Наталия Сотникова

Мария-Антуанетта. Верховная жрица любви

© Сотникова Н.Н., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Мария-Антуанетта, жена французского короля Людовика ХVI Бурбона, урожденная австрийская эрцгерцогиня Габсбург-Лотарингская, сама по себе, в сущности, была личностью совершенно незначительной. Но в анналах истории она по масштабу приобретенной ею известности, можно даже сказать, прославленности, сумела занять место в одном ряду с персонажами, заслуженно стяжавшими себе бессмертие. Практически все факты ее жизни строго зафиксированы и преданы гласности; тем не менее, с завидным постоянством в свет выходят книги, как художественные, так и серьезные исторические, с явной претензией на то, чтобы сказать о французской королеве свое новое слово.

Эта книга на новое слово не претендует, хотя мне удалось включить в нее кое-какой материал, не публиковавшийся ранее. У россиян, надо сказать, сложилось весьма смутное представление как о Марии-Антуанетте, так и о Франции того периода. Здесь некоторую роль сыграли стереотипы советской историографии о прогнившем абсолютистском режиме правления, безответственном короле и легкомысленной королеве-мотовке. Во Франции Марии-Антуанетте в период Реставрации династии Бурбонов постарались создать образ королевы-мученицы, заботливой матери, верной спутницы страдальца-супруга в годину тяжелых испытаний, и тщательно поддерживали его, не позволяя хоть чем-то запятнать эту икону. Так что конкретно известно нам об истинном облике этой жертвы своих страстей и приписываемых ей фаворитах? Давайте тщательно разберемся.

Эрцгерцогиню Марию-Антонию, дочь выдающейся австрийской императрицы Марии-Терезии, в 1770 году выдали замуж в 14-летнем возрасте за наследника французского престола. Это был чисто политический брак, призванный ощутимо подкрепить заключенный Версальский союзный договор 1756 года и предать забвению все воинственные разногласия, существовавшие между странами в течение двух столетий. Несмышленую юницу отправили с вполне определенной перспективой в должное время стать королевой Франции и оказывать нужное Австрии влияние на своего супруга. Для начала ей надлежало привыкнуть к нравам и обычаям нового двора.

Что нового обнаружила для себя эта полусформировавшаяся девочка, дочь добродетельной и безупречной в нравственном отношении матери, в Версальском дворце, истинном средоточии греха? Что ожидало ее в самом роскошном обиталище королей Европы?

Родные и придворные

Выбор невесты на фоне европейской политики

Для начала следует представить королевскую семью. Бурбонов, среди которых предстояло жить Марии-Антуанетте. Кагал был велик, и во главе его стоял Людовик ХV (1710–1774), невзирая на преклонный возраст, все еще не утративший репутацию одного из самых красивых и любвеобильных мужчин Франции. Судьба его была необычной: он стал единственным прямым наследником короны самого большого королевства Европы в возрасте 5 лет, когда его, в буквальном смысле сходя в гроб, благословил на царствие прадед, великий Людовик ХIV.

До официального коронования подростка всеми делами заправлял регент, племянник усопшего монарха, герцог Филипп Орлеанский (1674–1723), каковой промежуток времени ознаменовался исключительным падением нравов. В результате применительно к ХVIII веку во Франции название сего периода — Регентство — совершенно закономерно превратилось в синоним слова «распутство». По кончине герцога в объятиях очередной любовницы подросток Людовик был коронован полноправным королем, хотя все дела вершились с ведома его воспитателя, кардинала Флёри. Но государь без спутницы жизни подле него являет собой всего лишь бесплотную тень, а потому чуть ли не немедленно встал вопрос о его женитьбе.

Проблемы брака монарших особ возникают практически в момент их рождения, ибо речь идет не столько о личном их счастье, сколько о благоденствии соответствующего государства. Когда Людовику исполнилось 12 лет, его в 1721 году практически принудили дать официальное согласие на брак с трехлетней испанской инфантой. Параллельно был заключен договор о союзе между дочерью регента, 11-летней принцессой Луизой-Элизабет Орлеанской, и наследным принцем Испании. На границе обеих стран состоялся обмен малолетними невестами, после чего малышку Марианну-Виктуар повезли в Версаль, дабы воспитать из нее будущую достойную королеву Франции. Было устроено несколько праздничных мероприятий, где ее представили как будущую королеву, а затем поместили в отведенные для нее покои под присмотром бывшей любимой воспитательницы Людовика ХV, герцогини де Вантадур.

Будущая жена совершенно не нравилась Людовику, да и что могло связывать его с крошечной девочкой? По прошествии трех лет, когда он сильно возмужал, вопрос о его женитьбе уже стоял как никогда остро. Смертность в те годы была высокая, и ближний круг короля жил в постоянном страхе, что тот может пасть жертвой какого-нибудь инфекционного заболевания. Тогда к власти придет сын покойного регента, представитель младшей Орлеанской ветви, который приведет за собой когорту своих фаворитов, а старым придется подать в отставку.

Требовалось обеспечить престол наследником, но ждать, когда принцесса Марианна-Виктуар дорастет до детородного состояния, было слишком долго. К счастью для сторонников короля, ситуация сложилась таким образом, что вышедшая замуж за короля Луиса I принцесса Луиза-Элизабет Орлеанская вскоре овдовела, и был произведен обратный обмен: вдову четырнадцати с половиной лет забрали в родные пенаты, а семилетнюю Марианну-Виктуар побыстрее отправили домой. Королевский совет же засел за подбор кандидатуры невесты для молодого короля. Надо сказать, что основными лицами, ведавшими подбором невесты, были тогдашний премьер-министр, герцог Бурбонский, которым вертела, как хотела, его любовница, прекрасная и амбициозная маркиза де При.

Список невест Европы о ту пору включал в себя 99 персон, но лишь 15 из них исповедовали католическую веру. Учитывались политические выгоды союза, возраст, здоровье, приданое. Португальская принцесса была отброшена как член семьи, приносящей несчастье, русская царевна Елизавета Петровна Романова — как «рожденная от матери низкого происхождения и воспитанная в среде народа, пребывающего еще в варварском состоянии», датчанка — как носительница «маловыгодного союза», дочь герцога Лотарингского[1] по матери принадлежала к Орлеанскому дому, что опять-таки несло в себе угрозу усиления этой ветви, и так далее. В конце концов с целью укрепления связей с Великобританией было решено направить послов в Лондон, дабы попросить у короля Георга I руки его старшей внучки Анны. Выставлялось единственное условие: невеста должна перейти в католическую веру. Естественно, английский король, который, будучи герцогом Ганноверским, занял трон своих дальних родственников Стюартов именно потому, что был протестантом, сватам решительно отказал. Правда, принцессе Анне пришлось еще долго маяться в девицах, но в 1734 году ее удалось выдать замуж за принца Оранского, штатгальтера семи северных голландских провинций, собственно говоря, ядра нынешнего королевства Нидерландов.

В конце концов все сошлись на кандидатуре Марии, дочери Станислава Лещинского, изгнанного короля Польши в 1704-09 годах. В ту пору он влачил весьма жалкое существование в захудалом альзасском городишке Виссембург на пенсию, выплачиваемую ему пополам Францией и Швецией (именно король Швеции Карл ХII некогда втянул его в авантюру претендования на польский престол). Надо сказать, что кандидатуру этой незначительной девицы ловко протолкнула маркиза де При. Дело в том, что ее любовник герцог Бурбонский был холостяком, но для обеспечения наследника этого славного рода ему надлежало жениться. Маркиза де При давно подыскивала ему столь бессловесную и покорную невесту, при которой могла бы по-прежнему управлять своим любовником. Именно в поисках такой высокородной особы она натолкнулась на польскую изгнанницу.

Но тут ей пришла в голову гениальная мысль: еще лучше будет женить на ней юного короля, чтобы вместе с герцогом затем полноправно манипулировать монаршей четой. Осуществить эту комбинацию оказалось непросто, ибо некоторым вельможам такой выбор пришелся не по вкусу. По их мнению, род простых дворян Лещинских не был столь древним и влиятельным как, допустим, династии польских магнатов Замойских или Потоцких, или же семья национального героя Яна Собеского. Тем не менее, Мария была преданной католичкой, а это устраивало папу римского, весьма недовольного тем, что маленькую испанскую инфанту отправили обратно к родителям. В остальном польская принцесса была миловидна, приятна в обращении, явно хорошего здоровья и готова к деторождению. Тот факт, что она была на семь лет старше жениха, французских царедворцев ничуть не смущал.

Естественно, отец невесты был на седьмом небе от оказанной ему чести, ибо все его попытки выдать замуж бесприданницу Марию не имели успеха, тем более, что у него были высокие требования к знатности будущего зятя. Не мог же отставной король выдать замуж дочь-принцессу за простого дворянина! Невеста была действительно очень бедна: когда лица, занимавшиеся при французском дворе подготовкой приданого для этой Золушки, попросили прислать в качестве образца туфельку с ее ноги, это вызвало в Виссембурге целый переполох: Мария Лещинская располагала всего одной парой обуви.

Наконец в сентябре 1725 года состоялась свадьба. Надо сказать, Людовик ХV был человеком весьма своеобразным. Он вырос в среде взрослых людей, в атмосфере всеобщего преклонения, не имея ни малейшего представления о жизни за стенами королевских дворцов. С одной стороны, юный король был заносчив и нетерпим, с другой — робок и нерешителен. Кардинал Флёри воспитал его истово религиозным человеком, Людовик старательно посещал церковные службы, подавая пример подданным своим серьезным отношением к исполнению ритуалов, заботился о спасении души, щедро жертвовал на благотворительные цели и с состраданием относился к обездоленным.

Бесцветная королева

Выдавая дочь замуж, Станислав Лещинский наставлял ее проявлять полную покорность венценосному супругу:

«Отвечайте на упования короля полным вниманием к его особе, совершенным повиновением его желаниям… и выказыванием вашей природной доброты к его стремлениям. Старайтесь всем сердцем угодить ему, повинуйтесь со всем удовольствием, избегайте того, что может доставить ему малейшее огорчение…».

Мария действительно оказалась идеальной супругой, благочестивой, кроткой, образованной, полностью удаленной от государственных дел. Как жених, так и невеста вступили в брак девственниками, и для Людовика открылись упоительные радости плотской любви. Они настолько пришлись ему по вкусу, что новобрачный исполнил свой супружеский долг семь раз в первую ночь и последующие провел примерно таким же образом. Кардинал Флёри даже обеспокоился, не окажет ли это пагубное воздействие на здоровье его подопечного, и потребовал учредить «ночи воздержания». На это смиренная, целомудренная Мария будто бы изрекла:

— Если хотят дофина, надобно применять к тому средства.

По части плодовитости она вполне оправдала возлагаемые на нее надежды: в 1727 году Мария произвела на свет двух девочек-близнецов, а затем исправно рожала практически каждый год по ребенку. Но подобная регулярность пополнения семейства отнюдь не радовала ни Людовика, который уже в возрасте двадцати лет был счастливым отцом пятерых детей, ни его окружение. Дело в том, что из десяти отпрысков королевской четы только два были мужского пола, все же остальные — женского. Толку от такого выводка принцесс не было никакого, к тому же младший сын скончался, не дожив и до трех лет, так что престолонаследие при наличии всего лишь одного дофина вновь оказалось под угрозой. Естественно, маленькие принцессы получали имена, но при дворе их запросто называли «Мадам[2] номер один» и так далее. Бесконечные роды подорвали здоровье Марии и практически лишили всяческого интереса к иным сферам жизни.

Она несколько оживилась лишь во время Войны за польское наследство 1733-35 годов, когда коалиция Австрии, России и Саксонии выступила против объединившихся Франции, Испании и Сардинского королевства в связи со смертью короля Польши Августа II Сильного. Тогда перед Станиславом Лещинским вроде бы замаячила более или менее реальная перспектива вернуть себе корону. Не сказать, чтобы его мечты потерпели полный крах: королем он не стал, но титул ему сохранили и в качестве компенсации отдали во владение герцогство Лотарингское. После смерти королевского тестя Лотарингия отошла к Франции, таким образом бесприданница Мария, у которой не было за душой лишней пары туфель, все-таки принесла своей новой родине обширное ценное владение, долгое время до того являвшееся постоянным яблоком раздора.

Тем не менее, при дворе на нее по-прежнему обращали мало внимания — какой толк от королевы, не обладавшей никаким влиянием! В начале июля 1738 года на свет появилась восьмая дочь, а уже осенью Мария вновь была беременна. По-видимому, ее организм был настолько изнурен, что простая прогулка в парке замка Сен-Клу привела к выкидышу, после чего медики настоятельно рекомендовали ей прекратить интимные отношения с королем. Мария заперла дверь своей спальни, что, впрочем, совершенно не огорчило Людовика: он уже обзавелся любовницей, первой из пяти сестер Нель, отпрысков старинного пикардийского рода, вращавшихся при дворе. С этого романа возродилась славная традиция галантной жизни французских королей, а давно пустующее место официальной любовницы перестало быть вакантным. Королева горестно подвела итог своей жизни:

— Вечная постель, вечно брюхата, вечные роды!

Дальнейшие похождения короля, похоже, унаследовавшего ненасытный сексуальный аппетит своего пращура Людовика ХIV, описаны в моей книге «Графиня Дюбарри». После сестер Нель официальной любовницей стала пресловутая маркиза де Помпадур, ухитрившаяся продержаться подле Людовика двадцать лет и приобрести огромное влияние на политическую жизнь Франции. Чисто физиологические потребности короля удовлетворялись за счет обитательниц так называемого «Оленьего приюта». В этом неказистом в виду домике с ведома маркизы постоянно поддерживался запас юных девушек, ибо Людовик пуще смерти боялся подцепить венерическое заболевание. Мария Лещинская покорно сносила присутствие при дворе любовниц супруга, находя утешение лишь в молитве и благотворительных деяниях.

Помимо измен мужа, которые она, похоже, притерпелась не принимать близко к сердцу, жизнь продолжала наносить ей новые удары. Вообще проживание детей в Версале было запрещено, всех родившихся младенцев знать отдавала на воспитание в городок, расположенный близ дворцового комплекса. Для монарших детей было сделано исключение, но, по-видимому, орава дочек настолько раздражала их отца, что Людовик отправил пятерых из них на воспитание в отдаленный престижный монастырь для аристократок Фонтевро (Луизе было всего десять месяцев!). Не последнюю роль в этом жестоком решении сыграла вульгарная экономическая подкладка: после рождения каждой дочери надлежало создавать собственный двор, что при таком количестве наследниц было более чем накладно. Правда, шестилетняя Аделаида подняла столь отчаянный рев, что король смягчился и оставил ее при дворе. Отсылка в монастырь потом вышла ему же боком, ибо воспитанные в благочестии вдали от королевского вертепа дочери впоследствии неустанно терзали его своими попытками обратить блудного отца на путь истинный.

Единственной дочерью, которую удалось сбыть с рук, была одна из первенцев-близнецов. Мадам Элизабет в возрасте 12 лет выдали замуж за испанского инфанта дона Филиппа, и ей пришлось покинуть отечество. Более никого пристроить не удалось, ибо в Европе о ту пору ощущался явный недостаток принцев-холостяков католического вероисповедания. Дочери Людовика были бесприданницами, но не желали выходить замуж за принцев рангом намного ниже их, считая подобный поступок недостойным дочерей повелителя самой крупной страны Европы. Мадам Луиза в конце концов ушла в монастырь, а оставшиеся три примкнули к партии безраздельно преданных церкви особ, сложившейся вокруг королевы. В первых рядах ее находился наследный принц Луи-Станислас, чрезвычайно набожный и поставивший себе цель стать апостолом добродетели.

Этот весьма посредственно одаренный человек полагал, что своим примером безупречно благочестивой жизни сможет устыдить погрязшего в грехах отца. Обычно приводят такой пример: его первой жене, испанской инфанте Марии Терезе Рафаэле, как всякой испанке, страстной поклоннице сценического искусства, стоило больших трудов отучить его креститься каждый раз, когда он проходил мимо театра, этого места погибели христианской души[3]. Отсюда отношения, сложившиеся между отцом и сыном, никак нельзя было назвать родственными: сплошное отчуждение со стороны сына и безуспешные попытки к сближению со стороны отца.

Инфанта была столь же набожна, как и ее муж, и столь же высокомерна. Молодожены быстро образовали сплоченную супружескую пару, возненавидевшую мадам де Помпадур, затенявшую своим блеском истинную королеву. Мария-Тереза была красива и величественна, но обладала одним крупным недостатком: рыжими волосами. Дело в том, что по канонам красоты Франции той эпохи быть рыжей считалось постыдным. Поэтому французские художники изображали ее блондинкой, и, надо полагать, именно с этой принцессы пошла мода пудрить волосы.

Семейное счастье дофина продержалось недолго: через полтора года, в июле 1746, дофина скончалась, произведя на свет маленькую девочку. За несколько дней до этого умер ее отец, испанский король Филипп V, что осложнило положение испанской стороны, мечтавший, чтобы овдовевший наследник престола женился на сестре усопшей — испанцам так хотелось видеть свою инфанту на троне королевы Франции!

Печальная дофина

Потрясенный потерей любимой жены принц и слышать не желал о новой женитьбе. Партия королевы и его наставник любыми силами и средствами старались склонить двор к «испанскому» браку. Но тут во всемогуществе проявилось неодолимое влияние маркизы де Помпадур, более мощное, нежели этого ожидали окружающие. Именно она усиленно проталкивала кандидатку австрийского дома. Во время Войны за австрийское наследство Польша совместно с Саксонией выступали против Франции, это противоречие следовало устранить. В невесты дофину была предложена дочь короля Польши и курфюрста Саксонии Августа III, женатого на австрийской эрцгерцогине, принцесса Мария-Иозефа Саксонская (1731–1767).

Я сочла нужным более подробно рассказать об этой женщине, которой очень благоволили ее свекор и свекровь, дабы читателю было понятно, чего король и двор ожидали от дофины в лице Марии-Антуанетты. Принцесса Мария-Иозефа также приходилась племянницей графу Морицу Саксонскому[4], маршалу Франции и герою войн за польское и австрийское наследство. Закаленный воин, которому единственному дозволялось являться в версальский дворец в сапогах, также обратился за поддержкой к благоволившей ему фаворитке Людовика ХV. Монаршее семейство охватила боязнь, как бы протеже маркизы де Помпадур, которую родня короля давно предала общему проклятию, не внесла раскол в семейный клан. Тут следует упомянуть еще одну тонкость, весьма волновавшую Марию Лещинскую: Мария-Иозефа была внучкой короля Августа II Сильного, который в свое время сместил с трона ее отца Станислава Лещинского. Таким образом, юная принцесса прибывала во враждебно настроенный двор и к жениху, который поклялся, что даже не взглянет на нее. Свадебному кортежу по дороге из Страсбурга в Версаль пришлось сделать порядочный крюк, дабы объехать герцогство Лотарингское, где коротал свой век после потрясений войны за польское наследство низложенный Станислав Лещинский.

Естественно, Мария-Йозефа получила кучу наставлений как от своего отца-короля, так и от дяди-маршала. Ни для кого не было тайной, сколь остро Людовик ХV страдал от враждебности своих детей, посему саксонской принцессе вменялось в обязанность постараться стать ему родной дочерью, по возможности, свести на нет отчуждение между отцом и сыном. В письме к отцу принцессы маршал писал о короле:

«Сие есть единственная особа двора, с каковой она не должна выказывать никакой сдержанности. Она должна почитать его своим пристанищем, своим отцом, и делиться с ним всем, хорошим или плохим, как приключится, и ничего не скрывать. При сем и при отсутствии всякой фамильярности он будет обожать ее».

На первой встрече с будущим свекром Мария-Иозефа упала на колени к его ногам и с нескрываемым волнением произнесла слова, не предусмотренные протоколом:

— О государь! Прошу ваше величество соблаговолить осчастливить меня вашей дружбой!

Это искреннее изъявление чувств тотчас же завоевало сердце Людовика, который бросился поднимать ее с колен. Несколько позднее, с любопытством рассматривая подарки, поднесенные ей по традиции в ларце, Мария-Иозефа обнаружила среди них миниатюрный портрет короля и воскликнула:

— Из всех даров сей наиболее приятен моему сердцу! — как уверяли современники, дофин при этом сделал кислую гримасу и стиснул зубы.

Рекомендации от дяди-маршала продолжались:

«Дабы преуспеть при дворе, не стоит проявлять ни высокомерия, ни фамильярности. Однако надобно склоняться к некоторому высокомерию как неотделимой части достоинства».

Принцесса точно следовала этому совету.

Любопытны советы по общению с придворными дамами: «Не поддаваться сим особам, отличающимся умом, но злонамеренным подобно дьяволам, которые постараются втянуть ее в склоки, в каковых проводят все свои будни». Посол Саксонии в Париже, граф фон Лосс, со своей стороны добавил, что Мария-Иозефа должна в любом случае не скупиться на изъявления дружбы в отношении маркизы де Помпадур, которой она обязана своим замужеством.

«Дружба, которой почтил ее король, интерес, каковой она выказала к браку его высочества дофина с саксонской принцессой, доверительные рекомендации, сделанные ею королю, дабы тот окончательно остановился на своем выборе, все сие обязывает вас к вниманию и хорошему отношению. У маркизы отличный характер, она будет стремиться понравиться вам. И вы угодите его величеству, засвидетельствовав дружбу с сей дамой, которой королева выказывает величайшую учтивость».

Дофина явно учла все это, ибо, как писали современники, «не дала совратить себя лживыми обвинениями в отношении фаворитки, в изобилии изливаемыми на нее мужем и золовками». Взамен Мария-Иозефа заработала признание маркизы, которая впоследствии дала ей знать, что дофина может рассчитывать на ее поддержку в любых обстоятельствах.

Этой привлекательной блондинке было всего пятнадцать лет, она плохо говорила по-французски, но с уверенностью заверила представителя Людовика ХV, маршала де Ришелье, что приложит все усилия к полному освоению языка, и потребовала снабдить ее книгами по истории Франции. За ней дали неплохое приданое, и не минуло еще полугода после смерти первой жены дофина, как его в феврале 1747 года обвенчали с Марией-Иозефой, которую на французский манер теперь называли Мария-Жозефа.

Мастера даже не успели отделать новые покои для новобрачных, и молодые поселились в комнатах, где все дышало памятью о покойной жене дофина. Дошло до того, что рыдавший Луи не смог в первую ночь исполнить свой супружеский долг на ложе, где познал счастье с покойной Марией Терезой Рафаэлой. Но, мягкая и деликатная, одновременно живая и веселая, новобрачная сумела через полгода заставить его забыть прежнюю любовь и стать ему преданной женой, создавшей дружную семью. Придворные даже с неодобрением относились к этой супружеской паре, считая их слишком сплоченный союз «мещанским». Дофина искренне привязалась к своей падчерице, крошечной дочери от первой жены супруга, чрезвычайно заботилась о ней и искренне горевала, когда та скончалась в возрасте немногим более двух лет.

По старинному придворному обычаю, после свадьбы дофина в течение трех дней должна была носить браслет с миниатюрным портретом своего отца. В данном случае это должен был быть портрет короля Августа III, сместившего с трона Польши Станислава Лещинского. Королева Мария не вытерпела и спросила у невестки, правильным ли поступком с ее стороны было надеть этот браслет. В ответ та молча передала свекрови украшение, и, к своему удивлению, свекровь увидела портрет Станислава Лещинского, своего отца и деда мужа новобрачной. Придворные были потрясены тактом и умом столь молодой принцессы и вынуждены были отдать должное ее сообразительности оценивать обстановку. Надо сказать, что впоследствии ей пришлось перенести много переживаний, связанных с Семилетней войной, в которых страдали ее родина и близкие.

Марии-Жозефе не удалось быстро обрадовать королевство рождением наследника, за что ее немилосердно критиковали как при дворе, так и в народе. Дофина забеременела только через три года, и первенцем стала девочка, потом же она практически сравнялась со своей свекровью. Всего у нее было девять беременностей, причем пять из них принесли королевству сыновей, а ей — большую популярность. Трое из мальчиков впоследствии стали королями Франции. Трагические события, отзывавшиеся болью в сердце Марии-Жозефы, случались столь регулярно, что король называл свою невестку не иначе как «моя печальная Пепа».

Особой поддержки при дворе Мария-Жозефа поначалу не ощущала, и тем болезненнее восприняла в 1750 году безвременную смерть своего дяди, маршала Морица Саксонского. Вся королевская семья была потрясена в 1752 году кончиной 24-летней старшей дочери королевской четы, Мадам Анриэтты, с которой Мария-Жозефа успела сдружиться. Вскоре тяжело заболел оспой дофин, и супруга самоотверженно ухаживала за ним, не гнушаясь страстно целовать его лицо, покрытое омерзительными гнойничками. В 1754 году отлетела на небеса младенческая душа полугодовалого Ксавье, герцога Аквитанского, сына дофины. На следующий год скончалась пятилетняя Мари-Зефирина, первенец Марии-Жозефы.

В 1759 году в результате захвата Саксонии войсками прусского короля Фридриха II и бесчинств, учиненных там солдатней, ушла из жизни мать Марии-Жозефы. В 1761 году королевской семье был нанесен тяжкий удар: смерть унесла старшего сына дофины, десятилетнего герцога Луи-Жозефа Бургундского, проявлявшего блестящие дарования. Именно он должен был бы стать королем Франции в 1774 году, а не его следующий по возрасту брат Луи-Огюст, герцог Беррийский. В течение того же десятилетия король потерял старшую дочь и ее супруга, правящую чету герцогства Пармы и Пьяченцы.

В 1763 году сошел в могилу отец Марии-Жозефы, король Польши и курфюрст Саксонии Август III. Ее брат Франсуа-Ксавье не смог противостоять военному союзу Австрии, Пруссии и России. Наследники ее отца были вынуждены отказаться от польской короны и сохранить лишь правление Саксонией. На следующий год скончалась маркиза де Помпадур. Но самый тяжелый удар был нанесен дофине в 1765 году: супруг заболел чахоткой и умер, а ухаживавшая за ним Мария-Жозефа заразилась и также угасла от туберкулеза в 1767 году в возрасте всего 36 лет. Через год за ней последовала измученная жизнью и всеми пренебрегаемая королева Мария Лещинская.

Можете представить себе, какими достоинствами должна была обладать австрийская невеста, каким чувством ответственности и незаурядным умом, чтобы занять достойное место при особе короля Людовика ХV? Посмотрим, удалось ли с честью выполнить эту задачу австрийской эрцгерцогине Марии-Антуанетте, но сначала сделаем небольшое отступление.

Историческая тезка добродетельной дофины

Познала ли среди всех этих испытаний Мария-Жозефа чисто женское счастье любви? Естественно, источники умалчивают об этом. Но в истории нередко случаются события, когда вещи, как материальные, так и нематериальные, совершают какие-то замысловатые перемещения в пространстве и времени, тем не менее, связуя странным образом совершенно противоположных во всех отношениях особ.

Мария-Жозефа Саксонская была не только преданной женой и прекрасной матерью, но и доброй и снисходительной повелительницей. В штате ее двора служил пажом некий юноша по имени Жозеф-Гаспар Таше де Лапажери. Естественно, чтобы попасть на пажескую службу, недостаточно было только дворянского происхождения, восходящего не менее чем к 1550 году и подтвержденного подлинными жалованными грамотами, а также благоприятных внешних данных. В корпус пажей сына обедневшего дворянина, уехавшего искать счастья на далекий остров Мартинику, колонию Франции, пристроил его дядя, священник Франсуа-Станислас, служивший сначала духовником королевы Марии Лещинской, а затем дофины Марии-Жозефы Саксонской. Племянник провел в Версале пять лет, получил неплохое образование и навсегда сохранил этот период в памяти и сердце как наилучший в своей жизни, как пребывание у врат рая, где все есть сила, власть, красота и изысканность.

Но всему приходит конец, и выросший из пажеской униформы молодой лейтенант был определен в королевский флот и откомандирован на Мартинику, где его отец кое-как сводил концы с концами, служа управляющим на чужих плантациях. Там Жозеф-Гаспар быстро набрал долгов и стал завсегдатаем таверн Порт-Рояля, где шла игра в карты, перемежавшаяся дуэлями и драками. Его хорошенькая и пронырливая сестра Дезире, любовница генерал-губернатора Франсуа де Богарне, помогла брату найти невесту из хорошей семьи, да еще с приданым в виде доходной плантации. Но обленившемуся и опустившемуся брату это не помогло.

В 1763 году за халатное отношение к службе Жозефа-Гаспара отправили в отставку с небольшой пенсией, после чего он счел свою жизнь окончательно загубленной. Крушение всех надежд оказалось еще более горьким от того, что в том же году у него, к его величайшему сожалению, родился не сын-первенец, а всего-навсего дочь. Отставник понимал, что на всех его мечтах о блестящей карьере окончательно поставлен крест, и в память о сказочном прошлом назвал дочь в честь добрейшей и прекраснейшей дофины именами Мария Жозефа Роза. В обиходе девочку именовали просто Розой.

В возрасте 16 лет Роза переехала во Францию, где тетка Дезире выдала ее замуж за своего пасынка, виконта Александра де Богарне, которого воспитала и любила как родного сына. От неудачной семейной жизни с любимым, но эгоистичным мужем-ловеласом молодой женщине остались сын Евгений и дочь Гортензия. Брошенной жене пришлось изрядно хлебнуть горя в то страшное десятилетие, на которое пришлись основные события Великой французской революции. Мужа казнили, сама она также попала в заключение, и от гильотины ее спас только государственный переворот.

Пройдя такую школу жизни, Роза, не будучи красавицей, сумела отшлифовать свои манеры, усовершенствовать искусство соблазнения мужчин (ну а как еще можно было зарабатывать деньги на прокорм детей?) и превратилась в одну из самых дорогих куртизанок Парижа, пользовавшуюся покровительством первых лиц Французской республики. Она уже начала увядать и беспокоиться за свое будущее, когда на ее жизненном пути повстречался некий молодой невзрачный корсиканец Наполеоне Буонопарте, герой борьбы с монархистами, в 24 года произведенный в генералы. Ему сулили блестящую карьеру, и для такой опытной женщины ничего не стоило соблазнить провинциального офицера, к тому же еще и на 6 лет моложе ее. Ей хватило одной ночи, после которой она на другое же утро получила следующее письмо с ужасающей орфографией, но переполненное излияниями самой искренней неукротимой страсти:

«В семь часов утра: нежная и несравненная Жозефина, я проснулся полон тобой. Твой портрет и воспоминания о вчерашнем опьяняющем вечере не дают никакого покоя моим чувствам…».

Так под именем Жозефины вошла в историю эта ветреная женщина, сначала гражданка Бонапарт, впоследствии императрица Жозефина, член монаршей четы, где жена была самим воплощением женственности, а супруг — мужественности. Конечно, очень немногим было ведомо, что она получила свое имя в честь принцессы, чья жизнь была истинным олицетворением супружеского долга, постоянства и добродетели.

Три сказочных принца

Итак, дофин и его супруга Мария-Жозефа скончались рано, не успев взойти на трон. Это стало очередной трагедией для королевской семьи, но не для престолонаследия, которое было надежно обеспечено тремя осиротевшими принцами: Луи-Огюстом, герцогом Беррийским, Луи-Станисласом, графом Прованским и Шарлем-Филиппом, графом д’Артуа. Напоминаем, что еще раньше родителей в возрасте десяти лет скончался самый старший сын, Луи-Жозеф, рассматривавшийся как будущий дофин и получавший соответствующее образование. Любопытным образом трое из принцев как внешностью, так и характером пошли в отца, в Бурбонов, тогда как Луи-Огюст явно унаследовал все признаки саксонских и габсбургских предков их матери. Три принца были привлекательными шатенами с живыми карими очами, Луи-Огюст — блондином с голубыми невыразительными глазами. Бурбоны схватывали все на лету, были подвижны и элегантны, обожали развлечения и не жалели денег на модную одежду и веселое времяпрепровождение.

Луи-Огюст обещал стать копией своих саксонских пращуров. Он был крепкого, но нескладного телосложения, медлительный, молчаливый, благодушный, экономный в своих расходах. Поскольку принц любил воздать должное простой, но обильной пище, врожденная склонность к полноте быстро превратила его в увальня с неуклюжей, тяжелой походкой. Он был основательным неспешным человеком, любившим доходить до сути дела своим умом, вот только времени на это требовалось ему намного больше, нежели его брату Луи-Станисласу, графу Прованскому. Поскольку дофином надлежало стать рано скончавшемуся Луи-Жозеф, образованию Луи-Огюста в свое время должного внимания не уделяли и, спохватившись после смерти старшего сына, организовали учебный процесс, грубо говоря, из рук вон плохо.

Из экономии братьев стали обучать вместе, и разница между ними проявилась ошеломляющая. Луи-Станислас любил чтение, наслаждался античными авторами и, глубоко изучив их, изъяснялся законченно и изысканно. Впоследствии он собрал огромную библиотеку и даже учредил собственную типографию. Осознав, что старший брат в умственном отношении явно ему не соперник, граф Прованский впоследствии не гнушался в открытую всячески критиковать действия короля. Как следующий в линии престолонаследия, он носил положенный ему титул «Месье» и сумел завоевать чрезвычайную популярность как при дворе, так и среди парижан.

Луи-Огюст был хорошим учеником, дисциплинированным, прилежным, вдумчивым. Но он не гнался за красивыми фразами и остроумными оборотами речи, как было принято в те времена, выражался сухо и по существу. Неизвестно по какой причине, Луи-Огюст не получил никакого практического военного образования (теории по оборонительным сооружениям и военным операциям было преподано с избытком). Он даже заинтересовался флотом и, со свойственной ему методичностью, приобрел познания, которые удивляли даже специалистов.

Конечно, прошли те времена, когда король выезжал на поля сражений во главе своего войска, но дофин непременно должен был усвоить повадки главнокомандующего и создавать должный образ непобедимого монарха на парадах и смотрах. Его деду, во всяком случае, это прекрасно удавалось, и на военных маневрах во время пребывания в Компьене Людовик ХV умел зажечь в сердцах солдат искру преданности короне, вере и отечеству. А вот Луи-Огюст так и не научился командовать людьми. Он усиленно скрывал этот изъян и старался всегда создавать такое положение, чтобы никто не мог командовать им самим.

Принц был набожен, подобно его отцу, искренне считал королевское правление прерогативой, дарованной ему Богом, и оттого имел весьма идеалистическое представление об этом процессе. Ему внушили, что для успешного царствования королю достаточно обладать несколькими добродетелями, а именно: набожностью, добротой, справедливостью, твердостью и целомудрием. Наличие этих качеств, бесспорно, должно снискать ему любовь и преданность подданных и обеспечить мирное правление. О том, что политика должна учитывать различия между людьми и иметь целью поиск разумных компромиссов, даже не упоминалось.

Луи-Огюст чувствовал себя чужим в мире, в котором ему выпало жить. Ему не нравился ни искусственный язык, ни утонченные манеры, ни вычурные одеяния придворных. Он даже не научился двигаться с сознанием собственного достоинства, как его дед или братья, и ходил вперевалку. Принц одевался чрезвычайно просто, любил разговаривать с рабочими, которые выполняли нескончаемые ремонты и переделки во дворце, не гнушался забираться на леса и лестницы штукатуров и художников, толкать тяжелые тележки со стройматериалами. Он не последовал примеру деда, который любил обрабатывать на токарном станке благородное дерево и слоновую кость, а увлекся грязными слесарными работами по металлу. Вкупе с его немногословностью это заслужило ему репутацию дикаря. Придворные чуть ли не в открытую сожалели, что граф Прованский родился годом позже, вот из него вышел бы отличный дофин!

Того же мнения придерживались и иностранцы. Вот что писал о ее будущем зяте императрице Марии-Терезии князь фон Штаремберг[5]:

«Для создания у вашего величества небольшого представления, надобно сказать, что сей принц имеет поведение самое несуразное и необычное, как стоя, так и сидя, он не умеет передвигаться. В день бала-маскарада я видел его танцующим менуэт со всей неуклюжестью, каковая только возможна, ни единого разу не попавши в такт. Он никогда ни с кем не разговаривает и, к тому же, задавши вопрос, уходит, не выслушивая ответа».

Не удивительно, что у будущей тещи тотчас же родилась мысль, что такого зятя ничего не стоит обвести вокруг пальца.

Но под этой простоватой оболочкой скрывалось сердце, способное любить горячо и преданно. Как уже упоминалось здесь, отношения у Людовика ХV с сыном были просто отвратительными, что немало мучило короля. Однако мудрый и чуткий духовник дофина сумел пробудить во внуке любовь к деду, и они стали друзьями. В этом сближении им чрезвычайно помогла их страстная любовь к охоте. Оба были готовы выкладываться по полной, загоняя в лесах оленей или кабанов. Известно, как дочери короля порицали беспутный образ жизни Людовика ХV. Однако внук не стал по их примеру терзать деда морализаторскими наставлениями, и вскоре превратился в завсегдатая ужинов, которые устраивала обычно после возвращения с охоты величайшая грешница Версаля, графиня Дюбарри.

Услада старости короля

Итак, к тому времени, когда в 1770 году в Версале появилась невеста наследника престола, эрцгерцогиня Мария-Антуанетта, там проживали шестидесятилетний король Людовик ХV, три старые девы, его дочери, и три осиротевших внука: герцог Беррийский, наследник престола, 16 лет, граф Прованский, 15 лет, и граф д’Артуа, 13 лет. Минуло немногим более года с момента кончины королевы Марии Лещинской, и, казалось бы, все во дворце еще должно было жить памятью об этой мягкосердечной, набожной и добродетельной женщине. Однако же этот период оказался наполнен нешуточными страстями, которые продолжали разделять монаршую семью и отсюда весь двор.

— Король умер, да здравствует король! — так, согласно обычаю, французам возвещали с балкона монаршего дворца об упокоении правящего короля и воцарении нового. С королевами же не церемонились, и после погребения в усыпальнице аббатства Сен-Дени их забывали на другой же день. Оказалось, что без них вообще можно обойтись: после смерти Марии-Терезы, супруги Людовика ХIV, в 1683 году до появления Марии Лещинской в 1725 году благополучно проистекло почти полвека придворной жизни без верховной повелительницы. При этом существование морганатической супруги короля-солнца, маркизы де Ментенон, официально никак не признавалось.

После кончины супруги Людовику ХV попытались навязать идею вступить в брак со старшей сестрой Марии-Антуанетты, эрцгерцогиней Марией-Элизабет. Для проформы безутешный вдовец запросил портрет уже несколько засидевшейся в девицах особы, ибо был наслышан о ее красоте. К сожалению, в 1767 году принцесса переболела обезобразившей ее оспой, так что король наотрез отказался вступать в повторный брак. Неприлично заневестившейся Марии-Элизабет пришлось стать аббатиссой приюта для женщин-дворянок в Инсбруке: ее брат-император Йозеф II заявил, что не потерпит «женского засилья при своем дворе» и распределил трех сестер по провинциальным богоугодным заведениям — видимо, сделал должный вывод из подрывной деятельности трех Мадам при французском дворе. Да и Людовику ХV совершенно не нужна была супруга, ибо при дворе жила особа, вполне удовлетворявшая всем его желаниям. Ее звали Жанна, графиня Дюбарри, она была прекрасна, как ангел, но грешна, как все дочери Евы, вместе взятые.

Надо сказать, что в исторической литературе сложился весьма односторонний, а временами и совершенно не соответствующий реальной действительности образ этой фаворитки. Ее изображают чуть ли не вульгарной деревенской девкой, дешевой проституткой, промышлявшей по низкопробным кабакам. Если бы это было действительно так, Людовик никогда не ввел бы ее в придворное общество. Он очень ценил престиж своего двора и знати, первейших в Европе, и не хотел никаких изменений в этикете, утвержденном королем-солнцем:

— Пусть все останется, как при наших предках, — неоднократно говаривал король.

Напомним, что, невзирая на свою привязанность к маркизе де Помпадур, король не дал согласия на брак ее дочери Александрины со своим побочным сыном от мадам де Винтимилль, графом де Люком. Так что фаворитка, допущенная ко двору, по меньшей мере своим поведением должна была соответствовать нормам, предъявляемым придворной даме.

Вошедшая в историю практически наряду с маркизой де Помпадур Жанна Бекю родилась в 1743 году в Шампани в крошечном городишке Вокулер[6]. От окончательного захирения это забытое Богом местечко спасал расположенный там военный гарнизон, ибо тут проходила граница с Лотарингией, тогда еще независимым герцогством. Жанна была внебрачным ребенком тридцатилетней швеи Анны Бекю и монаха из местного монастыря Жан-Батиста Гомар де Вобернье. Анна принадлежала к многочисленной семье Бекю, которая занимала привилегированное положение в престижной сфере парижской прислуги. Это были не поломойки, драившие полы и выносившие хозяйские горшки, и не конюхи, вычищавшие навоз из стойл конюшни, а люди, хорошо знавшие свое ремесло: повара, кондитеры, горничные, камердинеры. И все они отличались исключительно пригожей внешностью.

Красота Жанны проявилась еще в детском возрасте. Со временем ее мать перебралась поближе к родне в Париж, где вышла замуж. Восхищенный прелестной девочкой состоятельный работодатель матери (Анна служила поварихой у его любовницы-актрисы) оплатил ее обучение в монастыре Св. Ора. За девять лет, проведенных там, Жанна приобрела искреннюю приверженность к религии, которая научила ее смирению, покорности воле Божьей, любви к ближнему и бескорыстию. В чем нельзя было упрекнуть ее впоследствии, так это в высокомерии и презрению к людям ниже ее по положению.

Ее также обучили письму, причем орфография и грамматика в ее письмах ничуть не уступают посланиям, выходившим из-под пера дам, блиставших в роли хозяек литературных салонов, стиль же исполнен чувства собственного достоинства. Монастырь привил ей любовь к чтению, причем ее любимым автором стал Шекспир. Она также выучилась играть на арфе и охотно рисовала, что развило у нее безупречный вкус. Позднее, работая в модном магазине, Жанна подружилась с дочерью владельца, они вместе брали уроки рисования. Эта подруга Жанны впоследствии под фамилией Лабий-Гюйяр (1749–1809) приобрела европейскую славу портретистки и получала заказы на изображение членов королевской семьи.

После девяти лет обучения в монастыре красота девушки расцвела, и встал вопрос о приобретении профессии. Сначала Жанна постигала тонкости парикмахерского дела у куафера, с которым у нее случился роман, затем поработала в модном магазине и далее компаньонкой у знатной дамы, где соблазнила ее сыновей и на свою беду привлекла нездоровое внимание невестки. Мужчины роем вились вокруг красавицы. Вот что писал о ней граф д’Эспеншаль, несколько раз повстречавшей ее на балу в Опере: «Я никогда в своей жизни не видел ничего более прелестного, чем сие небесное создание. Она — воплощенная богиня Геба. Она — одна из трех граций, совершенная во всех отношениях».

Падение Жанны было неизбежным — она уже привыкла пользоваться дорогими вещами, деньги на которые заработать честным трудом не представлялось возможным. Но вскоре девица попала в руки прожженного авантюриста, распутника и картежника, гасконца из старинного провинциального дворянского рода Жана Дюбарри, известного в обществе под прозвищем Прощелыга. Тот сразу же оценил потенциал красавицы, сочтя ее «лакомым кусочком» для короля.

Дюбарри в свое время окончил юридический факультет в университете Тулузы, но покинул провинцию, оставив там жену с сыном и предпочтя зарабатывать легкие деньги игрой в карты и сводничеством в Париже. Жанна была не единственной его жертвой, но наиболее ценным приобретением. Поставляя красивых женщин парижской знати, Дюбарри перезнакомился со многими вельможами, такими как герцоги де Дюра и де Фронсак, друг короля и его первый камергер, герцог де Ришелье. Он поселил Жанну в роскошно обставленной квартире (сводник был не лишен художественного вкуса и даже коллекционировал картины старых голландских мастеров), вывозил ее в театры и на различные празднества, по городу она разъезжала исключительно в карете.

Естественно, все это оплачивалось в основном из заработков самой Жанны, которая обслуживала только вельмож и крупных финансистов. Например, герцог де Ришелье платил ей за каждую встречу по пятьдесят золотых. Никто и не думал торговаться, ибо ее красота поражала даже видавших виды аристократов, а сохранившиеся «остатки природной пылкости» придавали утехам с этой ожившей богиней пикантно пряный привкус. Отъявленный распутник и тонкий ценитель женской красоты, принц Шарль-Жозеф де Линь, дал ей такую характеристику: «Усладой было лицезреть ее, и восхитительно — поиметь ее». К тому же, благодаря заботам Дюбарри, в ней не было ничего от вульгарности профессиональных «дев веселья». За четыре года общения с сильными мира сего Жанна отшлифовала свои манеры, усовершенствовала жесты и походку, полностью освоила науку ведения светских разговоров, совершенно пустых, но облеченных в изысканную оболочку утонченности с претензией на скрытый глубокий смысл и остроумие.

Однако, Жан Дюбарри не оставлял своей мечты уложить любовницу в постель короля, и в конце концов это ему удалось. Жанна своим профессиональным искусством настолько обольстила Людовика, что тот почувствовал себя молодым и полным сил. Ее мастерство было внове для человека, который не знал иных женщин, кроме малоопытных молоденьких сестер Нель, фригидной маркизы де Помпадур и девственниц из «Оленьего приюта». Недаром, когда Людовик ХV поделился своим восторгом по поводу чар мадам Дюбарри с одним из своих близких друзей, герцогом д’Эн, тот не смог удержаться от смеха:

— Видно, что ваше высочество никогда не бывали в борделе!

Но дело было не в одних профессиональных талантах этой кудесницы. Людовик обрел в ней не только утолительницу его плотских потребностей, но и внимательную подругу, готовую разделить заботы и душевные терзания мучимого различными комплексами старого короля, развлечь его и дать забыть скуку повседневной жизни, страх перед смертью, от которого ему никак не удавалось отделаться. Этой утешительнице надлежало пребывать подле него неотступно, и Людовик решил сделать ее своей официальной любовницей. Но таковой могла стать только аристократка, предпочтительно замужняя. Тогда за дело взялся Прощелыга, который вызвал из Гаскони холостого брата Гийома, отставного капитана, ветерана колониальной службы на острове Сан-Доминго, личность совершенно ущербную.

Для начала Прощелыга подделал кучу документов, начиная с липового свидетельства о рождении Жанны и кончая совершенно фантастическими бумагами о родстве семейства Дюбарри со старинными дворянскими семьями в Провансе и Ирландии, а также герцогами де Бари в Калабрии, т. е. в далекой Италии. 1 сентября 1768 года состоялось венчание Гийома и Жанны, после чего новобрачному было приказано убраться в родную Гасконь и не казать оттуда носу. Карету и портшез Жанны украсил фантастический графский герб, хотя, строго говоря, на титул графини, даже поддельный, она права не имела, ибо вышла замуж за младшего брата Дюбарри.

Генеалогическое ведомство двора, весьма придирчивое в вопросах допуска в придворную среду новичков, прослышав о безумном увлечении короля новой фавориткой, уже поселившейся во дворце в покоях бывшего камердинера Людовика, предпочло закрыть глаза на эту грубо состряпанную подделку. Невзирая на потоки самой грязной клеветы, изливаемые на Жанну дешевыми писаками по заданию и за деньги первого министра, герцога де Шуазёля, король решил представить ее ко двору. После церемонии представления, которой всеми силами пытались помешать блюстители нравственности, графиня Дюбарри полноправно воцарилась во дворце, теперь в ее распоряжение предоставили покои на третьем этаже над так называемыми «малыми кабинетами короля». Ранее они принадлежали Марии-Жозефе Саксонской.

Графиня отделала эти помещения со свойственным ей тонким вкусом и часто устраивала там ужины, приглашая знатных придворных, которым особо благоволил король. Гостям яства подавались на серебряном сервизе, королю и его фаворитке — на художественно сработанной золотой посуде. Надо сказать, что графиня вела себя очень разумно, стараясь оставаться на втором плане и не афишировать свою близость к королю. Она окружила себя обществом его старых друзей, где царила совершенно безраздельно. Талейран ценил ее за то, что она быстро переняла своеобразный выговор и язык Версаля. В этом до самой смерти так и не преуспела маркиза де Помпадур, а потому не смогла заставить аристократов забыть о своем мещанском происхождении. К тому же Жанна выучилась занимательно рассказывать всяческие забавные истории и без труда могла претендовать на звание души любого веселого собрания.

Будучи женщиной сострадательной, графиня, посредством своих ходатайств перед королем по поводу нескольких нашумевших дел, быстро создала себе ореол заступницы униженных и несправедливо осужденных. Что же касается истинной подоплеки неприятия этой женщины в высшем свете, то мадам Дюбарри получила ответ на этот вопрос уже после смерти короля и своего изгнания из Версаля. Она как-то спросила у принцессы де Бово:

— Почему когда-то в Версале все так ненавидели меня?

Та возразила ей:

— Никто не испытывал к вам ненависти, просто каждая хотела оказаться на вашем месте.

Одной из обязанностей официальной фаворитки было покровительство искусствам, чем графиня и занялась с большим рвением. Надо сказать, что она в особенности почитала скульптуру, но знала толк и во всех прочих видах, став щедрой заказчицей для художников и ремесленников, занятых на отделке ее покоев и подаренного ей королем небольшого замка Лувесьен. Тут следует еще упомянуть, что мадам Дюбарри длительное время состояла в переписке с Вольтером, хотя ее ходатайства о разрешении этому возмутителю спокойствия возвратиться во Францию оказались безуспешными. Тем не менее, выдающийся литератор и вольнодумец не упустил возможность польстить фаворитке короля. Вот какое письмо отправил он ей из замка Ферней в Швейцарии после того, как придворный банкир де Лаборд навестил его по просьбе графини и продемонстрировал ему ее портрет. Заметим, что Вольтер заодно не преминул также мимоходом воскурить фимиам и самому Людовику (вдруг тот сменит гнев на милость и позволит вернуться в отечество!):

«Мадам!

Господин де Лаборд сказал мне, что вы приказали от вашего имени расцеловать меня в обе щеки.

Чрезмерен дар ваш — два лобзанья!

Возможно ль мне принять его?

Поклонник дивного созданья

Готов скончаться после одного.

Он показал мне ваш портрет: не гневайтесь, мадам, я взял на себя смелость приложиться к нему двумя поцелуями.

Спешу я сделать подношенье,

Увы, портрету, а не вам:

Оригинала лицезренье

Удел, дарованный богам!».

Графиня совершенно не интересовалась политикой и остерегалась вмешиваться в нее, так что слухи о ее могуществе в этой сфере сильно преувеличены. Здесь стоит процитировать высказывание знаменитого французского политика и оратора, графа де Мирабо (1749–1791) о мадам Дюбарри из его книги «Галерея французских дам». Он с похвалой отозвался об ее умении, в отличие от маркизы де Помпадур, избежать того, чтобы «переселиться из постели своего любовника в его кабинет, именно того, что совершила эта надменная женщина, которая назначала любовниц своему королю, министров — в его совет, генералов — в его армию, прелатов — в церковь, отправляла в застенки любого, позволившего себе опрометчивые высказывания».

Если фаворитка и обращалась к королю с какими-то просьбами по смещению или назначению на должности некоторых особ, то здесь ее влияние на монарха ловко использовали сторонники определенной партии. Примером такой истории является удаление от двора первого министра, герцога де Шуазёля, ее злейшего врага. Надо отдать графине должное, она долго и тщетно старалась примириться с герцогом и впоследствии даже ходатайствовала за облегчение его финансового положения в изгнании.

Основной задачей Жанны было как можно долее сохранить любовь короля, которому она была свято и искренне преданна и не допускала себе ни малейших увлечений на стороне. Примечательно, что она ни разу ни единым словам не обмолвилась об этой связи и не оставила никаких воспоминаний. В остальном же молодая женщина интересовалась исключительно модными туалетами, развлечениями и была большой поклонницей дорогостоящих ювелирных украшений. Их количество и впечатляющий внешний вид хорошо известны. Во времена Великой революции графиню обокрали, и по всему королевству было широко распространено объявление о щедром вознаграждении за возврат украденных драгоценностей с их описанием. Помимо этого, пытаясь купить себе свободу перед казнью, Дюбарри продиктовала перечень ценных вещей, спрятанных в ее замке Лувесьен.

Правда, после смерти короля, будучи отправленной в ссылку и нуждаясь в деньгах для уплаты своих долгов, она продала наиболее роскошные украшения. Полагаю нужным привести здесь описание одного из парадных комплектов ее украшений, потому что, во-первых, схожие носила также Мария-Антуанетта, а во-вторых, подобные украшения характерны только для придворных туалетов ХVIII века; потом они просто вышли из употребления в связи с изменением моды на парадную одежду.

Восемнадцатый век — эпоха триумфа бриллиантов. Открытие месторождений алмазов в Бразилии, освоение европейскими ювелирами новых способов огранки этих камней позволили им занять более выигрышное положение, оттеснив на задний план излюбленный ранее жемчуг. Королевские семьи и придворные для торжественных случаев украшали на своей персоне бриллиантами все, что только возможно.

Графиня Дюбарри, помимо множества украшений, имела в своем распоряжении роскошный убор для особо торжественных приемов. Он состоял из так называемого «передка» в форме треугольника, направленного острым углом вниз и закрывавшего весь перед корсажа, пояска[7] из четырех частей — две спереди и две сзади, двух эполет в виде бантов на плечах и приспособления под названием «трускё»: шнуров, приподнимавших шлейф тяжелой юбки и образовывавших на ней красивую драпировку. «Передок» был украшен 1013 бриллиантами, поясок сзади — 1054 бриллиантами, поясок спереди и эполеты — 1413 камнями. Поясок мадам Дюбарри пожелала дополнить розой из бриллиантов и, не желая, чтобы обычные булавки для закрепления выделялись на этом туалете вульгарными пятнами, заказала 22 булавки с головками из бриллиантов в ажурной оправе, общей стоимостью десять с половиной тысяч ливров.

К украшенному таким образом платью графиня надевала одну из своих многочисленных парюр, например, из бриллиантов и рубинов: колье с бантом и подвесками, пару серег также с бантом и подвесками и диадему в виде гирлянды цветов. Впоследствии, находясь в ссылке, она была вынуждена продать эти вещи для удовлетворения наиболее срочных требований кредиторов и в доверенности на продажу, выданной ювелиру Оберу, оценила украшения для платья в 450 тысяч ливров, а парюру — в 150 тысяч. Разумеется, далеко не всякая дама могла позволить себе подобную роскошь, драгоценности оказались по карману лишь жене брата короля, графине д’Артуа

Можно представить себе, сколь раздражало присутствие этой особы добродетельных дочерей короля и приверженных им набожных придворных. Естественно, они постарались найти союзника в жене дофина, молоденькой эрцгерцогине, и начали настраивать ее против любовницы отца буквально с первого дня ее появления в лоне королевской семьи. Но готова ли была Мария-Антуанетта постичь все тонкости отношений внутри многочисленной семьи короля, учитывая заодно еще и нескрываемое соперничество с Орлеанской ветвью династии?

Невеста дофина

Мать невесты, императрица Мария-Терезия (1717–1780) из династии Габсбургов, вне всякого сомнения, была выдающейся правительницей, вошедшей в легенду. Дочь Карла VI[8], императора Австрии и Священной Римской империи германской нации, была вынуждена принять бремя короны, когда взошла на престол в возрасте всего 23 лет. Все свое царствование монарх тщетно пытался обзавестись сыном, но в результате остался отцом двух дочерей. Осознав, что корону придется передать дочери, Карл VI издал так называемую Прагматическую санкцию, т. е. узаконение наследника женского пола во владениях Габсбургов. Почти все главы европейских государств согласились подписать этот акт. По смерти отца Марии-Терезии пришлось взвалить на свои плечи тяготы власти, но она была совершенно не готова управлять таким мощным государством, дела которого к тому же обстояли совсем не блестяще.

Сказались последствия участия в двух войнах, потеря некоторых земель; армия, которую начал создавать выдающийся военачальник принц Евгений Савойский, после его смерти была распущена, казна пуста. Как только Мария-Терезия взошла на престол, как получила удар в спину от молодого прусского короля Фридриха II, который счел ее владения легкой добычей и неожиданным броском оккупировал Силезию. К нему присоединились Франция и Бавария, будучи также не прочь поживиться за счет слабой женщины. Началась война за австрийское наследство. Мария-Терезия проявила неожиданное мужество и упорство, явно осознавая, что за ее спиной стоит полтысячелетия господства пращуров, собравших эти земли, которые она ни в коем случае не может потерять. После потери Праги она писала князю Кинскому:

«Все мои войска… скорее будут уничтожены, нежели я уступлю что-то. Наконец наступил критический момент; не щадите сию землю, чтобы сохранить ее. Позаботьтесь о том, чтобы солдат был доволен, а не обездолен… Вы скажете, что я жестока. Сие есть правда; однако же мне ведомо, что все жестокости, каковые я сейчас дозволяю совершить, дабы сохранить сию страну, я возмещу сторицей, когда смогу. Я сделаю сие, но сейчас закрываю свое сердце от сострадания».

Ей удалось отстоять свои земли, а Фридриха II она вовлекла в такие войны, которые, казалось, иногда ставили его на грань поражения. Невзирая на постоянные военные действия, Мария-Терезия провела в государстве нужные реформы в духе просвещенного абсолютизма, сильно укрепившие Австрию. Краткий перечень ее достижений приводится здесь для того, чтобы читатель знал, какими делами вершила эта государыня, которая, — редкий случай! — в 1736 году вышла замуж по любви за герцога Франца-Стефана Лотарингского (1707–1765), с 15-летнего возраста пребывавшего при венском дворе. В течение 29 лет императрица наслаждалась счастливой семейной жизнью, произведя на свет 16 детей — каждые полтора года она рожала по ребенку, но, как только оказывалась в состоянии встать на ноги, тут же принималась за государственные дела. Опять-таки уникальный случай: у монаршей четы была общая спальня с огромным супружеским ложем, на котором они спали вместе до самой кончины Франца-Стефана. Это совершенно не значит, что у привлекательного и обаятельного супруга не было увлечений на стороне. В его владении находился собственный городской дворец под названием Кайзерхаус с укромными тайными входами-выходами. Императрица совершенно справедливо не считала своими достойными соперницами венских мещанок и актрис, будучи готовой закрывать свои глаза на эти незначительные интрижки.

Однако, будучи человеком утонченных вкусов, Франц-Стефан в основном проявлял склонность к светским дамам. Как только супруга замечала это, в ней начинала бушевать дикая ревность, которой она давала выход в бурных сценах — наказывать светских львиц, таких как графиня Коллоредо или жена имперского канцлера Пальфи, никоим образом не представлялось возможным. На склоне лет Франца-Стефана поразила совершенно неудержимая страсть к очень красивой и образованной графине Марии-Вильгельмине фон Ауэрсперг, дочери своего наставника, почти на четверть века моложе Франца-Стефана. Как писал один из современников, «красота ее была столь велика, что никто не осмеливался состязаться с нею, ее любезность столь прельстительна, что никто не мог противостоять ей». Помимо нежных чувств, любовников объединяла страсть к игре в карты, и только муж императрицы был в состоянии удовлетворять столь разорительную склонность. Мария-Терезия была вынуждена терпеть эту соперницу, явно превосходившую ее по всем статьям. Франц-Стефан практически не принимал участия в управлении государством, но проявил большие способности в финансовых вопросах, положив начало созданию крупного состояния династии Габсбургов. Он оставил семье наследство в размере почти 19 миллионов флоринов. Кстати, за Марией-Антуанеттой дали недурное приданое в 400 тысяч флоринов, половина — звонкой монетой, а остальное — драгоценностями.

Казалось бы, у матери, наделенной такими талантами государственного управления и супружеской жизни, нарожавшей детей, предназначенных либо для правления, либо в спутницы жизни монархам, отпрыски должны были быть взращены по образу и подобию этой во всех отношениях выдающейся женщины. Надо сказать, что система воспитания наследников сложилась у Габсбургов еще задолго до появления на свет самой Марии-Терезии. Они придавали большое значение ценностям семейной жизни и обеспечению появления на свет как можно большего числа отпрысков. Детей не баловали и растили в довольно скромных условиях. Конечно, в первую очередь упор делался на воспитание истинных католиков, но не столь ревностных, как в Испании с ее кострами инквизиции. В результате идеального католического государства так и не было создано. Уже под конец существования так называемой «лоскутной» империи в ней вполне мирно сосуществовали самые разные вероисповедания. Религиозное воспитание также предполагало воспитание стойких нравственных устоев, в частности, чувства долга, милосердия и любви к ближнему.

Детей, как правило, приучали к труду, и каждый отпрыск был обязан культивировать какое-нибудь любимое занятие. С возрастом и расширением возможностей это занятие зачастую превращалось в настоящее увлечение, положившее начало многим великолепным коллекциям, как художественным, так и различным естественнонаучным, собранными Габсбургами и размещенными ныне в музеях Вены. К этой же области следует отнести увлечение ботаникой и зоологией: отсюда восхитительные парки, оранжереи и зоопарки с редкими зверями при многих замках членов династии.

Наследников мужского пола в обязательном порядке обучали военному делу и наукам, девочек — рукоделию и изящным искусствам. Обязательным было обучение языкам, при этом Габсбурги, как правило, были полиглотами. Последний император практически знал не только основные европейские языки, но и менее распространенные языки подданных своего государства. Внучатая племянница Марии-Антуанетты, эрцгерцогиня Мария-Луиза, помимо нескольких европейских владела турецким языком, хотя с Оттоманской империей отношения были чрезвычайно сложными. Габсбурги всегда были меценатами, что предполагало более чем близкое знакомство со всеми видами искусства.

Естественно, у великой императрицы времени для управления воспитанием детей не оставалось, и она возложила всю ответственность на целый отряд гувернеров и наставников, которым вменялось держать детей в строгости и вести обучение согласно программе, составленной венценосной матерью. Преподавались история, рисование, правописание, устройство государства, немного математики и иностранные языки. Помимо этого уделялось внимание танцам и участию в любительских театральных постановках. Время от времени мать устраивала строгие проверки.

Система работала со старшими детьми, но когда дело дошло до самых младших, Антонии и Максимиллиана, отлично отлаженная машина начала давать сбои. Старшие дети приноровились брать под свое покровительство младших, изобретая всяческие уловки, чтобы обманывать воспитателей. Антонию взяла под свое крылышко Мария-Каролина, которая была старше ее всего на три года, но испытывала к этой живой кукле истинно материнские чувства. Старшие отпрыски выполняли карандашом задания за младших, а те с помощью пера обводили написанное чернилами. В результате Антония не знала почти ничего, читала запинаясь, плохо говорила по-французски и по-немецки[9], лепетала нечто невразумительное по-итальянски. Она совершенно не умела вести себя, сохранив детскую непосредственность, невзирая на подростковый возраст, говорила невпопад все, что взбредет в ее пустую головку.

Мария-Терезия срочно принялась за подготовку будущей королевы Франции, в первую очередь изолировав ее от растлевающего покровительства старшей сестры, тем более, что Марии-Каролине предстояло отправиться в Неаполитанское королевство к жениху, королю Фердинанду IV. В подборе наставников императрица пунктуально следовала рекомендациям первого министра Франции, герцога де Шуазёля. Обучение танцам и умению держаться не представляло особого труда, ибо в Вене в период с 1767 по 1774 год работал знаменитый балетмейстер Жан-Жорж Новер (1727–1810). Именно его урокам Мария-Антуанетта обязана своей неподражаемой походкой, которую можно было сравнить с парением богини над грешной землей. В этом отношении она была явно одарена, что впоследствии позволило ей блистать на паркетах и в Зеркальной галерее Версаля. С музыкой дело обстояло много хуже, невзирая на наставления знаменитого композитора Христофа- Виллибальда Глюка (1714-87). Музыкантшей она была никудышней, опять-таки, вследствие полного отсутствия усидчивости и стойкого интереса к предмету.

Что касается французского языка, то царственная мать собралась было нанять двух французских актеров из работавшей в то время в Вене труппы для обучения дочери правильному произношению и пению. Де Шуазёль с гневом отверг это намерение, ибо будущей королеве не пристало брать уроки у лицедеев, существ безнравственных и погрязших в грехах. В Вену был отправлен 33-летний аббат де Вермон, человек «простой, скромный и образованный», доктор наук Сорбонны, библиотекарь Коллежа четырех наций. Ему надлежало не только вложить в принцессу знание языка, близкое к совершенству, но и обучить ее начаткам литературы, истории и придворных обычаев ее будущей родины. Естественно, этот книжный червь не обладал никакими педагогическими навыками, хотя сумел быстро завоевать привязанность своей высокородной ученицы.

Антония натуральным образом восставала, когда от нее требовалось сделать хоть какое-то усилие по приобретению знаний. Она была совершенно неспособна сосредоточиться на чем-то хотя бы на пять минут. Во время объяснений ее мысли витали где угодно, но только не в классной комнате. Наставник убил шесть недель на изложение основ изящной словесности, но время оказалось потраченным впустую, ибо девчушка оказалась не в состоянии дать углубленный ответ по темам, которые уже были буквальным образом разжеваны ей. «Некоторая леность и большое легкомыслие» ученицы становились непреодолимой преградой на пути попыток вложить хоть какие-то знания в эту беспечную головку.

Девочка была способна воспринимать что-то лишь тогда, когда материал подавался в форме развлечения (вот откуда, оказывается, растут ноги этого замечательного педагогического приема ХХI века!). Но Антония настолько очаровала аббата своей неподдельной веселостью, что он был готов простить ей столь пренебрежительное отношение к учебе. Вермон старался как можно более обтекаемо изложить матери в своих отчетах весьма скромные успехи ученицы, заодно восхваляя ее природные способности. Ему удалось довольно успешно научить ее болтать по-французски, основополагающий момент успеха в парижских салонах и при дворе. Известно, что именно плохое знание языка и неумение вести светскую беседу было чуть ли не главным недостатком супруги Людовика ХIV, испанки Марии-Терезии, и обусловило ее исключительную непопулярность.

Когда дело дошло до чтения, принцесса буквально восстала, и аббату пришлось отступить. Он кое-как умудрился вложить в нее самые поверхностные знания по литературе, на том дело и кончилось. Что касается истории Франции, то Вермон кое-как просветил свою ученицу, пользуясь анекдотами, связанными в основном с последними королями и самыми знатными семьями, не вдаваясь в тонкости отношений между ними, — вещь немаловажная для познания тонкостей жизни двора. О политике и речи и не шло, тем более, что, перескакивая с одной мысли на другую, Антония была совершенно неспособна смотреть на какую-то проблему в целом и делать выводы. Неприученная к методичной работе и дисциплине, девчушка оказалась весьма невежественной.

Осознание этого точило душу матери, и она напоследок стремилась напичкать дочь советами и инструкциями. Должным образом обвенчанная по доверенности в Вене, Антония отправилась в Париж, вооруженная «Инструкциями для моих детей, как для духовной, так и для светской жизни», составленными ее покойным отцом, и «Регламентом для всех месяцев» касательно ее религиозных обязанностей: молитва утром и вечером, ежедневное посещение церковной службы, плюс обедни и вечерни по воскресениям, сосредоточенная манера поведения в церкви, выполнение всех религиозных обрядов каждые шесть недель. По утрам надлежало уделять по четверть часа чтению духовной литературы и отчитываться по содержанию перед матерью.

К этому прилагалась еще инструкция по частной жизни: «Не говорите о семейной жизни здесь [в Вене], отвечайте всем с учтивостью и достоинством, не проявляйте любопытства» и т. п. Мария-Терезия не стала проводить для Антонии ритуал, обязательный для выдаваемых за границу принцесс: посещение крипты в монастыре капуцинов, где с ХVII века в простых гробах хоронили их предков из династии Габсбургов[10]. Дело в том, что Мария-Иозефа, невеста короля Неаполитанского, после посещения склепа вскоре заболела оспой и скончалась, так что вместо нее в Италию отбыла Мария-Каролина. Потому императрица сочла такое посещение дурным предзнаменованием и решила обойти данный ритуал. Она отправила дочь на Святой неделе в монастырь, где днем с ней занимался аббат де Вермон, а по ночам мать лично вела с ней душеспасительные беседы о нравственном поведении.

Беспечность и легкомысленность Антонии были настолько очевидны, что императрица не находила себе покоя и, провожая дочь во Францию, вручила ей письмо для Людовика ХV:

«Сударь, брат мой, вот моя дщерь, но, скорее, дщерь вашего величества, которая будет иметь счастье передать вам сие послание; теряя столь дорогое дитя, я обретаю все мое утешение в том, что доверяю ее лучшему и нежнейшему из отцов. Соблаговолите направлять ее и повелевать ею; она исполнена наилучших желаний; но при ее возрасте я осмеливаюсь просить вас выказывать снисходительность в отношении какой-либо легкомысленности; ее желание заключается в готовности заслужить всеми своими действиями вашу доброту. Я еще раз рекомендую ее вам как самый нежный залог, каковой столь счастливо существует между нашими государствами и домами…».

За границей отечества

21 апреля 1770 года состоялся отъезд, и кортеж из множества карет и повозок, груженых приданым и всеми вещами, необходимыми для двухнедельного путешествия, влекомых 376 лошадьми, потянулся по дорогам Германии. На островке посреди пограничного Рейна, в специально построенном павильоне, состоялась передача невесты на новую родину: ее раздели донага и облачили с головы до пят в одежду французского производства. Заодно она рассталась со своей австрийской свитой; отныне ее будут окружать только французы. Это было символическое отречение от прошлой жизни, сродни принесения клятвы верности новой родине. Кстати, согласно неписаным правилам, предполагалось, что выдаваемые замуж за границу принцессы уезжают навсегда и никогда более не вернутся в отечество.

Павильон строили в спешном порядке, и, чтобы прикрыть дощатые стены, их завесили драгоценными гобеленами из дворца местного архиепископа. По-видимому, никто не додумался обратить внимание на сюжет этих гобеленов, где изображались заключительные эпизоды из древнегреческого мифа о золотом руне и добывших его аргонавтах во главе с Ясоном. Известно, что герой смог овладеть золотым руном лишь с помощью дочери местного царя Медеи, искусной колдуньи. После возвращения из путешествия Ясон и Медея поселились в Коринфе, где у них родились дети. Но Ясон решил оставить Медею и жениться на дочери царя Креонта, Креусе. Разгневанная Медея послала Креусе свадебный наряд, пропитанный ядовитой кровью кентавра Несса. Гобелены в павильоне по обе стороны кресла, на котором восседала невеста дофина, с одной стороны изображали ужасную смерть Креусы, корчившуюся в своем свадебном наряде в страшных муках, на другом — Медею, убившую своих детей и возносившуюся на небо в огненной колеснице, запряженной драконами.

В помещение перед прибытием туда невесты за небольшую мзду, уплаченную охранникам, проникли несколько немецких студентов. Один из них, будущий европейский гений Иоганн-Вольфганг Гете, возмутился, что для встречи юной королевы выбрали изображение «едва ли не самой омерзительной свадьбы, о которой поведала нам история! … картины сии воздействуют на разум и чувства… они порождают предчувствия». Это была отнюдь не первая дурная примета, которая сопровождала это бракосочетание.

После передачи невесты Мария-Антония, теперь уже на французский манер Мария-Антуанетта, въехала на землю своего будущего королевства, в город Страсбург, откуда ее путешествие превратилось в сплошной триумф. Один из отцов города начал было свое приветствие на немецком языке, но она живо прервала его восклицанием:

— Ни слова по-немецки, сударь, с сегодняшнего дня я внимаю только французской речи! — разумеется, с барышней хорошо поработали придворные: именно такие слова много лет назад произнесла невестка Людовика ХIV, Мария-Анна Баварская.

В торжественной церковной службе в Страсбурге перед отъездом никто не усмотрел дурной приметы, ее присутствие выяснилось лишь пятнадцатью годами позже. Престарелый архиепископ занемог и возложил эту почетную миссию на своего помощника и племянника, принца Луи де Рогана. По-светски элегантный в своем фиолетовом облачении, слишком изящный для священнослужителя, коадъютор обратился к принцессе с речью, выдержанной в лучших традициях версальской лести:

— Вы прибыли, мадам, дабы явить посредь нас живой образ сей досточтимой императрицы, с давних пор составляющей восхищение Европы, каковым он останется и для потомков. Сие есть дух Марии-Терезии, каковой вознамеривается соединиться в браке с духом Бурбонов. Столь прекрасный союз должен знаменовать пришествие дней золотого века…

Минут годы, принц Луи де Роган, теперь уже кардинал, будет втянут в позорную аферу с уникальным бриллиантовым колье, станет смертельным врагом королевы, и осенявшая ее крестным знамением холеная рука с аметистовым перстнем запятнает ее честь.

Тут следует отметить, что подавляющая часть французского двора была не в восторге от союза с австрияками — от усвоенной с молоком матери враждебности к этой нации было не так просто отказаться. После подписания в 1756 году союзного договора между Австрией и Францией, довольная творением рук своих маркиза де Помпадур заказала резчику по камню Жаку Гею[11] овальную камею из двухслойного сине-голубого сардоникса. Умелец изобразил двух женщин в античных одеяниях — аллегорические фигуры Австрии и Франции, соединившие руки в дружеском рукопожатии над алтарем, на котором пылает священный огонь. Рядом с каждой фигурой располагался щит с национальными символами соответствующих стран.

Задававшая тон в моде при дворе маркиза приказала вставить камею в браслет, украшавший ее прелестную ручку, и решила, что на сем ее деяния увенчаны достойным изысканным образом. Но вследствие этого союза Франция оказалась втянута в Семилетнюю войну, жестокую и разрушительную, поглотившую массу денег, по причине чего пришлось повышать налоги. Это вызвало брожение в народе и сплочение противников союза при дворе. Во главе этой партии стояли три Мадам — дочери короля Аделаида, Виктуар и Софи. Нелишне упомянуть, что покойный отец жениха был непримиримым противником союза с Австрией, а его жена Мария-Жозефа Саксонская, разделявшая этот взгляд, замышляла сосватать сыну Луи-Огюстену одну из своих племянниц.

В Компьенском лесу состоялась встреча принцессы с королем и будущим мужем. Марию-Антуанетту ожидали с любопытством, ибо всем хотелось увидеть суженую дофина. Портрет эрцгерцогини, написанный в Вене срочно откомандированным художником Дюкре, мало соответствовал реальной действительности, ибо сего виртуоза кисти постоянно терзала своими придирками императрица, недовольная его работой. Людовику ХV, знавшему толк в молодых девицах, портрет сначала понравился, но потом его разобрало сомнение, не слишком ли толста принцесса для своего возраста. Когда из Страсбурга вернулся его секретарь, обязанностью которого было зачитать брачный контракт при передаче невесты, он подверг его дотошному допросу:

— Как вы нашли мадам дофину? У нее есть грудь?

Смущенный секретарь промямлил, что у нее очаровательное лицо и очень красивые глаза.

— Но я говорю не о сем, я спрашиваю, есть ли у нее грудь?

— Государь, я не взял на себя смелость опустить мой взгляд в этом направлении.

— Вы — простофиля, — рассмеялся король, — сие есть первый предмет, на который стоит смотреть у женщин.

Тут будет уместно упомянуть, что, по свидетельству современников, красота груди мадам Дюбарри, не стесняемой корсетом, «заставляла умолкнуть самых строгих критиков».

Однако при первой встрече будущая невестка произвела на Людовика ХV самое благоприятное впечатление. Она выпорхнула из кареты, подбежала к королю и бросилась к его ногам, дабы преклонить колени и поцеловать ему руку. Людовик не позволил принцессе окончательно опуститься на колени, обнял ее и представил своему внуку. Все движения и жесты Марии-Антуанетты, многократно тщательно отрепетированные, выглядели столь естественно и грациозно, что король остался весьма доволен. Дофин Людовик-Огюст, невысокий неуклюжий юноша, тогда еще худощавый, с льняными волосами и близорукими бледно-голубыми, словно выцветшими глазами, равнодушно скользнул губами по ее щеке.

Придворные тут же решили, что невеста очаровательна, хотя по канонам того времени вовсе не красива. Волосы этой блондинки слегка отдавали рыжинкой, которая под пудрой давала розоватый оттенок. Бледно-голубые глаза были несколько навыкате, овал лица с большим выпуклым лбом — откровенно длинноват, нос не мог похвастаться изяществом, а массивная нижняя губа явно унаследовала характерную черту Габсбургов[12]. Но кожа у нее была прекрасная, белая, с перламутровым отливом, ее не портили несколько легких следов от перенесенной в детстве оспы. Пленяла подвижность девушки, она расточала чарующие улыбки, посадка головы на длинной шее была королевской, походка воздушной. К радости короля, она не была толстой и обладала фигурой девочки-подростка.

Вхождение в королевскую семью

На следующий день вечером блестящее собрание прибыло в замок Мюэтт на краю Булонского леса, где надлежало переночевать. На столе Мария-Антуанетта обнаружила подарок: роскошную парюру с бриллиантами, причем в браслет был вделан портрет короля. Она немедленно надела его вместо своего — об этом ее также предупредили. Именно здесь ей были представлены младшие братья дофина, Луи-Станислас, граф Прованский и Шарль-Филипп, граф д’Артуа.

Вечером состоялся ужин, на котором невеста, возможно, не обратила внимания на необычное возбуждение вокруг нее, ибо по-прежнему считала его причиной самое себя. Она любезно ответила на приветствие чрезвычайно красивой молодой женщины в белом платье, обильно украшенном бриллиантами, имени которой не разобрала. Когда эта особа уселась в конце стола, присутствующие буквально замерли от возмущения. И было от чего: король воспользовался присутствием неосведомленной дофины, которое делало невозможным любое возмущение окружающих, чтобы навязать придворной знати присутствие своей новой фаворитки. Когда Людовик увидел, что девушка не сводит глаз с улыбающегося лица графини Дюбарри, он наклонился к ней и спросил:

— Как вы находите эту даму?

— Очаровательной, — искренне ответила Мария-Антуанетта. Но она почувствовала какой-то подвох и, снедаемая детским любопытством, наклонившись к своей статс-даме, графине де Ноай, спросила ее, каково положение этой особы при дворе. Опытная графиня лишь на минуту замешкалась и выпалила:

— Каковы ее обязанности? Развлекать короля!

— В таком случае я объявляю себя ее соперницей! — задорно провозгласила Мария-Антуанетта. Ее не сочли нужным предупредить об истинном нравственном облике монарха, которого ей надлежало почитать как деда, являющего собой средоточие всех добродетелей. Но в тот момент король, в полном восторге от того, что ввел в общество свою возлюбленную, был признателен будущей невестке. Ответные письма Людовика ХV императрице были исполнены величайшего удовлетворения. Однако более внимательный наблюдатель понял бы, что эта полудевочка-полубарышня не позволит ни одной другой женщине оспаривать свое первое место при дворе.

На следующий день, 16 мая, состоялось венчание в Версале, в капелле Людовика ХIV. Молодая была восхитительна в платье из белой парчи с огромными панье, от чего выглядела еще более хрупкой и трогательной. Жених буквально сиял в золотом костюме, украшенном бриллиантами, причем «с поразительно богатыми пуговицами, каждая из цельного камня» и с лентой ордена Святого Духа, наискось пересекавшей его грудь. После завершения обряда присутствующие расписались в книге регистрации бракосочетаний прихода Нотр-Дам, к которому был приписан версальский замок. Рука новобрачной явно дрожала, ибо после своих четырех имен «Мария Антуанетта Иозефа Анна» она поставила огромную кляксу — уже тогда это сочли дурным предзнаменованием.

Вечером состоялся парадный ужин в исключительно узком кругу — семья короля и принцы крови, всего 21 человек. Тогда как новобрачная, как принято выражаться, лишь слегка клевала крохи от подаваемых блюд, ее муж уплетал за обе щеки изрядные порции праздничных яств. Дед, не без тайной усмешки, заметил ему:

— Не набивайте желудок дополна для сегодняшней ночи! — на что получил недоуменный ответ:

— Отчего же? Мне всегда спится лучше после плотного ужина.

По окончании трапезы молодых отвели в спальню новобрачного, архиепископ благословил ложе и, после протокольного надевания сорочек, уложили и задернули тяжелый полог. На другой день двор не дал никакого сообщения.

16 мая молодой Людовик-Огюст отметил в своей записной книжке:

«Мое бракосочетание. Покои в Галерее. Королевский праздник в оперном зале».

Запись от 17 мая содержит лишь одно слово:

«Ничего».

Однако надо иметь ввиду, что молодой человек имел привычку кратко заносить в книжку только события дня, не сопровождая их никаким выражением чувств. Так. 13 марта 1767 года он просто отметил:

«Кончина моей матери в восемь часов вечера».

Причем это событие в свое время глубоко потрясло его. Историки тщательно изучили записные книжки Людовика-Огюста, сравнив их с официальной регистрацией действий сначала дофина, а затем короля, и пришли к выводу: «ничего» означает, что в указанный день он не принимал участия в своей любимой забаве — выезде на охоту. К сексуальной жизни Людовика-Огюста это слово не имело никакого отношения.

Торжества, окропленные кровью

Празднества продолжались. В специально построенном для такого случая оперном зале, оборудованном по последнему слову техники, состоялось представление оперы Люлли «Персей», которую по причине наводимой ею скуки урезали на целый акт. В финале, для ознаменования торжественности события, символ имперской власти, орел, спускался с небес, чтобы зажечь священный огонь на алтаре Гименея. На следующий день состоялся выезд двора на охоту. Потом был дан костюмированный бал, который новобрачные открыли менуэтом, и, хотя дофина несколько не попадала в такт, все отметили ее грацию, легкость и гибкость.

Далее гостей поразили фейерверком, отмененным в день венчания из-за проливного дождя. Мастера превзошли самих себя. В небе загорелся герб Франции и вензель из переплетенных имен новобрачных. Финал огненной забавы ознаменовался выпуском 20 000 зарядов — такого даже видавшим виды придворным доселе не довелось наблюдать. Далее зажглась иллюминация парков Версаля, оркестры, спрятанные в боскетах, заиграли танцевальные мелодии. На канале засветились разноцветными огнями лодки. Посетители парка без удержу веселились всю ночь. Дофина наблюдала за этим ошеломляющим зрелищем с большого балкона дворца, стоя подле деда, и ей страх как захотелось присоединиться к праздничному гулянию. Однако король удержал ее: дофине не подобало смешиваться с толпой. Мария-Антуанетта была так расстроена, что еле сдержала слезы. Именно тогда она начала чувствовать стеснительные ограничения своего положения.

21 мая состоялся маскарад. Дофина не надела маску, только легкое домино, и с час сновала по залам, где вовсю кипело веселье. Но только она, так сказать, вкусила от этого развлечения, как ее отправили спать. Далее последовали театральные представления, весьма понравившиеся ей. Но постепенно промежутки между увеселениями становились все длиннее. 30 мая был дан заключительный аккорд: народное празднование в Париже на площади Людовика ХV (ныне площадь Согласия) с фонтанами вина, угощением, танцевальными площадками и иллюминацией. Часть придворной знати наблюдала за праздником из окон окружавших площадь зданий. Ни король, ни дофин не изъявили желания поехать в Париж. Мария-Антуанетта настаивала, и ее допустили туда в обществе трех теток мужа: новобрачной было дозволено после окончания фейерверка прокатиться по улицам в карете. Дамы выехали в столицу, но по прибытии туда оказалось, что посетить площадь невозможно из-за произошедшей там катастрофы.

Дело в том, что о ту пору площадь представляла собой большую строительную площадку. На ней уже были сооружены два павильона, для дренажа их окружили рвами, через которые перекинули легкие мостки. По окончании фейерверка произошла давка, возможно также, что начался пожар. По официальным сообщениям погибло 132 человека, которых похоронили на близлежащем кладбище церкви Мадлен. Дофин и дофина пожертвовали в помощь пострадавшим свое месячное содержание. Многие вновь увидели в этом событии дурное предзнаменование. Никто и не подозревал, что почти полвека спустя на этой же площади, переименованной в площадь Революции, Мария-Антуанетта будет казнена, а ее труп — брошен в общую могилу жертв празднества по случаю ее свадьбы.

Кое-кто из наиболее суеверных особ выразил мнение, что свадьбу не стоило устраивать в мае, хотя во французском языке название месяца и глагол «маяться» не созвучны. Но знатоки истории припомнили, что в мае 1625 с большой помпой было отпраздновано венчание сестры королевы Людовика ХIII, принцессы Генриэтты-Марии, с королем Англии Карлом I. Как известно, впоследствии в Англии разразилась гражданская война, король был казнен, а его супруге и детям предстояло провести полтора десятилетия до реставрации монархии в изгнании. Опять-таки, никто не мог предположить, что Марию-Антуанетту ожидает еще более страшная судьба. Но уже последствия свадьбы дофина прозвучали печальным звонком, который никто не услышал: роскошные празднества обошлись в кругленькую сумму, возмещать которую было нечем. Накануне Великой французской революции эти долги так и оставались неоплаченными.

Пленница Версаля

Итак, празднества закончились, и начались унылые будни, которые дофине предстояло проживать в строгом соответствии с этикетом Версаля[13]. Следует учесть, что вследствие отсутствия королевы-свекрови Мария-Антуанетта, собственно говоря, стала первой дамой Франции. На самом деле французские монархи являли собой рабов жесткого этикета, определенного еще Людовиком ХIV. Жизнь во дворце, вмещавшем в себя более трех тысяч придворных и челяди, была расписана согласно строгому ритуалу, и все в жизни придворного — карьера, удача, изгнание от двора, — зависело от его способности к этому церемониалу приспособиться. Главные герои сего сложного представления, члены королевской семьи, были вынуждены постоянно исполнять предписанные им роли и ни на йоту не отступать от них. При венском дворе этикет не был столь строгим, и не привыкшая к ограничениям Мария-Антуанетта всячески старалась отделаться от них. Поэтому она смертельно возненавидела свою статс-даму, графиню де Ноай, которая всячески старалась ввести ее поведение в рамки правил. Вот как описывала свой день в письме к матери сама дофина:

«Я поднимаюсь в десять или девять часов, одевшись, творю утреннюю молитву, затем завтракаю и иду к моим тетушкам, где обычно нахожу короля. Сие длится до половины одиннадцатого; затем в одиннадцать часов меня причесывают. В полдень вновь призывают войти мой штат и всех прочих, т. е. кроме людей неблагородных. Я румянюсь и мою руки перед всеми, затем мужчины выходят, а женщины остаются, и я одеваюсь перед ними. В полдень церковная служба; если король в Версале, я с ним и моим мужем и тетушками иду к службе; если король отсутствует, иду одна с дофином, но всегда в тот же самый час. После службы мы обедаем вдвоем в присутствии придворных, но трапеза кончается в половине второго, потому что мы оба едим очень быстро. Оттуда иду к дофину, если он занят, я возвращаюсь к себе, читаю, пишу или работаю, потому что шью жилет для короля, который не продвигается, но надеюсь, что с помощью Божией он будет закончен через несколько лет. В три часа я вновь иду к своим тетушкам, куда в этот же час приходит король; в четыре часа ко мне является аббат, в пять часов каждодневно учитель игры на клавесине или пения, урок длится до шести часов. В полседьмого я почти ежедневно иду к моим тетушкам, когда не выхожу на прогулку; надобно знать, что мой муж почти всегда посещает со мной тетушек. С семи часов до девяти длится игра в карты[14], но, когда погода хорошая, я ухожу гулять, и тогда играют не у меня, а у тетушек. В девять часов мы ужинаем, и, когда короля нет, мои тетушки приходят ужинать ко мне, но, когда король есть, мы идем ужинать к ним, посещаем короля, который обычно приходит без четверти одиннадцать, но, ожидая его, я обычно укладываюсь на большое канапе и сплю до прихода короля, когда же его нет, мы идем ложиться спать в одиннадцать часов».

Сюда следует отнести немаловажный момент: выбор туалетов на целый день. Утром при пробуждении гардеробмейстер дофины протягивала первой камер-фрау книжку с образцами туалетов, снабженную подушечкой с булавками. Туда была включена дюжина платьев по сезону, среди которых Марии-Антуанетте надлежало каждый раз сделать выбор в трех различных категориях. Утро — придворное платье, после полудня — дезабилье и для вечера — нарядное платье для ужина и игры в карты. На выбор предлагались всего тридцать шесть тщательно выбранных туалетов для всех пунктов распорядка дня. Дофина помечала булавкой те, в которые желала облачиться.

Статс-дама дофины, мадам де Ноай, всю свою жизнь провела при дворе, и для нее правила этикета являлись чем-то совершенно непререкаемым и не подлежащим обсуждению. Стремясь привить уважение к ним своей подопечной, она руководствовалась наилучшими намерениями, но делала это жестко и неуклюже, отчего заслужила ненависть дофины и кличку «мадам Этикет». Но Мария-Антуанетта вела себя подобно маленькому ребенку, отказываясь чистить зубы и носить корсет. Она даже прибегала к детской лжи, утверждая в письмах матери, что во Франции никто не носит эти приспособления из ткани, укрепленной китовым усом, сковывающие фигуру от бедер до плеч. В конце концов дофина была вынуждена сдаться; именно корсету она впоследствии была обязана своей осиной талией и прямой спиной. Парадоксально, но в конце своего жизненного пути Мария-Антуанетта не захочет отказываться от этих оков.

В подростке постепенно накапливалось раздражение против неумолимых требований версальского этикета. К нему добавлялась досада от непрекращавшейся опеки матери, выражавшейся теперь в потоке писем, на которые дофине надлежало неукоснительно и очень подробно отвечать. Содержание этих посланий должно было быть известно только дочери и матери, отсюда их пересылка доверялась исключительно специальным курьерам, двигавшимся окольным путем через Брюссель, который тогда находился в Австрийских Нидерландах. По прочтении письма надлежало либо сжечь, либо порвать. Прежде всего они были полны чисто практических советов:

«…не ездите верхом, сие мешает вынашивать детей и приводит, в конце концов, к порче цвета лица…, носите ваш корсет на китовом усе…, вы слишком неряшливы, даже относительно чистки зубов и опрятности ваших ногтей…, то, что вы делаете, всего лишь прихоти, вы упорствуете, настаивая на своем, и становитесь предметом высмеивания для общества…, выказывайте себя ласковой с вашим мужем, удвойте нежность…».

Но Мария-Терезия не ограничивалась чисто практическими советами и настаивала, что в среде фривольных и ветреных французов ее дочь должна подавать пример и демонстрировать непоколебимые германские ценности:«Не усваивайте французскую легкомысленность, оставайтесь законченной немкой и гордитесь быть ею…».

Императрица полагала, что ее дочь должна продемонстрировать поведение истинной королевы в отношении достойной презрения семье Людовика ХV, утратившей чувство долга и не умеющей заставить любить себя.

«Не допускайте никакого выказывания небрежения ни на вашем лице, ни в вашем поведении… По сему единственному предмету не следуйте ни примеру, ни советам сей семьи; именно вы должны задавать тон в Версале; вы в совершенстве преуспели в сем; Господь наградил вас такими талантами, такой кротостью и послушанием, что все должны вас любить; сие есть дар Божий, надобно его сохранить…».

Трудно представить себе, почему императрица считала, что этот подросток будет задавать тон в Версале. Мария-Терезия слишком верила угодливым отчетам австрийского посла в Париже, графа Флоримона де Мерси-Аржанто. Он был профессиональным дипломатом валлонского происхождения на австрийской службе, побывавшим в ранге посла в различным столицах, включая, между прочим, Санкт-Петербург и Варшаву. Граф был отличным исполнителем, следуя каждой букве инструкций министерства иностранных дел. Ему очень нравился Париж, где он проживал в комфортабельном особняке, устраивал весьма популярные приемы и содержал одну из лучших оперных певиц столицы, выступавшую под псевдонимом Розали[15].

Больше всего на свете де Мерси боялся потерять эту превосходную во всех отношениях должность. Отсюда в своих отчетах на нескольких десятках страниц посол всячески превозносил достоинства дофины и то благоприятное впечатление, которое она производила на двор, будто бы пребывавший в полном восторге от нее. Заодно он прозрачно намекал на некоторую туповатость, неповоротливость и заторможенную сообразительность дофина, но уповал на то, что Людовик-Огюст явно будет преображаться в лучшую сторону под влиянием столь замечательной супруги. Во всяком случае, посол был уверен в том, что Мария-Антуанетта уже в скором времени будет вить из него веревки. Де Мерси бесконечно льстил императрице и сообщал то, что ей хотелось услышать. Тем не менее, нельзя сказать, что он ел свой хлеб даром, ибо опутал дофину такой паутиной слежки, которая извещала его о каждом шаге его подопечной. Посол подкупил одну из ее камер-фрау, маркизу де Дюрфор, и двух лакеев, так что, по его собственному выражению,

«к сему прибавляю мои собственные наблюдения, так что нет ни одного часа в течение дня, когда я не был бы в состоянии дать отчет о том, что мадам эрцгерцогиня могла сказать или сделать, или услышать…».

К этому следует добавить отчеты аббата де Вермона. При пересечении границы Мария-Антуанетта была лишена своего окружения при австрийском дворе, но аббат де Вермон был французским подданным, и его пощадили. Архиепископ Парижский счел его недостаточно подготовленным, чтобы отправлять обязанности духовника дофины, однако Мария-Антуанетта, чрезвычайно привязавшаяся к нему, обратилась с мольбой к свекру. Людовик ХV принял соломоново решение: аббата оставили, но в должности чтеца. Поскольку его подопечная упорно отказывалась от чтения книг, де Вермону приходилось читать вслух душеспасительные сочинения и править ее письма к матери.

Переписываться с прочими братьями и сестрами, за исключением поздравлений и соболезнований, Мария-Терезия запретила, опять-таки из опасения перехвата и перлюстрации. Единственно, что выпросила у нее дочь, так это право обмениваться письмами с Марией-Каролиной, супругой короля Неаполя и обеих Сицилий. Опять-таки, корреспонденция должна была направляться не напрямую, а пересылаться через Вену, проходя через руки самой императрицы. Переписка сестер не сохранилась, о чем историки бесконечно сожалеют.

Подозревала ли Мария-Антуанетта о том, что каждый ее шаг становится известен матери? Трудно сказать, но постоянные предостережения императрицы, что за всеми ее шагами следят враги при французском дворе, не давали ей покоя. Она жила в постоянном страхе, что с ее ключей могут быть изготовлены дубликаты, и не расставалась с ними круглые сутки. Это выглядело сильно по-детски, но нет ни малейшего сомнения в том, что враги либо у франко-австрийского союза, либо у самой дофины были.

В 1771 году исчезло обручальное кольцо Марии-Антуанетты, надо полагать, умыкнутое кем-то из прислуги, когда она сняла его, занимаясь своим туалетом. После длительных тщетных поисков, когда даже были подняты плитки паркета, пришлось изготовить новое. Хозяйка не придавала этому особого значения до тех пор, когда после рождения дочери в 1778 году кольцо не было возвращено ей священником парижской церкви Мадлен в сопровождении записки:

«Я получил сие кольцо при условии сохранения тайны исповеди, каковое передаю вашему величеству, со свидетельством, что оно было украдено с намерением наведения порчи, дабы помешать иметь детей».

Невзирая на самый разгар века Просвещения, при дворе еще вовсю процветали суеверия и невежество времен правления Короля-Солнце![16]

Попытки развлечения

Поскольку Мария-Антуанетта упорно отражала все попытки аббата де Вермона углубить свое образование, у нее оставалось много времени, которое она не знала чем занять. По молодости, необразованности и ограниченном знании языка она была не в состоянии задавать тон в обществе, привлекая туда придворных. Большая часть фрейлин ее штата состояла в нем еще со времен Марии Лещинской и Марии-Жозефы Саксонской, т. е. они были на четверть века старше нее и, будучи взращенными рабынями версальского этикета, мало чем отличались от графини де Ноай. Их вполне устраивали сложившиеся обычаи, но для дофины они казались ископаемыми диковинками из коллекции Габсбургов, всегда увлекавшихся покровительством наукам.

Молоденьких фрейлин было всего несколько, и они также жаждали развлечений. Уже тогда обладавшая острым язычком дофина стакнулась с ними и не стеснялась отпускать, будто бы втихую, им на ухо шуточки по поводу всего, «что есть угрюмое и безобразное». Естественно, пожилых дам возмущали эти насмешки в лицо. Как заметил граф де Беллаваль, «она имела несчастье насмехаться над всеми и не сдерживать себя». Людовик ХV дал точные указания мадам де Ноай: «Я нахожу хорошим, что в своем близком кругу мадам дофина выказывает всю свою природную веселость, но на публике, когда у нее собирается общество, надобно выказывать немного более сдержанности в поведении». Особенно широкое поле деятельности предоставлялось молодняку во время балов, которые устраивала по понедельникам графиня де Ноай с целью несколько развлечь дофину. Все танцевали: дофин и его брат, граф Прованский, — весьма тяжеловесно, граф же Артуа блистал изяществом и легкостью в исполнении фигур. Именно во время этих балов дофина сблизилась со своей первой фавориткой, принцессой де Ламбаль.

Не следует забывать, что Мария-Антуанетта выросла в большой и дружной семье. Императрица поощряла совместные игры и участие в любительских театральных постановках, причем следует принимать во внимание, что тогда это подразумевало не только комедию, но и оперу, и балет. Некоторые приближенные Марии-Терезии даже считали (но предпочитали держать эти крамольные мысли при себе), что она перебарщивает, взращивая таким образом безмозглых марионеток. Императрица даже заказала художнику Вайкерту запечатлеть на полотне спектакль, состоявшийся во дворце в январе 1765 года. Эта опера-балет называлась «Сконфуженный Парнас», музыку написал великий Глюк, либретто — выдающийся мастер таких сочинений Метастазио. В ролях парнасских муз выступили Мария-Кристина, Мария-Элизабет, Мария-Амелия и Мария-Каролина, тогда как Мария-Антуанетта вместе с двумя братьями блистала в балете. Принц Леопольд сидел за клавесином. В 1778 году королева упросила мать прислать ей эту картину и повесила ее в столовой Трианона, как напоминание о безоблачном детстве.

Ее тянуло к детям, и она попыталась завязать дружеские отношения с сестрами своего мужа — 12-летней Клотильдой, которая настолько располнела, что заслужила прозвище Мадам-толстуха, и шестилетней Элизабет, очаровательным живым ребенком. Дофину больше привлекала эта живая кукла, но тут возмутилась гувернантка высокородных детей. Она во всеуслышание заявила, что Марии-Антуанетте следует уделять больше внимания старшей девочке, «которую природа обделила своими милостями». Дофину лишний раз оскорбило то, что с ней, первой дамой двора, обращаются как с несмышленым дитятей, заставляя выслушивать нотации. Тогда она занялась тем, что стала играть с детьми прислуги, бегая с ними по полу наперегонки на четвереньках и позволяя им делать все что угодно. В результате милые детки пакостили ей туалеты, ломали мебель и рвали обивку на ней, а также переворачивали в покоях принцессы все вверх тормашками. Эти занятия, недостойные дофины, также пришлось прекратить. Что оставалось ей делать? Наслаждаться обществом трех Мадам-вековух. Тем более, что, поступая таким образом, она следовала советам своей благоразумной матери.

«Сии принцессы исполнены добродетелей и талантов, что составляет счастье для вас; уповаю на то, что вы заслужите их дружбу».

Напоминаем, что до женитьбы дофина роль первой дамы исполняла Мадам Аделаида. Естественно, она ревностно относилась к неразумной девочке, занявшей ее место, и вместе с сестрами принялась воспитывать ее по своему образу и подобию. Мадам пытались ограничить ее кругозор мирком старых дев, являвшим собой средоточие дворцовых сплетен и интриг. Похоже, Мария-Антуанетта поначалу сделала попытку не поддаваться этому насилию, за что Мадам Аделаида немедленно окрестила ее презрительным прозвищем «Австриячка», которое впоследствии успешно перекочевало в народ и заменило королеве имя собственное. Мадам с наслаждением принялись обучать ее искусству мелочных дворцовых козней.

Естественно, первой целью стала ненавистная мадам Дюбарри. Напоминаем, что дети короля так и не примирились с существованием маркизы де Помпадур; Людовик же надеялся, что с внуками все будет обстоять по-иному, и во дворце воцарится теплая семейная атмосфера. Так бы оно и было, если бы не упрямство Марии-Антуанетты. Она испытывала в отношении этой дамы не какие-то нравственные предубеждения, но прежде всего холодную надменность как к женщине намного ниже ее по рождению. В Версале женщина ниже рангом не имела права первой заговорить с вышестоящей. Естественно, ни о какой благожелательной атмосфере во дворце не могло быть и речи, если дофина смотрела на фаворитку как на пустое место.

Подстрекаемая тетушками, Мария-Антуанетта постепенно начала накапливать злобу против фаворитки. Во-первых, она, конечно, понимала, что по красоте и роскоши туалетов та явно опережает ее: дофина же должна быть первой и недостижимой. Во-вторых, в конце 1770 года был отправлен в отставку и изгнание первый министр герцог де Шуазёль, причем это было приписано целиком интригам мадам Дюбарри. Мария-Антуанетта твердо усвоила: своим браком она обязана всецело де Шуазёлю и потому почитала его своим благодетелем. Далее, покорный сын своего отца, Людовик-Огюст, чьим любимым занятием была охота, после ежедневного выезда на это утомительное развлечение неизменно участвовал в легком ужине, который устраивала у себя мадам Дюбарри. Жена неоднократно просила его не появляться там, но он просто отмалчивался и продолжал посещать застолья у фаворитки.

Разумеется, дворцовые доброхоты донесли дофине, что графиня Дюбарри весьма посредственного мнения о достоинствах Марии-Антуанетты, да к тому же еще назвала ее «рыженькой». Все это лишь усиливало враждебность дофины, она начала подчеркнуто игнорировать фаворитку, которая в конце концов пожаловалась королю. Для начала Людовик ХV призвал к себе ее статс-даму, мадам де Ноай. Похвалив во вступлении к беседе достоинства дофины, король высказал сожаление, что Мария-Антуанетта проявляет слишком большую живость и мало сдержанности, позволяет себе чересчур свободно говорить о том, что она видит или «считает, что видит», а также указал, что ее «несколько смелые высказывания могут произвести дурные воздействия в семье». Был поднят также вопрос о досадных советах, которыми её снабжают. Мадам де Ноай отказалась говорить об этом «из уважения к источнику, из которого исходят эти советы». Король признал, что ему хорошо известен этот источник, и «сие ему не нравится».

История попыток примирить фаворитку и дофину длинна и нынешнему читателю кажется выеденной из яйца, но таковыми, по своей сущности, и были по большей части все придворные интриги. Однако здесь еще была косвенно задета и прочность союза между двумя государствами. Мария-Терезия переполошилась, ибо считала, что мадам Дюбарри имеет такое же воздействие на короля, как и мадам де Помпадур. Императрица поняла, откуда исходит зло, и не пощадила тетушек:

«Я их уважаю, я их люблю, но они никогда не умели заставить ни любить себя, ни уважать ни своей семьей, ни обществом, и вы хотите следовать тем же путем… Вы не должны ни считать, ни смотреть на мадам Дюбарри иным образом, нежели как на даму, допущенную ко двору и в общество короля. Вы являете собой его первую подданную, вы обязаны выказывать послушание и подчинение ему; вы должны быть примером для двора, для придворных, что волю вашего повелителя надобно исполнять».

Разумеется, был подключен посол, граф де Мерси, но Мария-Антуанетта упиралась до последнего, ибо считала обращение к фаворитке с несколькими словами признанием своей капитуляции. В конце концов 1 января 1772 года, проходя мимо вереницы дам, дофина остановилась перед мадам Дюбарри и равнодушно произнесла

— Сегодня много людей в Версале, — этого было достаточно, чтобы существование мадам Дюбарри было полностью признано. Король был настолько растроган, что соизволил более чем обычно проявить к дофине свою нежность. Мария-Антуанетта же заявила графу де Мерси недовольным голосом:

— Я последовала вашим советам, вот месье дофин, который засвидетельствует мое поведение. Я заговорила с ней один раз, но на сем решила остановиться, и сия женщина более не услышит моего голоса.

Фаворитка не прекратила дальнейших попыток сблизиться с дофиной, в частности, пыталась соблазнить ее дорогими серьгами из 4 бриллиантов невиданной красоты, оцененными в 700 тысяч ливров. Граф де Ноай показал эти серьги Марии-Антуанетте и сообщил ей, что, если она хочет заполучить их, то будет найдено средство сделать их подарком со стороны короля. Но дофина просто ответила, что у нее достаточно бриллиантов, и она не собирается увеличивать их число.

Сближение с деверями и невестками

Тем временем ситуация в Версале существенно изменилась. Мария-Антуанетта всегда с удовольствием общалась с братьями дофина, но постепенно это общение все больше сближало их. Граф Прованский был более склонен к занятиям наукой и чтению. Он рано располнел, приобретя сахарный диабет, от которого ему было суждено страдать всю жизнь. Граф д’Артуа, напротив, до положенного срока познал все радости жизни, был неунывающим гулякой и франтом, обладавшим тремя сотнями пар обуви и поставившим себе целью менять их каждый день.

Как только молодые люди достигли брачного возраста, их женили, причем невестами были выбраны родные сестры, принцессы Мария-Жозефина (вышла замуж в 1771 году) и Мария-Тереза (замужество в 1773 году) из дома королей Савойских[17]. Это сильно взволновало императрицу Марию-Терезию, которая убоялась изменения политической ориентации Франции. Но ее дочь это ничуть не огорчило, когда она убедилась, что новоприбывшие некрасивы и вряд ли могут составить ей конкуренцию.

Мария-Жозефина отличалась мощным телосложением, настоящей гривой черных волос, сросшимися на переносице густыми черными бровями, хорошо выраженными усиками над верхней губой, от чего пошли слухи, что у нее волосатая грудь. Ее сестра, напротив, смахивала на карлицу и была совершенно невидной особой, с невыразительными глазами, слишком длинным носом и слишком большим ртом.

— Она танцует, отряхиваясь подобно мокрой собаке! — язвили при дворе.

Поэтому при дворе никто не удивлялся, что ее супруг, граф д’Артуа, регулярно ездил в Париж отдохнуть в обществе известной куртизанки Розали Дюте. Она специализировалась на том, что лишала девственности сыновей знати и составила себе в этой области уникальную репутацию.

Зато жизнь Марии-Антуанетты стала немного веселее и разнообразнее. Молодые люди образовали тайное общество[18], занимавшееся постановкой любительских спектаклей. Репетиции проходили в помещении на антресольном этаже, куда никто не заходил. Режиссером был библиотекарь Марии-Антуанетты, г-н Кампан, заодно исполнявший роли благородных отцов. По воспоминаниям мадам Кампан[19], «граф Прованский исполнял свои роли с полной невозмутимостью, граф д’Артуа, — довольно хорошо, с большим изяществом, принцессы — из рук вон плохо. Дофина же представляла с тонкостью и чувством».

Мария-Антуанетта прожила во Франции почти три года, прежде чем смогла попасть в Париж. Как мы помним, первая попытка была неудачной из-за катастрофы, случившейся после фейерверка. Наконец, в самом разгаре карнавала, король позволил чете дофинов и графам Прованским посетить маскарад в Опере. Молодая женщина пришла в восторг, хотя их быстро узнали.

В том же году, 8 июня, состоялся торжественный въезд Марии-Антуанетты в Париж, непременная церемония для женщин, которым предстоит вступить на престол Франции. Под залпы пушек дофин с супругой в золоченой карете проследовали до собора Нотр-Дам, где состоялась торжественная служба. Далее они почтили своим присутствием обед в Тюильри, после которого чета вышла на главный балкон, где их приветствовали громовые выкрики собравшихся. Герцог де Бриссак льстиво ввернул комплимент дофине:

— Мадам, здесь присутствует двести тысяч влюбленных!

Граф де Мерси отправил императрице полный отчет о триумфе ее дочери, как обычно, превознося ее достоинства и кисло отметив, что дофин выглядел «приложением» к своей блестящей супруге. Мария-Антуанетта в свою очередь выразила благодарность матери за свое удачное замужество:

«Я была самой младшей, но она обращалась со мной как со старшей; потому душа моя полна самой нежной признательности».

Дофина была в восторге от такого приема и навсегда влюбилась в Париж. Позднее она приезжала туда смотреть спектакли в Комеди-Франсез. Весной 1774 года Мария-Антуанетта внесла решающий вклад в триумф композитора Глюка с его оперой «Ифигения». В Париже дофина испытывала ощущение свободы от оков этикета Версаля, и это сослужило ей дурную службу. Здесь она чувствовала себя раскованной и любимой, тогда как в Версале у нее постепенно разладились отношения с королем.

Охлаждение

Во-первых, Мария-Антуанетта начала надоедать ему своими бесконечными просьбами. Началось с того, что дофина пожелала сама выбирать людей для заполнения вакансий, образовавшихся в ее штате, хотя это было прерогативой короля. После пары случаев, когда ее попытки протолкнуть свои кандидатуры оказались безуспешными, дофина обратилась к Людовику ХV с письменным прошением[20]:

«Для меня было огорчительно видеть в моем штате мадам де Сен-Мегрен, и прежде всего в должности камер-фрау. Я питаю слишком глубокое доверие к дружбе моего дорогого отца, чтобы поверить, что он хотел причинить мне сие расстройство; настоятельно умоляю его избавить меня от сего».

Король согласился, но воспользовался этим случаем, чтобы напомнить жене внука об ее обязанностях:

«Когда должности освобождаются, либо по смерти, либо по отставке, надеюсь, что вы дадите согласие на лиц, которых я вам предлагаю».

На следующий год, не спрашивая ее мнения, он назначил на вакантное место мадам де Коссе.

Тем не менее, когда Людовик мог, он старался доставить ей удовольствие. Марии-Антуанетте очень хотелось научиться ездить верхом, против первоначально были как король, так и императрица, ибо опасались, как бы эти уроки не повредили возможной беременности. В конце концов Людовик согласился, чтобы дофина брала уроки, восседая на смиренном ослике. Матери она вообще соврала, что отказалась от своей мечты. Но ослик ее не устраивал, и был составлен небольшой заговор в союзе с Мадам Аделаидой, когда дофина доезжала на осле до поляны, на которой ее ожидал конюх с лошадью. В конце концов, когда об этих уроках все-таки прознала императрица, Мария-Антуанетта стала оправдываться тем, что королю и дофину доставляет удовольствие видеть ее верхом на коне.

Что касается ее отношений с Ведомством королевских строений, здесь она не сдерживала ни свое нетерпение, ни непререкаемое стремление повелевать. Еще в ожидании ее прибытия начали подготавливать покои на первом этаже. Но казна была пуста, и работы затянулись. Потолок в комнате дофины грозил обрушением, поэтому из экономии было решено сделать его безо всяких украшений. Но здесь восстал архитектор короля, знаменитый Габриэль, который был против диссонанса, возникавшего по сравнению с интерьером других комнат. Дофине же позарез нужно было воцариться в своей комнате, и она с негодованием потребовала немедленного завершения работ, не пренебрегая как возражениями архитектора, так и жалобами рабочих. Ремонт спешно закончили, а в качестве утешительного приза на карнизе установили чашу, поддерживающую двуглавого орла, над которым парили два амура, несущие корону.

Два года спустя нечто подобное случилось при оформлении ее библиотеки. Мария-Антуанетта вновь потребовала спешно обставить помещение в течение короткого периода, когда двор находился в Компьене. Опять же, денег не было. Мадам де Ноай взяла инициативу на себя и распорядилась установить простые деревянные этажерки. Но когда дофина возвратилась и увидела столь скромную меблировку, поднялся ужасный крик, и посыпались требования, чтобы все было немедленно уничтожено в ее присутствии. Далее она выставила требование установить «шкафы со стеклами и скульптурой». Невзирая на затраты, король был вынужден дать свое согласие.

По мере своего взросления Мария-Антуанетта изменилась не только физически — выросла и «несколько пополнела», что пошло ей на пользу; она также стала более уверенной. Снисходительность короля помогла ей несколько освободиться от опеки матери, но ее просьбы и невоздержанные выходки в конце концов стали раздражать его. Полудетские улыбки и трогательные любезности дофины перестали умилять. Зачастую Людовик ХV уступал ей всего лишь по слабости. Он явно с тоской вспоминал незабвенной памяти невестку Марию Саксонскую, к которой с удовольствием заходил по утрам откушать кофе и поболтать.

Здоровье короля, подтачиваемое злоупотреблением радостями жизни, не соответствующими его возрасту, ухудшалось, а потому подхваченная им в апреле 1774 года оспа протекала особенно тяжело, и 10 мая Людовик ХV скончался. Почти до последнего дня от него не отходила мадам Дюбарри, невзирая на опасность заражения и потери своего главного достояния — редкой красоты. После кончины короля ее заключили в монастырь Порт-о-Дам, славившийся своими чрезвычайно строгими правилами. Мария-Антуанетта теперь могла торжествовать: она была отомщена. Из монастыря бывшая фаворитка смогла освободиться только через два года по неоднократным ходатайствам прежних друзей.

Восхождение на престол

По смерти деда дофин и его супруга стали королевской четой. Марии-Антуанетте было всего восемнадцать с половиной лет, когда Луи-Огюст был коронован в Реймсе под именем Людовик ХVI[21], его жена в роскошном одеянии присутствовала на церемонии всего лишь в качестве зрительницы. Это не помешало ей в самый патетический момент помазания на царство разрыдаться от полноты чувств.

Став королевой, Мария-Антуанетта тут же погрузилась в настоящий водоворот неуемных развлечений. Казалось, она отбросила все ограничения, которые накладывали на нее высокое рождение и высокое положение. Она была преисполнена желания быть королевой в самом полном смысле этого слова: обладать неограниченной властью и не признавать никаких строгих рамок, в которые этикет ставил поведение супруги монарха. Здесь стоит напомнить, что привычный французам образ добродетельной смиренной королевы создавался исторически в силу того, что супруги Людовика ХIII[22], ХIV и ХV были личностями бесцветными. Они отличались безупречной супружеской верностью, глубокой религиозностью и благочестивыми деяниями в пользу всяческого рода обездоленных.

Что касается Марии-Терезии и Марии Лещинской, то были натуральные чрева для произведения на свет наследников престола и продолжателей династии. Их затмевали своим блеском, умом и красотой официальные любовницы короля. Но у Людовика ХVI не было официальной любовницы, стало быть, роль королевы в такой ситуации становилась еще более значимой. Личности с такими незаурядными внешними данными как у Марии-Антуанетты было вполне по силам укрепить образ мягкохарактерного и нерешительного супруга в глазах народа, выступай она в роли добродетельной, разумной и заботливой супруги. Но ее мало интересовали потребности государства и нужды подданных. Королева ведала только свои желания и прихоти.

В Вене императрица и ее министры, а также посол в Париже воспряли духом, считая, Мария-Антуанетта теперь сможет оказывать существенное влияние на политику через мужа. Это твердое убеждение основывалось на предположительной недееспособности молодого короля. Де Мерси извещал императрицу:

«При чувстве справедливости и хороших качествах характера, у него, возможно, никогда не будет ни силы, ни воли царствовать самому. Если мадам эрцгерцогиня не будет править сама, им будут управлять другие».

Тем не менее, австрийские политики считали, что Мария-Антуанетта должна вмешиваться во все решения короля, но делать это не демонстративно, а создавать впечатление, что тот действует самостоятельно. Мария-Терезия, которая уже поняла ограниченность своей дочери, считала, что ей не стоит совать нос в дела управления и служить посредницей в передаче каких-либо рекомендаций. В этом ее полностью поддерживал сын, Иосиф II. Мечтой же юной королевы было возвращение к власти бывшего первого министра, герцога де Шуазёля[23]. Когда весть об этом достигла венского двора, Иосиф разразился гневным посланием в ее адрес:

«Во что вы вмешиваетесь, моя дорогая сестра, смещая министров, высылая одного на свои земли, заставляя отдать такой-то департамент той или иной особе, выиграть процесс одному, создать новую должность, разорительную для вашего двора, другому… Вы хоть раз задавали себе вопрос, по какому праву вы вмешиваетесь в дела управления и французской монархии? Чему вы учились? Какие знания приобрели, чтобы осмелиться воображать, что ваше мнение должно быть хорошо для чего-то? Постарайтесь заслужить дружбу и доверие короля, никогда не говорите о делах с министрами и во всех случаях обращайтесь к королю, который единственно должен принимать решения».

Людовик ХVI полностью отдался своим новым обязанностям и отнесся к ним чрезвычайно серьезно. Он был твердо убежден, что женщин необходимо держать подальше от государственных дел.

Одним из его первых шагов в этом направлении было удаление от двора трех Мадам, ибо тетушка Аделаида немедленно выразила желание оказать ему помощь своим огромным опытом и авторитетом. По свидетельству современника, в этом вопросе Мария-Антуанетта полностью поддержала супруга. «Королева милостиво приняла Мадам, с выражением дружелюбия, но ее тон дал понять, что время их власти миновало». Тетушкам был выделен для проживания замок Бельвю, некогда собственность маркизы де Помпадур, с роскошным парком. Впрочем, им там очень понравилось, но это ничуть не уменьшило горечь от позолоченной ссылки. Новое место проживания стало одним из центров интриг против Марии-Антуанетты. В окружении изысканной роскоши замка Мадам предавались бессильной злобе и являлись ко двору лишь по тем случаям, когда их отсутствие могло быть расценено выходящим за рамки приличия.

От своей требовательной супруги молодой король предпочитал откупаться, лишь бы она держалась подальше от политики. Ему были прекрасно известны ее ограниченность, легкомыслие и вспышки эмоций. Он предупредил Морепа, игравшего роль первого министра, чтобы тот «никогда не разговаривал с королевой о государственных делах». Людовик понимал, какую роль играют при ней аббат де Вермон и граф де Мерси, и как венский двор пытается манипулировать ею. С другой стороны, ему льстило, что его жена вызывает всеобщее восхищение своей красотой и элегантностью, и он не имел никаких возражений против финансирования ее капризов. Что же касается личных склонностей, то Людовик произвел некоторые переделки в покоях деда. Салон для игры в карты на первом этаже превратился в библиотеку. На других трех этажах были обустроены мастерские: механическая, часовая, для изучения физики и географии, где он с помощью специалистов исследовал новые изобретения и последние открытия. Не секрет, что Мария-Антуанетта с нескрываемым презрением относилась к увлечениям мужа. Известно ее письмо австрийскому дипломату графу де Розенбергу, другу ее матери:

«Мои вкусы не сходны со вкусами короля, каковые суть всего лишь охота и механические изделия. Вы согласитесь, что мне доставит мало приятности пребывание около наковальни; я не являю собой Вулкана[24], а роль Венеры может не понравиться ему еще более, нежели мои вкусы, которых он не одобряет».

Правда, за это письмо, которое дипломат поспешил показать императрице, она получила хороший нагоняй от матери и брата, но позиции своей не изменила.

Людовику было известно, что Марие-Антуанетте давно хотелось иметь собственный загородный дом, и подарил ей Малый Трианон. Его построила для себя маркиза де Помпадур, но смерть помешала ей воспользоваться этим прелестным строением. Зато туда нередко отправлялись Людовик ХV и мадам Дюбарри, ибо там они могли безраздельно наслаждаться приватностью. Хитроумный мастер оборудовал столовую механизмом подъемного стола, что позволяло этой паре принимать трапезы без присутствия прислуги. Людовик знал увлекающуюся натуру жены и решил таким образом отвлечь ее от вмешательства в государственные дела.

Мария-Антуанетта тут же с упоением занялась переделкой Малого Трианона на свой вкус, а также оздоровлением своего окружения. Она заявила, что в этом царстве будет самодержавной властительницей и королю придется испрашивать разрешение для нанесения туда визита. Молодая женщина рассматривала свое новое положение лишь с точки зрения обретения полной свободы и огромных возможностей потакать своим капризам и избавиться от опеки матери и дам, видевших смысл придворной жизни лишь в строжайшем соблюдении нелепого этикета. Конечно, попыток вмешиваться в государственные дела юная королева не оставила, тем более, что ей нравилось подчеркивать власть, которой она обладала.

— Мне нравится, что никто никогда не покидает меня неудовлетворенным, — заявила она. Еще будучи дофиной, она активно помогала бедным, но этим тогда ее возможности и ограничивались. Теперь же ей хотелось продемонстрировать свою неограниченную власть. Выпросить у королевы милость путем остроумно изложенного или обильно орошенного слезами прошения не представляло собой особого труда. Отказы министров на свои просьбы Мария-Антуанетта считала личным оскорблением, приводить в качестве основания доводы рассудка или государственные интересы было бесполезно. Для нее существовали либо друзья, либо недруги, которых она либо поддерживала, либо преследовала со слепым неодолимым упорством. Мария-Антуанетта так и осталась девочкой, измерявшей все личными пристрастиями.

Это сильно вредило королю. Поскольку его супруга заставляла королевских министров уступать ее просьбам, когда требовала для своих просителей незаслуженного повышения или какой-то дорогостоящей милости, общество делало вывод, что Мария-Антуанетта заставила мужа пойти на уступку. Это пагубно сказывалось на его репутации, ибо Людовик постепенно приобретал образ слабого правителя, марионетки в руках жены. Однако это не принесло никакой выгоды и ей самой, ибо ответственность за все проблемы королевства отныне стали возлагать именно на нее.

Самая восхитительная, элегантная и… расточительная

Как видим, Мария-Антуанетта продолжала относиться к своей сексуальной жизни как к навязанной обязанности для обеспечения продолжения династии. Тратить свои усилия на обольщение человека, которого она презирала, чего от нее требовала мать-императрица, казалось ей пустой тратой времени. Ее более влекла жизнь, полная развлечений, неоспоримой царицей которых должна была быть она и только она. Четыре года, прожитые ею дофиной в Версале, не прошли даром: с одной стороны, она усвоила повадки, достойные истинной королевы, с другой — женщины, которая, не будучи ослепительной красавицей, тем не менее, способна полностью взять в плен мужчину. Это, как мы увидим, признал даже весьма критически настроенный по отношению к ней брат Иосиф.

Безусловно, в дифирамбах, которые пели королеве, крылась немалая доля лести, но кое-какие достоинства, усиленные безграничными возможностями в области приобретения модной одежды и оплаты услуг лучшего парикмахера, не позволяли злым языкам оспаривать ее вполне заслуженное место первой дамы королевства и, уж конечно, самой элегантной женщины Европы. В двадцать лет «она была подобна утренней звезде, блистающей здоровьем, счастьем и славой». На свадьбе своей золовки Мадам Клотильды, пухлой как пышка, с савойским принцем, она затмевала всех. Вот что писал о ней сын британского премьер-министра Хорэс Уолпол: «Гебы и флоры рядом с ней выглядели уличными девчонками. Стоит ли она или сидит, сие есть статуя красоты; когда она двигается, сие есть само воплощение изящества… Говорят, что она не всегда попадает в такт в танцах, но тогда сие есть промашка такта!».

Но приведем слова графа де Тийи: «Я слышал много разговоров о красоте этой принцессы и признаюсь, что никогда не разделял это мнение полностью, но она обладала тем, что на троне имеет большую цену нежели совершенная красота, сиречь обликом королевы Франции, даже в те минуты, когда она пуще всего старалась выглядеть не более чем просто красивой женщиной».

Не обойдем вниманием также описание, которое оставила в своих мемуарах придворный живописец, мадам Элизабет Виже-Лебрён, автор не менее чем трех десятков портретов Марии-Антуанетты:

«Черты лица ее величества нельзя было назвать правильными. У нее было слишком узкое лицо, большие голубые глаза навыкате и сильно выпяченная нижняя губа — фамильный признак Габсбургов, каковой многие французы воспринимали как гримасу надменности или презрения. Но они, разумеется, ошибались: королева была исключительно милой женщиной, относившейся ко всем с большой доброжелательностью. Но самым замечательным в ее облике был необыкновенный блеск кожи. Она буквально светилась. Никогда ни у кого я ничего подобного не видела. Кожа ее лица казалась прозрачной. Мне никак не удавалось запечатлеть это на полотне, не хватало красок, чтобы передать эту свежесть и сияние, свойственные только ей одной».

Интересно также свидетельство герцогини д’Абрантес: «В ее особе жило изящество ее духа и ее вкусов. Не будучи высоким, ее рост имел нужные пропорции, которые она удваивала, проходя по галерее Версаля с тем милостивым достоинством, каковое делало ее восхитительной и проявлялось в малейшем ее жесте».

У Марии-Антуанетты была прекрасная фигура, вполне соответствовавшая вкусам того времени: рост 1,63 м, объем груди 109 см, талии — 58 см. У нее проявлялась некоторая склонность к полноте, но по канонам того времени это было допустимо. Кстати, ела она немного, утром выпивала чашку кофе с рогаликом, рецепт которого привезла с собой из Вены. Людовик ХVI отличался отменным аппетитом, его жена, как принято выражаться, «клевала» вареную телятину или жареного цыпленка, то, к чему привыкла в Австрии, и предпочитала воду вину. Корсет обеспечивал ей тонкую талию, а отсутствие детей — плоский живот. Особенное впечатление королева производила на окружающих в амазонке. К тому же у нее были маленькие ножки, предмет особого кокетства дам той эпохи. Какой-то придворный льстец высказался, что «ступне королевы была бы велика туфелька Золушки».

Мария-Антуанетта славилась своим умением держаться величественно, как бы лишний раз подчеркивая свое положение, возносящее ее над всеми прочими людьми. Этому в немалой степени способствовала ее знаменитая походка. Вот какие воспоминания оставил о своих впечатлениях депутат Генеральных штатов Франсуа Коньель. Вместе с двумя другими депутатами от Лотарингии он испросил разрешения посетить Трианон.

«В тот момент, когда мы собирались выйти, объявили о прибытии королевы, и, поскольку у нас не было времени дойти до ворот сада, наш проводник спрятал нас в конюшне. Королева, которую сопровождала придворная дама, отослала ее и одна направилась к молочной ферме. На ней было простое полотняное платье, косынка на плечах и кружевной чепец. В этом скромном одеянии она казалась еще более величественной, чем в парадном платье, когда мы видели ее в Версале. Ее манера походки была совершенно особенной: ног ее не было видно, она плыла с несравненным изяществом. Она даже еще более гордо подняла свою голову, когда, хотя мы ее видели, сочла себя пребывающей в одиночестве. Наша королева прошла совсем близко от того места, где находились мы, и у всех нас троих возникло нечто вроде желания преклонить колено в тот момент, когда она проходила».

Не удивительно, что Мария-Антуанетта произвела такое впечатление на трех провинциалов: ее основной задачей было ослеплять и ошеломлять. Все приемы для сей цели были постепенно настолько усвоены ею, что стали ее второй натурой. Этому способствовала также ее манера одеваться и убирать волосы.

Мария-Антуанетта обладала целым штатом портных, портних и парикмахеров, обслуживавших исключительно королеву. Но они были способны шить новые платья, лишь слегка видоизменяя привычные модели. Мы знаем, сколь ненавистна была королеве обыденность, ее душа жаждала постоянных перемен. Вскоре золовка принцессы де Ламбаль, герцогиня Орлеанская, представила ей женщину, способную удовлетворить ее запросы и содействовать стремлению стать самой элегантной дамой Европы.

Роза Бертен (1747–1813), коренастая особа с лицом и руками крестьянки, родилась в Пикардии в семье конного полицейского и сиделки. Она рано начала свою трудовую деятельность прядильщицей на мануфактуре по производству тонкого сукна, но в возрасте шестнадцати лет уехала в Париж, где стала модисткой в одном из многочисленных магазинов дамских товаров, обслуживавшем аристократок. Судьба свела Розу с принцессой крови де Конти, советы этой простоватой с виду девушки чрезвычайно угодили ей, и она рекомендовала ее первым дамам двора. Со временем Роза открыла собственную лавку модных товаров под экзотичным названием «Великий Могол» — Париж охватило поветрие на все восточное.

Роза отличалась не только утонченным вкусом художника и неограниченной фантазией, но еще имела на плечах голову сметливой деловой женщины. Стоит учесть, что в предреволюционном обществе аристократы погрязли в долгах и никому не платили, в том числе и своим модисткам. Роза со временем обзавелась штатом из трех десятков работников и сотрудничала примерно со 120 поставщиками, которым, хочешь не хочешь, надо было время от времени платить. Храня в голове огромный объем своих дел, Роза ухитрялась держаться на плаву до самой Революции, а королева носила ее вещи до последнего дня. Мадмуазель раскинула сеть своих поставок чрезвычайно широко: ее клиентами были царствующие дома России, Швеции, Испании и Португалии, не говоря уже о менее значительных правителях и аристократах. По-видимому, она была вся погружена в свою работу, ибо не сохранилось никаких свидетельств о ее личной жизни, семьей Роза так и не удосужилась обзавестись.

Мадмуазель Бертен не торговала платьями, но консультировала заказчиц по фасонам и тканям для оных. Она поставляла также головные уборы самого разного вида, шали, косынки, прикрывавшие декольте, накидки и огромный ассортимент отделок для платьев: воротников, замысловатых воланов, гирлянд, бахромы, бантов, кистей из ткани, лент, кружев, позумента, серебряной и золотой парчи. Придворные платья той поры были подобны зданиям со сложной архитектурой, их именно строили на основании двух фижм, отдельно для каждого бедра, привязывавшихся тесьмой к талии. Диаметр подобной объемной конструкции составлял около 5 метров 40 сантиметров — примерное соответствие старинной французской единице измерения. Не будем вдаваться в прочие подробности, достаточно посмотреть на портрет королевы в парадном туалете. В объем поставок мадмуазель Бертен входили также вышитые туфли, ленты для подвешивания часиков, носовые платки, перчатки и прочие аксессуары, придававшие туалету законченный в своем совершенстве вид.

Модистка не обошла своим вниманием столь неотъемлемый элемент снаряжения дамы того времени как веер — помимо чисто практической цели его применения для охлаждения разгоряченного лица, наряду с языком мушек существовал тайный язык этого предмета[25]. Наверняка Мария-Антуанетта не пользовалась этим средством сообщения со своими поклонниками, но весьма дорожила им, поскольку в ее веер была искусно вделана линза. Она позволяла ей следить своими близорукими глазами за интересующими ее событиями, в частности, театральными постановками.

Мадмуазель Бертен стала проводником Марии-Антуанеты в мире моды с 1774 года. Это было также нарушением существовавшей традиции, ибо королева не могла унизиться для того, чтобы разделять чьи-то услуги с иными лицами, поскольку Роза одевала не только двор, но и столичных дам неблагородного происхождения с тугим кошельком. Простолюдинка не имела права входа в королевские апартаменты, и Мария-Антуанетта принимала ее в одной из подсобных комнатушек версальского дворца, просиживая с модисткой целые часы. Мадмуазель Бертен обладала несравненным талантом соблазнять как королеву, так и других клиентов своими сногсшибательными идеями, побуждая их заказывать у нее все новые и новые туалеты, еще не успев как следует поносить старые. Отсюда огромные расходы королевы на туалеты: она заказывала себе до 150 платьев в год. Возьмем для примера 1785 год: на туалеты королевы было затрачено 258 тысяч ливров, из них 87 500 надлежало уплатить Бертен. Королева щедро раздаривала свои платья фрейлинам, считая это компенсацией за невысокое жалованье.

Мало того, что королева делала модной какую-то деталь туалета; ей стали также подражать в выборе цвета платьев. Однажды она появилась в платье из тафты коричневого цвета.

— Сие суть цвет блохи! — восхитился король, и производители тканей бросились поддерживать модный цвет, выбрасывая на рынок конкурирующие оттенки: «старой блохи», «молодой блохи», «блошиной ляжки», «брюшки блохи», «спинки блохи», «головки блохи». Марии-Антуанетте блоха быстро приелась, она высказала предпочтение пепельно-бежевому цвету.

— Но сие есть цвет волос королевы! — воскликнул ее деверь, граф д’Артуа, и в Лион, славившийся своими шелками, был отправлен курьер с прядью волос королевы, дабы красильщики могли точно воспроизвести этот колер. Буйство фантазии как модисток, так и клиентов породило настоящую вакханалию названий расцветки тканей. Невольно приходят на ум панталоны Ипполита Курагина «цвета бедра испуганной нимфы» из романа Л. Н. Толстого «Война и мир», но этот оттенок все-таки, по некотором размышлении, представить себе можно. А вот какого оттенка было атласное платье цвета «приглушенного вздоха» с отделкой из ткани с отливом «ненужные сожаления», в котором появилась в Опере некая дама летом 1775 года? При том ее ножки были обуты в туфли цвета «жестоких ударов», расшитые бриллиантами. Когда у королевы родился первый сын, в бешеную моду вошел цвет «детской неожиданности дофина», а на Севрской фарфоровой мануфактуре выпустили тарелки соответствующего пронзительного колера. Общество сочло сервирование столов «детской неожиданностью» даже королевского дитяти слишком смелым шагом, поэтому тарелки произвели лишь в небольшом количестве. Вследствие неизбежной естественной убыли за прошедшие годы у знатоков экземпляры этой партии теперь считаются безумно дорогим раритетом.

Впоследствии мадмуазель Бертен, следуя веяниям времени и моде на единение с природой согласно роману Ж.-Ж. Руссо «Новая Элоиза», изобрела перкалевые и муслиновые платья, к ним — соломенные шляпы с большими полями и лентами, но у широкой публики это вызвало неоднозначную реакцию. Надо сказать, что, следуя своему принципу «всеобъемлющей поставки», она вступила в союз со знаменитым парикмахером Леонаром Отье. Тот был мастером создания сложнейших конструкций на голове королевы, а все прочие дамы подражали ей. Он воздвигал на голове каркас под названием «пуф», высотой 32 дюйма и пропорциональной ширины, с использованием газа, накладных волос, лент и булавок. На этом основании устанавливалось главное украшение, причем тема желательно была на злобу дня. Например, прививка от оспы, которой подверглись члены королевской семьи, премьеры опер «Орфей и Эвридика» или «Ифигения в Авлиде»[26], восстание в американских колониях Великобритании, прославленный военный фрегат «Ля Бель Пуль». Когда злободневные темы истощались, их место занимали пейзажи — модный английский сад или горная местность, жанровые сценки — деревенская мельница и подле нее аббат, любезничающий с прекрасной хозяйкой, сборщики винограда, пастушки и пастушки со своими овечками.

Высота причесок достигала такого размера, что они не проходили в двери или делали невозможной поездку в карете, так что дамам приходилось становиться на колени. Наиболее находчивые особы пользовались механизмами для подъема и опускания прически. Было модно украшать волосы именно живыми цветами, для чего шустрые стеклодувы наладили производство крошечных бутылочек, в которые вставлялись их стебельки, предотвращая преждевременное увядание. Но любимым украшением Марии- Антуанетты были перья страуса. Как-то в ее прическе их насчитали десять штук. Разгневанная императрица Мария-Терезия в сердцах отправила обратно де Мерси присланный им портрет ее дочери с перьями в прическе:

«Это портрет не королевы Франции, а актрисы!».

Невзирая на большое количество личных драгоценностей (не говоря уж о роскошных драгоценностях короны), королева все-таки принимала у себя и видных парижских ювелиров. В результате в 1776 году она пополнила свою шкатулку серьгами-жирандолями с крупными камнями редкостной чистоты за 350 тысяч ливров и двумя браслетами, которые де Мерси оценил в 300 тысяч. После рождения сына Мария-Антуанетта появилась на балу по случаю этого события в платье, расшитом редкими бриллиантами и сапфирами.

Естественно, все женщины пытались подражать королеве, имитируя ее прически и туалеты, что стало сущим разорением для мужей и отцов, причиной семейных сцен и скандалов, бешеного роста задолженности людей. Некоторые мещанки потихоньку от мужей подрабатывали проституцией, чтобы обеспечить себя вожделенными туалетами. Парижане роптали, что королева разоряет француженок. Как-то Мария-Антуанетта увидела на балу женщину, одетую более скромно, чем другие, и шутливо прошлась насчет ее скупости. Но дама не полезла за словом в карман и резко осадила ее:

— Мадам, недостаточно того, что мы оплачиваем наши платья, ведь нам приходится оплачивать еще и ваши.

Невзирая на огонь революционных потрясений, сохранилось множество счетов королевских поставщиков, и можно бесконечно приводить бешеные суммы, которые ежегодно тратила на себя супруга Людовика ХVI год. Не дешевле обходились и королевские дети. Например, в 1779 году было заказано детское приданое для первенца монаршей четы, Мадам Руаяль, изготовление которого вылилось в кругленькую сумму 299 тысяч ливров. Оно обновлялось каждый год, с рождением дофина сумма удвоилась.

Бездонной пропастью для финансов королевы стала игра в карты. Ее склонность к этому виду развлечения не предвещала никаких опасностей, пока она вместе с членами королевской семьи практиковала те виды с невысокими ставками, вроде каваньоли, которые были изобретены собственно для того, чтобы убить время. Но когда ее обучили действительно азартным разновидностям, таким как фараон и ландскнехт, где все зависело от того, как ляжет карта, проигрыши достигли колоссальных сумм. В январе 1776 года она проиграла 427 тысяч ливров — двойную сумму годовой субсидии ее личной шкатулки. Естественно, за все безмолвно платил муж. Но со временем придворные, устрашенные такими ставками, постепенно самоустранялись от игры в покоях королевы, и туда стали приглашать банкиров, богатых иностранцев, профессиональных игроков, встречались даже шулера, что придавало этому салону оттенок притона.

Но Мария-Антуанетта не усматривала в этом ничего недостойного, а думала только об одном: как бы не умереть со скуки. Для ощущения большей свободы ей пришлось приступить к ломке закостеневшей вековой системы версальского этикета.

Долой этикет!

Дофина еще могла позволить себе выходки, немыслимые для королевы Франции. Марии-Антуанетте теперь надлежало смириться с обычаями Версаля. Она же была полна решимости проявить свою независимость и свою волю.

Первый инцидент имел место по случаю «траурных реверансов». Облаченные с головы до пят в черное, все знатные дамы королевства, даже те, которые десятилетиями не бывали при дворе, оставаясь в своих поместьях, явились выразить соболезнование Марии-Антуанетте. Вереница казалась бесконечной. Кое-какие древние одеяния вызвали у нее улыбку, и королеве не удалось скрыть насмешливое выражение лица, тщетно прикрывая его веером. Некоторые герцогини оскорбились и поклялись, что ноги их больше не будет при дворе «сей маленькой насмешницы». Клятва не стоила и ломаного гроша — разве они могли обойтись без версальского воздуха?

Мария-Антуанетта не сдержалась и весьма опрометчиво промолвила:

— Сии чопорные особы есть призраки прошлого века. Всем этим олухам одна дорога — убраться отсюда.

Немного позже она не менее беспечно заявила:

— Я не понимаю, как после тридцати лет можно осмеливаться появляться при дворе. — Мария-Антуанетта привыкла судить о людях, так сказать, по эстетическим впечатлениям, которое они производили на нее: женщины — красотой, мужчины — хорошим телосложением, выправкой, остроумием. Она могла отказать в приглашении лицам, которые плохо танцевали.

Граф де Сегюр впоследствии писал в своих мемуарах: «Все те, кто занимал посты, должности подле трона, для нас принадлежали к иному времени, к другому веку, нежели мы. Внутренне мы уважали старые обломки древнего режима, чьим нравам, невежественности и предрассудкам мы со смехом бросали вызов. Совершенно не думая оспаривать у них бремя дел, мы помышляли лишь о развлечениях. И, направляемые удовольствием, как раз среди балов, праздников, выездов на охоту, игр и концертов мы весело продвигались вперед, не предвидя наши судьбы».

Но вот что выглядело более серьезным: королеве надлежало добросовестно подчиняться традициям малого и большого утреннего туалета. Ее обучили всем жестам, которые она должна совершать в порядке вереницы появлений знати. Для герцогов, герцогинь, камергеров достаточно одного кивка головы. Если же речь шла о принце или принцессе крови, то королева, сидя в своем кресле, окруженная женщинами, причесывавшими или пудрящими ее, должна облокотить свои руки на подлокотники кресла, как будто намеревается встать, но продолжает сидеть.

Стоило также ознакомиться и с другими пустяками, которые Мария-Антуанетта считала устаревшими. Церемония выводила ее из себя. В один прекрасный день она действительна была задета за живое. Вот как описывала это мадам Кампан: «Одевание королевы являло собой шедевр этикета. Все было отрегулировано до высшей степени совершенства. Фрейлина и камер-фрау, вдвоем, если присутствовали обе, с помощью первой горничной и двух обычных горничных, выполняли главное обслуживание, но между ними были различия. Камер-фрау надевала юбку, представляла платье. Фрейлина лила воду для омовения рук и надевала сорочку. Когда при одевании присутствовала принцесса из королевской семьи, фрейлина уступала ей эту вышепоименованную обязанность, но не уступала ее напрямую принцессам крови; в таком случае фрейлина возвращала сорочку первой горничной, которая передавала ее принцессе крови. Каждая из этих дам скрупулезно соблюдала эти правила, ни на йоту не уступая свои права, ибо они знаменовали их близость к королеве.

Одним зимним днем получилось так, что королева, полностью раздетая, пребывала на стадии передачи ей сорочки. Я протянула ей ее, полностью развернутую. Вошла фрейлина, поспешила снять свои перчатки и взять сорочку. В дверь постучались. Открыли: это оказалась герцогиня Шартрская. Ее перчатки были сняты. Она вышла вперед, чтобы взять сорочку, но фрейлина не должна была передавать ее ей, она возвратила сей предмет мне. В дверь вновь постучали: это была графиня Прованская; герцогиня Шартрская передала ей сорочку. Королева держала руки скрещенными на груди, и, похоже, мерзла. Мадам, видя ее жалкое состояние, ограничилась тем, что бросила свой носовой платок, не стала снимать перчатки, и, надевая сорочку, растрепала волосы королевы[27], которая рассмеялась, чтобы скрыть свое нетерпение, но потом несколько раз процедила сквозь зубы:

— Отвратительно! Сколь докучно!

Докука, которой она решила более не подвергать себя. Теперь сорочку будет подавать первая камер-фрау, которая находится в комнате. Последовал взрыв сурового осуждения. Королева облила презрением неписаные иерархические законы. Она пошла еще дальше: отменила, или, точнее, упростила церемонию утреннего туалета. Сразу же после того, как ее причесали, королева покидала всех дам, которые держали придворное платье вокруг нее, прощалась с ними милой улыбкой и возвращалась в свои покои, чтобы завершить свой туалет только с горничными».

Мадам Кампан пишет: «Сии обычаи соблюдают, потому что все цепляются за свои права. Соблюдение старшинства по рангу льстит тщеславию». Отменив их, королева ранила придворных дам в самое чувствительное место.

Мария-Антуанетта также начала воевать с другими традициями. Ее обслуживали сотни слуг, и обслуживали отвратительно. Каждый исполнитель должности имел определенную обязанность и строго придерживался ее, не по отсутствию любезности, но во избежание конфликта полномочий. Королева увидела пыль под своим ложем. Она вызвала камердинера. Тот заявил:

— Ложе ее величества, когда королева не спит на нем, считается мебелью. — Таким образом, пыль подпадает под круг обязанностей лакея-обойщика комнат.

Случись Марии-Антуанетте испытывать жажду, ни одна горничная не имеет права подать ей стакан воды. Это — обязанность фрейлины или первой камер-фрау. Если они отсутствуют, королева не получит воды.

При этом прислуга откровенно обворовывала монархов. На содержание версальского дворца уходила пропасть денег. Придворные и челядь мертвой хваткой держались за свои должности, ибо они давали приличные побочные доходы. Например, служба стольников торговала съестными припасами, причем не только отходами со стола королевской четы. Согласно существовавшему с незапамятных времен правилу, свечи, зажженные в малых покоях королевы, тушились, как только она их покидала, и тотчас же заменялись новыми, даже если они погорели всего несколько минут. Почти целые, они тут же продавались, причем деньги от реализации также делились согласно неписаному старому правилу: от сбыта свечей из прихожей, кабинетов и коридоров доставались лакеям, а от игорных салонов — горничным королевы. Между прочим, стоимость восковой свечи равнялась недельному жалованью рабочего. Было подсчитано, что горничные Марии-Антуанетты выгадывали на этом дельце до 50 000 ливров в год. Торговали всеми мало использованными вещами. Горничным полагалось несколько метров лент и пара башмаков каждую неделю, естественно, часть шла на продажу.

Молодая женщина не вникала в подобные низменные мелочи (попытался вникнуть король, но попытка экономии самым жалким образом провалилась), а принялась открыто издеваться над вековыми привилегиями придворных. До нее королевы Франции могли появляться на публике окруженные исключительно женщинами. Эта традиция восходила к Анне Бретонской, которая и ввела при дворе штат фрейлин. Мария-Антуанетта нарушила эту традицию. Мужчинам было вменено служить ей напрямую, и она часто передвигалась по дворцу в сопровождении камердинера или пары выездных лакеев.

Старые придворные вновь зароптали. Гофмейстерина уважительно призвала королеву вернуться к обычаям времен Марии Лещинской, на что получила следующий ответ:

— Мадам, устраивайтесь как вам угодно. Но не считайте, что королева, урожденная эрцгерцогиня австрийская, придает этому такой интерес и значимость, как какая-то там польская принцесса, ставшая королевой Франции.

Марией-Антуанеттой завладела мысль коренным образом омолодить свое окружение, и она начала с того, что обзавелась подругами-фаворитками по своему выбору, в чем до сих пор ей было отказано. Нет ничего удивительного, что ей так хотелось дружить с кем-то — для ее возраста это было совершенно естественно, но именно такой возможности молодая женщина до сих пор была лишена. У нее не было подруг в детстве, их заменяли сестры, с которыми ее так рано разлучили в угоду политическим соображениям. Теперь же она была вольна выбирать в подруги кого пожелает.

Фаворитки и фавориты

«Когда не хватает фантазии придумать себе занятие, зловещая потребность развлекаться и убивать время делает ее рабыней своих фаворитов и так называемого общества».

Из письма императора Иосифа II послу де Мерси-Аржанто

Слишком раннее вдовство

Первой близкой подругой Марии-Антуанетты, еще в бытность ее дофиной, стала Мари-Терез, принцесса де Ламбаль (1749–1792). Эта особа была невероятно родовита. По отцу она происходила из рода принцев Савойя-Кариньян, ветви, отпочковавшейся от династии королей Савойских. Когда герцог де Бурбон-Пантьевр, один из богатейших и знатнейших вельмож Франции, решил женить своего сына и подыскал ему невесту соответствующего происхождения, он не стал засылать сватов к ее отцу, принцу де Савойя-Кариньян. Нет, сам король Франции Людовик ХV в январе 1767 года направил своего посланника, барона де Шуазёль-Бопре в Турин, снабдив его собственноручно написанным письмом. В нем он просил у сардинского короля Карла-Эммануэля III дать согласие на этот брак, который, несомненно, послужит укреплению дружеских отношений между двумя государствами. Так что брак восемнадцатилетней Мари-Терез совершался поистине в высших государственных сферах.

Она действительно походила на ангела со своей нежнейшей белой кожей, прелестными голубыми глазами, белокурыми волосами, унаследованными от своей матери, немецкой принцессы Катерины Гессен-Райнфельд-Ротенбург. Копна волос у нее была восхитительная. По воспоминаниям ее горничной, однажды молодая женщина вышла из ванной и спешно попыталась надеть платье. Чепец свалился с головы, и все ее тело мгновенно исчезло под длинными волосами. Взгляд Мари-Терез был несколько меланхоличен, что относили за счет жестоких мигреней. Она страдала ими с детства, и, по заверениям лекарей, этот недуг должен был исчезнуть с наступлением возраста половой зрелости. Невзирая на чрезвычайно родовитое происхождение, отец Мари-Терез в золоте не купался. Принц охотно дал согласие на замужество дочери не только потому, что жених был также высокородным, и Людовик ХV выражал удовольствие видеть новобрачную при своем дворе, но и потому, что отец жениха был одним из богатейших людей Франции. Трудно сказать, было бы это волеизъявление дано столь безоговорочно, если бы принц имел хоть малейшее представление об образе жизни будущего зятя.

Луи Александр Жозеф Станислас, принц де Ламбаль, сын герцога де Пантьевра, как по отцу, так и по матери происходил от двух последних бастардов короля Людовика ХIV и его фаворитки, мадам де Монтеспан. Всего этих отпрысков было восемь, выжило шестеро, которых чадолюбивый монарх узаконил и посредством хитроумных ходов вписал в слой наивысшей знати придворного общества. Герцог де Пантьевр был сыном самого младшего ребенка, графа Луи-Александра Тулузского (1678–1737). Граф Тулузский в 1696 году купил герцогский титул Пантьевр и стал обладателем, помимо огромных земель и солидной недвижимости в виде нескольких исторических замков, также кучи титулов и званий, в частности, герцога де Данвиля, де Рамбулье и де Шатовиллен, принца де Ламбаль[28] и де Геньян, пэра, адмирала, королевского обер-егермейстера и губернатора Бретани. Его сын очень серьезно воспринимал возложенную на него миссию крупного сеньора и истинного христианина, тратя огромные деньги на благотворительные деяния, что обеспечило ему в народе кличку «Принц бедняков». Его смирение было настолько велико, что, подавая милостыню нуждающемуся, он прочувствованно изрекал:

— Благодарю вас за то, что вы приняли мое вспомоществование.

Герцог де Пантьевр женился на принцессе Мари-Терез д’Эсте-Моденской (1726–1754), которая равным образом была потомком бастарда короля Людовика ХIV и мадам де Монтеспан, их дочери Франсуазы-Мари, мадмуазель де Блуа. Мадмуазель де Блуа была выдана замуж за племянника Людовика ХIV, герцога Орлеанского, вошедшего в историю Франции под именем Регент[29]. Подобное созвездие кровосмесительных браков привело к тому, что из семи родившихся отпрысков герцога де Пантьевра выжили только вышеупомянутый сын и дочь Мария-Аделаида. Да и сама мать столь квелых чад долго не зажилась на этом свете, скончавшись в возрасте всего 28 лет от последствий очередных родов, что погрузило ее мужа в состояние непреходящего горя.

По-видимому, в единственном сыне герцога, Луи-Александре, принце де Ламбаль, природа сочла нужным сосредоточить все порочные наклонности его предков, и он с младых ногтей пребывал в безумной погоне за удовольствиями. Чтобы остепенить разгульного сына, отец задумал женить его на чистой и добродетельной девушке, выбрав в свои невестки принцессу Мари-Терез де Савойя-Кариньян, обговорив в ее брачном контракте весьма щедрые условия для барышни из небогатого дома. Церемонии ее замужества проходили по образцу замужества Марии-Антуанетты: венчание по доверенности в Турине, передача невесты на границе с Францией с полным отказом от отечественной одежды и облачением во французское платье с драгоценностями от лучших ювелиров Парижа, затем 31 января 1767 года повторное венчание с натуральное женихом в Нанжи и брачная ночь в резиденции герцога. На следующее утро новобрачная писала матери:

«Я не могу не разделить с вами мое счастье! Оно было бы огромным, если бы я не была так далека от вас! Г-н де Ламбаль бесконечно любезен, могу заверить вас, что он намного красивее своего портрета[30]; он, как мне кажется, любящего и легкого характера и выказал мне огромную нежность….».

В парижском особняке герцога де Пантьевр свадебный ужин, поданный на сервизе, отлитом из золота, почтили своим присутствием все принцы крови. Уже 5 февраля принцесса де Ламбаль была представлена ко двору. Невзирая на то, что юбка ее парадной робы по линии панье растаращилась на положенные 5 метров 40 сантиметров, она ловко проделала все манипуляции перед королем и Марией Лещинской. Мари-Терез переночевала в Версале, король расцеловал ее в обе щеки согласно протоколу как новую носительницу имени одной из тех прославленных семей, члены которых имели честь носить титул «кузен короля». Казалось, пред ней открывалось блестящее будущее. Но уже в мае она написала своей матери отчаянное письмо:

«Что стало со временем, когда я говорила вам о своем счастье? Возможно ли, что всего за несколько месяцев оно изменило свой курс? От него остались только воспоминания и слезы! Я, тем не менее, употребила все, чтобы он сохранил ко мне чувства, каковые я была столь счастлива внушить ему… Меня терзают тысячи горестных предчувствий…».

Принц, который сгорал от желания как можно быстрее вступить в брак с прелестной принцессой, без околичностей и во всеуслышание заявил:

— У нее красные руки, слишком толстая талия, и она блистает полным невежеством в любовной науке!

Он же обладал подобными познаниями в избытке и вновь с головой окунулся в водоворот самого разнузданного разврата. Поскольку его похождения давно стали сказкой Парижа, то в мемуарах современников сохранились многочисленные описания его похождений с известными актрисами и куртизанками столицы. Тем в первую очередь нужны были его деньги, и они не только тянули их с любовника, но и шантажировали отца несуществующими беременностями. Чтобы уплатить хотя бы часть наиболее неотложных долгов, Луи-Александр украл у жены все ее драгоценности. Предаваясь оголтелому разгулу, принц заразился дурной болезнью и наградил ею свою супругу. Он попытался лечиться, но обратился не к докторам, а к шарлатанам, что лишь ускорило развитие недуга и приблизило неминуемый конец. Когда отец все-таки забрал сына в свой замок Лувесьен на берегу Сены и призвал на помощь лучших лекарей, болезнь зашла так далеко, что больного пришлось кастрировать. В конце концов 6 мая 1768 года он скончался в страшных мучениях, ввергнув отца и жену, не отходившую от его постели, в глубокое горе. В 19 лет Мари-Терез осталась вдовой. Она с горечью подвела итог своей только что начавшейся жизни: «Я была выдана замуж еще ребенком, пошла под венец прежде, чем стала женщиной, овдовела прежде, чем стать матерью…».

Чтобы этот особняк не стал для него постоянным напоминанием о потере единственного сына, герцог возвратил Лувесьен[31] королю за незначительную компенсацию в четырнадцать с половиной тысяч ливров. Год спустя король презентовал это живописное поместье графине Дюбарри, и оно оставалось в ее собственности вплоть до трагической гибели хозяйки. Один из современников прокомментировал это следующим образом: «То, что пришло от порока, возвращается к пороку, ожидая великого грядущего очищения мечом и огнем». Будущее показало, сколь правильным оказалось это зловещее пророчество трагической судьбы графини Дюбарри, ее любовника, герцога де Бриссака и разграбления Лувесьена.

Согласно этикету, молодая принцесса, будучи не замужем или оставшись вдовой, не имела права ни завести свой собственный дом, ни появляться в обществе, пока ей не исполнится 25 лет. Она должна была поселиться в монастыре, для чего избрала обитель цистерианского ордена, самую богатую в столице. Но в его ледяных стенах мало что изменилось с тех пор, как он был основан королем Людовиком IХ и его супругой Бланкой Кастильской. Мари-Терез не должна была ни посещать монашек, ни спать, ни трапезничать у них, ни приглашать в свои покои без разрешения матери-настоятельницы, а ее посетители должны были в восемь вечера покидать монастырь. Правда, она пробыла там недолго: практически через полгода свекор забрал ее оттуда и увез вместе со своей дочерью Марией-Аделаидой в замок Рамбулье, надеясь, что сельская местность и усиленные занятия благотворительностью как-то помогут ему справиться со своим горем.

Вряд ли жизнь молодой вдовы была очень веселой. Свекор посвящал религии час молитвы утром после пробуждения, далее посещение церковной службы перед ужином, час, уделенный медитации после трапезы, в восемь вечера возвращение в часовню, в полдесятого ужин, в полночь он удалялся в свои покои, вновь молился, читал духовную литературу и отходил ко сну только в два часа ночи.

Герцог постоянно твердил, что молитва и благотворительность есть самые прекрасные добродетели, но это убеждение не мешало ему относиться к безответной невестке с некоторым высокомерием. Де Пантьевр чрезвычайно кичился своим происхождением, и когда одна из весьма знатных дам закинула ему удочку о возможной женитьбе своего сына, принца Ламбеска, главного конюшего Франции, но не принца крови, на Мари-Терез, герцог презрительно заявил, что об этом не может быть и речи. Его невестка ни в коем случае не должна потерять свое благоприобретенное положение принцессы крови. Так что она была обречена остаться вдовой, ибо ее замужество с другим принцем крови было маловероятно. Излишне впечатлительная (Мари-Терез падала в обморок при виде букета фиалок и либо раков, либо омаров, даже изображенных на картине), она страдала неврастенией, которая лишь усугублялась от монотонной жизни в сельском замке.

В декабре 1768 года компаньонка Мари-Терез по жизни в сельской глуши, дочь ее свекра Мария-Аделаида, была представлена ко двору и сразу же обратила на себя внимание сына герцога Орлеанского, т. е. главы младшей ветви династии Бурбонов. Девушка, бесспорно, обладала статусом самой завидной невестой королевства, и в апреле 1769 года состоялась свадьба. Лишившись подруги, принцесса де Ламбаль стала чаще бывать в Версале. Именно тогда, по ее собственным воспоминаниям, «в атмосфере этой агонии, скорбных картин глубокого траура, явилась ослепительная звезда, чтобы рассеять тучи, плывущие над моей изнемогающей головой и осушить горькие слезы, падающие жгучими каплями на мое жалкое существование».

Весной 1770 года в Версаль прибыла будущая жена наследного принца, австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта. По причине полного отсутствия взаимопонимания и привязанности со стороны супруга, у нее очень скоро возникла потребность в сердце, которому она смогла бы излить все свои горести. Судьба этих женщин оказалась слишком схожей, что предопределило их быстро завязавшуюся дружбу. Весьма своеобразный опыт сексуальной жизни (если ее можно было назвать таковой) Марии-Антуанетты и практика отталкивающих интимных отношений целомудренной принцессы де Ламбаль с одним из первых распутников Парижа притупили их чувственность и создали весьма существенные предпосылки для возникновения прочных уз между двумя юными созданиями, искавшими духовной опоры в только начавшейся взрослой жизни.

Сладость бескорыстной дружбы

Принцесса де Ламбаль не слыла красавицей: «Ее величайшей красой была безмятежность ее лика, сам блеск ее глаз был умиротворяющим». Ласковая, искренняя и чистосердечная молодая женщина была далека от сплетен и изощренных козней прожженных дворцовых интриганов. По мнению придворных интеллектуалов типа мадам де Жанлис, умом принцесса также не блистала. Тем не менее, язык у нее был подвешен хорошо, и она умела вовремя и польстить, и посочувствовать дофине. Мария-Антуанетта, инстинктивно тянувшаяся ко всему изысканному и утонченному, быстро подпала под обаяние молодой вдовы. Де Мерси-Аржанто сразу же заметил, как принцесса выказывает к дофине «совершенно особенную привязанность», что ему сразу же не понравилось. Он счел, что «сия дорогая Ламбаль слишком склонна потакать капризам и фантазиям дофины, которая зачастую принимает ее одна».

Впоследствии принцесса высказалась:

— Я знаю, что мою дружбу с королевой оклеветали…, ничего из того, что говорили, не является правдой…

Слухи о не совсем здоровом характере привязанности Марии-Антуанетты к принцессе де Ламбаль поползли очень быстро. Были для того какие-то основания? Не стоит забывать, что ХVII и ХVIII века — эпоха расцвета культа дружбы. Безусловно, Мария-Антуанетта не читала трактата Монтеня «О дружбе», но это чувство всячески прославлялось при дворах как ее родителей, так и мужа. Сколько в отношениях закадычных подруг среди француженок было совершенно невинного элемента и сколько лесбийского, сказать трудно. Во всяком случае, севрская мануфактура совершенно не случайно выпускала статуэтки, посвященные женской дружбе. Они изображали пары «нежных подруг» или «обмен секретами», в которых присутствовал ярко выраженный чувственный элемент.

Известен случай, когда графиня Дюбарри, тогда еще малоизвестная Жанна Вобернье, в самом начале своей галантной карьеры, служа в 1760 году компаньонкой у вдовы богатого откупщика, мадам де Лагард, подверглась домогательствам со стороны невестки своей работодательницы, графини де Сент-Ампир. Мадам де Лагард уволила компаньонку, но ее невестка от порочных наклонностей не отказалась, и в 1767 году по приговору суда Шатле была заключена в монастырь Св. Елизаветы «за безнравственное поведение и распутство». Своими шумными романами не только с мужчинами, но и с женщинами прославились известная актриса и певица Софи Арну (1740–1802) и королева «Комеди франсез» Франсуаза Рокур. Масонскую женскую ложу напрямую называли «Ложей Лесбоса», ходили также упорные слухи о некой «секте Анандрина (безмужних)» и о парижских салонах с сильно лесбийским уклоном. О том, что творилось в женских монастырях, существует немало свидетельств в литературе, но там, безусловно, следует учитывать специфику этого закрытого узкого мирка, куда родственники насильно заключали молодых девушек, вовсе не склонных стать христовыми невестами.

Историк А.-Э. Сорель писал о принцессе де Ламбаль: «Она существует в тени Марии-Антуанетты, она — избранная среди избранных, она не отходит от нее. Наконец-то у нее есть сердце, которому можно довериться, человеческое существо, которое можно лелеять всем своим бескорыстным существом, она чувствует себя готовой отдать себя в жертву за нее. Они вместе катаются на санях, вместе ужинают, хохоча по самому ничтожному поводу».

Но вот внезапно скончался Людовик ХV, и его наследники стали властителями Франции.

— Вы ведь любите цветы? Я дарю вам прекрасный букет, — будто бы заявил Людовик ХVI, преподнося жене в подарок Малый Трианон.

Увлечение королевы превращением Трианона в свое царство немедленно вызвало толки при дворе. Дамы негодовали, что она приглашала туда лишь ограниченное число избранных, и в особенности порицали молодую вдову, которую незамедлительно нарекли «Трианонская Сафо». За свою повелительницу вступилась ее первая камер-фрау мадам Кампан, на всех углах твердившая, что эта близкая связь Марии-Антуанетты основывалась лишь на ее совершенно невинном желании обзавестись истинно бескорыстной подругой, этакой чистой голубкой в среде алчных до денег и синекур придворных.

К сожалению, конец первому сезону пребывания подруг в Трианоне положил свекор принцессы де Ламбаль. По политическим мотивам ему пришлось выехать в Бретань, губернатором которой он являлся, чтобы успокоить назревавшие там волнения. Герцог попросил невестку сопровождать его, и подруги расстались, проливая потоки слез. Пока герцог де Пантьевр активно занимался государственными делами, невестка помогала ему, столь же рьяно трудясь на поприще благотворительности. Подруги не прекращали переписку, причем Мария-Антуанетта упрашивала подругу «вернуться как можно скорее, в каком бы состоянии она ни была». Мари-Терез возвратилась через два месяца, в феврале 1775 года, и обнаружила, что Мария-Антуанетта приказала нарисовать портрет подруги на своем зеркале. Подруги разрыдались и поклялись никогда более не расставаться.

11 июня состоялась коронация в Реймсе. Как будто бы король, после того, как архиепископ возложил на него корону Карла Великого, пробормотал:

— Она мне жмет, — хотя корону для Людовика ХVI, невзирая на плачевное состояние госказны, изготовили совершенно новую.

В это время в Париж прибыл отец принцессы, принц Савойя-Кариньян с двумя сыновьями, Виктором и Эженом. Он решил не упускать удобного момента и пристроить своего младшего отпрыска при французском дворе. Это взволновало императрицу в Вене, опасавшуюся засилья пьемонтцев (имея в виду жен братьев короля) в Версале. Посол де Мерси заверил ее, что министры и Людовик ХVI против этой затеи. Но Мари-Терез, озабоченная судьбой своего брата, обратилась напрямую к подруге-королеве, которая тут же взяла в оборот супруга. Даже не посоветовавшись с министрами, не подумав о длинном списке офицеров, жаждавших получить повышение до звания полковника, король предложил 23-летнему Эжену командование национальным пехотным полком с годовой пенсией в 30 тысяч ливров, не считая 14 тысяч жалованья вместо положенных четырех. Такая милость вызвала неудовольствие не только у придворных, но, по словам де Мерси, «была дурно воспринята во всей Франции».

Но эту новость вскоре затмила другая, ибо Мария-Антуанетта начала усиленно работать над воскрешением престижной придворной должности, о которой за ненадобностью основательно подзабыли. Это был пост гофмейстерины королевы; занимавшая его женщина обладала превосходством, возвышавшим ее над всеми прочими дамами двора. Его создал для своей племянницы Олимпии кардинал Мазарини еще в 1661 году. Олимпии, сызмала отличавшейся огненным темпераментом, приписывали также юношеские грехи Людовика ХIV, и для прикрытия оных ее поскорее выдали замуж за принца Савойя-Кариньян, двоюродного деда принцессы де Ламбаль[32]. Со временем Олимпия оказалась замешанной в «Деле о ядах и ворожбе», и ей пришлось покинуть Францию. Должность купила за двести тысяч экю любовница короля, маркиза де Монтеспан.

Поскольку после смерти супруги Людовика ХIV место королев на троне длительное время оставалось вакантным, то и должность по этой причине со временем упразднили. Полномочия гофмейстерины были обширными: в покоях королевы она заменяла фрейлину, выбирала драгоценности, подавала веер и перчатки вместо первой камер-фрау; она единственная имела право садиться в королевскую карету, надзирала за организацией балов и праздников, за портными, парикмахерами, горничными и камердинерами, и помимо этого еще была и «председателем Совета королевы». Там она руководила все штатом королевы, включая канцелярию, секретаря по заказам, казначея и его заместителя, общим счетом 500 душ.

Королева без труда получила от своего супруга согласие на учреждение этой должности и пожелала, чтобы Мари-Терез переселилась в Версаль, в покои из дюжины комнат и одиннадцати помещений на антресолях. Ее назначение вызвало бурю негодования со стороны знати обоего пола: невестка бастарда Людовика ХIV — гофмейстерина? Но ведь она — принцесса крови по замужеству, а не по праву рождения! Мария-Антуанетта расценила это возмущение как мятеж и заставила мужа подписать грамоту о назначении подруги на эту должность с окладом 50 тысяч ливров. Назначение стало вершиной карьеры принцессы де Ламбаль. Как писал в своих воспоминаниях современник: «Королева выказывает самую живую дружбу к молодой принцессе… Известно, что ее величество часто устраивает вечеринки с ней в Малом Трианоне или Малой Вене, и допускает туда лишь несколько дам из свиты, но ни одного мужчины. Там она предается свободе со всеми милыми безумствами ее возраста…».

Именно в покоях гофмейстерины состоялась эта знаменитая игра в карты, которую разрешил «на один-единственный раз» Людовик ХVI по просьбе супруги. Как известно, в Париже азартные игры были запрещены. Играли в фараон, партия длилась будто бы тридцать шесть часов без перерыва. Королева присутствовала за столом до пяти часов утра первой ночи и до трех часов последующей. Людовику это не понравилось, но Мария-Антуанетта с милой улыбкой заметила ему, что он разрешил игру, не установив ее продолжительность. Она потеряла за игорным столом около ста луидоров, что вызвало величайшее возмущение парижан, которым подобные развлечения на законном основании были недоступны:

— Австриячка к тому же и картежница! Она вынуждает короля оплачивать свои проигрыши из его личных средств!

Похоже, Мария-Антуанетта не была в состоянии понять, что королева не может позволить себе спуститься с трона супруги помазанника Божия, возносящего ее надо всеми рядовыми подданными. Зима 1776 года выдалась чрезвычайно холодной, и она, а вслед за ней и весь двор, увлеклась катанием на санях. Королева облачилась в горностаевую шубу, отделанную пухом и перьями лебедя, меховую шляпку-ток с пером цапли. Со складов конюшен извлекли сани времен Людовика ХIV и несколько подремонтировали и осовременили их обветшавший вид. Принцы и вельможи заказали себе новые, цена порой доходила до 10 тысяч ливров. Сани королевы были оформлены в виде корзины цветов; оснащенные бубенчиками и колокольчиками, они резво носились по парку Версаля, вызывая восторг седоков. Но когда маршрут продлили до Елисейских Полей, проклятую Австриячку тут же обвинили во всех смертных грехах. Катание на санях, выглядевшее вполне в порядке вещей в Версале, произвело неприятное впечатление в столице. В нем усмотрели попытку насаждать во Франции влияние Вены со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Принцесса де Ламбаль с большим прилежанием принялась за исполнение новых обязанностей, причем к тому ее сильно понуждал свекор, монархист до мозга костей. По его мнению, невестка должна была стать безупречной исполнительницей воли королевы и делать честь своей должности. Между прочим, герцог еще и настоял на том, чтобы невестке положили огромное жалованье, 150 тысяч ливров в год, именно такое, какое получала предыдущая гофмейстерина, мадмуазель де Клермон. Правда, она была сестрой первого министра, герцога де Бурбона. Но для свекра принцессы де Ламбаль, герцога де Пантьевра, это был вопрос не денег, а чести его фамилии. Поддержание этой феодальной ценности дорого обошлось Мари-Терез. Заваленная кучей счетов, одолеваемая жалобами прислуги, проблемами организации празднеств, принцесса де Ламбаль стала властной, раздражительной, часто путалась во множестве не терпящих отлагательства дел. Окружающие, естественно, только и ждали ее ошибок, с радостью примечали их и ставили ей каждое лыко в строку. Гофмейстерина постепенно теряла ту беззаботность, которая столь нравилась ее повелительнице, часто жаловалась и плакала, что раздражало королеву. В эту холодную зиму дружеские отношения между принцессой и Марией-Антуанеттой значительно охладели.

Прекрасная соперница

У Мари-Терез появилась соперница. Вот как описывал ее один из современников: «Не скажу, что она напоминала тех ангелов, которых англичане изображают с белокурыми волосами и светло-голубыми глазами, несколько увядшими красавицами, как почти все в их стране; у нее была одна из тех головок, которым Рафаэль умел придать возвышенное выражение бесконечной доброты. Другие могли вызывать больше изумления и больше восхищения, но от нее нельзя было отвести глаз…».

Это была графиня Иоланда Мартина Габриэль де Полиньяк (1749–1793). В 1776 году ей исполнилось 27 лет, примерно столько же, как и принцессе де Ламбаль. По воспоминаниям одних современников, «ни одно другое лицо не излучало более очарования и нежности». По мнению других, оно несло на себе отпечаток «ее бесстыжего плутовства». Такой авторитет как фаворит Марии-Антуанетты, барон де Безанваль, считал «ее характер еще более совершенным, чем ее лик», она «обладала таким спокойствием, каковое ни одна ситуация, никакие обстоятельство, никакой предмет не могли поколебать». По мнению де Мерси и мадам Кампан, под кроткой искренностью мадам де Полиньяк скрывала «больше цепкости и хитрости, чем могло показаться». Она умела прикинуться смиренной, вкрадчивой, бескорыстной, жаловалась лишь с «почтением и мягкостью», но, когда желала получить какую-то милость, воздерживалась требовать ее, «обладая талантом вынудить предложить оную милость себе».

Габриэль (именно под этим именем она была известна в узком кругу родных и знакомых) де Полиньяк родилась в старинной дворянской семье Поластрон, которая давно растеряла свое состояние. Малышке было всего три года, когда умерла ее мать, и воспитанием сирот занялась тетка. В шесть лет она поместила ее в монастырский пансион, а в семнадцать выдала замуж за графа Жюля де Полиньяка (1746–1818), равным образом отпрыска старинного обедневшего рода, капитана королевских драгун и чрезвычайно обаятельного мужчину. Практически единственным источником его дохода было капитанское жалованье в 4 000 ливров, которого недоставало даже для нищенского существования семьи с двумя детьми, не говоря уж о том, чтобы претендовать на какую-то видную роль в Париже. Между супругами, невзирая на типичный аристократический брак по расчету, установилась взаимная симпатия, что совершенно не мешало им без особого шума изменять друг другу.

Трудно сказать, содействовал ли возвышению Габриэль случай, который нередко выносил на поверхность мутных вод самые неожиданные личности, или же ее золовка, графиня Диана де Полиньяк (1748–1818). Она была некрасива, некоторые современники пишут даже, что горбата и оттого коренаста и небольшого роста. Отсюда не удивительно, что ей удалось стать компаньонкой графини д’Артуа, жены брата короля. Сама графиня, также малорослая, была на редкость непривлекательна и не терпела в своем окружении красивых женщин, тем более, что ее супруг имел репутацию завзятого бабника. Новая компаньонка оказалась бесценным приобретением, ибо Диана де Полиньяк отличалась острым умом и быстро стала душой окружения четы д’Артуа. Она умело скрывала естественное желание улучшить положение своей большой семьи посредством замысловатых интриг, на которые была великая мастерица. Прежде всего, она устроила своей невестке приглашение на бал в Версале.

Невзирая на свой возраст, Габриэль была свежа как юная девушка. Эта брюнетка с синими глазами, белоснежной кожей, мелкими жемчужными зубками[33], покатыми плечами и длинной шеей выглядела необычайно грациозной и изысканной. Не удивительно, что на фоне придворных дам, с лиц которых буквально сыпалась штукатурка из пудры и румян, она немедленной привлекла к себе внимание королевы. Мария-Антуанетта пришла в восторг от этого прелестного создания и пожелала постоянно видеть Габриэль в Версале. Та совершенно безыскусно промолвила, что ограниченность в средствах не позволяет ей появляться при дворе. При этом признании ее синие глаза непроизвольно наполнились слезами. Потрясенная такой откровенностью, королева в приливе охвативших ее чувств заключила даму в свои объятия и пообещала устранить препятствия к тому, чтобы они могли наслаждаться взаимным общением. Но прелестница продолжала перемежать легкие всхлипывания наивными признаниями:

— Мы еще не любим друг друга достаточно для того, чтобы быть несчастными, если разлучимся. Я чувствую, что сие уже свершается. Вскоре я не была бы в состоянии покинуть королеву. Предупредим сие время, пускай ваше величество позволит мне уйти… — вот как донес до нас эту встречу в своих мемуарах принц де Линь.

Так началась эта дружба, продолжавшаяся четырнадцать лет. Габриэль жеманничала, уверяя всех в своем полном бескорыстии.

— Если королева перестанет любить меня, я оплачу потерю друга, но не употреблю никакого средства, чтобы сохранить особые милости той, которая впредь будет лишь моей повелительницей.

Милости пролились на нее буквально золотым дождем. Для начала граф Жюль де Полиньяк был назначен первым конюшим королевы. Отсюда Габриэль получила право на четырехкомнатные апартаменты в Версале, ее муж — 8000 ливров пенсии, 8 000 пособия на оплату покоев в Версале, Париже и Фонтенбло, семь упряжных коней, четырех верховых, четырех лакеев, двух форейторов, двух кучеров. Отца полковника определили на престижную должность в посольстве Швейцарии. Графиню Диану де Полиньяк назначили фрейлиной сестры короля, Мадам Елизаветы. Семье выделили 400 тысяч ливров на уплату долгов, а дочери супружеской четы Аглае, унаследовавшей красоту матери, — 800 000 ливров приданого. Это позволило ей в возрасте двенадцати лет вступить в брак с герцогом де Граммоном. В свою очередь, зять получил капитанский чин и через год — поместье с доходом в 70 тысяч ливров. Двоюродного брата Жюля де Полиньяка, служителя церкви, сделали епископом в округе с приходами, приносившими 22 тысячи ливров дохода. В 1780 году граф де Полиньяк получил потомственный титул герцога, а в 1785 году был назначен директором почт.

В 1782 году воспитательница королевских детей, принцесса де Гимене, была вынуждена подать в отставку из-за банкротства своего мужа. Королева тут же назначила на эту должность свежеиспеченную герцогиню де Полиньяк, что вызвало взрыв негодования среди старой знати. Положение Габриэль считалось недостаточно высоким, чтобы претендовать на это место. Несоразмерно щедрым было предоставление ей покоев из 13 комнат. Любопытно, что Людовик ХVI весьма безропотно принимал все решения в отношении ублажения семейства Полиньяков, он также, похоже, подпал под влияние чар Габриэль. Кое-какие современники даже отмечали, что король «испытывал некоторую склонность к ней».

Эта ненасытность Полиньяков не на шутку обеспокоила посла де Мерси. Он считал их жадность натуральным «организованным грабежом королевской казны», но ничего не мог поделать. В этом он был не одинок.

«Видя, как распределяются дары, все заслуженные семейства возмущены несправедливым к себе отношением. Ежели так будет продолжаться дальше, протесты и разочарования намного умножатся».

Теперь дипломат с сожалением вспоминал времена принцессы де Ламбаль как счастливые и твердил, что следует опасаться мадам де Полиньяк как «более опасной и коварной», но поделать ничего не мог. В обществе дружба королевы с Габриэль вызвала настоящий шквал памфлетов и песенок, хотя не исключено, что некоторые из них появились на свет в самом Версале, и не без содействия графа Прованского. Впрочем, Мария-Антуанетта отреагировала со свойственной ей легкомысленностью:

— И меня не пощадили! Теперь мне приписывают две склонности, как к женщинам, так и к любовникам!

Беззащитная Габриэль, тем не менее, терпеть не могла свою соперницу, принцессу де Ламбаль, и в противовес ей открыла свой салон. Это предприятие вряд ли было обречено на успех, ибо Габриэль была недалекой и не особо образованной женщиной, чего не отрицала. Иной раз, когда ей пытались объяснить что-то сложное, она откровенно признавалась:

— Это выше моего понимания.

Поэтому ее гостиная не была салоном в истинном смысле этого слова, с интеллектуальными разговорами на возвышенные темы, изысканными оборотами речи, остроумными каламбурами и сложными аллюзиями, новоизобретенными словечками, тут же надолго укоренявшимися во французском языке. У Габриэль же полноправно царили, по свидетельству современников, «дурные нравы». Там злословили по поводу министров, клянчили милости, а аббат де Вермон вспоминал, что блиставшая там графиня д’Андло, тетка Габриэль, была некогда изгнана из штата Мадам Аделаиды и удалена от двора за то, что снабжала ее книжонками непристойного содержания. Играли в «войну шлепков», жмурки и прятки, ночное развлечение с сильно фривольным оттенком.

Правила были простыми. Местом действия избрали версальский бальный зал на открытом воздухе с его купами деревьев. Выбирали короля, который восседал на троне из папоротника, чаще всего это был граф де Водрей, любовник Габриэль де Полиньяк. Он подавал сигнал, и женщины разбегались по зеленым укрытиям, поджидая мужчин, которые придут их искать в вечерних сумерках. Обычно в темноте женщина видела только неясный силуэт. Если король приказывал, то игра быстро останавливалась, но это случалось редко. Зачастую он засыпал, и мужчины не удовлетворялись тем, чтобы просто найти беглянку. Еще более двусмысленной становилась ситуация, когда женщину находили двое мужчин. После того, как гости рассеивались по зарослям, они затем в полной темноте потихоньку направлялись в свои покои. Отсюда пошли слухи, что королева сама как безумная или вакханка носилась по зарослям. Мода на рискованную игру быстро распространилась в поместьях придворных. Зато это дало обильную пищу для потока памфлетов и скабрезных картинок, изображавших лесбийские связи королевы со своими фаворитками.

Шуточки, практиковавшиеся присутствующими, также зачастую были, что называется, «на грани». Как-то королева спросила у престарелого маршала, который имел обыкновение разговаривать на одну-единственную тему, о двух лошадях, которыми он пользовался на полях сражений. Как-то Мария-Антуанетта спросила у него:

— Сударь, которой из двух вы отдаете предпочтение?

— Мадам, — с комичной серьезностью ответил старый вояка, — если я в какой-нибудь день сражения вскакивал на свою гнедую, я уже не спешивался, чтобы вскочить на пегую. И если я сидел на пегой, я уже не сменил бы ее на гнедую.

Несколькими минутами позже зашел разговор о двух придворных красавицах.

— Сударь, — спросила королева у графа де Водрея, — которой вы отдаете предпочтение?

— Мадам, — ответил граф серьезно, подражая маршалу, — если в какой-нибудь день сражения я вскакивал на…

— Довольно, довольно! — вскричала королева, заливаясь смехом, который разделили все присутствующие.

Старая придворная гвардия ополчилась против салонов де Ламбаль и де Полиньяк, которые столь охотно посещала Мария-Антуанетта. По обычаю, королева сама должна была «держать двор», приходить к кому-то считалось ниже ее достоинства. Но та лишь смеялась:

— Здесь я больше не королева; здесь я сама.

Принцесса де Ламбаль, раздраженная щедрыми благодеяниями для Полиньяков, тоже начала просить милостей, если не для себя лично, то для родных. Ее свояк, герцог Орлеанский, более популярный, нежели король, считал, что его незаслуженно устраняют от государственных дел, и принцесса выпросила для него губернаторство Пуату. Она же выбила пенсию для племянницы своего свекра, графини де Ламарш, которую бросил муж, — 50 тысяч ливров. Двор опять пришел в негодование — пенсию такого размера назначали лишь вдовам принцев крови.

Принцесса устраивала в своем особняке сверхэксклюзивные ужины, притягательность которых заключалась в том, что их непременно почтит своим присутствием королева. Однако, будучи вдовой и пленницей этикета, Мари-Терез могла приглашать на них исключительно дам. На этих ужинах царила смертная тоска, а потому королева старалась как можно скорее сбежать оттуда. Утверждали, что Мария-Антуанетта не раз со вздохом изрекала:

— Напрасно я повысила принцессу де Ламбаль до ее нынешнего положения…

Но тут произошло важное событие, которое стало вехой в супружеской жизни королевской четы: в Париж инкогнито, под именем графа фон Фалькенштайна прибыл брат Марии-Антуанетты, соправитель ее матери, император Иосиф II (1741–1790).

Альковные проблемы королевской четы

Австрийских родственников королевы уже давно волновало то, что Мария-Антуанетта до сих пор не справилась с самой важной задачей королевы: обеспечить династию наследником. Решение этого деликатного вопроса не допускало никакого дальнейшего промедления. Минуло семь лет со дня заключения брака между Людовиком и Марией-Антуанеттой, но потомства у этих молодых и здоровых людей так и не появилось. Придворные, невзирая на высочайший статус своих повелителей, весьма похабно острили по поводу половой ущербности короля, публика попроще с удовольствием читала ходившие по рукам памфлеты и смеялась над скабрезными картинками, а чернь тихо роптала, что австрияки подсунули их королю негодную жену. Поведение королевы совершенно откровенно говорило о том, что она презирает своего мужа. Всеобщим достоянием стала история о том, как она во время придворного ужина в покоях короля развлекалась тем, что катала шарики из хлебного мякиша и бросала их в лицо мужа. Людовик долго терпел это, но, в конце концов, обратился к военному министру графу де Сен-Жермену с вопросом:

— Как бы вы повели себя во время кампании под градом снарядов?

Ответ оказался весьма двусмысленным:

— Государь, я бы заклепал дуло пушки!

Эти слова прозвучали обидно не только для короля, его супруге пришлось разделить это унижение.

Проблема легкомысленности дочери и отсутствия у нее детей неотступно преследовала императрицу Марию-Терезию. Дело грозило разводом на весьма неприятном основании, так что любовно построенное ею здание этого брачно-политического союза грозило в любой момент рухнуть, погребя под собой ее многие далеко идущие планы. Марию-Терезию чрезвычайно беспокоили сообщения графа де Мерси, что молодая королева проводит свои дни в водовороте развлечений и совершенно невозможно заставить ее внять голосу разума. Мать перестала верить всему тому, что писала ей дочь. Императрица требовала от нее образумиться и продолжала засыпать советами. В частности, Марии-Терезии приписывают такое письмо, подлинник которого не сохранился:

«Поскольку у вас теперь склонность к женщинам, надобно ее удовлетворять, но вложить в это постоянство, умеренность и сдержанность. […] Ваш муж не может и никогда не сможет сделать вам детей, несомненно, сие несчастие велико: бесплодная королева без уважения лишена опоры, но сие несчастие поправимо. Надобно поступить как я: взять un faiseur[34]. Выберите, как я выбрала принца Карла[35], высокого, красивого, молодого, и, прежде всего, крепкого, подумайте о мужчинах двора, наиболее близком к вам, это событие не может, с кем бы оно ни произошло, скомпрометировать его; сие будет большей поддержкой для вас, и от сего вы будете более счастливой, чем была я…».

Трудно сказать, решилась ли бы императрица на самом деле, зная легкомысленность дочери, даже от отчаяния сочинить подобное письмо. Но необходимость срочного принятия каких-то мер была более чем очевидной, и в Париж отправился брат Марии-Антуанетты, император Иосиф II. Ему предстояло разобраться в интимной жизни сестры и зятя, ибо сам он обладал богатым опытом сексуальной жизни.

Интимная жизнь императора Иосифа II

В молодости эрцгерцог был робким юношей, весьма скованно чувствовавшим себя в обществе дам, а потому заслужил среди придворных кличку «Иосиф Египетский». По указанию родителей и без малейшего желания он вступил в 1760 году в брак с принцессой Изабеллой Пармской (1741–1763), внучкой французского короля Людовика ХV, что также должно было содействовать укреплению союза Австрии с Францией. Когда Иосиф увидел это прелестное создание, он по уши влюбился в него. Бедняга не только не получил никакого ответного чувства, но и натолкнулся на совершенно непреодолимое препятствие: молодая жена воспылала страстью к сестре мужа, эрцгерцогине Марии-Кристине. Она писала ей письма, исполненные такой страстью, которая могла бы сравняться лишь с любовью мужа к ней.

«Я простираюсь у ваших ног, божество моего сердца».

«Я более не свободна не думать ни о чем ином, кроме того, что влюблена в тебя как безумная. Знала бы я почему? Отчего твоя жестокость столь велика, что не должно любить тебя? Но невозможно защититься от сего, когда знаешь тебя».

«Я люблю вас до обожания, и счастье мое заключается в том, чтобы любить вас и быть любимой вами, сие суть величайшее удовлетворение, каковое я могла бы иметь. Мое счастье зависит от вас, именно вы составляете его».

Влюбленность Иосифа вышла молодой женщине боком: за три года Изабелла родила первенца-дочь, далее у нее случились два выкидыша, вторая дочь родилась преждевременно, ибо Изабелла заболела оспой, от которой и умерла в полном расцвете сил.

Иосиф был совершенно безутешен и писал тестю в Парму отчаянные письма:

«Я потерял все…, мою обожаемую супругу, предмет всей моей нежности, моей единственной подруги нет более… Подавленный и опечаленный, я едва ли знаю, как смогу жить далее. Что за ужасная разлука. Смогу ли я пережить ее?».

Мария-Терезия без промедления принялась ломать голову, как бы устроить сыну новый брак к выгоде династии. Иосиф был не против вновь пойти под венец, но только с младшей сестрой покойницы, принцессой Луизой. К сожалению, ее рука уже была обещана наследному принцу Испании, и все попытки вдовца разорвать уже состоявшуюся помолвку оказались тщетными. Мать предложила ему на выбор две кандидатуры принцесс: Кунигунду Саксонскую и Иозефу-Марию Баварскую. Как первая, так и вторая были настолько безобразны, что сей факт поверх Иосифа в глубокое уныние. В конце концов, по настоянию матери он женился на баварской принцессе, но супруга была настолько противна ему, что брак так никогда и не был заключен фактически. По-видимому, на сей раз Иосиф был благодарен безжалостной оспе, которая через пару лет унесла на тот свет его вторую жену, на похороны которой овдовевший муж даже не счел нужным явиться.

Он стал завсегдатаем венских борделей, что шло совершенно вразрез с попытками его матери-императрицы повысить нравственный уровень столичных обывателей путем учреждения полиции нравов. В Вене до сих пор показывают ворота-арку дома № 13 по Гутенберггассе, через которую вышвырнули одетого в партикулярное платье императора, поскольку тот поскупился вознаградить должным образом услуги обслуживавшей его представительницы древнейшей профессии. Правда, особого удовольствия ему это не доставляло, как откровенничал Иосиф в письме своему брату Леопольду:

«Я попытался найти выход и пошел к уличным девкам. Но сие решение повлекло за собой столько телесных неприятностей и столь угнетает дух, что наполняет меня отвращением!».

По-видимому, чтобы отделаться от этого отвращения, он завязал роман со светской дамой, красавицей и умницей графиней Марией-Иозефой фон Виндишгрец (1748–1777). Примечательно, что когда та еще пребывала в девицах и звалась графиня Эрдёди, в нее был страстно влюблен младший брат Иосифа, эрцгерцог Леопольд. Бдительная Мария-Терезия порешила уничтожить это неподобающее чувство в зародыше, для чего сына спешно женила, а барышню выдала замуж за графа Николаса фон Виндишгрец. К сожалению, к моменту визита Иосифа во Францию Мария-Иозефа в совсем молодом возрасте скончалась от чахотки и была похоронена в церкви шотландского монастыря, где безутешный муж воздвиг ей огромный роскошный памятник.

Так что император накопил достаточный опыт, чтобы дать дельный совет своему зятю. Разумеется, истинная цель его путешествия скрывалась ото всех, со стороны это должно было выглядеть простым визитом вежливости. Одетый в заурядный костюм из коричневого сукна без каких-либо украшений и отличий, император остановился в Париже в обычной гостинице, которую содержал какой-то немец. На другой же день Иосиф явился в Версаль, где аббат де Вермон провел по потайной лестнице к королеве. Брат и сестра не виделись семь лет, и он был настолько удивлен произошедшими в ней изменениями, что не удержался от галантного комплимента:

— Я бы ни одной минуты не сомневался повторно вступить в брак, чтобы обзавестись такой очаровательной подругой, — действительно, угловатый подросток расцвел и превратился в пленительную женщину.

Королева сопроводила брата к своему супругу и они вместе отобедали. Иосиф отказался проживать в предоставленных ему покоях и обосновался в версальской гостинице. Он провел у сестры полтора месяца, знакомясь с Парижем и несколькими другими крупными городами Франции, ее промышленностью, наукой, государственным устройством и прочими сферами. Людовик не ставил ему никаких преград, так что любознательность шурина была полностью удовлетворена. Разумеется, сестра устроила в его честь несколько увеселений разного рода, а кое-какие придворные дамы попытались склонить его к грехопадению. Но все дерзкие особы получили афронт, в результате чего гостя привычно приравняли к библейскому Иосифу Прекрасному, а его простоту назвали притворной, что было недалеко от истины.

Ему не понравилась экстравагантность дамских туалетов и злоупотребление румянами и белилами. Сестра повела его на вечер в салон принцессы де Гимене, занимавшей должность воспитательницы королевских детей. Эта дама очень неплохо устроилась: сестры короля Мадам Клотильда и Элизабет достигли возраста невест, а потомства у молодой королевской четы пока не предвиделось. Поэтому у принцессы собирался цвет общества, модные персонажи, которые вели весьма свободные разговоры, и шла большая карточная игра. Иосиф был потрясен распущенностью присутствующих и окрестил салон «игорным притоном». Тем не менее, он убедился в том, что его опасения по поводу нравственного облика сестры, подогреваемые доходившими до него слухами о ее распутной жизни, оказались необоснованными. Мария-Антуанетта не совершила ничего непоправимого, «ее добродетель осталась несокрушимой», просто она фривольна, недалека, по детски упряма, одним словом, в голове полный ветер. Но часть неудачи супружеской жизни явно лежит на ней.

Тут дело дошло до основной цели визита. Де Мерси предупредил своего повелителя, что сестрица, несомненно, постарается обмануть его. Мария-Антуанетта на самом деле пыталась помешать его разговору с мужем с глазу на глаз. Тем не менее, эти беседы состоялись, об их содержании можно судить по письмам Иосифа к брату Леопольду. Кто виноват и что делать?

Тут следует сделать отступление и упомянуть о том, что вопрос интимной жизни этой четы всегда чрезвычайно интересовал широкую публику. Однако, дело в том, что в конце ХIХ — начале ХХ века считалось неподобающим обсуждать некоторые интимные моменты, и поэтому многие исторические документы выходили в печать с купюрами, что затрудняло задачу дать событиям должную оценку. Известно, что постепенно в Европе — не без стараний венского двора, — создалось мнение, что вина за отсутствие детей у наследников французской короны лежала на Людовике. Постепенно пошли слухи, что это было следствием некого физического изъяна, и королю требуется операция, перед которой тот испытывает непреодолимый страх. Будто бы Иосиф уговорил зятя пойти на эту операцию, после чего интимная жизнь августейших супругов полностью наладилась.

Теперь историки смотрят на этот брак совершенно по-иному, нежели писатель Стефан Цвейг, описывавший психологические страдания молодой, полной жизненных сил и жаждущей любви Марии-Антуанетты, которую каждую ночь терзает своими напрасными потугами неспособный муж, лишь усугубляя ее подавленность. На самом деле, все выглядело несколько по-иному.

Людовика и Марию-Антуанетту обвенчали очень молодыми. У девочки только-только начались менструации, и потребовалось некоторое время, чтобы этот цикл устоялся. Оба были воспитаны чрезвычайно набожными людьми, привившими им острое чувство прегрешения, связанного со всем, что касалось интимной жизни и наготы. Воспитатель Луи-Огюста, которого отец будущего дофина выбрал именно за его благочестие, всячески внушал подопечному страх перед женщинами как сосудом греховного соблазна и культивировал в нем стремление к покаянию и умерщвлению плоти. Не удивительно, что Луи-Огюст приучился без особых проблем подавлять плотские желания изнурительными выездами на охоту и мало интересовался прелестями юной жены.

Известно также, что Мария-Антуанетта, купавшаяся несколько раз в неделю, всегда проделывала это в длинной фланелевой рубашке до пят, застегнутой на все пуговицы до подбородка. Если ей приходилось обнажаться полностью, то перед ней растягивали простыню, совершенно скрывавшую ее от посторонних взоров. Этим детям было внушено, что половые сношения допускались только для продолжения рода. Такому подходу вполне способствовали глубокая религиозность и флегматичный склад характера Людовика.

Естественно, несформировавшаяся девочка не могла пробудить в юном муже никакой страсти. Мария-Терезия в своих письмах постоянно твердит об общем ложе и ласках, которыми должно осыпать мужа. Но у молодой пары не было общего ложа: согласно традициям французской знати, муж и жена имели отдельные спальни, причем покои короля и королевы были расположены далеко друг от друга. Людовику предстояло идти туда через целый ряд помещений, на виду у всех придворных. Во время его поездки в Реймс для помазания на царство был спешно сооружен потайной ход из его спальни в комнаты королевы. Но к тому времени они вели настолько различный образ жизни, что им было бы не так просто встретиться даже при сильном желании.

Людовик рано ложился спать и рано вставал, он с удовольствием предавался тяжелой физической работе и охоте, так что к вечеру порой мечтал лишь упасть на свою постель. Мария-Антуанетта просыпалась поздно, вечером погружалась в развлечения, которые порой заставляли ее бодрствовать до утра. О какой совместной интимной жизни могла идти речь, тем более, что оба и не стремились к ней? К тому же, Мария-Антуанетта понимала, что ее основная задача — рожать наследников, но эта перспектива совершенно не прельщала ее. Жены графов Прованского и Артуа, герцога Орлеанского, прошли все тяготы женской жизни: выкидыши, тяжелые роды, смерть младенцев, долгое послеродовое выздоровление. К тому ж, забеременевшую принцессу буквально лишали всякого передвижения: не дай Бог, потеряет королевскую плоть. А Мария-Антуанетта не могла представить себе жизни без движения, без развлечений. Ей совершенно не хотелось лишиться увеселений, и она думала, что когда-то и ей придется испытать тяготы женской доли, но пусть это случится как можно позже.

Иосиф быстро разобрался в этой истории. Он не постеснялся обвинить сестру в том, что она не прилагает никаких усилий понравиться мужу, сделать свое общество предпочтительным для него, не интересуется его вкусами и интересами, не умеряет свое желание блистать, затмевая мужа и низводя его до положения незначительной особы. Все это было высказано в его широко известном письме сестре:

«Употребляете ли вы все свои старания, чтобы понравиться ему? Изучаете ли вы его желания, его характер, дабы приспособиться к оным? Пытаетесь ли вы сделать предпочтительными для него в отношении любого другого предмета или развлечения ваше общество и удовольствия, которые вы ему доставляете? Делаете ли вы себя необходимой для него; убеждаете ли его, что никто не любит его более искренно и не принимает его славу и счастье более близко к сердцу, нежели вы? Умеряете ли вы ваше мелкое тщеславие блистать за его счет, быть любезной, когда он не является таковым, выказывать заинтересованность в предметах, которыми он пренебрегает, наконец, желания приобретать репутацию только за его счет? Выказываете ли вы мягкость, нежность, когда бываете с ним? Не бываете ли вы холодны, отвлечены, когда он ласкает вас, беседует с вами? Не выглядите ли вы скучающей, даже испытывающей отвращение? Каким же образом вы желаете, ежели сие было так, чтобы человек холодный и не ощутивший плотские удовольствия, приблизился к вам, возбудился и, наконец, любил вас?».

Что касается чисто физиологической стороны их интимной жизни, то об этом он написал подробные письма брату Леопольду.

«У него сильные эрекции, в хорошем состоянии; он вводит член, остается там без движения, возможно, две минуты, извлекает без семяизвержения, все еще возбужденный, и прощается с ней. Сие непонятно, ибо у него случаются ночные поллюции, но на месте у него ничего не получается; он удовлетворяется сим, простодушно говоря, что делает это лишь по долгу и не испытывает в том никакого вкуса. Ах! Если бы я мог хоть раз присутствовать там, я бы все устроил![36]Надо было отхлестать его плетью, чтобы заставить его извергнуться от злости, как у ослов. У моей сестры мало темперамента для сего, и они оба натуральные неумехи».

Неутешительный итог своего расследования Иосиф подвел в другом письме:

«Он суть ее муж лишь на две трети».

Следует добавить еще и то, что, по утверждению матери-императрицы, Мария-Антуанетта «не любит прилагать усилий для преодоления своего отвращения к вещам, каковые ей неприятны». Это также не способствовало взаимному преодолению препятствий к гармонизации сексуальной жизни. Опубликованные ныне документы говорят о том, что Людовик ХV, обеспокоенный отсутствием детей у внука, неоднократно направлял к нему для осмотра лучших хирургов Франции. Те единогласно давали заключение, что никакого физического изъяна у дофина нет, и операции не требуется. Императрица Мария-Терезия, обеспокоенная тем, что ее дочь может быть отвергнута супругом на основании бесплодия, упорно настаивала на неполноценности самого Людовика, тем более, что ее агенты в Париже всячески превозносили превосходство Марии-Антуанетты над супругом. На самом деле никакого изъяна не было, и операции не потребовалось.

Повседневная жизнь французского короля строго документировалась. Нет ни одного упоминания о том, чтобы он хотя бы на несколько дней отошел от привычного распорядка, дабы уберечься от возможных осложнений хоть и незначительного, но все-таки хирургического вмешательства, особенно с учетом примитивных гигиенических норм того времени. Тем не менее, потребовалось два с половиной месяца после отъезда Иосифа, чтобы брак был фактически заключен, что и произошло 18 августа 1777 года. Об этом Мария-Антуанетта радостно известила свою мать 30 августа:

«Я испытываю полнейшее счастье всей моей жизни. Вот уже более восьми дней, как мой брак свершился; попытка была повторена, и даже более законченно, нежели в первый раз».

Со своей стороны Иосиф подтвердил это событие брату Леопольду:

«Как вам известно, король Франции, наконец-то, преуспел в своем великом труде, и королева может забеременеть; они оба написали мне и высказали благодарность касательно моих советов. Сущая правда в том, что я точнейшим образом выяснил, что леность, неловкость и апатия были единственными помехами, каковые препятствовали сему».

И брат Марии-Антуанетты отбыл в родные пенаты в полной уверенности, что проблема решена. К тому же он с удовольствием отметил, что слухи о слишком вольном поведении сестры оказались необоснованными, о чем и написал матери:

«Ее добродетель осталась нетронутой. Она строга скорее по характеру, нежели по разуму».

Более того, он откровенно признал, что его сестра превратилась в обаятельную женщину, способную очаровать даже такого сурового человека, как он:

«Я с трудом покинул Версаль, истинно привязанный к моей сестре. Я открыл некую сладость жизни, от которой отказался, но, как вижу, вкус к каковой меня не оставил. Она любезна и очаровательна. Я проводил с ней час за часом, не замечая, как они протекают. Ее чувствительность при моем отъезде была велика, ее поведение хорошим. Мне потребовались все мои усилия встать на ноги, чтобы уехать».

Однако, как оказалось, праздновать полную победу супругам было рановато, хотя Людовик и признался своей тетке Аделаиде:

— Мне чрезвычайно нравится сие удовольствие и сожалею, что столько времени оставался в неведении о нем.

Но ему, не обладавшему обостренной сексуальностью, так и не удалось разбудить в супруге женскую чувственность, в постели она просто подчинялась необходимости соития для зачатия наследника престола. Мария-Терезия, жаждавшая как можно скорее получить новость о беременности, теребила дочь, но та отвечала ей:

«Равнодушие, определенно, не с моей стороны… Что можно сделать подле человека из дерева?».

Увлечение «сим удовольствием» было непродолжительным, и вскоре Мария-Антуанетта сообщала:

«У короля нет склонности спать вместе. Я уговариваю его не разлучаться совершенно по сему предмету. Он несколько раз приходил ко мне ночью. Я не считаю, что должна терзать его, дабы он приходил чаще».

И уже в августе королева заявила человеку из своего окружения:

— Я бы не жаловалась и не сердилась, ежели ли бы королем овладело какое-нибудь кратковременное и преходящее увлечение, дабы он мог обрести через него более сил и энергии.

Развлечения королевской семьи

Королева не могла отказаться от тех увеселений, к которым привыкла, и, равным образом, от распорядка дня, которого они требовали. Этот распорядок никак не способствовал совместным ночам с супругом. Людовик отходил ко сну в 11 часов вечера, а на заре его будил хрестоматийным петушиным криком лакей, мастерски подражавший пению этой птицы. Мария-Антуанетта отправлялась либо в театр, либо на бал и возвращалась оттуда на рассвете, после чего сладко почивала чуть ли не до полудня. Она очень любила театр, к тому же ей чрезвычайно нравилось, когда ее бурно приветствовали как зрители, так и актеры. Но больше всего ее влекли к себе балы-маскарады в Парижской опере. Разумеется, ряженые развлечения устраивали и в Версале, но что толку было участвовать в них, если королеву моментально узнавали по высокомерной манере держаться и ее знаменитой скользящей походке.

Балы в Опере устраивались для людей обеспеченных, их посещали принцы, дворяне, сливки богатой буржуазии, авантюрно настроенные молодые люди и иностранцы. Туда приходили поразвлечься, никому и в голову не приходило встретить там королеву. Мария-Антуанетта надевала домино и закрывала лицо маской. Ей нравилось быть там инкогнито, болтать с молодыми людьми, танцевать со своими сопровождающими. Иногда это был граф Прованский с женой, чаще всего невестку сопровождал граф д’Артуа, славившийся своим разгульным поведением. Любовь к маскарадам разгневала брата Марии-Антуанетты, императора Иосифа II, который придерживался мнения, что «из всех развлечение маскарад безусловно, суть самое неприличное…..все люди, любящие тебя и хорошо о тебе думающие, больше всего возмущаются: король все ночи остается в Версале один, а ты развлекаешься в обществе парижской сволочи!».

Постепенно слухи о посещении Марией-Антуанеттой маскарадов расползлись среди парижан, и некоторые особы набрались достаточно наглости, чтобы высказать свое мнение королеве о ее поведении прямо ей в лицо. Так, актер Дюгазон в костюме Арлекина не постеснялся заявить ей:

— Эй, Антуанетта, что вы здесь делаете? Не пристало ли вам почивать?

В марте 1778 года какая-то потаскушка во время маскарада дерзко спросила у нее:

— Скажи-ка, Антуанетта! Говорят, тебе пристало сбегать от мужа, который сейчас храпит один в своей супружеской постели?

Королева стала замечать, что восторги парижан по отношению к ней сильно поубавились, и временами стала проявляться явная враждебность.

Граф д’Артуа также приохотил невестку к конским бегам. Это не было чем-то новым, но охватившая высшее французское общество англомания дала новый толчок интересу к этому виду развлечения. Бега устраивались в долине Саблон[37] близ Булонского леса, а осенью — в Фонтенбло. Граф д’Артуа был заядлым любителем скачек, ибо там демонстрировали свои достоинства его несравненные скакуны, которых холили и лелеяли исключительно английские конюхи, грумы и жокеи. Чтобы приглашенные им туда приятели не скучали, по указу графа было построено нечто вроде деревянной трибуны, где подавали еду и напитки. Обстановка располагала к вольному обращению, и, хотя королевские братья и родственники приезжали туда с женами, парижская публика, глядя на этот бесплатный спектакль, отпускала по поводу знати самые нелицеприятные замечания. Посол де Мерси считал, что весьма пестрая публика, посещавшая эти бега, не способствовала росту ни престижа монархии, ни самой королевы. Недаром граф д’Артуа завел дурную привычку заявлять во всеуслышание:

— Во Франции есть только один король: королева!

Но графу д’Артуа мало было спортивных развлечений, 365 пар туфель, украшенных драгоценными пряжками, и парадного костюма, бриллианты на котором стоили 2 млн ливров. Став отцом сына и дочери, он решил обустроить свою интимную жизнь вне супружеской спальни в обстановке утонченного вкуса и изящества. Заниматься любовью в малохудожественных условиях съемных квартир французских куртизанок было ниже его достоинства, и граф д’Артуа решил построить себе гнездышко, которое стало бы истинным храмом любви. 21 сентября 1777 года он приобрел небольшой запущенный особняк в Булонском лесу, расположенный на значительном участке с совершенно одичавшей растительностью.

Сей небольшой замок под названием Багатель[38] некогда принадлежал королю, в начале ХVIII века был пожалован маршалу д’Эстре и переходил из рук в руки, служа в качестве убежища для любовных утех. Строение случайно попалось на глаза графу д’Артуа, привело его в восторг своим скрытым потенциалом и было тотчас же приобретено в собственность. Он немедленно похвастался покупкой перед невесткой, но на Марию-Антуанетту затрапезное состояние особняка не произвело ни малейшего впечатления. Тогда граф д’Артуа предложил ей пари, согласно условиям которого обязался привести строение в порядок за три месяца. Легенда утверждает, что лукавый граф поставил еще одно условие: если у королевы в случае проигрыша не будет поставленных на кон 100 тысяч ливров, он согласен получить эту сумму так сказать, натурой. Мария-Антуанетта будто бы сочла это условие шуткой и согласилась.

На площадку согнали 900 рабочих, которые трудились не покладая рук круглые сутки, а для руководства был привлечен известный архитектор Франсуа-Жозеф Беланже. Естественно, требовалось большое количество строительных материалов, но времени заказывать их у подрядчиков и ждать изготовления и доставки не было. Граф отдал приказ заворачивать все телеги, груженные деревом, камнем, известью и гипсом, на его строительную площадку. Возведение здания обошлось ему почти в миллион ливров, которые он самым бесстыдным образом впоследствии вытянул у брата-короля. Но принц выиграл пари: 26 ноября 1777 года строение было готово.

Помимо сооружения самого двухэтажного особняка были произведены значительные работы по украшению территории: там были разбросаны гроты, беседки, колонны, китайская пагода, несколько позднее появилось множество статуй. На создание интерьера и меблировку от братьев Жакоб и прочих знаменитостей ушло еще два года, причем все убранство было пронизано сильными эротическими мотивами. Примечательно, что фасад, выходящий в парк, был украшен беломраморными статуями сфинксов. Следует упомянуть пикантную деталь: моделью для лица и груди сих скульптур послужила любовница графа, известная своей красотой парижская куртизанка Розали Дюте.

Некоторые современники заходили настолько далеко, что уверяли, будто Мария-Антуанетта все-таки расплатилась с графом д’Артуа за проигранное пари натурой и ее старшая дочь на самом деле была зачата от этого неутомимого гуляки. Кое-какие историки до сих пор уверяют, что задокументированные даты совместных ночей Людовика ХVI и его супруги даже с большими натяжками не имеют ничего общего с биологическими сроками женской беременности. Масла в огонь подлило вызывающее поведение графа Прованского на крестинах принцессы 12 июня 1779 года. Брат короля, представлявший официального крестного отца, короля Испании Карла III, задал дежурную фразу обряда, однако же, в его исполнении звучавшую весьма нелепо с учетом высокого положения младенца:

— Кто суть отец и мать дитяти?

На что прелат степенно ответил:

— Всем известно, что Мадам Руаяль рождена от короля и королевы!

Надо сказать, что Мария-Тереза-Шарлотта чуть ли не с первых дней своей жизни отличалась исключительно упрямым характером, но мать не шла у нее на поводу и воспитывала вместе с другими приемными детьми из простолюдинов. Разумеется, по мере увеличения монаршей семьи и разочарования подданных в королеве, которая уклоняется от выполнения своих обязанностей, окружила себя фаворитами, погрязла в долгах, носит вычурные туалеты и насмехается надо всем и вся, сомнения в отцовстве Людовика ХVI только возрастали. Мария-Антуанетта в свойственной ей манере относилась к этому более чем легкомысленно и как-то спросила у Дианы де Полиньяк, золовки своей фаворитки:

— Правда ли, ходят слухи, что у меня есть любовники?

— Толкуют и о многом другом, ваше величество!

— И кто же они?

— Говорят, что красавец Ферзен — отец дофина, г-н де Куаньи — Мадам Руаяль и граф д’Артуа — герцога Нормандского.

— А чей же выкидыш? — спросила королева, которая уже дважды не смогла выносить беременность до благополучного завершения, в июле 1779 и ноябре 1783 года.

Обитель королевы

Хотя Мария-Антуанетта и восхитилась роскошной «безделушкой», но при перестройке Трианона на свой вкус проявила совершенно другой подход. Она устала от парадных покоев Версаля, где вся ее жизнь была выставлена напоказ, и мечтала о спокойной жизни, где может вести себя совершенно раскованно и принимать исключительно близких друзей, не стесняемых тисками придворного этикета и своим высоким положением. Ведь при французском дворе каждому титулу и должности сопутствовал целый ряд определенных обязанностей и привилегий, нарушение которых не допускалось и порой рассматривалось как личное оскорбление. Покои королевы (прихожая, кабинет, библиотека, будуар, спальня, салон с бильярдным столом) были предназначены для жизни супруги монарха напоказ, там постоянно присутствовали либо камер-фрау, либо фрейлины. Единственный засов был смонтирован на двери, отделявшей комнаты Марии-Антуанетты от покоев короля.

Видимо, невозможность ощутить себя истинной хозяйкой своего личного пространства настолько досаждала Марии-Антуанетте, что она взяла за обыкновение принимать своих близких друзей в маленьких кабинетах на третьем этаже, которых в Версальском дворце было превеликое множество[39]. Каждый их них был обставлен зеркалами и деревянной мебелью, дверь непременно запиралась на запор сложной конструкции. Вот как описал свой путь один из фаворитов королевы, убеленный сединами барон де Безанваль, которого провел туда секретарь королевы, г-н Кампан, муж ее старшей камер-фрау.

Мало того, что в начале, у входной двери, стоял швейцарский гвардеец, так еще потом дорога была чрезвычайно мудреной: «Он провел меня через множество дверей и по нескольким лестницам, совершенно неизвестным мне. Мы поднялись на уровень крыши в пыльный коридор, под грязные своды, и остановились у маленькой двери самого обычного вида. Она была заперта[40]». Разумеется, Мария-Антуанетта желала принимать своих друзей без всяких предосторожностей и осложнений, налагаемых строгим этикетом Версаля.

Процесс превращения Трианона в «деревушку» продолжался весь срок пребывания королевской четы у власти и поглотил около двух миллионов ливров, что для этой искусственной «естественной» простоты выглядело несколько дороговато. На что можно было потратить такую сумму, учитывая небольшой размер этого скромного двухэтажного домика?

По указанию Марии-Антуанетты был до неузнаваемости переделан пейзаж местности. В дополнение к речушке появился пруд, который окрестили «большим озером» и напустили в него щук и карпов, причем щуки быстро перевелись, а карпы процветали и множились. На берегу оборудовали все необходимое для рыбной ловли. На островке посередине реки возник Храм любви со статуей юного бога, вырезающего из дубинки Геркулеса лук, которому предназначено пронзать стрелами любовной страсти сердца людей. Несколько подальше расположилась небольшая мельница. На незначительном возвышении воздвигли дозорную башню и назвали ее «вышкой Мальборо». Был подписан мир с Англией, англомания цвела пышным цветом, а королева была без ума от старинной песенки времен войны за испанское наследство «Мальбрук в поход собрался, жена его на башне ждала». Этой песенкой укачивала дофина кормилица с говорящим прозвищем «Мадам Грудь».

Но были внедрены и более прозаичные новшества. Появилась ферма с коровами, телятами, овцами и козами, рядом два строения: в одном молоко перерабатывали на сыр и масло, в соседнем предлагали посетителям молочные продукты. Подальше располагались мельница и гумно, которое в случае необходимости превращалось в бальный зал. Не были забыты и курятник с голубятником.

В деревушке поселили крестьянскую супружескую пару из Турени с двумя детьми, которым помогала целая армия работников, включая садовников, скотников и таких узких специалистов как кротоловы и крысоловы. Все это сильно походило на детскую игру, но приносило Марии-Антуанетте несказанное удовольствие. В этом миниатюрном царстве все повиновалось ей, и не было никаких проблем. Она даже наивно полагала, что продукты деревушки помогают экономии, которую безуспешно пытались навести в содержании двора.

В Трианоне в течение нескольких лет, а именно с 1780 по 1785, Мария-Антуанетта удовлетворяла и другую свою страсть к участию в любительских постановках. Ей было недостаточно трех разовых представлений в неделю профессиональных актеров в версальском театре, хотелось еще иметь собственный театр по всем правилам, с кулисами и хитроумной машинерией. Сначала она пыталась приспособить для этого оранжерею Трианона, из которой пришлось вывезти многочисленные редкие растения в Ботанический сад Парижа, где они частично погибли. Потом за два года ей построили собственный театр, торжественно открытый в 1780 году. Собственно говоря, это была практически уменьшенная копия театра Версаля. Несколько сэкономили на украшениях, заменив дерево в скульптурах на папье-маше и позолоту на медь, но обивка, занавеси и позумент были самого высшего качества, выдержанные на основе сочетания белого и голубого цветов. Помимо этого, сцене придали такие же размеры, как в театрах королевских замков Фонтенбло и Шуази, дабы повторно использовать тамошние декорации.

Мария-Антуанетта теперь решила выступать в качестве актрисы, как делала это подростком в Вене. Первоначально она занялась этим с полной отдачей, свойственной всем ее увлечениям. Зубрежка ролей и репетиции занимали у нее порой целый день. Приземленные вкусы королевы коренным образом отличались от склонностей французов, предпочитавших высокую трагедию. Ей нравились комедии и сентиментальные комические оперы, действие которых разворачивалось в сельской местности. Небольшой голос Марии-Антуанетты вполне подходил для их несложных арий.

Для исполнения некоторых ролей нанимались профессиональные актеры, все прочие распределялись между членами ее окружения. Самыми известными пьесами, поставленными в театре, были «Деревенский колдун» Жан-Жака Руссо и «Севильский цирюльник» Бомарше, в которых она исполняла главные женские роли. Что касается качества ее игры, то тут мнения разделялись. Кто-то хвалил ее, кто-то бормотал, что она играла «по-королевски плохо». Зачастую единственным зрителем был король, который, похоже, предпочитал, чтобы жена ломала комедию, а не просиживала ночи за игрой в фараон, что выливалось в огромные суммы проигрышей.

Общество же считало, что играть на сцене (вообще-то это считалось занятием низким — напоминаем, что лицедеев даже не хоронили на церковных кладбищах), королеве не подобает. Кое-кто припомнил, что любительскими спектаклями увлекалась маркиза де Помпадур, так что же, Мария-Антуанетта ставит себя на одну доску с этой дурной памяти королевской метрессой? При этом королева не приглашала на спектакли большое число важных персон, включая свою гофмейстерину, принцессу де Ламбаль, а это давало повод для неприкрытой зависти. Чтобы не играть перед пустым залом, ложи заполняли слугами и членами их семей. Разгар увлечения королевы театром совпал с войной в Америке, требовавшей строжайшей экономии. Проживавшие в Версале придворные были лишены удовольствия слушать оперу, ибо тамошний театр был не приспособлен для оперных спектаклей. Оперы можно было ставить в театре Трианона, но королева, наслаждавшаяся этими спектаклями, не приглашала туда придворных. Со временем ее страсть к театру ослабела, и она выступала в спектаклях все реже и реже.

По-видимому, игра на сцене удовлетворяла ее потребность блистать, которая уравновешивалась тягой к жизни в узком интимном кругу. Естественно, никто не запрещал королеве иметь друзей и общаться с ними, но традиционно она могла позволить себе это только после исполнения своих прямых представительских обязанностей. Мария-Антуанетта от выполнения большей части этих обязанностей демонстративно уклонялась, а когда это становилось неизбежным, подобное напряжение чрезвычайно угнетало ее.

В мае 1783 года Версаль посетила высокопоставленная чета — цесаревич Павел и его супруга Мария Федоровна, урожденная принцесса Вюртембергская, путешествовавшие под именем графа и графини Северных. Перед представлением гостей она настолько разволновалась, что приказала подать себе стакан воды, а потом призналась мадам Кампан, что «поняла, насколько сложнее исполнять роль королевы в присутствии иностранных суверенов, нежели перед собственными придворными».

Естественно, ибо общения со старой придворной знатью она старалась по возможности избегать, стремясь полностью посвятить свое времяпрепровождение людям, способным развлечь ее. Это вызывало недовольство большей части придворных, занимавших высокие должности, видевших, как им предпочитают молодых, импозантной внешности, с их точки зрения совершенно пустых личностей. Поэтому считается, что значительная часть потока памфлетов, дискредитировавших королеву, появилась на свет не без участия придворных

Разумеется, придворные туалеты, достигшие при Марии-Антуанетте верха вычурности, выглядели на фоне пасторального пейзажа нелепо, и в 1783 году в Салоне появился новый портрет королевы кисти Виже-Лебрён. На нем она была изображена в белом платье из муслина, с воланом вокруг небольшого декольте, с широкими рукавами, перехваченными в трех местах сборкой, широким поясом-кушаком вокруг талии и соломенной шляпой с лентой и неброского цвета перьями. Туалет немедленно окрестили «платьем-сорочкой», и общество возмутилось столь легкомысленным нарядом королевы. Портрет был сочтен неприемлемым для публичного обозрения и удален с выставки[41]. Но именно в таких платьях королева щеголяла в Трианоне, а подражавшие ей во всем дамы распространили моду на эти платья по всей Европе.

Королева очень часто посещала Трианон, а в жаркие месяцы просто поселялась там. Она наконец-то исполнила свою мечту — окружила себя приятным ей обществом, к тому же поклонявшимся только ей. Мы уже говорили здесь о ее тесной дружбе с женщинами, но своей женской природы она победить не могла, а потому желала царить и среди мужчин, подобно королевам былых времен, окруженным куртуазным двором. Там все воспевало королеву, поклонялось ей — но и только, никому и в голову не приходилось допускать себя до греховных мыслей. Не испытавшая любовного влечения Мария-Антуанетта не понимала иного отношения к себе. Пару раз мужчины из ее окружения пытались переступить границу, о чем имеются свидетельства, и оба раза она высказалась своей камер-фрау «о странном самомнении мужчин и осторожности, которую женщины должны всегда соблюдать с ними». Именно в Трианоне Мария-Антуанетта отдыхала душой в кругу близких друзей, по большей части мужчин, которых, конечно же, общество считало ее любовниками. Так что самые невинные развлечения вроде наблюдения за красотой заходящего солнца или его восхода очень быстро в народе и множестве памфлетов стали называть не иначе как оргиями или сатурналиями с участиями лиц обоего пола.

Еще большие пересуды вызвала ее изоляция в Трианоне во время заболевания королевы корью весной 1779 года. Следует напомнить, что в декабре 1778 года Мария-Антуанетта наконец-то родила первенца, который, ко всеобщему разочарованию, оказался девочкой. Невзирая на дружный хор призывов как можно скорее подарить ей братика, королева не спешила возобновлять интимные отношения с супругом, отговариваясь опасением заразить его. В течение трех недель каждодневно, с семи утра до одиннадцати вечера, при ней находились герцог де Куаньи, граф де Гинь, граф Эстергази и барон де Безанваль. На самом деле это были безгрешные развлечения в обществе людей, способных занять королеву блеском своего остроумия, салонными играми типа шарад и забавными пересказами последних сплетен и слухов[42]. Однако репутация у этих мужчин была далеко не безобидной, они не скрывали своего желания как следует поживиться за счет фавора королевы. Ярким примером тому может послужить история графа Анн-Луи де Гиня.

Это был профессиональный дипломат, самодовольный и очень уверенный в себе. Во время своей службы в Берлине он сумел обеспечить себе благосклонность короля Фридриха II за счет того, что прекрасно играл на флейте — как известно, этот воинственный государь был отличным флейтистом. Далее графа перевели в Лондон, где он также корчил из себя натурального вельможу и имел большой успех в столичных салонах. Параллельно он вовсю злоупотреблял служебным положением и, используя доступную ему секретную информацию, через подставных лиц играл на бирже. Когда эта авантюра по причине потерь игроков всплыла на поверхность, де Гинь свалил все на своего секретаря, который по прибытии в Париж был арестован. Тот начал отстаивать свою невиновность и еще в правление Людовика ХV началось длинное кляузное дело, унаследованное его внуком.

В деле оказался замешан министр иностранных дел, герцог д’Эгийон, естественно, порицавший действия нечистого на руку посла. Мария-Антуанетта «ненавидела его сверх всякой меры», ибо тот имел репутацию ставленника графини Дюбарри. Естественно, после смерти Людовика ХV ему пришлось уйти в отставку. В суде де Гинь выиграл свое дело. Мария-Антуанетта тогда еще не была знакома с графом, но ее окружение вынудило ее заступиться за несчастного, пострадавшего исключительно вследствие козней своего бывшего министра. Королеве оправдательного вердикта суда показалось мало, и она добилась примерного наказания, высылки герцога д’Эгийона не в благополучную и недалекую Турень, а в Гасконь, натуральные задворки Франции. Она с гордостью написала об этом в своем письме Розенбергу:

«На самом деле сия ссылка есть моя работа. Эта мера стала верхом его бед; сей гнусный человек занимался всякого рода шпионажем и злословием. Он пытался более одного раза заносчиво вести себя в деле г-на де Гиня; тотчас же после вынесения судебного решения я потребовала у короля его удаления. Сущая правда, что я не хотела lettre de cachet; но ничто не потеряно, потому что вместо того, чтобы остаться в Турени, как он хотел, его попросили продлить путь до Эгийона, каковой располагается в Гаскони».

Она в открытую хвасталась своим поступком, отчего в обществе возобладало мнение, что она назначает министров и отправляет их в отставку. Но уже на следующий год граф де Гинь попался на том, что вел в Лондоне политику, прямо противоположную инструкциям министерства иностранных дел и попахивающую государственной изменой. Дело отказалось настолько серьезным, что встал вопрос об отзыве де Гиня из Лондона, т. е. об его отставке. На этом настаивал генеральный контролер министров Тюрго, талантливый и энергичный министр, пытавшийся вывести Францию из экономического тупика. В результате Тюрго, которого невзлюбила королева, был отправлен в отставку, а де Гиню был пожалован герцогский титул. Это сочли платой за то, чтобы он держал рот на замке, — графу были известны слишком многие секреты, в частности, он мог бы предать гласности то, что французы тайно ведут переговоры с восставшими английскими колониями в Америке. Так что теперь графу оставалось только прочно укорениться в ближнем круге королевы, развлекая ее. Она же весьма наивно гордилась защитой де Гиня, а льстецы восхваляли ее могущество. Все это чрезвычайно вредило королю, поскольку в народе складывалось мнение, что он пляшет под ее дудку. И в то же время король проявлял завидную твердость, не позволив себе поддаться на уговоры жены, когда та в 1778–1779 году требовала от него оказать поддержку Австрии. Мария-Антуанетта действовала по наущению Иосифа II, стремившегося прибрать к рукам Баварию после смерти ее бездетного курфюрста.

Герцог де Гинь, впрочем, не был самой яркой личностью среди фаворитов королевы. Среди них были действительно люди незаурядные, сумевшие надолго остаться подле Марии-Антуанетты, поэтому стоит привести здесь краткое жизнеописание по крайней мере самых известных из них.

Доверенное лицо Марии-Антуанетты

Граф Валентин Эстергази был, пожалуй, самым преданным и бескорыстным другом королевы. Конечно, он не забывал и о собственных интересах, но умело маскировал их и никогда не проявлял такой бессовестной жадности, как другие фавориты. Граф был самым доверенным из ее близкого окружения, и историки чрезвычайно сожалеют, что в своих мемуарах он, как истинный рыцарь, не распространялся об отношениях с Марией-Антуанеттой, чистосердечно признавшись: «Я знал множество вещей через королеву, которые впоследствии забывал». Де Мерси-Аржанто писал о нем: «Граф Эстергази всегда слыл обладателем честного характера, и сия репутация имеет очень прочную основу».

Семья Эстергази принадлежала к древнему венгерскому роду. Хотя их клан традиционно поддерживал австрийскую политику, за что ему в 1626 году был дарован графский титул, дед Валентина, граф Антал, из младшей ветви рода, в 1703 году примкнул к восстанию князя Ференца Ракоши против господства Гасбургов над Венгрией. В 1708 году восстание было подавлено дедом Марии-Антуанетты, императором Карлом II. Великодушный победитель предложил вождям восстания прощение в обмен на принесение присяги на верность службе австрийскому императору. Представители старшей ветви клана Эстергази согласились, за что были вознаграждены княжеским титулом, члены же младшей отказалась и отправились в изгнание. Людовик ХIV, который поддержал восстание в надежде ослабить Австрию, согласился принять Ракоши и его ратников, имевших репутацию отчаянных вояк. Они дали королю возможность с минимальными затратами создать первые гусарские полки, внеся свой вклад во включение иностранных соединений в состав французской армии, что в ту пору в Европе было делом обычным. Обедневшие и объявленные на родине вне закона венгерские дворяне не привыкли находиться на вторых ролях при дворе короля-солнца. Их темпераментная душа жаждала дела, и через четыре года они отправились в Константинополь, чтобы предложить свою шпагу и опыт на службу султану Блистательной Порты. В ходе военных действий граф Эстергази и его родственник, граф Миклош де Бершеньи, погибли, у каждого во Франции остались вдова и сын.

Мария-Антуанетта не держала зла в отношении предков своего фаворита, некогда выступивших против ее деда, чего нельзя было сказать о Марии-Терезии. В 1774 году граф Валентин Эстергази посетил Вену и привез ей рекомендательное письмо от дочери, только что ставшей королевой Франции. Мария-Терезия отказала ему под тем предлогом, что она «не желает ничего делать для офицеров, которые как не являются ни моими подданными, так и не состоят на моей службе». Когда же Мария-Антуанетта начала отличать Эстергази, мать не переставала упрекать ее в близости «с сим человеком без определенного ранга, чья семья не является именитой и которого всегда считали беженцем», и сочла ее переписку с графом «унизительной». Императрица твердо стояла на своем, и, когда накануне родов дочь написала ей, что хочет послать Эстергази в качестве гонца с радостной вестью в Вену, мать вновь яростно запротестовала:

«Эстергази никоим образом не подходит для направления сюда со столь великим известием».

Императрица точно так же относилась и к Ладисласу-Игнацу де Бершеньи (1689–1778). Тому, дослужившемуся во благо Франции до маршальского звания, все-таки удалось добиться от нее снятия запрета на проживание в Австрии, но права на конфискованные имения восстановлены не были. Он оказал большую помощь сыну погибшего графа Эстергази, Иосифу, который оказался не менее отважным солдатом, чем его отец. Де Бершеньи добился у Людовика ХV назначения его командиром гусарского полка и пенсии в 3000 ливров. Это позволило ему жениться на дочери обедневшего дворянина Филиппине де Лагар, и в 1740 году у них родился сын Валентин. Вскоре началась Война за австрийское наследство, в которой Иосиф принял активное участие и скончался от последствий нескольких ранений в 1743 году. Вдова осталась с двумя малыми детьми (в 1741 году появилась на свет дочь Марианна) и кучей долгов. Вновь помог де Бершеньи, который выбил у военного министра пенсию в пятьсот ливров, а Валентина забрал в свою семью, воспитывал наравне со своими детьми и дал образование, пригодное для офицерской службы.

Сам де Бершеньи вышел в отставку и стал Великим конюшим своего друга, тестя короля, Станислава Лещинского, которому было передано в управление герцогство Лотарингия. Таким образом Валентин познакомился с жизнью двора, хотя и совершенно другого масштаба. Внешность у юнца была незавидная: маленького роста, коренастого телосложения, темные глаза несколько навыкате под кустистыми бровями, черные, как смоль волосы. От осознания своей бедности и неотесанности он поначалу держался скованно, но постепенно освоился в незнакомой для него среде. Валентин имел некоторый успех в исполнении ролей в любительских спектаклях и впоследствии продолжал это занятие в Версале. Он понял, что может пробуждать интерес у женщин, хотя маршальша де Бершеньи самым вульгарным образом устроила ему взбучку за то, что он амурничал с ее дочерью, мадмуазель Аделаидой.

Когда Валентину исполнилось 17 лет, маршал де Бершеньи приобрел ему за две тысячи флоринов роту в полку своего сына, дислоцированного в Лотарингии, т. е. юноша получил звание капитана. Вскоре его полк принял участие в Семилетней войне, причем отвага и сообразительность молодого офицера обратили на себя внимание маршалов д’Армантьера и де Бролье. Кстати пришлось и знание немецкого языка. Валентина ярко характеризует его собственное высказывание: «Опасность этого задания пугала меня менее, чем удовольствие от чувства, что его поручили именно мне!».

Разумеется, походная жизнь, помимо риска быть убитым, влекла также за собой угрозы для здоровья вследствие неразборчивых связей с женщинами, приобретения сомнительных друзей по разгульной жизни и дурных привычек. Молодой офицер пристрастился к картам, набрал более двадцати тысяч долгов и даже помышлял о самоубийстве, но, как всегда и теперь уже в последний раз, его спас де Бершеньи, оплативший долги и порекомендовавший своего подопечного военному министру. Вскоре маршал скончался, и теперь Валентину, кроме самого себя, рассчитывать было не на кого. Военный министр в 1762 году представил кандидатуру молодого человека Людовику ХV на присвоение звания полковника Королевского легиона, расквартированного в Праге. Это позволило Валентину добиться исключения своего имени из списка лиц, нахождение которых на территории империи Габсбургов было запрещено.

Во время кампаний в Центральной Европе он разыскал своих родственников из старшей ветви рода Эстергази, проживавших на территории Австрии и Богемии. Молодой офицер особенно пришелся по душе главе клана, княгине Эстергази, урожденной Висконти, которая призвала прочую родню помочь молодому человеку, столь обделенному судьбой, и они даже установили ему пенсию. Княгиня ввела его в высший свет, у Валентина проснулся вкус к жизни салонов, он забыл обозных девок и завел себе любовницу, племянницу курфюрста Кёльнского, принцессу Виттельсбах.

По заключении мира Валентин возвратился во Францию в ореоле воинской славы и родственника австрийских вельмож. Людовик ХV удостоил его чести приглашения к обеду и на королевскую охоту. У дам молодой человек был нарасхват, они находили в нем нечто брутальное и одновременно нежное — Валентин обладал свойством, призывавшим сострадательную женщину позаботиться о нем. Его настолько хорошо отрекомендовали первому министру де Шуазёлю, что тот заявил:

— Сударь, приищите себе должность, каковая устраивала бы вас, и мы постараемся дать ее вам.

Валентину хотелось иметь собственный полк гусар, какой был у его отца, и после нескольких недель закулисных переговоров в феврале 1764 года он его получил. Каждые две недели Эстергази приезжал в Версаль, один раз в месяц охотился с королем. Валентин, в отличие от де Безанваля, де Водрейя или де Лозена, не любил светской жизни, но осознавал, что его положение обязывает отдавать дань этим условностям. Дань приходилось отдавать не только условностям, но и галантным похождениям. Войны прекратились, и в его распоряжении оказалось много свободного времени, которое молодой человек посвящал путешествиям по Европе. Там его принимали при всех дворах, вплоть до Берлина, где он удостоился чести получить аудиенцию у Фридриха Великого. При этом Валентин не забывал пополнить свой военный опыт и образование, навещая военные лагеря, принимая участие в маневрах и общаясь с коллегами-офицерами, о чем составлял обстоятельные записки, направляя их военному министру. Его не миновало всеобщее поветрие — увлечение англоманией. Он выучил английский язык и с удовольствием выезжал в Лондон.

Первый министр, герцог де Шуазёль, не переставал оказывать Эстергази свое покровительство. Известно, что он положил много труда на заключение брака дофина Луи-Огюста с эрцгерцогиней Марией-Антуанеттой. Именно де Шуазёль облек графа Эстергази почетной миссией в феврале 1770 года отвезти в Вену портрет дофина. Правда, это задание было посредническим, ибо портрет надлежало всего лишь передать послу Франции в Австрии. Но Валентин ухватился за это поручение, ибо послу было велено обеспечить гонца всяческими развлечениями, подобающими посланцу великого короля.

В частности, его представили невесте дофина, и он все вечера проводил в ее обществе и за игрой в лото, которой ее обучали. Как писал сам Валентин, «В это время начались те милости, которыми она не прекращала осыпать меня всю свою жизнь, и постоянные подтверждения которых я не переставал получать». Он, собственно говоря, стал первым лицом, с которым Мария-Антуанетта связывала свою будущую жизнь во Франции; в то же время был одним из немногих придворных Версаля, который был знаком с ее жизнью в родительском дворце Шёнбрунн.

Валентин принимал участие во всех празднованиях по случаю заключения брака по доверенности в Вене, по возможности стараясь быть незамеченным императрицей Марией-Терезией, на дух не переносившей его. В отличие от матери, император Иосиф II оценил молодого офицера, встретившись с ним несколько раз у княгини Эстергази, общество которой ценил. Впоследствии он относился к нему с большим уважением. В этот приезд двери венского света широко распахнулись перед Валентином, его признали одним из своих. По возвращению во Францию он с удивлением узнал, что награжден орденом Св. Людовика. Вскоре де Шуазёль был отправлен в изгнание, и новый военный министр решил отомстить Эстергази, распустив его полк на основании экономии средств. Тут за него вступилась дофина, которая сумела убедить своего мужа и его братьев оказать протекцию офицеру. Полк решили сохранить, это стало началом покровительства, которое Мария-Антуанетта оказывала Валентину в течение 20 лет.

После этого Эстергази провел почти год в Вене, где знатная родня сделала его своим человеком в высшем свете, причем он весьма сблизился с Иосифом II. Именно там он узнал о смерти Людовика ХV и был вынужден поспешить во Францию, везя с собой письмо от императора к сестре. Валентин был исключительно милостиво принят Марией-Антуанеттой, которая несколько часов не отпускала его от себя, расспрашивая о Вене и своей семье. Когда появился военный министр, королева попросила его освободить Валентина от обязанности являться в полк, пока она испытывает нужду в его обществе.

Через несколько недель Эстергази стал своим человеком в ближнем кругу королевы, к нему благосклонно отнеслась и Габриэль де Полиньяк. Женщины чувствовали в нем человека, которому можно довериться, поделиться с ним своими горестями и радостями, и быть уверенными в том, что ни одно слово из их самых сокровенных признаний не станет известно жадному до злословия и интриг обществу. Редкая вещь, но он превратился в фаворита всей королевской семьи. Офицер стал своим у тетушек-мадам, которые были готовы облить грязью весь двор молодой четы, но о Валентине придерживались самого похвального мнения. Граф д’Артуа совершал в его обществе поездки по северу Франции, Валентин со своим полком сопровождал короля на коронацию в Реймс, после чего получил от него ренту, приносившую десять тысяч ливров в год. Сестра короля, Мадам Элизабет, хотела сделать его своим первым конюшим, но он вежливо отказался. Когда император Иосиф II решил в 1777 году навестить сестру, то Валентина, совершенно естественно, сочли наиболее подходящей персоной для встречи высокого гостя в Страсбурге.

Офицер проводил целые зимы в Версале, выезжая с королем на охоту, а с королевой — на верховые прогулки. Летом Эстергази неизменно приглашали в Трианон для сопровождения королевы и Габриэль де Полиньяк на прогулках и участия в любительских спектаклях. Прочие фавориты королевы не видели в нем соперника из-за его непривлекательной внешности, его считали капризом Марии-Антуанетты и были вынуждены приглашать везде, где должна была появиться она. Именно у королевы Валентин завязал дружеские отношения с графом фон Ферзеном, которые еще больше укрепились после того, как Эстергази понял, какие чувства связывают этих особ.

Невзирая на долговременное пребывание при дворе, Валентин не забывал своих военных обязанностей и неуклонно строил военную карьеру, получая очередные звания. В январе 1784 году он получил ленту ордена Св. Духа, награду для привилегированных особ: разумеется, это было сделано по желанию Марии-Антуанетты. Он был назначен губернатором Валансьена. Валентин был настолько занят этой двойной жизнью, что времени для личной у него не оставалось. Лишь плачевное состояние здоровья его матери и ее мольбы, подкрепленные настояниями сестры, благополучно вышедшей замуж за маркиза, заставили его задуматься о женитьбе.

Друзья и родственники быстро подыскали ему кандидатуру, сочетавшую его пожелания: девушка хорошего рода и одновременно богатая наследница, графиня Франсуаза д’Альвиль. Правда, она была на четверть века моложе жениха, но он все-таки решился на этот серьезный шаг, и в марте 1784 года молодых обвенчали в Версале в присутствии королевской четы и друзей по Трианону. В качестве свадебного подарка королева презентовала новобрачным ежегодную пенсию в 12 тысяч ливров. Невзирая на разницу в возрасте и малое время, которое Валентин мог уделять своей дорогой Фанни, брак оказался счастливым, и Господь благословил супругов шестью детьми.

Фавор королевы имел и оборотную сторону: Мария-Антуанетта хотела иметь Валентина при себе постоянно. Она держала его в курсе самых интимных событий своей жизни, например, сообщила ему, что ей предстоит кровопускание, и о своем предположении о последней беременности. Это предположение подтвердилось, и Валентин пишет: «Она приказала отрезать себе волосы и не употреблять пудру до самых родов. Я был чрезвычайно удивлен, увидев у нее много седых волос: больше, чем у меня». Когда он уезжал в свой полк, Мария-Антуанетта писала ему письма, иногда почти каждый день. К сожалению, эта переписка утрачена. Как-то королева сказала мадам де Полиньяк:

— Я знаю только двух истинных друзей на всем свете: вас и графа д’Эстергази.

Во время взятия Бастилии Валентин находился на месте дислокации своего полка, в Валансьене. Уже через два дня туда прибыли граф д’Артуа с сыновьями на пути в эмиграцию, за ним принц де Конде с семьей, далее эмигранты пошли потоком. В полку начались брожения, которые Валентин безуспешно пытался подавить, за что был осужден Национальным собранием. Эстергази написал письмо королеве, прося освобождения от командования. Для королевы это стало еще одной потерей. Отправив семью в надежное место, Валентин явился в Париж, во дворец Тюильри, где королевская чета радушно приветствовала его, но эта встреча была поистине душераздирающей.

Сторонники революции, зная близость Эстергази к королевской чете, попытались привлечь его на свою сторону. Эту задачу поручили де Лафайетту, но Валентин категорически отказался примкнуть к этому лагерю. Эстергази был одним из немногих, кому было позволено ежедневно посещать Тюильри, где он по вечерам выслушивал излияния Марии-Антуанетты. Королева осознавала, что необходимо бежать, но отчаялась убедить в этом короля. В конце августа 1790 года она настояла, чтобы Валентин эмигрировал в Лондон, где уже находилась его семья. Он активно переписывался с королевой. На следующий год, после провала побега в Варенн, Эстергази вернулся на континент, в Кобленц, где под предводительством графа д’Артуа собрались эмигранты. Там его удручала их полная невозможность организовать контрреволюционную деятельность. 11 сентября 1791 года королева направила ему письмо, которое адресат получил лишь несколько месяцев спустя. В него были вложены два перстня с тремя лилиями и выгравированной надписью внутри: «Презренный тот, кто их покинет», одно для Валентина, другое для Ферзена.

«Тот, что завернут в бумагу, предназначен для Него, отдайте его Ему от меня. Он сделан как раз по его мерке. Я носила перстень двое суток, прежде чем упаковать его. Отошлите ему от моего имени, мне неведомо, где он находится. Ужасное мучение не получать никаких вестей и даже не знать, где живут люди, которых любишь. Поверьте, все то, что мы делаем, происходит потому, что мы не можем поступать иначе, и надеюсь, что, невзирая на все, что говорят обо мне, вы достаточно знаете меня, чтобы поверить в благородство моего характера и в мое мужество, которое никогда не изменит мне».

Граф д’Артуа послал Валентина в Санкт-Петербург просить у императрицы Екатерины II средства на борьбу с революцией, а также поддержки в склонении Австрии и Пруссии на военную интервенцию для спасения королевской четы. На это императрица ответила:

— Горе стране, которая ожидает спасения от иностранных войск! — и пообещала денег, но не дала. Она была слишком занята проблемами раздела Польши. Екатерина II поняла, что в лице Валентина имеет преданного защитника королевской семьи и предложила ему поступить к ней на службу. Он пробыл на ней до своей смерти в 1805 году в имении на Волыни, которое подарил ему император Павел I.

Истинный сын галантного века

В личности Лозена идеально воплотился конец этого фривольного века, элегантная и соблазнительная развязность немного пресыщенного искателя наслаждений, для которого революция станет ужасным и кровавым пробуждением. Посторонние считали герцога родившимся под счастливой звездой, его жизнь складывалась на зависть окружающим, и он рассчитывал воспользоваться открывавшимися перед ним благоприятными возможностями в полной мере. Де Лозен мелькнет в жизни королевы подобно падающей звезде: ослепит на мгновение и исчезнет, не оставив следа. Он принадлежал к числу распутников высокого полета, ибо по отцу происходил из древнего рода Перигоров, с незапамятных времен поставлявшего верных слуг королям Франции.

Арман-Луи де Гонто-Бирон родился в 1747 году, и детство у него выдалось не из легких. Его отец, седьмой герцог де Бирон, был закоренелым воякой, вынужденным уйти в отставку после тяжелого ранения, полученного в 1743 году в Войне за австрийское наследство. Он женился на Антуанетте Крозá дю Шатель, внучке несметно богатого финансиста Людовика ХIV, которая принесла с собой огромное приданое. Супруга скончалась в возрасте всего 20 лет от родовой горячки, оставив мужу единственного сына. Отец, выйдя в отставку, будучи человеком хорошо искушенным в искусстве придворных интриг, обосновался в Версале и сумел войти в ближний круг Людовика ХV, умело льстя его любовницам, герцогине де Шатору и маркизе де Помпадур. Ребенок был для него обузой, и он приставил к нему «дядьку», бывшего лакея своей покойной супруги, возведя этого невежественного человека в ранг воспитателя.

Поскольку постоянное присутствие при особе короля требовало непременного следования за ним в поездках по другим замкам, отец отдал сына под опеку бездетной сестре покойной супруги, Луизе Крозá дю Шатель, супруге всесильного герцога де Шуазёля. Арман по большей части проживал у нее в Версале, а она приучила его посещать придворные салоны, где подросток быстро усвоил светские манеры, очаровав даже маркизу де Помпадур. Ему также повезло в том, что его сделал своим единственным наследником дядя, четвертый маршал де Бирон, владевший герцогством де Лозен и особняком Бирон[43] в Париже, для чего потребовался особый указ короля. Дядя вложил в незрелый и мало образованный ум племянника гордость осознания себя представителем блестящей военной династии. В 14 лет Арман-Луи поступил лейтенантом в полк французских гвардейцев, которым командовал дядя. Это стало началом головокружительной военной карьеры.

Начало восхождения по служебной лестнице совпало с осознанием своей привлекательности для особ женского пола и пробуждением ранней сексуальности. Для начала это были бесчисленные горничные светских дам. Арман очень быстро оформился в высокого привлекательного блондина с зелеными глазами. Прекрасные манеры и положение родственника и наследника маршала де Бирона и племянника всесильного де Шуазёля делало его еще более притягательным для светских дам. Первым делом он соблазнил молоденькую жену брата герцога де Шуазёля, на которую, между прочим, положил глаз сам де Шуазёль. Интрижку молодых людей обнаружила его тетка и, чтобы положить конец его неразборчивым похождениям и подрыву уважения к родне, решила племянника женить.

Невестой была избрана внучка герцогини Люксембургской, круглая сирота 15 лет с безупречной родословной, Амели де Буфле. Она представляла собой прелестное создание, к тому же являвшееся наследницей огромного состояния своих родителей. Ее качества вызывали восторг у всех современников, за исключением 19-летнего мужа. По заявлению жениха, «отец дал мне жену, которая меня не любит, и которая мне не подходит». Едва выйдя из-под венца, Арман-Луи пустился в разгул, перемежая романы с самыми знатными дамами интрижками с парижскими актрисами. Он относился к своей супруге с большим уважением и поначалу даже пытался завоевать ее склонность, но холодность Амели оттолкнула его. Супруги вели совершенно раздельный образ жизни, общаясь лишь по деловым вопросам. Как имел обыкновение выражаться Арман-Луи:

— Я женат так незначительно, что даже не стоит говорить об этом.

Обычно приводят такой анекдот. Г-на де Лозена спросили, что он ответит своей жене, если та напишет ему: «Я только что обнаружила, что беременна». Он подумал и ответил:

— Я счастлив узнать, что небеса наконец-то благословили наш союз.

Тем временем Арман-Луи предался полному разгулу и в 20 лет имел репутацию записного донжуана. Помимо романтических увлечений, он состоял постоянным клиентом известной красавицы Жанны Бекю, которая тогда еще не была графиней Дюбарри.

— Она вселяет в меня желания и не отказывается удовлетворить их.

Он менял женщин как перчатки, ибо в нем стремительно вспыхивало желание к женщине, которая соответствовала его вкусу именно на этот момент. Здесь Арман-Луи буквально следовал совету одной из своих любовниц:

— У вас много преимуществ, чтобы нравиться женщинам. Будьте убеждены в том, что потеря одной всегда может быть возмещена завоеванием другой, вот это-то и есть средство быть счастливым.

Он познакомился с двумя персонами, герцогом Орлеанским и принцем де Гимене, которые хотели включить его в ряды оппозиции правлению Людовика ХVI и ввести в круг Марии-Антуанетты. Если де Лозен и слыл ветреным любовником, то уж другом он был преданным. Герцог Орлеанский заразил его своей англоманией, вследствие чего Арман-Луи часто стал ездить в Лондон, где имел большой успех в тамошнем высшем свете. Переняв многие вкусы англичан, он, в частности, завел себе скаковую конюшню, его лошади участвовали в бегах в долине Саблон.

В погоне за удовольствиями герцог не забывал о своей военной карьере. Разумеется, дядя-маршал помогал ему получать очередные звания, но когда в 1768 году на Корсику был направлен французский экспедиционный корпус по просьбе Генуэзской республики[44] для подавления восстания под руководством местного патриота Паскуале Паоли, де Лозен вопреки желаниям родни, опасавшейся за его жизнь, вызвался воевать в его рядах. В той кампании он завоевал любовь солдат и высокую оценку начальства. В июне 1769 года молодого героя отправили в Париж к королю с донесением об окончательной победе над мятежниками. Он был весьма удивлен, найдя Людовика ХV в обществе давно знакомой ему девы веселья Жанны Бекю, теперь известной под именем графини Дюбарри. Поднаторевшая в искусстве светского общения фаворитка не растерялась и непринужденно воскликнула:

— Могли ли мы когда-либо представить себе, что встретимся здесь? — повернувшись к королю, графиня томно обмахнулась веером и пояснила:

— Господин де Лозен с давних пор принадлежит к числу моих друзей!

В декабре 1770 года в результате придворных интриг был отправлен в отставку герцог де Шуазёль, и положение де Лозена, как родственника опального сановника, несколько пошатнулось. Но именно тогда на него обратила внимание молоденькая дофина Мария-Антуанетта, которая, как известно, считала де Шуазёля своим благодетелем. Она вообще питала слабость к военному форменному облачению, и де Лозен в своем голубом мундире с серебряными галунами, несомненно, произвел на нее сильное впечатление.

Однако охлаждение к нему короля заставило его проводить больше времени в Лондоне, где у него завязался страстный роман с польской княгиней Изабеллой Чарторыйской (1746–1833). Она не блистала красотой, но была чрезвычайно обольстительной женщиной, которая делила переполнявшие ее существо через край страсти между любовью и политикой. В ту пору вопрос политической ориентации Польши стоял чрезвычайно остро, императрица Екатерина II стремилась посадить на польский трон своего бывшего любовника, прорусски настроенного Станислава Понятовского. Эту сложную задачу удалось воплотить в жизнь послу России, князю Николаю Репнину (1734–1801), который также пал жертвой чар Изабеллы. По слухам, родившийся у нее в 1770 году сын Адам-Ежи, будущий друг императора Александра I, был отпрыском именно Репнина. Де Лозен, однако же, уверял всех, что отцом являлся как раз он. Герцог считал княгиню Изабеллу одним из самых пламенных увлечений своей жизни и долго ездил за ней по Северной Европе, добравшись до Варшавы. Своих похождений он не скрывал, а гордился ими. Вот какой анекдот Арман-Луи рассказал своим друзьям во время скачек на полигоне Саблон летом 1775 года.

В течение отсутствия князя Чарторыйского де Лозен виделся с его супругой по ночам. Когда князь возвратился, по-видимому, доносы челяди пробудили в нем какие-то подозрения, и он приказал на ночь выпускать в парк двух огромных сторожевых псов. В условленный час де Лозен перепрыгнул через каменную ограду парка, и тотчас же услышал издалека угрожающий лай барбосов, которые на всех парах неслись к нему. Пока герцог лихорадочно соображал, как ему побыстрее взобраться на стену, псы подбежали к нему и начали оживленно скакать вокруг, ластясь, облизывая руки и радостно повизгивая. Оказывается, де Лозен некогда сам взрастил их обоих щенками и подарил мужу своей любовницы, стремясь таким образом завоевать его доверие.

Окончательно расставшись с княгиней, Арман-Луи после смерти Людовика ХV вновь вернулся к версальскому двору, где возобновил дружбу с герцогом Орлеанским и графом д’Артуа. В ту пору молодые люди были завсегдатаями салона принцессы де Гимене, занимавшей синекуру воспитательницы королевских детей, которых, собственно говоря, не было в наличии. Веселый и галантный де Лозен понравился королеве. Мария-Антуанетта стала часто посещать бега, где участвовали лошади де Лозена. Герцог быстро приобрел репутацию фаворита, и клан Полиньяков не скрывал своей враждебности к нему. Масла в огонь подливала сама королева, почти каждый день выезжавшая с ним на прогулки верхом в Булонский лес. Конечно, ее сопровождали конюшие и фрейлины, но временами пара уносилась далеко вперед.

Де Лозен льстил себя надеждой стать фаворитом и оказывать политическое влияние на королеву, но явно переоценил ее легкомысленность и недалекость. После пребывания в Польше он счел себя специалистом по русско-польским делам и даже капитально потрудился над запиской о необходимости союза Франции с Российской империей. Сей труд, тщательно обоснованный, был передан послом России в Польше, графом фон Штакельбергом, императрице Екатерине II, которая отнеслась к нему весьма благосклонно. Но Марию-Антуанетту подобные амбиции фаворита не интересовали, ей хотелось только развлекаться.

Тем не менее, ближайшие события показали, что она дорожила де Лозеном. Весной 1775 года в Париже, Версале, нескольких северных и западных провинциях возникли бунты из-за подорожания хлеба, пекарни подверглись разграблению, а их хозяева — избиению. Раздавались призывы «как следует встряхнуть королеву». В столицу потянулись бродяги и разбойники. Правительство оценило серьезность ситуации, де Лозену, как и прочим офицерам, было приказано отправиться по месту дислоцирования своих полков. Он нанес прощальный визит принцессе де Гимене и застал у нее королеву. Мария-Антуанетта настаивала, чтобы герцог не спешил с отъездом, ибо хлебные бунты требуют стянуть полки к столице. Она же устроит так, чтобы был вызван и его полк, так что ему нет надобности уезжать. Де Лозен поблагодарил ее, но отклонил предложение.

— Вы глупец! Не возвращайтесь никогда! — воскликнула королева, расстроенная потерей своего партнера по прогулкам верхом. Тут появился барон де Вьомениль, ответственный за перемещение войск и получил приказ от Марии-Антуанетты:

— Барон, вызовите сюда полк господина де Лозена и разместите его поближе, чтобы этот глупец не покидал нас, как он собирается поступить.

Но де Лозен не хотел ничего слышать. Он не желал, чтобы клан де Шуазёля воспользовался его фавором и заставил просить Марию-Антуанетту вернуть отставного министра на прежнее место.

Постепенно бунты удалось усмирить, и в конце августа де Лозен появился в Париже, где королева отчаянно болела на скачках. Ей тоже хотелось иметь свою скаковую конюшню, но у Людовика ХVI хватило твердости отказать своей жене в столь разорительной забаве. Фавор де Лозена достиг высшей точки. Де Мерси с беспокойством отмечал, что он имеет слишком свободный доступ к особе королевы и очень опасен наличием чрезвычайно дурных качеств. Соперники с тревогой подмечали радость королевы при его появлении и склонность тихо разговаривать с ним. Ему была дарована великая милость сидеть в присутствии королевы за игрой в карты, хотя все мужчины были обязаны стоять.

В начале 1776 года военный министр, граф де Сен-Жермен, затеял реформу драгунских полков, согласно которой полк де Лозена подлежал упразднению. Королева узнала об этом ранее публикации в официальном вестнике и добилась от министра, чтобы герцога назначили командиром полка королевских драгун маршала Шомберга, причем Арман-Луи отказался от службы в лейб-гвардии. По его желанию Мария-Антуанетта убедила Людовика ХVI передать ему полк бесплатно; подобная милость вызвала толки при дворе, а клан де Полиньяков вновь серьезно встревожился.

Де Лозен явился в Версаль выразить признательность своей благодетельнице. Его провели в золоченый кабинет, где находилась королева. Она усадила его в кресло подле себя и завела один из тех несущественных и шутливых разговоров, которые так нравились ей. Мария-Антуанетта протянула ему руку, де Лозен внезапно схватил ее и упал на колени перед королевой. Молодой красавец объяснил ей, что ее благосклонное отношение, проявляемое напоказ перед двором, их совместное увлечение лошадьми убедили его, что нежная страсть, каковую он испытывает к ней, возможно, имеет шанс быть разделенной. Королева была настолько потрясена, что натуральным образом остолбенела. Как мог этот человек настолько забыться, чтобы питать подобные иллюзии на ее счет? Как мог он забыть о пропасти, разделявшей их, чтобы заводить подобные речи? Мария-Антуанетта резко поднялась на ноги и выкрикнула:

— Подите прочь, сударь! — этот выкрик долетел до ушей мадам Кампан, находившейся в соседней комнате. Она явилась в кабинет, чтобы увидеть изгнание герцога. Г-н де Лозен низко поклонился и исчез. Королева была чрезвычайно возбуждена и заявила:

— Чтобы сей человек более не появлялся у меня!.

В своих мемуарах де Лозен вообще опустил этот прискорбный эпизод. Герцог прозрачно намекнул, что королева была не просто неравнодушна к нему, но и афишировала это, осыпая его милостями, он же счел благоразумным удалиться от двора, дабы не подвергать искушению добродетель королевы. Этим поспешили воспользоваться его соперники из клана де Полиньяков, которые стали распускать всяческие слухи, порочившие его. В итоге место первого конюшего, которое де Лозен не осмелился принять, досталось Жюлю де Полиньяку.

Беда никогда не приходит одна, и вскоре оказалось, что Арман-Луи не в состоянии расплатиться со своими долгами. В ожидании получения баснословного наследства он назанимал денег, которые мотал без счета. В результате в 1777 году общая сумма его задолженностей составила более двух миллионов ливров. Но отец, оба дяди и чета де Шуазёлей отказались помочь ему, а жена воспользовалась благоприятным случаем, чтобы добиться раздельного владения имуществом. В конце концов ему оказали помощь супруги де Гимене. Принцесса де Гимене заложила свои бриллианты и оплатила наиболее неотложные долги. Принц де Гимене, сам погрязший в долгах, скупил остальные долговые обязательства де Лозена. Но Арман-Луи был вынужден уступить ему почти всю свою земельную собственность, взамен чего получил ежегодную ренту в размере 24 тысяч ливров, позволявшую ему вести вполне обеспеченную жизнь.

Герцог поначалу вернулся к исполнению своих обязанностей в драгунском полку, но ему никак не сиделось на месте. Он подал прошение министру разрешить ему служить в русской армии в войне против турок и получил отказ. Далее он попытался получить должность в посольстве в Польше с тайной надеждой возобновить роман с Изабеллой Чарторыйской, в чем ему равным образом было отказано. Одновременно его постигло очередное несчастье. В свое время Людовик ХV пообещал ему командование полком французских гвардейцев, который стал практически собственностью семьи Гонто-Бирон. Но теперь король не без содействия Марии-Антуанетты назначил командиром герцога дю Шатле. Де Лозен, отвергнутый даже своей семьей, оказался на положении парии.

В 1778 году Людовик ХVI подписал союзный договор с Бенджаменом Франклином и американскими мятежниками. Лозен сначала участвовал в успешной морской экспедиции против английских факторий в Африке с целью подрыва работорговли и коммерческой мощи Великобритании, но при дворе славы это ему не доставило. Далее в 1780 году в Америку был отправлен экспедиционный корпус из шести тысяч человек для поддержки мятежников, в нем участвовали де Лозен и другой фаворит королевы, шведский граф Аксель фон Ферзен. Они храбро сражались, но по возвращении оказалось, что двор не желает считать герцога героем. Де Лозен вернулся в Америку и воевал там еще год до заключения Версальского мира в 1783 году.

Когда он вновь оказался во Франции, принц де Гемене был объявлен банкротом, и де Лозен потерял, таким образом, последнюю поддержку при дворе. Мария-Антуанетта отправила принцессу де Гемене в отставку, а ее должность воспитательницы передала Габриэль де Полиньяк. Родня упорно игнорировала пребывавшего в опале отщепенца, а жена так вообще перешла в клан де Полиньяков. Де Лозен ожесточился и вошел в оппозицию к трону, примкнув к партии герцога Орлеанского. Он сделал это не из политических убеждений, но от горечи и невостребованности, движимый чисто личной местью. Герцог продолжал служить в своем гусарском полку, но с 1783 по 89 год активно поддерживал герцога Орлеанского в его попытках расшатать королевский трон. Он еще жил представлениями, что знать, как во времена Фронды или Католической лиги, может безнаказанно проявлять свое недовольство королевской властью. В начале предреволюционных волнений де Лозен был избран депутатом Генеральной Ассамблеи от дворян. Когда были уничтожены привилегии, он решил называться генерал Бирон, точно так же, как герцог Орлеанский превратился в Филиппа-Эгалите и вернулся на военную службу.

Отечески заботливый фаворит

Барон Пьер-Виктор де Безанваль (1721–1791) всегда представлял собой наибольший интерес среди фаворитов королевы. Во-первых, он имел весьма солидный возраст (королева же отдавала предпочтение молодежи) и вследствие этого получил кличку «старый селадон»; во-вторых, ему удалось продержаться в этом качестве дольше всех. Поскольку барон был по происхождению швейцарцем, то при дворе ему дали ядовитое прозвище «швейцар у дверей Увеселений королевы[45]». Де Безанваль был, что называется, везунчиком, каковой факт он признавал без каких бы то ни было отговорок: «Не превозносите мое счастье, исключительно случай предоставил его мне, и оно меня никогда не подводило. Я не имел к этому никакого отношения, разве что обладал определенным складом ума, который позволял мне видеть вещи с хорошей стороны, когда дозволительно было смотреть на них по-иному».

Кстати, происхождения он был весьма смутного и чрезвычайно низкого для версальского двора. Прадед его был швейцарским мещанином, а отец поступил на службу в полк швейцарских гвардейцев Людовика ХV и дорос там до полковника. Он явно обладал недюжинными дипломатическими способностями и был назначен посланником Франции в Польше. Пробыв там с 1713 по 1721 год, дипломат получил от императора Священной Римской империи в признание своих заслуг титул барона. В Польше де Безанваль-отец женился на дочери графа, Катаржине Белинской, из весьма знатного рода. Она приходилась двоюродной сестрой малозаметной княжеской дочери Марии Лещинской, которая волей судеб стала королевой Франции и не забыла свою родственницу. Она постоянно покровительствовала ей и посодействовала тому, что небольшое поместье семьи Брюнштатт в Альзасе получило статус баронства[46].

У супружеской четы родились двое детей, дочь Элизабет (1718–1777), вышедшая впоследствии замуж за маркиза де Бролье, и герой нашего повествования Пьер-Виктор. Когда ему было семь лет, его воспитатель дал ему такую характеристику: «Он рожден с такими счастливыми склонностями, которые только можно было бы желать. Пьер-Виктор обладает свойством склонить любить себя и легко обучается тому, что ему нравится. Он послушен с теми, кого признает своими повелителями, быстро входит во гнев и легко успокаивается». Так что задатки будущего фаворита проявились еще в нежном возрасте. При Марии-Антуанетте он играл роль мудрого советника, слегка ухаживая за ней с проявлением огромного уважения и несколько потешной старомодной учтивостью.

Со стороны отца де Безанваль унаследовал швейцарское спокойствие, верность своим обязательствам, некоторую хитрость и склонность к интриге. Как уверяли хорошо знавшие его люди, он ничего не делал зря. От матери-полячки — жажду удовольствий и неукротимый характер. Жизнь во Франции воспитала в нем склонность к женщинам, красоте, эрудицию, элегантность. С одной стороны он был талантливым военным, легко находившим общий язык с сослуживцами, с другой — ловким и утонченным царедворцем, прекрасно ориентировавшимся в парижских салонах.

Уже в десять лет Пьер-Виктор поступил кадетом в полк швейцарских гвардейцев под командованием его отца. В 1734-35 годах он воевал в Рейнской армии, проявляя отчаянную храбрость, был замечен маршалом д’Эстре и в 1738 году получил звание капитана. Но участие в сражениях не мешало ему заниматься литературой, барон бойко владел пером и неутомимо сочинял романы, рассказы и пьесы. Его первый роман «Солдаты-любовники» повествовал о молодом солдате и его красавице жене, последовавшей за ним на поле боя.

Де Безанваль был, что говорится, видным мужчиной, хотя назвать его красавцем было нельзя. Его рост превышал метр девяносто сантиметров, крепкая фигура прямо-таки дышала здоровьем, и в своем мундире с красной курткой и белыми панталонами и чулками он смотрелся весьма выигрышно. Барон был убежденным холостяком, что делало его еще более популярным у женщин. Как признавался он сам, «в правление Людовика ХV французы думали лишь об удовольствии, существовали лишь для радости». Его карьера шла своим чередом, де Безанваль стал адъютантом маршала де Бролье, получил крест Св. Людовика за военные заслуги.

Он близко сошелся с маршалом де Сегюром, сражался бок о бок с ним во многих сражениях. Когда маршал отсутствовал, находясь в очередной кампании, де Безанваль утешал его жену Анну, худенькую и грациозную, как и все креолки. Этот роман длился пятнадцать лет, перемежаясь бурными ссорами и последующими примирениями, и не был секретом для общества. В 1756 году Анна родила своего второго сына, Жозефа-Александра, отцом которого был барон. Хотя юноша и носил фамилию де Сегюр, но относительно своего происхождения был прекрасно осведомлен и впоследствии назначен душеприказчиком де Безанваля. По воспоминаниям современников, молодой человек был до неприличия похож на своего биологического отца. В 1778 году Анна скончалась; вскоре маршал де Сегюр стал военным министром, частично благодаря содействию де Безанваля, что весьма потешало двор и породило ходячую шутку:

— Если идете к де Сегюру, разговаривайте по-швейцарски!

Кстати, чуть ли не первым указом нового министра было постановлено, что претенденты на офицерские звания должны доказать наличие не менее чем четырех поколений предков-дворян. Естественно, это вызвало всеобщее возмущение.

Унаследовав после смерти матери семейное состояние, барон купил себе в Париже особняк на улице Гренель, некогда принадлежавший маркизе де Помпадур. Там он разместил свои коллекции картин и восточного фарфора, за которым охотился и покупал его за бешеные деньги, проявив себя тонким знатоком. Между прочим, именно де Безанваль заказал Фрагонару «Девушку с собачкой», одну из наиболее эротичных картин этого живописца. Он также нанял отличных специалистов по интерьеру, на его мраморную ванную комнату, украшенную статуей нагой девушки, изображающей источник, и барельефами с нимфами рвался полюбоваться весь Париж. За хозяйством следила его сестра, маркиза де Бролье, хозяин же вместе с сыном принимал там различных знаменитостей. Сам он был превеликим мастером пустого светского разговора на общие темы, мастак сделать пустячок потешным и добавить изрядную долю злословия, дабы придать своей речи пикантности. У него не было глубоких познаний, но де Безанваль обладал интуитивным вкусом и талантом рассказчика. Барон был тонким дипломатом и ничего не делал без расчета.

Де Безанваль рано начал свою карьеру при дворе. В 1770 году Людовик ХV назначил генерал-лейтенантом полка швейцарских гвардейцев своего внука, графа д’Артуа. Подростку понравился веселый и откровенный де Безанваль, он нашел в нем наставника, полного снисхождения к его слабостям. Именно дружба с графом д’Артуа стала для барона первой ступенькой проникновения в высшее общество. Не кто иной, как граф представил его дофине, которую, де Безанваль, между прочим, научил игре в трик-трак. Талант рассказчика, комплименты, анекдоты, шарады, столь любимые французами каламбуры делали его приятным собеседником. Когда Мария-Антуанетта стала королевой, де Безанваль превратился в непременный атрибут ее вечеров. Стало невозможно просить в гости королеву, не пригласив барона, который владел несравненным даром оживлять скучные вечера. Он стремился выступать в роли наставника, и это обеспокоило де Мерси, считавшего, что швейцарец вредит репутации королевы. Именно в разговоре с бароном Мария-Антуанетта назвала своего мужа «бедный государь», на что тот немедленно отреагировал:

— Вы говорите, не раздумывая, то, что другие думают, не говоря!

Историки объясняют приверженность Марии-Антуанетты к барону еще и тем, что она рано лишилась отца, и ее бессознательно тянуло к зрелому мужчине, который мог бы заменить ей безвременно утраченного отца. Молодые люди развлекали ее, а де Безанваль давал чувство безопасности и устойчивости. Муж как источник поддержки и опоры для нее не существовал. Надо сказать, де Безанваль сумел очаровать и самого Людовика, которому он нравился своим открытым и жизнерадостным характером. Де Безанваль был невысокого мнения о королеве, ценившей внешний блеск разговора, беспорядочно перескакивающего с одной темы на другую и не дающего собеседнику возможности перевести дух. В отличие от бесед в наиболее передовых парижских салонах, она ставила на первое место живость ума, а не ум и высокий уровень культуры человека. Да и была неспособна к тому, если судить по высказыванию Безанваля:

— Королева не лишена ума, но ее воспитание с точки зрения образования было никудышным.

Может быть, де Безанваль и не продержался бы так долго подле королевы, если бы не нашел поддержку в лице других фаворитов королевы. Еще с конца 1760-х он сдружился с четой де Полиньяков, влачивших тогда полунищее существование в небольшом замке. Барона приводило в восхищение то, с каким достоинством Габриэль де Полиньяк переносила эти трудности. Поговаривали, будто бы между молодой женщиной и Пьером-Виктором не обошлось без небольшого романа, который перерос в прочную дружбу, подкрепляемую их взаимным интересом к продвижению.

В самом начале своего фавора де Безанваль сделал попытку проверить способность королевы влиять на мужа. Общество вокруг Марии-Антуанетты хотело получить как можно больше поддержки в армии, и королеву подговорили потребовать маршальский жезл для герцога де Фиц-Джеймса[47], чья жена была ее фрейлиной. Королева уговорила Людовика дать согласие. Но, когда тот сообщил свое пожелание военному министру, граф де Сен-Жермен воспротивился:

— Помилуйте, государь, господин де Фитц-Джеймс пороху и не нюхал!

Поняв, что его надули, Людовик хотел пойти на попятную, но королева уже сообщила радостную весть претенденту, ожидавшему в приемной. Можно представить себе, как злорадствовали парижане над этим ничем не обоснованным повышением. Сей казус убедил де Безанваля в том, что он способен достичь многого. Правда, тут он натолкнулся на нежелание Габриэль де Полиньяк продвигать его замыслы, ибо ее мало интересовала политика. Надо сказать, что де Мерси настаивал на желании Марии-Терезии, чтобы дочь не вмешивалась в политику. Все-таки де Безанвалю удалось протолкнуть кое-какие кандидатуры своих старых сослуживцев, после чего королева получила разгневанное письмо с выговором от брата, которое приводилось выше. Оно не излечило ее от легкомыслия, но повлияло на отношение к де Безанвалю, и она перестала встречаться с ним с глазу на глаз.

Но барон был не глуп, понял, что злоупотребил ее влиянием, и решил теперь ограничиться чисто развлечением королевы, ибо та была готова простить все тем людям, которые избавляли ее от скуки. Когда разразился скандал с пресловутым колье, именно ему Мария-Антуанетта поверяла все свои горести, жалуясь барону и мадам де Полиньяк на подлость людей, устроивших эту авантюру. Пользуясь своим амплуа мудрого отца, он не стеснялся высказывать ей напрямую кое-какие упреки, когда в видах экономии стали сокращать расходы королевского двора, и в первую очередь упразднили синекуры ее фаворитов.

Одним из первых пал жертвой герцог де Куаньи, потерявший должность первого конюшего. Он устроил настоящую сцену королю, что вывело из себя этого весьма сдержанного человека, пытавшегося сгладить нанесенный удар. Королева пожаловалась де Безанвалю на неблагодарность герцога и на проявленную им бесчувственность.

— Мадам, — ответил барон, — он теряет слишком много, чтобы удовольствоваться одними комплиментами. Страшно жить в стране, где нет уверенности, что завтра ты будешь владеть тем, чем владел накануне. Такое можно узреть лишь в Турции.

Невзирая на постоянное пребывание при дворе, де Безанваль не оставлял своей военной карьеры. Он командовал довольно большим округом, и в 1788 году, когда случился недород, ему было поручено обеспечивать безопасность зерна, доставляемого в город. По мере того как усиливались народные волнения, барон очутился на передовой защиты Парижа. Французские гвардейцы оказались неспособны справиться с размахом беспорядков. Полковник швейцарских гвардейцев же стал жертвой серьезной травмы и вынужденно выбыл из строя. Де Безанваль заменил его, но использование полка, состоящего из иностранцев, для усмирения смуты только подогрело недовольство мятежников. В мае 1789 года швейцарцы жестоко подавили мятеж в предместье столицы Сент-Антуан. Десятки бунтовщиков погибли, а предполагаемые подстрекатели были повешены. Если в Париже де Безанваля сочли героем, то в Версале, где плохо представляли истинное положение дел, к нему отнеслись весьма прохладно.

Неспособность королевского окружения оценить подлинную серьезность угрозы и организовать противодействие под командованием престарелого маршала де Бролье вылилась в события 14 июля, когда была взята Бастилия, и голову ее коменданта Делонэ толпа с торжествующими криками пронесла по улицам столицы. Кое-кто упрекал де Безанваля в бездействии в тот день из страха, как бы его особняк на улице Гренель не был в отместку разграблен беснующейся чернью. По указанию короля в эмиграцию отправились граф д’Артуа, принц де Конде и клан де Полиньяков с графом де Водрейем. Париж же наводнили публикации, выставлявшие барона де Безанваля чуть ли не вождем королевского сопротивления. В начале августа король приказал де Безанвалю уехать в Швейцарию, но было уже поздно: по дороге полковник был арестован и препровожден в Париж.

В ноябре состоялся его процесс, который вошел в историю Франции как первый судебный процесс революции на основании обвинений «в причинении вреда нации». Их было выдвинуто три: де Безанваль был намерен ограничить свободу Национального собрания и терроризировать Париж, отдал приказ принцу де Ламбеску ввести вооруженные силы в Тюильри и вменил коменданту Бастилии Делонэ в обязанность сопротивляться народу до последней минуты. Ходатайство муниципалитета швейцарского городка Солёр, где родился подсудимый, чтобы его передали для суда в Швейцарию, было отклонено. Защитником подсудимого выступил Реймон де Сез, который три года спустя будет защищать короля.

Показания дали более двухсот свидетелей, которые в основном рассказывали о всяческих контрреволюционных проектах: осаде и обстреле Парижа, бочках с порохом в подвале под залом заседаний Национального собрания и т. п. Единственным доказательством была записка коменданту Бастилии: «Господин Делонэ, держитесь до последнего момента, я направил вам достаточное подкрепление». В свое оправдание барон заявил, что он всего-навсего выполнял приказ своего министра. Ничего конкретного не было доказано, мнения среди вождей революции разделились, например, де Лафайет выступил в его защиту, а чернь требовала повесить барона на фонарном столбе. Солдаты и нижние офицерские чины полка швейцарских гвардейцев подали в Национальное собрание петицию в защиту своего командира, де Сез произнес блестящую речь, и де Безанваля оправдали. Те же швейцарцы спасли его от расправы негодующей толпы при выходе из суда.

Он нанес визит королевской чете во дворец Тюильри, где его приняли весьма сдержанно, явственно дав понять, что его особа принадлежит к давно ушедшему прошлому. Заключение подорвало его железное здоровье, начались нелады с сердцем, и де Безанваль скончался в Париже 2 июня 1791 года, за три недели до попытки королевской семьи бежать из Франции.

Красавец-креол с Антильских островов

Мария-Антуанетта любила развлечения и празднества, и Жозеф-Гиацинт де Водрей (1740–1817) проявил себя настолько великолепным организатором увеселений, что она называла его не иначе как «чародей». Если во времена Людовика ХIV Версаль олицетворял собой политическую мощь, то при Людовике ХVI он стал воплощением этой пресловутой «сладости жизни», бездумного общества с бесплодными устремлениями, ставившим превыше всего погоню за наслаждениями. Но Версаль по-прежнему задавал тон всей Европе по утонченности, элегантности и возможностям потрясать воображение неистощимой изобретательностью в создании привлекательной оболочки, под которой крылась самая натуральная пустота.

Именно де Водрея считают наиболее ярким представителем этого круга друзей королевы, создавшего для ее окружения мир Трианона, не имевший ничего общего с реальной действительностью. Он вполне удовлетворял желание королевы с одной стороны блистать перед подданными, с другой — скрыться от взоров этих самых подданных за непроницаемой стеной. Граф был самой расчетливой и заинтересованной особой из окружения королевы, но успешно не выказывал этого.

— Скрытность суть величайшее искусство придворного, — имел обыкновение говаривать барон де Безанваль, и де Водрей владел этим искусством в совершенстве.

Он принадлежал к старинной провинциальной, но не особенно прославившей себя дворянской семье. В ХVII и ХVIII веках ее представители избрали поприщем принесения пользы отечеству королевский флот, что заносило их в такие забытые Богом места как Антильские острова и Канада. Отец де Водрея сначала служил в Канаде, но затем, после двухлетнего курса обучения во Франции, решил попытать счастья на Гаити. Там он женился на вдове одного из самых богатых колонистов, оставившего жене в наследство огромные плантации сахарного тростника и участие в торговле драгоценным эбеновым деревом. Невзирая на привалившее ему столь сказочное богатство, де Водрей-отец не оставил военной службы и дошел до должности губернатора и командующего Подветренных островов, получив в награду командорский крест ордена Святого Людовика.

Жозеф-Гиацинт де Водрей был единственным наследником своих родителей, ибо Господь благословил этот брак в основном дочерьми. Он появился на свет и вырос в огромном роскошном доме в Кап-Франсэ, столице французской колонии на Гаити. К его услугам была целая армия рабов, повиновавшихся малейшему мановению его руки, а потому он вырос в полном убеждении в своем превосходстве. Отсюда его чрезмерное самолюбие и вспыльчивость, что странным образом сочеталось с расслабленностью и флегматичностью, свойственными креолам. Жозеф-Гиацинт был очень красив со своими карими глазами и великолепными зубами, позволявшими улыбке не сходить с его лица, стройной гибкой фигурой с грациозными движениями, в которых присутствовало нечто кошачье. Он рано осознал свое обаяние и умело пользовался им. Юноша с ранних лет проявлял склонность к приобретению образования и всю жизнь продолжал совершенствоваться посредством активного чтения — типичный аристократ эпохи Просвещения.

Жозеф-Гиацинт избрал для себя военную стезю не потому, что она влекла его к себе, а для поддержания семейной традиции. Но ему не хотелось прозябать на задворках Нового Света, и он в 19 лет отправился в Европу, полагая, что там будет легче сделать карьеру. Благодаря семейным связям молодой человек принял участие в военных кампаниях Семилетней войны в штабе принца де Субиза. Его не тянуло рисковать своей жизнью на полях сражений, а больше привлекала возможность блистать в офицерском обществе на бивуаках и холостяцких вечеринках. Он более мечтал о светской карьере, к чему его побуждали его креольская леность и нежелание подчиняться кому-либо. Случай представился очень быстро: когда ему исполнилось всего 24 года, один за другим скончались его родители, оставив ему сахарные плантации, приносившие огромные доходы и позволявшие вести роскошный образ жизни.

Его увлечениями были театр и женщины. Жозеф-Гиацинт покорял их не только своим любезным обхождением, но и несомненными талантами, о которых благосклонно отзывались даже профессионалы. Он прекрасно декламировал стихи, слыл замечательным рассказчиком и бесподобно исполнял модные песенки. От приглашений в замки самых важных вельмож не было отбоя. У него было множество недолгих связей, от одной из них в 1766 году родилась побочная дочь Мария-Гиацинта. Отец не счел нужным признать ее, но оплачивал образование девочки и был очень привязан к ней. По свидетельству его сестры, Жозефины де Дюра, ящики письменных бюро его секретарей были переполнены письмами от женщин. Для подобных гулящих холостяков в обществе знали одно средство: как можно скорее заковать их в цепи Гименея.

Сестра привлекла к этой затее дальнюю родственницу, графиню д’Андло, даму с галантным прошлым и широкими связями в высшем свете. Графиня не стала мудрствовать лукаво, а предложила в качестве наиболее подходящей кандидатуры свою дочь, 12-летнюю Аглаю. Чтобы сестра отвязалась от него, холостяк согласился взглянуть на барышню, которая проходила курс обучения в монастырском пансионе. Однако, навестив сию тихую обитель, он обратил внимание не на Аглаю, но на ее кузину, 14-летнюю Иоланду-Габриэль де Поластрон. Де Водрей был потрясен красотой этой девушки и ее послушным и доверчивым характером. Он сделался кем-то вроде ее старшего брата, ибо девочка практически была сиротой: мать ее скончалась вскоре после родов, а женившийся вторично отец переложил все тяготы воспитания на графиню д’Андло.

Современники часто удивлялись, почему Жозеф-Гиацинт не женился на Габриэль. Тому находили разные объяснения. Будто бы еще в детстве у него обнаружилась, как и у отца, слабая грудь, после чего он решил не вступать в брак. Это подтверждается свидетельством де Безенваля: «Частое харканье кровью и чрезвычайно плохое здоровье заставляли его впадать то в депрессию, то в истерику». Правда, в таких случаях аристократы старались как можно раньше жениться, чтобы обеспечить продолжение рода. Странно также, что с таким скверным здоровьем ему удалось дожить до 77 лет. Сводная сестра Габриэль утверждала, что «его характер, благородный, но чрезвычайно вспыльчивый, не переносил возражений». Де Водрей предпочел выдать Габриэль замуж за человека, который не мог быть ему соперником, и выбрал на эту роль одного из своих военных сослуживцев, графа Жюля де Полиньяка.

После свадьбы молодые поселились в небольшом замке Жюля, куда вскоре явился де Водрей и стал членом их семьи. Это было совершенно естественным для общества того времени и браков, построенных на чистом расчете. По воспоминаниям современников, «господин де Водрей был настоящим хозяином салона мадам де Полиньяк». Если супругов де Полиньяк приглашали в гости, то хозяева считали в порядке вещей пригласить и де Водрея, в противном случае это было бы сочтено бестактным. Тогда же он сдружился с сестрой Жюля, безобразной, но умнейшей интриганкой Дианой де Полиньяк. Ее характеризовали как «амбициозную, столь же жадную, сколь и беспорядочную в своих нравах». Самомнения Жозефу-Гиацинту было не занимать, ему хотелось блистать в самых верхах общества. Он сошелся с де Безанвалем, сблизился с маркизом Франсуа-Камиллом де Полиньяком, который входил в окружение графини Дюбарри. Именно через нее Диана де Полиньяк была назначена компаньонкой графини д’Артуа и представила принцу де Водрея. Граф д’Артуа, совершенно не разбиравшийся в людях, пришел в восторг от него, они настолько сроднились, что в обществе их называли «Орест и Пилад». Более того, де Водрей представил ему невестку Габриэль, жену ее сводного брата, Луизу де Поластрон, которая стала его любовницей[48]. Дальнейший путь возвышения клана де Полиньяков нам уже известен.

Де Водрей сразу понял, что, невзирая на благоприятное впечатление, произведенное им на Марию-Антуанетту, у него нет шанса соблазнить ее, и никогда не предпринимал таких попыток. Он решил поспособствовать тому, чтобы его любовница укоренилась в роли фаворитки королевы. Жозеф-Гиацинт занялся организацией развлечений в Трианоне, бесконечных и довольно примитивных игр вроде жмурок, угадывания пословиц и тому подобных. Впрочем, общество, начиная с королевы, не страдало избытком интеллекта. Де Водрей особенно любил играть в «рифмы», что стало его коньком. Он задавал рифмы, и каждый присутствующий сочинял стишок. Далее все вирши объединялись в длинную, преуморительно звучавшую поэму. Де Водрей лично зачитывал ее со своими комментариями, он был отличным импровизатором, ловко заменяя слога в словах.

Мария-Антуанетта поняла, что, если она хочет сохранить подле себя Габриэль, ей придется кормить всю эту компанию. Де Водрей с целью определения диапазона влияния королевы без зазрения совести оказывал давление на Габриэль. Той надлежало диктовать своей подруге образ ее поведения. Как писала в своих воспоминаниях придворная дама мадам де Буань, «мадам де Полиньяк не является злой особой. Ее терроризирует любовник, граф де Водрей, человек настолько легкомысленный, сколь и безнравственный, который через королеву выставляет государственную казну на разграбление». Именно он с поддержкой де Безанваля и графини Дианы в последующие годы планировал действия всего клана.

Привязанность королевы к Габриэль поразила Версаль. Эта дама не принадлежала к знатной семье вроде де Роганов или де Ларошфуко, которым обычно раздавались главные придворные должности. Природная леность Габриэль не заставляла ее предпринимать какие-либо усилия, чтобы закрепить свой фавор. Фаворитка почтительно благодарила королеву за все ее милости, но не лебезила перед ней. В глубине души она была равнодушна к придворной жизни и оставалась присутствовать там лишь из признательности королеве. Это держало Марию-Антуанетту в постоянном волнении, ей казалось, что она мало делает для того, чтобы удержать Габриэль подле себя. Зато граф де Полиньяк жаждал в полной мере насладиться властью и деньгами, которые сулил ему фавор жены. Будучи человеком недалеким, он стремился ослепить окружающих роскошью своей жизни, чистокровными лошадьми, элегантными экипажами и множеством слуг в броских ливреях, содержание которых потребовал увеличить с 503 до 759 ливров в год.

Разумеется, и де Водрей, обожавший роскошь, был не чужд денежных интересов. Жозеф-Гиацинт купил у герцога де Фронсака замок Жанневильер, а в Париже — особняк, где держал открытый стол. Там же граф разместил обширные коллекции картин и мебели, свидетельствовавшие об утонченном вкусе и обширных познаниях. Но его устремления вовсе не ограничивались интересами светского льва и знатока изящных искусств. У него были более грандиозные планы. Он хотел приобрести сильное политическое влияние, стать кем-то вроде серого кардинала, чье мнение необходимо для принятия важных решений. Жозеф-Гиацинт явно страдал манией величия и обожал искусство интриги ради самой интриги. Вмешиваться в жизнь людей, создавать и разрушать карьеры, упиваться своей невидимой властью — это составляло для него смысл жизни.

Первая попытка де Водрея и де Безанваля посадить в кресло военного министра своего человека провалилась. В 1775 году скончался маршал де Мюи, де Безанваль продвигал интересы маркиза де Кастри и убедил своего друга, чтобы тот через Габриэль донес эту мысль до королевы. Любовница графа послушно внушила это пожелание королеве, но та еще не понимала, насколько дорога ей эта женщина и не стала утруждать себя особой защитой маркиза де Кастри перед королем. Тот назначил министром графа де Сен-Жермена.

В качестве мести де Водрей тайно увез Габриэль на рождественские праздники в Париж, не предупредив королеву и не испросив ее разрешения. Мария-Антуанетта буквально пришла в отчаяние. Она не знала преград своим желаниям, как писали братья Гонкуры: «Всей заботой Марии-Антуанетты было возвысить мадам де Полиньяк до королевы и принизить королеву до мадам де Полиньяк. Она мечтала лишь об одном: приблизить свою жизнь к жизни ее подруги». Удар, нанесенный Марии-Антуанетте, был рассчитан точно и достиг своей цели: она была готова на все, лишь бы возвратить и удерживать свою подругу в Версале. Милости полились на клан Полиньяков золотым дождем.

Два года спустя граф де Сен-Жермен был отправлен в отставку, и интриганы решили вновь попытать счастья. На сей раз де Безанваль сумел убедить графа, что маркиз де Кастри сможет спасти честь французского флота, а его друг де Сегюр достоин кресла военного министра. Ходатайство Габриэль перед королевой оказалось успешным, и вышеназванные особы получили свои назначения. Несколько позже, выведенный из себя повелительным тоном де Водрея, который хотел важного поста во флоте для своего родственника, де Кастри напомнил ему, что перед ним маршал Франции и министр морского флота, на что получил в ответ:

— Я не могу забыть сего, ибо именно я сделал его таковым. Именно вам должно помнить о сем.

Это вызвало цепную реакцию: первый министр Морепа высказал претензии королю, который передал их супруге. Та было принялась упрекать Габриэль, но де Водрей вновь прибегнул к шантажу и пригрозил покинуть Версаль. Королева расплакалась и вновь уступила подруге. Но все равно по требованию де Морепа влияние королевы на раздачу министерских постов было ограничено. Ей оставили раздачу милостей, нескольких постов и пенсий, но ничего, связанного с управлением государством. Вот что она писала в сентябре 1784 года.

«Признаюсь, политика интересует меня в самую последнюю очередь… Я знаю пределы своего влияния на короля, особенно в области политики, где у меня нет никаких способов воздействия на короля. Не желая ни преувеличивать, ни лгать, я, тем не менее, делаю вид, что имею гораздо большую власть над королем, нежели на самом деле, ибо в противном случае я могу и вовсе лишиться этой власти».

После кори, которой королева переболела весной 1779 года вместе с фавориткой, Габриэль почувствовала ухудшение здоровья. Де Водрей совместно с Дианой де Полиньяк потребовал у королевы для нее королевское поместье Битш в Лотарингии, приносившее более ста тысяч ливров дохода. Для верности он обеспечил себе поддержку графа д’Артуа, который для друга был готов на все.

Но на сей раз королева не пошла на поводу у своих фаворитов, возможно, потому, что болезнь Габриэль оказалась беременностью. Все современники были твердо уверены, что как сын Жюль, рожденный в 1780 году, так и Мельхиор, в 1781, были отпрысками де Водрея. Во всяком случае, всем было известно, что граф де Полиньяк уже 8 месяцев находился в своем полку в Провансе. Авторы памфлетов изощрялись в издевках: «Мадам де Полиньяк совершенно добропорядочно рожала в апартаментах де Водрея. Мария-Антуанетта не отходила от изголовья ее кровати и служила ей сиделкой. Де Полиньяк зачал мальчика. Де Водрей умеет делать мальчиков. В конце концов, мы получим дофина[49]».

Де Водрей не желал оставаться в стороне от милостей, которыми столь беззастенчиво пользовалась его любовница. Он выпросил себе пенсию в 30 тысяч ливров под тем предлогом, что из-за войны не может получать доход от своих плантаций на Гаити. Мария-Антуанетта уверяла, что это вовсе не пенсия, а вспомоществование, которое будет отменено в случае заключения мира. Но хитрый де Водрей предусмотрел такую возможность и обменял право на пенсию у графом д’Артуа на поместье с лесными угодьями. Мимоходом он в качестве посредника получал еще очень приличные комиссии от поставщиков королевского двора. Людовик ХVI был весьма умерен в потреблении вина; тем не менее, на приобретение этого напитка в 1785 году было затрачено 6567 ливров, в 1787 — 16040, в 1789 — 60890, т. е. за четыре года расходы возросли в 10 раз. Но самое большое влияние у де Водрея было на королеву в области театра. Похоже, у него действительно был незаурядный актерский талант. Тогда вообще любительский театр был в большой моде, например, знаменитая портретистка Виже-Лебрён с удовольствием исполняла роли в таких спектаклях. Де Водрей приказал оборудовать как свой замок, так и парижский особняк сценами для показа спектаклей. Он приглашал известных актеров, которые потом с восторгом делились о роскошном приеме, оказанном им. Вообще в Париже у него сложилась репутация мецената, он нередко давал приют в своем особняке бедствующим писателям и артистам, в частности, композитору Андре Гретри, который в благодарность посвятил ему оперу «Колинетта при дворе». Именно де Водрей убедил королеву в 1777 году настоять на возвращении Вольтера, который уже 24 года находился в изгнании в замке Ферней в Швейцарии, а все его произведения на родине были запрещены. Марии-Антуанетте удалось уговорить короля отменить запрет, и больной старик вернулся в столицу, каковое возвращение стало его триумфом.

Де Водрей поставил первый спектакль для королевы в 1778 году, последний — в 1785 году. Это был «Севильский цирюльник». Известно, что общество было недовольно увлечением королевы сценой, и та постепенно отошла от театра. К заслугам де Водрея следует также от нести то, что он уговорил королеву добиться разрешения на исполнение комедии Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

Когда королева не находилась в Трианоне, она проводила свои вечера у Габриэль де Полиньяк, где любовник хозяйки обеспечивал развлечения. В 1780 году скончалась императрица Мария-Терезия, королева тяжело переживала эту утрату и старалась еще больше сблизиться со своими друзьями, что опять-таки выражалось в очередном осыпании их милостями. Де Водрей получил должность Великого сокольничего Франции. Эту должность учредили аж в 1205 году, и она была практически самой почетной при дворе и весьма доходной. Но Жозеф-Гиацинт весьма настороженно относился к милостям короля, поэтому он продолжал усиленно крепить свою дружбу с графом д’Артуа. Тот всеми силами стремился стать видной фигурой в королевстве и летом 1782 года затеял участие во франко-испанском морском походе для осады Гибралтара с целью захватить эту важную стратегическую базу англичан. Они отправились туда во главе целой когорты придворных, которые считали это предприятие чем-то вроде развлечения с ужинами, празднествами и придворными интригами. Поход кончился сокрушительным разгромом, и друзья вернулись в Версаль с весьма побитым видом, но тем не менее де Водрей получил ленту ордена Святого Людовика наряду с военными, проявившими себя в этой экспедиции героями. Это лишь подстегнуло самомнение графа, который теперь серьезно задумался о должности генерального директора королевских строений, места престижного и весьма доходного, ибо его широкий образ жизни создавал для него все больше и больше финансовых затруднений.

Мания величия у него стала столь ярко выраженной, что он начал забываться, и зачастую его фамильярность по отношению к Марии-Антуанетте переходила все границы и становилась натуральным нахальством. Кроме того, ей претила повелительная манера, с которой этот слишком близкий друг вел себя с Габриэль. Королева объяснила своей подруге, что не желает более видеть графа де Водрёй, когда приходит навещать ее. Убежденная в прочности своего положения Габриэль ответила:

— Полагаю, что, поскольку ваше величество хочет оказать моему салону честь своим посещением, сие не есть причина по которой вы настаиваете исключить из него моих друзей, — таким образом, фаворитка считала своим правом принимать кого хочет в служебных покоях, полученных ею как знак королевской милости. Мария-Антуанетта скрыла свое недовольство, но начала понемногу прозревать. Тут уместно заметить, что те приемы в гостиной Габриэль, на которых появлялась королева, оплачивались за счет казны. В письме Мария-Антуанетта пожаловалась:

«Я не сержусь из-за сего на мадам де Полиньяк. В глубине души она хорошая и любит меня. Но ее окружение подчинило ее».

По свидетельству современника, «за четыре года перед революцией дела дошли до того, что королева, прежде чем идти к мадам де Полиньяк, посылала одного из своих лакеев справиться об именах особ, находившихся у нее, и после получения сведений часто воздерживалась от визита». Тогда она требовала, чтобы подруга сама пришла к ней, лишь бы избежать графа, который неизбежно присутствовал в гостиной Габриэль. Предубеждение королевы против Жозефа-Гиацинта продолжало расти. Оно проявилось в категорическом отказе, который получил граф де Водрей, когда в 1783 году обратился с просьбой назначить его на должность воспитателя дофина. Тут следует учесть, что всего за год до этого Габриэль была назначена воспитательницей королевских детей после отставки с этой должности принцессы де Гимене. По свидетельству мадам Кампан, королева объяснила отказ таким образом:

— Достаточно того, что я последовала зову своего сердца в выборе воспитательницы, и я не желаю, чтобы выбор воспитателя дофина зависел от моих друзей. В этом я несу ответственность перед подданными.

Похоже, теперь королева более внимательно прислушивалась к обвинениям людей против ее окружения.

Отношения между королевой и Габриэль де Полиньяк в особенности ухудшились, когда де Водрей и все семейство начали осаждать королеву осенью 1783 года, чтобы она способствовала назначению де Калонна на пост Генерального контролера финансов. Хотя, казалось бы, этот блестяще одаренный человек был просто предназначен судьбой для этой должности, Мария-Антуанетта по какой-то неведомой причине просто не переносила его, считая интриганом. Однако король уступил давлению финансовых кругов, и это лишь способствовало отдалению королевы от своего окружения. Когда де Калонн все-таки был вынужден покинуть этот пост, тому предшествовала ожесточенная битва между кланом де Полиньяков при поддержке де Водрея, пытавшимся сохранить министра, столь снисходительного к их колоссальным долгам, и королевой, жаждавшей его крови. После этого положение Жозефа-Гиацинтта в Версале ослабело, и он под благовидным предлогом стал проводить больше времени за границей. Неизменной оставалась лишь его дружба с графом д’Артуа.

Королю также начала претить наглость де Водрея, и он перестал терпимо относиться к нему. Как только пришлось прибегнуть к политике экономии, Людовик решил отменить должность Великого сокольничего. Несколько месяцев спустя обанкротился банкир и друг графа, барон де Сен-Джеймс, казначей морского флота и один из финансистов зарождавшейся промышленности севера Франции. У него был роскошный особняк на Вандомской площади, но ему не давал покоя замок Багатель, и он решил переплюнуть брата короля, построив неподалеку, в Нейи, небольшой замок с великолепным парком на 12 гектарах. Когда архитектор поинтересовался, каковы пожелания заказчика, тот, не мудрствуя лукаво, промолвил.

— Делайте, что хотите, лишь бы было дорого.

Предполагается, что эта затея обошлась ему в десять миллионов ливров, хотя некоторые историки считают цифру заниженной. Банкротство барона де Сен-Джеймса в феврале 1787 года повлекло за собой неприятные разорительные последствия для многих, в том числе и для де Водрея. Когда мадам де Полиньяк обратилась к королю с просьбой оказать помощь ее любовнику, тот сухо отрезал:

— Ему остается только заплатить долги, я не склонен более нести ответственность за его сумасбродства[50].

Кредиторы не давали проходу де Водрею, ста тысяч ливров, которые ссудил ему граф д’Артуа, хватило лишь на уплату самых неотложных долгов. Уже летом 1787 года ему пришлось продать свой замок Жаннивильер, а парижский особняк был опечатан судебными исполнителями. Были проданы с аукциона мебель и коллекция предметов искусства, хозяин оставил себе лишь четыре портрета кисти Веже-Лебрён. Лишенный своего поста Великого сокольничего (герцогу де Полиньяку одновременно пришлось распрощаться с чрезвычайно доходной должностью генерального директора почты), де Водрей убыл в Италию, где предался наслаждению лицезреть великие художественные ценности. Когда примерно через год он вернулся в Париж, ему было негде преклонить голову, и пришлось поселиться в пристройке к оранжерее дворца Тюильри. До начала революции граф редко появлялся в Версале, где королевская чета держала его на расстоянии, ни о каких интригах и речи быть не могло. Теперь он блистал в узком кругу избранных знатоков с изысканным вкусом.

Бегство знати началось тотчас же после взятия Бастилии. Незадолго до этого в Пале-Рояле были сожжены чучела графа д’Артуа и мадам де Полиньяк. Король приказал семейству де Полиньяков и де Водрею уехать из королевства. Прощание было душераздирающим, Габриэль упала в обморок, и ее пришлось нести на руках. Все покинули Париж буквально в чем были, дабы не привлекать внимания, и почти без остановки ехали до границы со Швейцарией. Граф д’Артуа и де Водрей умчались из столицы верхом с тридцатью луидорами в кармане. В Швейцарии они были вынуждены расстаться: граф д’Артуа подался в Турин, к тестю, Сардинскому королю, а де Водрей, переживший самую натуральную смерть души, присоединился к Полиньякам. Его излияния по случаю расставания с близким другом звучали очень изысканно, в лучших традициях культа дружбы той эпохи:

«Я не в состоянии привыкнуть к вашему отсутствию. Клянусь вам, что доказательство привязанности, которое я даю своим друзьям, оставаясь с ними без вас, столь же сильно как то, которое я дал вам, расставаясь с вами без них».

Поскитавшись по Италии, де Полиньяки и граф осели в Вене. Там, примерно через два месяца после казни королевы, 5 декабря 1793 года скончалась Габриэль. Граф де Водрей был буквально сражен ее смертью.

«Я потерял предмет и наперсницу всех моих помыслов, ту, которой и для которой я жил, ту, которая обладала всем очарованием, всеми качествами и всеми добродетелями. Я потерял ее и все еще жив!.. Я есмь не более чем обуза для общества и для себя самого».

Габриэль похоронили на венском кладбище, на памятнике выгравировали надпись: «Скончалась от горя». Де Водрей перебрался в Англию, где через пару лет женился на дочери своего двоюродного брата и стал отцом двух сыновей. После реставрации Бурбонов он вернулся во Францию, где король Людовик ХVIII даровал ему титул пэра и назначил управляющим Лувра. Правда, прожил «чаровник» в воскресшей монархической Франции недолго.

Род Полиньяков не угас, о чем позаботились отпрыски Габриэль. Потомок младшего сына, Мельхиора, граф де Полиньяк, герцог де Валентинуа, женился на Шарлотте Гримальди, дочери князя Монако Луи II, и стал, таким образом, дедом нынешнего князя Монако Альбера II. Титул графини де Полиньяк носит младшая сестра Альбера, принцесса Стефани.

Любопытна судьба одной из внучек Габриэль де Полиньяк по линии ее дочери, Аглаи-Габриэль де Грамон. (1787–1842). В эмиграции ее дед, герцог Жюль де Полиньяк, вместе с дочерью Аглаей и внуками отправился в Россию, где императрица Екатерина II пожаловала ему имение на Украине. В 1805 году внучка вышла замуж за генерала Александра Львовича Давыдова (1773–1833), внучатого племянника князя Потемкина и единоутробного брата героя войны 1812 года Николая Раевского. А. Л. Давыдов, славившийся своим хлебосольством, был владельцем известного имения Каменка, где собирались многие известные люди того времени, в частности, там гостил поэт А. С. Пушкин.

По воспоминаниям современников, «весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как истая француженка, она в Каменке была магнитом, привлекающим к себе всех железных деятелей александровского времени. От главнокомандующих до корнетов — все жило и ликовало в селе Каменке, но главное — умирало у ног прелестной Аглаи» Хотя в 1821 году ей уже перевалило за тридцать (по тем временам возраст совершенно безнадежный), она не упустила случая испытать свои чары на Александре Сергеевиче, который, невзирая на юный возраст, уже обладал значительным опытом в сфере амурных отношений. Он довольно ядовито описал их отношения в стихотворении «К кокетке» и сочинил совершенно убийственную эпиграмму «На А. А. Давыдову». Вряд ли не удосужившаяся выучить русский язык Аглая смогла бы оценить иронию пушкинских слов:

Иной имел мою Аглаю

За свой мундир и черный ус,

Другой за деньги — понимаю,

Другой за то, что был француз,

Клеон — умом ее стращая,

Дамис — за то, что нежно пел.

Скажи теперь, мой друг Аглая,

За что твой муж тебя имел?

Но он был не злым человеком и посвятил небольшое изящное сердечное стихотворение малолетней Адели, дочери четы Давыдовых.

Граф Аксель фон Ферзен

Личность шведского графа Акселя фон Ферзена является самой загадочной и самой романтичной из всех фаворитов королевы. Она стала легендарным воплощением одного из самых рыцарски преданных возлюбленных истории; несомненно, на трагическую участь этого человека отбросила мрачную тень судьба самой королевы. Но вместо того, чтобы лишний раз выразить свой восторг по поводу того, сколь безупречна эта фигура идеального возлюбленного, обывателей прежде всего интересует вопрос: был или не был Ферзен действительно любовником королевы? Не являются ли два последних ребенка Марии-Антуанетты бастардами?

История семьи, в которой родился Ферзен, в Швеции известна довольно хорошо, ибо он принадлежал к тому высшему слою аристократии, где все записывается, регистрируется и хранится, дабы потомкам было чем гордиться и на кого равняться. Он появился на свет не то что с серебряной ложкой во рту, как принято говорить у англичан, но даже и с двумя: судьба наделила его красотой, блестящими способностями и сделала наследником древнего прославленного имени и большого богатства.

Первые сведения о роде фон Ферзенов появились в Померании в районе 1100 года, когда его представители приняли активное участие в действиях воинственного тевтонского ордена. Далее они расселились по северу Европы, одна ветвь в начале ХVI века осела в Эстляндии, а именно, в Ревеле. Во времена Реформации фон Ферзены приняли лютеранство. Семья дала своему отечеству офицеров, чиновников и ганзейских патрициев. Когда Эстляндия перешла к Швеции, члены клана поступили на службу новой власти и достигли там весьма высоких степеней: среди предков Ферзена по отцовской линии насчитывалось три фельдмаршала и столько же генерал-губернаторов. Росло и их состояние, увеличивавшееся за счет заключения выгодных браков.

Во время Северной войны фон Ферзены переместились в Стокгольм. Их заслуги на службе шведскому трону были отмечены в 1712 году пожалованием им графского титула. Они стали владельцами дворца в столице, нескольких замков в сельской местности и поместий в Финляндии, которая тогда также была частью Швеции.

Отец Ферзена, Фредерик-Аксель, к фамилии которого прибавлялось прозвище «Старший» (1719–1794), похоже, достиг вершины как по своим выдающимся способностям, так и по положению в королевстве. Он был высокообразованным человеком, прослужил тринадцать лет во Франции в качестве командира принадлежавшего ему полка, после чего стал ярым франкофилом. Вернувшись в Швецию, граф занялся политической деятельностью. Авантюрные предприятия самодержавного правителя Карла ХII, проигранная Северная война низвели Швецию из ранга великой державы до положения государства средней руки, после чего аристократия без дальнейших раздумий и колебаний решила взять власть в свои руки. Права монарха были сильно урезаны, а парламента — риксдага — соответствующим образом расширены.

Ферзен-отец играл в этом движении одну из ведущих ролей, став сенатором и председателем в риксдаге, а также главой партии «Шляп»[51], объединения аристократов, проповедовавших защиту национальных свобод и всячески осаждавших деспотические поползновения монархии. Они продвигали торговлю и были заклятыми противниками партии «Колпаков», разночинцев и русофилов, выступавших за развитие сельского хозяйства. Ферзен-старший содействовал распространению в Швеции идей Просвещения, но парламентариев осадил король Густав III, решивший в 1772 году воскресить самодержавие. Он совершил государственный переворот и распустил парламент, после чего правил в духе просвещенного абсолютизма. Невзирая на присущие ему либеральные устремления, Ферзен-старший привил своим детям чувство глубокой преданности монархии, которое аристократы впитывали буквально с молоком матери.

В 1752 году граф женился на графине Гедвиге-Катерине де Лагарди, происходившей из столь же прославленной и богатой семьи, как и его, с французскими корнями, к тому же состоявшей в близком родстве с наиболее аристократическими родами Швеции. Она была фрейлиной королевы Луизы-Ульрики и первой дамой двора. В семье родилось четверо детей: Гедвига (1753), Аксель (1755, на два месяца раньше Марии-Антуанетты), Софи (1757) и Фабиан (1762). Если Аксель-старший считался одним из самых красивых мужчин королевства, то дети унаследовали и его красоту, и красоту матери. В высоком и стройном Акселе (за ним в семье закрепилась кличка «Аксель-долговязый») не было совершенно ничего от типичного скандинава, белокожего блондина с голубыми глазами. Судьба наделила его каштановыми волосами и густыми бровями на довольно смуглом лице с синими глазами, бросавшими на окружающих проницательный взгляд.

Столь же красива была и младшая сестра Акселя Софи, с которой у него сложились особенно теплые отношения. Красота Софи привлекла внимание младшего брата короля, принца Фредерика-Адольфа, который даже хотел жениться на ней. Отец девушки счел, что добра от этого неравного союза не будет и спешно выдал 17-летнюю дочь за графа Пипера, одного из камергеров короля. Дабы преодолеть все горести, которые принес ей этот вынужденный брак, Софи впоследствии неоднократно успешно находила утешение на стороне. Очень красив был и младший брат Акселя, Фабиан, который позднее на продолжительное время стал фаворитом герцогини Сёдерманландской Шарлотты, жены младшего брата короля Густава III[52], впоследствии взошедшего на престол под именем Карла ХIII.

Воспитание наследника славного имени

Близость семьи фон Ферзенов и их родни ко двору была совершенно естественной для детей, которые быстро научились чувствовать себя в этой среде как рыба в воде. Они воспитывались в строгости, преследовавшей одну цель: сделать из них достойных представителей своего рода. Все в их жизни подчинялось железной воле отца, человека сильного, образованного, отважного, но весьма властного, пытавшегося направлять жизнь своих детей после достижения ими совершеннолетия и до самой своей смерти.

Детство Акселя прошло в стокгольмском дворце родителей и их замках в сельской местности, на берегах живописных озер, а также в поместье дяди Карла. У того были одни дочери, поэтому после его кончины величественное строение его вотчины отошло племяннику. Замки были творениями известных архитекторов, интерьеры богато украшены мрамором, лепниной, расписными потолками и роскошной французской мебелью. В замке Лёфштад имелась прекрасная библиотека из пяти тысяч томов, что много говорит о хозяевах этого поместья. В семье фон Ферзена большое внимание уделялось воспитанию, поскольку оно должно было вырастить достойных представителей этого знатного рода, соответствовавших наглядному идеалу: главе семьи. Основы образования Акселя были заложены преподаванием ему начал латыни, грамматики, математики, естественных наук, военной истории и политики, географии, иностранных языков. Естественно, не были забыты владение оружием, верховая езда и танцы.

Образование имело сильный франкофильный крен, ибо в семье обиходным языком был французский, на котором велась вся корреспонденция и читались книги. Недаром шведских дворян называли «северными французами». Отец требовал от детей, чтобы они старались думать по-французски; такое воспитание привило им любовь к живописи и музыке. Хотя к услугам ребенка была многочисленная челядь, и обстановка вокруг отличалась изысканной роскошью, строгий воспитатель привил ему любовь к порядку и способности переносить физические нагрузки и трудности, что немало пригодилось ему в будущем.

Акселю исполнилось четырнадцать лет, когда его обучение в отчем доме закончилось, и ему надлежало перейти ко второй части его образования, так называемому «Большому туру». Так называлось путешествие по Европе с образовательными целями, практиковавшееся для сыновей знатных аристократов. Они должны были проделать путешествие по основным странам Европы, дабы усовершенствовать свои познания в военных школах, пополнить познания гуманитарных наук, быть представленными в аристократических и властных кругах иных государств, завести полезные знакомства, попрактиковаться в знании иностранных языков, т. е. подготовиться к жизни взрослого человека. Такое путешествие тщательно подготавливалось: при различных дворах молодого человека представлял посол, зачастую его принимали суверенные правители и их приближенные, его вводили в салоны, которые посещали знаменитости. Надлежало также осмотреть исторические достопримечательности, посетить музеи и оперные театры разных стран и ознакомиться с их архитектурой, промышленностью и нравами.

С самого начала путешествия Аксель начал вести свой дневник, делая краткие записи о самом существенном, естественно, на французском языке. Он не оставлял этой привычки всю свою жизнь, вместе с другими документами объем его записей составляет около 20 тысяч страниц, при том, что часть записей была сожжена его слугой в Париже во время неудавшегося побега королевской семьи. Итак, летом 1770 года подросток покинул отчий дом в сопровождении наставника, венгерского барона Жана де Болеманьи, и камердинера. Маршрут пролегал по Германии, Швейцарии, Италии, Франции, Англии, Нидерландам. В герцогстве Брауншвейгском он записался в военную академию города Люнебурга. Вот каков был его ежедневный распорядок дня:

«Я поднимаюсь в шесть часов утра, молюсь и одеваюсь, повторяю немецкий и историю, в 8 часов иду в манеж, в 10 — к профессору Мовильону, в 11 — древняя история, по средам и субботам немецкий язык у профессора Гертнера, в полпервого обедаю, в два часа — учитель языка, в три — урок игры на клавесине, в четыре занимаюсь оружием. Остальное время либо гуляю, либо читаю какую-нибудь приятную книгу, в полдевятого ужинаю и в десять ложусь спать».

Находившийся в герцогстве шведский принц Карл Сёдермандландский[53] представил его герцогу Брауншвейгскому. Так начинают накапливаться светские знакомства Акселя. После Брауншвейга он посетил ряд немецких княжеств, где его весьма благосклонно приняли при дворах. Ему бросилось в глаза ярко выраженное прусского влияние в постановке военного дела, к чему он отнесся с неодобрением. Весной юноша продолжил свои занятия в университете Страсбурга, выросшего из протестантской гимназии этого не так давно ставшего свободным города Священной Римской империи, но присоединенного к Франции по Вестфальскому договору. Аксель приехал туда как раз в тот период, когда там обучался Гёте. Хотя швед изучал там естественное право, его занятия приобрели явно военный уклон:

«В 7 утра у меня занятия с г-ном Коллором, учителем каллиграфии, в 8 я одеваюсь, в 9 — преподаватель математики, в 10 — преподаватель по имени Шапюи по фортификационным чертежам, в 11 — слушаю лекцию по немецкой истории на французском языке, читает г-н Кок, лектор г-на Шёфлинга, королевского историографа, после этого иду обедать, в два часа сержант из полка Дюпона[54]является для строевых занятий, в 3 часа иду к г-ну Райзенсену, с 4 до 5 записываю лекцию, которую только что прослушал; если это день представлений в театре, иду на представление, если нет, занимаюсь чтением или письмом».

Далее путешественник направляется в Швейцарию, где, будучи снабжен нужными рекомендательными письмами, посетил в Фернейском замке изгнанника Вольтера. Этот визит считался обязательным для всякого мыслящего аристократа того времени, тем более для шведа, ибо Вольтер был автором «Истории Карла ХII». В ноябре Аксель прибыл в Турин, столицу королевства Пьемонта и Сардинии. Там он обучался в Академии, отличавшейся высоким качеством преподавания, наслаждался архитектурными красотами Турина. Помимо этого Аксель каждый день посещал спектакли в оперном театре, вмещавшем две с половиной тысячи зрителей[55], а также многочисленные светские собрания, отмечая, что «общество в Турине очень хорошее…, когда устраивают бал, я ухожу одним из последних».

Он не без сожаления покинул Турин и переехал в Рим, где его, как отпрыска знатного рода, принял папа, невзирая на лютеранское вероисповедание. Далее последовало королевство Неаполя и обеих Сицилий, где Аксель посетил раскопки недавно найденных городов Геркуланума и Помпеи, погребенных после извержения Везувия. Теперь он наслаждался уже роскошными дворцами Неаполя и прекрасными спектаклями в оперном театре, где производили фурор творения модных тогда композиторов Пиччини, Паэзиелло и Чимарозы, в исполнении чуть ли не лучших итальянских певцов. Путешественника приняла старшая сестра Марии-Антуанетты, королева Мария-Каролина, которая, собственно говоря, являлась настоящим властителем в этом королевстве.

Здесь фон Ферзен познакомился с человеком, с которым будет состоять в тесной дружбе всю свою жизнь, в особенности, в годы революции. Это был посол Франции в Неаполитанском королевстве, барон Огюст де Бретей, друг отца Акселя. Тогда же молодой швед познакомился и с его дочерью, Анжеликой-Мари де Матиньон, графиней де Гасе (1757–1833), блестящей дамой, восхитительной женщиной, известной своим умом и исключительной светскостью. В декабре этого, 1773 года она овдовела, через полгода родила свою единственную дочь. Мадам де Матиньон также на всю свою жизнь сохранила близкие отношения с фон Ферзеном. Позднее Аксель как-то высказался, что то была единственная женщина, на которой он женился бы. Этого не случилось, поскольку Анжелика-Мари предпочла сохранить свое независимое положение богатой вдовы, да еще при столь влиятельном отце.

Тем временем на родине молодой король Густав III совершил государственный переворот, установив самодержавное правление и лишив влияния таких видных парламентских деятелей как сенатор фон Ферзен. Отец Акселя не мог отречься от врожденной преданности монарху и, скрепя сердце, остался его сторонником. Густав III назначил Акселя офицером кавалерийского Смеландского полка. Известно, что молодому королю в его перевороте помогла Франция, тайно снабжавшая его субсидиями, дабы отвлечь Швецию от союза с Россией. Молодой Ферзен, истинный франкофил, после завершения своего путешествия по Италии через Флоренцию направился в Версаль, который привлекал его как некий маяк, средоточие культуры, величия и центр политической жизни. Аксель был воспитан с легендой о Франции как о центре мироздания, жил в предвкушении встречи с этой землей обетованной, но действительность далеко превзошла все его ожидания.

В Париже судьбой молодого аристократа активно занялся посол Швеции, граф фон Кройц, обладавший отличной репутацией и связями в Париже. Для начала он представил его министру иностранных дел, герцогу д’Эгийону, другу графини Дюбарри. На другой же день, 19 ноября 1773 года, состоялось представление фон Ферзена королевской семье. Теперь ему было восемнадцать лет, он стал красивым импозантным юношей, и в парадном костюме, со шпагой на боку и треуголкой под мышкой явился пред очи многочисленного семейства Людовика ХV: Мадам, дофина и его супруги, графа Прованского и графа д’Артуа с их женами. Эта церемония не произвела особого впечатления на Акселя, хотя вечером он присутствовал на маскараде, за которым последовал фейерверк.

Фон Ферзен попал в Париж в самый разгар празднований по поводу женитьбы графа д’Артуа на дочери Сардинского короля. Через несколько дней его представили графине Дюбарри, которая приняла его чрезвычайно любезно, напомнив об элегантном жесте короля Густава III, который при посещении Версаля подарил ее собачке ошейник, инкрустированный бриллиантами. Далее молодой фон Ферзен окунулся в светскую жизнь Парижа. В первой половине дня он посещал занятия, а потом либо шел в один из театров — французский, итальянский, в Оперу, либо отправлялся в парижские салоны. Благодаря обширным связям графа фон Кройца его принимали в самых изысканных гостиных наиболее очаровательные и умные дамы Парижа. Самым большим развлечением для него было посещение публичных маскарадов в Опере, на которые народ буквально ломился из-за царившего там духа дозволенности и остроты пребывания на грани перехода всяческих условностей. Например, 5 января 1774 года он сделал такую запись в своем дневнике:

«В полночь пошел с Болеманьи на бал в Опере, встретился там с маской очень красивой и приятной, тихо сказавшей мне, как ей досадно, что я не являюсь ее мужем, чтобы переспать со мной, на что я ответил ей, что к тому нет никаких помех. Я хотел уговорить ее, но она ускользнула…».

Как видим, Аксель уже осознал свою привлекательность для женщин и не стеснялся пользоваться ею. 30 января в его дневнике появляется следующая запись:

«…обедал с датчанами, затем нанес визит герцогине д’Анвиль, далее на собрание к супруге посла Испании, откуда граф фон Кройц забрал меня к принцессе де Бово, а затем на концерт к графу Строганову, в 9 часов вместе поехали ужинать к мадам д’Анвиль, откуда в час ночи отправились на бал в Опере, где была тьма народа. Туда приехали дофина, дофин и граф Прованский, провели полчаса неузнанными, дофина долго разговаривала со мной, не будучи узнанной, наконец, когда ее узнали, люди столпились вокруг нее, и она ушла в ложу, я покинул бал в 3 часа».

Как видим, дофина не интересовала фон Ферзена, похоже, разговор был совершенно безобидный. Его больше интересовали архитектурные красоты Парижа, немного писал он и о свих занятиях физикой в Сорбонне «в обществе дочери г-на Дидро, каковая совсем не хороша собою». Весной, после недели пребывания в сельской местности в замке герцогов де Бранка, он узнал о смерти Людовика ХV и отправился в Англию. Пока он пересекал Ла-Манш, граф фон Кройц отправил королю Густаву III следующее донесение:

«Молодой граф фон Ферзен только что отбыл в Лондон. Из всех молодых шведов, которые побывали здесь на моей памяти[56], он был принят в большом свете лучше всех. К нему исключительно милостиво отнеслась королевская семья. Невозможно проявить более разумное и приличное поведение, нежели выказанное им. С его прекрасной фигурой и умом он не мог не иметь успеха в свете, что ему полностью удалось. Ваше величество наверняка сим будет довольно…».

В Лондоне прием у короля Георга III в Сент-Джеймсском дворце произвел на фон Ферзена совершенно противоположное впечатление:

«…ничто не свидетельствует о величии короля, представление было в королевской спальне, где расположено старое ложе из красного бархата, засаленного и почерневшего от дыма…».

Прием ему показался невыразительным и скучным, невзирая на концерты, куда он был приглашен впоследствии. Ему бросилась в глаза «ужасная разница между двумя столь соседствующими народами, разница нравов, пищи, образа мышления, образа жизни, вплоть до строительства домов, в конце концов, во всем».

Что же касается женщин, «я не нашел их столь красивыми, как говорят, они показались мне плохо одетыми и весьма неуклюжего вида».

На представлении в Ковент-Гардене Аксель страшно скучал. Он без малейшего сожаления покинул Англию и через Австрийские Нидерланды продолжил свое путешествие через Дрезден, Берлин и Потсдам. Из его путешествия следует отметить старания юноши создать хорошие отношения с семьей Лейель, шведскими дворянами, осевшими в Англии. Они разбогатели на участии в Ост-Индской компании, а потому дочь Катерина с точки зрения сенатора фон Ферзена могла бы стать выгодной партией для Акселя, ибо ей предстояло получить большое наследство от двух бездетных дядюшек. Молодой фон Ферзен познакомился с семьей в Париже и вновь встретился в Дрездене.

Холодные скалы родины

В декабре 1774 года фон Ферзен возвратился в родные пенаты. Аксель увидел все наиболее примечательное, чем могла похвастаться тогда Европа, представился наиболее значительным правителям, освоил четыре языка и приобрел множество практических познаний. Он стал вполне зрелым человеком, благоразумным и осмотрительным, тщательно обдумывавшим каждый свой шаг, и теперь должен был окончательно избрать жизненный путь, на котором ему предстояло построить блестящую карьеру.

Но у него еще не было финансовой самостоятельности, юноша полностью зависел в этом смысле от своего отца, человека весьма тяжелого нрава. К этому добавилось еще и то, что после государственного переворота, совершенного королем Густавом III, Ферзен-старший вследствие роспуска парламента потерял свое огромное влияние. Король, осознавая значимость этой персоны, оставил за ним звание сенатора, включил его в Королевский совет; его супруга, дочери и племянницы по-прежнему сохраняли высокие посты при дворе, в окружении женских особ монаршей семьи. Но Ферзен-старший, как истинный человек Просвещения, после госпереворота пережил глубокий нравственный кризис и теперь хотел, чтобы его сыновья достигли не менее выдающегося положения.

В Акселе его огорчали три вещи. Во-первых, его европейское путешествие влетело родителям в копеечку, и сын привык к весьма расточительному образу жизни, комфортабельному жилью, чистокровным лошадям, дорогим оружию и одежде, услугам вышколенной челяди, светской жизни и уже рано проявившейся склонности к покупкам предметов искусства. Во-вторых, его удручала легкомысленность сына, т. е. его стремление к удовольствиям. И в- третьих, самую большую боль ему причиняло то, что сын хотел поступить на военную службу во Франции. Все последующие годы Акселю пришлось проявлять чудеса терпения и дипломатичности, чтобы выжать из отца разрешение на этот поступок.

Ему пришлось для начала пойти дорогой, которая, собственно говоря, была проторена для него при шведском дворе. Он уже был офицером Смеландского кавалерийского полка, вскоре его назначили в гвардейский полк. Но его служба проходила при персоне короля Густава III, личности незаурядной, талантливой, просвещенном правителе, который хотел оставить по себе память как о великом короле. Следует учесть, что его матерью была королева Луиза-Ульрика, сестра Фридриха Великого Прусского, ярая сторонница самодержавного правления, которая всю свою жизнь посвятила борьбе с парламентом, не гнушаясь составлением заговоров и подкупом членов парламента. Она планировала женить старшего сына на своей племяннице, немецкой принцессе Бранденбург-Шведтской, но в Швеции вопросы брака коронованных особ, к ее негодованию, подпадали под компетенцию парламента.

Парламент решил, что с политической точки зрения более выгоден союз с Данией, и сосватал принцу датскую принцессу, дочь короля Фредерика V, забубенного пьяницы и отчаянного распутника, и его первой супруги, Луизы Английской. Уже только за это обстоятельство «парламентски обоснованного брака» свекровь возненавидела миловидную, кроткую, глубоко религиозную Софию-Магдалену, ставшую ее невесткой в 1771 году. Муж же заявил, что молодая жена «холодна как лед» и моментально отдалился от нее. У Густава были ярко выраженные гомосексуальные наклонности, и фактическое осуществление брака состоялось только десять лет спустя при весьма занимательных обстоятельствах. Каждый из венценосных супругов имел свой двор, и они общались исключительно на официальном уровне.

Как свидетельствуют источники, гомосексуальность Густава признавали его мать и невестка, жена брата Карла. Обычно цитируют некого неопубликованного мемуариста, утверждавшего, что «через свой возбуждающий пример он помог распространить в Швеции тот мужской порок спать с мужчинами, который доселе был почти неизвестен тут». Говорили и о павильоне Хага в парке королевского дворца, куда София-Магдалена могла наведываться только по приглашению супруга, а его спальня была оснащена подземными ходами для скрытого доступа юных пажей. Официальными фаворитами Густава считали графов Густава-Морица фон Армфельта и Акселя фон Ферзена. Правда, насчет последнего предпочитали не особенно распространяться, ибо это вредило его облику как идеального рыцаря королевы Марии-Антуанетты. В повседневной жизни Густав проявлял не только полное равнодушие к женщинам своего двора, но даже и некоторую враждебность, называя их «фазанихами, цесарками и бесплодными курами». Они, впрочем, не особенно обижались, замечая, что не должно принимать всерьез оскорбления, исходящие от каплуна.

Порочное зачатие

Но истинному королю позарез необходим наследник, и Густав был вынужден, с десятилетним запозданием, разделить ложе со своей супругой. Историки до сих пор спорят, с чем было связано подобное обстоятельство. Кое-кто говорит о каких-то анатомических особенностях супругов, другие возлагают вину на вышеупомянутые склонности Густава, третьи — на пуританское воспитание супругов. Рождение наследника более невозможно было откладывать, а потому прибегли к кардинальным мерам.

На службе Густава состоял в качестве шталмейстера незначительный дворянин Адольф-Фредерик Мунк (1749–1831), шведско-финского происхождения. Среди придворных дам Мунк славился своими крепкими чреслами и многочисленными похождениями, в частности, в описываемый период он состоял любовником Анны-Софии Рамштрём, камер-фрау королевы Софии-Магдалены. Невзирая на статус девицы, любвеобильная камер-фрау в конечном счете родила от Мунка троих детей. В результате сложных переговоров королевская чета оказалась на общем ложе; в соседней комнате находились Мунк и его любовница, которые в самые критические моменты оказывали помощь дельным советом, непосредственной демонстрацией нужных действий, а также координацией движений соответствующих частей тела короля и королевы, для чего были вынуждены дотрагиваться до самых интимных частей тел помазанников божьих — вещь совершенно доселе неслыханная.

В результате этих совместных усилий в 1778 году появился на свет будущий король Густав-Адольф IV. Естественно, сохранить в секрете обстоятельства его зачатия не представлялось возможным. Тем более, что это подозрительное предприятие крайне возмутило королеву-мать Луизу-Ульрику, которая на всех перекрестках называла внука сыном Мунка. Широкой публике оставалось только верить в это утверждение, ибо король пожаловал Мунку сначала баронский, а потом графский титул, а королева София-Магдалена подарила ему свой портрет в рамке, усыпанной алмазами, и 50 тысяч риксдалеров. Менее повезло Анне-Софии Рамштрём, которую то ли отравили, то ли она сама перебрала какого-то зелья, желая вытравить очередной плод незаконной любви. Невзирая на цензуру, памфлеты лились рекой, и последний простолюдин считал своим долгом самым похабным образом пройтись на тему так называемого «непорочного зачатия». Мунка считали любовником королевы, а некоторые наиболее просвещенные личности — еще и короля. Заодно пошла в ход легенда, что король тайно развелся с супругой, а она скрытно же обвенчалась с Мунком.

В 1782 году королева родила второго сына, к которому Густав III был необыкновенно привязан. К сожалению, ребенок не дожил до года, и его смерть нанесла отцу глубокую психологическую травму. Мунк продолжал свои любовные похождения, в частности, вступил в связь с итальянской балериной Джованной Басси, чей сын как две капли воды оказался похож на наследного принца. После смерти короля Густава III Мунку пришлось отправиться в изгнание, причем он был вынужден оставить в королевском архиве документы, связанные с подробностями интимной жизни Густава III и его супруги. Неудивительно, что после столь скандальной истории слухи о сомнительном происхождении Густава-младшего, активно поддерживаемые его бабкой, непримиримой Луизой-Ульрикой, не утихали до самой его смерти и сыграли немаловажную роль в его низложении и лишение его детей наследственных прав.

Просвещенный самодержец

Но все это — вещи самого сокровенного свойства, а в общественно-политической жизни монарх с увлечением занялся проведением реформ самых разных областей деятельности государства. Ближе всего его сердцу оказалось коренное преобразование культурной сферы королевства. Большое значение в жизни Густава имело то, что он также был ярым франкофилом. Король сочинял пьесы на сюжеты из шведской истории, увлекался любительским театром, причем при дворе ставились не только драматические произведения, но и балеты, в которых участвовали все придворные.

Известно, что Аксель исполнял роль укротителя животных в балете «Сен-Жерменская ярмарка», великана в «Заколдованном замке», пастушка в «Храме Цитеры[57]», Комуса[58] в «Храме Эскулапа». Его рост и прекрасное телосложение быстро сделали его одним из героев светской жизни. Еще большую известность принесло ему участие вместе с отцом в рыцарских турнирах, возрожденных королем. В полном облачении средневековых рыцарей[59], с развевающимися перьями на шлемах и знаменами, они были просто великолепны, в особенности Аксель со щитом, на котором был изображен орел, обучающий летать орленка в направлении солнца, и девиз: «Путь уже начертан». Невзирая на обилие этих развлечений при дворе, включая также многочисленные балы, обычные и костюмированные, фон Ферзену такая жизнь быстро надоела, ибо он прекрасно понимал всю ее пустоту.

Его несколько отвлек кратковременный роман с красивой, жизнерадостной и умной герцогиней Сёдерманландской, женой брата короля, но он не продлился долго — по воле Ферзена. Аксель уже осознал силу свой привлекательности для женщин, ему не было необходимости тратить свои душевные силы на завоевание сердец капризных красавиц — они сами соревновались за его благосклонность. Но было замечено, что он не завязывал длительных отношений с дамами либо старше его по возрасту либо значительно выше рангом, видимо, хорошо осознавая вероятность попасть в подчинение.

Фон Ферзен жаждал активной жизни, возможности накопить опыт действующего офицера. В конце концов, ему удалось уговорить отца разрешить ему отправиться в путешествие, причем предлог был выбран такой, против которого старый фон Ферзен ничего возразить не мог. Он сам выбрал кандидатуру будущей жены для сына, уже упомянутую Катарину Лейель, отец которой, банкир, осел в Лондоне. В апреле 1778 года Ферзен отправился в Лондон, в обществе всего-навсего своего камердинера и собаки. Там он вновь был представлен королю и провел два с половиной месяца, ухаживая за прекрасной Катариной. В конце концов девица деликатно отказала ему, заявив, что не может покинуть родителей, чтобы поселиться за границей.

Она была не первой женщиной, убоявшейся жестокости шведской зимы: под тем же предлогом сопротивлялась браку с атташе шведского посольства будущая мадам де Сталь, богатейшая невеста Жермена Неккер, так что Густаву III пришлось дать гарантию, что он не будет отзывать ее супруга-дипломата на родину. Позднее приезду в Стокгольм упорно и долго сопротивлялась первая шведская королева из династии Бернадоттов, жена маршала-француза Дезире. Похоже на то, что отказ Катарины нисколько не огорчил Акселя[60]. Заверив отца, что он сделал все возможное, чтобы не упустить столь выгодную партию, сын выпросил у него разрешение поехать в страну, где он мог бы набраться военного опыта, и в середине августа появился в Париже, куда его влекла неведомая непреодолимая сила.

Возвращение в землю обетованную

По приезде фон Ферзен незамедлительно связался со шведами, проживавшими в Париже, и начал наносить визиты вежливости. Естественно, в первую очередь надлежало явиться в Версаль. 25 августа 1778 года он предстал пред очи молодой королевской четы. Вот как он описал свой визит в Версаль в письме отцу:

«…Королева, которая совершенно очаровательна, промолвила, увидев меня: «Ах! Сие есть старый знакомый!». Остальное семейство не проронило ни слова».

Следует напомнить, что Мария-Антуанетта наконец-то собралась стать матерью, о чем и упоминает Ферзен:

«Королева есть самая красивая и самая любезная из принцесс, каковых я знаю; она настолько милостива, что часто справляется обо мне. Ее беременность продвигается и уже стала очень заметна».

Фон Ферзен тем временем вместе с подполковником-шведом графом де Стедингком, служившим в шведском королевском полку, отправился в военный лагерь, где проходили маневры 30-тысячного войска, направленные на устрашение англичан, уже два года воевавших со своей колонией в Америке. Тут уместно было бы напомнить, что фон Ферзен, в признание заслуг своего отца, еще в 1770 году был зачислен сменным лейтенантом в полк королевских баварцев, немецкое подразделение на службе у французского короля. После окончания учений он возвратился в Париж, где провел очень приятные полгода, постепенно ставши членом общества, окружавшего королеву, постоянным присутствующим на карточной игре у нее по вечерам. Современники отмечали, что швед «стал своим человеком, не прибегая к интригам и ухищрениям произвести эффект», «он ни в чем не притворяется, единственная его метода быть простым». Аксель играл в жмурки с Габриэль де Полиньяк и принцессой де Ламбаль; первые фавориты королевы, де Безанваль и де Водрёй, не видели в нем соперника, поскольку считали его единственным преимуществом выигрышную внешность. Этого было недостаточно для успеха при дворе, где в первую очередь ценились находчивость и остроумие. Фон Ферзен стал иллюстрацией к меткому высказыванию Вольтера: «При дворе самым необходимым способом нравиться является вовсе не хорошо подвешенный язык, но умение молчать».

В декабре 1778 года у Марии-Антуанетты родилась здоровенькая дочь, и королева возобновила свою прежнюю, полную развлечений жизнь.

Ее окрестили в честь бабки-императрицы и любимой сестры матери, королевы Неаполитанской Марии-Каролины, которую в семье по-французски называли Шарлоттой. Надо сказать, что у Марии-Антуанетты с самого начала сложились непростые отношения с дочерью. Рождение девочки, а не наследника престола вызвало разочарование буквально у всех. Все это было тем более огорчительно, что граф д’Артуа всерьез помышлял о короне для своего старшего сына.

Но королева, невзирая на тяжелые роды, нашла в себе силы воскликнуть, когда ей принесли выкупанного и спеленатого младенца:

— Бедная малышка, вы были нежеланной, но оттого вы не будете менее дороги для меня. Сын принадлежал бы единственно государству. Вы же будете моей; вам будут отданы все мои заботы; вы будете разделять мое счастье, и вы смягчите мои огорчения.

Ребенок рос здоровым и энергичным, но с младых ногтей проявлял упрямый и самостоятельный характер. Мария-Антуанетта пыталась воспитать в нем христианскую любовь к ближнему и благонравие, взращивая его вместе с ровесниками из простонародья, усыновленными королевской четой. Она также облегчала окружавший их церемониал.

— Наши дети все равно довольно рано узнают, кем они являются, — объясняла она гувернантке, маркизе де Турзель. — Я же хочу создать с ними отношения доверия и любви. Я слишком страдала от отсутствия матери, слишком отягощенной бременем власти.

Прошел еще один, 1780 год, прежде чем Мария-Антуанетта смогла обрадовать подданных извещением о новой беременности, и 22 октября 1781 года родила дофина Луи-Жозефа.

Тем временем Ферзен серьезно помышлял о перспективе участия в войне за независимость Америки. Благодаря рекомендации министра иностранных дел, друга его отца, его назначили адъютантом маркиза де Во, командующего экспедицией по высадке в Англию. Правда, экспедицию отменили, но вот что написал посол де Кройц об этом Густаву III:

«10 апреля 1779 года. Должен сообщить вашему величеству, что королева столь благосклонно смотрит на молодого графа фон Ферзена, что сие омрачило настроение многим особам. Должен признать, что не могу не считать, что она имеет склонность к нему: я видел слишком явные признаки сего, чтобы сомневаться в оном. Молодой граф фон Ферзен по этому случаю выказал восхитительное поведение своей скромностью и сдержанностью, прежде всего тем, что собрался участвовать в походе в Америку. Удаляясь, он избегает всех опасностей; но явно требовалось иметь стойкость, несвойственную его возрасту, для преодоления сего соблазна. В последние дни королева не сводила с него глаз…».

Известно, что королева продолжала относиться к нему «чрезвычайно милостиво», «почти всегда прогуливалась с ним на балах в Опере», приглашала его на ужины в узком кругу. Мария-Антуанетта поддержала намерения высокопоставленных лиц, Верженна и де Бретейя, присвоить ему звание сменного полковника немецкого королевского полка Дюпона по рекомендации короля Швеции. Напоминаем — фон Ферзену всего 25 лет, но какой невиданный успех!

«Милости, которая она [королева] проявила в отношении меня, и сие место полковника возбудили ревность ко мне у всех молодых особ двора. Я не могу выразить вам, мой дорогой отец, доброты, проявленной бароном де Бретейем в отношении меня: он не мог бы выказать большей заботы по отношению к собственному сыну. Он представляет меня везде, где я еще не бывал; он постоянно говорит о вас, направляет мое поведение, я повинуюсь ему, люблю его как отца и осмеливаюсь льстить себя тем, что он проявляет некоторую дружбу по отношению ко мне. Когда барон разговаривал с королевой, она всегда называла его моим отцом».

Американская кампания

Немного позже сформировался экспедиционный корпус для помощи американцам, и фон Ферзена назначили адъютантом при командующем, генерале де Рошамбо. В марте он отплыл из Бреста в Америку на судне «Ясон». Офицер возвратился через три года в ореоле героя. Ему пришлось перенести немало испытаний, но он совершил путешествие за океан именно для приобретения необходимого ему военного опыта. Им не управлял романтизм маркиза де Лафайета, который был движим идеями Просвещения и отправился на помощь восставшим 13 американским колониям с оружием в руках, дабы содействовать им в обретении своей свободы. Ферзен был полон решимости оправдать аванс, выданный ему производством в звание полковника, и доказать свою ценность для Франции. Аксель был вынужден постоянно выкладываться по полной, ибо генерал де Рошамбо всегда ставил его в пример прочим адъютантам и старшим офицерам «как образец поведения и исправного выполнения служебных обязанностей», а впоследствии назвал его единственным человеком, на которого может положиться.

Поездка в Америку повлекла за собой дополнительные расходы, ибо тогда военные все расходы оплачивали сами (помните страдания мушкетеров в романе Дюма по поводу изыскания средств на экипировку?), к тому же ему пришлось взять с собой конюха, камердинера и слугу. Цены в Новом Свете оказались в два раза выше, нежели во Франции, тем более, что ему пришлось купить три лошади. Хотя эта книга посвящена глубоко личным отношениям королевы и Ферзена, думаю, нелишне привести его письмо отцу, в котором он повествует о том, с чем столкнулся в Америке, и сколь это было чуждо ему:

«…дух патриотизма присутствует лишь у вождей и руководителей страны, которые идут на большие жертвы; прочие, которые составляют самое большое число, думают лишь о своих собственных интересах. Деньги есть первоначальная движущая сила всех их поступков, они помышляют лишь о средстве заработать их; каждый только за себя, никто за общественное благо…что касается обитателей побережья, они безжалостно обдирают нас; все продается по непомерной цене; во всех сделках, которые они заключали с нами, они обращались с нами скорее как с врагами, нежели как с друзьями. Их жадность не имеет равных, деньги для них суть их бог; добродетель, честь, все сие для них ничто по сравнению с этим драгоценным металлом. Сие не значит, что среди них нет достойных людей, чей характер равным образом благороден и щедр, таких там много, но я говорю о нации в целом…».

Следует отметить, что во время этой кампании фон Ферзен завязал дружеские отношения с герцогом де Лозеном, который проявлял чудеса храбрости. Ферзену пришлось претерпеть немало лишений, он не имел сведений от родных, не мог получить деньги от отца и был вынужден переносить чисто физические трудности:

«…я остался без постели, без палатки, с одной складной сумкой, которую перевожу на лошадях. Большую часть времени я спал на земле без соломы, поскольку ее не было, под плохеньким солдатским покрывалом, которое мне дали взаймы. Вот как я сплю с июля. Для меня истинный праздник, когда нахожу амбар…».

Наконец, война окончилась, и он возвратился во Францию с твердым намерением продолжать службу именно там. Заметим, что подвиги фон Ферзена были должным образом оценены не только во Франции, но и на родине: король Густав III наградил его престижным Орденом Меча и с нетерпением ждал, когда сможет лично вручить его герою. Фон Ферзен возвратился в Париж 23 июня 1783 года — запомните эту дату, очень важную для понимания дальнейшего развития событий в жизни Акселя.

Неоспоримый фавор

Он ни минуты не сидел сложа руки и тотчас же принялся за претворение в жизнь своей мечты: остаться на службе во Франции в качестве командира собственного королевского шведского полка. Владельцы полка, братья графы Александр и Эрнст-Луи Спарре, были готовы уступить его за 100 000 ливров и исполнение мечты одного из них стать членом самого престижного шведского Ордена Серафимов, в рядах которого состояло всего 32 члена. Таким образом, помимо денег — суммы более чем солидной, — требовалось согласие двух королей и отца фон Ферзена. Всем им Аксель настоятельно внушал, что речь не идет об экспатриации, но о службе в обоих королевствах: один год во Франции, три года в Швеции. Оказалось, что легче всего было получить согласие королей. Густав III быстро оценил всю выгоду приобретения Акселем королевского шведского полка, который стал бы школой воспитания для молодых шведских офицеров в духе французской армии, в ту пору одной их лучших в Европе. К тому же ему было желательно не терять таланты и способности фон Ферзена для службы самому себе. Монарх немедленно написал письмо Людовику ХVI с просьбой поспособствовать этому проекту и включил в члены Ордена Серафимов как графа Александра Спарре, так и самого фон Ферзена. Что же касается Людовика ХVI, приводим отрывок из письма Акселя Густаву III:

«Король тотчас же согласился, и выказал самое большое желание сделать что-нибудь, что могло бы быть приятным вашему величеству, королева была готова вмешаться, как только она узнала, что вы желаете сего…».

Когда Аксель уезжал в Швецию, он повез королю очаровательное письмо от Марии-Антуанетты, подтверждавшее не только дружбу с Густавом, но и уважение, которого заслуживает фон Ферзен:

«Его отец не забыт здесь: оказанные им услуги и его хорошая репутация были возобновлены его сыном, каковой очень отличился в американской войне и каковой, по своему характеру и своим хорошим качествам заслужил уважение и любовь всех тех, кому представился случай узнать его…».

Уговорить отца фон Ферзена оказалось труднее всего. Во-первых, он был против экспатриации, но Аксель пообещал ему перемежать периоды службы в обоих королевствах на условиях, упомянутых выше. Под давлением короля и членов своей семьи старый Ферзен смилостивился и дал свое согласие, но в деньгах отказал. Глава семьи без малейших околичностей назвал сына «транжирой» и «рабом своих удовольствий», напомнил, что у него четверо детей, и он не желает обделять их в угоду Акселю, который уже промотал целое состояние.

Сын ухитрился справиться с меркантильной проблемой, заняв требуемые 100 000 ливров у барона де Бретейя, владевшего плантациями сахарного тростника на Сан-Доминго. Барон предложил ему весьма приемлемые сроки постепенного возврата долга, которые Ферзен обязался соблюдать. Так что ему оставалось только ждать получения патента на полк, предположительно в середине ноября; кстати, король положил ему очень щедрое жалованье, 20 000 ливров в год. В середине сентября фон Ферзен отправился в Швецию повидать родных. Но в последней декаде июля с ним произошла любопытная метаморфоза в отношении планов на личную жизнь. 11 июля Аксель писал своему отцу:

«Мне некуда спешить, и я прекрасно живу-поживаю в положении холостяка. Чувствую, что брак не сделает меня столь же счастливым. Если только женитьба не увеличит значительно мое состояние, не стоит вступать в брак для того, чтобы обрести одни огорчения, затруднения, а, вдобавок, еще и лишения».

Кстати, фон Ферзен тут же детально описывает вероятность брака с самой богатой невестой Франции, протестанткой мадмуазель Неккер, дочерью бывшего генерального контролера финансов. Но тут же следует оговорка, что, если его друг, атташе шведского посольства барон де Сталь, погрязший в долгах, имеет виды на эту девицу, он охотно самоустранится[61] (что Аксель и сделал без малейшего сожаления).

Но уже десятью днями позже фон Ферзен совершенно меняет тон, умоляя отца разрешить стать полковником собственного полка:

«…дать согласие на единственную вещь, которая сделает меня навечно счастливым, и для которой у меня имеется тысяча других причин, каковые я не осмеливаюсь доверить бумаге…».

В восторженном письме сестре от 31 июля он изливает свои чувства, которые, кажется, готовы перехлестнуть через край:

«Мне трудно поверить, насколько я счастлив, для сего у меня более одной причины, каковую я сообщу вам, когда мы увидимся, назвав единственную [особу] которую я действительно люблю… Невзирая на все удовольствие, которое я получу, увидев вас, не могу покинуть Париж без сожаления. Вы найдете это совершенно естественным, когда узнаете сам предмет, я поведаю вам его, потому что не хочу иметь ничего скрытого от вас… не хочу, чтобы со мной говорили о женитьбе, я уже принял решение по своему положению, никаких брачных уз, сие противно естеству»”.

Далее Аксель пишет Софи о далеком будущем, когда он останется холостяком, их родители уйдут в мир иной, и брат с сестрой разделят совместную жизнь:

«Если подобное устройство вам подходит, оно составит счастье моей жизни. Я не могу принадлежать единственной особе, подле которой я хотел бы быть, единственной, которая истинно любит меня, так что я не желаю принадлежать никому».

На нем висел огромный долг, отец денег не давал и не даст, еще две недели назад Аксель не отказался бы от брака, который «значительно увеличит мое состояние», но внезапно он заявляет, что в его жизни не будет «никаких брачных уз». За эти десять дней в жизни фон Ферзена произошло некое событие, которое заставило его круто изменить планы на будущую жизнь. Можно только предполагать, что после возвращения из Америки он получил аудиенцию у королевы, рассказал ей о своих планах получить полк и служить Франции. По-видимому, Мария-Антуанетта высказала свое желание содействовать его планам и намекнула на чувства, которые испытывала к нему с давних пор. Аксель же, со свойственным ему благоразумием, безупречной манерой поведения и уважением к монархическим особам, высказался, что сочтет милость королевы за счастье всей своей жизни.

За прошедшие три года Мария-Антуанетта сильно изменилась. В конце 1780 года скончалась императрица Мария-Терезия, и, невзирая на большое горе, королева определенно испытала некоторое чувство освобождения, ибо чрезвычайно боялась мать. В октябре 1781 года она родила долгожданного наследника престола Луи-Жозефа. Мария-Антуанетта несколько утратила иллюзии в отношении своего ближайшего окружения, жадность которого не знала пределов. Ей как-то сказали, что присутствие иностранцев подле нее может вызывать раздражение у придворных, на что королева ответила:

— Вы правы, но они ничего у меня не просят…

Фон Ферзен, родовитый аристократ, красивый, отважный, сильный, тактичный, сдержанный, представлялся ей рыцарем без страха и упрека, на которого она может полностью положиться. С этого лета 1783 года Марии-Антуанетте больше не приписывают других фаворитов, кроме Ферзена. Ферзен также счастлив этой королевской милостью — в его семье не он первый попал в случай: вспомним истории его брата Фабиана, сестры Софи и кузин Ульрики и Августы — предок по материнской линии, красавчик Магнус-Габриэль де Лагарди, был любовником эксцентричной королевы Кристины. От такой милости отказываться невозможно, тем более, что она освобождала его от необходимости жениться с целью продолжения рода. Это делало его положение весьма удобным. Следует упомянуть, что королева перенесла еще одно испытание: 12 ноября в Фонтенбло у нее случился выкидыш, который она очень тяжело переживала.

Но фон Ферзен был вынужден возвратиться в Швецию для свидания с семьей, которую не видел пять с половиной лет. Он назначил на время своего отсутствия командиром полка друга Стедингка и отправился в Страсбург повидать брата Фабиана, который завершал свой Большой тур Европы в сопровождении все того же наставника, барона Болеманьи. Там же Аксель получил сообщение, что король Густав уже находится на континенте с намерением убыть в Италию и требует, чтобы Ферзен присоединился к нему.

Они встретились близ Нюрнберга в Баварии. Король путешествовал инкогнито под именем графа де Хага, его намерением было получить поддержку при различных дворах, чтобы прибрать к рукам Норвегию. В Италии фон Ферзену надлежало исполнять обязанности гофмейстера и переводчика. Путешествие продлилось 11 месяцев и стало настоящим испытанием даже для выдержанного и дипломатичного Акселя. У короля после смерти второго сына появились некоторые психические отклонения, которые скрыть было невозможно, и вся Европа потешалась над странностями его поведения. К тому же фон Ферзен должен был удовольствоваться лишь второй ролью, ибо первую играл граф Густав-Мориц фон Армфельт (1757–1814), фаворит короля, без которого тот буквально не мог обходиться. Впрочем, это не мешало Армфельту завидовать Акселю и относиться к нему с неприкрытой неприязнью; надо сказать, фон Ферзен платил ему тем же.

Во время путешествия фон Ферзен имел возможность познакомиться с множеством интересных особ. В частности, это были братья Марии-Антуанетты, великий герцог тосканский Леопольд и император Иосиф II, сестры — Мария-Амелия, герцогиня Пармская, и Мария-Каролина, королева Неаполя и обеих Сицилий. Утешение во время этого малоприятного путешествия фон Ферзен обретал лишь в любовных интрижках. Обе дамы, удостоенные его благосклонности, были англичанками. Одна приходилась свояченицей лорду Кауперу, известному поклоннику искусств и меценату, который забыл туманы своей родины, пренебрег местом в парламенте, женился на дочери художника Гора, купил виллу с видом на всю Флоренцию и прожил в ней тридцать лет до самой своей смерти. Роман фон Ферзена с его свояченицей Эмили длился недолго, Аксель быстро положил конец их отношениям. Эмили же по уши влюбилась в шведа и буквально преследовала пренебрегшего ею красавца, так что ему пришлось обращаться к лорду Кауперу, чтобы тот урезонил брошенную женщину и помог ей утешиться.

Второе увлечение Ферзена было более длительным и переросло в некоторое подобие дружбы. Леди звали Элизабет Фостер (1758–1824), и она оказалась личностью довольно примечательной. Дама была дочерью Фредерика Харви, епископа Беррийского, впоследствии унаследовавшего титул графа Бристля. Ее выдали замуж в восемнадцать лет, в семье появилось на свет трое детей, но муж изменил ей с горничной, и оскорбленная женщина добилась раздельного проживания. Для поправления здоровья после этой малоприятной процедуры[62] она отправилась на отдых в курортный город Бат, где познакомилась с четой герцогов Девонширских.

Между ней и герцогиней Джорджианой, известной своим эксцентричным поведением, завязалась крепкая дружба, а с герцогом — любовный роман, продолжавшийся 25 лет и сопровождавшийся рождением двух незаконных дочерей. Этот любопытный menage à trois[63] закончился в 1806 году со смертью Джорджианы вследствие беспорядочного образа жизни, после чего вдовец женился на Элизабет. Но все это будет потом, включая многочисленные романы дамы с другими мужчинами, например, с кардиналом Консалви, министром иностранных дел Ватикана. Пока же она поехала во Флоренцию насладиться прекрасными образцами вечного искусства. Утонченность и незаурядный ум позволили ей стать подругами еще двух выдающихся дам того времени — Жермены де Сталь и Жюльетты Рекамье.

Впоследствии она и фон Ферзен довольно регулярно переписывались, часто вспоминая Марию-Антуанетту после ее казни. Историки полагают, что Аксель признался леди Элизабет в обретении фавора королевы. С лета 1783 года фон Ферзен завел учет своей корреспонденции в особом журнале, куда заносил дату, имя адресата и краткое содержание письма. Он обменивался письмами с Марией-Антуанеттой по какому-то тайному каналу, в журнале она присутствовала под именем «Жозефина» (французский вариант одного из ее имен — «Иозефа»).

Путешествие короля Густава завершилось в июне 1784 года в Версале. Устройством праздников по случаю приема шведских гостей королева занималась лично, и Версаль превзошел сам себя.

«Мы купаемся в праздниках, удовольствиях и развлечениях всех видов. Мы заняты без передышки, пребываем в вечной спешке, не имеем времени сделать все то, что намерены сделать… Мы уже посмотрели большой оперный спектакль в Версале и побывали на костюмированном балу, не считая обедов и ужинов. Завтра будет праздник в большом саду королевы в Трианоне, он последний, но еще предстоит много ужинов и спектаклей в Париже. Мы их никогда не пропускаем и скорее откажемся от питья, еды и сна, чем упустим возможность посмотреть спектакль с самого начала до конца; сие есть азарт».

Фон Ферзен признается отцу, что для того, чтобы остаться в одиночестве и заняться своей корреспонденцией, он вынужден сказаться больным. При дворе заметили, что королева совершенно преобразилась, одна из придворных дам записала в дневнике: «Она была чудо как хороша!». Королю Густаву удалось подписать договор с Францией, получить субсидию в полтора миллиона ливров, он остался очень доволен приемом и прислал своего придворного художника Вертмюллера написать портрет Марии-Антуанетты, прогуливающейся с двумя детьми в парке Трианона.

Портрет был готов в 1785 году, современники утверждали, что на нем достигнуто наибольшее сходство с королевой, но самой изображенной он не понравился, ибо живописец явно не польстил ей. 19 июля Густав убыл в Швецию, увозя с собой фон Ферзена, который возобновил переписку с королевой. Этот обмен письмами носил весьма доверительный характер: он просил ее прислать фасон редингота, она же поручила ему подыскать ей собаку, произошел обмен музыкальными партитурами. Фон Ферзен был вынужден задержаться в Швеции на зиму, поскольку у него болел отец. Королева в своих письмах переходит на довольно дружеский тон:

«Как ваше здоровье? Держу пари, что вы не заботитесь о себе, и вы не правы!».

Мария-Антуанетта любила давать людям прозвища, и фон Ферзен не составил исключения, она называла его «Роньон». Естественно, он мечтает как можно скорее возвратиться в Версаль. 27 марта 1785 года у королевы родился герцог Нормандский, будущий Людовик ХVII. В середине апреля пошли слухи о возможном военном вмешательстве Франции в Голландии с целью оказания помощи против англичан и пруссаков, и фон Ферзен выехал во Францию для подготовки своего полка, расквартированного в Ландкреси. Как недовольно сообщил его отец в письме младшему сыну Фабиану, ему не нравилась склонность его сына к тщеславной и пустой жизни двора:

«Ваш брат с 10 мая обретается в Париже, где он чрезвычайно занят своими военными или фривольными делами».

Между тем дела королевы обстояли неважно. После рождения сына она 24 мая отправилась в Париж на церковную службу благословения после родов и была потрясена ледяным приемом своих подданных. Собралась огромная толпа, но царило полное угрожающее молчание, которое не прервал ни один возглас. Возвратившись в Тюильри, она расплакалась, не в состоянии понять этого:

— Но что же я им сделала?

Ее настроение несколько улучшилось, когда вечером ей аплодировали в Опере, а на другой день в Итальянском оперном театре. Фон Ферзен совершенно объективно сообщает об этом в письме своей сестре. Его сообщения о репутации королевы никогда и никоим образом не окрашиваются его личным отношением к ней.

«Я начинаю быть немного более счастливым, поскольку я начал свободно видеться с моим другом у нее, и сие нас немного утешает от всех тех несчастий, которые испытывает она, бедная женщина. Она есть ангел добра, героиня мужества и чувствительности. Никогда так не любили. Она чрезвычайно чувствительна ко всему, что вы мне сказали для нее, и поручила мне передать вам, насколько она была тронута».

Ближе к зиме настроение у королевы вновь ухудшилось, когда оказалось, что она беременна. Мария-Антуанетта полагала, что, родив троих детей, она выполнила свой долг перед королевством. Но в июле 1786 года у нее родилась дочь Софи-Элен-Беатриса, и не сказать, чтобы это сильно обрадовало ее. Беременность протекала не совсем легко, после родов она почувствовала некоторое ухудшение здоровья. К тому же подпортились отношения королевы с мадам де Полиньяк, ей потребовалось новое лицо, которому она могла довериться. Фон Ферзен же вел себя чрезвычайно мудро, как удостоверяется его письмом к отцу:

«Мне нравится слушать и молчать».

Маркиз де Буийе в своих мемуарах так оценивает поведение Ферзена: «Природное хладнокровие, которому сопутствовала невероятная сдержанность, удержало его от головокружения от успехов».

Мария-Антуанетта все еще чувствовала себя всесильной королевой и с удовольствием позировала скульптору Гудону — этот бюст считается одним из лучших изображений королевы. Она там красива, величественна, с высоко поднятой головой и своей презрительно выпяченной габсбургской нижней губой.

— Если бы я не была королевой, сказали бы, что у меня дерзкий вид, не так ли? — спросила она у своей портретистки Виже-Лебрён. Аксель следовал семейной традиции служить опорой трону, но никогда не упускал случая использовать положение фаворита для улучшения своего положения. В частности, он просил Марию-Антуанетту посодействовать его повышению в звании с учетом участия в военных действиях в Америке, в чем ему отказал Совет военного министерства.

«Я принял участие в четырех походах в Америке[64], и, если решение Совета останется в силе, мне потребуется еще восемь, чтобы стать бригадным генералом. Я рассчитываю найти в благодетельных милостях, столь присущих вашему величеству, прощение моей докучливости и уверенность в том, что, невзирая на важные дела, каковые должны занимать ее особу в сей момент, королева снизойдет бросить мимолетный взгляд на то, о котором я имею честь сообщать ей».

Но известно, что одновременно фон Ферзен не отказывался от любовных приключений. При этом некоторые из его любовниц утверждали: при горячем сердце он всегда сохранял холодную голову. Аксель довольно пространно писал о своих интрижках в дневнике, но ни словом не упоминал чувства к королеве. Он делил свое время между службой в полку, который переводили из одной «омерзительной провинциальной дыры» в другую, и Швецией, куда его время от времени призывал король Густав III. Монарх теперь полностью отказался от маски просвещенного правителя в пользу неограниченного самодержавия, ввел при дворе стеснительный этикет, строгую цензуру в печати и продолжал множить ненужные расходы, возводя роскошные театры и дворцы, что вело к разорению страны, требуя от своих подданных также вести расточительный образ жизни. Отец фон Ферзена открыто упрекнул Густава в принесении интересов государства в жертву своим прихотям, на что получил следующий угрожающий ответ:

— Вы несколько раз сотрясали трон моего отца. Остерегитесь хоть раз дотронуться до скипетра его сына!

Дело о колье

Во Франции ситуация была не лучше, ибо разразился скандал, связанный с так называемым «делом об ожерелье». Роскошь и замысловатость туалетов ХVIII подчеркивалась обилием ювелирных украшений, инкрустированных в основном бриллиантами. К парадному туалету полагалась масса украшений: серьги с подвесками, зачастую в три ряда, дабы компенсировать высоту причесок, передок корсажа, весь расшитый драгоценными камнями, эполеты, аграфы на рукавах, пуговицы, поясок из четырех частей, шнуры, поддерживающие и красиво драпирующие шлейф огромной юбки на панье. Кстати, в большой моде были цветные бриллианты, но, поскольку в природе они встречаются редко, ювелиры научились решать этот вопрос простейшим образом, подкладывая под камни разноцветную фольгу. Разумеется, Мария-Антуанетта унаследовала драгоценности своей свекрови, Марии Саксонской, и супруги Людовика ХV, Марии Лещинской. Известно также, что коллекционированием бриллиантов увлекался еще король Людовик ХIV, так что придворные ювелиры трудились не покладая рук, переделывая оправы на более современные и перегранивая старые бриллианты более выигрышным образом. Помимо них Мария-Антуанетта покупала еще кое-что, за каковые неразумные поступки получала выговоры от матери и брата.

Великой любительницей украшений слыла графиня Дюбарри, которой ее царственный любовник ни в чем не отказывал. Впоследствии эти драгоценности помогли ей не впасть в нищету, но и они же довели ее до эшафота. Именно для нее два парижских ювелира, входившие в разряд лучших мастеров своего дела, Шарль-Огюст Бёмер и Поль Бассанж, задумали создать ожерелье, по роскоши превосходившее все, что вышло доселе из ювелирных мастерских. Они закупили для этого камни самой чистой воды, причем семнадцать из них были особо крупными, от 5 до 8 карат, три грушевидных камня — 9-11 карат, еще один, самый большой, в нижней подвеске — 12 карат. В некоторых описаниях также упоминается маленький красный бриллиант. Общий вес 647 камней составлял 2800 карат, вместе с оправой ожерелье весило около двух килограмм. Украшение оценили в два миллиона ливров. Надо сказать, что готовое изделие в модном тогда стиле «склаваж» имело весьма аляповатый вид. Разумеется, такое количество камней пришлось покупать в долг, с расчетом быстро вернуть взятые взаймы деньги. Но жестокая судьба спутала карты ювелиров: Людовик ХV скончался от оспы, а мадам Дюбарри немедленно отправили в изгнание. Ювелиры трижды предлагали ожерелье то Марии-Антуанетте, то Людовику ХVI, но каждый раз получали отказ. Они сделали предложение и королеве Португалии, но та сочла бестактным тратить подобную колоссальную сумму на столь кричащее украшение в то бедственное время, когда еще не была восстановлена ее столица Лиссабон, почти полностью разрушенная чудовищным землетрясением 1755 года.

Ювелиры в отчаянии метались в поисках выхода, когда общие знакомые свели их со знатной дамой, графиней де Ламот-Валуа. Та прозрачно намекнула, что могла бы походатайствовать за них перед своей родственницей — королевой, но продажа ожерелья должна держаться в глубокой тайне. Через некоторое время дама сообщила, что совершение сделки поручено кардиналу де Рогану, причем ее собственное имя никоим образом не должно было упоминаться. Действительно, в январе 1785 года в лавке ювелиров появился кардинал де Роган, осмотревший ожерелье, а через несколько дней вызвал обоих мастеров в свой парижский дворец для согласования условий сделки и подписания договора. Он не стал обсуждать цену в 1 600 тысяч ливров, но была договорена рассрочка на два года с уплатой по четверти суммы в полугодие. Кардинал также прозрачно намекнул, что покупает украшение не для себя, но его подпись на договоре представляла собой достаточную гарантию, ибо имя де Роган испокон веков ассоциировалось не только с исключительной знатностью рода, но и с большим богатством.

Кардинал Луи де Роган принадлежал к древнему роду, который вел свое происхождение от суверенных властителей Бретани. Именно его предки гордились своим девизом: «Королем быть не могу, герцогом — пренебрегаю, я — Роган!». Правда, с тех пор утекло много воды, семья обрела дальнее родство как с династиями Валуа, так и Бурбонов, ее ответвления в Европе получили титулы принцев и были представлены при дворе принцем де Субизом, другом короля, и супружеской четой принцев де Гимене. Принц Луи был младшим в семье, и по традиции ему была предназначена стезя служителя церкви. Он обладал представительной внешностью и прекрасными манерами, хорошо подвешенным языком и остроумием, короче говоря, всем, чтобы блистать в обществе. Воспитанный в роскоши и достатке, он приобрел привычки вельможи, обожал пышность и не имел привычки считать деньги, которые буквально текли у него сквозь пальцы. Он скучал в Страсбурге, где ему предстояло со временем занять место епископа, обязанности которого в настоящее время исполнял его дядя. Это место было наследственным, вместе с титулом курфюрста Священной Римской империи германской нации, поскольку ранее Страсбург находился на территории Германии. Однако принц Луи считал себя предназначенным для более высокой сферы деятельности и пожелал стать послом в Вене, хотя эта задача явно превосходила его весьма средние способности.

Принц прибыл в Вену в 1772 году во главе пышной свиты и начал вести образ жизни на широкую ногу. Он сменил сутану на роскошные туалеты, стал завсегдатаем всех балов и маскарадов, устраивал чрезвычайно популярные ужины, за которыми следовали игры, концерты или танцы, и проявил себя записным юбочником, кружа голову всем женщинам без разбора и не отказывая им в своей благосклонности. По мнению императрицы Марии-Терезии, его кричащее расточительство, зубоскальство и распущенность натуральным образом развращали венское общество.

Это сводило практически на нет ее усилия по борьбе с роскошью туалетов столичных дам и поощрение мастеров на создание ремесел[65], которых ранее в Австрии не существовало. Таким образом, они могли дешевле производить продукцию, которую знать прежде была вынуждена завозить из-за границы, тратя на это огромные деньги. К тому же де Роган был несдержан на язык, не упускал случая пройтись по адресу самой Марии-Терезии, а также дофины, обвиняя ее в кокетстве и неумении прислушаться к советам дельных людей. Короче говоря, Мария-Терезия возненавидела посла самой черной ненавистью и настроила против него соответствующим образом свою дочь. Однако она не осмелилась потребовать его отзыва, пока был жив Людовик ХV, но добилась своего, когда королевой стала Мария-Антуанетта. Но императрица не оставляла попыток отравлять ему жизнь и по его возвращении на родину, о чем свидетельствует ее возмущенное письмо:

«Сие есть жестокий враг, как для вас, так и по своим принципам, каковые суть самые извращенные. Под своими любезными, предупредительными, непринужденными манерами он натворил много вреда здесь, а теперь я должна зрить его подле короля и вас! Он не сделает чести даже должности епископа Страсбурга».

Но Мария-Антуанетта не могла помешать тому, чтобы де Роган занял место высшего духовного лица при особе короля, поскольку Людовик ХVI не мог отказать ходатайству знатной родни ненавистного принца. Таким образом, де Роган. проводил церковные службы в Версале на всех больших праздниках и крестил монарших детей. Поведение королевы было подобно тому, какое она выказывала в отношении мадам Дюбарри: лицо, застывшее подобно маске, и ни единого слова, адресованного де Рогану после возвращения во Францию.

Мария-Антуанетта оставляла без ответа все его просьбы об аудиенции, и одно упоминание его имени приводило ее в бешенство. Она строго-настрого запретила мужу поддерживать выдвижение его кандидатуры на возведение в ранг кардинала. Однако у Рогана было много знатной родни в Европе, и он все-таки получил красную кардинальскую шапку, так сказать, по квоте, выделенной для Польши. Так что эта история королевской ненависти давно стала всеобщим достоянием, и не было ничего удивительного в том, что о ней прознала Жанна де Ламотт, ловкая особа, выдававшая себя за графиню и проживавшая на широкую ногу в особнячке неподалеку от дворца де Рогана.

Авантюристка королевских кровей

Трудно сказать, была ли она прирожденной интриганкой, либо таковой ее сделала жизнь, которая никак не баловала бедняжку. Жанна родилась в провинции дочерью барона Жака де Сен-Реми (1717–1762), обнищавшего потомка графа Анри де Сен-Реми, побочного сына короля Генриха II Валуа и аристократки Николь де Савиньи. Родители оставили Жаку жалкое поместье, не приносившее никакого дохода, и несколько старинных грамот, подтверждавших его высокое происхождение. Женился он на служанке, которая нарожала ему шестерых детей, из них выжили трое: сын Жак и две дочери, Жанна (1756–1791) и Марианна. Дети росли в нищете, пасли коров, бегали босиком, питались кое-как и не знали грамоты.

В конце концов, сильно пьющий барон скончался, когда Жанне было всего шесть лет, и местный священник, движимый самым искренним христианским человеколюбием, взялся устраивать судьбы сироток. Ему удалось разжалобить маркизу Буланвилье, которая, привязавшись к обездоленным малюткам, деятельно принялась вытаскивать их из беспробудной нищеты. Когда происхождение детей было подтверждено в геральдической службе Версаля, им выделили небольшие пенсии, брата устроили в военную академию, а сестер отдали в пансион с целью дальнейшего поступления их в монастырь — бесприданницам на замужество рассчитывать не приходилось. Однако Жанна явно не ощущала в себе призвания к судьбе христовой невесты, и после первоначального приобщения к монастырской жизни вскоре сбежала из обители, прихватив с собой Марианну.

Сестры возвратились в родные места, где их взяла под опеку семья Сюрмон из разряда мелкопоместных дворян. В 1784 году Жанна вышла замуж за племянника своих покровителей, жандармского офицера Николя де Ламотта, совершенно непритязательного, но весьма привлекательного молодого человека. Всем было ясно, что это — вынужденный брак, ибо Жанна через месяц после свадьбы родила двойню, которая прожила всего несколько дней. Злые языки утверждали, что этим браком невеста была вынуждена прикрыть свои похождения на стороне, ибо отцом детей был совершенно другой человек. Молва приписывала отцовство не более и не менее как совершавшему таинство венчания епископу.

После замужества Жанна, привлекательная брюнетка с голубыми глазами, стройной фигуркой и обворожительной улыбкой, продолжала пленять мужчин и вовсе не собиралась хранить преданность мужу, который равным образом не отказывался от удовольствий на стороне. Жалованья Николя де Ламотта было явно недостаточно для того образа жизни, на который она претендовала, и Жанна завела роман с его начальником, маркизом д’Отишаном. Эта связь наделала столько шума, что Николя пришлось подать в отставку. Оставаться после подобного скандала в глубокой провинции, где все знали все обо всех, было смерти подобно. Естественно, супруги уехали туда, где на их прошлое никто не будет обращать внимания: в столицу Европы, прекрасный город Париж. Там они назвались четой графов де Ламотт — хотя Жанна не имела права на этот титул, — и попытались как-то приобщиться к сильным мира сего.

Жанна попробовала проникнуть в окружение Мадам Элизабет, молоденькой сестры Людовика ХVI, но закрепиться там ей не удалось, равным образом как и подле Марии-Терезы, жены графа д’Артуа. Та решительно отказала ей в своей милости, когда заметила, что ее супруг проявляет повышенное внимание к этой даме. Не сумев подцепить себе столь могущественного любовника, Жанна удовольствовалась Луи-Марком Рето де Лавийет, незначительным дворянчиком, имевшим в своем активе лишь смазливую внешность да умение распевать приятным голосом под гитару модные песенки. Не имея ни гроша за душой, он пробавлялся тем, что ублажал скучающих состоятельных дам и поставлял молоденьких девиц в бордели столицы. Для придания статуса как себе, так и ему, Жанна везде представляла его как личного секретаря.

В 1783 году маркиза де Буланвилье познакомила Жанну с кардиналом де Роганом, и та очень быстро прибрала его к рукам, став его любовницей. Липовая графиня сумела убедить кардинала, отчаявшегося вернуть милость королевы, в том, что она, будучи «кузиной» Марии-Антуанетты, является также ее доверенным лицом по улаживанию всяческих щекотливых дел, а потому их связь не придается огласке. Обрадованный перспективой возвращения благосклонности королевы, кардинал пристроил Николя де Ламотта в лейб-гвардию графа д’Артуа. Далее Жанна передала кардиналу письма, будто бы написанные королевой, но весьма ловко подделанные Рето де Лавийетом, с просьбой о займе денег на срочные расходы для благотворительных целей, выходящих за рамки суммы, выделяемой ей королем. Таким образом Жанна ухитрилась вытянуть из кардинала сто пятьдесят тысяч ливров, которые потратила на свои собственные нужды. Аппетит приходит во время еды. Воодушевленная легким успехом авантюристка вознамерилась провернуть аферу со знаменитым колье и с этой целью задумала план отчаянной дерзости и риска, но, как это ни покажется странным, оказалось довольно легко воплотить его в жизнь. Тут следует упомянуть, что кардинал сильно увлекся оккультизмом и стал ярым приверженцем мага Калиостро. Тот предсказал ему ослепительную карьеру, прочитанную им в графине с водой.

Для начала Жанна распустила слух, будто королева жаждет купить ожерелье, но опасается неодобрения своего мужа. Когда эти слухи распространились достаточно широко, Рето де Лавийетт подделал очередное письмо от королевы кардиналу, теперь уже насчет покупки ожерелья. Кардинал настолько забылся, что полностью уверился в том, что королева влюблена в него. Для пущей убежденности он потребовал тайного свидания, которое заговорщики устроили ему, естественно, не с Марией-Антуанеттой, а с проституткой Николь д’Олива, по внешности сильно схожей с королевой. Свидание состоялось поздним вечером 11 августа 1784 года в парке Версаля, куда допускались все прилично одетые подданные короля, в роще Венеры. Николь была облачена в белое платье и в сумраке вполне сошла за хозяйку Версаля. Дама подала кардиналу белую розу и промолвила:

— Вам ведомо, что это означает.

На языке цветов белая роза означала: «Я достойна вашей привязанности». Тут кто-то подбежал и уведомил королеву, что приближается граф д’Артуа с супругой, и дама в белом была вынуждена быстро удалиться. Далее кардинал занялся покупкой ожерелья, причем, когда контракт был заключен, несколько позднее Рето де Лавийет наложил на него высочайшее утверждение в виде подписи королевы: «Мария-Антуанетта Французская». 1 февраля кардинал забрал у ювелиров футляр с ожерельем и вручил его графине де Ламотт, которая тут же передала его некой личности, облаченной в черное, будто бы посланцу королевы. На самом деле Жанна отдала ожерелье мужу, который немедленно отправился в Лондон, где начал понемногу, чтобы не наводнять рынок, распродавать камни. При неумелом извлечении из оправы некоторые ценные камни оказались повреждены.

На самом деле финансовые дела де Рогана обстояли довольно плачевно. Роскошный образ жизни совершенно опустошил карманы кардинала, ко всему прочему, у него сгорел дотла вместе со всем ценным содержимым замок Саверн. Де Роган уже запустил загребущую руку в казну подведомственного ему приюта для 800 неимущих слепцов, использовав для этой цели ловкую сделку с недвижимостью, но эта операция вскоре вскрылась. Поэтому, когда пришла пора выплачивать второй взнос за ожерелье, оказалось, что денег у него нет, и все попытки получить заем провалились. Это обеспокоило ювелиров.

Их еще более взволновало то, что королева, «согласно договоренности», должна была надеть ожерелье на праздник Сретения в начале февраля. Она же не сделала этого ни по случаю праздника, ни в конце мая, когда появилась на церковной службе по поводу возвращения к активной жизни после родов. В июле 1785 года ювелир Бёмер направил королеве письмо с завуалированным напоминанием об ожерелье, которая Мария-Антуанетта сочла очередной попыткой убедить ее купить это украшение.

— Сей человек создан, чтобы терзать меня, — раздраженно промолвила она и, по уже укоренившейся привычке, сожгла письмо на свече, не сочтя нужным ответить на него.

В конце концов мошенничество выплыло на чистую воду, и Мария-Антуанетта была вне себя. Она не в первый раз стала жертвой обманщиков, решившихся поживиться за ее счет. Несколько лет назад некая дама Каюэ де Вийе выманивала у легковерных людей большие суммы, уверяя, что делает это по поручению королевы, и давала фальшивые расписки. Ей не удавалось бы проделывать это с такой легкостью, если бы люди не знали об огромных тратах Марии-Антуанетты и потому не доверяли мошеннице. Но теперь дело шло о драгоценных камнях самого высокого класса, и вся схема обмана была построена на том образе, который создался у подданных о королеве: женщина погрязшая в долгах, падкая на любовные домогательства и подающая надежду на то, что ее можно завоевать; сходящая с ума по драгоценностям и скрывающая от мужа свое желание обзавестись новыми, да еще за такие бешеные деньги.

В конце концов все участники аферы оказались в заключении; разумеется, камни из ожерелья уже были успешно сбыты. Процесс получил шумную огласку, очень повредившую репутации королевской четы. На суде графиня де Ламотт сделала все, чтобы опорочить Марию-Антуанетту. Она утверждала, что была всего лишь исполнительницей монаршей воли, королева же придумала всю эту затею сама, дабы заполучить ожерелье, опозорив кардинала, которого ненавидела. Многие люди поверили ей. Здесь нет необходимости приводить подробности расследования, о чем написана масса книг. Кардинала оправдали, что вывело из себя королеву. Она жаждала мести и настояла на том, чтобы де Роган подал в отставку со своей должности, король же отправил его в изгнание в самую глушь Оверни. Таким образом, возмутилось общество, монарх пренебрег решением правосудия, проявил себя деспотом и вновь уступил зловредной жене. Посыпались памфлеты, Людовика в открытую называли тираном.

Все участники аферы отделались относительно легко, основную вину возложили на фальшивую графиню де Ламотт-Валуа. Ее приговорили к публичной порке розгами, клеймению каленым железом и пожизненному заключению. Через год ей удалось сбежать из тюрьмы Сальпетриер в Лондон, где она издала мемуары, безвозвратно опорочившие королеву. Авантюристка погибла в 1791 году при невыясненных обстоятельствах, выпав из окна гостиницы.

Страница любви

Что касается фон Ферзена, то он в своих письмах всегда отмечал растущую непопулярность королевы, совершенно трезво сожалея о том, что общество несправедливо оценивает ее. Репутацию королевы еще подпортило то, что она купила у графа д’Артуа в собственность замок Сен-Клу, который очень нравился ей. Это опять-таки вызвало раздражение у подданных, поскольку по традиции королеве не полагалось иметь собственной недвижимости, это было не в обычаях короны. Но именно к этому периоду относится расцвет отношений между Марией-Антуанеттой и Ферзеном. Именно у него она находит самую прочную поддержку.

«Она чрезвычайно несчастна, но очень мужественна. Сие есть ангел доброты. Я пытаюсь утешить ее наилучшим образом, каковой в моих силах».

Об ее отношениях с Ферзеном в этот период известно мало, поскольку отсутствуют документы: дневник шведа был сожжен после провала попытки организовать побег королевской семьи в июне 1791 года, та же участь постигла журнал учета его переписки. Известно только, что он снимал жилье в Париже и часто бывал при дворе, который, согласно устоявшимся традициям, переезжал из Сен-Клу в Шантийи, затем в Компьен и наконец в Фонтенбло. Предполагается, что Мария-Антуанетта и фон Ферзен встречались при дворе кратковременно в чисто официальной обстановке. Граф уехал из Франции несколько ранее сделки по покупке замка и возобновил активную переписку с Марией-Антуанеттой. Письма обычно отправлялись через посольство Швеции в Париже или через графа Эстергази, пользовавшегося особым доверием любящих сердец. В своем дневнике Ферзен написал:

«В своих письмах Эстергази, когда я начинаю со слов «Мой дорогой граф», послание предназначено Ей».

Но этот обмен корреспонденцией носил совершенно нейтральный характер, в основном извещения о его будущих приездах или чисто бытовые новости.

С июля 1786 году Ферзен служил в Швеции. Там король Густав задумал вступить в войну с Россией, где правила его кузина Екатерина II. Мысли о величии его предков не давали ему покоя:

— Для характеристики правления надобна война.

Тем временем, после рождения дочери Мария-Антуанетта изменила свой образ жизни. После появления на свет четвертого ребенка она почувствовала некоторое ухудшение здоровья, и, по-видимому, под этим предлогом интимные отношения между ней и королем прекратились, но укрепились чисто духовные. Неудачи в правлении все чаще вызывали у Людовика приступы депрессии, и королева принимала все более активное участие в политической жизни государства, оказывая влияние на назначение и отставку министров. Ферзен извещает своего короля:

«Король всегда слаб и подозрителен, он доверяет единственно королеве, похоже, именно она творит все, министры часто посещают ее и информируют о всех делах…..королеву повсеместно ненавидят, ей приписывают все зло, которое творится, и ей не желают добра…».

Летом 1787 года произошло событие, оказавшее некоторое влияние на жизнь королевы: в июне от судорог внезапно умерла принцесса Софи-Элен-Беатрис. Нельзя сказать, чтобы эта кончина очень уж огорчила монаршую чету. Смерть младенцев в те времена не была чем-то из ряда вон выходящим, к тому же принцессы, в отличие от сыновей, считались скорее обузой. С другой стороны, некоторые историки утверждают, что в результате этого потрясения королева потеряла все волосы на голове и была вынуждена долгое время носить парик. В действительности намного больше супругов беспокоило здоровье старшего сына, наследника престола, у которого давно прекратился рост, одно плечо было выше другого, позвоночник явно искривлен, а суставы рук и ног постепенно теряли свою гибкость. Попытки заставить ребенка носить металлический корсет лишь усугубили страдания этого умненького и чувствительного мальчика

Считается, что именно тогда прекратились интимные отношения Марии-Антуанетты с мужем. Примерно в то же время «доброжелатели» собрали кучу компрометирующей документации по поводу отношений королевы с фон Ферзеном и нашли способ доставить ее напрямую королю. Дело происходило на охоте, когда Людовик присел на траву и принялся читать эти потоки грязи. Он был настолько потрясен, что расплакался и даже не был в состоянии самостоятельно сесть на коня, его отправили домой в портшезе.

— У нас хотят отобрать единственного друга, на которого мы еще могли бы рассчитывать, — заявил он жене. Мария-Антуанетта предложила более не принимать фон Ферзена во дворце, но Людовик не решился на такой шаг.

В середине октября 1787 года фон Ферзен возвратился в Париж. Его полк перевели в Валансьен, более приличный город, нежели предыдущие провинциальные дыры Ландкреси или Мобеж. Сообщение с Парижем, расположенным за двести километров, было более прямым и удобным. Теперь, появляясь при дворе два-три раза в неделю, Ферзен отмечал, что в окружении королевы произошли изменения: клан Полиньяков постепенно терял благосклонность своей покровительницы. Теперь королева проявляла больший фавор в отношении мадам Женевьевы д’Оссен, племянницы герцога де Шуазёля и своей камер-фрау. Отныне приемы для гостей королевы устраивались у нее. Мария-Антуанетта могла здесь спокойно отдохнуть, петь дуэты из модной оперы Гретри «Ричард Львиное Сердце»[66], иногда под аккомпанемент самого композитора, не опасаясь, что к ней будут приставать с различными просьбами или злонамеренно извращать ее высказывания. В зависимости от погоды, эти вечера продолжались прогулками в Трианон и пасторальными развлечениями в тамошней деревушке.

По некоторым признакам именно с осени 1787 года фон Ферзен и королева еще более сблизились. Уже с начала следующего, 1788 года, фон Ферзен пишет своим родным ряд писем, в которых заявляет о своем нежелании возвращаться в Швецию. Согласно первоначальной договоренности, когда он приобретал королевский шведский полк, Аксель должен был поочередно служить по два года в Швеции и Франции. В одном из писем Софи он выражает явное отвращение к возвращению на родину. Тем временем Густав готовился к войне против России, и фон Ферзен был вынужден ответить на призыв своего повелителя. После участия в войне, он вновь возвратился во Францию в декабре 1788 года и нашел страну в возбужденном состоянии, о котором сообщил Густаву III:

«Брожение умов является всеобщим, только и говорят, что о конституции, женщины повсюду вмешиваются в сие, а вам, как и мне, ведомо то влияние, которым они обладают в сей стране. Сие суть истинное исступление. Все… говорят только о прогрессе; в прихожих лакеи читают брошюры, которых появляется по десять-двенадцать в день, я не понимаю, как типографии успевают их выпускать…».

Он часто перемещался между Валансьеном, Парижем и Версалем, для чего ему пришлось купить кабриолет, новую лошадь и нанять девять человек прислуги в ливрее своего дома. Все это стоило огромных денег, и отец продолжал упрекать его в расточительном образе жизни, в три раза превосходящем содержание его младшего брата Фабиана. Обычно фон Ферзен останавливался в гостинице или у семьи барона де Бретейя. Но в одном из писем к королеве перед своим возвращением в 1787 году он говорит о помещении для себя «наверху», а в другом, в начале октября, о том, чтобы «сделать там нишу с печкой». Речь идет об одном из многочисленных маленьких кабинетов, которые Мария-Антуанетта использовала для своих личных нужд, для неофициального приема друзей и модистки Розы Бертен. Подтверждение этому не так давно нашлось в архивах, где одна из записей свидетельствовала: «Королева послала найти шведского печника, который делал печки в покоях Мадам и ее величества, и ее величество приказала ему сделать такую в одном из ее внутренних кабинетов, с нагревательными трубами для отопления соседнего маленького помещения».

По свидетельству графа де Сен-При, фон Ферзен «отправлялся верхом в парк, со стороны Трианона, три или четыре раза в неделю, королева ехала туда верхом одна. Эти свидания возбуждали скандал в обществе, невзирая на скромность и сдержанность фаворита, никогда внешне не выказывавшего свое положение и являвшегося самым скрытным из всех друзей королевы».

Тем временем экономическое положение Франции становилось все более катастрофичным. Нарастало негодование со стороны буржуазии и народа, плативших налоги, по отношению к дворянству и духовенству, освобожденным от налогов. Однажды шведу пришлось выступить со своим полком в Бретань для усмирения политических волнений, возбужденных парламентом Ренна. Королева стала все более активно вмешиваться в дела государства, присутствовать на заседаниях Государственного совета.

Для иллюстрации хаотичного внутреннего положения в стране стоит привести такие данные: за правление Людовика ХIV на министерских постах успели потрудиться 67 министров, т. е. каждые три месяца меняли какого-то человека на столь высоком посту. В мае 1789 года открылось заседание Генеральных Штатов, представителей трех сословий — дворянства, духовенства и буржуазии, которое не собирали почти триста лет. С середины июня по 24 сентября фон Ферзен находился в Валансьене и не мог быть очевидцем бурных событий: Генеральные Штаты 9 июля объявили себя Национальным собранием, которое еще называют Учредительным, ибо оно занималось проведением реформ и разработкой конституции.

Увольнение 12 июля 1789 года популярного генерального контролера финансов Жака Некера и назначение на его место советника Жозефа-Франсуа Фулона, барона де Дуэ (1715–1789), спровоцировало бунт в Париже и взятие Бастилии 14 июля. После более чем опрометчивого высказывания Фулона «Если у народа нет денег на хлеб, пусть жует сено», ему пришлось прятаться в пригороде столицы у бывшего министра морского флота Сартина. Однако по наводке слуг его нашли крестьяне, и босиком, невзирая на преклонный возраст, пригнали в Париж, набив рот сеном. По дороге в ужасную жару его поили наперченным уксусом, а лицо обтирали крапивой. На площади перед ратушей его пытались повесить на фонарном столбе в присутствии собственного зятя, военного интенданта Парижа, когда же веревка оборвалась, отрубили ему голову и протащили ее на пике по городу. Заодно прикончили и зятя. Фон Ферзен так описывал отцу положение дел:

«…сия страна пребывает в отчаянном кризисе, сейчас все связи разорваны, в армии исчезло повиновение, и я сомневаюсь, что будет столь же легко восстановить все, сколь было легко опрокинуть».

4 июня ужасное горе постигло королевскую семью: после тяжких страданий умер наследник престола Луи-Жозеф. Вскрытие выявило «изъязвленные выгнутые позвонки, изогнутые ребра и приросшие к ним легкие». Общественность практически не обратила внимания на это событие. Самым ужасным оказалось то, что покойника не на что было похоронить, тем более оплатить десять тысяч месс за упокой его души, которые заказал король. Пришлось продать часть королевского столового серебра. Мария-Антуанетта чувствовала неприкрытую ненависть, которая окружала ее со всех сторон, и не видела никакой помощи. Поведение супруга было вялым и нерешительным. Возвратившийся в конце сентября ко двору фон Ферзен, монархист до мозга костей, принял твердое решение отдать все свои силы службе монархам страны, которую считал второй родиной.

Тем временем, родственники королевской четы и фавориты по их настоянию эмигрировали. Уехали в Швейцарию и друг фон Ферзена, барон де Бретей, и его дочь, мадам де Матиньон.

5 октября состоялся знаменитый марш трех десятков тысяч парижских женщин, требовавших хлеба и переезда королевской семьи в Париж, на Версаль. Фон Ферзен, не покидавший королевскую чету во время последовавших событий, еще больше утвердился в своей решимости любой ценой спасти правящую чету.

Друзья и недруги

Вынужденный переезд

После полудня 5 октября из столицы в Версаль под проливным дождем двинулась озверевшая толпа примерно из тридцати тысяч парижских женщин, требовавших хлеба и переезда королевской семьи в столицу. Вернувшийся с охоты король пообещал им удовлетворить эти требования, что поначалу успокоило толпу. Один из наиболее активных депутатов Национального собрания, королевский судья Жан-Жозеф Монье, удачно воспользовался моментом и уломал короля подписать наиболее спорные документы: закон об отмене привилегий и о Декларации прав человека. Ближнее окружение советовало Людовику уехать в Рамбулье, чтобы потом организовать сопротивление из Нормандии. На сей раз король дал свое согласие, но было поздно.

Толпа проникла во дворы замка и перерезала постромки у лошадей, запряженных в приготовленные к отъезду кареты. Обитателей Версаля несколько успокоило прибытие в одиннадцать вечера подразделения Национальной гвардии во главе с де Лафайетом, заверившим их в полной безопасности. Толпу ублажили раздачей припасов из королевской кухни. Придворные по примеру своих повелителей разошлись по спальням и попытались заснуть после неожиданных потрясений бурного дня. Однако ночью 6 октября разбуженная подстрекателями чернь взломала ворота и пошла на приступ дворца с криками:

— Смерть Австриячке! Смерть королеве! Мы требуем сердце королевы, зажарим ее печенку и наделаем кокард из ее кишок!

Два лейб-гвардейца были убиты, а третий тяжело ранен. Королева, босиком и в наспех наброшенной поверх сорочки юбке, едва спаслась бегством в покои короля. Монаршим супругам пришлось согласиться на переезд в Париж. Король, королева, их дети, чета графов Прованских и Мадам Элизабет были вынуждены поместиться в одной карете, что причинило им большие неудобства, поскольку поездка длилась более шести часов. Путешествие протекало под крики ликующей толпы, обезумевшей от безнаказанности:

— Нам больше не нужен хлеб, мы заполучили пекаря, его жену и пекаренка! — торжествующая чернь несла на пиках головы двух погибших гвардейцев.

Все прочие придворные разместились в следующих за ними экипажах, в одном из них находился фон Ферзен. По сведениям мадам Кампан, в ночь с 5 на 6 октября он находился у королевы. Вот как описывал Аксель эту путешествие отцу:

«Господь, убереги меня от того, чтобы еще раз увидеть столь удручающее зрелище, как события этих двух суток».

Прибыв в Париж, фон Ферзен тотчас же направился во дворец Тюильри, где уже находились несколько министров, среди них граф де Сен-При, министр королевского двора, заявивший ему:

— Удалитесь, сударь. Ваши связи с королевой известны, одним только своим присутствием вы можете навлечь на нее опасность.

В 1798 году в годовщину этого дня Аксель записал в своем дневнике:

«Я отчетливо вспоминаю сей день, и все наши страхи в Версале из-за несостоявшегося отъезда, тогда все бы спаслись».

Жизнь в Париже

Венценосная чета с чадами и домочадцами разместилась во дворце Тюильри, правда, с некоторым трудом, ибо общее число обитателей составляло теперь около 700 человек. Королевская семья не проживала там более ста двадцати лет и раздала помещения различным придворным, превратившим их в удобные квартиры. В конце концов, все устроилось, из Версальского дворца привезли две тысячи повозок всякого добра и в Тюильри создали некоторое подобие двора с основными элементами придворного ритуала, подъемом и отходом ко сну, ежедневной церковной службой. Правда, никаких балов, концертов, праздников. Только гофмейстерина, возвратившаяся ко двору после лечения за границей принцесса Мари-Терез де Ламбаль, в соответствии со своими обязанностями устраивала несколько приемов, на которые сбегался весь Париж. Там бок о бок толклись как влиятельные особы прошлых лет, так и личности, рассчитывавшие выловить золотую рыбку в бурных водах современной смуты.

Принцесса де Ламбаль строго следовала своей преданности королевской чете, пожертвовав на монетный двор для поддержки финансов государства личное столовое серебро на 72 тысячи ливров, точно так же поступил ее свекор, герцог де Пантьевр, сдавший намного больше посуды из этого благородного металла. При этом Мари-Терез отреклась от родственных связей с герцогом Орлеанским, который полностью поддался новым идеям и финансировал издание самых гнусных памфлетов против королевской четы, включавших нелицеприятную характеристику отношений самой принцессы с Марией-Антуанеттой. Причем редактирование этих опусов, как считают историки, было поручено не более и не менее как признанному классику французской литературы Шодерло де Лакло, обессмертившему свое имя описанием истории любви Манон Леско и кавалера де Грие.

Положение Марии-Антуанетты осложнялось тем, что она потеряла поддержку королевской семьи. Сестра короля, Мадам Элизабет, пожелала остаться в девицах, якобы для того, чтобы пребывать во Франции, «у подножия трона своего брата». На самом деле она твердо решила выйти замуж исключительно за какого-нибудь короля, но принцесс на выданье в Европе было хоть пруд пруди, а холостых наследных принцев совсем мало. В результате старая дева излила всю нерастраченную любовь на своих братьев. Поначалу она сдружилась с Марией-Антуанеттой, но, когда репутация невестки начала натуральным образом рушиться, сочла ее причиной всех бед брата и возненавидела.

Мадам Элизабет исповедовала самый ярый консерватизм и почтила своей привязанностью графа д’Артуа, считая именно его истинным предводителем крестового похода против всякого рода антимонархических ересей. Все свои пламенные взгляды и проекты она излагала в переписке с братом, сбежавшим к тестю в Турин, и поддерживала в Париже связи с его агентами, замышлявшими самые разрушительные планы. Отношения обитателей Тюильри с четой графов Прованских, проживавших в Люксембургском дворце, вообще ограничивались их формальным присутствием на традиционных семейных ужинах. Сам граф обзавелся любовницей, графиней де Бальби, бывшей фрейлиной и фавориткой его жены. Преданная им супруга с горя вступила в греховную связь со своей лектрисой Маргерит Гурбийон.

Положение Марии-Антуанетты было таково, что единственным человеком, на которого она могла рассчитывать, был фон Ферзен. Чем более одинокой становилась королева, тем сильнее он осознавал необходимость оставаться поблизости от нее. Он писал своей сестре:

«Наконец 24 [ноября] я провел с ней целый день, первый, судите о моей радости, только вы сможете прочувствовать ее».

Королевская чета поначалу упорно не появлялась на публике, подчеркивая тяжесть перенесенных ими страданий, тогда как Учредительное собрание старалось показать, что они совершенно свободны передвигаться по Парижу. На период с 11 июня по 30 октября им разрешили выехать в замок Сен-Клу, где они могли беспрепятственно наслаждаться сельскими пейзажами. Королю позволили охотиться на дичь, королеве — совершать прогулки верхом, им оставили шталмейстеров и пажей.

Правда, во время передвижений по окрестностям их постоянно сопровождали приставленные де Лафайетом, главой Национальной гвардии, адъютанты. Впрочем, они довольно снисходительно относились к своим подопечным, играли с дофином и его товарищем-ровесником, сыном маркиза д’Осмона. В долгие летние дни королевская семья после обеда выходила на длительные прогулки, возвращаясь в замок около девяти вечера. Фон Ферзен, который проживал неподалеку в доме графа Эстергази, свободно приезжал верхом на лошади в сумерках и выезжал из парка поздно ночью. Некий стражник, заметив его в три часа утра, сообщил об этом графу де Сен-При, осторожно намекнувшему королеве, что не мешало бы соблюдать осторожность. На что королева презрительно промолвила:

— Уведомите его о сем, ежели сочтете полезным. Что же касается меня, то я не придаю сему значения.

Определенно, не обошлось без встреч более интимного свойства, поскольку Ферзен в письмах к Софи там летом несколько раз упомянул, что «был счастлив». К тому же 30 сентября он дал сестре срочный заказ:

«…три дюжины перчаток из Скании, но надобно, чтобы они были очень тонкими, намного более чем обычно, надобно особливо тщательно выделать кожу, дабы они были как можно тоньше. Вот образец перчаток, необходимо, чтобы они были точно такими же… Они для испанской королевы».

Похоже, адресатом была отнюдь не королева Испании, поскольку Аксель потребовал, чтобы заказ отослали его агенту в Гамбург или ему самому.

Король, человек неглупый и стойкий, когда дело касалось его самого, его личных убеждений и обязанностей, терял всяческую решительность и твердость, когда речь шла о судьбе других людей, ему претило любого рода насилие и кровопролитие. Мария-Антуанетта, напротив, заняла позицию полной враждебности к революционному движению и проявила невиданный запас энергии. Она обрела в своем верном рыцаре ту поддержку, которую не смог дать ей король. Именно фон Ферзен обладал той силой, храбростью и трезвой оценкой обстановки, которых не хватало Людовику.

Фон Ферзену было необходимо остаться в Париже, для чего требовалось, во-первых, разрешение короля Густава III и отца, во-вторых, полк в Валансьене надлежало передать в надежные руки. Они быстро нашлись в лице графа фон Стедингка и Валентина Эстергази, губернатора Эно. Разрешение короля на неограниченный отпуск было получено в марте 1790 года при посредничестве камергера и советника короля, барона фон Таубе, любовника сестры Акселя Софи. Густав III был твердо настроен оказать помощь французскому королю. Отец Акселя не мог противодействовать указу короля. Густав также приказал фон Ферзену засекретить свою переписку с ним, стать его личным наблюдателем в Париже до того времени, когда он сможет официально заменить фон Сталя на посту посла. Было ясно, что основной задачей является вызволить королевскую чету из парижского плена.

Буквально все современники не скрывали своего удивления, почему монаршая семья не совершила побег во время пребывания в Сен-Клу, это было бы чрезвычайно легко. Им было достаточно во время послеобеденных прогулок зайти в лесок, где их поджидали бы верные люди. Приставленные к ним надзиратели были бы успешно обезоружены, вместительная карета унесла бы их далеко, с учетом того преимущества в шесть-семь часов, которое образовалось бы между обнаружением побега и организацией погони. Но все-таки супружеская чета проявила известную беззаботность по причине явной политической слепоты. Они решили выждать, полагая, что народ не представляет себе иной формы управления им кроме абсолютной монархии. С течением времени брожения прекратятся, люди успокоятся, и все вернется на круги своя.

Конечно, они также уповали на помощь родственников Марии-Антуанетты и прочих европейских монархов. Наиболее горячие головы предлагали Марии-Антуанетте отправиться с детьми в Вену и припасть к стопам брата, моля о помощи. Та заявила, что ни в коем случае не покинет мужа в качестве заложника в Париже. Граф д’Артуа первым делом обратился с пламенным воззванием к брату королевы, императору Иосифу II. Обстоятельства на этот момент сложились крайне неудачно: во владениях Австрии также начались брожения, особенно активно развернулись события в Австрийских Нидерландах, сам же монарх пребывал в последнем градусе чахотки, от которой и скончался 20 февраля 1790 года. Наследовавший ему брат Леопольд II также не был склонен вмешиваться во внутренние дела Франции.

Дворец Тюильри был огромным, с большим количеством помещений, лестниц, коридоров, переходов, нечто вроде лабиринта со множеством входов, так что не удивительно, что его охраняли шестьсот членов Национальной гвардии. Королевскую чету каждодневно навещало большое количество людей: челядь, поставщики, народные делегации к королю, представители Национального собрания. Дважды в неделю собиралось общество за карточной игрой у короля с присутствием его супруги. Мария-Антуанетта, сознавая, что за ней следят, старалась вести себя как можно более благоразумно, незаметно и предупредительно по отношению ко всем, наивно полагая, как она писала Мерси-Аржанто, «своим полным бездействием заставить забыть то впечатление, которое она производила на всех, оставив только проявление мужества».

Однако королева позаботилась о том, чтобы обеспечить себе место для тайных встреч с нужными людьми, некую «маленькую комнату наверху». Ферзен пользовался одним мало известным входом во дворец. Хотя де Лафайет, как боевой товарищ по военной кампании в Америке, выдал ему пропуск, он предпочитал действовать как можно более скрытно. Блестящий полковник облачился в неприметную гражданскую одежду, редингот и круглую шляпу. В то время о нем говорили, что этому человеку можно задать один вопрос, в исключительном случае два, но никогда — три. Эта необычайная сдержанность вкупе с его изысканными манерами порой раздражала окружающих, но фон Ферзен, похоже, не придавал этому никакого значения. Он преследовал единственную цель: поддержать и спасти королевскую семью. Письма, которые Аксель слал сестре, свидетельствуют о том сочувствии, которое он испытывал в отношении королевы, и уважении, которое вызывало у него ее мужество.

«Верьте, моя дорогая Софи, что она [королева] заслуживает все чувства, каковые вы можете испытывать в отношении ее, сие есть самое совершенное создание, которое я знаю и ее поведение суть таково же, оно привлекает к ней всех»…

«Бедная женщина, сие есть ангел в поведении, мужестве, чувствительности; никогда никто не умел любить так…»

«Бедная женщина, она заслужила другого, возможно, когда-нибудь она будет вознаграждена…»

Некогда блистательная и пленительная королева самой большой страны Европы сильно изменилась, что отмечали все современники. Она постарела, подурнела, но ее мужество и способность поддерживать монарший образ, невзирая на все испытания, пробуждали в ее сторонниках самое искреннее сочувствие. Мария-Антуанетта постаралась использовать эту склонность в попытках найти опору среди весьма разношерстных членов Учредительного собрания. Это оказалось не столь сложно, ибо среди передовых мыслителей Франции, собственно говоря, и затеявших потрясение абсолютистских устоев королевства, многие вовсе не собирались отказываться от власти короля. Просто они видели ее в будущем ограниченной, по примеру соседней Великобритании, т. е. конституционной монархией.

Тайный союзник

К числу подобных личностей принадлежал граф Оноре-Габриэль де Мирабо, один из самых ярких ораторов Учредительного собрания. Здесь не стоит углубляться в пересказ увлекательной жизни этого необыкновенно безобразного ликом человека, каковая представляет собой настоящий приключенческий роман. Он принял активное участие в первых ударах, нанесенных депутатами Генеральных Штатов французскому самодержавию, но быстро осознал опасность возрастающей народной смуты. Как выражался один из современников, «он любил свободу своими чувствами, монархию разумом и знатность тщеславием». Его замыслом была конституционная монархия с сильной исполнительной властью, где он видел себя в роли премьер-министра.

Но кто будет королем? Не забудем, что, помимо Людовика ХVI, о котором, прямо скажем, его подданные были весьма невысокого мнения, особенно с учетом отвратительной репутации его супруги, число кандидатов было не столь уж ограничено: братья монарха графы Прованский и д’Артуа, а также их кузен, герцог Орлеанский. Тот вообще проявлял сверхреволюционный настрой: отрекся от титула, назвался Филиппом Эгалите, нацепил на шляпу революционную трехцветную кокарду, а кофейни открытого им для общего доступа дворца Пале-Рояля стали настоящим рассадником подрывных идей. Посредником, осуществлявшим связь между де Мирабо и королевской четой, был все тот же неутомимый граф де Мерси-Аржанто. Самое интересное то, что де Мирабо согласился провести операцию по спасению пребывания короля на троне отнюдь не бесплатно, а запросил за это хорошие деньги.

План де Мирабо сводился к следующему: восстановить в народе веру в мудрого короля, отца отечества, скомпрометировать Учредительное собрание проводимыми им слишком решительными мерами и таким образом склонить общественное мнение в пользу монархии. С этой целью супружеская чета должна отказаться от самовольной изоляции во дворце, показываться общественности, вступать в разговоры с простонародьем, давать мудрые советы. После того как популярность правителей будет восстановлена, король покинет Париж под давлением возмутителей спокойствия среди плебса, но это не будет побегом. Он предупредит Собрание о своем отъезде. Людовик не отправится за границу с риском вернуться в государство с оружием в руках или молить иностранцев об оказании помощи. Он уедет в Нормандию или в Фонтенбло, откуда, окруженный верными войсками, направит торжественное воззвание к стране, призывая поддержать его как главу «народной партии».

Особые надежды в исполнении этого замысла де Мирабо возлагал именно на королеву, осознавая, по-видимому, явную слабость Людовика. Личное свидание с Марией-Антуанеттой состоялось в глубокой тайне 3 июля 1790 года в Сен-Клу в присутствии короля. Трибун революции честно предупредил супругов, что он «спасает режим, но не спасает старый режим». Соглашение было достигнуто, но выполнить его оказалось трудно. Как ни старалась чета мельтешить на глазах у публики на улицах, в больницах, на общественных мероприятиях, принуждать себя быть уважительными и располагающими к себе, толку от этого было немного. Как писал де Лафайет, королева делала все, «что требовалось для завоевания сердец парижан, но прежняя надменность и настроение, которое она не умела достаточно искусно спрятать, чаще всего отчуждало их от нее». Что же касается де Мирабо, то его быстро заподозрили в двойной игре, так что ему для оправдания пришлось в своих речах на заседаниях Собрания пойти в наступление на королевские права. Это означало окончательный разрыв с обитателями Тюильри.

В скобкам скажем, что блистательная карьера де Мирабо была прервана его преждевременной смертью 2 апреля 1791 года. Ему закатили роскошные похороны в церкви Св. Эсташа, а затем перезахоронили первым в Пантеоне, предназначенном для упокоения великих французов. Во время судебного процесса над королем всплыли его темные делишки с монархом. Прах трибуна революции извлекли для перенесения на рядовое кладбище, где он со временем затерялся, а в могиле захоронили «друга народа», жертву монархистки Шарлотты Корде, Жана-Поля Марата.

Тем временем часть Учредительного собрания начала активно внедрять в общественное сознание мысль, что Франция может обойтись и без короля, каковое мнение сильно укреплялось за счет непопулярности Марии-Антуанетты. Становилось ясно, что королевскую чету необходимо срочно спасать. В феврале 1791 года в Рим не без некоторого скандала уехали оставшиеся в живых «Мадам» — тетки короля Аделаида и Виктуар. Но, если говорить честно, престарелые дамы не представляли собой никакого интереса для революционно настроенной черни. Далее монархисты, как в стране, так и эмигрировавшие, начали создавать заговоры со священной целью вывоза короля с семьей в безопасное место, где он мог бы стать знаменем борьбы за свое восстановление на троне. Все они оказались довольно фантастическими затеями[67], питаемыми исключительно рвением рыцарски преданных королю соратников, но обрели под собой вполне реальную основу, когда за дело взялся рассудочный и хладнокровный фон Ферзен.

Заговор

Претворение в жизнь проекта побега довольно длительное время тормозилось самим Людовиком, считавшим, что таким образом он нарушает свой священный долг помазанника Божия перед народом, выставляет себя трусом и тому подобное. Ему претило как заигрывать с чернью, так и включаться в активную работу Учредительного собрания. Он безмолвно подписывал все декреты, которые ему привозили из этого раздираемого противоречиями органа, но его смирению пришел конец, когда дело дошло до реформы церкви. Католическая церковь Франции разрывала все связи с главой всех католиков, римским папой, ее собственность национализировалась и распродавалась, а священники уподоблялись государственным служащим и должны были присягать на верность гражданской конституции. Реформу инициировал один из самых блестящих политиков Франции конца ХVIII-ХIХ века, аристократ и о ту пору епископ Отенский, Шарль-Морис Талейран. Для глубоко верующего христианина, каковым был Людовик, реформа стала настоящим ударом и крушением одной из основных жизненных опор. Оставаться в безбожной стране явно не имело смысла, и он в конце концов дал согласие на побег.

Мария-Антуанетта же давно ощутила опасность своего положения и лихорадочно готовилась к бегству. Дело было не только в конкретной организации тайного отъезда — этим занимались люди, более знакомые с реалиями революционной жизни, но и в обеспечении международной помощи монаршей чете, которая после побега будет объявлена в своем королевстве вне закона. Связь велась через бывшего посла де Мерси-Аржанто, которого после революции назначили временным губернатором Брюсселя, в ту пору столицы Австрийских Нидерландов. Эмигрировавший в Швейцарию барон де Бретей подготовил план, переданный королеве через фон Ферзена. Маркиз де Буйе, главнокомандующий полками, размещенными в Лотарингии, Эльзасе и Франш-Комте, мог укрыть беженцев в одном из укрепленных фортов. Но, к сожалению, он не мог полностью положиться на войска, которые сильно разложила революционная зараза. Дело дошло до того, что взбунтовался даже полк швейцарских наемников — т. е. обойтись без иностранной помощи не представлялось возможным.

Первым делом Мария-Антуанетта обратилась к брату Леопольду II и натолкнулась на совершенное непонимание. Озабоченный кое-как усмиренными волнениями в Богемии, Венгрии и Австрийских Нидерландах, опасавшийся поползновений Пруссии покуситься на какую-нибудь часть его территории, втянутый в войну борьбу против турок, он совершенно не собирался умножать свои проблемы. Надо сказать, европейские державы не спешили на помощь Франции: видимо, ослабление самой крупной и процветающей страны континента, а для многих стран еще и серьезного соперника, не могло не вызывать у них тайного злорадства. К тому же они не скрывали своей позиции, что причиной всех бед Франции была слабость Людовика и его супруги. Никто не собирался срочно приходить на помощь Франции, за исключением Густава III, совершенно лишенного финансовых возможностей.

Даже стенания Марии-Антуанетты, что революционная зараза может перейти границы и распространиться в соседних владениях, не произвели ни малейшего впечатления. Все уверяли ее, что малейшая попытка иностранных держав осуществить интервенцию лишь усугубит шаткое положение венценосных супругов. К тому же вторжение явно приведет к гражданской войне, в которой давний противник, Великобритания, будет только рада оказать помощь противникам монархии. Ее призыв о помощи к королю Испании, где, напоминаем, правила ветвь династии Бурбонов, ближайших родственников Людовика, вообще остался без ответа. К тому же де Мерси-Аржанто, чтобы отговорить свою бывшую подопечную от побега, напрямую написал ей, что, если заграничная помощь и может быть оказана, то не бесплатно: Испания давно зарилась на кусок Наварры, а Сардинское королевство — на часть земель, примыкавших к Ницце и территории поблизости от Женевы. В общем, все советы сводились к тому, чтобы покорно ждать лучших времен.

Но это совершенно не устраивало королеву, для которой жизнь среди сотен надзирателей стала настоящей пыткой. К тому времени, когда она убедилась в полном устранении родственников от оказания помощи путем интервенции, король дал согласие на побег. Теперь Мария-Антуанетта ставила вопрос несколько по-иному: на какую помощь они могут рассчитывать, если побег удастся? Она хотела, чтобы либо Вена, либо Мадрид сосредоточили войска на границах для поддержки тех французов, которые выступят за монарха. Королева вновь получила отказ от брата: австрийские войска ни в коем случае не перейдут границу в районе Люксембурга[68], чтобы поддержать полки, верные Людовику.

Тогда она попросила его развернуть там несколько полков, чтобы дать маркизу де Буйе предлог ввиду явной угрозы усилить военные силы на французской стороне. Ответ был весьма туманным. Леопольд дал задание своим связным отговорить сестру от плана бежать к люксембургской границе, дабы отвести неприятности от Австрийских Нидерландов, и выбрать направление в сторону Эльзаса и Швейцарии. Мария-Антуанетта попросила у брата финансовой помощи и не получила ничего. Тем временем маркиз де Буйе предложил беженцам укрыться в небольшой, но хорошо укрепленной цитадели Монмеди, в которой не было в высшей степени ненадежного гражданского населения. Крепость находилась в чрезвычайной близости от люксембургской границы.

Мария-Антуанетта и фон Ферзен лихорадочно трудились над точным проектом побега, ибо его надо было представить королю в завершенном виде. Зная расчетливый и хладнокровный ум фон Ферзена, не стоит сомневаться в том, что он не мог упустить хоть какую-то деталь. По его собственным словам, он был «перегружен обязательствами» вследствие регулярного составления отчетов королю Густаву III, де Бретею и де Мерси-Аржанто в Брюссель, ведения переписки с маркизом де Буйе. Для соблюдения пущей безопасности он не стал обзаводиться секретарем и лично шифровал и расшифровывал послания[69], часто писал их симпатическими чернилами и лимонным соком, тщательно подбирал надежных курьеров либо использовал многоступенчатую пересылку через адреса, не возбуждавшие никаких подозрений. Одновременно ему надлежало заботиться о чисто материальной стороне побега, изыскивать средства, причем с соблюдением величайшей секретности, не переставая регулярно появляться в обществе и при дворе. Аксель писал отцу:

«…Я привязан к королю и королеве и обязан им тем отношением, полным доброты, которым они всегда удостаивали меня, когда могли, и я был бы подлым и неблагодарным, ежели бы покинул их, когда они уже не в состоянии ничего больше сделать для меня, у меня есть надежда еще быть им полезным».

Трудность задачи заключалась в том, что главный беженец был монархом-самодержцем, и его привычка не допускать, чтобы им управлял кто-то, в конечном итоге испортила все.

Первоначально было предложено отправить короля и королеву с детьми в легких экипажах разными путями, поскольку это вызвало бы меньше всего подозрений. Людовик и Мария-Антуанетта отказались наотрез. Они уповали на то, что сестра Людовика, Мадам Элизабет, эмигрирует вместе с графом Прованским, который уже давно навострил лыжи за границу. Однако та равным образом отказалась разлучаться с братом. Для координации действий беглецов с ними непосредственно в карете должен был находиться опытный и энергичный офицер граф д’Агу. Для шести пассажиров требовался уже вместительный и тяжелый экипаж, который не мог проскользнуть незамеченным и передвигался бы на меньшей скорости. Для большей безопасности выбрали довольно длительный путь по окольным дорогам, ибо король не желал ехать через Реймс из боязни быть узнанным, поскольку короновался там. Он также отказался сократить путь посредством пересечения территории Нидерландов, ибо выезд за границу грозил ему низложением со стороны Учредительного собрания.

Король осознавал, что ему необходимо тайно покинуть Париж и район Иль-де-Франс, но настаивал, чтобы впоследствии его сопровождали военные подразделения. Его еле отговорили от этого, указав на возбуждаемые присутствием военных подозрения у народа. Людовик также потребовал, что бы смена лошадей производилась не лошадьми почтового ведомства, а частными — их полагалось менять через каждые четыре льё[70]. Это также возбудило бы большие подозрения, а потому положились на тягловую силу почтовых станций, за исключением Варенна, где такой станции не было. Там беглецов должны были поджидать частные лошади и полк гусар. По подсчетам организаторов, ездоки должны были достигнуть места назначения за сутки; предполагалось, что покидать экипаж они не будут.

Подготовили транспортное средство солидной грузоподъемности под названием берлина, рассчитанное на шесть пассажиров и оснащенное комфортом по последнему слову тогдашнего каретного ремесла. Его покрасили в неброский темно-зеленый цвет, колеса — в желтый, внутри обтянули светлым бархатом, снабдили походной кухней для разогрева пищи, складным столом, походной посудой и ночными горшками. Помимо этого, пришлось удовлетворить дополнительные настоятельные требования монарших особ. На место назначения предварительно отправили сундуки с парадными туалетами и кое-какими драгоценностями, включая корону (основную часть своих украшений Мария-Антуанетта ранее переслала на хранение в Брюссель), — чета хотела предстать перед подданными готовой защищать их, во всем блеске, — и знаменитого парикмахера Леонара.

Король также пожелал удалить из кареты графа д’Агу и посадить на его место гувернантку королевских детей, маркизу де Турзель. Та настаивала на исполнении своего служебного долга, предписывавшего ей неотлучно находиться при дофине. Экипаж должны были сопровождать три лейб-гвардейца, причем одному надлежало выехать вперед, чтобы на почтовых станциях карету поджидали уже запряженные лошади. По приказу Людовика они не были вооружены. Двое следовали верхом у дверей кареты, но толку от них не было никакого: они не знали дороги и не обладали требуемой сметливостью и энергией. К тому же один был крайне близорук. В кабриолете впереди ехали две горничные королевских детей.

Пассажиров берлины снабдили паспортами, подлинными, но на имя других, реально существовавших людей. О ту пору в Париже уже двадцать лет проживала русская подданная, баронесса Анна-Христина Корф. Она происходила из того разветвленного по всему континенту космополитического европейского дворянства, которое с готовностью меняло страны и повелителей в зависимости от ожидаемой личной выгоды на предлагаемой службе. Ее отцом был известный петербургский банкир, швед Штегельман, замуж ее выдали за барона фон Корфа, племянника петербургского обер-полицмейстера при императоре Петре III. Ее муж, Франкгольд-Христиан фон Корф, также сделал недурную карьеру, был полковником Козловского полка и адъютантом фельдмаршала Миниха, но погиб при осаде Бендер в 1770 году во время русско-турецкой войны.

Вскоре после его смерти вдова с матерью и детьми поселилась в Париже, где мать («очаровательная женщина, сама доброта») держала гостеприимный дом, в особенности привечая членов шведской диаспоры. Таким образом, Анна-Христина близко познакомилась с фон Ферзеном; пятнадцатилетняя разница в возрасте не помешала их кратковременному роману. Во всяком случае, их дружеские связи оказались достаточно прочны, чтобы мадам Корф смогла оказать ему немалую помощь в подготовке побега.

Баронесса сочинила вполне правдоподобную историю женской беспечности: она-де по небрежности сожгла вместе с ненужными бумагами свой паспорт. При содействии русского посланника Ивана Матвеевича Симолина дама обратилась к министру внутренних дел с просьбой выписать новые паспорта на членов ее семьи для возвращения на родину. Готовые документы были переданы беглецам. Таким образом маркиза де Турзель превратилась в баронессу фон Корф, королевские дети — в ее дочерей Аглаю и Амелию; для пущей убедительности дофина, к его неудовольствию, нарядили в девчачье платье. Король и королева играли роль управляющего и гувернантки под истинно французскими фамилиями г-на Дюрана и мадам Роше. Мадам Элизабет перевоплотилась в компаньонку Розали. Трех лейб-гвардейцев облачили в лакейские ливреи и нарекли Жан, Мельхиор и Франсуа. Помимо паспортов мадам фон Корф также пожертвовала значительную сумму денег.

Деньги были основным камнем преткновения в подготовке побега. Их требовалась сущая уйма, и фон Ферзен, на которого, собственно, и легла основная нагрузка по подготовке этого грандиозного предприятия, из кожи вон лез, чтобы раздобыть их. На погрязших в долгах сторонников короля надежды не было, эмигранты, естественно, в основном, потеряли все, что имели. Неизвестно, удалось бы ему осуществить это сложное мероприятие, если бы не помощь его любовницы Элеоноры Салливен.

Соперница королевы

Нам трудно сказать точно, какие чувства питал фон Ферзен к Марии-Антуанетте с самого начала проявления ее склонности к нему. Его ум, воспитание знатного аристократа, безраздельно преданного монарху, наконец, чисто практический расчет не позволяли ему отказаться от всех выгод положения фаворита королевы. Даже когда дело дошло до интимных отношений, вряд ли неопытная, рано увядающая Мария-Антуанетта могла произвести впечатление как любовница на человека с его богатым сексуальным опытом. Известно также, насколько она любила привносить романтизм в свою жизнь, но вряд ли фон Ферзена сильно привлекала перспектива пасторальной любви на фоне буколических пейзажей Трианона с выслушиванием ее полудетского лепета. Она любила его со всеми запоздалыми неистраченными нежностью, трепетом и умильностью шестнадцатилетней девушки, что, надо полагать, Акселю временами казалось курьезным. Такой вывод можно сделать из того раскаяния, которое часто охватывало фон Ферзена после смерти Марии-Антуанетты. Как мы увидим ниже, он сокрушался, что не ценил должным образом проявление этих чувств при ее жизни. Сомнительно также, чтобы его притягивали ее ограниченность и непомерное самомнение. Конечно, вдобавок к положению первой дамы королевства у нее еще была репутация блестящей модницы. Но здесь, кстати, в глазах фон Ферзена, у нее была сильная соперница.

В молодости он неоднократно высказывался, что если бы и женился, то только на дочери барона де Бретейя, вдове Анжелике-Мари де Матиньон (1757–1833). Рано потерявшая мужа молодая женщина предпочитала не связывать себя узами брака, а царить в парижском обществе в качестве одной из законодательниц моды. Она состояла клиенткой мадмуазель Розы Бертен и слыла «женщиной законченной элегантности». Платья «от министра моды» обходились Анжелике-Мари от 600 до 10 000 ливров за экземпляр. Не менее дорого стоили ей услуги парикмахера, которому она платила жалованье 24 000 ливров в год, причем он ежедневно убирал ее головку иным образом. Известна ее прическа «Садовница», украшенная артишоком и веточками капусты брокколи. Молодая дама была красива, неглупа, остроумна, вполне удовлетворяла представлению фон Ферзена о том, какой должна быть супруга знатного аристократа, и явно обещала стать достойной партнершей в постели.

Где-то летом 1789 года фон Ферзен познакомился с женщиной, поистине замечательной во всех отношениях. Жизненный путь Анны-Элеоноры Салливен (1750–1833) несомненно являет собой захватывающий роман, полный неожиданных и диковинных поворотов, тем более для того времени. Она родилась в многодетной семье итальянского портного Франки в Лукке. Поскольку будущей бесприданнице жизнь не сулила ничего хорошего, а девочка, живая и музыкальная, обещала стать красавицей, ее отдали учиться танцам, ибо профессия балерины гарантировала возможность приобретения состоятельного покровителя. В пятнадцать лет Элеонора поступила в бродячую труппу, где вышла замуж за собрата по профессии, некого Мартини, но быстро овдовела.

На карнавале в Венеции эта жизнерадостная смышленая красавица сумела пленить заехавшего туда развлечься Карла-Евгения, герцога Вюртембергского[71] (1728–1795), который привез ее в свои владения в качестве любовницы. Герцог был мотом и завзятым юбочником, молва приписывала ему под сотню незаконных детей, большую часть из которых он признал. Ему показалось мало великолепной резиденции в Людвигсбурге, близ Штутгарта, воздвигнутой его предшественником. Он жаждал прославиться роскошным образом жизни и построил еще четыре замка. Герцог был женат на племяннице прусского короля Фридриха II, но после восьми лет поистине каторжной супружеской жизни бедняжка сбежала к родителям, будучи не в силах переносить разгульный образ жизни Карла-Евгения.

Проживая в герцогстве Вюртембергском, Элеонора в 1768 году родила сына Евгения (скончавшегося молодым в 1793 году) и в 1771 году — дочь Элеонору. Отец даровал малышке титул баронессы фон Франкемон и обеспечил ей воспитание барышни из аристократической семьи. Когда любовь герцога сошла на нет, Элеонора не пала духом, а перешла на положение международной куртизанки высокого полета. Таким образом она попала в Вену, где сумела очаровать императора Иосифа II. У его венценосной матери было весьма предвзятое отношение к танцовщицам, даже бывшим. Мария-Терезия никак не могла забыть красавицу-балерину Еву-Марию Файгель, на которую посмел засматриваться ее супруг, Франц-Стефан Лотарингский. Еве-Марии посоветовали как можно скорее уехать в Англию, что она и сделала, обретя там крепкое семейное счастье со знаменитым трагиком Дэвидом Гарриком. Элеонору же по приказу Марии-Терезии просто выслали из Австрии. Куртизанка не огорчилась и отправилась в Париж, где рассчитывала обрести достойных поклонников. Там ей удалось выйти замуж за ирландского офицера Н. Салливена, племянника английского дипломата, который увез ее в Индию. В этой заморской стране он быстро составил себе большое состояние и умер, оставив деньги жене, а Элеонора вступила в связь со сказочно богатым шотландцем Квентином Кроуфордом (1743–1819).

Будучи младшим сыном в семье, тот отправился искать счастья на службе в Ост-Индской компании, сначала в Маниле, а затем в Индии. Он не только нажил там огромное состояние, но изучил местные нравы и историю, о чем впоследствии написал несколько книг. В Индии Кроуфорд встретил Элеонору, взял на содержание и вывез в Европу. Сначала они попутешествовали по Англии, Германии, Нидерландам, Италии, а затем обосновались в Париже. Там Кроуфорд снял особняк на улице Клиши, который заполнил книгами и произведениями искусства. Он был умным, образованным человеком с исключительными манерами и быстро завоевал популярность в Париже. Тогда в большой моде была англомания, к тому же Кроуфорд охотно давал деньги взаймы погрязшим в долгах аристократам.

Немалую роль в популярности его дома играла Элеонора. Как писал один из современников, «ее красота была способна совратить святого… сие была истинная Венера-брюнетка, передвигавшаяся томным шагом в облаке атласа и кружев». Ее поведение было по-итальянски непосредственным и шумным, по свидетельству современников, она имела обыкновение разговаривать на высоких тонах и хохотать во все горло. Знатные земляки представили нувориша Кроуфорда Марии-Антуанетте, и он регулярно появлялся у нее на карточной игре. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы в Версаль была допущена Элеонора. Историки относят начало связи Элеоноры с фон Ферзеном к 1789 году, судя по всему, их объединила необоримая чувственная страсть. К тому же Элеонора в присутствии фон Ферзена несколько укрощала свою чрезмерную живость, тем не менее, поддерживая его своим неизбывным оптимизмом и нескрываемой жадностью к наслаждениям, которые могла дарить в избытке.

Их переписка началась в 1789 году. Кроуфорд очень долго будто бы не подозревал о связи своей спутницы с фон Ферзеном. Любовники встречались поначалу в особняке, который Аксель снимал в Париже у барона Бретейя, но впоследствии Аксель поселился в доме Кроуфордов, ибо их объединило общее дело. Элеонора обосновалась в сердце шведа на целое десятилетие, совершенно спокойно существуя некоторое время подле Марии-Антуанетты. Та теперь играла скорее роль несчастной жертвы, которую надлежало спасти любой ценой. Даже сестра Софи по письмам почувствовала силу страсти брата к El (Элеоноре) и временами опасалась, как бы об этом не узнала Elle (Она, королева).

Супруги были ярыми сторонниками королевской четы и своими действиями подтвердили безусловную и бескорыстную преданность ей. Известно, что только деньгами они пожертвовали 300 тысяч ливров. Далее фон Ферзен лично внес 100 тысяч, мадам Штегельман — 93 000, баронесса фон Корф — 269 000, даже привратник Кроуфордов пожертвовал малую лепту в сумме 3 000. Именно в конюшне Кроуфорда дожидалась отъезда беглецов новенькая берлина, именно Элеонора подготовила провизию и напитки для путешественников. Именно в их особняке жил фон Ферзен, превратив его в центр подготовки этого сложного предприятия. Он взял на себя также осуществление первого, самого опасного этапа побега — выведения беглецов из Тюильри. Именно из дома Кроуфорда уходили и сюда стекались зашифрованные послания особ, непосредственно вовлеченных в заговор.

Крах

Берлина была готова 12 марта, но побег состоялся только 21 июня — в самый длинный день года, который стал для королевской семьи началом самого тяжелого периода в ее существовании. Король, давший свое согласие в принципе, медлил с решительными действиями. В марте Людовик болел. До конца мая ожидали помощь из-за границы. Деньги так и не пришли, пришлось отложить отъезд до начала июня, чтобы получить полагающиеся королю по цивильному листу два миллиона ливров. Далее возникло подозрение, что приставленная к ночному горшку дофина служанка шпионит, и пришлось ожидаться окончания срока ее службы. Тем временем, слухи о побеге все больше распространялись в народе, надзор все более усиливали. Де Лафайет становился все более суровым и незадолго до побега даже заявил, что отвечает головой за то, что король не выйдет из Тюильри. В конце концов риск для офицеров, вовлеченных в заговор, возрос до такой степени, что маркиз де Буйе выставил ультиматум: или выезд состоится вечером 20 июня, или все будет погублено.

В ночь с 20 на 21 июня беглецам раздельно удалось незаметно покинуть Тюильри. Королева для усыпления подозрений несколько раз появилась на игре в карты в своем салоне, королю пришлось выполнить церемониал официального отхода ко сну, который сохранили в Тюильри. Любопытно, что Мария-Антуанетта ни словом не обмолвилась о побеге своей подруге, принцессе де Ламбаль, которая вместе с двумя дамами отправилась на званый ужин к леди Керри. Примечательный штрих: дамы днем пригласили знаменитого парикмахера Леонара в надежде украсить себя чрезвычайно модной «прической надежды». Однако куафер по известной нам причине не явился, и дамы отправились в гости с волосами, уложенными «безнадежным» образом, что оказалось дурным предзнаменованием. Когда поздно ночью принцесса вернулась в свой особняк, ей подали записку от королевы:

«Сердце мое, когда эти строки попадут к вам, мы будем уже далеко от омерзительного города Парижа. Было необходимо хранить секрет нашего отъезда: постарайтесь спастись как можно быстрее, потому что последствием этого давно задуманного поступка, результатом которого должно стать восстановление королевской власти, может быть смертоубийство».

Перепуганная принцесса срочно бежала в Англию.

Вторую записку она отправила своей статс-даме, маркизе Женевьеве д’Оссен, после ослабления фавора Габриэль де Полиньяк пользовавшейся репутацией подруги королевы:

«…все мои дела вместе взятые помешали мне, мадам, предупредить вас о нашем отъезде… У меня слишком мало времени и много дел, посему ограничиваюсь заверением вас в своей вечной и нерушимой дружбе. Да возжелает Господь, чтобы мы могли вскоре воссоединиться. Обнимаю вас».

То ли в спешке, то ли умышленно, Мария-Антуанетта не подписала записку. Маркиза срочно уехала в свой замок в Нуази, где и была позднее арестована и вынуждена демонстрировать на следствии записку как доказательство своей непричастности к побегу. На время ей удалось избежать расправы.

Тем временем всех беглецов поместили в экипаж и повезли к заставе Сен-Мартен, которую проехали без проблем, поскольку служащие праздновали свадьбу. В то же самое время из Парижа выехала через северную заставу мадам фон Корф вместе со своими чадами и домочадцами. Далее королевская берлина направилась к перекладной станции Бонди, где фон Ферзен должен был оставить беглецов и уехать вперед, чтобы встретиться с ними уже в месте назначения. Он в последний раз принялся молить короля позволить ему сопровождать беглецов. Но Людовик был непреклонен, невзирая на рыдания королевы. Некоторые историки считают, что король не любил, чтобы кто-то управлял им, другие полагают, что он не желал появиться перед верными военными в сопровождении любовника жены, каковой факт ни для кого не был секретом. Берлина укатила по дороге в лучах восходящего солнца.

Известно, что побег провалился, и тут совершенно никакой роли не сыграл тот факт, что короля по его характерному профилю с монеты опознал один из почтовых служащих. Все беды навлекли на себя пассажиры берлины, совершенно безответственно отнесшиеся к соблюдению плана побега и секретности. Экипаж двигался среди возделанных фермерами полей, и Людовик время от времени останавливал его для отправления естественных потребностей, а заодно чтобы потолковать с крестьянами о видах на урожай. Он считал, что тех семи часов, на которые они опережали возможную погоню, было достаточно, чтобы оставить преследователей далеко позади.

На одной из перекладных станций король охотно разговорился с конюхами. Лейб-гвардеец осмелился посоветовать ему вести себя более разумно, но тот и ухом не повел. На станции Шентрикс короля узнал зять начальника станции и пригласил пообедать. После обеда он от полноты чувств сам взял вожжи в руки, но сделал это неловко, лошади рванули, порвались постромки, потребовалось время для починки. Не исключено, что форейторы разносили от станции к станции новость о проезде короля. Постепенно опоздание возросло до четырех часов. Некоторые из военных подразделений на почтовых станциях, не дождавшись королевского экипажа, отправились восвояси. Берлину долго ожидали около Варенна, но, когда король был задержан там, он отказался отдать приказ прибывшим с опозданием сорока военным идти в атаку для его освобождения.

— Я — пленник, и у меня нет приказов, чтобы отдавать их, — когда маркиз де Буйе лично прибыл в Варенн с подкреплением, карета уже отправилась в обратный путь часом ранее.

Фон Ферзен прибыл в Монмеди 23 июня почти в полночь и узнал ужасную новость о провале побега. Он тотчас же сообщил об этом шведскому королю, его министру иностранных дел и отцу.

«Все потеряно, мой дорогой отец, я в отчаянии… оцените мое горе и пожалейте меня… печаль моя ужасна…»

Он тотчас же отправился в Брюссель, куда приехали также Кроуфорд и Элеонора. К Элеоноре вскоре присоединилась ее двадцатилетняя дочь, красавица Элеонора, баронесса фон Франкемон, воспитанная при дворе своего отца, герцога Вюртембергского. Видимо, ее снабдили неплохим приданым, поскольку она вскоре вышла замуж за эмигранта, графа д’Орсэ, генерала, отличившегося впоследствии в войнах времен Империи. Забегая вперед, скажем, что в этом браке родились сын и дочь Ида, унаследовавшая красоту матери и бабки. Она вскоре вышла замуж за герцога де Гиша, внука Габриэль де Полиньяк, фаворитки Марии-Антуанетты. Так диковинным образом переплелись судьбы потомков старинных аристократических семей Франции и дочери итальянского портного.

Фон Ферзен не собирался сидеть сложа руки и тут же начал строить планы освобождения королевской семьи. Все надо было начинать сначала.

Но ситуация изменилась, поскольку теперь сами пленники изменили свое поведение. Обратный путь из Варенна в Париж по ужасной жаре занял четверо суток, причем толпы, сопровождавшие кареты по дороге, были настроены настолько воинственно, что Учредительное собрание обеспокоилось, как бы с беглецами не расправились самосудом. Из Парижа прислали трех депутатов для сопровождения, двое из них, сторонник конституционной демократии, адвокат из Гренобля Антуан Барнав (1761–1793) и представитель крайне левых Петьон, кое-как втиснулись в берлину. Барнав уселся между королем и королевой, держа на коленях дофина.

Новые союзники

Путешествие продолжалось под угрожающие и оскорбительные выкрики толпы. Невзирая на свое ужасное состояние, Мария-Антуанетта сумела очаровать провинциального адвоката, готового принять за чистую монету возведенное в высшую степень искусства притворство светской дамы. Супруги умело изображали из себя измученную дорогой пару обывателей, далекую от облика тирана и высокомерной австриячки, которыми их изображали. Барнав после смерти Мирабо считался чуть ли не лучшим оратором Собрания и вместе с Александром де Ламетом и Адриеном Дюпором возглавлял сторонников конституционной монархии в Собрании. Мария-Антуанетта сделала вид, что готова выслушивать доводы Барнава и всячески уговаривала его, насколько это возможно, не ограничивать в новой конституции[72] права короля.

Депутат настолько уверовал в возможность перевоспитания венценосных супругов, что, в отличие от де Мирабо, действовал в их пользу совершенно бескорыстно. Он питал надежду, что королева убедит своего брата-императора признать новый режим. Барнаву и его сотоварищам удалось добиться того, что побег сочли «похищением короля против его воли» некими злонамеренными заговорщиками и наказывать не стали, хотя охрану Тюильри и слежку за семьей усилили многократно. Депутаты также смогли добиться признания личности короля неприкосновенной.

Возвратившись в Тюильри, Мария-Антуанетта развила бешеную деятельность. К ней вернулись некоторые особы ее штата, хотя она, например, 4 сентября писала принцессе де Ламбаль:

«Я опечалена и удручена; беспорядки не прекращаются. Я вижу, как у наших врагов возрастает дерзость, а отвага честных людей уменьшается. Изо дня в день только и думаешь со страхом об ужасном завтра. Нет, еще раз прошу, мое дорогое сердце, не возвращайтесь. Не бросайтесь в пасть тигра… Прощайте, мое дорогое сердце, ваша дружба составляет мое утешение и мое единственное счастье».

После возвращения из Англии принцесса была готова уехать к родственникам в Турин, с другой стороны, к ней взывали долг гофмейстерины и обеты нерасторжимой дружбы. Когда 14 октября Мария-Антуанетта прислала ей письмо, в котором не запрещала ей возвращаться, Мари-Терез решила отправиться в Париж. Очевидно, это был совершенно обдуманный шаг, ибо перед отъездом она составила свое завещание, очень длинное и обстоятельное, в котором не забыла ни одного человека из своих родственников, друзей и прислуги. 4 ноября принцесса вернулась в Париж. Описывая свое возвращение в письме к родственнице, она заявляет:

«Я пожертвую всем для королевы…».

Это нашло свое выражение в том, что принцесса рьяно взялась за выполнение своих обязанностей, стараясь сохранить то, что еще оставалось в Тюильри от обычаев и этикета старого двора.

Невзирая на строжайшую слежку, Мария-Антуанетта вела обширную корреспонденцию, призывая родственников и союзных монархов оказать им помощь. Письма тайно выносили и доставляли слуги и поставщики. Уже 29 июня она отправила письмо фон Ферзену:

«Любимый мой, я существую для того, чтобы обожать вас. Как я за вас волновалась! Не пишите мне, сие может выдать нашу тайну, а главное — не приезжайте ни под каким предлогом. Им известно, что именно вы помогли нам выбраться отсюда, и, если вы появитесь — все пропало».

Королева тем временем искусно вела двойную игру, стараясь выиграть время, прилагая одновременно все силы к тому, чтобы добиться военной поддержки коронованных родственников и европейских держав. Как она писала своим друзьям, «для меня крайне важно, чтобы хотя некоторое время они [депутаты] верили, что я разделяю их взгляды».

Естественно, и Людовик, и Мария-Антуанетта непоколебимо исповедовали ту истину, что божественное право царствования не может быть ограничено никакой конституцией. Фон Ферзен считал, что для короля принять конституцию означает стать на сторону мятежников, причем самой радикальной их части. На его вопрос:

«Рассчитываете ли вы искренне связаться с Революцией и верите ли вы, что нет никакого другого средства?» — Мария-Антуанетта ответила:

«Разуверьтесь, я не допущу перехода к бешеным, и, если я иду на это или имею сношения с некоторыми из них, то сие лишь для того, чтобы воспользоваться ими, они внушают мне слишком большой страх, чтобы я когда-либо позволила себе перейти к ним».

«Необходимо уступить буре. Я хочу, чтобы вы не ездили в Вену, чтобы вы остались подле короля Швеции, и чтобы все сие вас как можно меньше касалось. Поверьте, мой нежный друг, что у меня, которая желала бы всем быть вам обязанной, есть причина для подобной просьбы. От сего зависит наше счастье. Ведь его не будет, если мы навеки расстанемся. Прощайте же. Жалейте меня, любите меня, а главное, не судите меня за все, что я делаю, пока не выслушаете. Я бы умерла, если бы хоть на секунду почувствовала осуждение человека, которого я обожаю и никогда не перестану обожать».

Как-то камердинер Лапорт передал королю пакет, в котором наряду с прочими находилось письмо фон Ферзена королеве. Мария-Антуанетта успела перехватить его, о чем и написала Акселю:

«У короля есть жидкость, чтобы проявить содержимое письма, но, к счастью, он не успел этого сделать, и я перехватила его. Поэтому, милый друг, ради нас троих, тщательно выбирайте слова, когда вы пишете, особенно, если речь идет о делах! Прощайте, любимый мой».

Все-таки фон Ферзен не мог понять политику супругов, его снедало опасение, что она ставит под угрозу не только их будущее, но и его собственное. Вот его письмо от 10 октября 1791 года:

«Что с нами будет, моя нежная подруга? Ведь без вас мне нет счастья. Вся вселенная — ничто без вас. Я хочу лишь одного — видеть вас, обожать вас и утешать вас. Прощайте, моя нежная и добрая подруга. Я никогда не перестану обожать вас».

Надо сказать, что Мария-Антуанетта проявила в истории с Барнавом необыкновенную изворотливость и хитрость. Конституция очень урезала права короля, делая из него практически чисто представительскую фигуру. Это не устраивало супругов. Когда Учредительное собрание после принятия конституции прекратило свою работу и его сменило Законодательное собрание, Барнав перестал быть депутатом, и королева без малейшего сожаления рассталась с ним. Но король был вынужден принять конституцию, вследствие чего Людовика ХVI в Европе сочли слабаком. Тут следует напомнить, что за границу эмигрировали оба его брата, претендовавшие на престол, а кузен, герцог Орлеанский, отрекшийся от титула, так вообще перешел на сторону революции. Эмигрировавшие за границу дворяне-роялисты были готовы вместе с силами союзных держав выступить против Франции, но опасавшийся всякого кровопролития король не давал на это ни согласия, ни доверенности своим братьям действовать по их усмотрению.

Последнее свидание

Практически немедленно после провала побега Ферзен вместе с супругами Кроуфорд выехал в Брюссель и развил лихорадочную деятельность. Им владела одна-единственная маниакальная мысль: вызволить их оттуда. Король Густав III, единственный из всех монархов рьяно выступавший в поддержку Людовика и его супруги, снабдил его полномочиями для действий по своему усмотрению. Кроуфорд отправился в Лондон, надеясь найти поддержку у короля Георга III и знакомых политиков, Ферзен выехал в Вену к родственникам Марии-Антуанетты.

Обе поездки оказались безрезультатными. Противоречивое поведение Людовика ХVI производило неблагоприятное впечатление на монархов Европы. Он был склонен ради спасения трона примкнуть к умеренной части Законодательного собрания, служить новым институтам, навязанным ему, сколь бы сильное отвращение они у него ни вызывали. 9 ноября король подписал декрет, призывавший эмигрантов возвратиться до 1 января 1792 года под страхом конфискации их имущества. 14 декабря Людовик приказал своему дяде, курфюрсту Трира, распустить эмигрантов, которых тот принял в своем княжестве. Действия супругов становились все менее понятными, и фон Ферзен решил встретиться с королевской четой. Он шел на страшный риск, ибо как фаворит Марии-Антуанетты и организатор побега в Варенн давно состоял в черных списках.

Фон Ферзен подошел к осуществлению своего замысла с обычной расчетливостью и хладнокровием, продумав малейшие подробности. В план были посвящены всего несколько человек. Супруги Кроуфорд вернулись в Париж в свой особняк на улице Клиши. Целью фон Ферзена было лично встретиться с монаршей четой, ознакомить Людовика с новым проектом побега, задуманным Густавом III (который лично Аксель не одобрял), передать ему ряд писем, дать оценку фактическому положению дел и выяснить истинные намерения супругов. Но, помимо официальных дел, он был движим также иными мотивами:

«Мне необходимо вас увидеть. Господи, как бы я был счастлив! Я бы умер от радости! Предлогом будет визит во двор, в котором все лето оставались мои лошади. Думаю, что приеду к вам вечером и, если можно, останусь до следующего вечера, а потом уеду».

Фон Ферзен выехал из Брюсселя вместе со своим ординарцем Ройтерсвардом 13 февраля в легком экипаже по фальшивым паспортам дипломатических курьеров шведского короля для доставки депеш португальскому двору через Париж. Он тщательно поработал над составлением фальшивых депеш, подделав подпись короля Густава, но снабдив их сургучом с отттисками подлинной печати. В них были вложены послания Людовику. Для пущей убедительности и на случай крайней надобности фон Ферзен обзавелся верительной грамотой, которая представляла его новым посланником при португальском дворе. Особо опасной была та часть дороги, которую в свое время он столько раз проделывал из своего полка на свидания с Марией-Антуанеттой. Из страха Аксель даже надел парик, но все обошлось.

Через двое суток фон Ферзен прибыл в Париж и вечером отправился в Тюильри, куда проник «обычным путем», «на антресоли, недалеко от кабинета королевы, соединявшегося с маленькой комнаткой, уставленной книгами и выходившей в темный коридор — ее покои великолепны». «Не видел короля, остался там», — лаконично записал он в своем дневнике. Мы можем представить себе, чем занимались эти два давно не общавшихся человека в течение почти суток, потому что с королем фон Ферзен встретился лишь на другой день в 6 часов вечера. Людовик отказался бежать, ибо обещал, что останется в стране, и заявил, что рассчитывает только на помощь иностранных держав.

Фон Ферзен составил для Марии-Антуанетты черновики писем к королям Испании, Швеции, Пруссии, российской императрице. Но швед осудил двойную игру монаршей четы, ибо союз с мятежниками ничего не даст королю, поскольку они будут держать его в подчинении. В то же время этот противоестественный альянс оттолкнет от него французское дворянство и подпортит репутацию Людовика в глазах европейских монархов.

Фон Ферзен провел почти целую неделю в Париже, вовсю обманывая Кроуфорда с Элеонорой, и затем благополучно вернулся в Брюссель. Это совершенно не означает, что он опустил руки. Швед принялся вести переговоры со всеми силами, проявлявшими, хотя бы на словах, какой-то интерес к судьбе королевской четы. Тем временем в Законодательном собрании большое влияние в своих руках сосредоточили жирондисты, представители крупной провинциальной буржуазии. Опасаясь народного гнева, они считали, что революцию пора останавливать, и вообще можно обойтись без короля. Жирондисты также полагали, что необходима победоносная война. В отличие от прежних конфликтов на поле брани, это будет справедливая война, которая освободит Европу от тирании королей, принесет туда свободу, равенство и братство и заставит народ забыть об экономических тяготах. Мария-Антуанетта страстно желала войны, в особенности если ее начнут французы, ибо тогда соседние державы будут вынуждены выступить на защиту монаршей семьи. Если раньше королева все время утверждала, что стала француженкой и даже забыла немецкий язык (ей действительно приходилось читать письма на немецком языке с переводчиком), то теперь она не стеснялась в выражениях:

«Французы отвратительны со всех сторон… Проклятая нация, что за несчастье быть вынужденной жить с ними…».

«Я горда как никогда, что родилась немкой».

Немилости судьбы

Но судьба методично наносила удары по выстроенным ею воздушным замкам. 1 марта 1792 года в возрасте 45 лет скончался брат Марии-Антуанетты, император Священной Римской империи Леопольд II. Унаследовавший ему сын Франц II никогда и в глаза не видал свою страдалицу-тетку и проявлял полное равнодушие к ее судьбе. Он был вполне склонен ввязаться в войну, но отнюдь не за восстановление Людовика на троне. Здесь Франц следовал завету отца:

— Французы хотят войну — они ее получат, но оплатят затраты на нее, — одна лишь Мария-Антуанетта могла верить в бескорыстность действий союзных держав.

16 марта было совершено покушение на Густава III, наиболее ревностного защитника королевской четы. Оно было выстроено в лучших традициях театральных представлений, столь любезных сердцу этого просвещенного самодержца. В шведской Королевской опере давали бал-маскарад, на который Густав отправился после ужина с близкими друзьями. Ему подали анонимное письмо, предупреждавшее о грядущем покушении на его особу, написанное одним из участников заговора. Но Густав не внял предостережению и, облачившись в черное домино, отправился на бал. Молодой дворянин Анкарштрем, узнав его по сверкающей звезде престижнейшего ордена Серафимов, обратился к нему с традиционным приветом:

— Здравствуй, прекрасная маска! — и выстрелил в своего монарха. Поднялась всеобщая суматоха, трое заговорщиков были арестованы. Короля принялись усиленно лечить, но инфицированная рана воспалилась, и через десять дней самый преданный сторонник французской монархии скончался.

Мария-Антуанетта мечтала с наслаждением отомстить за все унижения, перенесенные ею. 20 апреля 1792 года бледный Людовик со слезами на глазах объявил войну Австрии, невзирая на явную неготовность наспех собранного воинства. Королева же прилежно сообщала в Брюссель об известных ей планах французской армии. Так что не так уж были неправы памфлеты, которые ежедневно сыпались из- под бойких перьев парижских репортеров, продолжавших именовать ее Австриячкой, троянским конем в сердце Франции и прочими малоприятными прозвищами.

Но последней каплей в испортившихся отношениях с Собранием стало вето короля на декретах о высылке священников, не присягнувших на верность конституции, и наборе 20 000 человек из провинции для поддержания порядка в Париже. После этого монаршую чету стали называть не иначе как «месье и мадам Вето». Людовик безропотно подписал лишь один из декретов, касавшихся лично его — о роспуске конституционной гвардии, собственно говоря, его личной охраны. Король проявил невиданную твердость, и наиболее радикальная часть Законодательного собрания решила принять все меры к тому, чтобы низложить этого неудобного монарха.

После объявления войны Кроуфорд решил покинуть Францию и навестил королеву в Тюильри — предполагается, что он проник туда тем же путем, что и фон Ферзен. Вот что написал он об этом в своих мемуарах, датируя их встречу несколькими днями после 20 апреля 1792 года:

«За несколько дней до моего отъезда королева, обратив внимание на резной камень на моем пальце, спросила, дорог ли он мне. Я ответил, что нет, он был куплен мною в Риме. «Я прошу его у вас, — сказала она. — Возможно, мне будет необходимо написать вам. И, если я сочту, что не смогу написать вам собственноручно, оттиск на печати укажет вам отправителя».

На кольце был орел, несущий в клюве венок из оливковой ветви. После моего предположения о том, что именно может символизировать это изображение, она покачала головой со словами: «У меня нет иллюзий, для меня более нет счастья». Затем, после минуты молчания, она добавила: «Единственная надежда, которая мне остается, — что мой сын, по меньшей мере, будет счастлив».

Отношение парижан к монаршей чете становилось все хуже. Первый тревожный звонок прозвенел 20 июня 1792 год, в памятную дату революционных событий того времени. В 1789 году в этот день народные депутаты собрались в Зале для игры в мяч и дали клятву всеми силами бороться за новую Францию. В 1791 году в этот день король совершил попытку бегства. Вето, наложенное королем на два декрета, и увольнение 2 министров-якобинцев еще больше накалили ситуацию. 15 тысяч человек под предводительством пивовара Сантерра двинулись по улицам столицы к дворцу Тюильри. Примерно в четыре часа дня толпа ворвалась во дворец. Охрана не оказала никакого сопротивления, и народ прорвался на второй этаж. Надо сказать, Людовик ХVI проявил исключительное хладнокровие, терпеливо отвечая в течение трех часов на дерзкие вопросы непрошенных гостей. Ему пришлось перенести большое унижение: его заставили надеть красный фригийский колпак и выпить бокал вина за здоровье народа. Убегавшую из помещения в помещение королеву загнали, в конце концов, в угол комнаты, за большой стол, перед которым в три ряда выстроилась охрана. Тем не менее, на дофина также пришлось надеть красный колпак, который все время сползал ему на глаза. Королева стойко выдерживала все нападки, пока не появился мэр столицы Петьон и не попросил людей разойтись, «дабы не дать повод подозревать народ в недостойных намерениях». После того как бунтовщики покинули дворец, Мария-Антуанетта ощутила всю отчаянность своего положения и написала письмо фон Ферзену:

«Я еще живу, но сие есть чудо. Сей день был ужасен».

Отныне все ее письма — не что иное, как отчаянный вопль о незамедлительной помощи.

30 июля в Париж прибыли 600 марсельцев, распевавших новый гимн Рейнской армии, сочиненный Руже де Лиллем, капитаном страсбургского гарнизона. К ним присоединились сотни людей из других провинций. Обитатели Тюильри уже давно жили в страхе и не высовывали нос за изгородь, ощущая себя осажденными. Покои королевы располагались на первом этаже, и невозможно было держать окна открытыми, ибо с улицы лился непрекращавшийся поток самых грязных оскорблений, перемежаемых последними куплетами знаменитой революционной песенки «Ça ira». Напоминаем, что там призывалось вешать аристократов на уличных фонарях. Обитатели Тюильри страстно жаждали услышать новости о продвижении сил иностранных держав на их спасение, но, по их мнению, оно было слишком медлительным. Главнокомандующий, опытный генерал герцог Брауншвейгский, на службе прусского короля неторопливо разворачивал настоящую военную операцию.

Брауншвейгский манифест

Пребывающие в постоянном нервном напряжении король и королева уже были не в состоянии ждать дольше. Мария-Антуанетта требовала срочного направления манифеста, грозившего ужасными карами в случае покушения на безопасность королевской семьи. Она считала, что такое заявление объединит народ вокруг королевской семьи и обеспечит ее безопасность. По ее мнению, члены коалиции должны были заявить, что выступают не против народа Франции, а против зачинщиков беспорядков, желая единственно обеспечить свободу королю, который затем вместе со своим народом обсудит восстановление прежнего режима.

Черновик манифеста был составлен фон Ферзеном и окончательно оформлен неким маркизом де Лимоном, не оставившим иного следа в истории Великой французской революции. Это был на редкость неудачный опус, представлявший собой настоящий ультиматум. Манифест призывал гражданское население и военных беспрекословно подчиниться иностранным армиям под страхом преследования «согласно законам военного времени». В завершение была обещана смерть всем членам Законодательного собрания и муниципалитета. «Малейшее же проявление насилия в отношении королевской семьи со стороны населения повлечет за собой примерную месть, которая не сможет быть забыта никогда, город Париж будет подвергнут военной расправе и полному разрушению». Кстати, Ферзен уже сформировал состав кабинета министров, который под руководством барона де Бретейя будет наводить порядок в освобожденном иностранцами Париже.

Вместо наведения страха на французов манифест оказал совершенно противоположное воздействие. Он многократно увеличил количество сторонников республики, распалил гнев французов к завоевателям и пробудил давнюю ненависть в отношении Австрии, которую не смог усыпить заключенный договор плюс прелестная австрийская эрцгерцогиня в придачу. Французы почувствовали себя обязанными защитить свою родину, королевская чета же в их глазах предстала явными союзниками вражеского стана. Судьба Людовика ХVI и Марии-Антуанетты была предрешена.

Невзирая на тщетные попытки короля отмежеваться от воинственных иностранных союзников, Робеспьер призвал к его низложению и всеобщим выборам нового Национального конвента для разработки республиканской конституции. Мария-Антуанетта продолжала вести тайные переговоры с враждующими партиями в Законодательном собрании, играя на противоречиях между ними. Известно, что некоторые из них получили деньги за обещание защитить Тюильри. Королевская чета, тем не менее, подготовилась, попытавшись навести порядок в своих бумагах, которых набралось великое множество. Часть была сожжена, часть передана надежным людям, часть сложена в потайной шкаф из металла в коридоре покоев короля. Там находились документы по переговорам с членами Учредительного и Законодательного собраний, которые, как уверяют историки, содержали более компромата на народных избранников, нежели на самого Людовика.

Стал вопрос об охране Тюильри. Ее обеспечивали национальные гвардейцы, число которых неизвестно, далее девятьсот солдат элитного швейцарского полка, душой и телом преданных королю. К ним присоединились от двухсот до трехсот человек дворян, готовых умереть за Людовика, которых называли «рыцари кинжала», ибо вооружены они были совершенно примитивно. Мария-Антуанетта и Мадам Элизабет ратовали за сопротивление. Но король стоял на своем: ни в коем случае не стрелять первыми, отвечать только в случае приступа.

В четыре часа утра в предместьях Парижа забил церковный набат, и толпа двинулась на приступ дворца. Королевская семья была вынуждена укрыться в Законодательном собрании. Они шли через парк Тюильри, и маленький дофин радостно подбрасывал ногой кучи опавших листьев. Один из сопровождавших вспомнил статью из газеты, в которой говорилось, что власть короля продержится только до листопада.

Сначала семью разместили на сидениях для министров, но затем депутаты вспомнили, что регламент запрещал проводить заседания в присутствии короля.

Тогда их разместили в совершенно непереносимых условиях в помещении для стенографов, в ужасной тесноте и духоте, там было даже невозможно встать в полный рост. Вместе с членами семьи находились принцесса де Ламбаль, маркиза де Турзель и министры. Предполагается, что дворец штурмовало около 20 тысяч человек, которые захватили дворец, убили или обратили в бегство многих его защитников, разграбили и опустошили все помещения. Король же был вынужден выслушивать перечисление своих преступлений и требования о низложении. Это продолжалось трое суток. На ночь беженцев отправляли в монастырь фельянов, где им выделили четыре кельи. Где-то в суматохе королева то ли потеряла, то ли у нее украли кошелек и часы, и Мария-Антуанетта была вынуждена занять деньги у своей служанки. В конце концов было вынесено постановление поселить королевскую семью в бывшей крепости ордена тамплиеров-храмовников, которая так и называлась: Тампль.

Их разместили в старинной мрачной и холодной башне, где хранился архив ордена тамплиеров, под надзором утонченного эрудита г-на Бартельми, любителя гривуазных эстампов. Немедленно пошли в ход памфлеты, изливающие потоки клеветы на королеву и принцессу де Ламбаль: «Почему де Ламбаль отправилась в Тампль? Кто заставил ее разделить заключение двух тигров, которые с нетерпением ожидают гильотины как конца своих страданий? Она последовала за королевой, дабы предаваться старой привычке, к которой обе принцессы выказывают склонность…». Естественно, вся охрана пристально следила за поведением заключенных, и тут же посыпались доносы о письмах, сочиняемых ими и передаваемых на волю через оставшуюся прислугу.

Гибель подруги Марии-Антуанетты

В ночь с 19 на 20 августа в Тампль явились жандармы и увели девять человек, не принадлежавших к семье Капет, ибо в окружении заключенных должны были оставаться лишь люди, имевшие свидетельство о благонадежности. Удалили воспитательницу дофина маркизу де Турзель с дочерью Полиной, принцессу де Ламбаль, горничных королевы и камердинеров короля. Мари-Терез упала на колени перед королевой, покрывая ее руки поцелуями, но жандарм поднял ее на ноги с грубым окриком:

— Только рабу подобает падать на колени перед тираном! В стране свободы и равенства такого не должно видеть!

После допроса в суде их отправили в тюрьму Лафорс, место заключения гулящих девок и воровок. Свекор принцессы де Ламбаль, герцог де Пантьевр, через своих агентов в Париже начал прилагать огромные усилия, чтобы освободить невестку, предлагая за это Мануэлю, прокурору коммуны, 150 тысяч ливров. Это помогло смягчить условия ее заключения, но не более. Безуспешными остались и попытки лечащего врача принцессы, доктора Зайферта, последовательно обращавшегося к Дантону, Робеспьеру и Марату.

— Если мы хотим сохранить свободу, должны пасть более четырехсот тысяч голов! Кровь роялистов должна, для вечного устрашения монархов, течь по всем улицам и улочкам! — заявил Марат.

Утром в воскресенье 2 сентября в камеру вошел стражник Франсуа, благосклонно относившийся к заключенным, и предупредил:

— Даже не думайте нос высунуть из вашей камеры, пруссаки продвигаются, и в Париже очень неспокойно.

Пошли слухи, что враг уже у ворот Парижа. Марат в своей газете «Друг народа» призывал уничтожать аристократов в тюрьмах, дабы те «не вонзили нож в спину Республики». На одной из улиц толпа напала на небольшую группу заключенных, в основном неприсягнувших священников, и растерзала их. Это положило начало шестидневной кровавой расправе с узниками во всех тюрьмах Парижа, вошедшей в историю под названием «сентябрьские кровопролития».

В одиннадцать часов женщин отвели во двор, набитый оборванными людьми. В комнате привратника был устроен импровизированный суд. Принцесса де Ламбаль назвала свое имя и должность при дворе. От нее потребовали принести клятву в любви к свободе и равенству и в ненависти к королю, королеве и королевской власти. Принцесса пролепетала, что готова произнести первую клятву, но не будет произносить вторую. По ее щекам лились слезы. Женщину подхватили и вытащили во двор. Она отшатнулась: перед ней вздымалась куча трупов. Один из сопровождавших действовал саблей, другой — пикой. После того, как обнаженное тело принцессы перестало шевелиться, ей отрубили голову, огромным ножом разрезали живот, выпустили кишки, вырвали сердце, отрезали половые органы и насадили голову на пику.

— В Тампль! — вопил уличный сброд, расхватавший эти ужасные трофеи и особенно издевавшийся над половыми органами, вовсю понося предосудительные отношения между принцессой и королевой. — Отнесем голову Австриячке!

По дороге толпа остановилась у заведения какого-то перепуганного парикмахера и заставила его причесать и напудрить роскошные волосы Мари-Терез. Толпа подошла к Тамплю, но тут у входа их остановил муниципальный чиновник. После угроз и оскорблений шесть человек пропустили во двор крепости. В башне король и королева играли в карты. Услышав шум, они встали из-за стола. Узнав в чем дело, охранник посоветовал:

— Подойдите к окну, если вы не хотите, чтобы они ворвались сюда!

Снаружи доносились крики:

— Пусть она поцелует губы своей шлюхи!

При виде этого ужасного зрелища Мария-Антуанетта упала в обморок, а толпа двинулась далее, к Пале-Роялю, резиденции свояка принцессы, герцога Орлеанского. Тот ужинал в обществе своей любовницы, мадам де Бюффон, и двух друзей-англичан. Узнав голову принцессы, мадам де Бюффон закрыла лицо руками и разрыдалась:

— Бедная женщина! И со мной поступят точно так же…

Агентам герцога де Пантьевра в Париже так и не удалось найти ни голову Мари-Терез де Ламбаль, ни ее тело, изувеченное настолько, что его невозможно было опознать. Вероятнее всего, оно было свалено в общую могилу жертв «сентябрьских кровопролитий», на кладбище при Церкви младенцев-подкидышей. Тем же вечером по рукам пошел гулять весьма скабрезный памфлет в виде завещания принцессы де Ламбаль, из чего современники сделали вывод, что убийство принцессы было задумано заранее как уничтожение одного из символов распутного старого режима.

Жертвами «сентябрьских кровопролитий» в парижских тюрьмах стали около двух тысяч человек. Вскоре скончавшийся свекор принцессы де Ламбаль напрасно тяжело переживал тот факт, что невестка не получила достойного погребения в его родовой усыпальнице. В разгар революции склеп был осквернен восставшей чернью, а останки десяти членов семьи герцога де Пантьевр разбросаны в его окрестностях.

В перечне вещей, найденных в одежде принцессы, было указано золотое кольцо с поворотным голубым камнем, под которым находился локон седых волос, связанных так называемым «узлом любви»[73]. Над ним была выгравирована надпись: «Они поседели от несчастий». Именно после получения от королевы этого кольца находившаяся на лечении на водах в Экс-ла-Шапель принцесса де Ламбаль приняла роковое решение вернуться в Париж, навстречу своей смерти.

Будни Тампля

Пленники Тампля уже не думали о побеге, они вели совершенно упорядоченный образ жизни. Король занимался с сыном географией и французским языком, заставляя его выучивать назубок тирады из трагедий Расина и Корнеля. Королева и Мадам Элизабет учили мадам Руаяль рукоделию. Их очень хорошо кормили, разрешали заказывать поставщикам модную одежду. Но они были совершенно изолированы от того, что происходило за стенами Тампля, им передавали газеты только тогда, когда они содержали оскорбительные для них статьи… Тем не менее, через слуг поначалу удавалось поддерживать кое-какую связь с внешним миром. Король посвящал все свободное время чтению, библиотека Тампля была чрезвычайно богатой, и он будто бы прочитал за 5 месяцев 250 томов.

Тем временем прошли выборы, которые привели к власти более радикально настроенный Конвент. На первом заседании 21 сентября первым актом стало уничтожение монархии. Пленники Тампля с виду приняли это сообщение довольно спокойно, но несколькими днями позднее пришла новость об отступлении австрийско-прусских войск. Командующий решил не испытывать судьбу ввиду наступления зимы, и за этим последовал ряд побед французской армии. Королевская семья ощутила себя полностью покинутой. Если раньше Людовика еще рассматривали как заложника, которого надлежало беречь как зеницу ока, то теперь, когда в ноябре была завоевана нынешняя Бельгия, а Савойя присоединена к Франции, он потерял всякую ценность. Это сразу же отразилось на отношении к пленникам: у них отобрали бумагу, чернила, перья и карандаши, все режущие и колющие предметы, включая иголки для рукоделия. Связь с внешним миром прервалась… В башне было холодно и сыро, узники часто болели.

В создавшейся ситуации голоса, призывавшие к смерти короля, звучали все громче. Но для придания его казни законности было решено провести судебный процесс. Основанием послужили документы, изъятые из потайного железного шкафа во время штурма дворца Тюильри. Бумаги свидетельствовали о связях монарха с различными деятелями революции, чьи услуги он оплачивал. Робеспьер громогласно заявил на заседании Конвента:

— Людовик должен умерть, чтобы здравствовало отечество!

15 декабря короля отделили от его семьи. Формально это было соблюдением закона, согласно которому обвиняемый в ходе судебного процесса должен быть изолирован. Мария-Антуанетта перепугалась, ибо она теперь осталась без опоры. Когда-то Людовик раздражал ее своей неловкостью, медлительностью, тогда как ей пели дифирамбы о ее несравненных красоте, уме и прочих качествах. Теперь королева оценила его основательность, рассудительность, бесконечное терпение и способность держать удар в ответ на оскорбления и полное лишение власти. Ныне Людовик жил в полном соответствии с библейскими заветами, и у Марии-Антуанетты, по свидетельству ее дочери, также проснулся интерес к душеспасительному чтению.

Конец помазанника Божия

Для проведения суда Конвент учредил Чрезвычайный трибунал, куда короля вызывали два раза, 11 и 26 декабря. Король отрицал все предъявленные ему обвинения и не старался защищаться, осознавая всю бесполезность этого. Перед вторым вызовом в суд он составил завещание. Трибунал признал его поведение предательством и почти единогласно вынес вердикт «виновен». Но мнения членов Конвента разделились относительно того, какое наказание присудить ему. Ввиду сложного международного положения изгнание не представлялось возможным. Часть членов, в основном жирондисты, высказывались за тюремное заключение вплоть до возвращения мира. Поступило было предложение провести всенародное голосование, но это потребовало бы сложной организации этого процесса, так что идея была отвергнута.

Было проведено голосование в Конвенте, с тщательным подсчетом каждого голоса. Луи Капет был приговорен к смертной казни незначительным большинством. Для большего драматизма считалось, что решающий голос подал герцог Орлеанский, двоюродный брат короля, и монархисты хором проклинали низость его падения. 20 января 1793 года Людовику сообщили о вынесенном решении. Король попросил три дня отсрочки, но ему отказали, ибо казнь была назначена уже на следующий день. Людовику разрешили встретиться со священником по его выбору и свидеться с семьей. На следующий день в полдевятого утра короля увезли. В отличие от обычных преступников, его в сопровождении аббата повезли к месту казни в приличной карете. Улицы были полны народу. Существует предание, что роялисты во главе с отчаянным бароном де Бацем хотели похитить короля по дороге к площади Революции, но не смогли пробиться через толпы народа и вооруженной охраны. В течение всего пути король смиренно читал молитвы. У подножья эшафота ему хотели связать руки, но он запротестовал, сочтя это унижением. Людовик уступил только тогда, когда аббат де Фирмон привел ему пример Христа. В последнюю минуту король закричал зычным голосом:

— Я умираю невиновным в тех преступлениях, которые мне вменяют. Я прощаю виновников моей смерти, — грохот барабанов заглушил его слова.

В десять часов утра в Тампле подали завтрак, к которому никто из заключенных не притронулся. В 10.22 раздался мощный пушечный залп и крики:

— Да здравствует Республика!

Женщины зарыдали, но, когда немного успокоились, по легенде, все три принцессы опустились на колени перед восьмилетним дофином Луи-Шарлем, назвав его Людовиком ХVII. С тех пор женщины всегда пропускали его вперед, и за столом мальчика всегда обслуживали первым.

Одной из последних просьб Людовика к Конвенту была следующая: «Я хотел бы, чтобы Национальный конвент тотчас же занялся судьбой моей семьи и позволил ей свободно и надлежащим образом уехать туда, куда сочтет подобающим». На это он получил весьма неопределенный ответ: «Французская нация, столь же великая в ее благорасположении, как и в ее суровом правосудии, позаботится о его семье и обеспечит ей надлежащую судьбу». Конвент добился своего: символ ненавистной монархии был уничтожен, и теперь борьба с королями была перенесена за границы Франции. 1 февраля была объявлена война Великобритании и Голландии, в начале марта — Испании. В создавшихся условиях семью казненного короля вновь стали считать выгодной обменной монетой и даже стали относиться к ней с большим вниманием.

Вдова Капет

С тех пор как ее разлучили с мужем, Мария-Антуанетта сильно изменилась. Постоянное нервное напряжение заставило ее исхудать до неузнаваемости, она почти ничего не ела и погрузилась в состояние полного оцепенения. Такое состояние обеспокоило Мадам Элизабет и дочь королевы. Вскоре в башне появился муниципальный чиновник, настроенный довольно сочувственно, который официально сообщил о смерти Людовика ХVI и посоветовал ей беречь себя для сохранения семьи. Заливаясь слезами, королева попросила предоставить семье возможность обзавестись траурной одеждой. Чиновник охотно составил список, а королева назвала ему данные портнихи, которая знала ее размеры. Чиновник заметил, как плохо выглядят заключенные, и разрешил организовать прогулки. Поскольку королева не хотела гулять в саду, где на нее градом сыпались оскорбления, было решено разрешить прогулки на площадке на вершине башни.

Королеве был предоставлен полный комплект траурной одежды («манто из черной тафты, черные косынка и юбка, пара перчаток из черного шелка, две пары кожаных перчаток, две головные повязки из черной тафты, платья и туфли»), причем были даже разрешены примерки под бдительным оком охранников. Обзаведясь траурными одеждами, королева пожелала, чтобы с нее был написан портрет. Для этого привлекли польского художника Кухарского, который уже написал с нее портрет, правда, незаконченный, во дворце Тюильри.

Среди охранников королевы появляется человек по фамилии Тулан, которого она отныне называла не иначе как «верный». Этот человек претерпел странную метаморфозу — убежденный республиканец, участвовавший в штурме Тюильри, проникся глубоким состраданием к судьбе Марии-Антуанетты и решил помогать ей. Для начала он передал ей копию завещания короля, где, в частности, были такие строки:

«Я поручаю моих детей моей жене; я никогда не сомневался в ее материнской нежности к ним; я поручаю ей прежде всего воспитать из них хороших христиан и честных людей, убедить их рассматривать величия этого света (если им доведется испытать их) как блага опасные и тленные».

Далее он вернул королеве серебряный перстень-печатку, обручальное кольцо и прядь волос Людовика. Король вручил их в утро казни муниципальному чиновнику для передачи сыну и жене. Тот счел их носителями тайного кода, моментально конфисковал и поместил в опечатанный шкаф на первом этаже. Тулан взломал шкаф, выдал это за кражу и вручил предметы королеве.

Тотчас же возобновилась активная переписка с окружающим миром. Немедленно возник план побега королевы, который, при всей его авантюрности, представлялся не таким уж невозможным. Заключенных на постоянной основе обслуживали две супружеские пары, Тизон и Симон. Остальная охрана выполняла свои обязанности, сменяясь через каждые сорок восемь часов. Мария-Антуанетта направила Тулана к одному из своих верных сторонников, оставшемуся в Париже шевалье де Жарже, с запиской:

«Вы можете доверять сему человеку, каковой будет говорить с вами от моего имени и передаст вам сию записку. Его чувства мне известны: в течение пяти месяцев они не изменились».

Для подтверждения надежности этого человека Жарже потребовал устроить ему свидание с королевой. Это оказалось не так уж сложно: за небольшое вознаграждение служитель, который каждый вечер приходил зажигать фонари во дворе Тампля (хорошее освещение должно было предотвратить побег), согласился ссудить на время свою одежду и приспособления якобы для любопытного, желавшего посмотреть Тампль.

Планировалось устроить побег следующим образом. Шпионившая чета Тизон будет выведена из строя при помощи снотворного. Взрослые женщины переоденутся в костюмы муниципальных охранников и выйдут в час пересменки вместе с лояльно настроенным патрулем. Мадам Руаяль переоденут в сына фонарщика, который часто сопровождал своего отца. Короля-ребенка вывезут в тележке с грязным бельем. На трех неприметных экипажах беглецов доставят в Дьепп, откуда они отплывут в Англию. Некий Лепитр за большую взятку пообещал изготовить фальшивые паспорта.

Побег намечался на 8 марта, но не состоялся, похоже, ввиду отсутствия необходимых денежных средств. К тому же, почуяв неладное, власти ужесточили режим; вывести из Тампля четырех человек уже не представлялось возможным, а бежать одной королева отказалась. Но в ней проснулась былая энергия, и она была полна новых планов по обеспечению своего освобождения. Шевалье де Жарже, который давно с риском для жизни скрывался в Париже, решил наконец-то эмигрировать, и она дала ему два поручения.

Тут следует упомянуть, что, как только брат короля, граф Прованский, узнал о смерти Людовика ХVI, он немедленно признал своего племянника королем Франции, а себя назначил регентом при нем. Неизвестно, знала ли об этом Мария-Антуанетта, ибо подобные новости о деятельности королевского двора в изгнании распространялись в Париже подпольно. В любом случае она была вынуждена примириться с этим поступком деверя, воспользовавшись им, чтобы обременить его обязательствами в отношении себя. Де Жарже должен был передать графу Прованскому перстень-печатку, а графу д’Артуа — обручальное кольцо покойного Людовика. В прилагаемых письмах три женщины заверяли братьев короля в своей неизменной любви и привязанности.

Другое поручение шевалье было чисто личным.

«Когда вы будете в безопасном месте, я очень хотела бы, чтобы вы могли дать знать обо мне моему большому другу, который навестил меня в прошлом году; я не знаю, где он пребывает, я не осмеливаюсь писать, но вот оттиск моего девиза. Отсылая его, сообщите, что особа, которой он принадлежит, чувствует, что сей девиз никогда не был для нее более насущным».

Королева сделала на воске оттиск печати перстня, который заказала с изображением герба фон Ферзена. По-видимому, исполнитель был не очень искушен в вопросах геральдики и здорово исказил требуемое изображение. Центральной деталью герба Ферзена была летучая рыба с кольцом во рту. Камнерез же изобразил голубя с распростертыми крыльями. Но он с точностью вырезал девиз «Tutto a te mi guida»[74]. Он указывал на проблеск надежды, но в сложившихся драматичных обстоятельствах от этого изречения щемило сердце. К сожалению, кусочек бумаги, который тщательно прятали при вывозе из Франции, не сохранил оттиск, поскольку воск растаял от тепла. Письмо попало к фон Ферзену лишь в конце следующего года, когда Мария-Антуанетта уже была мертва. Последнее письмо королевы фон Ферзену было написано на небольшом кусочке картона, ибо бумагу у нее отобрали. Оно гласило: «Мое сердце принадлежит только вам».

Королева не переставала требовать от родственников ускорить освобождение своей семьи. Но силы коалиции не видели смысла продолжать дорогостоящую войну с целью реставрации монархии во Франции. Все это делалось не без задней мысли, что внутренняя анархия победит, и тогда будет легко расчленить ослабевшую Францию в свою пользу. Император Франц II не был склонен выделять деньги на ведение военных действий. Фон Ферзен осаждал графа де Мерси, требуя нового манифеста, еще более угрожающего и подкрепленного реальными военными действиями, но тот отделывался туманными обещаниями. Перешедший на сторону врага генерал Дюмурье, после безуспешной попытки поднять свое воинство на освобождение королевы, сдал врагу четырех комиссаров, посланных в его армию Конвентом, и сам перешел в стан неприятеля. Пошли толки об обмене этих людей на Марию-Антуанетту, но оказалось, что Конвент не готов пойти буквально на все, чтобы заполучить их обратно. Далее сделали попытку выкупить королеву, но Франц II не проявил желания раскошелиться на столь святое дело.

Разлука с сыном

Тем временем положение королевы ухудшилось тем, что у нее отобрали сына. Это была истинная трагедия. Конвент вдруг взволновало, что Людовик ХVII находился под полным влиянием своих монархических родственников, тогда как ему надлежит получить «республиканское образование». Был издан декрет, гласивший следующее: «1. Малолетний Луи, сын Капета, будет отделен от матери и размещен в ином помещении, наилучшим образом защищенным из всей местности Тампля. 2. Он будет передан в руки наставника по выбору Генерального совета Коммуны». Таковым был назначен сапожник Симон, которому помогала его жена.

Ребенка пришлось буквальным образом вырывать из рук матери, для которой он давно стал единственным утешением. Его поместили в покои, где до казни содержался отец. Три женщины были лишены всяческой прислуги и буквально посажены под замок. Единственным отвлечением были краткие прогулки на вершине башни. Мария-Антуанетта проводила часы перед закрытыми ставнями, она нашла место, где в щель между оконными створками могла увидеть мальчика, когда тот выходил во двор.

Сначала ребенок тяжело переживал разлуку с родственниками, но потом быстро привык к новому образу жизни. Честно говоря, после казни отца жизнь его в обществе трех дам была несладкой. Отец считал его равноправным себе, настоящим мужчиной, и воспитывал как такового. Женщины же опекали его подобно драгоценной игрушке и досаждали бесконечными запретами и нотациями. Бездетная чета Симон хорошо заботилась о мальчике. Они занялись лечением его бронхита и избавили от глистов. Супруги решили покончить с ношением траурной одежды и заказали два костюма более жизнерадостного отттенка, один из нанкина для теплой погоды, второй из сукна на шелковой подкладке для прохладной.

Папаша Симон, в отличие от женской родни, не ограничивал его в подвижных играх: мальчик мог бегать, прыгать и играть хоть целый день. Он обучил его всем революционным песням. Мальчику дали щенка, птиц, цыплят. Далее нашли автоматическую игрушку, шарманку, использовавшуюся для обучения птиц пению. Механизм был сломан, и Коммуна заплатила немалые деньги часовщику, 300 ливров, чтобы тот оживил механизм. Птица крутила головой, хлопала крыльями и насвистывала королевский марш. Естественно, ребенок быстро усвоил язык окружавших его людей, включая проклятия по адресу своей семьи, аристократии и даже Бога.

Но, что хуже всего, он болтал, совершенно не понимая ужасный смысл своих слов. Он рассказал, что некоторые служащие Тампля, среди них Тулан и Лепитр, имели длительные разговоры с узницами. Симон обнаружил, что мальчик практикует онанизм. Ранее это заметила Мария-Антуанетта и подняла ужасный шум, к которому присоединились Мадам Элизабет и сестра. Это сильно обидело ребенка, и, когда Симон поинтересовался, кто приохотил его к этому, ребенок сообщил, что его обучила мать. Начитавшийся памфлетов о развратной Мессалине Симон простодушно поверил мальчику и известил Коммуну.

Луи-Шарля доставили туда для допроса, на котором он повторил все о сношениях узниц со стражниками. Еще находясь в заключении вместе с женщинами, мальчик имел обыкновение скакать верхом на палочке и повредил себе мошонку, отчего образовалась грыжа. Вызванный врач предписал ему ношение бандажа. Комиссия же «установила», что однажды мать заставила его приблизиться к ней, отчего произошло соитие, откуда и возникла грыжа, мать же заставила его не говорить об этом, «но данный акт повторялся несколько раз».

Тем временем в ночь с 1 на 2 августа узниц Тампля разбудили четыре комиссара Коммуны. Они зачитали Марии-Антуанетте приказ об ее аресте, принятый Конвентом по требованию Комитета общественной безопасности, который направлял ее в Чрезвычайный трибунал и обеспечивал немедленный перевод в тюрьму Консьержери. Ее обыскали, оставили всего-навсего один носовой платок и флакон с нюхательными солями. Королева была совершенно спокойна, она велела дочери почитать тетку как родную мать.

Если Людовика ХVI судил Конвент, преобразованный для такого случая в суд, то Мария-Антуанетта подлежала процедуре в суде для обычных преступников, заключению в обычной тюрьме, т. е. к ней применялся принцип равенства всех перед законом. Ее перевезли в Консьержери, где поместили в камеру на первом этаже, душную, плохо освещенную, сырую, с самой скудной меблировкой. Персонал следил за каждым ее движением, ей было позволено читать книги, но не заниматься рукоделием, дабы она не «причинила себе вреда иглами». Служители тюрьмы, с одной стороны, пристально фиксировавшие каждое ее движение, с другой — движимые либо генетическим благоговением перед королевскими особами, либо простым человеческим состраданием, старались, насколько это возможно, облегчить ей условия заключения.

Марии-Антуанетте дали в услужение простодушную девицу Розали Ламорльер, по записанным позднее свидетельствам которой были восстановлены условия содержания королевы. Узницу снабжали хорошими продуктами (а здесь нелишне вспомнить о том, что в Париже в ту пору были огромные проблемы с покупкой самой простой провизии), хотя она ела очень мало, обеспечивали ей постоянную смену чистого белья и даже приносили в камеру цветы: гвоздики, туберозы и ночные фиалки. Муниципальный инспектор, проверявший ее содержание, сообщал ей о состоянии детей. Королеве оставили ее маленькую собачку, которую она брала на ночь в постель, ибо боялась, что ее убьют во сне. Естественно, психологическое состояние Марии-Антуанетты было ужасным, ибо она явно была тяжело больна. Ее донимали частые кровотечения, что указывало либо на фиброму, либо на злокачественную опухоль. У нее совершенно опустились руки, она нередко впадала в полную прострацию. Но, как это ни странно, не опускались руки у людей, не отказавшихся от мысли спасти королеву.

Контингент заключенных в Консьержери был самый пестрый, от политических деятелей до проституток и карманных воришек. Коррупция процветала, и поэтому проникнуть туда за небольшие деньги либо слугам заключенных, либо поставщикам провизии и посетителям было совершенно несложно. Более того, когда в Консьержери поместили королеву, нашлось немало желающих, в особенности, среди иностранцев, взглянуть на столь выдающуюся особу, да еще в таких удручающих обстоятельствах. В дневнике Ферзена сохранилась запись рассказа англичанина, за двадцать пять золотых получившего возможность посетить королеву. Можно представить себе, какое унижение испытывала Мария-Антуанетта, которую демонстрировали как некое чудо на ярмарке. Королеву также посещали заключенные в тюрьме священнослужители, оказывавшие ей духовную поддержку.

Существует несколько свидетельств того, что монархисты не теряли надежды освободить королеву, но все это кончилось лишь усилением охраны королевы и слежкой за ней. Неутомимый барон де Бац после провала замысла освободить заключенных из Тампля[75] не оставлял попыток спасти королеву. 28 августа, в среду, к ней в камеру явился с обычным визитом инспектор парижских тюрем, бывший торговец лимонадом Жан-Батист Мишони, которого сопровождал неприметный господин невысокого роста. Однако, как только он взглянул на нее, королева почувствовала как кровь бросилась ей в лицо, ее проняла сильная дрожь, а из глаз брызнули слезы. Мария-Антуанетта узнала шевалье де Ружвиля, кавалера ордена Святого Людовика. Не сводя взгляд с королевы, он извлек из петлицы своего сюртука букетик гвоздик и швырнул его в угол камеры возле печки. Одновременно он ухитрился прошептать ей на ухо несколько слов.

Королеве удалось обмануть бдительность своих стражников и прочитать записку, в которой обещалось передать ей 300–400 золотых и говорилось о следующем посещении в пятницу. Но и записка, и ответ Марии-Антуанетты были перехвачены и попали в документы ее судебного дела. Любопытно, что, не имея никаких письменных принадлежностей, королева использовала булавку, с помощью которой наколола на бумаге ответную фразу. Дело передали в Комитет общественной безопасности, а все причастные лица были примерно наказаны.

Марию-Антуанетту перевели в более изолированное помещение, где ранее работал аптекарь. Непосредственно в ее комнате дежурили два жандарма, за дверью — еще два. Ей более не разрешали пользоваться свечами, оставался только слабый свет, исходивший от оконца. У нее отобрали последние личные вещи, дорогие ей: обручальное кольцо, четыре перстня, несколько печаток, на одной из которых было выгравировано аллегорическое изображение любви и верности, медальон с портретом принцессы де Ламбаль и локонами детей, золотые часы работы Брегета с репетиром. Их подарил ей покойный муж в возмещение потерянных при бегстве во время штурма Тюильри.

Было покончено с букетами свежих цветов и гастрономическими послаблениями. Тем не менее, ее регулярно потчевали питательными бульонами и успокоительными настоями, чтобы поддерживать теплившуюся в ней жизнь, изнемогавшую от отсутствия деятельности. Изоляция лишала ее существование всякого смысла. Самым ужасным было ожидание неминуемого конца. Наиболее радикально настроенные депутаты Конвента начали требовать смерти королевы тотчас же после казни ее супруга. Робеспьер призывал с трибуны:

— Является ли наказание тирана единственной данью, принесенной свободе и равенству? Будем ли мы терпеть не менее виновное существо, не менее обвиняемое нацией, которое до сей поры берегли из-за остатка предрассудков, связанных с королевской особой? Будем ли мы терпеть, как она спокойно ожидает здесь плоды своих преступлений?

Пресса продолжала расписывать «преступления Австриячки» самыми яркими красками, тем более, что положение внутри страны было безрадостным. По мере того как росли цены на хлеб, падала стоимость денег. У булочных тянулись бесконечные очереди, в которых парижане почем зря честили правительство. В провинции крестьяне были недовольны тем, что их забривали в армию, отрывая от полевых работ. Однако в преданной католицизму Вандее землепашцы и рыбаки в истовом порыве массово стекались под знамена контрреволюционеров. Силы коалиционных держав одерживали одну победу за другой. Ответом стало начало Большого террора, т. е. приостановка действующих законов для противодействия сложившейся тяжелой ситуации с 5 сентября. С семнадцатого сентября закон о подозрительных лицах позволял преследовать «всех тех, кто своими поведениями, своими отношениями, своими высказываниями, своими записями выказывают себя сторонниками федерализма и врагов свободы». Естественно, главным врагом отечества стала Мария-Антуанетта.

Вскоре выяснилось, что в качестве заложницы разжалованная королева не представляет собой никакой ценности. Когда в Брюссель послали агентов на переговоры, те для начала весьма прозрачно намекнули, что королеве грозит гильотина, но это не произвело на европейские державы ни малейшего впечатления. Во Франции же страсти продолжали бушевать и явно не выказывали тенденции к прекращению, пока санкюлотам не принесут жертву: бездыханное тело ненавистной Австриячки. Депутат Эбер орал в Конвенте:

— Я обещал голову Антуанетты, я собираюсь отрезать ее сам, если вы будете затягивать с ее выдачей!

Затягивать действительно не стоило, ибо здоровье узницы явно ухудшалось, и ее естественная смерть лишила бы Францию блестящей возможности потрясти ужасающим примером революционного правосудия как Францию, так и Европу.

Процесс

Созванный трибунал заседал под председательством Эрмана, одного из основных подручных Робеспьера, которому помогали трое судей и секретарь. Окончательный вердикт должны были вынести двенадцать присяжных, умышленно набранных в основном из незначительных обывателей — парикмахер, печатник, портной, хирург, краснодеревщик, привратник, по большей части полуграмотные. Однако не было никакого сомнения в прочности их политических республиканских убеждений. Тем большим должно было стать унижение представительницы одной из древнейших и могущественнейших династий Европы. Главным общественным обвинителем выступал внушавший легендарный ужас Фукье-Тенвиль. Но сам процесс должен был проходить по всем правилам, со всеми видимыми соблюдениями законности. Низложенная королева упорно отказывалась именовать себя «вдовой Капет», таким образом, перед судом предстала Мария-Антуанетта Лотарингская-Австрийская, вдова короля Франции.

Конечно, подозрений против подсудимой было множество, но неопровержимые доказательства отсутствовали. При желании их можно было бы добыть из обширного объема документов, извлеченных из пресловутого «железного шкафа» Людовика ХVI и после его казни благополучно пылившихся в архиве. Но ни у кого не было желания копаться в этих бумагах, тем более, что исход процесса был предопределен. Отсюда подсудимой было предъявлено общее обвинение в участии в преступлениях короля вследствие того пагубного влияния, которое она оказывала на мужа. Подсудимая очень ловко ускользала от четких ответов и объясняла свои действия полной покорностью воле мужа, как оно и подобает добродетельной жене.

Но, безусловно, она не ожидала, что против нее будут выдвинуты обвинения в совращении собственного сына. Неразумный восьмилетний ребенок, совершенно не понимая, о чем идет речь, плел Бог знает что, выдав заодно Тулана и других, помогавших его родителям. Обвинения в кровосмесительной связи выдвигались в основном на основании показаний сапожника Симона. В качестве подтверждения приводилось доказательство, что грыжа у ребенка излечилась, когда ребенка забрали у матери.

Далеко за полночь для присяжных были сформулированы четыре вопроса, на которые они должны были дать ответ:

1. Достоверно ли, что имели место действия и сношения с иностранными державами и прочими внешними врагами Республики, причем вышеназванные действия и сношения имели целью обеспечение им денежной помощи, вступления на французскую территорию и облегчения продвижения их вооруженных сил?

2. Уличена ли Мария-Антуанетта, вдова Луи Капета, в участии в этих действиях и поддержке этих сношений?

3. Достоверно ли, что существовали комплот и заговор с целью развязать гражданскую войну в Республике?

4. Уличена ли Мария-Антуанетта Австрийская, вдова Луи Капета, в том, что она участвовала в сих комплоте и заговоре?

В четыре часа утра присяжные вернулись в зал и единогласно признали низложенную королеву виновной. Обвинитель Фукье-Тенвиль потребовал смертной казни, и это предложение было принято также единогласно.

Приговоренную отвезли обратно в камеру. Ей принесли свечу, бумагу, перо и чернила, и приговоренная к смерти написала письмо своей золовке, нечто вроде духовного завещания.

«16 октября в 4 с половиной часа утра.

Сестра моя, именно вам я пишу в последний раз; меня только что приговорили не к постыдной смерти, она является таковой лишь для преступников, но к воссоединению с вашим братом; невиновная, как и он, я ожидаю выказать ту же твердость, как и он, в эти последние моменты».

Письмо длинное, производящее очень сильное впечатление, но оно увидело свет лишь через двадцать один год, когда припрятавший его мелкий чиновник попробовал воспользоваться им, чтобы облегчить свою участь во время Реставрации Бурбонов.

После изнурительного процесса силы оставили Марию-Антуанетту. Она, в одежде, лежала на кровати, заливаясь слезами. Розали едва уговорила ее выпить несколько ложек бульона. Ей запретили идти на казнь во вдовьем платье, поэтому пришлось переодеться в присутствии двух жандармов. Она надела две юбки, нижнюю черную и верхнюю белую, поверх нечто вроде белой ночной сорочки. В десять утра явились судьи и секретарь, зачитавшие ей приговор. Далее вошел палач Анри Сансон, который связал ей руки за спиной, снял чепец и ржавыми ножницами отрезал волосы. Он положил их в карман, чтобы впоследствии сжечь, дабы их не использовали в качестве реликвии.

Ее вывели во двор и посадили на тележку для приговоренных, сколоченную из грубого дерева, спиной к направлению движения — как гнусной преступнице по средневековым обычаям. Во избежание попыток похищения с самого раннего утра были приняты беспрецедентные меры предосторожности: по пути на площадь Революции было остановлено все движение, на площадях и перекрестках установлены пушки. По слухам, собрали около тридцати тысяч вооруженных людей. Королеву везли на место казни около полутора часов. Подле телеги на лошади в форме национального гвардейца ехал актер Граммон и, размахивая саблей, кричал:

— Вот она, омерзительная Антуанетта, ей пришел конец, друзья мои!

Ему вторили крики зевак:

— Смерть Австриячке! Мессалина! Мессалина!

Когда тележка на ухабах особенно сильно подскакивала, в толпе раздавались ехидные возгласы:

— Это тебе не подушки Трианона!

На площади Революции тележка остановилась у эшафота, приговоренная с необычной легкостью сошла с нее, невзирая на связанные руки. Поднимаясь по ступеням эшафота, Мария-Антуанетта потеряла черную атласную туфлю и, наступив на ногу палачу, произнесла:

— Прошу у вас прощения, сударь!

Она гордо взошла на эшафот, резким движением головы скинула чепец. До предела измученная и обессиленная кровотечениями, Мария-Антуанетта держалась очень прямо и гордо, презирая оскорбления черни, изливавшиеся на нее. Ее стоячей привязали к доске, которая тотчас же упала, шею сдавил деревянный ошейник. С глухим стуком упал зловещий нож. Палач поднял голову Марии-Антуанетты и потряс ею с торжествующим возгласом:

— Да здравствует Республика! Да здравствует свобода!

Труп вместе с отрубленной головой увезли в маленькой тележке и уложили в гроб, установленный в саду церкви Мадлен. Дабы не утруждать себя копкой отдельных захоронений, могильщики ждали, пока наберется несколько десятков гробов, и тогда сваливали их в общий ров. Для Марии-Антуанетты Конвент сделал небольшое исключение: было приказано засыпать ее гроб негашеной известью, чтобы и следа не осталось от проклятой Австриячки.

Глава, написанная кровью

Несомненно, представления российского читателя о Великой французской революции есть самые поверхностные. 14 июля 1789 года считается датой низложения монархической власти и установлением республиканского режима. Увы, Францию ожидало еще 10 лет потрясений, завершившихся установлением военной диктатуры Наполеона Бонапарта — это так, в самых общих чертах. Вторым наиболее расхожим заблуждением является число жертв Революции, т. е. проводится мысль, что, мол, нечего бояться радикальных потрясений, они не так уж страшны. В таких случаях называют обычно цифру или 18 тысяч человек, или 42. Так вот, в обоих случаях это число людей, казненных только по приговору революционного трибунала. Что же касается общего количества жертв (погибших в результате всякого рода разбоев, гражданской войны — чему яркий пример мятеж в Вандее, зарубежной интервенции европейских держав), по оценке французских историков, оно колеблется от полумиллиона до миллиона человек, и, естественно, точная цифра теперь уже никогда не будет установлена.

Королева стала одной из первых жертв Террора, за ней казни пошли потоком. 6 ноября был гильотинирован герцог Орлеанский, принявший фамилию Эгалите и недавно проголосовавший за смерть своего кузена. 29 ноября на эшафот взошел адвокат Антуан Барнав, ибо вскрылись его сношения с низложенной королевской четой. Он, несомненно, принадлежал к числу бескорыстных рыцарей Марии- Антуанетты, на его теле нашли кусок вышитого шелка, отрезанный от платья королевы.

8 декабря погиб еще один символ прогнившей королевской власти, фаворитка Людовика ХV, графиня Дюбарри, некогда соперница Марии-Антуанетты. Пожилую женщину послало на заклание не столько обвинение в контрреволюционной деятельности, сколько народная ненависть за то, что она предала свое происхождение простолюдинки и осмелилась возвыситься над себе подобными. Годом ранее, 9 сентября 1792 года, чернь растерзала ее долголетнего сожителя, командующего личной охраной короля герцога де Бриссака, и швырнула в гостиную к ногам графини его окровавленную голову. В 1793 году сестра мадам Кампан, также камер-фрау королевы, связанная с контрреволюционной средой, выбросилась из окна четвертого этажа своего замка в провинции, когда ее явилась арестовывать вооруженная стража.

10 мая 1794 года была казнена Мадам Элизабет. 26 июля 1794 года под нож гильотины легла бывшая статс-дама Марии-Антуанетты Женевьев д’Оссен. Королева имела неосторожность послать ей письмо в ночь побега в Варенн. Теперь ее обвинили в недоносительстве и, следовательно, в соучастии в заговоре королевы. 22 июля 1794 года на эшафот взошел бывший председатель Законодательного собрания и командующий Рейнской армии Александр де Богарне, первый муж будущей супруги Наполеона Жозефины. Сама Жозефина томилась в тюрьме Ле-Карм, со дня на день ожидая отправления на казнь. Ее спас лишь переворот 9 термидора. Но не все успели дожить до него, даже если послужили на пользу Революции. Робеспьер расправился со всеми противниками в Конвенте, затем был гильотинирован сам вместе со своими сообщниками. 7 мая 1795 года на эшафот поднялся общественный обвинитель Фукье-Тенвиль во главе 15 членов Революционного трибунала.

Арман де Лозен, в прошлом один из фаворитов Марии-Антуанетты, принял активное участие в военной защите революционной Франции, ибо считал патриотизм своим священным долгом. Он служил в чине генерала в Северной армии, затем в Рейнской, далее в Итальянской. В мае 1793 года его назначили в Западную армию, которая должна была подавить восстание в Вандее. Перспектива воевать против французского народа вызвала у него отвращение, и генерал подал в отставку.

Это вызвало подозрение у Комитета общественной безопасности, и, когда герцог вернулся в Париж, его немедленно арестовали, обвинив в предательстве. Революционный трибунал признал его виновным в измене и приговорил к смертной казни. Де Лозен проявил полное равнодушие к своей участи, заказал себе устрицы, две бутылки шампанского и распил их вместе со своим тюремщиком. 31 декабря 1793 года его гильотинировали на площади Революции. Его жену Амели заключили в тюрьму единственно по причине того, что она была его супругой, и казнили в июне следующего года как «соучастницу предательской деятельности мужа».

Судьба детей Марии-Антуанетты оказалась незавидной. В январе 1794 года чета Симон была уволена от должности воспитателей малолетнего Луи-Шарля (сапожник был казнен после Термидорианского переворота). Самого мальчика заключили в одно из помещений бывших комнат казненного короля, плохо освещенное, сырое, неотапливаемое. С ним никто не общался, только охранник передавал ему еду через окошко в двери. После полугода такого содержания в ужасающей грязи его здоровье было радикально подорвано туберкулезом и сопутствующей чесоткой. Когда после переворота 9 термидора по приказу самого влиятельного члена Директории Барраса мальчику обеспечили человеческие условия и уход, было слишком поздно. 8 июня 1795 года Людовик ХVII скончался. Хотя факт смерти и последующее вскрытие были оформлены надлежащими документами, а доктор Филипп-Жан Пеллетан тайком извлек и сохранил сердце Луи-Шарля, смерть наследника престола, как водится, тут же породила множество легенд. Все они сводились к одному: во времена Террора монархистам удалось выкрасть мальчика, подменив его сыном какого-то простолюдина.

Далее шло до полудюжины вариантов, различавшихся направлениями, в которых Луи-Шарля вывезли из Франции. Наиболее популярные: его отправили либо в Шотландию, либо Соединенные Штаты, где воспитали в протестантской вере, после чего он оказался непригоден для восхождения на трон в католической Франции. Подобный жизненный путь ему будто бы уготовили дядюшки — граф Прованский, мечтавший о короне, а также граф д’Артуа, отец двух сыновей, потенциальных наследников. Историки, сторонники этой легенды, приводят пример некоего старика очень благородного вида, получавшего во времена Реставрации хорошее содержание от Бурбонов, имевшего доступ ко двору и затем похороненного за счет династии. В свое время эта легенда дала повод для появления десятков дофинов-самозванцев; один из таких случаев весьма занимательным образом описан в книге Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна».

Сохранившееся сердце дофина (хотя нет уверенности в том, принадлежит ли оно именно ему или его старшему брату[76]) было подвергнуто в 2000 году анализу ДНК, по результату установлено его родство с Марией-Антуанеттой. Но это не поставило окончательную точку в истории жизни Луи-Шарля, и споры между историками о его истинной судьбе до сих пор продолжаются.

Единственным ребенком королевской четы, пережившим Террор, оказалась старшая дочь Мари Терез Шарлотта, Мадам Руаяль. Отношения с матерью у нее были сложными. Любовь к детям вскипала у Марии-Антуанетты лишь время от времени, ибо она была не в силах отказаться от общества фаворитов и празднеств. Королева иногда неделями не появлялась в детских покоях.

— Нет, я не люблю ее, потому что она стесняет меня и не обращает на меня внимания, — заявила шестилетняя принцесса. — Когда она ведет меня к своим тетушкам, то быстро идет впереди и даже не смотрит, следую ли я за ней. А папа всегда ведет меня за руку.

Девочка проявляла явную привязанность к отцу и столь же явную нелюбовь к матери. В частности, когда та довольно сильно травмировалась, упав с лошади, Мари-Терез не выказала ни малейшего сожаления и даже радовалась, что мать какое-то время не сможет запрещать ей вести себя так, как ей хочется.

Тем не менее, Мария-Антуанетта хотела счастья дочери. Она сумела сделать некоторые выводы из своего чисто политического брака в слишком раннем возрасте, хотя решила будущее дочери весьма авторитарно. Когда девочке исполнилось 8 лет, Мария-Каролина, королева Неаполя и обеих Сицилий, попросила ее руки для своего старшего сына, наследника трона. Мария-Антуанетта без малейших колебаний отказала любимой сестре. Она планировала брак дочери с сыном графа д’Артуа, герцогом Ангулемским. По воспоминаниям ее старшей камер-фрау мадам Кампан, «она считала, что мадам Руаяль, став герцогиней Ангулемской, не может потерять свой ранг дочери короля, и такое положение будет предпочтительно положению королевы другой страны, ибо нет в Европе ничего, сравнимого с двором Франции. Надобно не причинять французской принцессе самых жестоких сожалений, если ее выдадут замуж за чужеземного принца, вынудить ее покинуть Версальский дворец в семь лет, отослать ее в сем возрасте ко двору, где она должна проживать; в двенадцать лет это было бы слишком поздно, поскольку воспоминания и сравнения погубят счастье всей ее жизни». В этих словах мы видим не только восхищение и приверженность Марии-Антуанетты французскому двору, но и отголоски тех переживаний, которые она перенесла, будучи оторванной так рано от привычной жизни в Вене.

Но версальская жизнь оказалось в далеком прошлом, когда после всех вышеописанных перипетий дочь разлучили сначала с матерью, а затем и с теткой, Мадам Элизабет. Она ничего не знала об их судьбе, ее держали натуральным образом за семью замками: чтобы попасть в ее камеру, надо было пройти через семь тюремных дверей. Две единственные книги были зачитаны до дыр. Ее окружала сплошная стена молчания. С падением режима Террора условия ее заключения несколько смягчились, ей дали компаньонку, мадам де Шантренн, которая и сообщила ей о страшной судьбе ее близких, ибо вскоре умер и брат. 16-летняя девушка рыдала часами, оплакивая свою незавидную участь.

После смерти Луи-Шарля девушка превратилась в символ жертвы революционного разгула. Ее называли не иначе как «сирота Тампля». Монархисты считали, что, оказавшись за границей, она может предъявить права на корону Франции, ибо Конвент отменил салическое право. Но Конвент мало интересовали эти наследственные дрязги королевской семьи, и принцессу в декабре 1795 года обменяли на нескольких политических пленников, комиссаров Конвента, которых сдал Австрии изменивший республике генерал Дюмурье.

В январе 1796 года она прибыла в Вену, где ее встретили без особого восторга, она же вечно тосковала по Франции. По исполнении совершеннолетия она отправилась в Митаву[77], где на содержании российского императора Павла I находился двор короля в изгнании графа Прованского, теперь Людовика ХVIII. Он потребовал, чтобы принцесса вышла замуж за своего двоюродного брата, сына графа д’Артуа, герцога Ангулемского. Мари-Терез подчинилась воле дяди, хотя брак оказался и неудачным, и бездетным.

После скитаний по Европе после падения Наполеона герцогиня Ангулемская возвратилась во Францию. Она до конца своей жизни сохранила лютую ненависть к сторонникам Революции и по возможности всячески мстила им, недаром Наполеон назвал ее «единственной женщиной в семье Бурбонов». В 1830 году она пробыла 20 минут королевой Франции: в результате Июльской революции сначала подписал отречение от престола ее свекор, король Карл Х, а затем ее муж. Низложенной чете вновь пришлось эмигрировать, в результате перемещений по Европе Мари Терез Шарлотта закончила свой жизненный путь, заболев воспалением легких в 1831 году, и была похоронена на территории современной Словении — тогда это были владения ее австрийских родственников.

Последняя, самая длинная глава

А что же делал фон Ферзен, пока Мария-Антуанетта томилась в Консьержери, неуклонно приближаясь к трагическому завершению своей недолгой жизни? Ему было всего 38 лет, он был в полном расцвете сил, но судьба уготовила ему еще семнадцать лет жизни, наполненной терзаниями и мучительным раскаянием, самообвинениями в том, что он недостаточно боролся за жизнь беззаветно любившей его женщины и повелительницы.

«Ее образ, ее страдания, ее смерть и мое чувство к ней — это все, что мне осталось…, ничто иное меня более не волнует. О Господи! Почему такая утрата? Как же я корю себя за свои заблуждения относительно нее, теперь я знаю, как сильно я ее любил!»

В октябре 1793 года фон Ферзен вместе с четой Кроуфорд находился в Брюсселе и жил практически за их счет, ибо отец денег не давал, а жалованье полковника было потеряно. Все они понимали, что дни королевы сочтены. Положение дел не устраивало ни его, ни Элеонору, которая страдала от бродячей жизни (Кроуфорд, будучи агентом английского правительства, часто уезжал в Лондон). Вот его запись в дневнике от 13 октября 1793 года.

«Элеонора говорила со мной о ее положении; оно крайне раздражает ее; она сказала мне о твердой решимости покончить с сей жизнью, каковая невыносима для нее. Она уверила меня, что поедет со мной, но что не может ехать в Швецию, климат каковой слишком холоден, и что не сможет ни с чем покончить, пока я не приму решения».

Элеонора, всегда готовая любить его с итальянской страстью, сочувствовавшая всем его попыткам освободить королевскую семью, явно затмила Марию-Антуанетту, превратившуюся в символическую бесплотную жертву, которую необходимо спасти. В письме к сестре фон Ферзен перечислял все добродетели Марии-Антуанетты и заботы, которыми она окружала его, и которыми он в свое время, похоже, пренебрегал:

«Элеонора не заменит в моем сердце сию мягкость, сию нежность, сию доброту, сии заботы, сие любящее, чувствительное и деликатное сердце. У другой нет ничего сего. Однако я люблю ее; я считаю ее моим единственным утешением, без какового я бы был очень несчастен».

Он уже один раз пережил известие о смерти королевы: после казни Людовика ХVI прошел слух, что убита вся семья. Тогда он написал сестре Софи:

«Итак, я потерял все на свете, мне остались только ты и Таубе. Ах, не покидай меня, та, которая составляла мое счастье, та, для которой я жил, да, моя нежная Софи, потому что я никогда не прекращал любить ее, нет, я не мог перестать ни на одно мгновение, и пожертвовал бы ей целиком все, и я хорошо ощущаю в сей момент, что той, которую я так любил, за которую я отдал бы тысячи жизней, более не существует […] Все кончено для меня, мой дорогой друг, ах, почему я не умер подле нее и за нее и за них 20 июня, я был бы более счастлив, нежели влачить мое горестное существование в вечных сожалениях, в сожалениях, которые закончатся только с моей жизнью, ибо ее обожаемый образ не сотрется из моей памяти».

Он также указывал, что вынужден держать себя в руках в обществе, что дается ему нелегко; облегчение доставляет то, что его горе разделяют Кроуфорды, что он часто плачет вместе с Элеонорой, которая «чрезвычайно привязана к ним, она многим пожертвовала для них, она сама подвергалась опасности, сие есть то, что заставляет меня любить ее».

Фон Ферзен настолько свыкся с этой неизбежной потерей, что, когда через три дня после казни Марии-Антуанетты эта новость достигла его, он записал в дневнике: «ничего не почувствовал», потому что был совершенно сокрушен. Уже позже была сделана следующая запись:

«Я могу думать только о своей утрате, было ужасно не иметь никаких успокоительных подробностей. Приводит в ужас то, что она была одинока, без утешения в свои последние моменты, ей было не с ком поговорить, передать свою последнюю волю. Чудовища из преисподней! Нет, без мести мое сердце никогда не будет удовлетворено».

При этом фон Ферзен всячески поносил французов, называя их не иначе как «злодеями», «безумными», «бешеными», «людоедами», управляющими «сей прогнившей нацией без нравов, без энергии, созданной для рабства и каковой можно управлять лишь железным скипетром…».

Впоследствии он писал:

«… боль вместо того, чтобы ослабеть, усиливается по мере того, как уменьшаются потрясение и изумление».

Рухнула также вся карьера фон Ферзена, который рассчитывал после поражения якобинской Революции либо стать послом Швеции во Франции, либо привилегированным советником при Марии-Антуанетте. Это вылилось в горькую фразу:

«За 18 месяцев я потерял трех монархов, моих защитников, моих благодетелей и моих друзей».

Печальным признанием звучат его слова:

«Иногда я проклинаю тот момент, когда выехал из Швеции, когда я познал нечто другое, нежели наши скалы и сосны, правда, тогда я не испытал бы столько радостей, но я очень дорого оплатил их на сей момент, и я бы избежал страданий…».

Его мир, мир монархиста до мозга костей, рухнул. Он чувствовал себя в нем как рыба в воде, но теперь там не было места для него. К тому же его материальное положение было весьма тяжелым, хотя фон Ферзен привык жить в любых обстоятельствах. Тогда же он начал собирать реликвии, связанные с этим периодом его жизни, в частности, был очень тронут, когда друзья прислали ему из Швейцарии два «очень схожих» портрета Марии-Антуанетты.

24 апреля 1794 года в Швеции скончался его отец, и фон Ферзен стал обладателем огромного состояния. Но прежде чем возвратиться на родину, он вновь попытался добиться от австрийской стороны возмещения расходов всем участникам подготовки побега королевской семьи в Варенн. Его переговоры с де Мерси-Аржанто по поводу письма, который подписала королевская чета перед побегом, не прекращались:

«Мы просим графа де Мерси передать графу фон Ферзену все деньги, имеющиеся у нас, почти полтора миллиона ливров, и просим графа фон Ферзена принять их как горячее свидетельство нашей признательности и возмещения всего того, что он потерял».

Граф де Мерси передал деньги и имущество эрцгерцогине Марии-Кристине, сестре Марии-Антуанетте, наместнице в Австрийских Нидерландах, та, в свою очередь, отправила их племяннику, императору Францу II. Фон Ферзену предстояло долгие годы бороться за эти деньги не для себя, но для мадам Штегельман и Корф, которые в весьма стесненных обстоятельствах проживали в эмиграции в Бремене, а также для Элеоноры Салливан. Перед отъездом в Швецию фон Ферзен передал Элеоноре все свои серебряные столовые приборы и посуду, купленные им у епископа Памье и хранившиеся в Лондоне. Помимо этого Аксель нотариально оформил для нее пожизненную ренту в 24 тысячи ливров в год, выставив в качестве обеспечения свое имущество.

Он возвратился в Швецию, где каждый год поминал дорогих ему особ 21 января (день казни Людовика ХVI), 29 марта (день смерти Густава III), 20 июня (побег в Варенн) и 16 октября (казнь Марии-Антуанетты).

«Сей день был памятным и ужасным для меня, тот день, когда я потерял особу, любившую меня больше всего на свете и действительно любившую меня. […] я ощущаю, что все мои чувства к Элеоноре не могут заставить меня забыть то, что я потерял».

После шести лет отсутствия в Швеции фон Ферзен чувствовал себя там чужим.

«Мне трудно заставить себя приноровиться к нашим манерам и нашей незначительности, попутешествовавшие шведы не должны оставаться слишком долго за пределами страны, сие есть несчастье для них».

Постепенно он приобрел вкус к управлению своими поместьями и даже стал сожалеть о том, что слишком много путешествовал. Его сестра Софи овдовела и соединилась со своим любовником бароном Таубе, но фон Ферзен по-прежнему отрицал супружескую жизнь, считая ее чем-то вроде тюремного заключения. Когда он наконец появился при дворе, то стал там своеобразным центром внимания, особенно среди женщин.

«Помимо того, что немногие мне нравились по сравнению с Элеонорой и были чрезмерно полными, я испытывал нечто вроде гордости, что не ухаживал ни за одной. Я испытывал слишком большую печать для сего».

Говорили, что после гибели Марии-Антуанетты улыбка более не появлялась на его лице. За ним вновь установилась репутация высокомерного и холодного человека. К тому были основания, поскольку в 1795 году Швеция признала Французскую республику; он же до самой смерти ненавидел Сталя, бывшего посла в Париже, который проникся республиканскими идеями.

Когда состоялся обмен Мадам Руаяль на плененных комиссаров Конвента, фон Ферзен выехал в Вену, дабы попытаться выбить у австрияков деньги покойной королевской четы не для себя, а для потратившихся участников Вареннского заговора. Его мучили дурные предчувствия:

«Я хотел бы преуспеть в моих хлопотах, но мне претит роль просителя».

Он пробыл в Вене до июня, но не добился и тени успеха. Император Франц сослался на то, что деньги принадлежат Мадам Руаяль, временным опекуном которой он является, но та сможет распоряжаться ими лишь по достижении ею возраста 18 лет. Далее принцесса перейдет под опеку графа Прованского, теперь Людовика ХVIII. Фон Ферзен попытался встретиться с ней, но к «сироте Тампля» практически никого не допускали. Вена кишела французскими эмигрантами из среды высшей придворной знати, которых она считала виновными в смерти родителей. Фон Ферзену удалось увидеть ее лишь издалека, когда она выходила из церкви после окончания службы в сопровождении своей фрейлины.

«… она высокая, хорошо сложена, но напоминает более мадам Элизабет, нежели королеву, блондинка, с красивыми ножками, но походка плохая…, в ней присутствуют грация и благородство».

Хождение по высоким кабинетам в Вене принесло лишь смутное обещание заплатить мадам Корф и Штегельман, когда Мари-Терез достигнет совершеннолетия, а пока обитатели Шёнбрунна отделались тысячей дукатов.

«Поведение Мадам Руаяль меня шокировало и оскорбило», — записал фон Ферзен в своем дневнике перед отъездом из Вены. Он уехал к Кроуфордам во Франкфурт, где Элеонора по-прежнему блистала в обществе и не проявляла никакого желания связать свою жизнь с ним. Это заставило его отказаться от «плана счастья, который он составил себе» и написать сестре:

«Я чрезвычайно боюсь, что никогда не буду счастлив и должен отказаться от мысли о счастье».

Вновь на королевской службе

Тем временем на родине фон Ферзена произошли большие изменения. Достиг совершеннолетия сын покойного короля; он был провозглашен королем Густавом-Адольфом IV. Юноша был полной противоположностью своему отцу: молчаливый, холодный, упрямый, избравший себе в качестве идеала дурной памяти короля Карла ХII, никогда не уступавшего ни в чем. Помимо этого он был непримиримым лютеранином, и именно на этой почве расстроился его брак с прелестной великой княжной Александрой Павловной, внучкой императрицы Екатерины II. Юноша расторг уже твердо достигнутую договоренность, отказавшись предоставить Александре право исповедовать православную веру — непременное условие для всех российских великих княжон, выходивших замуж за границу.

Некоторые современники видели именно в этом событии одну из причин апоплексического удара, вскоре поразившего императрицу. Во время пребывания в Санкт-Петербурге молодой человек общался с женой Александра I Елизаветой Алексеевной, урожденной принцессой Баденской. Та решила сосватать ему свою младшую сестру Фредерику, что ей удалось сделать без особого труда, ибо Густав буквально влюбился в портрет девушки и вбил себе в голову, что непременно должен жениться на ней.

Взойдя на трон 1 ноября 1796 года, молодой король быстро отделался от опеки регента и призвал к служению сторонников своего отца, среди которых был и фон Ферзен. В качестве опытного дипломата он провел необходимые тайные переговоры для бракосочетания молодого короля в следующем году. Далее ему пришлось представлять Швецию на Раштаттском конгрессе, где Французская республика, упоенная своими победами в Италии над австрийцами, наметила урегулирование территориальных вопросов по немецким княжествам на левом берегу Рейна, оккупированным французской армией, и возмещение нанесенным им потерь. В ноябре 1797 года Ферзен в ранге полномочного посла, обеспечив шведское представительство соответствующей помпой, отправился в Раштат, городок в маркграфстве Баденском. Его появление там произвело неожиданный фурор. Для начала шум подняла французская пресса, возмущенная тем, что Швецию представляет человек, тесно связанный со старым режимом и занесенный в список эмигрантов.

Далее последовал прием у генерала Бонапарта, которого еще не очень хорошо знали, но уже основательно побаивались после успехов французского оружия в блестящей Итальянской кампании. Эта особа, болезненного вида, лишенная представительности, «с тоном и манерами выскочки, без благородства и достоинства», обставила аудиенцию таким образом, что она превратилась в настоящее оскорбление. Генерал заявил, что Французская республика не может принимать шведского представителя со столь отталкивающей репутацией, имеет полное право отказать ему. Для Ферзена, дипломата старой школы с ее изысканной учтивостью, подобное обращение стало настоящим потрясением.

На другой же день генерал отправил меморандум министру Талейрану, в котором настоятельно требовал: никаких представителей Швеции с репутацией, «отталкивающей для всякого французского гражданина… Нет, сударь, Французская республика не потерпит, чтобы люди, которые слишком известны их связями со старым французским двором, возможно, занесенные в список эмигрантов, вызывающе держали себя по отношению к посланникам первой нации на земле». На этом возмущение Бонапарта не прекратилось, и на другой день он высказал свое негодование министру маркграфства Баденского, барону фон Эдельсхайму, по поводу того, что Швеция прислала человека, который «спал с королевой». Это неприятно поразило Ферзена, привыкшего к соблюдению приличий. К счастью, король отозвал его с конгресса для ведения дел по своему предстоящему бракосочетанию.

Выполнив все свои задачи, Ферзен отправился в Германию, где вновь встретился с Кроуфордами. Элеонора по-прежнему не желала соединить свою жизнь с фон Ферзеном. В 1797 году эпизод, достойный комедии положений, столь любимой французами, навсегда оборвал эту связь. И. М. Симолин, бывший русский посол в Париже, по ошибке передал письмо Элеоноры, предназначенное Ферзену, Кроуфорду. У того наконец-то открылись глаза на эту долголетнюю измену его спутницы, и он смертельно обиделся на соперника. Отомстить Кроуфорд смог обычным способом, выставив в мемуарах на первый план свою роль в защите королевской четы и сведя к нулю все усилия фон Ферзена.

Кроуфорды возвратились в Париж, где Квентин восстановил часть своих коллекций, заработал солидную репутацию изданием трудов по Индии и организовал в своем особняке настоящее гнездо шпионажа в пользу Англии. При Империи Кроуфорды смогли сблизиться с императрицей Жозефиной. В марте 1802 года Квентин женился на Элеоноре, причем не только в мэрии Парижа, но и дважды обвенчался с ней, как по англиканскому, так и по католическому обряду. Вследствие этого все последующие попытки родственников Кроуфорда лишить вдову наследства после смерти мужа в 1817 году оказались безуспешными. Элеонора царила в салоне, который при всех режимах был очень популярен (с 1804 по 1807 год он располагался во дврце Матиньон, ныне резиденции премьер-министра Франции). Именно там Талейран при получении известия о смерти Наполеона в 1821 году в ссылке на острове Св. Елены, на возглас Элеоноры:

— Какое событие! — произнес:

— Нет, это больше уже не событие, а всего-навсего новость!

При Людовике ХVIII, который проявлял особое благоволение к Элеоноре, она получила возмещение в сумме 1700 000 ливров и до самой смерти продолжала ослеплять всех на балах сиянием роскошных драгоценностей.

Таким образом, фон Ферзен оказался свободен от этой привязанности. Вскоре скончался любовник его сестры Софи, барон фон Таубе, завещав старому другу часть своего состояния. В 1800 году ушла в мир иной мать фон Ферзена, и Софи получила в наследство красивый замок, где она часто проживала вместе с братом. Они также путешествовали вдвоем, причем навестили сестер Марии-Антуанетты, эрцгерцогиню Марию-Элизабет, аббатиссу капитула Благородных дам в Инсбруке и Марию-Амелию, герцогиню Пармскую (Парма тогда была суверенным герцогством).

По возвращении в Швецию фон Ферзен был назначен ректором местного старейшего и одного из самых уважаемых университетов Европы в Упсале. Обычно этот пост занимали либо архиепископы, либо члены королевской семьи. Поскольку студенты всегда были наиболее прогрессивной прослойкой, не скрывавшей своего противостояния самодержавной власти, университет превратился в рассадник подрывного мышления, и Густав-Адольф подал в отставку с этой почетной должности, назначив на нее фон Ферзена. Тот железной рукой навел порядок и сильно укрепил материальную базу учебного заведения. Ее биологическая база, основанная знаменитым ученым Линнеем, при фон Ферзене сильно обогатилась, пополнился фонд старинных рукописей; он также отдал туда свои коллекции минералов и кабинет медалей сенатора Ферзена.

Ферзен играл одну из центральных ролей в своем роскошном одеянии члена ордена Серафимов на короновании Густава-Адольфа и был пожалован званием Великого маршала королевства. Впрочем, его обязанности были совершенно необременительны, и к этому времени относятся его непродолжительные связи с женщинами, с княгиней Екатериной Николаевной Меншиковой, одной или двумя немецкими принцессами и Эмилией фон Геер из семьи старинных друзей, которая в конце концов вышла замуж за его племянника Карла, сына Софи.

Екатерина Николавена Меншикова, урожденная княжна Голицына (1764–1832), была личностью весьма неординарной. В восемнадцать лет ее выдали замуж за Сергея Александровича Меншикова (1746–1815), внука знаменитого светлейшего князя, фаворита императора Петра I. По воспоминаниям современников, она считалась одной из самых красивых женщин России; по-видимому, отлично это осознавала и вела совершенно свободный образ жизни. Уже упоминавшийся нами выше фаворит Густава III, граф фон Армфельт, часто исполнял дипломатические поручения своего короля в Санкт-Петербурге и имел довольно продолжительную связь с обольстительной княгиней. Во всяком случае, современники считали ее сына Александра Сергеевича (1787–1863), бесталанного командующего времен Крымской войны, биологическим отпрыском шведа. После смерти короля Густава III фон Армфельт согласно его завещанию был назначен воспитателем его сына, Густава-Адольфа, и членом Тайного совета, которому надлежало руководить действиями регента, младшего брата короля Карла. Карл терпеть не мог ни политику своего покойного брата, ни его фаворитов, и быстрехонько избавился от Армфельта, отправив его послом в королевство Неаполя и обеих Сицилий.

В Неаполе Армфельт быстро состряпал заговор, вступив в тайные сношения с Екатериной II на предмет военной интервенции и государственного переворота в пророссийских интересах. Но шпионы регента не дремали, об этой подрывной деятельности посла было донесено куда надо, и в Неаполь отправили шведский военный корабль с целью захвата изменника. Не без содействия Екатерины Николаевны фон Армфельт едва унес ноги и сбежал в Россию, где впоследствии, уже после низложения Густава-Адольфа IV, сделал прекрасную карьеру и даже обрел большое влияние на императора Александра I. Екатерина Николаевна перенесла свое внимание на Ивана Кирилловича Разумовского (1761–1802), младшего сына графа Кирилла Разумовского, вельможи и фаворита императрицы Елизаветы. Иван Кириллович был отважным офицером, но совершенно отъявленным мотом и гулякой. Его связь с княгиней Меншиковой была довольно продолжительной, пока он не скончался в 1802 году у нее на руках в Риме от жестокой чахотки. Так что какой-то непродолжительный роман фон Ферзена с этой темпераментной женщиной — вещь совершенно понятная.

Тем временем непопулярность короля Густава-Адольфа IV росла. Он окончательно разорвал отношения с Францией и запретил шведам выезжать туда, вбив себе в голову, что Наполеон есть Антихрист, зверь апокалипсиса, которого надлежит уничтожить. Тем временем Наполеон разбил прусские и русские войска, заставив этих суверенов заключить Тильзитский мир. Упрямый Густав-Адольф следовал формуле Карла ХII ни уступать ни на дюйм и в результате потерял Шведскую Померанию, затем шведскую Финляндию, проиграв войну с Россией. Все это привело к его низложению и изгнанию из Швеции в континентальную Европу, где он скончался, забытый всеми, в 1837 году.

Королем под именем Карла ХIII был провозглашен герцог Сёдерманландский, но у него не было детей. Наследником был назначен принц Кристиан-Август фон Аустенбург из Ольденбургской династии, долго правившей Данией. Нельзя сказать, что эта кандидатура представлялась самой удачной: принцу, закоренелому холостяку, было уже под пятьдесят, так что на продолжение династии особенно надеяться не стоило. Аксель и Софи фон Ферзен, обладавшие огромным влиянием среди знати, поддерживали идею усыновления Карлом ХIII отпрыска изгнанного Густава-Адольфа IV. Однако этот замысел был уничтожен в зародыше, ибо на свет Божий немедленно вытащили историю с предполагаемым зачатием самого Густава-Адольфа бароном фон Мунком, что давало повод усомниться в законности его происхождения. После довольно длительного и бурного кипения страстей принц Кристиан-Август в январе 1810 года был усыновлен королем Карлом ХIII.

В ходе ознакомления со своими будущими владениями принц решил совершить поездку по южным провинциям Швеции с целью инспекции расположенных там гарнизонов. К нему приставили фон Ферзена. Во время смотра кавалерийского полка в Скании 28 мая 1810 года Кристиан-Август внезапно упал с лошади и моментально скончался от инсульта. Как и всякая внезапная смерть, эта скоропостижная кончина возбудила самые дикие толки и предположения. Вот что писал посланник Дании в Стокгольме:

«Стокгольмская чернь уверовала в отравление. Указывают на графиню Пипер[78]. Ненависть против России и высшей знати дошла до крайности. Событие слишком злополучное и чрезвычайное, чтобы его сочли естественным».

Невзирая на официальное заключение врачей, народ счел брата и сестру фон Ферзен заговорщиками, сгубившими наследного принца. Они давно вызывали зависть своим богатством, красотой, влиянием, патрицианским поведением. Столицу захлестнула волна памфлетов, призывавших к отмщению. Ни фон Ферзен, ни его сестра не обратили внимания на эти угрозы. Родные умоляли его не принимать участия в похоронах принца, но он отказался уступить их просьбам.

Это случилось 20 июня 1810 года, в день 19-й годовщины побега четы французских королей в Варенн. Какие воспоминания и чувства владели умом Ферзена в этот день, столь трагически оборвавший его жизнь? Во всяком случае, никакого следа переживаний не выказывало бесстрастное лицо Великого маршала, облаченного в парадное одеяние, восседавшего в роскошной карете с золотой короной, запряженной шестью белыми лошадьми. Он возглавлял похоронный кортеж, направлявшийся в Стокгольм. За ним восемь черных скакунов тащили катафалк с гробом, покрытым национальным стягом, далее следовал гвардейский эскорт, оркестр играл похоронные марши, вовсю звонили церковные колокола.

Невзирая на военные патрули, расставленные по пути следования, у южного въезда в город карету забросали камнями, которые ранили кучера, разбили окна кареты, и один поразил голову фон Ферзена. На одной из главных улиц, где собралось еще больше народа, под дикие вопли толпы карету окружили, лошадей выпрягли, и фон Ферзен попытался укрыться в каком-то доме, где его избили и собирались выбросить из окна второго этажа. Положение на некоторое время спас генерал Силверспарре, который попытался вести переговоры с толпой. Он пообещал, что лично доставит пленника в тюрьму, и Великого маршала вывели из дома в одежде, превратившейся в клочья, без сорванных наград. Толпа тут же набросилась на него, а генерала оттеснили от несчастного. Полк, выстроенный для марша на Ратушной площади, подчеркнуто отказался вмешаться. С фон Ферзена сорвали остатки одежды и забили камнями, палками и зонтиками. Избиение продолжалось около двух часов. Когда, наконец, прибыло спасение из королевского замка, все было кончено. Некий человек передал офицеру золотые часы, пояснив, что шведы — не воры. Эти часы Мария-Антуанетта подарила своему возлюбленному в 1785 году, и он всегда носил их с собой.

По приказу короля мятеж был подавлен. Софи, предупрежденная о гибели брата, закопала в саду дворца фон Ферзенов бумаги брата и бежала из Стокгольма в одежде простолюдинки из провинции Далекарлия. Когда страсти улеглись, она вернулась в столицу и потребовала учредить расследование, дабы была доказана ее невиновность. 5 ноября 1810 года Верховный суд признал факт естественной смерти наследного принца от апоплексии. 4 декабря тело фон Ферзена привезли в Стокгольм и удостоили его помпезной церемонии, полагавшейся всем членам ордена Серафимов, после чего похоронили в церкви его поместья рядом с родителями. В Европе это убийство вызвало большое возмущение, его расценили как заговор против сторонников низложенного короля Густава-Адольфа. Но правлению королей из выродившейся династии Ваза, которым столь верно служил род фон Ферзенов, пришел конец. Следующим наследным принцем был избран французский маршал Жан-Батист Бернадотт, князь Понтекорво, сын провинциального адвоката недворянского происхождения, женатый на дочке марсельского купца. Он проявил себя не только блестящим военачальником и дипломатом, но и мудрым правителем, заложившим основы благосостояния и нейтралитета Швеции. Династия Бернадоттов до сих пор правит в этом королевстве.

Возникновение легенды

Казнь Марии-Антуанетты не произвела особого впечатления на Европу. Все правящие монархи были заняты своими делами, и чем дальше уходило в прошлое это событие, тем меньше о нем говорили и вспоминали. Особенно отличились Габсбурги, ближайшая родня королевы, у которых совесть была особенно не чиста. Император Наполеон I Бонапарт, женившийся в 1810 году на дочери Франца II, эрцгерцогине Марии-Луизе[79], отметил: «В Австрийском доме соблюдалось непременное правило — хранить глубокое молчание о королеве Франции. При упоминании имени Марии-Антуанетты отводят глаза, и разговору дается другое направление, чтобы уйти от неуместной, неприятной темы. Это — неукоснительное правило всей семьи, ему следуют также послы Австрийского дома при иностранных дворах». Зато сам Наполеон, сын незначительного корсиканского дворянина, после вступления в брак с принцессой из династии Габсбургов называл короля Людовика ХVI не иначе, как «мой покойный дядюшка».

В 1815 году восстановленный на троне Франции король Людовик ХVIII озаботился тем, чтобы отыскать захоронение брата и невестки и предать их останки погребению должным образом в королевской усыпальнице Сен-Дени. Там воздвигли роскошный памятник чете мучеников, а в Консьержери, в комнате заключения Марии-Антуанетты, устроили Часовню искупления. Надо сказать, не все рассматривали тогда супругов как невинно погибших страдальцев, многие считали, что именно поведение королевы привело к революции, а ее отрицательное влияние на мужа — ко всем ужасным последующим событиям.

Но постепенно вокруг Марии-Антуанетты возникла легенда, очень мало соответствовавшая ее истинному облику. Ее представляли либо как верную добродетельную спутницу и опору слабого короля, прекрасную мать, либо как человека нового времени, последовательницу Жан-Жака Руссо с его близостью к природе, презрением социальных условностей, стремлением жить по законам сердца. Естественно, история романа с фон Ферзеном, вследствие его крайней непопулярности в Швеции, окончательно потерявшей статус великой державы, была благополучно предана забвению.

Во второй половине ХIХ века произошла сенсация: в провинциальном шведском замке внучатый племянник фон Ферзена, барон Р. М. фон Клинковстрём, обнаружил переписку между своим предком и Марией-Антуанеттой. Правда, когда она попала в руки исследователям, их ожидало горькое разочарование: основная часть переписки явно была уничтожена, а в сохранившихся письмах часть текста была вульгарным образом просто-напросто вымарана. Оставшиеся строки свидетельствовали о самом невинном характере отношений между этими двумя особами, что вполне соответствовало непорочному образу королевы-мученицы. Таким образом, эта переписка подавалась как лишнее свидетельство романтического обожания благородным рыцарем прекрасной дамы, с тщательным соблюдением непреодолимой дистанции между ними.

Но у историков все-таки возникли сомнения, породившие оживленную дискуссию: был ли фон Ферзен любовником королевы в истинном смысле этого слова или нет? Прогресс науки помог воскресить строки, вымаранные родственником фон Ферзена. Чернила, затушевавшие в конце ХIХ века строки, написанные в последней четверти ХVIII столетия, имели уже иной химический состав. Хитроумные приборы наших дней на основе этой разницы сумели прочитать скрытые слова, исполненные самой настоящей любви. Во французском «Центре исследования и хранения» были расшифрованы 15 писем. Последние сомнения в страстной влюбленности Марии-Антуанетты в шведского аристократа и существовании весьма прочной связи между ними исчезли. Теперь две комнатки над покоями Марии-Антуанетты в Версале безо всякого стеснения называют «комнатами Ферзена».

После падения табу с ее любовной связи с фон Ферзеном Мария-Антуанетта превратилась в героиню душераздирающего романа. Действительно ли она внесла решающий вклад в неожиданный для многих взрыв жестокой смуты? Конечно же, нет, но ее легкомысленное поведение стало отнюдь не малой лептой в приближении революции. Она была плохой королевой и в глазах придворной знати, правила которой не желала соблюдать, и народа, об истинной жизни которого она ничего не знала и знать не желала. Мария-Антуанетта твердо усвоила догму о божественном происхождении королевской власти, не подлежащую оспорению смертными, и использовала эту власть, чтобы жить единственно в соответствии со своими желаниями. По мере того как жизнь начала наносить ей беспощадные удары, она попыталась противодействовать им, выказав незаурядную хитрость и ловкость. Но было уже поздно. Безусловно, она достойно встретила свой конец, в полном соответствии с канонами особ, наделенных божественной властью, — а что ей еще оставалось делать, утратив престол?

«Я всем вам приношу несчастье», — писала она в 1789 году своей фаворитке Габриэль де Полиньяк. Конечно, не одна Мария-Антуанетта привела Францию к Великой революции, но отпечаток своей в общем-то незначительной личности на ее истории оставить сумела.

Библиография

Benzoni, Juliette, «Dans le lits des reines», Plon, Paris, 1988.

Bertière, Simone, «Marie-Antoinette l’insoumise», Éditions de Fallois, Paris, 2002.

Bertière, Simone, «La Reine et la Favorite», Éditions de Fallois, Paris, 2000.

Breton, Guy, «Histoires d’amour de l’histoire de France», vol.I, Éditions Omnibus, 1991.

Bordonove, George, «Louis XV le Bien-aimé», Éditions Pygmalion,2013.

Castries, Duc de, «Madame du Barry», Librairie Hachette, Paris, 1967.

Decker de, Michel, «La princesse de Lambaille», Librairie Académique Perrin, Paris, 1970.

Doubek, Katja, «August der Starke», Rowolt Tachenbuch Verlag, Reinbeck bei Hamburg, 2007.

Goncourt de, Edmond et Jules, «La du Barry», Rivage poche, Petite Bibliotheque, Paris, 2018.

Herfort, Sophie, «Marie-Antoinette. Une vie secrète», City Éditions, Paris, 2021.

Jurewiwitz-Freischmidt, Sylvia, «Galantes Versailles», Piper München Zürich, 2008.

Lemonier, Marc, «Les petites histoires des courtisanes», Éditions Jourdan, Bruxelles — Paris, 2018.

Lever, Évelyne, «Marie-Antoinette, la dernière reine», Gallimard, “la Découverte”, 2000.

Levron, Jacques, «La vie quotidienne à la cour de Versailles aux XVII et XVIII siècles», Hachette, 1965.

Levron, Jacques, «Les courtisans», Éditions du Seuil, Paris, 1961.

«Marie-Antoinette. Les derniers secrets d’une reine», фильм, «Electron Libre Production», сценарий Évelyne Lever, режиссер Daniel Ablin, 2020.

Mayer, Charles-Joseph, «Vie de Marie-Antoinette, reine de France, femme de Louis XVI, roi de Français», 1793.

Nolhac, Pierre de, «La reine Marie-Antoinette», Boussod, Valadon et C Éditeurs, Paris, 1890.

Saint-Victor, Jacques de, «Madame du Barry», Perrin, Paris, 2013.

Seydel, Robert, «Die Seitensprüge der Habsburger», Piper München Zürich, 2008.

Solnon, Jean-François, «Les couples royaux dans l’histoire: le pouvoir à quatre mains», Perrin, Paris, 2018.

Stromberg, Kjell «Fersen, la reine et … Louis XVII», «Revue des Deux Mondes», janvier 1974.

Thomas, Chantal, «Les Adieux à la reine», Éditions du Seuil, Paris, 2006.

Valicourt, Emmanuel de, «Les favoris de la reine», Tallandier, Paris, 2019.

Wagener, Françoise, «L’enigme Fersen», Albin Michel, Paris, 2016.

Морозова Е. И. «Мария-Антуанетта», серия ЖЗЛ, «Молодая гвардия», Москва, 2014.

Фейхтвангер, Лион, «Лисы в винограднике», с/с, т. 11, «Художественная литература», Москва, 1968.

Фейхтвангер, Лион, «Мудрость чудака», с/с, т. 12, «Художественная литература», Москва, 1968.

Цвейг, Стефан, «Мария-Антуанетта», «Лениздат», Санкт-Петербург, 1993

Шоссинан-Ногаре, Ги, «Жёны и возлюбленные французских королей», «Алгоритм», Москва, 2016.

Примечания

1

Лотарингия в то время была независимым герцогством.

2

Мадам — титул дочери французского короля, поэтому в качестве такового пишется с большой буквы.

3

В Испании театр был объектом общенародной страсти и поклонения.

4

Морис Саксонский был побочным сыном короля Польши и курфюрста Саксонии Августа II Сильного от известной красавицы графини Авроры фон Кёнигсмарк (см. мою новеллу «Нерыцарский роман» в книге «Что губит королев») и отсюда приходился сводным братом отцу Марии-Иозефы Августу III.

5

Князь Георг-Адам фон Штаремберг (1754–1866) — австрийский вельможа и дипломат, доверенное лицо императрицы Марии-Терезии, посол Австрии в Париже в 1754–1766 гг., совместно с маркизой де Помпадур архитектор сближения между двумя государствами и замысла заключения брака между французским дофином и австрийской эрцгерцогиней.

6

Подробную историю жизни Жанны см. в моей книге «Графиня Дюбарри».

7

Он маскировал шов, соединяющий лиф платья с юбкой.

8

Карл VI, между прочим, был свояком царевича Алексея, сына императора Петра I, они были женаты на сестрах, дочерях герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Сбежав от отца, Алексей сначала укрылся в Вене.

9

В семье Марии-Терезии разговаривали на венском диалекте немецкого языка.

10

Захоронение самой Марии-Терезии в той же крипте выделяется изо всех: она покоится рядом с супругом в двойном саркофаге, украшенном помпезным памятником.

11

Маркиза, обожавшая камеи и геммы работы итальянских мастеров, покровительствовала становлению этого искусства во Франции.

12

Герцог Эрнст Железный Габсбург в 1412 году женился на польской принцессе Цимбургис Мазовецкой (1397–1429) из польской династии Пястов, у которой была характерная выпяченная нижняя губа. Эта характерная черта очень долго сохранялась у Габсбургов.

13

Подробности этикета Версаля см. в моей книге «Графиня Дюбарри».

14

У Мадам играли только в две игры, разрешенные церковью, исключавшие повышенные ставки и отсюда всякий азарт.

15

Привязанность к Мари Розе Жозефе Левассёр сохранилась у него до конца жизни, во время Революции он женился на ней, чтобы узаконить их ребенка.

16

См. главу «Дело о зельях и ворожбе» в моей книге «Король-Солнце Людовик ХIV и его прекрасные дамы».

17

Савойская династия правила в Сардинском королевстве, государстве со столицей в Турине, существовавшем в Италии в 1720–1861 гг. и граничившем с Францией. Именно на его базе в 1870 году было завершено объединение разрозненных государств на Апеннинском полуострове в Итальянское королевство. Савойская династия традиционно состояла в очень тесных родственных отношениях с Бурбонами. в частности, матерью Людовика ХV была принцесса Мария-Аделаида Савойская.

18

Причины секретности неизвестны, предполагается, что король не дал разрешения на этот вид развлечения внуков.

19

Жанна Кампан (1752–1822), старшая камер-фрау Марии-Антуанетты, была дочерью чиновника и получила хорошее образование, в частности, она преподавала королеве английский язык. После Террора открыла частный пансион для дочерей французской элиты. Оставила обширные мемуары о нравах версальского двора.

20

Людовик ХV предпочитал письменные прошения устной аудиенции.

21

Супруга короля Генриха IV Мария Медичи настояла на своей коронации. На следующий день на короля было совершено покушение, в результате которого он был убит. После этого коронация супруги короля была сочтена дурным предзнаменованием, и от нее отказались. Не последнюю роль в отказе от коронации Марии-Антуанетты было желание сэкономить на расходах.

22

Имеется в виду период, когда Анна Австрийская была именно супругой короля, питавшего большую склонность к фаворитам-мужчинам. Известно, что буквально на другой день после его кончины она проявила совершенно иные качества.

23

Против этой особы был решительно настроен Людовик ХVI. Когда некое третье лицо стало ходатайствовать за возвращение де Шуазёля, он решительно заявил: «Чтобы мне больше и не заикались об этом человеке!».

24

В мифологии Вулкан, бог огня и покровитель кузнечного дела (которым увлекался Людовик ХVI), некрасивый и хромой, получил от матери Юноны в жены богиню любви и красоты Венеру.

25

Веер в левой руке, полностью открытый, закрывающий лицо до глаз — «Хотела бы познакомиться с вами»; раскрытый веер в правой руке прикрывает грудь — «Вы слишком настойчивы»; закрытый веер держат в правой руке, опирая его на ладонь левой — решительный отказ; полуоткрытый веер, касающийся мочки правого уха — «Я вас люблю!» и т. д.

26

Оперная тема была тем более злободневна, что в сфере оперного театра шла отчаянная война между сторонниками композитора Х.В. Глюка, которому покровительствовала королева, и итальянца Никколо Пиччини (1728–1800), любимца широкой публики. Премьера оперы «Ифигения в Авлиде» пришлась на пору медового месяца любви к Марии-Антуанетте и стала ее триумфом. Когда хор запел «Позвольте нам прославить царицу нашу», зал разразился аплодисментами, и королева от полноты чувств прослезилась.

27

Графиня Прованская была ростом ниже королевы..

28

Ламбаль — небольшой городок в Бретани, историческая столица владений герцогов де Пентьевр.

29

Герцог Филипп Орлеанский (1674–1723) правил во время малолетства короля Людовика ХV и прославился свои исключительным распутством.

30

Принц был рыжим и имел глаза разного цвета, что придавало его лицу несколько странное выражение.

31

Земля под Лувесьен была куплена Людовиком ХIV еще в 1700 году, и на ней по его приказу был возведен особняк для инженера-бельгийца Арнольда Девиля, надзиравшего за установкой и работой акведука Марли, подававшего из Сены воду в резервуары Версаля. После отъезда бельгийца здание передавалось различным дворянам на усмотрение короля.

32

Одним из отпрысков этой четы стал знаменитый полководец, принц Евгений Савойский.

33

В то время рудиментарной гигиены полости рта хорошие зубы были редкостью.

34

Буквально: делатель (франц.)

35

Предполагается, что речь идет о принце Карле-Александре Лотарингском, брате мужа императрицы Марии-Терезии, Франца-Стефана.

36

Король Людовик ХIII,будучи столь же несведущим в интимной жизни, с целью просвещения присутствовал при первой брачной ночи своей сводной сестры, мадмуазель де Вандом, см. новеллу «Сердечные друзья короля» в моей книге «Любовь по-французски».

37

Долина Саблон использовалась в качестве полигона для военных парадов и муштры.

38

Bagatelle — безделушка (франц.).

39

Во времена расцвета Версаля, при Людовике ХIV, для придворного возможность проживать во дворце в любых условиях считалась величайшей честью и удачей. В ту пору там размещалось около 6 000 человек. Отсюда, как выразился один из мемуаристов, шла борьба не на жизнь, а на смерть «за каждую крысиную нору», и наряду с парадными помещениями для членов королевской семьи было множество маленьких комнат, так называемых «кабинетов». При Людовике ХV ситуация изменилась, и часть кабинетов пустовала.

40

Когда-то это была комната первого камердинера короля.

41

Виже-Лебрен взамен написала практически его копию, на которой крамольное платье-сорочку заменило обычное из серого шелка. Королеву также обвинили в том, что отказываясь от традиционных платьев в пользу индийского муслина, она разоряет отечественных ткачей. К тому же существовало поверье, что муслин может сохранять свою белизну лишь тогда, когда его будут стирать в Вест-Индии. Богатые дамы и кавалеры отправляли свои платья и рубашки для стирки на остров Сан-Доминго (ныне Гаити), можно представить себе, во что это обходилось.

42

Времяпрепровождение оказалось настолько приятным, что возвращение на супружеское ложе состоялось лишь после того, как Марии-Антуанетте донесли, что Людовику пытаются подсунуть любовницу. Она забеременела, но уже в июле у нее случился выкидыш. Долгожданный дофин Луи-Жозеф родился только в октябре 1781 года.

43

В настоящее время в особняке размещается музей скульптора Родена.

44

Корсика в то время принадлежала Генуэзской республике.

45

В Версале при дворе существовало вполне официально Ведомство увеселений короля.

46

Баронесса де Безанваль также не была лишена дипломатической сообразительности. Когда ее спросили, какова степень ее родства с королевой, она ответила: «У королев не бывает родственников!».

47

Потомок побочного сына короля Англии Иакова II.

48

Луиза, по прозвищу «Козочка», сыграла в жизни графа д’Артуа роль ангела-спасителя, она несколько укротила его распущенность и в определенной мере упорядочила его сумбурную жизнь. Когда она скончалась в 1804 году в изгнании в Лондоне от чахотки, граф был настолько потрясен, что более уже не заводил себе любовниц.

49

У королевской четы тогда была только одна дочь.

50

Игра слов: folie — 1) безумство, сумасбродство; 2) загородный дом (франц.).

51

Имелись в виду популярные тогда треуголки.

52

Герцог Сёдерманландский славился своим распутным поведением и имел множество связей, в том числе его метрессами были двоюродные сестры фон Ферзенов, Августа и Улла. Августа родила от герцога сына, графа Карла Лёвенхольма, который представлял королевство на Венском конгрессе. Известно, что у Акселя фон Ферзена была кратковременная связь с герцогиней Сёдермандландской, женщиной красивой, образованной и остроумной, но, когда он возвратился в Швецию после смерти Марии-Антуанетты и герцогиня пожелала возобновить эту связь, он отказался.

53

Герцогиня Брауншвейгская, сестра прусского короля Фридриха II и шведской королевы Луизы-Ульрики, приходилась теткой трем шведским принцам-братьям: Карлу, Фредерику-Адольфу и будущему королю Густаву III.

54

Немецкий полк на службе французского короля, по-немецки он назывался Цвайтбрюкенский, т. к. большинство солдат было из немецкого герцогства Цвайтбрюкенского (Zweitbruecken — два моста), по французски «Дюпон» (Deux-Ponts).

55

С Туринской оперой мог тогда соперничать только неаполитанский театр Сан-Карло, поскольку ни миланский театр «Ла Скала», ни венецианская «Ла Фениче» тогда еще не были построены.

56

Граф фон Кройц пробыл на своем посту семнадцать лет.

57

Цитера — одно из имен богини любви и красоты Афродиты.

58

Комус — древнеримский бог хорошей еды, веселых ночных праздников и возлияний, обычно изображался увенчанным розами и с факелом, символизирующим разгульную радость, в руке.

59

Металлическое снаряжение весило 17 кг (об этом свидетельствует письмо Акселя сестре).

60

Катарина несколькими годами позже вышла замуж за графа Делаварра и осталась в Лондоне, по поводу чего Аксель написал своей сестре: «Я испытал облегчение, что барышня Лейель вышла замуж, о ней больше не будут заводить речи со мной, и надеюсь, что мне не подыщут другую».

61

Замужество мадмуазель Неккер приобрело статус вопроса государственного значения, переговоры длились три года, родители невесты ставили всяческие условия, в результате чего шведский король был вынужден назначить де Сталя послом, а за это вытребовал у Франции в собственность Швеции крохотный, но выгодно расположенный островок Сен-Бартелеми в Карибском море. Свадьба состоялась в январе 1786 году, брачный контракт подписали французская королевская чета и принцы крови.

62

Мужу присудили опеку над двумя сыновьями, и он 14 лет не позволял матери видеться с ними.

63

Семейная жизнь втроем (франц.).

64

Фон Ферзен был удостоен американского ордена Цинцинната, учрежденного генералом Вашингтоном для награждения иностранных офицеров, участвовавших в Войне за независимость США. Однако король Густав, поддерживавший эту войну, указал ему, что не желает ни в коем случае видеть эту «слишком республиканскую» награду и считает приемлемым носить ее только во Франции.

65

В частности, когда в Европе пошла мода на китайские деревянные лаковые изделия с росписью, так называемую «шинуазри» (китайщина), по ее указу их производством занялись венские мастера, и во дворце Шёнбрунн были для примера прочей знати оформлены такой мебелью два кабинета. Также по приказу Марии-Терезии была куплена в государственную собственность частная мануфактура «Аугартен» по производству австрийского фарфора.

66

Опера основана на подлинном историческом событии, произошедшем после возвращения из крестового похода английского короля Ричарда Львиное Сердце, который на территории нынешней Австрии был пленен с целью получения выкупа. Его местонахождение долго было неизвестно, по легенде, его любимый трубадур Блондель обошел большую территорию, распевая любимые песни короля под окнами замков и таким образом нашел своего повелителя. Оперная ария Блонделя «О Ричард, мой король любимый, один как перст покинут ты, лишь трубадур, тобою чтимый, к темнице ищет все пути» долгое время была гимном объединения монархистов.

67

По поводу заговора маркиза де Фавра см. новеллу «Последняя фаворитка Бурбонов» в моей книге «Музы героев».

68

Люксембург был тогда частью Австрийских Нидерландов.

69

Шифры были очень сложными, привязанными к определенным книгам, например, для писем маркизу де Буйе фон Ферзен использовал «Величие и падение римлян» Монтескье, для переписки с Марией-Антуанеттой — популярный сентиментальный роман Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Виржини».

70

От 15 до 16 км.

71

Карл-Евгений приходился родным дядей императрице Марии-Федоровне, жене российского императора Павла I, урожденной принцессе Софии-Доротее Вюртембергской. О некоторых подробностях жизни этого распутника см. стр. 190–192 в моей книге «Отблеск Версаля».

72

В своей переписке и беседах со сторонниками она всячески поносила Конституцию, называя ее не иначе как «гнусным творением».

73

Узел любви — узел, связанный в виде восьмерки, т. е. не имеющий ни начала, ни конца, символизирует верность. Назывался также «савойским», по имени герцога Амедея VIII из Савойской герцогской династии, с которым связано изобретение этого узла, и одним из символов которой он стал. Является также геральдическим атрибутом.

74

«Все ведет меня к тебе» (итал.), т. е. после смерти Людовика Мария-Антуанетта чувствовала себя свободной и надеялась на воссоединение с фон Ферзеном.

75

Удалось внедрить несколько членов заговора в охрану Тампля, предполагалось вывести заключенных оттуда под их охраной, но бдительность сапожника Симона помешала выполнению этого плана.

76

В 1793 году была осквернена часовня Св. Анны церкви аббатства Валь-де-Грас, где хранились в эмалевых урнах сердца 45 членов королевской семьи, в том числе старшего сына Людовика ХVI и Марии-Антуанетты. 13 из них оказались у архитектора Луи-Франсуа Пти-Раделя, продававшего содержимое емкостей художникам, ибо содержавшийся в них материал придавал необыкновенный блеск картинам, написанным маслом.

77

Ныне Елгава в Латвии.

78

Фамилия сестры Ферзена Софи в браке с графом Пипером.

79

См. мою книгу «Любвеобильные Бонапарты».

Content

Наталия Сотникова
Мария-Антуанетта. Верховная жрица любви

Родные и придворные

Выбор невесты на фоне европейской политики

Бесцветная королева

Печальная дофина

Историческая тезка добродетельной дофины

Три сказочных принца

Услада старости короля

Невеста дофина

За границей отечества

Вхождение в королевскую семью

Торжества, окропленные кровью

Пленница Версаля

Попытки развлечения

Сближение с деверями и невестками

Охлаждение

Восхождение на престол

Самая восхитительная, элегантная и… расточительная

Долой этикет!

Фаворитки и фавориты

Слишком раннее вдовство

Сладость бескорыстной дружбы

Прекрасная соперница

Альковные проблемы королевской четы

Интимная жизнь императора Иосифа II

Развлечения королевской семьи

Обитель королевы

Доверенное лицо Марии-Антуанетты

Истинный сын галантного века

Отечески заботливый фаворит

Красавец-креол с Антильских островов

Граф Аксель фон Ферзен

Воспитание наследника славного имени

Холодные скалы родины

Порочное зачатие

Просвещенный самодержец

Возвращение в землю обетованную

Американская кампания

Неоспоримый фавор

Дело о колье

Авантюристка королевских кровей

Страница любви

Друзья и недруги

Вынужденный переезд

Жизнь в Париже

Тайный союзник

Заговор

Соперница королевы

Крах

Новые союзники

Последнее свидание

Немилости судьбы

Брауншвейгский манифест

Гибель подруги Марии-Антуанетты

Будни Тампля

Конец помазанника Божия

Вдова Капет

Разлука с сыном

Процесс

Глава, написанная кровью

Последняя, самая длинная глава

Вновь на королевской службе

Возникновение легенды

Библиография

Примечания