией, но и против своего напарника.

Чтобы сносно играть в предложенную карточную игру, нужно было постараться запомнить двадцать шесть карт своих и своего партнера, а также не забывать о ходах, сделанных противоположной командой. Томасу было плевать. Он сидел третьим, после миссис Дю Пьен, и раньше нее клал на стол свою карту, имел на руках сильные масти, но ходил со средней, и совсем не козырял, упуская возможность выманить козыри у противников.

Я старался угадывать его карты, поддерживал определенной мастью, с которой он ходил, выстраивал определенные тактики, но все мои усилия оказывались тщетными, и, в конце концов, мы с ним оказались вместе под столом.

– Как жаль, что у нас нет пресс-камеры запечатлеть двух главных шулеров в таком виде! – задорно, совсем по-мальчишески сказал Дэвид, заглянув под стол. – Интересно, сколько бы стоила такая фотография?

– Мистер Баррингтон, а как же ваше желание? – спросил я, обхватив руками колени и прижав к ним голову. – Что хотите вы?

Он усмехнулся, приглушенно и ехидно пошептался о чем-то с миссис Дю Пьен, а затем снова наклонился к нам, приятно улыбаясь и щуря глаза, которые веяли добродушием.

– Пусть многоуважаемый комиссар полиции каждые полчаса залезает под стол и кукует там десять раз. Можете начинать прямо сейчас, Томас, – рассмеялся Дэвид. – Вы оба сидите вместе до конца нашей с Клаудией партии.

Со взбудораженным лицом мистер Гилберт негодующе посмотрел на меня и, сгорбившись еще ближе к согнутым ногам, начал громко, монотонно куковать, издавая самый нелепый звук, который мне приходилось слышать.

Я плотно закрыл уши руками, а потом, когда он закончил, предложил ему покурить вместе со мной, пока наши знакомые играли в пикет.

Нахохлившись, выпуская изо рта белые облачка табачного дыма и сразу же вдыхая их обратно, комиссар обратил внимание на не достающие до пола ноги миссис Дю Пьен, которая качала ими, как маленький ребенок, и умилился всей душой.

– Как продвигается ваше расследование? – спросил меня Томас, слегка наклонив голову набок.

– А ваше?

– Зависит от того, кого вы подозреваете.

– Ничего себе! Когда вы успели настолько обнаглеть?

– Недавно в подразделение Н в Уайтчепеле ворвалась толпа с требованием поймать убийцу. Люди избивают и обвиняют всех подряд. Если у нас и правда имелись нужные показания, то они навсегда затерялись под тоннами лживых теорий, версий и свидетельств людей. Дознания коронера, освещаемые в газетах, только усугубляют положение.

Я откашлялся и, поморщив нос от ответа комиссара полиции, отсел от него чуть в сторону.

– Вы давно знаете – под моим подозрением находится Беатрис Белл. Ее уже разыскивают в Бирмингеме, – наврал я. – Стоило вам столько времени покрывать ее, Томас? Неужели боитесь, что владелица абортария расскажет про зараженные вещи для бедняков на допросе и упомянет ваше имя как человека, замешанного в ее благотворительности, вызвав повсеместные недовольства?

– Да, боюсь. Представляете, что будет на улицах, когда люди с неудовлетворенной жаждой правосудия и недовольствами от работы полиции узнают про мои дела? Вокруг меня появилось много неприятелей: от главарей синдикатов и начальников работных домов до крупных предпринимателей, готовых рассказать о шантажах и вымогательствах с моей стороны. Лорд Олсуфьев и его свита спят и видят день моего ухода с поста, – прилипающими к сигарете губами ответил мистер Гилберт. – В лучшем случае я лишусь работы.

– Скрывая миссис Белл, вы пытались прокладывать себе рельсы, оттягивая неизбежное. Зачем было воровать в таких объемах? Надеялись, что вам после смерти, как фараону, построят гробницу и отнесут туда всю утварь, мебель и ювелирные изделия?

Под стол протянулись руки мистера Баррингтона, держащие рюмки с хересом.

– В юности я был очень бедным человеком, но добрым, – сказал Томас, нюхая алкоголь. – Знаете ли вы, почему почти все, кто испытывает нужду, благожелательны и дружелюбны?

Я отрицательно покачал головой, туша сигарету об пол.

– Бедные люди оттого добры, что им нечем скупиться, – продолжил мужчина, чокнулся со мной рюмкой и залпом опрокинул ее. – Вы знали в детстве, что такое бедность?

– Нет. Мои няньки закрывали мне глаза каждый раз, когда видели на пути человека, хотя бы отдаленно напоминающего больного или бедняка. О другой жизни я узнал гораздо позднее.

– Мы необратимо становимся мерзавцами, лишь бы снова не видеть мелькающие мушки перед глазами, не ощущать дрожь в конечностях и не слышать характерных звуков пустого желудка, – монотонно сказал комиссар. – Мистер Брандт, войдите в мое положение.

– Я не хочу. Оно хуже моего.

– Возможно, Себастьян уже предложил вам как-то избавиться от меня, но мне почти удалось договориться с миссис Белл. Нужно еще немного времени. Она сама вернется в Лондон, без огласки.

– Вы пытаетесь договориться с потенциальной убийцей?

– Какая разница, как она окажется на допросе в Скотланд-Ярде? Пожалуйста, не вмешивайте лорда Олсуфьева в эту историю, иначе я точно не избегу потерь. Вам что-то нужно взамен? Я дам вам все, что захотите: разделю с вами власть над Лондоном, дам денег, славу! Мы вместе разрушим клуб Себастьяна изнутри!

– У меня уже было все, что вы перечислили, – ответил я и, зажмурившись, выпил хереса. – Взгляните, к чему это привело. Я должен решать, что выбрать: нужные мне деньги или жизнь человека, который не сделал для меня ничего плохого.

Я бы думать даже не стал над предложением мистера Гилберта. В конце концов, это его личные проблемы, а мне предпочтительнее выполнять просьбы тех, кто обратился ко мне первым. Просьбы тех, кто пообещал мне освобождение от гремящих кандалов клуба, тяжело висящих на руках и ногах.

– Все мои счета арестованы, – сказал Томас.

– Почему?

– Появились сомнения по поводу их происхождения. Банк посчитал, что мои накопления, так скажем, не совсем честные. Скоро все мои суммы, награбленные тяжким трудом, изымут.

– Вы, мистер Гилберт, кажется, забыли, что живете в стране, где национальным героем считается Робин Гуд.

Под целую бурю дружеских насмешек Клаудии мистер Баррингтон издал тягучие, жалобные звуки, означавшие его поражение. Радующаяся своей удаче миссис Дю Пьен заглянула под стол и разрешила нам выйти, а Дэвид оставил нас на некоторое время.

– Интересно, что вы попросили его сделать? – спросил Томас, перелезая через барную стойку за алкоголем для себя. – Вы вредная женщина, можно ожидать что угодно.

Клаудия не ответила ему и едва сдерживала смех, надувая покрасневшие щеки и прикрывая рукой рот, чем вызывала у меня беспричинное желание посмеяться вместе с ней.

За время отсутствия мистера Баррингтона мы успели разыграть блэк-джек. Томас вновь проиграл и был вынужден спеть на сцене несколько моряцких песен под мой аккомпанемент на расстроенном пианино и аплодисменты от мисс Дю Пьен из зала.

Женщина начала дурачиться, выбежала к Томасу и, сцепившись с ним локтями, крепко закружилась вместе с мужчиной. Мы также дружно распили бутылку джина, с которой мистер Гилберт пританцовывал, горланя изо всех сил о том, что он будет делать с пьяным моряком, в то время как я изредка поглядывал в окна, надеясь увидеть в них Геллу.

– Где же Дэвид? – запыхавшись и откинувшись на спинку стула, спросил развеселившийся комиссар полиции, ослабляя галстук.

– Вон, смотрите, – сказал я, кивая в сторону двигающихся кулис и закатывая рукава рубашки. – Премьер выходит.

Зал заполнился нашим неудержимым, простодушным хохотом от вида крупного, сильного, сурового мистера Баррингтона в юбке, надетой поверх брюк, и с запудренным лицом, на котором красным бальзамом были ярко накрашены губы, а черным карандашом неумело подведены глаза. Он поправил завитый парик и направился к нам развязной походкой.

– Если девочки узнают, что я трогал их косметику, – сказал главарь синдиката, садясь за стол и широко расставляя ноги, – некому будет больше платить мистеру Гилберту за безопасность моего заведения.

– Можете больше не платить, – ответил комиссар полиции, помешивая колоду карт. – Никогда.

– Какое-то выгодное предложение от Скотланд-Ярда, или вы просто проиграли желание этим прохвостам?

Мистер Гилберт печально посмеялся, но объяснять свое решение не стал.

Томас и Клаудия осушили несколько бутылок алкоголя и долго курили вместе с Дэвидом опиумные трубки, после чего играть с ними стало намного интереснее. Градус веселья достиг своего пика. Взрослые люди перестали быть серьезными, несколько фамильярно разговаривали между собой, делились рабочими байками и рассказывали анекдоты, которые иногда были не совсем приличными.

Не сосчитать, сколько было сыграно партий, сколько было проигрышей и побед. Пока Александр приходил в сознание, мы с Клаудией резво отплясали на столе канкан, она несколько партий играла с носками на ушах, мистер Гилберт и мистер Баррингтон протанцевали в паре вальс, стараясь сильно не прижиматься друг к другу, а я посидел несколько раз на ножках перевернутой табуретки, пил придуманный Дэвидом коктейль и чуть не умер от резкого удара алкоголя в голову, но все равно оставался самым трезвым из них всех. Они даже пытались заставить меня спеть несколько оперных арий, после чего были жестко приструнены и больше не касались моего театрального прошлого.

Много чего еще было, вызывающего смех до боли в животе и в раскрасневшихся щеках – всего не рассказать.

Между делом, когда я взял время передохнуть от непрекращающихся игр и проверить мистера Граура, Томас попросил принести какую-нибудь закуску к пиву.

– Мне не нравятся чесночные гренки, – сказал мистер Гилберт, чуть приподняв нос, чтобы рассмотреть, что лежало у меня в блюдце.

– Ничего страшного, – ответил я, присаживаясь за стол. – Александр должен скоро прийти в себя, нужно заканчивать с играми и начинать приводить себя в порядок. Негоже комиссару полиции и главарю банды так нескладно выглядеть перед подозреваемым.

– Почему частное расследование всегда презрительно к полиции? – поинтересовался накуренный Дэвид, пытаясь четко говорить и логически связывать слова. – В простых просьбах пытаетесь как-то уколоть друг друга, говорите что-то язвительное, вечно упрекаете.

– Прямо как в детективной литературе, – посмеялся я.

– Как в литературе… да… – мямля, повторил мистер Гилберт, слегка покачиваясь. – Давно я не читал ничего, кроме рапортов. Знаете, сейчас и читать-то нечего. У нынешних паршивых писак все герои постоянно кричат друг на друга, спокойно разговаривать совсем не умеют.

– Будто в реальной жизни все умело контролируют свои эмоции, – ответила Клаудия. – Дуракам чтение книг вредит и сильно ослабляет их и так примитивные мозги чужими мыслями. Победа за мной и мистером Брандтом.

Мистер Гилберт посмотрел на часы – была половина шестого утра – заворчал, зафыркал и беспрекословно полез под стол, чтобы строить из себя лесную кукушку, но был остановлен грохотом Александра, упавшего с дальнего стола.

Дэвид протянул мне ключ от главного входа в паб, вскочил со стула и, держась за все, что попадалось ему под руку, попытался скорее покинуть зал, пока бандит полностью не пришел в себя и не увидел своего главаря в женской юбке и с косметикой на лице.

Томас последовал за мистером Баррингтоном и на некоторое время предоставил нам с Клаудией свободу для допроса, без балласта в виде двух нетрезвых, вспыльчивых мужчин.

Я шепотом попросил миссис Дю Пьен оставаться на месте, чтобы понаблюдать за очухавшимся подозреваемым.

Он сел на колени, схватившись обеими руками за голову, выразил отвращение, увидев на себе рубашку, загаженную собственной рвотой, кое-как поднялся, придерживаясь за край стола, помассировал отяжелевшие, опухшие веки и, прищуриваясь, направился мимо нас прямиком к барной стойке.

Мужчина позвал бармена, затем достал портсигар и закурил сигарету, громко попыхивая.

– Да где его носит?.. – тихо произнес Александр. – Джордж, налей мне как обычно!

– Тоже ищете бармена? – поинтересовался я, присаживаясь вместе с миссис Дю Пьен рядом с бандитом с разных сторон. – В пабе мистера Баррингтона сегодня подозрительно тихо, не находите?

Мужчина вздрогнул, пугливо осмотрел пустующий, погрязший в могильной тишине зал, медленно перевел взгляд на меня, задержав его на пару секунд, выронил сигарету и, отбрасывая стулья, рванул к запертой входной двери. Он подергал ее в исступлении, после чего схватил со стола чью-то оставленную кружку, замахнулся ею на дымчатое окно, но, увидев силуэт дежурящего на улице полицейского, мгновенно передумал разбивать стекло.

– Мистер Граур, вокруг паба расставлен патруль, – сказал я, наводя на него револьвер. – Вам некуда бежать. Зачем вы убили Филиппа Гамильтона?

Бандит досадливо бросил кружку на пол и сел на ближайший стул, с силой вцепившись в свои волосы, почти вырывая их.

– Вы же все знаете, – ответил он. – Мы решили избавиться от Баррингтона из-за запретов, захотели подставить его, когда он узнал про наши дела с Беатрис и заставил вернуть ему все, что мы заработали. Филипп предложил главарю начать развиваться в направлении развлечений и со временем сделать из паба мюзик-холл. Смешно. Идея пристрелить директора труппы появилась мгновенно, тем более что достать старую винтовку Дэвида не составляло труда. Она всегда лежала у него под кроватью в коробке.

– На прошлой встрече вы обещали выступить против миссис Белл, но, видимо, планы изменились?

– В синдикате всем известно, что у наш главарь делил кровать с хозяйкой абортария. Дэвид бегал за Беатрисой, которая страшна, как чума, и совсем не понимал, что им пользуются. Все платили ему за услуги, даже жена мистера Мура, а владелицу абортария освободили от платежей. Миссис Белл покончила со встречами, когда мы почти закончили с перевозкой ящиков. Мистер Баррингтон не понимал, почему она потеряла к нему интерес, и часто ходил к ее дому. Вы открыли ему глаза на происходящее, когда появились в пабе и рассказали про благотворительность.

– Главарь хотел для вас лучшей жизни.

– В отличие от Дэвида, миссис Белл не пытается сделать из нас добрых бандитов. Она давала нам дело, деньги, не заставляла целыми днями просиживать в пабе, не забирала половину заработанного и не избивала меня по национальному признаку.

– Били-то вас не по национальному признаку, а по морде за ваши проступки. Вы с Райаном говорили миссис Белл, что принесли ей саквояж в благотворительность?

– Пообещайте, что если я расскажу, это зачтется мне на суде.

– Конечно.

– Нет, не говорили. Женщина была в другом городе в своей другой акушерской клинике, поэтому похищенное мы оставили в куче неразобранных вещей для бедняков и сообщили об этом сестрам милосердия. Вещи без миссис Белл не разбирали, а полиция не стала бы искать потерянный саквояж в куче ненужного хлама.

– Надеюсь, тебе моим скальпелем глотку перережут! – прикрикнула Клаудия на мужчину, как на собачонку. – Отребье! Ума хватает только чужое брать!

– У женщины есть другие клиники? – спросил я. – Откуда вы о них знаете?

– Она сама рассказала, когда я заметил ее частые отъезды из Лондона. У Беатрис есть еще клиники в Рединге, Бирмингеме и Колчестере. В начале октября Райан обнаружил саквояж на своем чердаке и попросил меня о встрече. Я испугался, подумал, что он его снова стащил, поэтому отправил куда подальше и больше с ним не связывался.

– Вы знали о том, что у него на чердаке кто-то проживает?

– Он говорил о каком-то человеке, – ответил Александр, прищелкнул языком и почесал лоб. – Звал меня пойти вместе с ним в парикмахерскую, посмотреть на него.

– И как? Согласились?

– Нет. Я же не кретин, чтобы идти ночью в дом к душевнобольному человеку с галлюцинациями, у которого на кровати лежит мумия.

Около сцены упала и разбилась бутылка. Уронивший ее мистер Гилберт нахмурился, остановился в нескольких шагах от нас и, казалось, собирался что-то сказать, но боялся даже открыть рот, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость под воздействием ослабленного от опиума рассудка.

– Что с комиссаром? – спросил мистер Граур.

Томас плотно упирался подбородком в свою грудь. Я убрал револьвер в кобуру, осмотрел мужчину с ног до головы, обратив внимание на суженные, тревожно бегающие зрачки в его широко раскрытых глазах, и ответил:

– Устал. Месяц для полиции выдался трудным.

– А где мистер Баррингтон? Вы всех забрали в отдел?

– Только троих парней, игравших в подвале с Дэвидом и покрывавших вас. Скоро вы встретитесь с ними на деревянном помосте.

Мистер Гилберт поднял указательный палец вверх и был готов произнести обвинения, как вдруг ручка входной двери зашевелилась.

Констебль попытался проникнуть внутрь, но, увидев, что главный вход заперт, он начал беспокойно барабанить по соседнему окну и в шоке говорить что-то неразборчивое.

– Что случилось? – спросил я, приоткрыв дверь.

– Нашли еще один труп женщины с перерезанным горлом! На Бернер-стрит.

Глава 25

– Итан, постойте! – кричала за моей спиной Клаудия. – Я не могу угнаться за вами!

Добежав до тела, я упал перед ним на колени, обхватил голову мисс Каррас двумя дрожащими руками, стал без остановки раскаиваться и слезно просить прощения, глядя в ее неподвижный, помутненный взгляд.

– Мистер Баррингтон должен ответить за это, – сказала Клаудия, присаживаясь на корточки рядом со мной. – Гелла погибла из-за его эмоций, которые всегда все портят. Не такой он и сильный человек, раз не умеет их контролировать.

Я убрал несколько волос с лица Геллы, жалостливо погладил ее по холодным бледным щекам, дрожащими пальцами аккуратно закрыл ей веки и, сжимая ее заледеневшую руку, ответил:

– Дэвид здесь ни при чем. Он был жестоко предан, его можно понять. Вы же все слышали… Тот выбор, что он предложил… Я мог впустить девушку обратно.

– Выбор был несправедлив. Дэвиду нужно отомстить за упоминание вашей матери.

– Выбор несправедлив, но, предложив его, мужчина поступил честно. Я не держу на него зла, ведь решение было моим. Дэвиду отомстит его банда.

Тело лежало в плохо освещенном дворе Датфилда, чуть дальше которого были расположены Международный мужской учебный клуб и печально известная ночлежка в Уайтчепеле.

Поодаль стояло несколько перешептывающихся констеблей и старик, нашедший труп и рассказавший, что, выйдя из мужского клуба, он услышал какие-то тревожные голоса и возню вперемешку с далеким позвякиванием, издаваемым многочисленными украшениями Геллы, которые никто не тронул. Прежде чем выяснить, что происходило во дворе, он вернулся обратно в клуб и взял там скрипучую, поржавевшую керосиновую лампу, чей звук спугнул убийцу и не дал поглумиться над жертвой.

– Я так устал вечно что-то выбирать! Не жизнь, а бесконечный кошмар! Потрясение за потрясением! Закончу дело и уеду в глухую деревню. Пускай ищейки лорда Олсуфьева только попробуют найти меня, – нервно говорил я, не находя себе места, пока миссис Дю Пьен осматривала мертвую девушку. – Будто нарочно! Мисс Каррас оставалось всего ничего до ночлежки! С другой стороны, зачем она вообще пошла в опасные трущобы? Почему не осталась около паба?

– Может быть, в других заведениях для бедняков не было места? – ответила Клаудия. – Мы с вами никогда не узнаем. Итан, вам надо сходить в парк, погулять вокруг пруда, покормить уток. Это же вас так успокаивало в свое время.

– Успокаивало, пока Томас не съел весь батон в прошлый раз, когда пытался выяснить у меня что-то про расследование!

Я вспомнил про карту таро, которую дала мне Гелла, но найти по карманам ее не смог. Видимо, я ее где-то потерял и теперь не смогу узнать про свое светлое будущее.

– Ей повезло больше всех. Если так можно выразиться, – сказала Клаудия, притрагиваясь к шее девушки. – Перерезано горло. Отрезана мочка уха. Все. Кровь все еще течет, само тело чуть теплое, но руки уже ледяные. Для убийства вновь использовали мой скальпель или что-то такое же острое – надрез с левой стороны глубже, чем с правой. Кровоизлияние вызвано задетой сонной артерией.

– На нее напали со спины, дернули за косу, сорвав ленточку, закреплявшую ее конец, повалили навзничь и убили быстрым ударом слева направо поперек шеи, – ответил я, задумавшись. – Заставлю констеблей поспрашивать посетителей в мужском клубе, а мы пока попьем чай и согреемся.

– Здесь нет ни одного приличного заведения.

– Миссис Дю Пьен, я был констеблем и ночью кипятил чай на собственном фонаре, когда он сильно нагревался. Сейчас попросим у полицейских.

Мало-помалу начинало рассветать, улицы заволокло светлым, просвечивающим туманом, из домов выходили томимые заботами заспанные люди, шедшие на работу.

Они заинтересовывались происходящим во дворе, но не останавливались и только поворачивали головы с удивленными лицами при виде меня и Клаудии рядом с трупом, накрытым простыней, но некоторых жителей, проявляющих особое любопытство, все же приходилось отгонять.

Я поспорил с Клаудией на пару фунтов, что весть еще об одном убийстве будет в газетах через час, если не раньше.

Пока полицейские занимались допросом, а миссис Дю Пьен с сигаретой во рту стояла у стены рядом с телом, ожидая приезда санитарной тележки, я тщательно осматривал место преступления и даже нашел сорванную с волос Геллы фиолетовую ленточку, которую тут же повязал себе на запястье, чтобы всегда помнить, к чему могут привести не проявленная вовремя настойчивость и поспешность в принятых решениях.

– Управляющий мужского клуба заявил, что видел убитую девушку, – сказал один из вернувшихся констеблей. – Она заходила к ним в заведение, предлагала погадать. Была чем-то встревожена, постоянно оглядывалась по сторонам. Перед тем как уйти, спрашивала, где ближайшая ночлежка. Прошло меньше часа с момента, как она вышла за дверь, когда управляющий узнал, что ее убили во дворе Датфилда.

– Еще что-то? – монотонно спросил я, наблюдая за погрузкой безжизненного тела.

– Это все. Кроме управляющего и того престарелого свидетеля, никто ничего не видел и не слышал.

Полицейский ушел, но вскоре вернулся обратно, застав нас в кэбе, готовых ехать в морг Бедлама, и доложил, что на юго-западном углу Митр-Сквер найден еще один изуродованный труп женщины.

– До туда идти около пятнадцати минут, – сказала Клаудия, отправляя повозку без нас. – Преступник наглеет с каждым убийством все больше.

– Он разгневан. На Митр-Сквер мы с вами увидим нечто поистине ужасающее.

– Поскорее бы закончить расследование. Жуткий месяц.

– Да, вы правы, – отстраненно ответил я, вспоминая о том, как лично отпустил миссис Мур из паба. – Жуткий.

При виде второго тела я с отвращением сморщился, но промолчал, чего не скажешь о тихо выругавшейся Клаудии, не спешившей его осматривать, и о бранившемся констебле, закрепленном за этим участком.

Освещаемая лучами раннего утра, босоногая проститутка, очень похожая на Лили Флетчер, лежала на спине в луже крови со вспоротым животом в самом безлюдном месте площади.

Часть вырезанного кишечника лежала рядом с ней, голова, как и в случае с Энни О’Ши, была почти отделена от туловища, а лицо сильно обезображено: глубокий разрез рассек верхнюю губу до десен, кончик носа был срезан до начала ноздрей, с обеих щек свисали лоскуты кожи.

Миссис Дю Пьен взяла себя в руки и подошла к, по ее словам, еще теплому трупу, пока я взялся расспрашивать констебля о его ночном дежурстве. Он находился в сильном недоумении, лихорадочно перебирал фонарь из одной руки в другую и не сводил озадаченного взгляда с убитой проститутки.

– Весь мой обход, состоящий из Олдгейт, Дьюк-стрит, Кри-лейн, Хинэйдж-лейн, части Бюри-стрит и Лиденхолл-стрит, занял около пятнадцати минут, – начал рассказывать полицейский. – Я постоянно патрулировал этот маршрут ровно с десяти вечера. Когда я дежурил вокруг площади в начале пятого утра, то вдалеке увидел человека. Он стоял ко мне лицом, держал что-то под мышкой и резко оглядывался по сторонам.

– Сможете его описать?

– Он был среднего роста, намного ниже, чем вы. Я направился к нему, – продолжал мужчина, нахмурив брови и слегка сжав губы. – Незнакомец побежал, громко стуча каблуками, и скрылся. На Митр-Сквер много темных мест. Я осмотрел все проходы, углы и некоторые дворы, но найти его не смог, поэтому отправился дальше на дежурство.

– Стучал каблуками, говорите? Маловероятно, конечно, но удалось ли вам рассмотреть обувь?

– Удалось. Его штанины были заправлены в высокие сапоги. В двадцать минут седьмого я завершил еще один обход на площади. Здесь все было тихо и мирно. Потом я снова отправился по маршруту и уже в тридцать пять минут седьмого наткнулся на труп. Один из моих коллег сказал, что вы с мистером Гилбертом находитесь в Уайтчепеле, и пока он ходил за вами, а я охранял тело, ко мне подошел ночной сторож со склада, расположенного в нескольких шагах отсюда.

– С какой целью?

– Сказал, что убитая пыталась ему продать свои ботинки пару часов назад, чтобы оплатить койко- место в ночлежке. Он прогнал ее, – ответил мужчина, смотря на ноги проститутки. – Видимо, ей все-таки удалось где-то заложить обувь.

– Мистер Брандт, можно вас отвлечь? – спросила Клаудия, не поворачиваясь к нам. – Пусть дежурный свяжется с полицией Лондонского Сити, нужно отвезти тело в морг.

Констебль кивнул и, чтобы скорее перестать лицезреть порезанную на куски женщину, быстрым шагом покинул нас.

– Видимых ушибов нет, – сказала миссис Дю Пьен, сидя на корточках, – рана на шее такая же, как и у Геллы. Ударили слева направо, повредив сонную артерию. На ногах есть небольшие ранние синяки, на внутренней стороне бедра имеется разрез, образующий большой кожный лоскут. Лицо… вы сами видите.

– Сколько потребуется времени, чтобы совершить такое?

– Без полного вскрытия точно сказать не могу. Не знаю, что он еще мог вырезать, кроме кишечника. Десять минут? Пять? Если убийца тесно связан с хирургией.

Я посмотрел на лужицу крови, текшую из шеи Лили к правому плечу.

– Взгляните на это! – воскликнул я, показывая кончиком зонта на следы, оставленные на тротуаре. – Последний раз подобное мне приходилось видеть на месте смерти Энни О’Ши. В ту ночь преступник наступил в нечистоты. Он тогда сильно хромал, а сейчас нет.

– И что? Вы определите убийцу по следам?

– Нет. Если бы я имел такие способности, то обо мне бы написали книгу, не иначе, – ответил я и пошел по кровавым отпечаткам подошвы с непропечатанным передним краем.

Убийца бежал от констебля узким, кривым проулком и остановился около дубовой бочки с дождевой водой. Дальше кровавые следы резко закончились.

– Мы понапрасну тратим наше время, – сказала миссис Дю Пьен, махнув рукой. – Он помыл сапоги и окончательно скрылся.

– Нет, не напрасно. Вокруг сухо, нет брызг, а мокрые отпечатки не успели бы высохнуть. Помогите мне перевернуть бочку.

Одновременно толкнув ногами тяжелый, наполненный до краев резервуар, мы повалили его на землю, шумно расплескав воду, и обнаружили в нем наспех срезанную подошву от сапог.

– Почему нельзя было просто снять обувь или помыть ее? – поинтересовалась Клаудия.

– Преступник наступил в кровь, увидел оставленные следы, испугался и, зная, что между стелькой и подошвой образовались затеки, поспешил избавиться от улики. Убийца решил, что у констеблей хватит мозгов исследовать сапоги, если они его поймают.

– Почему он не срезал ее в день первого убийства?

– Нечистоты и кровь – разные вещи.

– Разве не проще было оставить обувь?

– Возможно, она ему еще нужна. Только для чего? – ответил я, убирая сложенные пополам подошвы в сумку на ноге. – Отправляйтесь в морг Бедлама, осмотрите тела. Встретимся в полдень на вокзале Кинг-Кросс.

Я вернулся в паб, чтобы сообщить мистеру Баррингтону страшную весть, и застал главаря синдиката сидящим на краю сцены с низко опущенной головой, с потухшей в зубах сигарой и руками, сцепленными на коленях.

Он вздрогнул всем телом при моем появлении, стал щупать крест на шее и сказал, что уже знает об убийствах.

– Мои чувства больше никогда не будут помышлять о неповиновении, – прошептал Дэвид, когда я сел рядом с ним. – Недоговоренность опасная вещь. Если бы Гелла рассказала бы мне тогда про Александра…

– Мистер Баррингтон, даже если все известно, всегда может наступить что-то непредсказуемое.

– У вас для меня нет никакой работы?

– Нет. Зачем вам? Хотите подстраховаться на случай, если банда поднимет бунт? Боитесь оказаться в работном доме?

Он помрачнел пуще прежнего и попросил оставить его наедине со своими мыслями, пообещав, что скоро свяжется со мной по поводу оставшихся денег.

Добравшись до дома ближе к восьми утра, я первым делом проверил почтовый ящик. В нем оказалось пусто, что заставило меня досадливо топнуть ногой и громко хлопнуть дверцей.

Из дома легче птицы выпорхнула мисс Эдинг.

– Что вы там хотели найти, Итан? Уведомление о погашении кредита из банка? – съехидничала она, поправляя на голове шляпку.

Старушка вырядилась в самые лучшие вещи и пыталась молодиться, что выглядело смешно и нелепо, но не мешало женщине оставаться довольной собой.

– А вы куда собрались в таком виде? Соблазнять городских мусорщиков, готовых бесплатно вывезти весь хлам из вашей квартиры? – спросил я, устало потерев глаза. – Мисс Эдинг, нам обоим известно, что вы любительница поддерживать огонь в своем камине с помощью моей корреспонденцией. Скажите честно: среди бесполезной макулатуры не было никаких писем?

Схватившись за живот и согнувшись чуть вперед, она нездорово, гомерически расхохоталась на всю людную улицу мне прямо в лицо, а когда припадок закончился, то ответила, что уже давно не видела в ящике никаких конвертов, и посоветовала их не ждать.

Щуря глаза от головной боли, я решил зайти домой, выпить мятной воды, смочить виски одеколоном и немного поспать, ведь моя помощь с гудением в голове вместо мыслей сейчас никому бы не пригодилась.

Глава 26

– Мистер Брандт, выглядите отвратительно, – сказал я себе, зачесывая назад волосы, взлохмаченные после сна. – Ну, ничего. Разве вас можно этим напугать? Все самое страшное уже случилось.

Вдруг донесся звон разбитого стекла. Затаив дыхание, я аккуратно отложил расческу в сторону, осторожно выглянул из коридора в гостиную и сильно разругался, увидев разбитое окно и осколки, разлетевшиеся по полу.

– А ну-ка, пошли вон отсюда! – воскликнул я маленькой толпе, перевесившись через подоконник. – Хмельные скотины!

– Убийца! – закричал какой-то мужчина и бросил еще один камень. – Злодей!

Я не успел увернуться, и он попал мне камнем точно в бровь.

Люди гневались, оскорбляли мое имя всеми существующими непотребными словами, но толком не объясняли, что произошло и в чем меня обвиняют.

За пару недель произошло столько необоснованного насилия, что я, человек не самый честный и дошедший до крайней степени отчаяния, стал сам остро нуждаться в забытой всеми справедливости.

– Давно тебя нужно было посадить за решетку и комиссара полиции заодно! – послышалось с улицы. – Всю вашу шайку пора упрятать подальше от честных граждан!

В дверь начал кто-то ломиться.

Не зная, чего ожидать от огорченной и ограниченной группы людей из низшего класса, я быстро стер – на самом деле сильнее размазал по лицу – кровь, текшую из брови, вооружился кочергой, осторожно подошел к входу в квартиру и поинтересовался, кто там? Стучался мистер Блер.

Худенький, нервозный арендодатель с оторопью осмотрел меня, достал из портфеля баночку с таблетками, проглотил несколько штук, чуть не подавившись, и зашел внутрь. Мужчина весь трясся, словно у него начался жар, мял руки, его плечи вздрагивали, лицо посерело, словом, был похож на себя в обычном состоянии, но слегка напуган.

– Что вы делали сегодня ночью, мистер Брандт? – вместо приветствия спросил Жозеф, рассматривая мое пальто на вешалке и не решаясь притронуться к нему. – Где были?

– Не знаю, слышали вы или нет: убили еще двоих проституток в Уайтчепеле. Находился там, – ответил я, вытирая капли крови с подбородка. – Что случилось?

– Как вам сказать… Лорда Абберлайна сегодня нашли задушенным в своем доме. По крайней мере, так говорит собравшаяся толпа внизу. Есть свидетели вашего присутствия в Уайтчепеле?

– Да кто вы такой, чтобы брать с меня показания? Это же вы самолично привели толпу сюда!

– С чего вы взяли?

– Откуда бы им всем знать, где я живу?!

Мужчина хмыкнул, выглянул из-за штор в окно и поежился.

Опешив от новости о смерти давнего соперника, я спешно надевал пальто и искал зонт, чтобы успеть сбежать из квартиры до того, как кто-то из обезумевших людей сможет пробраться внутрь за моей жалкой душонкой. Как ни странно, самым безопасным местом сейчас был Скотланд-Ярд и кабинет мистера Гилберта.

Я было подбежал к столу за дымовыми шашками, но вспомнил, что забыл их доделать из-за миссис Гамильтон.

– Людской суд – самый страшный суд в мире. Его решения окончательны, – прошептал мистер Блер. – Вы бы попробовали выпросить у него прощения? Я бы попросил помилования исключительно у Бога.

– Любой неверующий, знакомый с моралью, проповедует больше божественного, чем такие люди, как вы.

– Вы пытаетесь задеть мои чувства? Человека, верующего в Бога искренне, невозможно обидеть, – ответил он, а лицо у него неприятно скривилось. – Мечтаете вернуть прошлое, а вам следовало бы устроиться на простую работу и прекратить надеяться на несбыточное. У вас теперь плохая репутация. Вы дурной человек, никого не слушаете.

– Дурной?.. – переспросил я, вставляя ключ в замок. – В вашем окружении, видимо, одни святые, не совершавшие ошибок, которых сомнения не поедают изнутри. Однако вы правильно подметили: если бы я не был таким негодяем, то всей этой истории вообще бы не произошло, и мне не пришлось бы стараться все изменить и показывать всем вокруг, как маленьким детям, кому нужно сострадать, а кому нет, требуя немного сочувствия к себе. Придержите для меня квартиру – я еще вернусь. И не прикасайтесь к моим химикатам!

Мужчина не ответил и не предпринял никакой попытки остановить меня. Он либо сомневался в моей невиновности, либо был уверен в том, что горожане внизу растерзают меня, не дав ни единого шанса на побег.

Стены коридора походили на стены тюрьмы и, казалось, с каждым моим шагом сужались. Я отдернул ворот рубашки от недостатка воздуха и прокатившего жара по всему телу, затем расстегнул пару пуговиц, но это не помогло.

Черный ход с другой стороны дома оказался заперт и завален старьем. Выйти можно было только навстречу разъяренным людям, не готовым слушать мое алиби и настроенным на месте расквитаться за смерть всеобщего любимца.

В витражном окошке входной двери мелькали страдальческие, перекошенные лица, пытающиеся пробраться за мной сквозь кольцо подоспевшей полиции.

Все мои немые чувства обожания и страстной любви к городу медленно затухали при виде его жителей – грязных, отвратительных чудовищ, готовых принимать любые помои, какие ни предложи: начиная от политики, заканчивая простой культурой, ведь, в конце концов, во все времена в мире бесконечного безденежья простые люди были вынуждены верить, что железные ведра на их головах – это драгоценные короны.

Я по-настоящему боялся, что меня забьют, что констебли не справятся с толпой и что у меня никогда не получится узнать, почему милый брат стал глух к письмам?

Переведя дух, я вышел перед людьми и окинул их беглым взглядом. Они вдруг зашумели еще сильнее, пытались протиснуться через констеблей, пихались локтями, падали и чуть ли не давили друг друга. Насколько же сильное потрясение настигло их, лишив рассудка!

Ни у кого из присутствующих не было никакого шанса попасть на прием к Виктору, и знали они о нем благодаря навязчивой рекламе, вбивавшей в их недалекий ум, что никто их не спасет, кроме него и сомнительных личностей из полиции, которые тоже могли бы прийти на помощь, но только тогда, когда содействие уже будет не нужно.

– Леди, джентльмены… – страшно перепугавшись прошептал я, прижимая к себе зонт. – Я никого не убивал.

Кто-то сумел преодолеть сопротивление констеблей, набросился на меня со спины, но я успел ударить его каблуком по голени, толкнул в толпу и побежал, перепрыгивая через упавших, стонущих горожан.

Достав на ходу револьвер, я несколько раз выстрелил в воздух, чтобы напугать лошадь, запряженную в полицейскую повозку, и создать затор на улице, а заодно заставить людей гнаться не за мной, а спасаться от неуправляемого транспорта.

Сзади раздался полицейский свисток, знаменующий переход констеблей на сторону толпы и мое преследование.

Глава 27

Пробежав несколько кварталов, я остановился, задыхаясь от кашля и принимая свой бесславный конец.

Прежде чем в потасовку вмешались констебли, люди, хотя их впору называть дикими зверьми, успели, точно пьяные мужчины, бьющие своих жен, изрядно побить меня, истоптать ногами и вывихнуть прострелянное плечо.

В немощном состоянии полицейские отвезли меня в Скотланд-Ярд, а потом, когда мистер Гилберт пришел в ужас от моего внешнего вида и сказал: «Не хватало, чтобы кто-то умер в нашем участке. Кто-то, кого все давно обсуждают, и кто стал похож на опиумного наркомана», констебли по моей просьбе отвезли меня в Бедлам к миссис Дю Пьен, где я был бы точно уверен, что буду под присмотром и не испущу дух к ночи.

Больное плечо непрерывно пульсировало в любом положении, голова раскалывалась, меня клонило в сон, но Клаудия запретила закрывать глаза. Она продезинфицировала мои раны, наложила бинт на левую кисть, слушала, качая головой, как я, стараясь не жаловаться, рассказывал про свое утреннее избиение, и улыбнулась, услышав о смерти лорда Абберлайна.

Утром следующего дня я сел на край больничной кровати и обхватил двумя руками ушибленный затылок.

Пальто, висевшее на спинке стула, выглядело так, будто я совсем недавно вернулся с военных действий, находясь там в первых рядах. Оно больше не переживет еще одну осень – эта была для него последней, и мне стало грустно. Многие мои воспоминания были тесно связаны с этой вещью, и я не хотел хладнокровно выбрасывать их вместе с ней на помойку.

В полупустую палату зашла миссис Дю Пьен, глядя с дружеской насмешкой исподлобья и держа в руках поднос. Я улыбнулся ей через силу, пожелав доброго утра, а она демонстративно закатила глаза и разохалась.

– Мое редкое доброе утро начинается в полдень с чашки черного кофе, а не в десять утра и с вами, – добродушно сказала она и начала отрывать маленькие кусочки от ваты. – Приезжал лорд Олсуфьев, попросил тщательнее следить за вашим здоровьем и выразил желание поговорить с вами, после того как навестит Томаса Гилберта.

– Приехал из своего замка, чтобы собрать со всех дань… Банда дуралеев во главе с Себастьяном все никак не даст мне уйти на покой.

– Лорд Олсуфьев был у Бенедикта. Он рассказал мне про Эбигейл.

– Что говорит?

– Она начала передвигать вещи по комнате, полностью посвятила себя Богу и часто стоит у окна. Как же меня терзают мысли о ней. Места себе найти не могу.

– Родители не дают ей ничем заниматься и не выпускают на улицу. Она уже сходит с ума от простого безделья, а не от смерти мужа.

Женщина назло моим словам сильно прижимала ватку со спиртом к свежим царапинам, отчего их сильно жгло, но я мужественно терпел и молчал. Потом она как можно туже переменила повязку на моей руке, бросив окровавленный бинт на поднос, и заклеила липким пластырем слегка кровоточащие ранки на моем лице.

– Я осмотрела тела. Про Геллу ничего нового сказать не могу – убийца ее почти не тронул. У второй женщины вырезаны почки. Преступник действительно имеет медицинские знания. Почки покрыты мембраной, их трудно найти. На все увечья у убийцы ушло не больше десяти минут, он торопился, – сказала женщина, осматривая мое прострелянное плечо. – Если выглядывать в окно в других больницах ранним утром, то можно увидеть толпу паломников у входа, жаждущих поскорее отдать свою кровь анемичным врачам. Работа у нас беспокойная. Столько людей проходит ежедневно. Где взять подлинные чувства, чтобы появилось истинное желание помочь?

– Клаудия, не вы ли каждый день через силу шли на работу, ругая ее всеми возможными словами?

– Мне не нравится мое начальство и как благоустроено здание, но я радуюсь каждому выздоровлению и облегчению страданий своих пациентов так, будто поправились мои родственники.

Женщина взяла в руки поднос, расстроенно посмотрела на побитого, но не жалкого меня и с грустью в голосе произнесла:

– Мистер Брандт, я поднакопила денег и в скором времени уеду из Лондона, пока Себастьян не передумал. Для меня в этом городе нет места. Надеюсь, мы успеем закончить дело до моего отъезда.

– И куда же вы поедете? А!? – растерянно воскликнул я в неудержимом чувстве, всплеснув руками. – К своему мужу? Думаете, по вам скучали?! Бросьте иллюзии! Если человек ни дня без вас прожить не мог, долго ждать он все равно не будет. Никогда бы не подумал, что ваше истинное желание – состариться и растолстеть рядом с супругом, а не стать успешным врачом-реформатором!

Я тут же прикрыл рот ладонью, пугаясь собственных слов, сорвавшихся с языка, и не смог больше ничего промолвить.

Женщина побагровела то ли от злости, то ли от стыда, обиженно опустила глаза в пол и сказала:

– У меня хотя бы есть муж. А к кому вернетесь вы? Вам даже родной брат не отвечает.

С задетой гордостью и слегка приподнятыми бровями она пошла прочь из палаты и больше на перевязки не приходила.

До самого вечера и приезда лорда Олсуфьева, как ангелы, за мной ухаживали сестры милосердия. Женщины выдали нечто похожее на ужин, принесли пахучий настой, заставив выпить до дна и не морщиться, ведь он не был настолько плох на вкус, как мне показалось, и успокаивали безумцев на соседних койках.

Больные не слушались, устраивали беспорядки или громко смеялись, переходя в истерический хохот, и уверяли сестер в своей адекватности. Через пару часов эти же нехристи пытались оторвать от стены газовую лампу, за что получили несколько успокоительных уколов и, угомонившись, разбрелись по пропитанным потом и запахом лекарств кроватям.

Ближе к полуночи кто-то из врачей разбудил меня и попросил спуститься в вестибюль, выдав затюканную палку, чтобы не сильно опираться на травмированную ногу.

Виновником моего внезапного пробуждения стал лорд Олсуфьев, сильно задержавшийся на встрече с мистером Гилбертом и, возможно, заехавший по пути еще на несколько формальных чаепитий с целью забрать деньги у повязанных с ним леди и джентльменов.

Мужчина сидел с широко расставленными ногами в окружении сырого мрака и безмолвия напротив горящего камина, обутый в ботинки, которые блестели сквозь засохшую грязь. Он наклонился чуть вперед, предаваясь глубоким размышлениям, и периодически жмурился от того, что долго не моргал, наблюдая за обжигающим пламенем.

– У вас из губы сочится сукровица, – первое, что сказал господин Олсуфьев, виновато улыбнувшись. – Не буду спрашивать, как вы себя чувствуете. Вижу, что паршиво.

Я воздержался от ответа и смущенно облизнул нижнюю губу.

– Поздравляю, – продолжил он, поджигая ароматную сигару. – Вам удалось избавить нас от очередного дорогого сыночка обнаглевшего папаши.

– Его убили Гончие, – не задумываясь ответил я. – Виктор заслуживал всеобщего вечного позора, а не освобождающей смерти.

Себастьян приглушенно посмеялся, не вынимая изо рта гамбургскую сигару.

– Мистер Брандт, наши милые друзья из клуба считают, что лорд Абберлайн почил благодаря вам. Не нужно разубеждать их в этом. Банкир Джеффри Мэй попытается сделать так, чтобы банк вычеркнул ваше имя из списка должников.

Я обреченно потупил голову, провел руками по лицу, будто стараясь что-то стряхнуть с себя, и подумал о том, какую цену запросит мистер Мэй за свое вмешательство.

– Можно попросить вас о помощи? Это касается расследования.

– Все, что угодно, – причмокивая ответил мужчина.

– Мистер Гилберт отказывает мне в аресте Беатрис Белл под разными нелепыми предлогами. Я считаю, что женщина откупается. Она сейчас находится в Бирмингеме. Нужно доставить ее в Лондон.

– Беатрис? – удивлено спросил Себастьян. – Зачем вам жена мистера Белла?

– Она собирает в Лондоне благотворительность, зараженную сибирской язвой.

– Решила подорвать и так шаткий авторитет высшего класса?.. Вы сделали для клуба больше, чем планировалось. Отличная работа, – сказал Себастьян. – Теперь Томаса можно будет прилюдно обвинить в укрывательстве потенциального преступника.

– Томас Гилберт скоро отойдет от дел. Виктор мертв. Ваш детектив готов занять мое место?

– Тут такое дело… Тот детектив, про которого я говорил, – это были вы, – ответил Себастьян и не торопясь стряхнул пепел с сигары, осыпав им все вокруг себя. – Клаудия скоро покинет Англию и отправится во Францию. Ее пациенты не ждут часа выхода из тюрьмы, в отличие от людей, которых вы обвинили. Вы останетесь в Лондоне, среди участников клуба, не снимающих крестик с шеи, строящих друг другу новые козни и надеющихся скорее с вами встретиться. Итан, ваше положение и значимость для солидных джентльменов и леди слишком высоки, чтобы вас можно было просто отпустить. Каждая судьба связана с вами. Прознай эти люди о вашем переезде в другую страну, вы бы даже не успели покинуть порт.

Мое сердце обиженно замерло, губы сжались, брови грозно сдвинулись к переносице. Я ощутил, как лицо и уши покраснели от злобы, но не совсем понимал, на кого она была направлена: на себя за то, что десять лет назад самостоятельно спустился к ним в преисподнюю? На участников клуба, занимающихся любой нелепицей вместо дела? Или на лорда Олсуфьева, заинтересованного во мне, как все остальные, и не готового прощаться?

– Себастьян, я так устал быть плохим для всех.

– В нашем возрасте нет понятий плохой или хороший. Сейчас все смотрят на то, насколько вы полезны. А вы очень полезны.

– Конечно… конечно, – согласился я, на поднимая головы. – Состоятельные и достопочтенные господа, которые всю жизнь воюют между собой за самых незаменимых всю свою жизнь, никак не могут понять, что в конце концов мы проиграем все вместе.

– С давних времен у кого-то имелась сила, а кто-то имел ключи к ней, мистер Брандт. Мы ищем дураков, вроде мисс Дю Пьен или мистера Гилберта, не готовых стоять и ждать где-то там внизу среди необразованных плебеев, но читающих и мечтающих о роскошной жизни, – ответил мужчина, вальяжно откинувшись назад. – Кто-то даже готов продать душу нечистому ради кутежей и бесконечных игр в окружении главных интриганов и сплетников, в чьих руках сосредоточена большая часть власти в Лондоне.

Мне приходилось делать страшные вещи ради приглашения в их общество, чтобы они считали мое вступление необходимым и дозволяли мне иногда играть по моим же правилам. Я так старался завладеть вниманием предпринимателей, разжиревших банкиров, акционеров и прочих самых настоящих спекулянтов в правящем классе, что не заметил, как сам стал жертвой собственной лжи и коварства.

– Вы не заставите меня больше участвовать в ваших играх. С меня хватит, – резко сказал я, вставая с дивана. – Всего доброго, Себастьян.

– Хорошо подумайте, Итан, – прошептал он, поднимаясь за мной и наводя револьвер. – Не все разделяют судьбу мистера Баррингтона.

В вестибюле, погруженном в темноту, похолодало. Само присутствие в нем вызывало тревогу: мы были во мраке не одни, слышали редкие, глухие стоны и мычание пациентов. Нескольким удалось покинуть свои палаты, и они, словно колеблющиеся призраки, следили за нами из тьмы второго этажа, иногда переваливаясь через перила, и размеренными, твердыми шагами ходили из одного угла в другой, боясь спуститься вниз к единственному очагу света.

Может быть, это были совсем не пациенты? Смертность здесь всегда славилась высокими показателями.

– Какой смысл пытаться выбраться из дерьма, когда вы в нем по голень? – продолжал Себастьян.

– Я в сапогах.

– А как же ваша мать? Отец? Брат и его семья? Разве я многого прошу? Ваша лояльность – лучшее, что вы можете дать.

– Вы мне угрожаете, хотя ваше оружие заряжено лишь порохом, без пуль, – прошептал я, наводя на него револьвер в ответ. – Считаете, что у меня не хватить духа выстрелить в вас? Вы забыли, что связались с азартным человеком, который готов пойти ва-банк ради своей жизни.

Кто-то снял с предохранителя пистолет, приставив его дуло к моему затылку.

Из темноты вышли наемные люди лорда Олсуфьева, которые тесно окружили нас, держали оружие наготове и не проронили ни единого слова.

Я медленно поднял руки вверх.

– Считаю, что не готов, – неторопливо сказал Себастьян, протягивая мне сложенный лист. – Вы будете вынуждены и дальше состоять в нашем клубе, Итан. Поиск неверных жен и мужей не принесет вам достаточной суммы для лечения ваших родителей. Я не стал вам говорить на вечере, что ваш брат в Лондоне, посчитав, что два удара за один раз вы не переживете. Люди, которые говорили с ним, сказали, что Максимилиан не встает с постели из-за язв на ногах, появившихся от диабета, а сам Мишель, пытаясь быстро заработать денег на лечение Лили, занялся варением самогона, да только аппарат взорвался. Мужчина весь в ожогах.

В безмолвном горе, чувствуя, как на висках вспухли синие жилы, я смотрел на лист с диагнозами своих родителей и брата и ничего Себастьяну не говорил, считая, что слеза, катившаяся по моей щеке, была красноречивее любого слова.

– Скромный мальчик в большой игре, обладающий замечательной способностью обезоруживать шуткой, чтобы люди вокруг не поняли, насколько он уязвим, – смеясь продолжал он. – Добро пожаловать обратно к нам.

– Вам удалось насильно вернуть меня обратно в клуб, – ответил я, откашлявшись и кинув лист в огонь, – но вы не сможете заставить меня пить лекарства. Наше вынужденное сотрудничество не будет долгим.

Он хмыкнул, предложил мне присесть обратно на диван и стал помешивать угли в камине.

– Итан, вам нужно пару недель нигде не появляться, никому не писать и не выходить за ворота больницы, пока не утихнет скандал со смертью Виктора Абберлайна.

– Я не могу находиться здесь так долго. Мне нужно искать преступника и возвращать свое доброе имя.

– Вам же надо допросить миссис Белл? Так что сидите здесь до середины следующего месяца. Хотите узнать, какие интересные вещи творятся, пока вас держат здесь?

Я утвердительно кивнул, протяжно зевнув, и кулаком потер заплывшие глаза, пытаясь побороть подступающую дремоту.

– Миссис Гамильтон, узнав, что вас сильно покалечили и обвинили, тотчас явилась в Скотланд-Ярд и потребовала мистера Гилберта немедленно сделать так, чтобы газеты не смели приписывать ваше имя к убийству Виктора.

– Будто газетчики послушают Томаса. Скорее всего, они сделают его соучастником.

– Вы не поверите, но мужчина с энтузиазмом пообещал женщине проконтролировать работу главных редакторов, и до сих пор о вас никто не упоминал. Комиссар полиции обвинил троих бандитов из синдиката Гончих в убийстве Виктора, – сказал Себастьян и отложил кочергу в сторону. – Как вы считаете, чем Анна привлекла его? Чарующим голосом? Миловидным лицом?

– Туго затянутым корсетом.

Мужчина расхохотался, а я вынул из кармана брюк кошелек.

– Себастьян, я дам вам денег, пожалуйста, попросите свою прислугу купить мольберт с красками и отвезти их Эбигейл Мур.

– Вы подхватили альтруизм? Дело дрянь. Это опасная болезнь, – ответил он, но деньги взял. – Мольберт будет у Эбигейл завтра с утра.

Он пробыл в Бедламе еще несколько часов, безостановочно разговаривая со мной и совсем не замечая моего нескрываемого желания крепко поспать.

Его монотонная речь казалась бессвязным потоком фраз, вводящих в состояние гипноза. Вскоре я обнаружил, что мои ответы его совсем не интересовали – он, пожимая плечами, всего лишь проговаривал прошедшие торжественные вечера и задевал меня локтем, чем изредка нарушал мое сонное оцепенение.

Глава 28

Наряду с радостными вестями, Джеффри Мэй объявился в Бедламе спустя две с половиной недели, за которые я, окруженный невменяемыми людьми, успел, кажется, окончательно рехнуться.

Банкир поздравил меня с благополучным закрытием кредита, сделав вид, что сам он не причастен к этому, и вскользь намекнул на появившееся важное дело. Он попросил посетить его, как только закончится расследование убийств Уайтчепельского мясника. Впервые в жизни мне хотелось, чтобы поиски продолжались бесконечно.

В Бетлемскую больницу также приезжал мистер Баррингтон, имея при себе лекарства, которые я не просил покупать. Мужчина был очень удивлен, увидев меня не лежащим на засаленной больничной кровати, а вполне здоровым, почти поправившимся и выспавшимся человеком, выглядящим даже лучше, чем до лечения.

Он сказал, что Виктора убили не Гончие, хотя на шее юноши был найден ошейник, отдал мне вторую часть оговоренной суммы, еще раз попросил прощения за смерть Геллы и пожаловался, что ему скоро придется уехать из Лондона.

Дэвид узнал всю подноготную своей банды, ужесточил меры, и бандиты в ответ решили сначала полностью отдать Ламбет во владение Олдрижским Дьяволам, потом Уайтчепел, а затем и вовсе присоединиться к ним, оставив от Гончих только тревожные воспоминания и преданного главаря.

Я попросил его не торопить события, связанные с отъездом, и пообещал что-нибудь придумать по поводу работы. Никто бы не захотел видеть у себя в работниках человека, который быстро терял зрение и становился инвалидом. Он стал бы никому не нужной попрошайкой и умер бы в одном из работных домов.

Под конец лечения меня все чаще посещало желание поучаствовать в боевых событиях, устроенных бывшими, ныне пожилыми и сумасшедшими военными. Они с воинственным кличем бегали по всей больнице, занимали позиции, брали штурмом некоторые кабинеты и нападали на врачей, пока последние не соглашались добровольно капитулировать.

Миссис Дю Пьен не разговаривала со мной и избегала, однако, как мне удалось выяснить, иногда она интересовалась у сестер милосердия о моем самочувствии и часто наблюдала за мной из окна, когда я гулял вокруг больницы.

В середине ноября я находился в добром здравии, веселом настроении и часто просиживал время на скамейке перед Бедламом, играя в шахматы с седым немцем из соседней палаты, который постоянно говорил, что где-то видел меня. Старик владел всем понемногу, был просвещен почти во всех вопросах всех жизненных сфер, но по-настоящему не знал ничего, оказался профаном и простаком.

– Представляете, на что способны дети! – воскликнул Альфред, едва не перевернув игровую доску. – Родной сын привез в чистилище! Видели записку, которую он оставил мне, чтобы я передал своей дочери?

Я отрицательно покачал головой, раздумывая над ходом.

Короткими дрожащими пальцами старик вынул из наружного кармана жилетки скомканную, пожелтевшую бумажку и протянул мне. В ней сухо и грубо было написано: «Натали, не ищи нас и отца не привози. Нам он не нужен. В дом престарелых его брать отказались. Я сдал его в Бедлам».

– Дочь скоро заберет меня. Она должна, – с надеждой в голосе сказал немец. – Может быть, она занята внуками. Может быть, у нее сейчас нет времени. Дочь не бросит старика, ведь он ее так любит.

Я добродушно улыбнулся, услышав светлые надежды, поддерживающие желание Альфреда продолжать жить. Он не первый раз делился со мной историей и не в первый раз показывал клочок бумажки, каждый раз предвкушая волнующую встречу с дочерью.

– Шах и мат, – произнес немец, чьему королю я не дал ни единого шанса. – Что-то мне не везет. Еще партию?

– На сегодня с меня хватит.

– Что же, пойду тогда поспрашиваю врачей, не приезжала ли моя Натали, – старик аккуратно закрыл ветхую шахматную доску. – Между прочим, за вами опять следят.

Я повернулся в сторону лечебницы, устремив свой пристальный взгляд на окно кабинета миссис Дю Пьен. Женщина испуганно прикрыла себя шторой, продолжая подсматривать за нами одним глазом.

– Вы так страшно кашляете по ночам и кричите на свое отражение в зеркале в ванной комнате, – вставая со скамейки, прокряхтел Альфред и потер поясницу. – Женщина часто ходит около палат и сильно морщится, когда слышит ваш кашель, будто сама испытывает настоящую боль. Посидите еще немного на улице. Для ваших легких будет полезно.

Я помахал ему вслед рукой, увидев, что он забыл на скамье кепку, затем откинулся назад и положил на колени зонт, чудом неиспорченный озверевшими горожанами почти месяц назад.

Отоспавшийся и довольный, я посмотрел на карманные часы и закрыл глаза, наслаждаясь солнечным теплом, согревающим мое бескровное лицо, и беспечно размышлял над тем, как сегодня покину Бедлам.

Все две недели мою голову тревожили мысли лишь о том, что Мишель мог не застать меня в квартире и уехать обратно в Бостон.

Я всегда любил брата и говорил другим делать то же самое, ведь он был таким добрым и хорошим человеком, жалостливым ко всем, что даже слов никогда скверных не произносил. А ежели нашу семью приглашали в гости, то обязательно требовали присутствия Мишеля – самого главного беззаботного болтуна и шутника на всех встречах.

Мне неизвестно, скрывал ли он таким образом свое душевное одиночество или просто не догадывался, что в глазах других выглядит бесплатным шутом, пускай с забавными анекдотами и каламбурами.

О Уайтчепельском мяснике я нисколько не переживал. Убийства в Лондоне прекратились. Несмотря на отсутствие в газетах упоминания о моем местонахождении, преступник, скорее всего, был осведомлен о том, где я находился, и тщательно выжидал, когда меня выпишут из больницы. Убийцу не пугали постепенное охлаждение газетчиков к его личности или замена новостей о нем статьями о грабежах. Он хотел, чтобы дело раскрыл именно я. И ждал.

Потемнело, словно плотная туча закрыла собой солнце.

– Мистер Брандт, – обратился ко мне твердый, севший голос, принадлежащий курильщику с солидным стажем.

– Часы посещения в другое время, – отшутился я, не открывая век.

– Ты сам-то, наверно, за расписанием не следишь.

Я прищурился от ослепительного солнечного света, залившего всю улицу, и пытался рассмотреть человека, нарушившего мой покой.

Им был толстый мужчина с ожоговыми рубцами по всему лицу и большим, выпирающим животом. Он ласково глядел на меня с нескрываемой любовью в глазах, опирался на камышовую трость с костяным набалдашником и почесывал на лице крашеную бороду, скрывавшую второй подбородок, а напомаженные волосы на его голове выглядели так, словно их давно не мыли.

Мужчина широко и добродушно улыбнулся, обнажив крепкие, но пожелтевшие от сигарет зубы.

– Невозможно! Мишель! – радостно воскликнул я, подскочив со скамейки. – Старый пес, что с тобой стало? Почему ты не отвечал мне?

Брат скромно пожал плечами и бросил настороженный взгляд на мою брошь и отцовские часы.

Я поднял руки, чтобы обнять его, но вспомнил, что в нашей семье так делать было не принято, и тут же робко убрал их за спину, спрашивая:

– Как ты нашел меня?

– Себастьян связался со мной. Человек странный, но понимающий. Давай присядем.

Он немедля уселся, отдуваясь и промокая выступившую испарину над губами, а я пришел в неконтролируемый ужас, когда подробнее рассмотрел его внешний вид.

– Чего не садишься? – поинтересовался брат, занявший почти половину скамейки. – Стройный вон какой стал! Поместишься.

Мишель запомнился мне выдающимся артистом балета – ловким, элегантным, поджарым и пластичным человеком, а не свиным бурдюком.

Когда мой брат выходил на сцену, весь зал замирал в восхищенном молчании – и я тоже. Сначала публика с восторженным обожанием любовалась стройностью и красотой его длинных ног, выточенным торсом и прямым станом, а после благоговела перед талантом и мастерством, достигнутым колоссальным трудом.

Впрочем, Мишель навсегда запомнил цену баснословного успеха: шрамы от кровавых мозолей, жуткая деформация стоп и множественные проблемы с ногами навсегда остались с ним.

– Что тебе сказали врачи? – поинтересовался брат, чуть ослабляя туго затянутый галстук. – Назначили лечение?

– У меня не было возможности посетить их. Я просил тебя выслать немного денег в последних письмах. Надеюсь, ты забыл, как пользоваться печатной машинкой, и поэтому не отвечал.

Из наболевшей груди вновь вырвался удушливый, гнилой кашель. Я схватился за усиленно колотящееся сердце, почти давясь от хрипящей в горле мокроты. Легкие сильно сдавило, будто их перетянули крепко свитым жгутом, вынудив тело согнуться пополам.

Из-за внезапного приступа мне не удалось расслышать ответ Мишеля, не слишком волнующегося за мое здоровье.

Он спокойно сидел все в той же позе, держась за трость, и с полузакрытыми веками, чуть приподняв подбородок, наблюдал за тем, как его младший брат, сжимая рукой грудь, задыхается от недостатка воздуха.

Сплюнув в сторону, я содрогнулся, увидев в мокроте небольшие кровяные вкрапления.

– Что же тебе не помогли друзья из клуба? – недобро спросил брат. – Зачем просил денег у нас? Ты ведь знал, что мы еле сводим концы с концами в чертовом Бостоне, а родители до сих пор боятся твоей зависимости от азартных игр.

– Высший класс не обязан был мне помогать, а играть я перестал.

На его лице вновь появилась эта раздражающая улыбка, а сам он промолчал.

– Отчего тебе весело? – поинтересовался я, посмотрев на него исподлобья. – Почему ты не сказал мне про несчастье с самогонным аппаратом и про диабет у отца?

– Мне было некогда. Ты перестал присылать деньги, и отец отправил меня на работу.

– Разве в Бостоне не было хорошей работы? Зачем ты начал гнать самогон?

Вместо ответа на вопрос Мишель попросил рассказать ему о моих делах, но у меня не было от него секретов, и все, что происходило в моей жизни, подробно описывалось в письмах к нему.

Заметив мое небольшое замешательство, он решил помочь и стал выспрашивать, как я устроился после возвращения в Лондон, насколько преуспел и, как обычно, делал из услышанных ответов какие-то свои выводы. Они не всегда были правильными, и, основываясь на них, брат был весьма и весьма критичен.

Через продолжительное время он ужасно утомился и потерял бодрость, скрывавшую его незаинтересованность в моих историях, о которых спросил лишь из вежливости.

Брат сидел рядом со мной неподвижным столбом, точно на вокзале в ожидании поезда, и отвечал на вопросы о родителях либо отчужденно, слегка смеясь и не глядя в мою сторону, либо поворачивал голову с совершенно стеклянным взглядом, направленным сквозь меня без всякого любопытства.

– Путь сюда был долгим, – сказал Мишель. – У меня было много времени подумать о нас с тобой, о нашей дружбе и о твоей необузданной братской любви ко мне. Тебе все слишком легко давалось, а ты, в свою очередь, лишь сеял семена сомнений.

– Какие сомнения? Что ты такое говоришь? – я приложил руку к его разгоряченному лбу. – Не болен ли ты часом?

– Подойди к зеркалу, Итан, и посмотри, каким злодеем ты стал и что делаешь, – ответил он, выдохнув сквозь зубы шипящим звуком. – Вместо нашего совместного переезда, ты выбрал остаться здесь и полностью передать заботу о родителях мне. Ты посмел насмехаться надо мной, не счел нужным разделить тяжесть принятых мной обязанностей и предрекал, что на новой земле у нас ничего не выйдет.

– Разве я оказался не прав?

– Именно твоя фраза про работный дом заставила отца усомниться в нужности дальнейшего проживания в графстве.

– И я бы сказал ее снова.

Речь Мишеля была серьезной, полной решимости, но он вел себя непонятно и говорил слишком абсурдные вещи, из-за чего казался особенно смешным.

Брат сильно постарел за десять лет. Уголки его рта опустились, навсегда запечатлев на лице жалкую, кислую гримасу, в движениях появилась стариковская немощность, зрачки выцвели. Он был чуть старше меня, а горбился так сильно, даже когда сидел, словно целое небо давило на него.

– Разве ты не знаешь, с какой легкостью люди могут перебираться из теплых постелей на промозглую набережную Темзы? – спросил я. – Нас бы всех выставили из дома! Мне тогда было двадцать лет, я не был знаком с лордом Олсуфьевым и не был вхож в его клуб. Я не смог бы содержать дом и вас всех на зарплату простого констебля!

– Ты все равно проиграл наш дом. Лучше бы мы все вместе сидели в обнимку под шалью на набережной.

Брат принял удобное положение и сдержанно рассказал, как отец решил приобрести ранчо, посчитав, что его истинное призвание – это скотоводство и табачные плантации, а не театральная деятельность.

Из искусства он ушел не сам – его выгнали за скучнейшие постановки, а Мишель, случайно получив перелом ступни, последовал вслед за отцом.

Деньги, которые я высылал, быстро тратились на зарплату работникам, расходные материалы и наемных охранников, ибо старик вбил себе в голову, что половина банд ближайших штатов ведет на него охоту.

По коротким фразам брата в истории об отце я предположил, что у мамы значительных ухудшений не наблюдалось. Это единственное, чему я был рад.

– Мы говорили ему, что одинокая жалкая кляча в конюшне, выжженный табак и триста долларов в сейфе никому не нужны, но он не слушал.

– Отец сделал правильный выбор, решив уехать к нашим родственникам в Бостон, но принял там неверные решения, – расстроенно прошептал я. – Значит, все мои деньги на лечение матери вы тратили на содержание ранчо?

– Ну… не могу не согласиться с твоим предположением.

– На те огромные суммы можно было человека из могилы поднять, – размеренно и мягко говорил я, умирая от распиравшей изнутри злобы. – Ты оказался хитрецом. Я мог увидеть другой адрес на конверте, заинтересоваться им, прознать о ваших грандиозных идеях и перестать переводить на них деньги. Раз в несколько месяцев ты приезжал в Бостон, заходил в банк и в этот же день отправлял одно большое ответное письмо. Вот истинная причина твоих редких ответов.

Он едва заметно покивал головой в знак согласия со сказанным, но продолжал смотреть на меня с упреком. Мужчина вдруг обвинил меня в небережливости и в своих десятилетних муках проживания вместе с родителями, пока я весело проводил время, изредка откупаясь от семьи деньгами.

Он совсем забыл, что мы с Шарлоттой работали и не могли поехать в Бостон, хотя, к слову, много раз предлагали ему остаться вместе с нами. Мишель тогда был поглощен мыслями о новой славе и надуманными поклонниками, не понимая, что странам иногда некуда деться от своих знаменитостей, чего уж говорить о чужих.

Возможно, сейчас в нем проснулся дух братского соперничества, связанный с потерей былой исключительности и возникшей завистью ко мне, ведь он превратился в простого человека, замученного тяготами существования и обремененного детьми с их маленькими проблемами.

Мишель вступил в ряды тех, кого гложет ноющее чувство неудовлетворенности от того, что они проживают не свою жизнь. Отдельные личности из этих рядов винили общество, заставляющее думать старыми, проверенными шаблонами, и ближе к старости их всех захватывало сожаление и понимание, что все, кто был настроен против них, все равно бы сдались – стоило только повоевать с ними или стать неудобным. Но признание своей слабости случится поздно. Все, что останется, – это ждать старуху в черном саване и продолжать находиться в ненавистном болоте, мечтая о переменах.

– Какая разница: тратить деньги на ранчо или смотреть, как их проигрывает жена в азартные игры, – угрюмо продолжал брат. – Говорила тебе мать не садиться за покерный стол, а ты все равно сел. Говорила не водиться с этими самовлюбленными болванами из высшего класса, а ты стал одним из них. Еще и женился на профессиональной картежнице, подговорившей потратить на ставки твою первую зарплату, заработанную в полицейском участке таким тяжелым трудом.

Никто из членов семьи не любил мою бывшую жену.

Собравшись покинуть Англию, отец заявил, что если увидит со мной Шарлотту на вокзале, то прямо там позовет полицейских. Он считал, что его нелюбовь была обоснована, а Мишель был твердо уверен, что его младший брат пристрастился к покеру именно из-за влияния девушки. Как обычно бывает, все винят окружение, а не отсутствие у родного ребенка головы на плечах.

Именно я показал Шарлотте, что значит чувствовать азарт, и мне до сих пор стыдно признаться об этом людям.

– Ради вас мне пришлось стать душегубом и подлым дурачком на побегушках у состоятельных членов общества, – ответил я, до боли сжав кулаки. – Если бы не лорд Олсуфьев, забравший меня из уголовной полиции, – жить вам всем неспокойно, бедно и бесчестно.

– Мы ведь не виноваты в потере твоего голоса и конца карьеры. Тебя никто не заставлял пить коньяк, чтобы скрыть хрипоту после болезни, и сразу же выходить на сцену, – он заносчиво усмехнулся. – Можно было перенести выступление, но ты решил поиграть со своим здоровьем и стал тем, кем стал.

– Мой голос начал теряться, когда мама ударилась головой, и окончательно покинул меня, когда отец лишился театра, а не потому, что я выпил коньяк.

– Не надо себя выгораживать. Все, что я сказал тебе, очень обидная, но чистая правда.

– Почему ты считаешь, что она лучше моей? Ты грязный подлец, заботящийся только о том, сколько денег в моем кошельке. Знай, что меня никогда не привлекала гонка в изобилии – это твои фальшивые домыслы. Я всегда брал столько, сколько мне было нужно, с прибавкой для вас!

– А как же упомянутый тобой фонтан в одном из писем?

– Всего лишь мечты могучего воображения, которые вдребезги разбиваются о вопросы нужности данного приобретения, – ответил я с легкой хрипотцой в голосе. – Не тоска по младшему брату привела тебя сюда. Ради чего ты приехал в Лондон и даже общался с представителями клуба, переступив через свою гордость?

– Отец обмолвился о счете в банке, там лежат какие-то небольшие деньги. Нужно успеть их снять. Я отдам тебе с них несколько фунтов на врача, но мне нужно, чтобы ты подделал подпись, – сказал он, став еще более серьезным, и начал барабанить пальцами по набалдашнику трости. – У тебя хорошо получалось.

Я соврал ему, сказав, что снял деньги еще год назад, но, по правде говоря, до сегодняшнего дня я понятия не имел ни о каких отцовских счетах.

Мишель досадливо стукнул тростью по земле. Борода брата задрожала, на скулах выступили желваки от сильно стиснутых зубов, на лбу появились вены от крови, прилившей к лицу.

Между нами воцарилось продолжительное, гнетущее молчание, и меня посетило ощущение неуместности своего присутствия рядом с ним. Я возненавидел эту нелепую ситуацию, но ничего поделать с ней не мог.

По всем правилам человеческих отношений, нужно было начать бестолково кричать на Мишеля, отчаянно ругаться, топать ногами и обвинять в пустой трате денежных средств, за которые я теперь пожизненно буду обязан лорду Олсуфьеву. Но я пытался умерить свой пыл, помня о главном желании матери. Она всегда хотела, чтобы мужчины в нашей семье изменились и прекратили ставить деньги во главу угла.

Мишель подскочил, попрощался со мной, дав в напутствие совет отнести семейную брошь в ломбард.

– Мы жили с тобой плечом к плечу, – громко сказал я ему вслед. – Ты умудрялся на расстоянии забирать все, что у меня было: любовь, здоровье, деньги. Ты вырывал все из моих рук, будто это было правильно!

Он остановился, но не поворачивался, предпочтя слушать упреки, стоя ко мне спиной.

– Мне хотелось быть камнем, а не мягкой почвой, под вашими ногами. А вы, вместо благодарности, свалили все свои тяжести на мои плечи, считая, что камень не может расколоться!

– Я знаю тебя, Итан, с самого рождения. Для такого негодяя с куском стали в груди всегда в первенстве будут слава, деньги и влияние. Все твои пылкие речи, лишь еще одна маска. Ты умеешь быть один, а такие люди неизменны при любых обстоятельствах.

– Негодяя? Негодяя!? Это я посадил тебя на золотой трон! – не своим голосом завопил я, кидаясь на брата с кулаками. – С жиру бесишься, мерзавец! Самодурствуешь за чужие деньги, так еще и обзываешься!

Я так сильно в него вцепился и так яро бил, что кто-то едва смог оттащить меня в сторону и держать, пока я, глядя на поднимающегося с земли Мишеля, продолжал отчаянно вырываться из чьих-то рук и неистово кричал на всю улицу охрипшим голосом:

– Ты знаешь, каково это – быть двадцатилетним юношей, которого поставили патрулировать ночной Уайтчепел, потому что не хватает полицейских?! Ты знаешь, каково это, когда трое бандитов прижимают тебя к стене дома и держат нож у горла, пока четвертый за углом насилует девушку, а ты, слыша женские вопли, ничего не можешь сделать, потому что у тебя с собой только дубинка и фонарь!? Тебе когда-нибудь плевали в лицо и избивали твоей же дубинкой просто потому, что ты констебль и пришел проверить, кто звонил в колокол и звал на помощь?! Весь в синяках, я спал на холодном полу в полицейских архивах, расследовал бандитские преступления, которые подстраивал сам, чтобы быстрее получить рекомендации для перевода в уголовный отдел, а в выходной день приезжал обратно в графство и слушал твои жалобы на расстройство желудка! Ты даже не спрашивал откуда у меня ссадины по всему лицу!

– Никто не заставлял идти тебя работать в полицию, – сдавленным шепотом ответил побледневший брат, держась за щеку. – Ты мог быть преподавателем в Королевской академии музыки, но решил вступить в клуб лорда Олсуфьева, полагая, что из него можно выйти также легко, как проснуться утром! Но ты не можешь проснуться, Итан. Твоя жизнь – это не сон.

– А бесконечный кошмар! – воскликнул я. – Мне нужно было иметь доступ к архивам, чтобы выяснить, кто продал Эдгару Абберлайну наше здание театра за спиной у отца! Через пять лет, когда голос восстановился, я попытался снова вернуться в театр. Я увидел афишу оперы, в которой мне предстояло участвовать, и понял, что мое время прошло, что места в искусстве для меня больше нет и никогда не будет. На ней было написано: «Абрахам Харпер и другие». Это было оскорбительно, ведь я один из лучших баритонов Англии, который всегда знал, чего он стоит, который не боялся брать за это деньги, и чье имя должно было быть выделено отдельной строкой!

– Вот почему вы показались мне знакомым человеком, – сказал Альфред и чуть ослабил хватку, когда понял, что я перестал вырываться. – Мы с дочерью ходили на ваши выступления.

– Итан, ты просто стал посредственностью для директоров, и они решили продвигать новые имена, потому что восстановленный голос – не подаренный природой изначально!

– Может быть. Однако по прошествии стольких лет публика до сих пор помнит и знает меня, пусть и в другом амплуа. А что стало с директорами? Канули в неизвестность, как и ты.

Мишель так сильно разозлился на мои слова, что даже позеленел, затем близко подошел, сорвал с моего жилета отцовские часы, бросил их на землю, топнул по ним своей тяжелой ногой и с силой пнул их в сторону кустов.

– Не жди от меня больше ни одного фунта! – вновь закричал я, пытаясь вырваться из рук Альфреда. – Ты должен был быть моим спасителем от глупости, а оказалось, что тебя самого нужно было спасать!

– Взаимно! – бросил он через плечо, с издевкой помахав на прощанье рукой.

Глава 29

Когда я собрался посетить дом Бенедикта, то понял, что не могу закончить расследование без Клаудии, поэтому зашел к ней в кабинет и нескладно попросил прощения, объяснив свои обидные слова тем, что очень устал.

Она приняла мои извинения и, рассмеявшись, сказала, что сердиться на меня просто невозможно, разве только за то, что я стоял у нее в кабинете в немытых сапогах.

– Где ваши часы, мистер Брандт? – сбивчиво сказала Клаудия, едва поспевая за мной.

– Валяются где-то около Бедлама.

– Вы были встревожены после ухода Мишеля. Установили причину редких ответов на ваши письма?

– Да. Я был готов отдать ему весь свой воздух из легких, когда он тонул, а эта продувная бестия пыталась утянуть нас обоих под воду.

Женщина чувствовала мои страшные волнения и не просила пооткровенничать с ней, довольствуясь короткими ответами.

На улице было темно и безлюдно. С наступлением сумерек по городу начинали бродить редкие тени, становилось тихо, прохладно.

Миссис Дю Пьен забыла котелок в Бедламе, поэтому побагровевшими кистями она плотно повязала на голове вязаный шарф, но продолжала мерзнуть и пыхтеть себе под нос.

– Со мной связался лорд Олсуфьев, – сказал я. – Миссис Бел доставлена в Скотланд-Ярд.

– Томас, вероятно, наслаждается своей последней рабочей неделей в должности комиссара полиции. Интересно, куда он отправится после изгнания из клуба?

– Мистер Гилберт – отчаянный человек, решивший побороться с прихвостнями Себастьяна, – ответил я, почувствовав, как в горле вновь захрипела мокрота. – Думаю, что Томасу есть куда идти, если он успеет уехать из Лондона.

– Завтра же пойдете сдавать анализы, – буркнула Клаудия, едва шевеля синюшными губами. – Платить не надо. Я договорюсь.

– Не пойду.

– Вот вы вроде умный человек, мистер Брандт, а иногда бываете таким дураком, – возмутилась она, остановилась и, съежившись, засунула руки в карманы пальто. – Вам так сложно сделать то, что вас просят?

– Некоторые джентльмены, затеяв новые междоусобицы, уже ждут, когда я.… мы покончим с Уайтчепельским мясником, – ответил я и встал так, чтобы ветер не обдувал замерзшую женщину. – Вам выпало счастье расстаться с прошлым, вернуться, как вы и хотели, во Францию. Меня же никто не отпускал. Мой дух слишком слаб, чтобы съесть пилюлю с ядом или затянуть веревку на шее. От лечения я откажусь и попытаюсь искупить совершенные предосудительные поступки за счет здоровья.

– Но вы будете мучиться, – взволнованно прошептала Клаудия и схватила меня за руку. – Мало ли, чем вызван ваш кашель? Все, что угодно: от хронического бронхита до чахотки или опухоли!

Я растроганно слушал, как она принимала все близко к сердцу и тревожилась о моем здоровье, предлагая разную терапию, врачей и таблетки.

– Забудьте, Клаудия. Мой колокол уже звонит. Нужно быстрее посетить дом мистера Мура. Давно мы с вами не беспокоили его своим неотвязным присутствием.

Миссис Дю Пьен рассерженно отдернула ворот пальто и пошла за мной, брюзжа и обильно осыпая меня нравоучениями.

За дверью дома Бенедикта слышались возня, тупые удары и беспрерывные быстрые шаги, словно кто-то не находил себе места, слоняясь из одного угла в другой. Миссис Дю Пьен решила постучать, но я успел перехватить ее руку и предложил попробовать зайти без приглашения с заднего двора, охваченного красно-оранжевым вьюном и окруженного невысоким каменным забором, через который нам пришлось перелезать.

На обширном пустыре с убранными из него летними стульями и столиками, где мы с Бенедиктом когда-то часами сидели теплыми летними вечерами, ничего не осталось, кроме мертвых деревьев и сухих кустов. Весь задний двор густо зарос волнообразно колыхавшимися от налетевшего ветра пожелтевшими сорными травами, что скрывали плиточную дорожку. Давно не используемые уличные настенные светильники, выделяющиеся на фоне засохшей, перепутавшейся виноградной лозы, пустовали без свеч, но все еще хранили в себе капли от старого воска.

В окнах гостиной, завешанных желтоватым тюлем, горел тусклый свет, исходящий от нескольких нечищеных подсвечников. За столом, в окружении множества маленьких баночек, сидел одутловатый Бенедикт, который подпер голову двумя руками и не двигался с места, усиленно сжимая нависшие веки.

– Уснул? – тихо спросила Клаудия.

– Плачет, – ответил я. – Лицо красное, отекшее, на столе стоят успокоительные.

Кэтрин говорила, что дверь в дом с заднего двора заперта очень давно, о чем бессовестно соврала, либо она попросту не знала, что теперь в ее жилище можно было проникнуть легким поворотом ручки.

Внутри стоял душный запах лекарств, а в коридоре у парадного входа, рядом с несколькими холщовыми мешками, стоял мажордом в уличной одежде, пытающийся красиво завязать шарф на своей шее.

Чтобы Бенедикт не заметил нас, мы с миссис Дю Пьен, словно нашкодившие маленькие дети, прошмыгнули мимо входа в гостиную к старому, чрезмерно благопристойному дворецкому Эдмунду.

– Мистер Брандт, мисс Дю Пьен, добрый вечер, – сказал он, заметив нас в зеркале. – Мне не говорили о том, что вы сегодня придете.

– Нас и не звали, – ответил я, пока Клаудия разглядывала мешки. – Дверь с заднего двора оказалась открытой.

– Опять? Мне так и не удалось выяснить, кто этим занимается. Благо, с сегодняшнего дня это больше не мое дело.

– Вас уволили?

– Мистеру Муру больше нечем платить. Я не хотел покидать его семью и очень надеялся, что финансовая ситуация изменится. Чуда не произошло. Миссис Мур в последний раз попросила отвезти очередные мешки с одеждой для благотворительности в клинику миссис Белл, после чего я стану свободным человеком.

– Оставьте. Мы с мисс Дю Пьен займемся ими. Вдвоем пробираться сквозь Уайтчепельскую темноту проще и чуть безопаснее.

Старик улыбнулся и благодарно кивнул, надевая сюртук, а из гостиной раздались сдавленные, спазматические мужские всхлипывания и звук конвульсивно высыпаемых на стол таблеток из стеклянной банки.

Дворецкий сразу же погрустнел и помрачнел, услышав тихий плач своего бывшего работодателя, ставшего для него семьей, в чем он не раз признавался.

– Мистер Мур сам не свой, – сказал мужчина и взял в руки потасканный шотландский чемодан. – Увидите разбитые дверцы шкафа или еще какой бардак – не обращайте внимания. Я целыми днями единолично пытался убрать за ним, но он так сильно набедокурил, что у меня не хватило никаких сил.

– Что случилось? – поинтересовалась у него Клаудия, выглядывая из-за дверного косяка в гостиную. – Ох, сколько лекарств! Он же может отравиться!

– Вы разве не знаете? – удивился дворецкий, приподняв густые, нестриженные, седые брови. – Его старшую дочь четыре дня назад нашли на железнодорожных путях. Полицейские сказали, что она бросилась под поезд.

Миссис Дю Пьен оробела, казалось, даже перестала дышать. Ее лицо мученически искривилось, ноги подкосились, она чуть не потеряла сознание, едва мы с Эдмундом успели ее поймать и усадить на ближайший стул.

Порывисто вдыхая полной грудью, она силилась что-то сказать, но душевное потрясение так сильно сжало ей горло, что голос женщины оставался только на губах.

Врач вдруг побелела и упала в обморок. Ее руки, ноги и тело сделались мягкими, и она медленно начала сползать со стула на пол.

Мажордом принес одеколон, которым мы потерли ей голову и виски, а затем дали понюхать соли из склянки. Манипуляции пришлось повторять несколько раз, потому что миссис Дю Пьен, считающая себя виновной в смерти Роберта и в состоянии Эбигейл, то возвращалась в чувства, то снова закатывала глаза и теряла сознание.

– Дочь Бенедикта постоянно разговаривала с Анной и накануне дописывала ваш портрет, мистер Брандт. Она хотела поехать с ним на выставку. Несколько дней спустя Эбигейл не вернулась домой, – сказал Эдмунд, смачивая тряпку одеколоном. – Я интересовался у миссис Гамильтон, не известна ли ей причина такого опрометчивого поступка ее сестры.

– Каков был ответ?

– Кто-то сказал дочери Бенедикта, что вы умерли, – ответил мажордом и приоткрыл входную дверь, чтобы в коридоре стало побольше свежего воздуха. – Она очень переживала и не находила себе места с того дня, когда вас избили и отправили в Бедлам.

– Где сейчас находится портрет?

– Стоит за шкафом в комнате Кэтрин.

– Миссис Гамильтон в доме? – спросил я, обмахивая врача тряпкой.

– Нет. Племянница Бенедикта еще днем уехала в Уайтчепел, искать новый паб для труппы. Скоро должна вернуться. Интересно, за что бог возненавидел это место и эту семью?

– Бог ненавидит всех одинаково, – прошептал я, поднимаясь с колен. – Пришла пора заканчивать расследование. Оно порядком затянулось и забрало с собой много непричастных людей. Кэтрин у себя?

– Да. Она почти не ходит и целыми днями лежит в постели, сильно кашляя.

Я попросил Эдмунда приглядеть за Клаудией, а сам отправился на второй этаж прямиком в спальню к миссис Мур.

Положив вокруг себя множество подушек, женщина с горящим неестественным румянцем на щеках мирно дремала, дыша через чуть приоткрытые бледные губы, а потускневшие, но все еще пышные и роскошные волосы наконец-то были распущены и волнами лежали на ее плечах. Рядом на прикроватной тумбочке находились скомканные салфетки, пропитанные мокротой и алой кровью.

Я встал около входа, закрыв за собой дверь.

Кэтрин медленно подняла тяжелые веки, оставив их в полуоткрытом состоянии, осмотрела меня беспомощным взглядом и слабо улыбнулась.

– Туберкулез? – риторически спросил я. – Скоротечно он вас подточил, миссис Мур. Как ваше самочувствие?

Женщина усмехнулась над моим вопросом и попыталась убрать волосы в пучок, но обессиленное тело не позволило ей этого сделать. Ее правое плечо, пораженное туберкулезом, было резко опущено вниз и сильно уродовало фигуру.

– Итан, мальчик мой, как же я рада видеть вас живым, – прохрипела Кэтрин почти беззвучным голосом. – Многих обманули. Семейная жизнь – это беспросветная кабала, а не счастье. Бенедикт прожил свое, а мне пожить своей жизнью так и не дал. Никому не дал. Посмотрите, во что я превратилась – немощная, больная, глупая старуха. Дочь бросилась под поезд, кому я теперь передам свой бизнес?..

Миссис Мур в приступе бреда говорила скоро, порывисто и еще черт знает о чем. Сознание женщины прояснилось чуть позже, когда я подал ей графин с водой, и она выпила лекарства.

– Если бы вы не посещали паб мистера Баррингтона, то, возможно, не подхватили бы туберкулез.

– О, Дэвид. Славный мужчина, показавший мне неподдельные эмоции и заставивший желать жить, оберегая себя, а не всех вокруг, – говорила она, но ее речь прерывалась лающим кашлем. – Я полагаю, вы пришли за картиной Эбигейл? Можете забрать. Хорошо, что наше расставание с дочерью не будет долгим.

Я вынул из-за шкафа холст с портретом, поражаясь тому, как девушка исключительно по памяти смогла так точно изобразить меня.

– Это этюд, – сказал я, перевернув холст. – Где полноценная картина?

– Это она.

– На обратной стороне написано, что это этюд.

– Тогда я не знаю. Эбигейл собиралась поехать на выставку вопреки нашим запретам. На рельсах портрета не было.

Я сильно сжал холст и задумался. Напечатанное слово «этюд» двоилось на бумажке, приклеенной к обратной стороне.

– Мы похоронили дочь рядом с Робертом, – сказала миссис Мур, – когда у вас будет свободное время, сходите к ней.

– Кэтрин, почему вы не давали врачам себя обследовать?

– Мистер Брандт, я сама врач, и как только у меня появились интенсивные боли, поднялась температура, нога стала отекать и обнаружилась хромота, стало понятно, что это начавшийся туберкулез. Я никому не разрешала осматривать себя и изредка посещала мисс Дю Пьен, которая давала мне лекарства, чтобы уменьшить боль.

– Вы не сказали, почему пытались скрыть болезнь.

– Мне негде было найти утешения. Бенедикт очень злится, как только видит меня захворавшей. Ему нужно, чтобы у жены ничего не болело, чтобы она всегда была веселая и довольная, – ответила Кэтрин и устало закрыла глаза. – Если бы муж полгода назад узнал, что мой сустав поражен туберкулезом, он бы уже замучил меня до смерти. А сейчас, когда такие страшные вещи кругом происходят, ему не до меня, и я спокойно живу четвертый день и не вижу его искривленного в отвращении лица, завидевшего выпавшие волосинки из моего пучка на голове. Как он переживает смерть Эбигейл?

– Он разнес вдребезги половину вещей в доме. Потрясен, находится в отчаянии и сильно страдает.

– Так ему и надо, – сказала женщина, слабо-слабо улыбнувшись, и вновь приподняла веки.

– Помните день, когда на паб была совершена облава?

– Конечно. Еле успела тогда домой до прихода мужа.

– Кто может это подтвердить?

– Эдмунд. Он отвлекал Бенедикта, пока я переодевалась. После той ночи я больше не ходила в паб к мистеру Баррингтону. Сначала боялась, что меня снова могут разоблачить, а потом туберкулез забрал все мои силы. Как же жаль, что я не могу хотя бы еще один раз оказаться среди тех, кто доволен пинтой пива в конце рабочего дня и чьи головы не заняты скачками курсов, акций и долгами перед инвесторами.

– Можно посмотреть на ваши сапоги с томпаком?

– Зачем они вам?

– Мы с мисс Дю Пьен нашли это на месте преступления.

Я вытащил из набедренной сумки две грязные подошвы и показал миссис Мур.

Придя в ужас и задрожав от испуга, отплевываясь и стеная, женщина, одетая в ночную рубашку до ступней, встала с кровати. Придерживаясь за мебель и хромая, точно у нее было разбито бедро, Кэтрин с трудом дошла до шкафа и стала в нем копошиться.

– Держите, – прохрипела она, одной рукой передавая обувь, а другой держась за комод, чтобы не упасть. – Осматривайте, сколько хотите. Они принадлежали Бенедикту. Я подарила их очень давно, но ему не понравилось. Он носил их только весной и летом, когда сажал свои любимые цветы на заднем дворе много лет назад.

Я перевернул старые, истоптанные и потрескавшиеся сапоги и обнаружил на них совсем новую, чистую, не родную подошву, которую тут же срезал. Под ней до сих пор находились засохшие затеки крови, совпадающие с теми, что остались на бывшей подошве.

– О, боже!.. – воскликнула женщина, которую сильно залихорадило. – Боже!.. Мистер Брандт, Итан, я не убийца! Я… я не брала хирургические инструменты в руки с тех пор, как закончила университет! Меня подставили. Но кто?

– Откуда вы знаете, что жертвам перерезали горло с помощью хирургического инструмента?

– Миссис Белл говорила, что слышала об этом в пабе, – просипела Кэтрин, схватившись за лоб. – Зачем я вообще покидала дом и ездила в эту проклятую пивнушку!

– Одевайтесь. Поедем в Скотланд-Ярд, пока ночь и все соседи спят.

– Итан, я не могу. У меня совсем нет сил даже спуститься с лестницы.

– Я помогу вам. Ваше пребывание в штаб-квартире не будет долгим, но надо поторапливаться. Беатрис нас уже заждалась.

– Бетти?.. – спросила Кэтрин и сплюнула отходящую мокроту в салфетку, слегка размазав по губам легочную кровь. – Она убийца?

Я попросил ее не задавать лишних вопросов и просто следовать за мной.

Мне было боязно, что в помутненном состоянии Бенедикт и Клаудия могут натворить бед, поэтому я дал денег Эдмунду и попросил его остаться еще на одну ночь, чтобы он проследил за спящими детьми и угнетенными взрослыми.

– Если вы найдете человека, решившего напустить на меня полицейских, то я перепишу на вас весь свой бизнес. Не хватало еще перед смертью прослыть убийцей, стараясь всю жизнь быть святой, – сказала миссис Мур, когда я помогал ей выйти из экипажа перед Скотланд-Ярдом. – Бенедикт не умеет распоряжаться деньгами. Он все растратит на портовых девок и развлечения, и, может быть, попробует снова заняться гостиничным делом. Других родственников у меня нет, а дети еще малы.

– Кэтрин, что вы такое говорите? Я же понятия не имею, как управлять транспортной компанией и не хочу возлагать на себя такую ответственность. Зачем мне это нужно?

– Продайте и приобретите то, чем вы умеете управлять. Например, свой дом. Или вложитесь в лавки, в чайные предприятия, спонсируйте футбольные матчи, станьте букмекером!

– Ваше предложение действительно занимательно. Почему же вы сами этим не занялись, заимев финансовые трудности?

– Неизвестно, как скоро все это стало бы приносить мне деньги. Отель Бенедикта требовал содержания, а компания приносила средний, но стабильный доход, – прохрипела Кэтрин и остановилась отдышаться, жадно вдыхая ртом холодный воздух. – Итан, пообещайте, что, получив права на бизнес, вы не бросите моих детей и будете им материально помогать. Если с моим мужем что-то случится, отвезите Германа и Дакоту его родителям. Я оставлю вам адрес. Вы обещаете?

– Ваши дети не будут ни в чем нуждаться.

– Как хорошо, что лорд Олсуфьев смог вас так подробно разглядеть и привести в наш клуб, – сказала миссис Мур и пошла ко входу в полицейский участок, волоча за собой пораженную болезнью ногу. – Просто чудо. У Себастьяна всегда был наметан глаз на достойных людей. Особенно на тех, кто входит в его круг приближенных.

– Что вы имеете в виду?

– Вы мальчик одинокий и благодарный. Всегда бьетесь до конца. Я хочу попросить вас еще кое о чем. Закажите гроб поменьше. Мне все равно спать в нем одной.

В допросной нас ждала миссис Белл. Закованная в наручники и рассерженная, она позволила себе бранить неприличными словами меня, мистера Гилберта, полицейскую штаб-квартиру, лорда Олсуфьева и даже едва живую миссис Мур.

Под нескончаемую ругань Беатрис я усадил Кэтрин на стул, снял с себя пальто и закатал рукава рубашки, затем облокотился спиной к стене около выхода из допросной и скрестил руки на груди, молча слушая и ухмыляясь обещаниям хозяйки абортария устроить мне неприятности.

– Как вы посмели оклеветать меня и опозорить перед Себастьяном? Перед всем клубом? – голосила миссис Белл, бренча железной цепью между рук. – Вы привели сюда умирающую Кэтрин, которая не то что убить кого-то не может, она еле шевелит пальцами! Моя подруга тратит последние силы на совершенный вздор, вместо того чтобы проводить последние дни в кругу семьи!

Изрядно устав от ее писклявых выкриков, я быстрым шагом подошел к столу и сильно хлопнул по нему ладонью, отчего Беатрис вздрогнула, закрыла свой поганый рот и слегка сгорбилась.

– Вы правильно сделали, миссис Белл, что наконец заткнулись, – прошептал я со скрежетом зубов, – ведь я сделал вам обеим большое одолжение, доставив в Скотланд-Ярд ночью, а не днем, когда здесь ходят толпы людей, сующих нос не в свои дела!

– Дайте ему слово, Бетти, – слабым голосом сказала Кэтрин и положила свою руку поверх кисти старой подруги. – Не зря же мальчик все еще заботится о нашей репутации.

– О чьей репутации? О чьей!? – восклицала миссис Белл, вздымая руки кверху. – Теперь весь клуб вместе с лордом Олсуфьевым знает, что все благотворительные вещи были заражены сибирской язвой. Себастьян – этот паршивый, гнилой человек, получивший маленькую власть над кучкой блаженных, – по пути в Лондон коротко сказал, что нас с мужем больше не ждут на вечерах. Знаете, что это значит, Кэтрин?

– Что?

– В лучшем случае нас ждет судьба мистера Баррингтона.

Я рассмеялся, жуя жвачку, сел напротив женщин и сказал:

– Без поддержки определенных людей закон очень суров к таким, как вы, миссис Белл. О судьбе мистера Баррингтона может мечтать лишь ваш муж, но не вы.

– Клуб должен понести наказание! Это они впустили в Лондон невежественное, необразованное стадо дикарей, заполонивших половину города! – кричала хозяйка абортария, ударяя кулаками по столу. – Это они надеялись на доброту, когда варвары в ответ заливали улицы мочой, нечистотами, становились причиной дизентерии и беспорядков, продолжая плодить нищету!

Из двери выглянул мистер Кроуфорд, встревоженный громкими возмущениями миссис Белл, от которых начинала болеть голова, а в ушах происходило колотье.

– Что вам, Ричард? – спросил я через плечо. – Отвлекаете.

– Мистер Гилберт попросил узнать, не нужна ли вам помощь? В каждом углу штаб-квартиры слышно, как проходит допрос.

Я отрицательно покачал головой, но почти сразу же окликнул сержанта, который еще не успел закрыть дверь, вышел к нему в коридор, чтобы женщины не слышали нашего дальнейшего разговора, и попросил не выгонять из полицейского участка Анну, когда она приедет.

Ударив по рукам, мы с Ричардом договорились, что, как только миссис Гамильтон приблизится к допросной, он и другие полицейские плотно окружат ее, не дав шанса на побег.

Я также предостерег сержанта о возможном оружии, имеющемся во владении женщины, которая будет не слишком дружелюбно настроена, быть может, даже станет негодовать и что-то громко по-актерски требовать, устраивая дешевое представление, а затем я незамедлительно вернулся обратно к Кэтрин и Беатрис.

– Миссис Белл, откуда вам известно, что проститутки были убиты с помощью хирургического инструмента? – поинтересовался я, положив локти на стол и склонив набок голову.

– Вы подозреваете меня? – тревожно захохотала женщина, завалившись вперед, почти касаясь подбородком стола. – Меня?.. Ах, эта старая потаскуха Кэтрин вам сказала, что я знаю?

– Не смейте оскорблять миссис Мур, – ответил я, наблюдая, как глаза жены Бенедикта наливаются слезами от обидных слов старой подруги. – У вас нет на это никакого права.

– Это у вас нет права беспричинно обвинять всех, кто носит сверток под мышкой или держит в руках врачебный саквояж, – фыркнула в ответ Беатрис. – Я знаю о скальпелях, потому что почти весь персонал паба обсуждал в подробностях произошедшие зверства. Особенно ярко о них говорила выступавшая там труппа.

– Миссис Белл, вас обвиняют в распространении зараженных вещей, а не в том, что вы Уайтчепельский мясник.

Женщины многозначительно переглянулись между собой.

– Для чего тогда здесь миссис Мур? – спросила Беатрис.

– Не начни вы без умолку верещать, как маленький ребенок, я бы вам сразу сказал, для чего мы собрались в Скотланд-Ярде. Вас обеих попытались подставить, и люди, скрывающиеся под маской Уайтчепельского мясника, довольно хорошо были осведомлены о ваших жизнях.

Кэтрин и Беатрис окоченели в немом изумлении, почти что в испуге, и вопрошающими взглядами молчаливо требовали объяснений.

– Негодяи предложили большое состояние за их поимку, специально использовали сошедшего с ума мистера Фицджеральда, приближенного к вам, Беатрис, писали записки про нелюбовь к беднякам, убивали проституток, знавших Бенедикта, лечившихся в вашем абортарий и работавших на мистера Баррингтона, чей паб вы с миссис Мур часто посещали, – продолжал я, задумчиво постукивая пальцами по столу. – В день, когда Кэтрин приехала в Бедлам, преступники оставили в кабинете Клаудии послание, в котором обозначили свои знания о многочисленных отравлениях врача. Они убили Сьюзен Бернс в субботу, когда вас обеих не было на вечере у лорда Олсуфьева, и зарезали двух женщин, когда на паб Дэвида была совершена облава, используя старые сапоги Бенедикта в качестве обуви. Кстати, все послания, напечатанные на пишущей машинке, имели дефект – некоторые из букв двоились, как на бумажке, приклеенной к этюду Эбигейл.

– Вы обвиняете мою погибшую дочь? – скептически и даже враждебно спросила Кэтрин. – Или моего мужа? Они бы в жизни не смогли перерезать горло и за короткий срок совершить акт потрошения, не имея при этом ни малейших представлений о скальпелях и анатомии.

– Ни в коем случае! Однако позвольте мне напомнить вам, что в начале октября вы приняли в свой дом племянницу Бенедикта и ее мужа.

– Хотите сказать, что Анна преступница?

– Я лишь хочу сказать, что вам обеим сильно повезло. Совершив двойное убийство, преступник имел неосторожность оставить кровавые отпечатки от подошвы, принадлежавшие человеку, у которого не было проблем с ногами, – ответил я, слегка нахмурившись. – Вы, миссис Белл, тогда скрывались в Бирмингеме, а вы, миссис Мур, уже имели сильную хромоту, поэтому все подозрения с вас сразу же снялись. Были, конечно, еще некоторые вопросы, вызывавшие у меня сомнения в вашей причастности к убийствам, но ответы уже найдены.

– Так кто хотел нас подставить? – спросила Беатрис. – Они пойманы?

– Думаю, подозреваемый уже узнал, что Кэтрин в Скотланд-Ярде, и спешит сюда.

– Сам? Один? Вы же говорили, что их двое.

– Так получилось, что один из них почил за время расследования. Причем неожиданным и запоминающимся образом, – я усмехнулся, вспоминая, как погиб Филипп. – Второй преступник едет сюда сам. Это чудовище, а не человек, но знали бы вы, насколько оно глуповато.

В коридоре отдаленно послышались голоса мужчины и женщины, что-то выясняющих на повышенных тонах.

Мистер Кроуфорд иллюзорно пытался воспрепятствовать намерениям миссис Гамильтон и играл по ее правилам, ведя в сторону допросной. Ричард, как и я, ничего не имел против того, чтобы повременить с применением силы и позволить Анне в последний раз проявить свое актерское мастерство, которое являлось обычной накипью среди талантов больших артистов.

Она устроила крупный скандал с угрозами пожаловаться министру внутренних дел, если полиция и я сейчас же не отпустим миссис Мур обратно домой.

– Я пригрела на груди змею. Мы с Бенедиктом сделали для нее столько хорошего и доброго, а она оказалась последней дрянью, – прохрипела Кэтрин, чуть согнувшись, и горько заплакала, глотая соленые слезы. – Надо было выгнать ее еще тогда, когда она украла книги из моей библиотеки.

Миссис Белл засуетилась, приобняла старую подругу, которую совсем недавно сильно оскорбила, и начала ее мягко успокаивать и жалеть, точно нежно любящая мать.

Наверно, если бы миссис Мур прознала о том, что гибель Эбигейл связана с финансовыми трудностями Анны, то измученное, отбивающее последние ритмы женское сердце не справилось бы с болью от предательства и остановилось.

Признаться, у меня больше не было желания наблюдать за сломленной Кэтрин и испытывать сердечные боли от ее затравленного вида. Не проявляя внешне никакого сочувствия, я наблюдал, как она плачет, и понимал, что ничем не могу помочь, кроме как поймать настоящего преступника.

– Зачем вы приехали в отдел, миссис Гамильтон? – спросил я, выглянув из допросной, и кивком головы показал конвоиру, что пора выводить Кэтрин с Беатрис. – Нашли новое помещение для выступлений? Мы с мистером Гилбертом можем предоставить вам казенное, если что.

– Как вам не стыдно допрашивать больную, убитую горем женщину?! – прикрикнула разозленная племянница Бенедикта, размахивая букетом роз. – Я требую, чтобы вы немедленно отпустили ее обратно домой! Каков залог за нее?

– Миссис Мур никто не обвиняет, – ответил я и прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. – И миссис Белл тоже.

– Как так?..

Со спины Анну окружило несколько полицейских в главе с мистером Кроуфордом. Женщина вздрогнула, стала дико озираться и пыталась пройти сквозь них, но мужчины не давали ей этого сделать, встав глухой стеной в коридоре.

Конвоир вывел из допросной исстрадавшуюся миссис Мур, желавшую поскорее оказаться в постели, а следом за ней оскорбленную обстоятельствами миссис Белл, которая чрезвычайно удивилась, увидев мечущуюся перед полицейскими племянницу Бенедикта.

– Диана?.. – вслух спросила Беатрис.

– Это Анна. Племянница Бенедикта, – ответила Кэтрин, промокнув уголком платка мокрые глаза. – Вы знакомы?

– Она представилась мне как Диана несколько лет назад и была моей лучшей ученицей. Я привезла ее из абортария Бирмингема в Лондон в начале мая. Здесь я находилась чаще и могла давать больше знаний.

– Вы ни разу не видели ее в пабе Дэвида? – спросил я. – Труппа миссис Гамильтон часто выступала у него.

– Нет, когда я прекратила встречаться с мистером Баррингтоном, то приезжала в паб к Александру ночью, когда никого не было.

– Давно у вас во владении клиники в других городах, миссис Белл?

– Чуть больше трех лет.

Повисла немая, совершенная тишина, через которую отдаленно было слышно, как на втором этаже хрюкал от смеха комиссар полиции в своем кабинете.

– Анна, – сказал я, медленно направляясь к ней, убрав руки в карманы, – вы здесь не за тем, чтобы спасти Кэтрин от наказания, ведь так?

– Именно за этим, – дрожащим голосом ответила она.

– Вы здесь за тем, чтобы лично услышать, как миссис Мур и миссис Белл обвиняют в преступлениях, совершенных вами и вашим мужем!

Миссис Гамильтон выпучила глаза, затряслась всем телом и отрицательно замотала головою. Ричард схватил ее за локоть, но женщина со всей силы наступила каблуком ему на ногу, ударила букетом по лицу, оттолкнула от себя и, придерживая тяжелую юбку, попыталась сбежать, что не получилось из-за пышного платья.

Глава 30

– Возможно, я причастна к убийствам проституток, но Филипп уже мертв, и вы не сможете его допросить! – воскликнула Анна, держась за ладонь, поцарапанную шипами роз.

– Запомните, мистер Гилберт, – сказал я, садясь верхом на стул, – как одним предложением можно признать себя виновной.

– Неужели бесконечные полицейские облавы, допросы, розыски и аресты закончились? – спросил комиссар полиции, как будто не верил сам себе. – Миссис Гамильтон, афишу вашего представления уже сняли со стен Лицеума?

Насмешки Томаса над положением женщины озлобляли ее еще больше. Анна замерла в одном положении, как статуя, и дико, украдкой смотрела исподлобья то на меня, то на мистера Гилберта, стоящего у соседней стены.

– Я до сих пор не знаю некоторых ответов и очень надеюсь получить их от вас, – сказал я. – Но начнем сначала. С момента вашего приезда.

– Нужно было не оставлять ошейник на Викторе, а придушить им вас! – ответила арестованная сквозь зубы. – Когда меня осудили в Санкт-Петербурге, я прикинулась психически нездоровой и вышла на свободу досрочно. Мать меня прогнала, и я долго жила с труппой в арендуемом помещении. Нам приходилось спать на холодном полу и питаться объедками, продолжая давать представления в низкосортных пабах и борделях.

– И вы, наверно, подумали, что было бы неплохо стать известным человеком? – спросил мистер Гилберт. – Ведь обладая популярностью, можно иметь много денег.

– Нет. У меня должна была быть другая судьба, в которой не должен был умирать отец. Он полностью руководил моей деятельностью, и я выступала в лучших театрах, – отвечала женщина, красиво прищурив глаза. – С самого рождения родители говорили о моей исключительности. Они внушали, что я симпатична, умна, талантлива…

– И говорили прочую ложь, порождая отравленную гордыню, – закончил я за нее и ухмыльнулся.

– Как только отец отправился на тот свет, я и моя труппа сразу же перестали быть интересны театрам, – вновь заговорила Анна. – Представляете, какой силы я испытала удар, когда один из директоров отказал мне, добавив, что большей бездарности не видел в своей жизни?

– Как интересна жизнь, мистер Брандт, – сказал Томас. – Кто-то уходит со сцены в стражи порядка, а кто-то становится маргиналом и убийцей.

– Вы некоторое время выступали в пабах, но что было дальше? – спросил я. – Неужели Филиппу было безразлично ваше прошлое?

– Он часто заходил в публичный дом, где я играла, и фанатично заинтересовался мной. Преследовал, дарил подарки, вещи, украшения, заботился и рассказывал, что у него своя юридическая фирма. При этом сам был стар, до ужаса некрасив, но я дала ему шанс, потому что другого выбора у меня не было.

– Затем вы выяснили, что Филипп – бретер, участвующий в дуэлях за других людей и получающий за это деньги?

– Да. Муж не получил полного образования, бросив университет, но контору и минимальные юридические знания имел, однако основной доход он получал с дуэлей. После очередного поединка кто-то заявил о нем в полицию. Ему грозил большой срок. Оставив все в Санкт-Петербурге, нам пришлось бежать в Англию, в Бирмингем. У нас с собой остались только крохотные сбережения.

– Срок грозил вашему мужу, – сказал мистер Гилберт. – Зачем вы последовали за ним?

– Я уже говорила мистеру Брандту. Филипп платил за содержание моей труппы и обещал это делать в дальнейшем.

– Почему мать не рассказала Бенедикту о вашей судьбе? – спросил я, потер глаза и зевнул.

– Они перестали общаться после того, как брат Бенедикта, то есть мой отец, умер.

– В Англии муж заставил вас выйти на работу, но вы, узнав про обучение у Беатрис, отправились в абортарий. Зачем вам понадобились медицинские знания?

– Для переезда труппы и достойной жизни нужны были деньги. Филипп решил на некоторое время покончить с дуэлями и заняться своей профессией. Но юристов в этой стране много. Никому не был нужен человек, плохо знавший законы и само право, поэтому муж брался за любую работу и получал гроши, – продолжала женщина, не скрывая бирмингемский акцент, чем сильно изумила комиссара полиции. – Однажды, выступая в балаганчике, я услышала про миссис Белл, которая обучала сестер милосердия, а затем пристраивала их на работу. Заплатив из сбережений, я могла бы стать операционной или постовой медсестрой, обеспечив себе стабильный заработок, с которого часть можно было бы откладывать.

– Ваш муж почти профессионально перерезал горло Сьюзен Бернс. Откуда у него медицинские знания? Миссис Белл принимала на обучение только женщин.

– Иногда я делилась с Филиппом своими знаниями и показывала на мясе, как Беатрис делала хирургические разрезы.

– Миссис Белл сказала, что вы были лучшей ученицей. Почему вы не захотели осуществить свой план до конца и пойти по пути медицинской сестры?

– Потому что я не собиралась всю жизнь работать среди немощных, мистер Брандт. Я богато одаренная всем, чему завидуют на свете, натура!

Мистер Гилберт крепился, пытаясь удержать в себе вырывающийся наружу смех, а я, удивленно подняв брови и закинув руки за голову, переспросил задержанную:

– Кто одаренная натура? Вы?

Получив довольно серьезный утвердительный ответ, я расхохотался, но не над миссис Гамильтон, а под воздействием нервного припадка. С тех пор как Анна приехала в Скотланд-Ярд, я с трудом сдерживал жажду мести за смерть Геллы и Эбигейл. Мне хотелось придушить задержанную голыми руками прямо в допросной комнате, не дожидаясь приговора суда.

Я резко замолчал.

– Вопросов больше не будет? – неуверенно спросила женщина, смущенная наступившей тишиной.

– Вы должны мгновенно приспосабливаться к акустике в зале и знать, с какой силой подавать голос, чтобы он был сильнее оркестра и долетал до самых последних мест! – сказал я, тыча пальцем по столу. – Вы должны знать язык, на котором поете, или, по крайней мере, не иметь акцента. Вы обязаны свободно читать с нот, обязаны иметь сомнения, ибо они присущи только выдающемуся человеку, и обязаны быть фанатиком с любовью к театру, не исчезающей со временем от общения с малоприятными людьми и жуликами из нашей профессии! Всеми этими и другими качествами может обладать исключительно крупный талант, но никак не ремесленник, вроде вас. Откуда вы узнали, что Бенедикт собирает деньги на лечение для Эбигейл? Из писем?

– Беатрис оценила мои способности и перевезла меня в Лондон. В начале мая абортарий часто посещала миссис Мур, а после того, как она уходила, миссис Белл сплетничала о ней с ученицами. Так я и узнала, что Кэтрин – это жена моего дяди и что они собрали большую сумму для лечения Эбигейл в Швейцарии. Мне бы хватило на переезд труппы и на организацию театрального представления.

– А еще вы узнали, что миссис Мур владеет транспортной компанией, и решили подставить ее, чтобы бизнес перешел к безотказному Бенедикту, готовому помогать вам. Вы также решили, что было бы неплохо отомстить миссис Белл, которая выгнала всех учениц из клиники после ограбления, совершенного вами, и, вероятно, не вернула деньги за обучение. Миссис Гамильтон, долгое время мне было непонятно, зачем убийце нужно, чтобы именно я нашел его, но…

– Вы детектив и самый приближенный человек к семье моего дяди, – нетерпеливо перебила женщина. – Мы с мужем долго не раздумывали над планом, все пришло само собой.

– Мистер Брандт, не томите, – взмолился Томас, уставший продолжительное время стоять. – Расскажите, как все было на самом деле?

Я тяжко, глубоко вздохнул, задумчиво оглянул присутствующих в допросной и сказал:

– После переезда в Лондон Анна обучается у Беатрис, узнает о имеющихся у дяди деньгах и в абортарии знакомится с мистером Фицджеральдом, личностью не совсем нормальной и имеющей проблемы с психическим здоровьем, который, совместно с мистером Грауром, крадет саквояж со скальпелями из кабинета мисс Дю Пьен в конце мая. Затем, поняв, что вещи в сумке не имеют особой ценности, они относят ее в благотворительность Беатрис. Анна ворует саквояж и несколько ящиков с материальной помощью, пока хозяйки абортария не было в городе, а после, когда Беатрис выгоняет всех учениц, женщина живет некоторое время в ночлежке, прежде чем появиться на пороге дома Бенедикта.

– Я пряталась на втором этаже у мистера Фитцджеральда и запугивала его, там же и узнала, что он подрабатывает фонарщиком.

– Нет, там жил ваш муж вместе с саквояжем. Во-первых, вы боитесь высоты, а там довольно крутая чердачная лестница, и во-вторых, у мистера Фитцджеральда лежала книга Антонио Франческо Дони, которую вы без спроса взяли из библиотеки Кэтрин. В своих трудах писатель обнажал пороки общественного строя и писал в любимом жанре вашего мужа. На полу также были следы, принадлежавшие хромому человеку. У мистера Гамильтона, как известно, было простреляно колено. Когда вы переехали к Бенедикту?

– В середине сентября.

– Вы узнаете, что Бенедикт проявляет повышенный интерес к продажным женщинам, что третьего октября я должен прийти к нему в гости, и начинаете готовиться к первому убийству. В дальнейшем вы пытаетесь соблазнить меня, чтобы быть в курсе того, как проходит расследование. Как вы узнали, что ваш дядя знаком с Энни О’Ши?

– Он не умеет держать язык за зубами. Энни О’Ши убил Филипп.

– Первую проститутку зарезали вы, миссис Гамильтон. Во-первых, у вашего мужа искалечена правая рука, а рана на горле жертвы была нанесена слева направо. Во-вторых, вы специально повесили убранную верхнюю одежду миссис Мур обратно на вешалку при входе, чтобы я обратил на нее внимание. В-третьих, симулировали хромоту, и в-четвертых…

– Как, по-вашему, я бы вышла из дома? – спросила Анна, не давая мне закончить мысль.

– Через заднюю дверь. Эдмунд жаловался нам с мисс Дю Пьен, что кто-то очень часто оставлял ее открытой.

– Вранье! Первую проститутку зарезал мой муж, заставив мистера Фитцджеральда выключить свет улице, где ее нашли!

– Когда вы вошли в столовую, ваше лицо было покрасневшим, будто вы пришли с холода, – ответил я. – Вернемся к планированию. Вы высылаете деньги в Санкт-Петербург, и сюда приезжает несколько человек из труппы. Один из них играет бедняка на улице Кинг-Уильям, другая подозрительно далеко находится от места преступления и зовет на помощь.

– Вы сумасшедший, раз придумали такое! Я не знала этих людей.

– Но вели нас с Бенедиктом именно к ним и настаивали на том, чтобы я поучаствовал в расследовании. Скажите, на какие деньги вы перевезли всю труппу сюда?

– Когда деньги Эбигейл пошли на ее лечение, нам с Филиппом пришлось взять кредит и пристроиться в паб мистера Баррингтона.

– В тот день, когда мистер Гамильтон договаривается о сотрудничестве с главарем, а после убивает Сьюзен Бернс неаккуратным разрезом справа налево вдоль горла, вы, Анна, приезжаете на вечер одна и подбрасываете прислуге записку, адресованную мне и набранную на печатной машинке Эбигейл, имеющей дефекты. Вы знаете, что Кэтрин всю ночь будет сидеть в запертой библиотеке, и никто к ней не зайдет, а это значит, что никто не сможет подтвердить ее присутствие дома. Через какое-то время на вечер приезжает Филипп и вызывает лорда Абберлайна на дуэль. Вы боялись, что он сможет найти настоящего преступника, и решили от него избавиться, заставив мистера Фитцджеральда написать предупреждение на стене доходного дома. Следующим днем вы приезжаете чуть раньше миссис Мур в Бедлам, хотите, наверно, подкинуть бумажку с угрозами для мисс Дю Пьен, но видите, что кабинет открыт, и пишите слова на доске. Вы пишете слово «идиотка» на диалекте брумми, после чего стираете, оставляя на доске разводы от мела. Как вы узнали, что миссис Мур посещает паб Дэвида?

– Перед первым убийством я искала в доме старую обувь, нашла дядины сапоги с томпаком, а потом увидела в них миссис Мур. Она часто сидела напротив бара в пабе.

– Почему вы интересовались, получил ли Виктор деньги за поимку Райана? Вы хотели их выкрасть? Как прошел ваш день, когда Филипп погиб на дуэли?

– Денег не хватало, мы хотели убить и лорда Абберлайна, чтобы выкрасть полицейское вознаграждение. Все изменилось со смертью Филиппа, но я отомстила за своего мужа, – ответила Анна, протяжно вздохнув и опустив голову. – Дядя привез меня домой. Я лежала в своей комнате и слышала, как миссис Мур что-то пробубнила про облаву на паб Дэвида, а потом говорила с Эдмундом, прося его отдать сапоги в благотворительность, как только она соберет другие вещи.

– Ночью все легли спать, а вы поехали в Уайтчепел, переодевшись в одежду миссис Мур и надев на ноги проклятые сапоги с томпаком.

– Да, я узнала от местной пьяни, что на паб действительно была совершена облава и что всех людей выгнали на улицу. Я захотела отомстить Дэвиду и Александру за смерть своего мужа и вышла на охоту за их проститутками.

– Вы наткнулись на Геллу, но не успели сильно изувечить девушку – вас спугнули. Весь свой внутренний гнев вы выплеснули на бедную Лили Флетчер, случайно наступили сапогом в кровь убитой и, добежав до ближайшего бака с водой, срезали подошву, оставив сапоги при себе. Наверняка это муж рассказал вам про затеки.

– Сапожник должен был привести обувь в порядок, должен был все отмыть. Но он решил не заморачиваться и просто приделал новую подошву.

Мистер Гилберт, устав стоять и не решаясь при мне ходить по допросной, вышел, однако вскоре вернулся со стулом и сел рядом со мной.

– Вам было нужно, чтобы я обвинил миссис Мур и миссис Белл, поэтому, когда меня избили и отправили на лечение в Бедлам, убийства проституток прекратились.

– Так вот зачем вы, миссис Гамильтон, умоляли меня сделать все, чтобы газетчики не приписали убийство Виктора мистеру Брандту, – сказал комиссар полиции и повернул голову в мою сторону. – Хорошо, что мы в тот вечер взяли троих бандитов в пабе.

– «Бет-Арбел» мистеру Баррингтону больше не принадлежал, – продолжил я. – Уайтчепел перешел под контроль Олдрижских Дьяволов, новый главарь не захотел видеть вашу труппу, и вас выгнали. С кредитом, без мужа и без работы, но все еще вдохновляемая своей мечтой, вы решаетесь убить Эбигейл, подстроив ее самоубийство, думая, что дядя отдаст деньги на ее лечение вам. Вы знаете, что вы бы их не получили в любом случае?

– Почему?

– Кэтрин потратила их на наемников и новые омнибусы.

– Старая коза…

– Где законченная картина, которую вы забрали с собой с железнодорожных путей?

– Я выбросила ее в Темзу.

Миссис Гамильтон вся извелась и прикусила нижнюю губу так, что на ней появились белые пятна. Темные глаза женщины засверкали, а уши и щеки сделались бордовыми.

– Ну как, Анна? – спросил я. – Успели закрыть кредит?

– Не совсем.

– Транспортную компанию получили?

– Нет, – тихо и приглушенно ответила она.

– А я вот получил. Как и было обещано в первом письме, которое вы подбросили под дверь дома мистера Мура, – усмехнулся я, поднявшись со стула. – Впрочем, мне есть за что вас поблагодарить. Сегодня с утра в газетах будет написано, кто нашел убийцу, и мое доброе имя вместе с репутацией, немного восстановятся.

Допросная комната погрузилась в беспробудную тишину.

– Это общество сделало меня такой! – заверещала женщина, вскочив из-за стола. – Люди вокруг не видели моих потенциалов и заставили пойти на преступления! Потому что в этом мире никому не сдались ничьи выдающиеся способности! Потому что в этом мире, чем больше денег, тем светлее будущее!

Она была поймана мистером Гилбертом и удерживалась им до спешного прихода конвоира, который надел на нее наручники и усадил обратно на стул.

– Общество не виновато в том, что вы родились без единого таланта. Ни один фунт никогда не сделает ваш голос чистым, а внутренний мир богатым, – ответил я, поправив брошку на вороте пальто. – Не прощаюсь с вами, миссис Гамильтон. Мы еще увидимся за стенами Ньюгейтской тюрьмы.

В допросной комнате поднялся страшный разноголосый гам: Анна выла и ревела, осознав свою никчемность, а мужчины пытались невнятными голосами перекричать и угомонить женщину, заламывая ей руки, чтобы она не предприняла еще одной попытки сбежать.

Я вышел на ночную, прохладную улицу и засмотрелся на мирное сияние чистого звездного неба, пока сидел на ступеньках у Скотланд-Ярда и покуривал сигарету. На этот раз кашель меня не настиг.

После всего, что произошло за месяц, я был удивлен тем сладким, легким чувством, которое появилось в моем сердце от раскрытия преступления. Стало хорошо, свободно на душе, захотелось жить и скорее рассказать миссис Дю Пьен о том, что сегодня с утра, как она давно мечтала, ее имя рядом с моим будет напечатано в газете.

Из штаб-квартиры вышел мистер Гилберт, присел рядом и попросил дать ему прикурить.

– Ночь сегодня с морозцем. Свежая, – сказал он, глядя вместе со мной на небо. – Чудный день.

– Еще бы! – усмехнулся я, стряхивая пепел. – Один из последних в вашей жизни на посту комиссара полиции. Наслаждайтесь, пока можете.

– Я сам подал в отставку, не дожидаясь, пока Себастьян обольет меня помоями вместе с журналистами, – ответил мужчина, выпуская вверх струи сигаретного дыма. – Почитайте на досуге то, что они про меня пишут. Кошмар. Одна сплошная клевета.

– Вам есть куда идти, мистер Гилберт?

– Конечно. Без поддержки я не останусь.

Я поправил лезшие на глаза волосы, продолжая заглядываться редкими звездами, похожими на маленький рассыпанный бисер, лежащий на черном бархате.

– Томас, можно вас попросить кое-что? Небольшое одолжение.

– Все, что угодно, пока я нахожусь в должности комиссара.

– У Кэтрин остались Дакота и Герман. Мне бы не хотелось, чтобы их репутации были запятнаны действиями двоюродной сестры. Сделайте так, чтобы город не узнал настоящее имя убийцы.

– Обвиним в смертях Александра Граура, да и дело с концом.

– Я отправлю к вам мистера Баррингтона. Он хотел сам расквитаться с убийцей.

Мужчина бросил окурок на землю, неспешно потушил его ботинком и благодарно протянул руку для пожатия.

– Несмотря на то, как закончилась моя карьера, хотя такой конец вполне заслужен, и несмотря на вашу раздражающую тщеславность, – грустно сказал Томас, – мне было приятно работать с вами все то долгое время, пока я был комиссаром полиции. Пусть газетчики и Себастьян горят в адском пламени.

– Ха! Справедливо, – улыбнулся я, крепко пожав его теплую, влажную ладонь, и подумал: «Ага, приятно ему было со мной работать. Пытается меня задобрить, чтобы, когда он уйдет из клуба, я не стал его искать по просьбе Себастьяна».

– Что будем делать с людьми из труппы Анны? – спросил он. – Мы не знаем, где они прячутся.

– Наврите миссис Гамильтон, что если она раскроет их месторасположение, то ее не повесят. Думаю, женщина не только расскажет, но и покажет. Она же полная дура.

Он благодарственно кивнул, попрощался со мной и вернулся в штаб-квартиру, а я, блаженствуя спокойной ночью, прогулочным шагом отправился к Бенедикту, чтобы проверить миссис Дю Пьен и забрать этюд.

Эпилог

Я достал из портсигара последнюю сигарету, закурил ее, методично стряхивая пепел в море, и ждал появления Клаудии около парохода, готовящегося в скором времени отправляться во Францию через Ла-Манш.

Спустя месяц после поимки убийцы Кэтрин скоропостижно скончалась. К тому времени комиссара полиции позорно сняли с должности, и, насколько мне известно, он сразу же покинул Лондон, затерявшись в какой-то из маленьких деревень Англии. Мистер Баррингтон так и не нашел себе пристанища, поэтому из жалости я взял его к себе в качестве садовника, чтобы он ухаживал за цветами, которые когда-то посадила Шарлотта. Я, к сожалению, в растениях ничего толком не смыслил и не хотел наблюдать, как погибает с трудом выращенная красота.

Младшие дети обезумевшего мистера Мура были перевезены мной в Манчестер к их пожилым родственникам и, как завещала Кэтрин, всячески материально поддерживались.

Сначала я пытался поддерживать и Бенедикта, помня о том, как его семья, не скупясь, помогала мне, но он быстро потерял отель, набрал кредитов, разорился, окончательно спился и попал в работный дом. Ему мог бы помочь лорд Олсуфьев, однако последний никоим образом не собирался этого делать, заявив, что после смерти Кэтрин мистер Мур стал бесполезен клубу, и теперь он там никому не сдался.

Приговор над миссис Белл не успели привести в действие – она скончалась от разрыва сердца в камере, чего не скажешь об Анне, мистере Грауре и нескольких участников труппы, казненных через «длинное повешение» в присутствии меня и мистера Баррингтона.

Сырой морской воздух, смешавшийся с дымом из труб пассажирских суден, стоящих у причала, густо заполнял легкие и нос, не давая насладиться последним запахом табака в моей жизни.

Люди сливались в одно темное пятно, выглядящее неровно из-за сплошных торчащих головных уборов и женских зонтиков. Друзья, отцы и матери, братья и сестры, жены и мужья – все крепко и долго обнимались, целовались и жарко прощались друг с другом, создавая неразборчивый шум. В них было столько искренности и любви, что мне тоже захотелось с кем-нибудь поговорить, но я понимал, что я здесь лишний.

Серебряный портсигар сверкнул на солнце. Я тоскливо усмехнулся, повертев его в руках, затем положил в небольшую коробку, предназначенную для миссис Дю Пьен.

Одолевала светлая грусть. Мне не хотелось прощаться с женщиной. Последние несколько дней я представлял, как покроется плотной пылью ее кабинет, который уже занят другим человеком, как оттуда выветрится запах хлорной извести, и как я больше не застану Клаудию занятой в морге Бедлама, предлагая ей напиться вместе со мной горячего чая или прогуляться по парку холодным ранним утром.

Мне всегда было нужно, чтобы все шло своим чередом, чтобы никто не разъезжался, чтобы все вокруг оставалось обыденным, без страшной новизны, чтобы лучшие дни не становились воспоминаниями, а продолжали быть настоящим. А самое главное – чтобы скверно не щемило сердце от вопроса: во сколько у старой подруги пароход?

Матросы спустили трап, который громко стукнулся о пристань. Один за другим люди начали медленно ступать на него, волоча за собой и на себе солидно нагруженные чемоданы, сумки и ящики.

Клаудии среди них не было, и я заволновался. Может быть, она решила не уезжать во Францию? Она бы предупредила. Может быть, не хотела прощаться? Черт ее знает.

– Корчите из себя фешенебельного денди, мистер Брандт? – послышалось со стороны. – Вы сегодня словно с Бонд-стрит. О, и даже побрились! Что-то празднуете?

– Да. Ваш отъезд, – ответил я и широко улыбнулся миссис Дю Пьен. – Вы припозднились сегодня.

– Не могла найти обручальное кольцо.

Клаудия надела новое зимнее шерстяное платье, украшенное вышивкой и прелестно обрисовывающее ее хрупкую фигуру, поверх которого было надето пальто из толстой английской шерсти, отделанное длинноворсовым коричневым мехом в местах воротника и подола. В этот раз женщина не побрезговала использовать совсем немного косметики и собрала волосы в сложный пучок на макушке.

– Чудесно выглядите, как и всегда, – задушевно и искренне сказал я. – Просто очаровательны.

– Вы тоже… стали похожи на человека, – смущенно произнесла Клаудия, робко смотря на меня. – Наконец-то наш терновый путь окончен. Грустите?

– Когда дело подходит к концу, всегда становится грустно, будто закончилась хорошая книга.

– Что решили с транспортной компанией?

– Продал Льюису, бывшему конкуренту миссис Мур, – ответил я, протягивая ей коробку. – Здесь ровно половина от продажи.

Клаудия наотрез отказалась от моего подарка и, казалось, несколько обиделась на него, но я упрямо сунул коробку ей в руки, пригрозив выбросить заслуженные деньги в море, если она не согласиться их взять.

– А как же вы? Вам нужнее, – промямлила женщина.

– За меня не беспокойтесь. Мы с мистером Барингтоном уже вложились в предприятия, приносящие стабильный доход. Ваш муж неправильно поймет, если после столь долгого отъезда вы вернетесь домой с пустыми руками. Я знаю, что вы любите собирать фотографии, поэтому положил свою внутрь коробки, чтобы вы не забывали, как я выгляжу.

Миссис Дю Пьен досадливо покачала головой и протяжно выдохнула, выпуская изо рта белый пар на уличный мороз.

– Помните, как ваш брат разбил часы? – спросила женщина, копошась в своей сумке. – Альфред принес их мне и сказал, что хочет вернуть в знак благодарности за то, что вы нашли его дочь.

Клаудия протянула открытую ладонь, на который лежали мои отремонтированные карманные часы, выстукивавшие свое негромкое тиканье.

– Я отнесла их часовщику. Они немножко поцарапаны и стекло треснуто, но работают. Вы, кстати, связались с женой Мишеля?

– Да, связался. Деньги теперь отправляю ей. Она хорошая женщина, которая знает, что нужно делать, – тихо ответил я, тронутый подарком врача. – Спасибо вам, миссис Дю Пьен. Я думал, что уже никогда не увижу отцовские часы.

– У меня не получилось стать прославленным хирургом, зато легко получилось стать злодейкой. Деньги заслужены нечестно.

– Быть великим человеком не всегда значит быть хорошим. Забудьте о Лондоне и о лорде Олсуфьеве, оставьте свои сомнения на причале Портсмута и возвращайтесь во Францию уверенным, опытным врачом. Вы же не только выполняли поручения клуба, но и чему-то профессионально обучались, верно? – сказал я, дружески положив руку на ее плечо. – Будете присылать мне письма?

– А вы хотите?..

– Конечно! О чем угодно: от вашего завтрака до погоды в Орлеане. Не забывайте обо мне, пожалуйста, и помните, что в дождливую погоду для вас всегда найдется место под моим зонтом.

Врач скромно рассмеялась, а после распростерла руки и сжала меня в сердечных объятиях, плотно прижавшись ко мне головой. От женщины пахло пудрой и свежими ландышевыми духами, которые ласкали обоняние.

Я вновь пришел в сильное замешательство, но тут же подумал, что, возможно, вижу женщину последний раз в своей жизни, и несмело, крепко обнял ее в ответ.

Плотные белые тучи на небе двинулись с места, густо посыпая с себя пушистые хлопья снега и накрывая белым саваном место для причаливания, окруженное потемневшей, почти черной водой. Мерзлый воздух становился острым, покалывал щеки и при каждом вдохе неприятно пощипывал в носу.

Последние пассажиры торопливо поднимались по трапу, обивая сапоги и стряхивая налипший снег с своих воротников и шляп.

Пароход должен был вот-вот отчалить.

– Ну все. Опоздаете, – произнес я. – Когда судно тронется с места, обязательно поднимитесь на палубу и откройте портсигар, что лежит в коробке вместе с деньгами.

– Прощайте, мистер Брандт, – слезливо сказала женщина, отпуская руки.

– Разве с друзьями прощаются? – задорно ответил я. – До свиданья, миссис Дю Пьен.

Клаудия, шмыгая покрасневшим носом, вцепилась в свой чемодан и быстро поднялась по трапу, не позволяя помочь ей, словно боялась, что я увижу, как она потеряет контроль над собой и заплачет.

Я оперся обеими руками на зонт, чувствуя, как наваливается усталость. Один из врачей, вызванный Дэвидом, дал мне какие-то таблетки, которые я сразу выбросил после его ухода, потому что хуже мне не делалось. Только иногда в довесок к кашлю поднималась невысокая температура, никак не мешавшая предаваться простой радости от начавшейся новой жизни.

Юрко проскользнув между пассажирами, кричащими на прощание провожающим на причале, Клаудия оказалась впереди всех и крепко сжимала подаренную серебряную коробочку.

Открыв крышку, женщина пришла в смятение и замерла от увиденной внутри вещи, после чего прикрыла грустные глаза одной рукой и, сильно растрогавшись, все-таки расплакалась.

Если бы миссис Дю Пьен не спешила и не расчувствовалась, то непременно бы заметила, что моя новая, дорогая одежда не имела одной важной детали, с которой я никогда прежде не расставался.

Сегодня на воротнике моего пальто было необычно пусто.

Примечания

1

До скорого

2

Вам повезло

3

До свидания

4

Мадам

5

Если вы отказываетесь сражаться до начала боя, то бой действительно не ваш

6

Месье Брандт

7

О, мама, я хочу вернуться домой!

8

Вы знаете, кто убийца?

Content

Ж. Л. Готье
1888

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечания