Яна Летт

Препараторы. Зов ястреба

© Летт Я., 2023

© Савояр С., иллюстрации, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Любая история, написанная Кьертанией, – история выживания.

Но я сделала всё ради того, чтобы моя стала чем-то большим.

Оглядываясь назад, я вижу, как десятки чужих историй сплетаются друг с другом, чтобы это стало возможным.

Некоторые из них я никогда не узнаю.

Эрик Стром. Охота

Четвёртый месяц 723 г. от начала Стужи.

Они дважды проверили всё, как обычно, прежде чем подойти к зоне подготовки у развилки коридора, как всегда уводящего Эрика направо, а Рагну – налево.

– Ты меня видишь?

– Да. Ты меня?

– Да.

Эрик скользнул пальцами по её руке, проверяя разъём под кожей, а потом она сделала для него то же самое.

– У тебя новый эликсир, так? – Рагна, сощурившись, разглядывала шприц. От неё никогда ничего не ускользало.

– Да. Экспериментальный. Из рогов эвеньев и хаарьей желчи. Пока не испытан… Но кропарь, который дал мне его, сказал, что всё должно пройти как по маслу.

Рагна покачала головой.

– Мне это не нравится. Зачем ты всё время лезешь на рожон? В прошлый раз всё и так было отлично.

Он пожал плечами:

– Путь – это развитие. Развитие – это путь. Неужели тебе самой не любопытно?

– Любопытство? Я бы назвала это по-другому. Тягой к саморазрушению, например. Или попросту глупостью, – она всё равно нажала на поршень шприца, потому что ему было не с руки, как делала каждый раз перед охотой. Эрик судорожно вздохнул, поморщился.

– Да брось, – он потянулся, чувствуя, как новый эликсир растекается по венам, горячий, щекочущий, едкий. – Всё будет отлично. Я доверяю этому кропарю.

– Лучше бы ты мне так доверял. Я, в отличие от него, не даю самоубийственных советов.

– Тебе я доверяю больше, чем себе, и ты это знаешь.

Она кивнула и протянула ему руку разъёмом вверх.

– Мне как обычно.

Некоторое время они посидели рядом, оперевшись друг на друга, ожидая, пока эликсиры подействуют, а препараты в их телах запоют, откликаясь на горячий разгон крови, быстрее бегущей по жилам.

Вдруг Рагна коснулась его руки, и он крепко сжал в ответ её пальцы.

– У меня дурное предчувствие, – тихо сказала она. – И в последнее время оно, знаешь ли, усиливается.

– Не о чем волноваться, – откликнулся он, хотя вовсе не был в этом так уж уверен. – Всё будет, как обычно. Мы всё проверили. И…

– Я не об этом. – Рагна на него смотрела. Её глаза, синий и золотистый, были устремлены куда-то вбок, как будто там, на белой стене, творилось что-то, что не дано было разглядеть никому, кроме неё одной. – Я о том, что творится в последнее время, Эрик.

Он молчал – не хотел обижать её ложью.

– Я не знаю, куда ты ведёшь нас, – продолжила она, – и чего добиваешься. Я никогда не задаю вопросов. Ты – мой ястреб так долго…

– Четыре года.

– Для препаратора – целая жизнь, – возразила Рагна с несвойственной ей серьёзностью. – Я верю тебе. И никогда не задавала вопросов. Но… Теперь я беспокоюсь за нас обоих. Скажи мне, что я волнуюсь зря. Скажи, что беспокоиться не о чем.

Эрик молчал, и она вздохнула:

– Почему-то я так и думала.

Они ещё немного посидели молча, прижимаясь друг к другу, и Эрик подумал, что наслаждается её запахом так, как наслаждался бы, наверное, запахом матери – близким, привычным. Запахом дома.

Ей – и только ей – ему хотелось сказать как можно больше.

– Мне хотелось бы сказать тебе как можно больше. Но…

– Как всегда «но», – проворчала она, пихая его в бок и роняя голову ему на плечо. – Стром, всё это тянется слишком давно. Ты сам это знаешь. Я насчитала уже три случая, когда ты повёл нас туда, где не было и не могло быть снитиров.

– Все иногда ошибаются.

– Ты никогда не ошибался.

– Видимо, я начинаю стареть. Или, может, препараты влияют на мой мозг?

Она закатила глаза.

– Работа твоего мозга определённо всегда вызывала у меня опасения, но препараты тут не при чём. В тебе их меньше, чем во мне, раза в три. Я вообще не знаю никого, кому всё это давалось бы легче, чем тебе, и это ты тоже знаешь.

Эрик удержался от реакции на это «легче». Рагна знала его слишком хорошо, и это была не первая её – и далеко не самая удачная – провокация в попытке узнать, какую цену он платит за своё исключительное усвоение.

– Стром, в Стуже мы ходим не туда, куда нужно, а в Химмельборге, наоборот, стали вести себя неожиданно прилично. Тише весеннего снежка. С чего бы это?

– Мне казалось, приличное поведение пошло нам обоим на пользу.

Она с наслаждением потянулась, и он услышал, как ус вала в её левой руке, туго переплетённый с венами, негромко гудит, запоздало отвечая на зов эликсиров.

– Есть немного. Я говорила, что завтра вечером встречаюсь с Хасаром? Это будет уже в третий раз.

– Звучит как серьёзные отношения.

Рагна снова пихнула его в бок:

– Не смейся. Может, и так. Служба закончится. Уйду в отставку. Заведём маленький дом в пригороде. Белые цветы… – её язык слегка заплетался. Тело настраивалось и перестраивалось – рассыпалось, чтобы уже скоро собраться воедино вновь – сильным, неуязвимым.

Эрик сильно сомневался в том, что мечте о белых цветах в пригородном палисаднике суждено сбыться. Совсем не потому, что Хасар должен был непременно оказаться таким же козлом, как все, в кого его охотнице не посчастливилось влюбиться – непобедимая, уверенная, расчётливая на тренировках и в Стуже, в столице, среди людей она, как по волшебству превращалась в робкую и неуверенную в себе недотёпу – или тем более не потому, что не верил в Рагнины силы. Она – определённо из тех, кому Стужа покорилась, но вряд ли из тех, кто сумеет от Стужи уйти.

– Я буду очень скучать по тебе. Интересно, мне можно будет навещать вас?

– А то.

– Все твои мужчины меня недолюбливают. Хасар исключение?

Конечно, время от времени они с Рагной спали друг с другом. Чаще всего – возвращаясь из особенно плохих переделок в Стуже. То, что тогда случалось между ними, было совсем не похоже на любовь – вряд ли это вообще мог бы понять хоть кто-то, ни разу не бывавший в Стуже.

Ревновать там было не к чему – Эрик был бы счастлив, найди Рагна кого-то особенного. В отличие от него, она-то всегда к этому стремилась, несмотря на препараты, эликсиры, Стужу, постоянную боль, тренировки, на то, что медленно, но верно происходило с её телом. Несмотря ни на что.

И всё же – на месте её мужчин – он бы тоже ревновал Рагну. Они с Рагной были незаменимы друг для друга в стольких смыслах уже давно. Такое и вправду невозможно повторить с кем-то ещё.

– Хасару я про тебя особо не распротра… Распространяюсь.

– Ты уже почти готова. Голова не кружится? Скоро идти.

– Ты опять заговорил мне зубы. Как всегда. – Она хихикнула, а потом вдруг разом посерьёзнела – эликсир разошёлся по её телу, и взгляд стал жёстким, цепким, колючим, каким не бывал за пределами распределителей и Стужи.

– Стром, скажи мне правду. Что ты… – она помедлила. – Что мы ищем в Стуже?

Итак, вот оно. Рагна открыто предложила ему союз. Союз, который он сам предложил бы ей давным-давно – ничего ему не хотелось больше, чем посвятить её во все свои мысли, ни один союзник не был ему нужнее – если бы не то, из какой семьи она происходила.

Рагна никогда не гордилась родством, каким хвастал бы напропалую любой другой, почти не поддерживала связей с семьёй… И всё же, если дойдёт до дела, что окажется для неё важнее – кровь или союз препараторов?

Он стал слишком подозрительным, слишком недоверчивым? Возможно. Но Эрик Стром не мог рисковать, не будучи абсолютно уверенным в ответе.

Она вздохнула, и он почувствовал, как плечу стало холодно без тёплой тяжести её головы.

– Ты не доверяешь мне даже после всего того дерьма, через которое мы годами проходим вместе. Это… Обидно.

– Это не так.

– Это так. – Она покачала головой. – Что бы ты ни делал, чего бы ни искал, ты не можешь бесконечно справляться со всем один, Стром. Однажды ты это поймёшь.

Он вдруг посмотрел на Рагну, как будто впервые.

От глаза орма по коже расходятся тонкие золотистые лучи, как будто зрачок запрятан в глубину маленького яркого солнца. Обе руки, от кистей до локтя, испещрены узорами – пятнами, идущими от разъёма, изгибами валового уса, чёрными брызгами эвеньевых жил. Эрик знал, что такие же чёрные жилы туго переплелились под её правой грудью, что под коленом, если знать, где коснуться, вечно еле заметно вибрирует частица бьерана, убитого ими годы назад. Помнил очертания татуировки, сделанной кровью ревки, – путеводной звезды, знака ястребов и охотников, который они набили вместе на исходе их первого общего года. Знал, где искать шрамы в тех местах, где препараты не прижились или начали отторгаться через время – белые одинаковые аккуратные стежки, такие же, как и у него самого: ими занимался один кропарь, ушедший теперь в отставку.

Он представлял её голой без возбуждения или стыда – только с чувством глубокой печали.

Хасар, снявший с неё одежду – Рагне нравилось, когда её раздевали – изучал её тело, как диковинку? Чувствовал ли он болезненное, гадливое возбуждение, похожее на возбуждение мальчишки, представляющего одинокими ночами всякую грязь? Рассказывал ли друзьям о том, что теперь спит с охотницей?

Эрику не раз доводилось удовлетворять чужое любопытство такого рода. Он знал, каково это, – но это никогда не ранило его глубоко. Он-то, в отличие от Рагны, не искал ни сочувствия, ни нежности, ни тем более любви.

Эрик с трудом поднялся – в нём самом эликсиры всё ещё бурлили, прокладывая тайные тропы в теле, изучая его и друг друга – и, нашарив Рагнину руку, сжал в своей.

– Ты права, – сказал он ласково, про себя подумав: «Глупо будет, если я и вправду совершаю ошибку». – Прости. Мы поговорим, когда вернёмся. И я расскажу… То, что ты хочешь узнать. По рукам?

Она кивнула – мигнуло солнышко на её лице.

– По рукам, Стром.

Он и не ожидал, что ему сразу станет настолько легче – как будто тяжесть упала с плеч. До этого момента Эрик и не осознавал, как сильно в глубине души хотел довериться ей.

– Тогда – двух дорог и горячего сердца.

– Двух дорог и горячего сердца.

Новые рекруты редко прощались так, но они с Рагной отдавали должное старым традициям. С чего бы годами приносившим удачу ритуалам перестать работать сейчас?

Эрик привык думать о себе – да и о ней – как о глубоких стариках, хотя ни один из них пока не перешагнул порог тридцатилетия. Ещё одна издержка жизни препаратора – одна из десятков других.

– Мы с тобой – как старые супруги, правда, Стром? – сказала она, будто прочитав его мысли. – Может, это с тобой мне надо задуматься о домике в отставке, а?

– Может быть. – Он в последний раз проверил её разъём, свой разъём, увидел её – Рагна связь уже открыла – и взъерошил её короткие светлые волосы. – Ладно. Увидимся на той стороне.

– Да. Выход тридцать один.

– Тридцать один.

Она ни разу не оглянулась, идя по рукаву коридора, ведущего к площадке, с которой охотников забирали, чтобы отвезти ко входу в Стужу. Рагна была профессионалом – он учил её сам – и Эрик знал, что она уже не думает ни о нём, ни об их разговоре.

Сам он несколько раз глубоко вдохнул, выравнивая сердечный ритм, прикрыл глаза, погружая мир в полумрак, и зашагал по своему рукаву. Его путь лежал к лётному залу – каждая пара охотник-ястреб всегда приходила на охоту по заранее заданным коридорам и в заранее оговорённое время. Паре нужно было сонастроиться, и не стоило мешать друг другу.

Но теперь пора встретиться с другими ястребами, которым предстояла сегодня охота. Чем ближе Эрик Стром подходил к лётному залу, тем лучше слышал ровный деловитый гул – бормотание кропарей, чей-то нервный смех, жужжание инструментов, специфический звук капсул, больше всего похожий на тихое всхлипывание.

Он почувствовал знакомый зуд, горьковатое, терпкое возбуждение. Запах его тела изменился. Зрачки расширились. Волосы на теле и голове приподнялись, и по коже побежали мурашки.

Иногда он ненавидел себя за то, до какой степени любил всё это.

– Стром! Капсула тридцать один.

– Иду.

Новый кропарь – полный, неповоротливый, с постоянной одышкой – помахал рукой, похожей на связку колбасок.

– Как самочувствие?

– Полный порядок.

– Что-то новое в составе?

– Нет, – Стром соврал, не моргнув глазом. Его прежнего кропаря провести было бы куда труднее, но с этим они были знакомы слишком недолго и пока не успели друг друга изучить. Не слишком хорошо для охоты – но у всего есть две стороны.

– Хорошо, хорошо. – Пухлые пальцы одной руки с неожиданным проворством бегали по кнопкам на панели капсулы, пока другая деловито ощупывала разъём, мерила пульс, прикладывала трубку к сердцу. – Всё хорошо. Пульс немного учащённый… Ты нервничаешь?

– Нет.

Прошлый кропарь не стал бы об этом спрашивать. Стром никогда не нервничал перед тем, как отправиться в Стужу.

– Принимал какие-то лекарства? Снисс? Другой алкоголь?

– Нет.

Кропарь оторвался от кнопок и сделал пару пометок в блокноте. Кажется, он колебался, но всё же кивнул.

– Всё в порядке. Можешь проходить.

В лётном зале было прохладно, и Эрик привычно поёжился, снимая камзол, рубашку, сапоги, штаны и, наконец, бельё. Слева от него раздевалась пышногрудая ястреб по имени Лоис, с которой они пытались сработаться лет пять назад, и с тех пор не ладили. Эрик отогнал от себя мысль взглянуть разок на её грудь – скорее из вредности, чем из любопытства. В лётном зале препараторы не смотрели друг на друга – это было не принято. Каждый был сосредоточен на предстоящей охоте.

Зато взгляды кропарей, цепкие и липкие, мелькали, казалось, повсюду. Они то и дело останавливались не только на своих ястребах, но и на чужих. За указание на чужой просчёт полагалась премия – и кропари совершенно не стеснялись высматривать ошибки в работе друг друга. Слишком высока была у этих ошибок цена.

Кропарь Строма закрепил несколько уловителей у него на теле, пристегнул трубку к разъёму.

Капсула приглашающе всхлипнула, почувствовав приближение ястреба. Она была сделана из огромного валового желудка, покоившегося на постаменте из костей вурров, бьеранов, эвеньев. Жилы мелких снитиров пронизывали стенки капсулы, как реки – поверхность старой карты. Несколько впаянных в неё поверху целиком элемеров – все называли их попросту «птичками» – тянули к Эрику свои мёртвые головки, разевали клювы, как будто им тоже не терпелось начать охоту.

В боку капсулы, как открывшиеся навстречу поцелую большие влажные губы, прорезалась щель. Каждый раз, готовясь к охоте, он представлял, будто заново забирается в материнское лоно – чтобы потом, вернувшись живым и с добычей, родиться заново.

Однажды он поделился этим с Рагной и она сказала, что ему нужно меньше думать об этом за пределами Стужи.

В этом и была разница между ними. Для него мира за пределами Стужи никогда по-настоящему не существовало. Весь мир был частью Стужи, пока она владела материком. Не наоборот.

Внутри капсулы было тепло, даже жарко, и Эрик лёг поудобнее, стараясь не смотреть в сторону кропаря, внимательно поглядывающего то на него, то на показания экрана и огоньки кнопок на панели.

Капсула снова всхлипнула, закрываясь, и начала источать нежную слизь, такую лёгкую, что, прикасаясь к коже, она напоминала пар в бане. Остро запахло рыбой и свежескошенной травой. Капсула заполнялась стремительно, и Эрик открыл рот, позволяя слизи скользнуть внутрь, заполнить его целиком. Прикрыв глаза, он представлял себе, как она заполняет носоглотку, движется по пищеводу, оседает в желудке. Он задышал размеренно и глубоко, отдаваясь, растворяясь в пространстве капсулы. Мыслей не осталось. Его как будто больше не существовало – возможно, именно за это он любил – и ненавидел – охоту больше всего.

Не было уже ни лётного зала, ни потеющего кропаря, ни всего центра препараторов, ни Химмельборга, ни Кьертании. Только Стужа, открывшая ему объятия…

И он полетел к ней.

Сначала, как всегда, было темно. Неестественная чернота – такой не добиться, даже занавесив все окна в комнате, даже изо всех сил зажмурив глаза.

Эрик Стром летел сквозь эту черноту, растворённый в ней, пока не чувствуя чьего бы то ни было присутствия – что уж там, даже своего. Он был ветром, холодным ветром, вихрем снежинок, звоном льда, ледяной волной, навсегда застывшей на пике полёта.

Некоторое время он двигался в тишине, а потом мир вокруг заполнили звуки – Стужа жила, дышала, пела, и этого не мог знать никто из тех, кто видел её только издалека, кто никогда не входил в неё – и не впускал её в ответ.

Сквозь тьму проступили первые контуры, очертания, лёгкие мазки мира Стужи. Уходящие в бесконечность ледяные горы и реки, холмы, окутанные снегом, груды прозрачных звонких льдинок, певуче катящихся друг за другом от малейшего движения ветерка. Все оттенки белого – не бывавший внутри Стужи не знает, что у белого вообще существует столько оттенков.

И серебрение – лёгкое звёздное мерцание на всём вокруг, отличающее слой Души.

Эрик осторожно опустился на снег – снег не скрипнул, не просел так, как на слое Мира, куда выходили охотники. Теперь он чувствовал себя – видел свои ноги и руки, моргал, дышал. Он чувствовал даже сведённые брови – так, как будто всё это было настоящим, телесным.

Ему не было холодно. Отделившемуся от тела призраку не страшен даже самый жестокий мороз Стужи. Впрочем, и для него здесь хватало угроз, не прощающих ошибок, – ошибок, отвечать за которые придётся беззащитному телу, плавающему сейчас в лёгкой зелёной слизи, пахнущей рыбой и травой.

Эрик Стром потянулся, чувствуя, как где-то там, далеко, в его жилах поёт и струится эликсир – его призрачная тень плавала сейчас в невидимых венах.

Он знал, куда идти. Но сначала нужно было найти её.

«Рагна. Рагна. Рагна».

Он повторял её имя снова и снова, нараспев, – не ртом, а всем своим прозрачным телом, которое словно бы стало резонатором, пропускающим через себя чужой зов.

Глаз орма в глазнице потеплел. Она откликнулась.

«Стром. Стром. Стром».

Теперь он видел ещё один слой Стужи – тот, что могла видеть в настоящий момент его охотница.

Это было то самое, о чём его постоянно расспрашивали богатые бездельники на балах и светских собраниях.

«Каково это – видеть два слоя Стужи одновременно, а находиться только в одном?»

Даже если бы он хотел объяснить это чувство кому-то из них, у него вряд ли бы получилось.

Он видел руки и ноги Рагны, чувствовал, как вздымается её грудь, как мёрзнет и разгорается румянцем её лицо, как тяжело ей двигаться под струдом, с сумкой и плащом, как её ноги с каждым шагом глубже проваливаются в снег.

Будь он здесь физически, он мог бы коснуться её рукой. Слои Души и Мира никогда не сходились один в один, но расхождение было несущественным.

Ястреб мог видеть оба слоя – её и своими глазами – и они могли говорить, хотя и разговор этот не был похож на обычную речь. Их мысли текли, как вода, соприкасаясь друг с другом. Эрик скорее чувствовал мысли Рагны, чем слышал, время от времени выхватывая отдельное, самое важное.

Сам он тоже не забывал выделять, подсвечивать то, что было необходимо донести до Рагны.

«В сторону тридцать третьей. Тридцать третьей».

Она послушно двинулась туда, куда он сказал. Ему, его особым призрачным зрением, на своём слое было видно значительно больше, чем ей – на своём. Эрик видел мерцающие вдали души ревок – очень много, целая стая, но далеко, для Рагны не опасно. Ещё дальше, у самой линии горизонта, змеился сияющий след вала – он быстро шёл глубоко под снегом, время от времени выбрасывая вверх фонтаны мелких льдинок, острых, как бритва. Эти фонтаны были куда опаснее самого вала – самого крупного, но и самого миролюбивого из обитателей Стужи.

Сегодня вал их не интересовал, и Эрик двинулся дальше, не забывая слушать и видеть Рагну.

«Бьераны?»

«Нет».

Маловероятно, но возможно – Рагна могла заметить нужную добычу первой. Душа зверя могла на время спрятаться в тело, и тогда оказывалась бы недоступна ястребу на его слое.

Они двигались вбок и вглубь – по дорогам, прочерченным подземными течениями дравта, не нанесёнными ни на одну карту.

Конечно, попытки составить карты Стужи предпринимались с завидным постоянством – но постоянное изменение течений и рельефа позволяло расставлять лишь приблизительные вешки, по которым они двигались сейчас. Рагна – продумывая каждый шаг. Он сам – внимательно всматриваясь в мерцающие движения дравта глубоко под землёй своим призрачным зрением в надежде вовремя предупредить её, если понадобится.

Увы, возможности зрения ястребов на слое Души были ограничены – и даже ему, с его исключительными способностями, приходилось ошибаться, как бы Рагне ни хотелось верить в обратное.

Но сейчас думать об этом не стоило. Они двигались в глубь Стужи, ястреб и его охотница, и Стужа приветствовала их треском наста, звоном льда, далёким бормотанием зверя.

Они шли долго – до сих пор, даже годы спустя, труднее всего из прочего в Стуже Эрику Строму давалось понимание того, как долго он находится в ней. Проще всего было сверяться с ощущениями охотника.

Рагне приходилось сейчас труднее, чем ему – она шла через снега Стужи в своей физической форме, и, хотя ощущения притуплялись препаратами и эликсирами, чувствовала и холод, и боль. Его черёд расплачиваться наступит позднее – когда он откроет глаза в капсуле из валового желудка.

Они миновали пятидесятую вешку. Прошли озеро Плач – один из немногих ориентиров, не менявших своё положение уже многие годы. Миновали Расколотый лес. Деревьев там, разумеется, никаких не было, но вставшие дыбом тонкие иглы льда высотой в три человеческих роста напоминали о них. Под Расколотым лесом вечно что-то тряслось, взрывалось, содрогалось где-то в земляных недрах, и границы и форма «леса» всё время менялись. Ещё одна проблема с ним – на слое Души он постоянно «гулял» туда-сюда, не желая полностью совпадать с Миром. Из-за этого следить за обоими слоями одновременно тут было очень трудно – даже из состояния относительного покоя.

Кажется, даже снитирам, плоть от плоти этого ненадёжного и вечно меняющегося мира, Расколотый лес был не по вкусу. Стайки элемеров и одинокие ревки – вот и все, кого там можно было встретить. Но сейчас Эрик не видел никакого свечения. Возможно, в глубине – но сейчас это его не интересовало.

Рагна обходила лес по широкой дуге – приближаться к нему было бессмысленно, лишний риск.

«Стром».

«Рагна».

Эта перекличка не имела никакого смысла. Рагна и без того знала, что он всё ещё здесь – чувствовала его присутствие своим пульсирующим нагретым левым глазом.

И всё же время от времени они окликали друг друга, не сговариваясь, не объясняя.

Я здесь. Ты не один.

Он вдруг вспомнил, как когда они только начинали ходить в Стужу в паре, она сказала: «Совершенно несправедливо, что ты видишь оба слоя через меня, а я через тебя – нет».

Тогда он отозвался: «Если бы кропари и механикеры сделали что-то с этой несправедливостью, мы, безусловно, стали бы непобедимы. Но до тех пор – работаем с тем, что есть».

В то время оба они верили, что до этого торжества прогресса – всего шаг, потому что каждая газета в Химмельборге пестрила сообщениями о новых и новых успехах экспериментальных методов. Но прошли годы, а новые впечатляющие разработки в этой области так и остались буквами на бумаге.

По докладам, исправно делающимся Десяти, Эрик знал, что некоторые кропари и механикеры не сдаются – но сам он давно уже не верил в их успех.

«Обойди глыбу слева. Справа – души эвеньев».

Их было много, пара десятков, не меньше – тела должны были находиться где-то неподалёку, хотя Эрик пока не видел их глазами Рагны. Охотиться на такое стадо парой, не отделив от него добычу, было самоубийственной затеей – кроме того, сегодня Эрик и Рагна пришли не за ними.

Рагна послушно повернула влево – быстрее, чем он успел до конца высветить мысль. С каждой новой охотой они чувствовали друг друга всё лучше, и Эрику досадно было думать о том, что рано или поздно они наткнутся на предел возможностей ястреба и охотника, положенный их телами.

Но пока до этого было далеко.

«Завтра. Вечер».

Он сразу понял, что она хотела сказать, высветив именно эти слова. Рагна берегла силы, но Эрик легко представил себе, что она сказала бы ему, не будь в этом необходимости: «Шевели задницей, Стром. Я надеюсь вернуться к встрече с Хасаром завтра вечером, а не замёрзнуть тут насмерть».

Нет, Рагна не сказала бы «замёрзнуть тут насмерть». Как и все препараторы, входящие в Стужу, она была слишком суеверна для этого.

«Вперёд».

Не время было думать о мужчинах или женщинах, тепле или постели, Химмельборге или возвращении в лётный центр, и он, ястреб, должен был напомнить об этом охотнице.

Сейчас есть только Стужа – и, чтобы Стужа позволила им вернуться домой с добычей, нужно отдаваться ей всем сердцем, а не мечтать поскорее уйти.

«Да».

Они продолжили двигаться вперёд. Эрик видел пар, вылетающий из Рагниных губ, перед собой, и мерцание звёздного света слоя Души, и чёрно-белые равнины слоя Мира – а где-то там, в зелёном скользком нутре капсулы, его тело вертелось, как непоседливое дитя, не рождённое ещё на свет, от боли, отзвуки которой начали понемногу долетать до него, как далёкое, слабое эхо.

Неважно. Он начал чувствовать присутствие бьерана – кажется, даже более, чем одного, но им и одного хватит, даже лучше, если бьеран будет один, по крайней мере поначалу…

Эрик Стром заставил себя остановиться, почувствовать, одну за другой, ноги, руки – свои, а потом Рагны, и вернуться в равновесие.

«Порядок?»

«Да».

А потом это случилось. Свечение было неярким – но очень сильным, пульсирующим, как если бы одна из дорог, проложенных дравтом, вырвалась из-под земли и повела из снегов прямо в небо, к далёким ледяным звёздам. Синее, зелёное, лиловое, неспокойное в беспрестанном движении, свечение звало его так настойчиво, будто появилось здесь для него одного.

«Эрик».

«Эрик».

И оно сияло левее и выше пятьдесят девятой вешки – там, где заканчивалась размеченная часть Стужи, и в стороне, противоположной той, где он почувствовал присутствие бьеранов.

Выходить за пределы разметок, преследуя снитиров, не запрещалось, но, как говорилось в своде правил, там «препаратор действовал на свой страх и риск».

Эрик Стром засмеялся бы при мысли об этом, будь для того подходящее время. Можно подумать, вступая в мир Стужи, хоть когда препаратор действовал не на свой страх и риск.

«Эрик».

Эта тяга была нестерпимой, и в ней растворялось всё остальное.

«Стром?»

Он вспомнил, что пообещал всё рассказать Рагне, и почувствовал радость. Ещё одна попытка – но теперь это казалось куда менее нечестным по отношению к ней.

«Влево. К пятьдесят девятой».

Она послушно двинулась влево. Пульс Рагны участился, и Эрик чувствовал, как солёный пот стекает вниз к её губам. Если бы не действие эликсиров и препаратов, её лицо покрылось бы ледяной безупречной маской уже через пару мгновений в Стуже.

«Порядок?»

«Да».

Но Эрик знал её, был ею, и понимал: стоит действовать быстрее. Рагна была не так собрана, как обычно. Что-то её отвлекало. Мысли о предстоящем разговоре? Встреча с Хасаром? Это он выяснит потом.

«За вешку. Вперёд».

Она помедлила всего мгновенье, но он заметил.

«Вперёд».

Охотник не должен сомневаться в ястребе – никогда. От этого зависит выживание обоих. Сам ястреб тоже не должен сомневаться в себе, поэтому Эрик Стром двинулся вперёд, туда, куда звало его свечение.

Он продолжал следить за мерцанием душ бьеранов – теперь он точно видел, что их двое, один покрупнее, другой поменьше – оставшихся позади. Их тел зрением Рагны видно не было – но бьераны никогда не разделяются надолго и не уходят далеко. За ними они с Рагной вернутся позднее – и к их возвращению добыча будет готова к началу охоты.

Вперёд.

Эрика затрясло – смесь эликсиров как будто быстрее заструилась по призрачным венам, и по мерцающей коже бежали мурашки – тени, призраки настоящей дрожи, сотрясавшей его тело в валовой капсуле.

Он сглотнул и почувствовал вкус соли, как будто рот наполнился кровью.

«Эрик».

На этот раз – совсем близко. Он чувствовал это, как будто знал наверняка. Никогда ещё ему не удавалось подобраться так близко, и тяга стала нестерпимой. Быстрее, быстрее – его тело как будто превратилось в магнит, летящий навстречу гигантскому железному бруску. Сияние звало его, только его – на этот раз он настигнет его и получит вознаграждение за долгие годы поисков, наяву и во снах.

«Эрик».

Душа Стужи засветилась ярче, чем когда бы то ни было на его памяти. Теперь он видел всё. Движение каждой дравтовой жилки под землёй, даже на тех глубинах, что никогда прежде не были ему доступны. Следы душ, прошедших здесь когда-то давным-давно.

«Стром».

Тени тех, кто сгинул в Стуже. Они парили, тёмные и прозрачные, высоко-высоко в чёрном небе, завиваясь в бесконечные призрачные кольца, танцуя, маня, выпевая его имя.

«Стром».

Сияние звало его. Разгоралось всё ярче, как огромный, горячий, щёлкающий дровами костёр, пульсирующий теплом, яростью, ликованьем.

Он видел ход времени – время проплывало мимо него белёсыми длинными сгустками молочного света, толкалось, как пёс, приглашающий поиграть…

«Стром!..»

Он открыл глаза. И увидел Рагну.

Бьеран вскрыл её от шеи до паха. Внутренности выпали на снег, и от них в морозный прозрачный воздух Стужи поднимался пар.

«Рагна! Рагна! Рагна!»

Его душа кричала, кричала и кричала, сколько было сил. Он рванулся к бьерану, ещё не сознавая до конца, что помочь охотнице невозможно.

Сияние увело его далеко, слишком далеко от Рагны, и следуя за ним, он забыл о ней, о глазах орма, соединяющих их… Обо всём на свете.

Бьераны, несмотря на свой размер, только кажутся неповоротливыми. Когда нужно, они движутся очень и очень быстро. Их светлые тела легко сливаются цветом со снегами Стужи – и они могут долго оставаться в абсолютной неподвижности, выслеживая добычу.

Эрик Стром плакал и не чувствовал слёз – невидимых слёз на невидимом, призрачном лице.

Он всё ещё видел бьерана – и это было самое страшное. Это значило, что Рагна всё ещё жива.

Морда бьерана была перепачкана красным. Казалось, он улыбался. Его душа парила чуть выше, кувыркаясь в поднявшемся вихре снежинок, и пела от радости.

Его охота оказалась удачной. Тёмный нос, пасть, полная острых зубов, погружалась в Рагну снова и снова, и Эрик ничего не мог с этим сделать. Все его препараты, все эликсиры – старые и новые – были сейчас бесполезны.

Где-то далеко, сейчас казалось – на другом свете, его тело содрогалось, ломалось от чудовищной боли, рвалось и булькало, захлёбываясь криком.

Он ушёл слишком далеко, поддавшись сиянию, положившись на свою волю – и совершил ошибку.

«Рагна».

Когда он наконец добрался до неё, бьеран уже убирался прочь. Он насытился, забрав самые лакомые куски, не хотел вступать в бой и теперь, почувствовав присутствие ястреба, стремительно скользил прочь, унося в себе свою душу. На уровне Души её больше не было видно.

Глаз в правой глазнице Строма гас, остывал – и в конце концов остыл целиком. Теперь он не видел бьерана – без Рагны он не мог видеть слой Мира.

Но тело и душа у снитиров не могли соединяться надолго – а значит, несмотря на то, что бьеран теперь знает, что его преследуют, рано или поздно она вернётся на его слой, и тогда они снова встретятся.

«Рагна».

Эрик преследовал бьерана долго – или верил в то, что преследует – с тупым упорством, идя наугад, не чувствуя ничего, через осыпающиеся горы льда, через тёмные равнины, сияющие дравтовыми прожилками, через заполненные обманчиво твёрдым снегом овраги.

Его вернули в лётный зал в соответствии с протоколом – через несколько минут после смерти Рагны, показавшимися ему вечностью.

Эрик Стром, выпав из со всхлипом распахнувшейся капсулы, слепо полз по полу, уворачиваясь от рук кропарей, и повторял, что должен вернуться, на этот раз во плоти, на слой Мира – сейчас, немедленно, пока зверь ещё близко к телу Рагны, пока их обоих ещё можно найти. Эрик повторял, что должен идти, пока его кропарь, отдуваясь и кряхтя от натуги, не ввел большую дозу успокоительного в разъём, погружая его в глубокий, тёмный сон без сновидений.

Эрик всё же пошёл – позднее, придя в себя. Это противоречило правилам – но никто не посмел помешать ему, потому что он был одним из Десяти. Он знал, что бьерана уже не найти, но хотел отыскать тело Рагны и вернуть домой. Это казалось важным, как будто могло что-то изменить, и несколько дней, разыскивая её, Эрик чувствовал пугающую приподнятость духа – как будто в глубине души надеялся, что найдет охотницу живой, что её страшная смерть ему только привиделась.

Но никто никогда не нашёл её. Такое случалось часто. Стужа любила подарки. Должно быть, тело Рагны стало её частью уже через несколько часов после встречи с бьераном – причудливой ледяной фигурой, новой складкой на снежном саване. Но Эрик Стром всё равно ещё долго искал её – даже тогда, когда уже наверняка знал, что нечего больше искать.

Газета «Голос Химмельборга»

Седьмой месяц 723 г. от начала Стужи

«…Благородная динна Ассели выступила на заседании городского совета в присутствии владетеля Химмельна, его жены и дочери. Динна выдвинула предложение о пересмотре срока обязательной службы препараторов. Особенный акцент в краткой, но очень экспрессивной речи был сделан на ястребах и охотниках. Госпожа Ассели утверждала, что, по результатам независимого исследования государственных препараторов, потенциальный физический ущерб тех, кто пожелает выйти в отставку по окончании обязательной службы, можно уменьшить на 15-20 %, если сократить её срок до 6 лет.

Господин Магнус выразил сомнение в целесообразности такого решения с точки зрения удержания целостности границ, а также экономической стабильности.

Господин Орт, глава Десяти, от лица всех препараторов выразил общую готовность умереть за благополучие Кьертании, если это будет необходимо. Его заявление было встречено овациями и удостоено личной благодарности владетеля Химмельна и его семьи.

Предложение динны Ассели было отклонено. В повторном слушании отказано.

Динна Ассели заявила специально для «Голоса Химмельборга», что планирует подать повторную просьбу о рассмотрении предложения на ближайшем заседании совета.

Наш специальный корреспондент особо отметил, что динн Ассели на заседании не присутствовал. Надеемся вскоре получить его комментарии по поводу выступления супруги…

Читайте дальше на стр. 3. Блестящий дебют!

Юная Омилия Химмельн становится звездой Золотого бала в Химмельборге.

Читайте дальше на стр. 4. Очередной триумф главного кьертанского промысла.

В Дравтсбоде поставлен новый четвертной рекорд по добыче дравта.

Читайте дальше на стр. 5. Столица тепло поприветствует гостей.

Первые же две недели ежегодных традиционных Шествий уже подарили препараторам Кьертании 112 новых рекрутов».

Сорта. Разделка

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Стужа была очень близко.

Она всегда была близко, и я, как и все, привыкла об этом не думать. Но на ежегодную разделку, перед Шествием, все жители Ильмора приходили именно сюда – на границу между городом и стеной ледяной белой пустоты, поглощающей все цвета и звуки. По-своему она была красивой – как будто с неба на землю плеснули ледяного молока, и оно застыло в полёте – навеки. В его глубине быстро двигались неясные тени. Не снитиры – они не подходили так близко к границам поселений людей, чтобы их можно было разглядеть. Некоторые верили, что эти тени – души погибших в Стуже. Версия не такая уж безумная, если вспомнить, что души всех обитателей Стужи легко отделялись от тел, а ястреб и охотник, по сути, становились душой и телом, чтобы их поймать.

Другие считали, что все умершие уходят в Стужу – даже те, кто ни разу не пересекал границу. Эта версия нравилась мне даже больше. В конце концов, все мы принадлежали Стуже.

Иногда по белой ледяной поверхности, за которой гуляла снежная мгла, проходила рябь, и тогда всем нам становилось страшно. Мне кажется, даже приезжим препараторам было не по себе, хотя они лучше других знали Стужу.

Накануне Шествия многое происходило один-единственный раз в году.

И хорошо – не думаю, что хоть кто-то хотел бы разделывать привезённые из Химмельборга тела снитиров чаще. Как будто отвечая на эту мысль, кто-то из соседей по разделке – из-за защитных очков и костюма не понять было, кто – звучно блеванул на снег. И сразу – кто-то запричитал, кто-то побежал за помощью к препараторам.

Напрасный страх – защитные костюмы делали своё дело. Конечно, какое-то воздействие снитиров на людей сохранялось, но не более серьёзное, чем сильное похмелье.

Против традиции не пойдёшь – каждый год все жители Кьертании работают с препараторами плечом к плечу, как будто это может как-то компенсировать, что в остальное время они одни спасают всех жителей континента.

Мне никогда не становилось плохо во время разделки – но иногда я притворялась, что чувствую себя нехорошо. Слишком глубоко и часто дышала, пока не начинало темнеть в глазах – пока не начинала и в самом деле чувствовать, что мне плохо. Мне и в самом деле становилось плохо – потому что каждую разделку призрак Гасси, всегда маячивший где-то за моим плечом, становился особенно ярок.

Разделочная площадка была похожа на доску для игры в тавлы – белые квадраты утоптанного снега, красные – крови. Люди перемещались между ними, как фигуры, по заданным препараторами траекториям, не поднимая головы. Они стремились скорее закончить работу, вернуться домой и долго смывать с себя запахи разделки, готовясь к празднику. От губ поднимался пар, и от крови на снегу поднимался пар; таял снег, по спинам струился пот.

Влага, течение, кровь и снег, смерть и рождение – это действительно ощущалось, как ритуал, но от этого дело не становилось приятнее.

В этот раз мне досталась особенно противная работа – извлекать глазные яблоки из хаарьих глазниц. Нужно было действовать очень осторожно, чтобы не повредить перед тем, как механикеры повторно нейтрализуют их – подлатают места, которые обнажатся – и сделают пригодными для использования.

Не живые, не мёртвые – страшно делать то, что приходится, когда обледеневшие ресницы слегка трепещут под пальцами, как крылышки насекомого. Хаары, похожие на огромных зайцев – обзаведись, разумеется, зайцы смертоносными клыками и надёжным панцирем крепких, как кость, щитков, защищающих тело – лежали рядами, и их раскинутые в разные сторону голенастые ноги жутковато напоминали человеческие.

Я представила ряды мёртвых препараторов, белых и холодных на снегу. Всех тех, кому пришлось погибнуть ради того, чтобы в этом году даже в Ильмор – маленький городок на отшибе Кьертании – снова привезли достаточно препаратов.

На площадке стоял шум: пилы работали вовсю, и мир вокруг стонал и выл так, что зубы сводило. Воздух там, где шла эта работа, становился белым и плотным от костной пыли, и даже несмотря на защиту, здесь работали только самые здоровые и крепкие мужчины.

Я старалась не обращать на пилы внимания – сосредоточиться на глазах, которые нужно было извлекать осторожно, почти нежно. Для этого нужна предельная сосредоточенность – и умение не думать о том, что хаар, которого ты разбираешь на части, как и остальные снитиры – ормы, эвеньи, элемеры и прочие – по сути, жив, и останется жив, даже когда части его тела распределят между домами. Там они будут работать, постепенно угасая, до следующего года – выделять тепло, регулировать влажность воздуха, запускать механизмы…

Необязательно было заниматься глазами – по жребию мне выпали лапы орма, единственного привезённого в Ильмор, а отделять когти куда приятнее. Но Миссе Луми, которой выпали глаза, так побледнела – того и гляди, вывернет наизнанку ещё до того, как дошло до дела – что я решила: почему бы и нет.

Мне следовало тренировать самообладание при каждом удобном случае. Я понимала это уже давно – с тех самых пор, как узнала то, что не положено было знать.

Морда хаара дёрнулась под моими руками, и я с силой втянула воздух, но продолжила давить на его глазницу инструментом, похожим на огромную ложку. Хаар не мог причинить мне никакого вреда – его душа была поймана и убита препараторами, а значит, тело – не живое, не мёртвое – принадлежало людям.

– Привет.

Из-за визга пил я не сразу расслышала, что подошедший человек – из-за маски и очков не поймёшь сразу кто – обращается ко мне.

– Сорта, надо поговорить.

Теперь я узнала голос и ещё ниже склонилось над своим хааром – глаз не желал поддаваться.

– Давай помогу.

– Не надо. – Кажется, первые слова, обращённые к Унельму Гарту, за последние года три. Не меньше.

– Как скажешь. – Он опустился на корточки неподалёку и подвинул к себе хаарью лапу, безвольно скребущую когтями по снегу. – Тогда просто поговорим. Это нужно сделать, сама знаешь. Потом может быть сложней.

Приходилось признать: он прав. Ильмор – маленький город, где любое отклонение от ежедневной рутины привлекает чужое внимание.

Но, как известно, лучший способ спрятать что-то – положить на виду. На разделку собирается весь город, но каждый слишком погружён в неприятную работу, чтобы отвлекаться на чужие разговоры. К тому же – как на мрачном карнавале, где все наряжены одинаково – с двух шагов и не разглядишь, что Иде Хальсон, по прозвищу Сорта, и Унельм Гарт, несколько лет ходившие по разным сторонам улицы, вдруг решили побеседовать перед Шествием.

– О чём ты хочешь поговорить? – Я свирепо вонзила ложку глубже, и глаз наконец поддался.

– О росте показателей дравтодобытчиков уходящего года.

Унельм был в своём репертуаре – ничуть не изменился за эти годы – как я и думала, время от времени наблюдая за ним издалека. Ярко-синие глаза весело блестели даже сквозь заляпанные брызгами крови очки, и – я могла бы поставить на это – под маской он наверняка улыбался нагло и весело – как всегда.

Когда-то – в детстве – я любила эти его улыбки. Пока одна из них не провела между нами черту, которую не стереть никаким разговором.

– Твои шутки уже всем надоели, если ты пришёл ко мне?

Он наклонился ниже, и теперь я могла разглядеть даже широкий светлый шрам у него на лбу. Я помнила, как он появился. И не сосчитать, сколько раз за последние годы мне хотелось подойти к нему, встряхнуть за плечи изо всех сил.

«Ты что, забыл? Как ты мог об этом забыть?»

– Мои шутки популярны, как никогда. Но мне нужно отточить их на новых слушателях… Знаешь, перед тем, как мы с тобой уедем в столицу.

– Тише ты! – но никто на нас не смотрел. Никто не слушал.

– Да расслабься. – Воспользовавшись тем, что я отвлеклась, Унельм наклонился к моему хаару и вонзил разделочный нож в его жилистое трепещущее бедро.

Я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

– Если тебе на всё плевать, то мне – нет. Я хочу уехать в Химмельборг, мне это нужно, а если кто-то узнает, что мы сделали…

– Сорта, мы были детьми. – Он потянул на себя мышцу, и тёмная кровь упругими толчками полилась на снег. – Это было давно.

– Это не имеет срока давности.

– Смотрю, кое-кто так и не научился отпускать…

– Зато ты научился этому за нас двоих.

Унельм вздохнул, и его защитные очки затуманились сильнее.

– Я не ругаться пришёл. – Он понизил голос ещё сильнее, и мне пришлось придвинуться ближе. Теперь наши головы почти соприкасались, и Унельм, как и я, то и дело поглядывал по сторонам.

– Неужели мы подобрались к сути?

– Подобрались, и это несмотря на твои постоянные колкости. Сорта… Мне не по себе.

На мгновение даже визжание пил, кажется, зазвучало слабее. Унельм Гарт, самоуверенный и самодовольный, дерзкий на язык, обожаемый одной половиной Ильмора и раздражающий другую… Говорил, что ему не по себе, и не кому-то – мне.

Значит, дело и вправду было плохо.

– И чего ты ждёшь от меня? Утешений? Помощи?

– Мы уже не дети, Хальсон. И ты не моя старшая сестра – я думал, тебе младших и так хватает.

Мне удалось задеть его, но никакой радости я не почувствовала.

– Тогда чего ты хочешь?

– Заключить договор. – Унельм аккуратно отделил ещё одну мышцу от лапы хаара, не обращая внимания, как когти судорожно взрывают снег. – Мы двое едем туда, где никого не знаем. Все эти годы у нас была общая тайна…

– В Химмельборге она перестанет иметь значение.

– Да. Но разве ты не чувствуешь то же, что и я? Мы связаны, Хальсон. Он связывает нас, нравится тебе это или нет. Мы никуда от него не денемся. Нас всегда было трое, со дня, когда мы все научились говорить – и выбрали говорить друг с другом. Трое нас и останется.

Я немного помолчала – не потому, что не знала, что сказать, а потому что говорить было бы слишком больно.

– Что за договор?

– Давай будем помогать друг другу, – просто сказал он, и глаза под очками казались бесстрастными. – Мы земляки, и в детстве, долго… Мы были друзьями. Я знаю, что ты злишься на меня…

«Злишься на себя».

– …Но другим там тем более не будет до нас дела.

Хаар смотрел на меня с мёрзлой земли, и в его ни живых, ни мёртвых глазах застыли мерцающими льдинками капли слёз. Плачут ли снитиры, грустят, радуются? Насколько они умны на самом деле?

Лучше не знать.

– Мы не сможем снова стать друзьями, Ульм. – Его детское, старое, ласковое имя вырвалось само.

«Ульм! Иде! Вас домой зовут!»

– Я на это и не надеялся. Но чтобы спасать друг друга, друзьями быть необязательно.

«Зато можно быть друзьями – и не суметь спасти».

– Ладно, по рукам. – Я протянула ему руку в перчатке, перепачканной слизью и кровью, и он её пожал. Это был первый раз за годы, когда мы коснулись друг друга, – при том, что наши отцы продолжали сидеть у кого-то на кухне за пивом и табаком каждые выходные, лишь изредка переговариваясь, а чаще просто глядя за окно, на белое сияние Стужи над тёмной линией теплиц и городских крыш у самого горизонта.

– Вот и хорошо. Торжественно обещаю не злоупотреблять твоей помощью – и не слишком открыто радоваться, когда тебе понадоблюсь.

В этом весь Унельм. Я не успела ответить ему, потому что он легко поднялся с колен, сжимая в кулаке пучок хаарьих мышц. Говорить с ним громко мне не хотелось – кто-то, неузнаваемый в защите, проходил мимо.

– Зайди к госпоже Торре, Сорта, – сказал он, уходя. – Ты сама знаешь, что это нужно сделать.

Не ему было говорить мне, что нужно сделать – и всё же Унельм Гарт был прав. Возможно, и договор был хорошей идеей – хотя уже тогда, пожимая его руку, я подумала: обращусь к нему только в самом крайнем случае. И всё-таки хорошо знать, что тебе есть, к кому идти. Я никогда прежде не покидала Ильмор – а теперь должна была уехать надолго, возможно, навсегда.

И хотя последние годы всё, что я делала, в той или иной мере было подготовкой к отъезду, я могла бы ответить Унельму: «Мне тоже не по себе», и это было бы совершенно честно.

Вдали затихали пилы – одна за другой, как голоса, ведущие разные партии в хоре. На подходе была следующая смена, а значит, можно было покинуть, наконец, площадку, сдать препараторам костюмы и очки, а дома мыться, пока не остынет вода.

Я сдала препаратору в коричневом камзоле механикера хаарьи глаза, и он пересчитал их, не глядя на меня. Для него всё это, должно быть, было рутиной. Просто в кои-то веки грязную работу делал кто-то другой. Отворачиваясь, я заметила, что на правой руке у него не хватает пары пальцев – часть перчатки была мягкой и пустой.

– Спасибо вам.

«За вашу помощь мне и Кьертании. За ваши пальцы».

Он кивнул, по-прежнему не поднимая головы. Возможно, боялся сбиться со счёта.

Вообще все препараторы, приехавшие в этом году в Ильмор, показались мне усталыми и недовольными. Можно понять – живи я в столице, должно быть, тоже не хотела бы очутиться в таком захолустье.

Препараторов каждый раз распределяли по городам Кьертании – интересно, по какому принципу?

Возможно, Ильмор был карой за плохое поведение.

По крайней мере, один из препараторов сиял улыбкой – не смотря на шрамы, испещрявшие его лоб и левую скулу, несмотря на прихрамывающую походку и левый глаз с радужкой темнее, чем на правом. На пару лет старше меня, он стоял у входа на разделочную площадку и собирал защитные очки.

Я протянула ему свои:

– Привет, Дант.

Он не ответил – как будто и не слышал. Дело не во мне – с момента приезда в Ильмор Дант вёл себя так со всеми, даже с собственными братьями и отцом. Конечно, дома его всегда лупили почём зря, и всё же…

Вряд ли это совпадение – оказаться распределённым в город на окраине, откуда уехал после Шествия пару лет назад. Дант так показательно не замечал никого вокруг – как будто все эти серые дома и усталые люди не имеют и не имели к нему никакого отношения – что я впервые подумала: может, он и сам хотел вернуться сюда… Чтобы они все увидели, каким он стал.

Припадающим на одну ногу, изуродованным – и всё же на голову выше любого здесь.

Я знала – потому что в Ильморе все знали почти всё про всех – что он не отправил отцу и братьям ни химма с тех пор, как уехал служить в столицу.

Если бы мне предстояло оставить дома только отца и брата, пожалуй, я бы могла это понять.

Ильмор лежал передо мной в ожидании – и я пошла ему навстречу. Было странно думать, что я вижу всё это в последний раз. Храмы Мира и Души, приземистое здание магистрата, главную площадь с памятником Химмельну в центре фонтана, из которого, на моей памяти, ни разу не появилось ни капли воды – для этого всегда было слишком холодно.

Чёрное, серое и белое во всевозможных комбинациях. Дома из дерева и камня, заборы и сараи, школа и библиотека, кабак и лавка, снова дома, дома и дома.

Потом бесконечные ряды теплиц – главное сокровище нашего города и – с этой стороны – своеобразный буфер между ним и Стужей. Если бы граница сдвинулась, у людей было бы куда больше шансов спастись – гибель картофельных грядок выиграла бы им время. Мне всегда было интересно – случись так, как скоро пришла бы помощь? Пришла бы она вообще – за лишними ртами, которые больше ничего не смогли бы дать Кьертании?

Ильмору не повезло – несмотря на все поиски, у нас никогда не было собственной дравтовой скважины, и всё, зачем был нужен городок, – это обслуживание более успешных соседей.

Лес, росший между городом и теплицами, я любила ещё и потому, что всё, что он давал, он давал только нам. Хворост, ягоды, грибы, мох, дичь – и место для игр…

Мой с детства лес, исхоженный вдоль и поперёк, и снова чёрное и белое на сером – крепкие стволы в накидках из ягеля, снег и лёд, тёмная вода Ильморки с течением таким быстрым, что никакой холод её не брал. Пар – тяжёлое дыхание реки– и алое мигание капелек кислицы в чёрном мхе тут и там.

Я любила всё это – но сейчас мой путь лежал в центр города, туда, где на площади препараторы устанавливали большие костяные арки, через которые уже скоро мне предстояло пройти.

Улица, на которой стоял мой дом, ответвлялась от главной площади. Звучит так, словно я родилась в богатом районе, и когда-то, при прадеде, построившем его, мой дом действительно был богат – во всяком случае, по меркам Ильмора. Мама рассказывала, что в те времена погреб ломился от запасов, а у кур был большой стоявший отдельно курятник, а не хлипкая пристройка, лепившаяся к одной из стен. В детстве мама жила на чердаке со своими сёстрами – тогда там было уютно и тепло, а сейчас крыша так прогнила, что туда никто даже не заглядывает. Чердак заполнился хламом, вытеснившим детские воспоминания. Неудачи начались ещё при деде с бабушкой, а потом катились по нарастающей, как ком снега.

Возможно, стань хозяином муж одной из маминых сестёр, дом не пришёл бы в упадок. Но обе они стали хозяйками собственных домов – мама оказалась единственной, кто привёл мужа, а не переселился под его кров.

Когда мы с Седки, Гасси и Унельмом были маленькими, именно наш двор единогласно признавался лучшим местом для игр. Из старых досок можно было сооружать любые, даже самые фантастические шалаши, и жердины от забора легко превращались в мечи или ружья – смотря что именно было у нас тогда в чести. Для меня одно не менялось.

В этих играх я всегда была ястребом. Смелым, непобедимым – и свободным.

Отец мог наорать, если мы шумели слишком сильно, но зато ему было плевать, даже когда мы выломали пару досок прямо из забора, чтобы залатать дыру в шалаше на дереве.

Кажется, калитку не чинили с тех самых пор – она осела на один бок, и мне пришлось изо всех сил упереться ногами в снег, чтобы открыть её. Она отворилась с обычным оглушительным скрипом, и некоторое время я подождала в дверях, чтобы убедиться, что отец ещё не вернулся с разделки и можно идти домой.

– Эй! – я вздрогнула, но это был всего лишь Седки, мой старший – и единственный – брат. Волосы взъерошены, лицо раскраснелось – мне не нужно было подходить к нему ближе, чтобы почувствовать запах спиртного.

– Чего тебе?

– Мне-то ничего. – Он подошёл ближе, протиснулся в калитку, отодвинув меня плечом. – А вот ты что делаешь тут так рано? Препараторы говорили, ваша смена закончится через час.

– Я справилась быстрее, и меня отпустили.

– Вот как? Отцу это не понравится. Он наверняка захотел бы, чтобы ты предложила им помощь в следующей смене. Ну, знаешь, чтобы показать, как предана наша семья Кьертании.

«Сам-то ты, смотрю, из кожи вон для этого лезешь».

Я молчала – но Седки не унимался. Видимо, снисс – или что именно он выпил, улизнув с разделки пораньше, с друзьями – будил в нём желание прицепиться к кому-нибудь, а мне не посчастливилось очутиться рядом.

– …Если бы отец узнал…

– Если хочешь, скажи ему. Мне всё равно.

Оставить позади Седки, разинувшего рот от изумления, было первым подарком грядущего праздника.

Обычно я бы говорила с ним мягко – ради мамы, не ради себя – но сегодня ни он, ни отец меня не пугали. Я знала: в день Шествия отец ни за что не станет набрасываться ни на меня, ни на кого другого. Весь Ильмор соберётся в здании магистрата на праздник, и если для местных чьи-то синяки и ссадины – не новость, приезжим их никто не хочет показывать. Для отца – как и для многих других людей, в окружении которых прошло моё детство – видимость имела большое значение. Это всегда казалось мне странным – ведь Ильмор был так беден. Впрочем, может, в этом и было дело.

Я вошла в дом, приоткрыв дверь совсем чуть-чуть, чтобы не впускать холод. Напрасно. Седки, направляясь к себе в комнату, даже не подумал бы об этом.

Мама была на кухне – где же ещё. Я расстегнула ворот, размотала шарф. Препарат, гревший наш дом весь год – кусок хаарьей печени, заверенной печатью владетеля – дотягивал последние часы, но на кухню его мощи всё ещё хватало. Огонь в очаге тоже делал своё дело – но его одного было бы недостаточно.

«Смотри и запоминай. Вот откуда ты пришла – и куда ни за что не вернёшься».

– Иде, – у мамы был усталый вид, но другой я её не помню. Судя по свадебному фототипу, когда-то она была редкой красавицей. Статной и стройной. Те времена давно прошли. Восемь родов – две мои сестры родились мёртвыми – состарили её раньше времени, и она всегда ходила, слегка согнувшись и уронив голову набок, как птица, готовая вспорхнуть в любой момент. Она выглядела старой женщиной, хотя ей не было и сорока.

– Чем тебе помочь, мама?

Она слабо улыбнулась, дёрнула кистью, как будто собиралась потрепать меня, как в детстве, по щеке.

– Работы хватает. Вдвоём до праздника управимся.

Стол перед ней был посыпан мукой. На большом глиняном блюде лежали две подтаявшие рыбины с ледника. Десятки крудлей – пирожков с рыбой и зелёным луком – уже жались друг к другу на противне. На соседнем были лепёшки с картошкой и цветами стланника. По старому кьертанскому рецепту в такие добавляют свиные шкварки, но их на столе нет и не предвидится.

– Не надо было столько готовить. Нам это не по карману.

Мама вскинулась, и прядь волос, белых от муки, упала ей на лоб.

– Сегодня праздник Шествий, Иде. Мы благодарим магистра, столицу, препараторов. И, может быть, провожаем кого-то из наших детей в дорогу. Лепта каждого важна, – в глазах Ильны Хальсон всего на миг вспыхнул огонёк, напомнивший о том, какой она могла бы стать, если бы не Матис.

Гордой, красивой, смелой. И свободной.

А потом мы обе услышали тяжёлые шаги отца, идущего мимо кухни – видимо, по нужде.

И огонёк погас – мама снова превратилась в женщину, большая часть жизни которой оказалась трудной и несчастливой – и этого было уже не поправить, даже если я стану лучшим препаратором Кьертании.

– Да, мама. Думаю, ты права. Прости. Давай я разделаю рыбу? А ты сядь к очагу, отдохни.

Разумеется, та и не подумала отдыхать – пока я занималась рыбой, мама толкла травы в ступке, месила и без того идеальное тесто, резала мёрзлый жир на куски, чтобы смазать противень, дробила жёлуди и то и дело проверяла противни, уже уехавшие в очаг.

Мы почти не разговаривали – но в такие моменты, когда рядом не было ни отца, ни сестёр, ни Седки, нам было хорошо друг с другом.

– Ну вот, крудли готовы. Я сейчас задвину их… Думаю, вкуснее никто не принесёт – они ведь по бабушкиному рецепту, верно?

– Верно. – Мама наконец распрямилась, охнула от резкой боли в спине. – Ты хорошая девочка, Иде. Спасибо тебе. Баня скоро будет готова. Иди, сестрёнки ждут тебя. Возьмёшь их с собой?

Я надеялась побыть в одиночестве хоть во время купания, но кивнула.

– Конечно, мама.

– Хорошая девочка, – повторила она и отвернулась к очагу. Я знала, что прямо сейчас мамин взгляд стекленеет от усталости, и больше всего на свете ей хочется остаться одной.

В нашу с сёстрами комнату вела маленькая тёмная дверь – меньше той, за которой была комната Седки. Прямо к стене нашей комнаты со двора лепился курятник, поэтому я привыкла засыпать под кудахтанье и хлопанье крыльев, в облаке запаха птичьего помёта и старого сена.

Сёстры ждали меня – с порога мне в колени ткнулся мягкий говорливый ком, и я присела на корточки, чтобы обнять их, вдохнуть их запах – запах молока и хлеба, трав и тепла – после холодных и солёных запахов разделки.

– Сорта!

– Ты принесла?

– Сорта! Посмотри!

– Я нарисовала орма, но Ласси сказала, что это не орм, а хрюшка.

– Хрюшка и есть, только с крыльями.

– А Ада стащила у мамы из шкафы старую шаль и испортила.

– Я не портила! Это будут платочки! Красивые!

– Такие платочки красивые только Вильниной хрюшке носить…

– Это не хрюшка! Это орм!

– А Иле…

Странно, но их ор, который наверняка с ума бы сводил кого-то другого, никогда меня не раздражал.

Все четверо, светловолосые, голубоглазые, с носами-кнопками и бровями, приподнятыми домиком в вечном изумлении, соседям и учителям, вообще взрослым, даже отцу – особенно отцу – казались почти одинаковыми. Но мне – никогда, даже когда они были совсем крохотными.

Я сунула руку в карман и достала кулёк из газеты. Печёные каштаны – далеко не самое изысканное лакомство, но девчушки пришли в восторг, как пришли бы в восторг, даже реши я попотчевать их дохлыми тараканами.

– Мне!

– И мне!

– А если я свои каштаны принесу, их на костре можно так же запечь?

Они вдруг осеклись, умолкли, и я почувствовала, что воздух за моей спиной изменился.

– Иде. – Отец смотрел на меня из коридора, покачиваясь. Кто-то, может, подумал бы, что он припадает на давно покалеченную ногу, но я точно знала: Матис успел выпить, и побольше Седки, который сейчас, должно быть, спал у себя в комнате.

Некоторое время я ждала, но продолжения не последовало.

– Отец.

Он ещё немного покачался, и его глаза – когда-то ярко-синие, а теперь цвета линялой ткани, затуманились больше обычного. Он походил на кабана. Обрюзгшего, потрёпанного, но всё ещё опасного. От него мне хотелось отвести взгляд куда больше, чем от пульсирующих органов на разделочной площадке, но я знала: делать этого не следует.

– Что ещё за «Сорта»? Её зовут Иде, или вы что, не знаете этого?

Сёстры за моей спиной испуганно засопели. «Сорта» – прозвище, означающее «тёмный» в переводе со старого языка, давным-давно дал мне Гасси за чёрные глаза и волосы, необычные для кьертанки. Мне оно нравилось, и, возможно, именно поэтому отца – бесило.

– И чего вы здесь шумите? Я спрашиваю, шумите здесь чего? Вам заняться нечем? Ваш брат отдыхает.

Именно в тот день мне как никогда хотелось ответить ему иначе, но у меня за спиной были девочки, и поэтому я сказала только:

– Прости, отец. Я сейчас пойду купать их. Мама велела.

Слава Миру и Душе, он позволил нам протиснуться сквозь плотное спиртовое облако, окутывающее его, в коридор. Я знала, что, если обернусь, увижу, как он стоит, шатаясь, и мрачно глядит нам вслед, раздосадованный тем, что предстоящее Шествие не даёт ему сорвать злость так, как хочется.

* * *

В бане я тщательно выкупала каждую из сестёр поочередно, от младшей к старшей. Иле, самая тихая и пугливая, заплакала, когда мыло попало ей в глаз, но быстро успокоилась – её начала смешить бойкая и острая на язык Ада. Прирождённая актриса – сейчас она изображала школьного учителя, господина Древера, который учил когда-то и меня, да так похоже, что я тоже начала смеяться.

Ободрённая, Ада, самая старшая, а значит, последняя по очереди, продолжала развлекать нас, пока я мыла длинные и кудрявые волосы хихикающей Вильны и натирала мочалкой Ласси – как всегда, самую чумазую из всех, с разбитыми локтями и коленками.

– Ну, хватит. Иди сюда, Ада, твой черёд.

– Мне уже десять, – заявила она. – И я могу помыться сама!

– Ну вот. А я надеялась, что мы поможем друг другу. До спины-то как дотянуться? Это, знаешь ли, и взрослым не под силу.

Это сработало. Поломавшись ещё немного для виду, Ада подставила голову под нагретую воду, щурясь от удовольствия. Натирая её волосы мылом, я смотрела на сестрёнок так же, как до того – на маму. Словно впервые.

Из всех девочек Хальсон мне одной не повезло – волосами я пошла в далёкого прадеда по маме, а взгляд очень тёмных глаз казался тревожащим даже мне самой.

Все мои сёстры были красивы классической кьертанской красотой – золотые локоны, ярко-синие глаза – а, когда вырастут, станут ещё красивее.

Все четверо – худые, как птенцы, с торчащими косточками, острыми коленками. Бледные – почти такие же бледные, как я сама, с синяками под глазами, казавшимися огромными.

Но их щёки округлились бы, живи девочки в столице, порозовели бы, как будто в самый центр каждой из них поместили крохотный препарат.

Если бы я и в самом деле стала ястребом… Это наверняка открыло бы все дороги каждой из них.

Ада могла бы стать актрисой. Блистательной красавицей, покорившей высший свет. Вильна, возможно, художницей. Она всё время рисует – на снегу, на стенах нашей комнаты, на полях газет. Расписывала бы стены в храмах и во дворцах, рисовала бы портреты знатных господ. Чем занялись бы бойкая, неугомонная Ласси и тихая, стеснительная Иле?

Всем, чем пожелали бы.

Сытая, безбедная жизнь в тепле, возможности, которые могла бы подарить им только жизнь в столице – вот о чём я мечтала для них.

Это всегда было главным – поэтому ни о чём другом мечтать совсем не хватало сил.

* * *

Я вошла в здание магистрата, когда большая часть речей уже отзвучала. По случаю праздника из главного зала убрали конторки и шкафы – теперь здесь стояли длинные столы со скамьями, на которых расселись горожане. Столы были уставлены домашней снедью. Даже самые бедные – вроде нас – внесли свою лепту. Пирожки с рыбой и луком, лепёшки с зеленью, чёрный хлеб с чесноком, куски домашнего сыра, плавающие в рассоле, картофель во всех видах – варёный, жареный кубиками, печёный в промасленной бумаге. Те, что побогаче, принесли рыбу – солёную и вяленую, и кур, фаршированных грибами и крупой, и пироги с олениной. На одном из столов я приметила даже целого поросёнка. За этот стол было уже не пробиться, и дело явно не в близости к сцене. За ним же, держась особняком, сидели прибывшие в город препараторы – я разглядела лохматую макушку Данта.

На небольшой сцене уже должны были побывать магистр Ильмора, руководитель тепличного цеха Ильссон, директор школы и лучший ученик года с заготовленной речью, которую репетировали под руководством учителя словесности весь год. Пару раз я оказывалась на волоске от того, чтобы заслужить эту честь, но подводило то домоводство, то поведение.

Пока я раздумывала, как поступить – примоститься с краю, где ещё остались места, или попробовать добраться до родителей с Седки и сёстрами, чьи макушки маячили ближе к сцене, туда поднялся новый выступающий.

Обычные препараторы украшали свою одежду символами своего круга – простой путеводной звездой для охотников, с оком в центре неё – для ястребов. Ладонь с оком – для кропарей, ладонь со звездой – для механикеров. Но на плаще у этого звезда с оком, знак ястреба, была заключена в серебристый круг.

Он был одним из Десяти.

Необыкновенное лицо – с тех пор я видела много самых разных, в том числе и более причудливых, но оно до сих пор кажется мне особенным. Наверное, из-за контраста между тем, каким красивым оно, очевидно, было – и тем, что случилось с ним впоследствии. С виду ему было около тридцати – но понять точнее было трудно.

Идеальные черты лица – прямой нос, ровно очерченные губы, высокий лоб, ровная светлая кожа. Судя по этой коже, когда-то у него были идеальные золотистые волосы и синие глаза кьертанца. С тех пор многое изменилось. Радужка правого глаза, как и у всех ястребов, была заменена на радужку орма. Как я узнала позднее, иногда под влиянием правого левый менял свой цвет на похожий, становился золотистым, как будто стремясь к гармонии. Здесь этого не произошло – но радужка левого потемнела, став неестественно чёрной. Что-то при взгляде на неё сразу говорило, что она не всегда была такой. Волосы потемнели тоже – очень густые, ещё чернее, чем у меня, они были подстрижены коротко и лежали в беспорядке. Я слышала, что в столице большинство носят волосы длинными. У висков несколько прядей серебрились инеем ранней седины.

От правого глаза в сторону лба расползалось тёмное пятно. Некоторым препараторам везло больше – вживление могло пройти практически незаметно, другим – меньше. Даже пятно, как и почерневшие волосы и глаз, наверное, не слишком испортили бы это лицо, но были ещё и шрамы. Самый большой рассекал лоб и бровь над глазом орма, другие, помельче, испещрили левую щёку и подбородок. Верхней части левого уха не хватало.

Но он был высоким, стройным и крепким – и поднялся на трибуну легко, быстро и порывисто. Чем-то он и вправду напоминал большую хищную птицу, гордую и сильную.

Оказавшись на трибуне, он пару мгновений ощупывал набившихся в магистрат жителей Ильмора взглядом, и мне стало не по себе от того, что я единственная не сижу за одним из столов. Так я оказывалась прямо на траектории его взгляда – и он действительно задержался на мне. Я заставила себя подойти к ближайшему свободному месту на скамье не бегом и втиснуться на него по возможности изящно – впрочем, последнее вряд ли удалось.

Наконец он заговорил – негромко, и в зале сразу стало очень тихо. Смолкли перешёптывания, и никто больше не ёрзал на скамье и не одёргивал детей, норовивших начать есть раньше времени.

– Меня зовут Эрик Стром. Я приветствую жителей Ильмора, – сказал он. Его голос был бархатистым и вкрадчивым – должно быть, так говорил бы орм, владей он даром речи. – И поздравляю их с праздником Шествий – от лица владетеля Химмельна и его семьи и от лица Десяти препараторов. Для меня большая часть встретить праздник в Ильморе…

Кто-то не удержался от тихого хмыканья, но тут же умолк.

– Сегодня мы празднуем, – он продолжал как ни в чём не бывало, – чтим память ушедших и приветствуем появившихся на свет. Мы благодарим силы, оберегающие Кьертанию и её людей из года в год. И мы благодарим вас – потому что только усилия каждого делают процветание возможным. Каждый одинаково важен для герцогства – препаратор и фермер, дравтодобытчик и солдат, целитель и учитель. Ребёнок, который подрастает, чтобы служить Кьертании, – и старик, который заботится о ребёнке, пока его родители отдают служению родине все силы.

Его голос не вязался с тем, как он говорил, – неожиданно искренне, будто слова шли от сердца. Эта речь контрастировала с той, что я слышала в прошлом году, – тогда приехавший из областного центра препаратор зачитал приветствие по бумажке. Он явно был недоволен тем, что его отправили в такое захолустье, а этот, хотя и не улыбался, выглядел так, словно совсем не был раздосадован тем, что встречает праздник Шествий здесь, а не в столице.

– Вы усердно трудились весь год и заслужили награду – отдых, тепло праздника и близких рядом.

Люди за столами негромко загудели, думая, что речь подошла к концу, но следующая реплика заставила их умолкнуть.

– Но есть тот, кто не отдыхает никогда, кто не знает праздников или перерывов. Это Стужа. – Голос Эрик Строма окреп, и бархатистые нотки из него ушли. – Она взяла в тиски наш континент. Окружает наши города. Охотится на них, как хищник – на жертву. Но хищник охотится, потому что голоден, для того, чтобы выжить… Стужа не такова. У неё нет разума. Она – царство вечного льда, в котором для людей нет ничего, кроме смерти. Поверьте мне, потому что я был там не раз – и на уровне Души, доступном ястребу, и в Мире, что доступен охотнику.

Теперь в зале стало совсем тихо – кто-то уронил на пол пуговицу, и звук вышел просто оглушительным. И вдруг раздался звонкий детский голосок – к счастью, не кого-то из моих, я бы, наверное, сгорела от стыда на месте.

– Какая она? Стужа?

Я была уверена, что ястреб и бровью не поведёт, как в прошлый раз, когда кто-то хмыкнул, но он повернулся туда, откуда зазвучал голос ребёнка.

– Нет места, где человек чувствовал бы большую неуместность, чем там. Это земля снитиров…

– И препараторов! – добавил ребёнок, осмелев, и, судя по звуку, получил хороший шлепок.

– И препараторов, – кивнул Эрик Стром, отворачиваясь от ребёнка и снова глядя на всех нас. – Я говорил, что каждый важен, и не лгал. Дерево не может выживать без листьев и ветвей, но без корней оно никогда не стало бы деревом. Препараторы – корни, на которых стоит Кьертания. Их служба безмерно опасна – и безмерно почётна. – Что-то такое промелькнуло в его лице на этих словах, но это случилось слишком быстро, чтобы разобрать, что именно. – Тепло в ваших домах. Целостность границ ваших городов. Добыча дравта. Движение поездов и парителей… Всё это было бы невозможно без них.

Его голос смягчился, как будто ястреб почувствовал, что достиг эффекта, которого хотел, прочитав это в десятках глаз, обращённых к нему с надеждой и ужасом.

– Я понимаю, что этого дня многие ждали с тревогой. – Мне показалось, что он скользнул взглядом по мне, но, подозреваю, в этот миг каждый, готовившийся пройти Шествие, почувствовал то же самое. Эрик Стром был хорошим оратором. – И я понимаю эту тревогу. Мы не выбираем, иметь ли способности к усвоению, или нет. Кто-то увидит в этом проклятие, а кто-то – благословение. Кто-то – возможность, а кто-то – тяжёлый груз. – Он помолчал несколько секунд, и я подумала: интересно, как когда-то воспринял это он сам. – Выбор за вами. Я только желаю каждому, кто пройдет Шествие, принять своё призвание с достоинством. Препараторы заботятся друг о друге. Вам помогут, обучат и будут поддерживать на протяжении всей вашей службы. Не тревожьтесь о будущем. Сейчас – время для пиршества в кругу друзей и семьи. Танцев, игр и благодарности. С теми из вас, кто пройдёт Шествие, мы ещё поговорим позже. До тех пор – не думайте ни о чём, кроме самого главного. Стужа здесь, но все мы живы! – он повысил голос, и люди за столами вторили ему – сначала робко, но потом всё более уверенно.

Он спустился со сцены и сел за стол, больше не глядя ни на кого, и сразу же принялся за еду.

В тот же миг под своды зала полетело звяканье сотен ложек и вилок. Еды хватит всем, но отдельная азартная радость праздника – быстрее всех ухватить лучший кусок.

В детстве мы с Ульмом и Гасси носились по всему залу, для скорости пролезая, когда надо, под столами, чтобы успеть и туда, где растаскивали ароматную свинину, и туда, где за минуты не оставалось ничего от огромной горы пирожков с олениной, испечённых на кухне магистра. В прошлом году, несмотря на смутную тревогу за Седки, я съела столько сладких блинчиков с начинкой из яблок и сыра, что еле встала из-за стола.

В этом мне кусок в горло не лез от волнения. Я механически наполнила тарелку пирожками с рыбой, сыром, сушёными яблоками; кто-то плюхнул в середину кусок куропатки, сочащийся розовым, но съела я всего ничего.

Странно: до речи Эрика Строма я чувствовала себя почти спокойной, готовой ко всему, но теперь всё внутри дрожало от страха и предвкушения. Я не знала, чего именно боюсь. Что тогда, много лет назад, случилась ошибка, и сейчас у меня не получится пройти Шествие? Что я пройду его недостаточно хорошо и не бывать мне ястребом? Что завтра я навсегда покину Ильмор? Ещё недавно мысли об этом вызывали у меня только мрачное торжество, но теперь, глядя на соседей по столу – я всех здесь знала – на аляповатую стенную роспись, восхищавшую меня в детстве, на сам город за высоким вымытым по случаю праздника окном, я вдруг почувствовала, что на глаза наворачиваются слёзы, и порадовалась тому, что моя семья сидит далеко.

Музыканты поднимались на сцену и настраивали инструменты. Следовало поторопиться с едой – вот-вот должны были начаться танцы, а тогда столы сдвинут к стенам, и есть станет не так удобно.

– Сорта! – Я обернулась и тут же отвела взгляд. Передо мной стояла мать Гасси. Худая, как ветка, с побелевшими волосами, – раньше они были цвета тёмного золота – в лучшем платье, тёмно-синем, с вышивкой, и распахнутой на груди лохматой шубе.

– Или лучше «Иде»? Прости, не знаю, как тебя сейчас лучше называть. – Она говорила, запинаясь на каждом слове, делая долгие паузы после каждого слова, как будто задумываясь: стоит ли продолжать?

– Лучше Сорта. Здравствуйте…

– Здравствуй, здравствуй. – Она по-птичьи покивала и рассеянно взяла с моей тарелки надкусанный пирожок.

– Я от этого уже откусила. Может быть, вы хотите лучше…

– Как я рада тебя видеть. – Она быстро моргала – Гасси делал точно так же – и явно совершенно меня не слушала. Пирожок она есть не стала и так и держала в руках, как будто позабыв о нём. – Как ты выросла. Совсем взрослая девушка. Удивительно, удивительно. Я тебя совсем не вижу в последнее время. Как нарочно, забавно, да?

– Да, очень забавно. – Я отчаянно озиралась по сторонам, стараясь, чтобы она не заметила, и надеясь увидеть кого-то, кто пришёл бы мне на помощь.

– Раньше ты всё время ходила в школу мимо нашего дома. А теперь совсем перестала.

– В этом году я уже не ходила в школу.

Она на миг замерла, и её глаза помутнели.

– Да, – особенно медленно пробормотала она, глядя в одну точку. – Как быстро время летит, правда?..

– Мария! Вот ты где. – К столу деловито приближалась моя спасительница, бабушка Гасси. Несмотря на слепоту, она двигалась быстро и уверенно, и деревянную трость с набалдашником в виде оскалившейся ревки держала подмышкой, явно отлично обходясь без неё. Драгоценная трость – я помнила историю о ней, полученной госпожой Торре в дар от покровителя давным-давно, в Химмельборге – когда она ещё не была ссыльной учёной в захолустье, забытом Миром и Душой.

Они с дочерью были похожи – обе худые и высокие. Но если белые волосы дочери были неряшливо рассыпаны по плечам, высокая прическа матери лежала волосок к волоску. Подойдя ближе, она протянула руку и коснулась моего лица.

– А! Сорта Хальсон.

– Здравствуйте, госпожа Торре.

– Здравствуй, здравствуй. – Она мягко, но твёрдо ухватила маму Гасси за локоть. – Я же велела Нэду присматривать за тобой. Что за безмозглый мальчишка.

Нэд – старший брат Гасси, и мальчишкой мог считаться разве что с очень большой натяжкой. С другой стороны, по сравнению с госпожой Торре любой казался желторотым юнцом.

– Извини нас, Сорта. Наслаждайся праздником. – Она вдруг наклонилась ближе ко мне, улыбнулась заговорщически. От неё пахло старостью, но я заставила себя сидеть неподвижно. – Зайди ко мне завтра утром, ладно? У меня для тебя кое-что есть, а тебя нынче так трудно встретить. Молодые все очень занятые.

– Да, госпожа Торре. Конечно. Я непременно зайду.

– Вот и славно. – Она вытащила пирожок из ослабевших пальцев дочери и положила ко мне на тарелку, а потом властно кивнула ей. – Идём.

Со спины они были похожи, как сёстры. Прямые, белоголовые.

– Вот ты где! – Я не успела подумать о том, зачем могла понадобиться бабушке Гасси, потому что Седки наконец настиг меня – взлохматил мне тщательно уложенные косы и потянул за собой. – Давай, доедай живее, раз-раз! Скоро начнутся танцы.

– Тебе не с кем потанцевать? Никогда не поверю.

Он вдруг смутился, отвёл глаза – таким я никогда его не видела.

– Сегодня твоё Шествие. Я хочу поплясать с сестрой – что в этом такого? Но если ты не хочешь…

На сердце стало тепло, и на миг я забыла и о своих тревогах, и о зловещей улыбке госпожи Торре, и об Ульме и страхе в его глазах.

– Конечно, хочу, Седки.

Музыканты закончили настройку, и столы начали двигать к стенам, расчищая место для танцев. Мы с Седки положили шубы на скамьи – кожу тут же стянуло мурашками, несмотря на препарат под потолком – и он предложил мне руку.

Совет Десяти

Седьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Валовый жир в лампах горел ровным зелёным светом. Ламп было с десяток, не меньше, и всё равно комната плавала в густом полумраке.

К низким каменным сводам тут и там лепились лохматые лепестки мха и мерцающие грибы – влажность была запредельная, и, сколько их ни счищали, вскоре они появлялись опять. Но было тепло – печень крупного вурра, заключённая в тёмный футляр под потолком, прогревала всю комнату – и прогрела бы в два раза большую, будь это необходимо.

Но этой комнаты для ежемесячных собраний вполне хватало – кроме Десяти на ней всё равно разрешалось присутствовать только ученикам – в редчайших случаях – и проверенным слугам.

Сюда не было ходу даже владетелю – теоретически.

За круглым столом из чёрного дерева стояли десять одинаковых стульев с высокими спинками и когтистыми чешуйчатыми лапами ножек. К графину вина и чашам на столе никто пока не притрагивался.

– Какая организованность. – Говорил Орт, старший препаратор, глава Десяти. Массивный, коренастый, лохматый, с чёрной повязкой на правом глазу, он походил на пирата. Одет он был в белое, чёрное и красное – цвета охотников и ястребов, и модный камзол и брюки сидели на нём, как на диком медведе. – Четверо из Десяти собрались сегодня на собрание. Кажется, это абсолютный четвертной рекорд. – Он говорил хрипло, с явным отвращением выплёвывая одно слово за другим.

– Многие уже отбыли на Шествия, – отозвался Барт, седобородый, но с молодыми, быстрыми, смеющимися глазами, похожими на крупные виноградины. – А Ивгрид в городе, но не может прийти. Ей нужно быть рядом со своим охотником.

– Да-да, само собой. – Орт заговорил спокойнее, хотя, судя по блеску глаза, был недоволен. – Тот её новый парень. Но он выкарабкается.

– Сомневаюсь. – Голос человека в чёрном, сидевшего поодаль, звучал тише прочих, и в комнате как будто стало холоднее. – У него разорвана селезёнка. Раздроблены кости правой руки. Сломаны обе ноги. Даже если он и… Выкарабкается, Ивгрид скоро потребуется новый охотник.

– Руку можно и заменить, – буркнул Орт и с шумом подвинул к себе графин. – Молодые нынче пошли слабые… Выходят из игры после первой же серьёзной заварухи.

– Ну, полно, Орт, – примирительно сказал Барт, качая головой. – Такую стычку даже ты в свои лучшие годы не назвал бы «заварухой». Если бы Ивгрид знала, что, кроме двух ревок, там будет поджидать…

– Если бы её охотник хорошо делал свою работу, Ивгрид бы знала, а он сам был бы сейчас жив и здоров. – Орт стукнул кулаком по столу, и чаши жалобно звякнули. – Он прощёлкал, мать его, огромного бьерана! А теперь стонет, как младенец без материнской титьки.

– Парню и двадцати не было, – женщина лет сорока пяти с двумя светлыми косами с руку толщиной, в белом камзоле с алым шитьём и красной бархатной юбке, подвинула к Орту свою чашу.

– Сейчас их, не выучив, бросают в бой, – заметил человек в чёрном, – а потом удивляются тому, что…

– Кьертания нуждается в каждом препараторе, – Орт наполнил свою чашу и оттолкнул графин. – Времена сейчас тяжёлые, но это должно быть поводом для каждого из нас отдавать всё, что можно! И молодость здесь не может быть оправданием. Они препараторы. Препараторы! Никто из нас не выбирал это, но в наших силах выполнять свой долг с честью. Кто-то хочет с этим поспорить? Здесь и сейчас? Ты? Анна?

– Успокойся, Орт. – Анна залпом осушила кубок и облизала губы – лицо её, испещрённое шрамами, жутковато искривилось, хотя в неподвижности оставалось красивым. – Я только говорю, что парень был очень молод, а молодость – время ошибок. Вот и всё.

Человек в чёрном молчал, хотя Орт буравил его взглядом.

– Хорошо. Тогда давайте закончим, наконец, с делами. Я буду рад поспать – хоть раз на этой неделе. Барт. Мне нужны четвертные отчёты по кропарям и механикерам. Раз уж от механикеров из Десяти сейчас в столице никого нет, тебе придётся взять на себя контроль над Советом при Десяти.

Седобородый кивнул.

– Теперь ты. Горячий защитник молодых охотников.

Человек в чёрном дрогнул, но ничего не сказал.

– Если ты думаешь, что лучший способ защитить охотника – не иметь его, у меня для тебя плохие новости, сынок. Разберись со своей проблемой. Ты хорош, как всегда, но твои показатели падают. Это удар по твоей репутации – а значит, по репутации Десяти.

Не дождавшись ответа, Орт продолжил:

– Дальше. Вы все, вероятно, слышали о недавнем выступлении Ассели на собрании.

Человек в чёрном вздохнул.

– Как славно, что ты отстоял нашу честь и не позволил кому-то хоть на миг усомниться в нашей несгибаемости.

Орт отпил глоток вина. Он предпочёл не заметить – или действительно не заметил иронии в словах, которые заставили напрячься двух других за столом.

– Именно это я и сделал. И сделаю столько раз, сколько понадобится. Но я должен быть уверен в том, что и остальные не подведут. Донесите до своих – в том числе до новых рекрутов – никаких контактов с корреспондентами без нашего ведома. Никаких! Если у владетеля появится повод думать, что мы не контролируем препараторов, наш контроль и в самом деле окажется под вопросом.

– И тогда мы не сможем защищать их, – сказала Анна, и непонятно было, говорит она это им или самой себе. В зелёном свете ламп её глаза золотились, как у кошки в темноте.

– Именно. – Орт снова наполнил её чашу. – Ведь это и есть наша главная задача, так? Отстаивать интересы препараторов. Эта дрянь Ассели… Кто за ней стоит, хотел бы я знать.

– Ассели не знает, о чём говорит, но она добрая женщина, – мягко сказал Барт. – И искренняя. Она давно пытается заниматься проблемой препараторов. Я не думаю, что она пляшет под чужую музыку.

– Добрые и искренние всегда становятся инструментами в чужих руках, – отрезал Орт, свирепо сжимая чашу. – И что ты имеешь в виду под «проблемой препараторов»?

Барт закатил глаза:

– Тебе и вправду стоит поспать, Орт. Ты что же, собираешься пободаться и со мной?

– Я собираюсь попрощаться с тобой – и со всеми вами до окончания Шествий. Делайте свою работу… И запомните то, что я сказал. Молодые рекруты – новая сила… И новая уязвимость. Действуйте с умом. Речь не только о репутации и выпадах Ассели… Наши показатели серьёзно упали за последние два года. В этом году лето пришлось сократить почти на две недели. Химмельны недовольны. Очень недовольны. Этот проклятый Магнус, будь он неладен, стоит за плечом у владетельницы и подливает масло в огонь… Вам не нравится, что молодым дают слишком мало времени на обучение? Тогда учите их лучше.

Орт и Анна вышли первыми – зелёное пламя ламп качнулось им вслед, как будто пытаясь удержать. Барт и человек в чёрном сидели молча, слушая, как в коридоре затихают шаги.

– Тебе нужно вести себя осторожнее, Эрик, – наконец сказал седобородый. – Ты привлекаешь слишком много внимания. Глупая ошибка.

Человек, сидевший напротив, усмехнулся.

– Мы все привлекаем внимание, разве нет? И, как верно сказал Орт, мы это не выбирали.

– Ты понимаешь, о чём я. Не зли его. Он не так прост, как тебе кажется. Ты думаешь, он всё ещё не задумался о том, что случилось с Рагной?

Эрик Стром отвёл взгляд.

– Служение охотника опасно.

– Как и любого из нас. Но прежде ты не допускал ошибок – иначе, и ты сам это прекрасно знаешь, ты не был бы одним из Десяти. Я помог тебе тогда и помогу снова, но если ты продолжишь с Ортом в том же духе, всё станет сложнее. И в одном он прав. Тебе нужен новый охотник. И чем быстрее, тем лучше.

– Я и сам знаю. – Эрик потёр лоб, рассеянно поболтал вином в чаше. – У меня есть пара вариантов. Но я хочу подождать. Может…

– Ты уже не ребёнок. И не просил о совете.

– Верно. Не просил.

– И всё-таки позволь мне дать тебе его, раз уж твоих родителей нет рядом. Сделай паузу, Эрик. Не пытайся ещё раз. Всё это и для тебя не проходит бесследно.

Лицо Эрика вдруг исказилось, как будто от боли.

– Ты знаешь, я не хотел, чтобы для неё это так кончилось. Я…

– Я знаю. И я знаю, что ещё одна неудача будет слишком тяжёлым испытанием. Остановись… Я вижу, что тебе тяжело. Ты снова видел ту чёрную ревку в Стуже?

– Как ты узнал?

– Мог бы перестать удивляться.

– И в самом деле, – Эрик Стром невесело усмехнулся. – Да, я снова видел её. Когда подлетел ближе… Она просто исчезла.

– Со мной тоже бывало нечто в этом роде.

– Правда? Ты не говорил. И что это значило?

– Что мне давно пора было хорошенько выспаться. Подумай. Разве у тебя мало того, что нужно сделать? Я слышал, что Омилия с братом планируют уехать в летний дворец на несколько недель.

– Я разберусь с этим.

– Разберись. Наши друзья начинают беспокоиться. Влияние Магнуса при дворе растёт. Владетельница от него в восторге.

– Я же сказал: разберусь.

– Не сомневаюсь. – Барт наклонился над столом так, что их лица сблизились. – И очень на это надеюсь. Ты так много взял на себя. Столь сложной конструкции тяжело быть по-настоящему прочной. Знаешь, я всегда любил тебя, как сына. И, как отец, буду на твоей стороне. И как один из Десяти тоже. Но…

– Я тебя понял. – Голос Эрика был бесстрастен, и пламя ламп не дрогнуло, когда он пружинисто поднялся из кресла. – Ты и вправду многое сделал для меня, Барт. Мои родители были бы тебе благодарны, а я сам перед тобой – в неоплатном долгу. Ты знаешь меня, как никто другой, не так ли?

Седобородый молчал.

– Ты знаешь, что для меня – Кьертания. Ради неё я сделаю всё, что потребуется. И ради неё пожертвую всем – и всеми – кем потребуется. Не сомневайся во мне. – Голос Эрика потеплел. – Твоя поддержка будет нужна мне, как никогда прежде… Старый друг.

Барт медленно кивнул:

– Конечно. Всегда, мальчик мой.

Прощаясь, они улыбнулись друг другу, но, оставшись в комнате один, Эрик ещё долго сидел неподвижно, глядя в темноту, и зелёное пламя тускнеющих ламп плясало в его зрачках.

Унельм. Шествие

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Шествие должно было пройти на площади перед магистратом так же, как это происходило из года в год.

Препараторы, прибывшие в Ильмор, подготовили площадку с помощью нескольких мужчин. Главный, ястреб, стоял чуть поодаль и наблюдал за тем, как одна за другой воздвигаются Арки, с отстранённым видом. Слишком большая шишка, чтобы работать. Когда они с Хельной встали в очередь семнадцатилетних, которые должны были пройти через Арки, Унельм пристальнее вгляделся в лицо Эрика Строма, и его передёрнуло: этот человек, возможно, некогда красивый, теперь походил на монстра.

Унельм завидел тёмную макушку Сорты вдалеке – несмотря на холод, она сняла капюшон и шапку. Если она нервничала хотя бы в половину от того, что чувствовал он сам, скоро Хальсон станет ещё жарче.

– Куда смотришь? – Хельна, его подружка, ёрзала у бока, становилась на цыпочки. – Кто там?

Он едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Даже сейчас ревновать – это было очень в её духе, но за такие ноги, как у неё, многое можно было простить.

Арок было четыре штуки – по числу кругов препараторов.

Сделаны из чудовищных рёбер вала – самого крупного из живущих в Стуже снитиров. В детстве Унельм был уверен, что вал – гигантская рыба вроде той из сказки, проглотившей целый город со всеми жителями. Но потом Гасси вычитал где-то и рассказал им с Сортой, что вал – огромное животное, питающееся существами слишком крохотными, чтобы иметь душу, но живущими во льдах.

Рёбра были перевиты кожаными лентами – должно быть, из ревок или хааров, разукрашенными колокольчиками из чёрного стекла. Унельм впервые стоял так близко к Аркам. Он и раньше замечал, что каждая изрезана мелкими узорами. Но только теперь различил, что именно они изображают.

Сцены охоты.

Под самой верхней точкой изгиба каждой из Арок был подвешен препарат – что-то маленькое и тёмное в крохотной костяной клетке. Унельм не знал наверняка, что именно, – такие препараты определённо не завозились в Ильмор. Кто-то крохотный и сушёный – он надеялся разглядеть подробнее, когда станет подходить к первой Арке – потом он вряд ли вообще вспомнит об этом.

– Вы все знаете, как именно всё произойдёт, – голос ястреба доносился до него будто издалека. – Вам нужно только пройти через Арки. По одному. Ждите команды, прежде чем идти за тем, кто впереди вас. Сбоку от Арок стоят препараторы – они помогут вам, если что-то пойдёт не так и вы не сможете выйти самостоятельно. Задача очень проста. Идите, пока можете идти. Когда почувствуете, что больше не можете – выходите. Всех осмотрит наш кропарь, так что схитрить не получится… На случай, если у кого-то вдруг возникла такая идея. – Голос его звучал почти сочувственно. – Впрочем – это вам тоже известно – эффект Арок будет заметен и невооружённым взглядом. Не волнуйтесь. Шествие не причинит вам никакого вреда… Воздействие на здоровье будет щадящим и кратковременным.

Унельм услышал, как Хельна тихо выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Теперь они выстроились в колонну, и она оказалась у него за спиной.

– Хочешь пойти вперёд? – прошептал он ей. – Чтобы всё закончилось быстрее.

Он не видел её, но по вздоху облегчения понял, что угадал.

– Да, давай.

Она проскользнула рядом, встала перед ним, и он уткнулся носом ей в душистую макушку. Должно быть, в столице девушки пахнут по-другому. Розами и ароматным мылом? Унельм никогда не видел роз, не чувствовал их запаха, но в книгах ими пахло богатство и благополучие.

– Унельм… Мне страшно.

Она не притворялась, и ему стало стыдно. Ульм выдохнул ей в волосы, положил руку на плечо.

– Всё будет хорошо.

А потом Шествие началось – как и в прошлом году, просто и буднично, не под стать громкому названию.

Молодые люди Ильмора шли слишком торопливо или слишком медленно, натыкались друг на друга и наступали друг другу на пятки. Стоявшему у входа в первую Арку Данту приходилось придерживать тех, кто слишком торопился пройти, и подталкивать медливших у входа.

Первым под Арку ступил Фельм – выше Унельма на целую голову, широкий в плечах, крепкий, как старое дерево. Не больно-то это ему помогло. Тёмный препарат в клетке дёрнулся, завибрировал, раздался очень тихий звон, такой, будто кто-то проводил мокрым пальцем по стеклу. Встав на цыпочки, Унельм увидел, как Фельм рухнул, точно подкошенный, сделав всего один неуверенный шаг вперёд. Дант и ещё один препаратор тут же оттащили его в сторону, где кропарь в сером камзоле, пощупав пульс, сунул ему под нос тряпицу, вымоченную в чём-то пахучем. Даже издалека было видно, что рот и подбородок Фельм залило кровью из носа, а лицо побелело, как снег.

– Следующий!

Следующей была сестра-двойняшка Фельма, такая же высокая и плечистая. В отличие от брата, она ступила под Арку уверенно, как на прогулке, и даже успела сделать второй шаг… Прежде, чем кровь брызнула у неё из носа тёмным фонтаном и залила светлый воротник шубы.

Мать двойняшек, стоявшая в толпе у магистрата, вскрикнула, и ястреб громко произнес:

– Спокойно. Ничего страшного не произойдёт. Арки полностью безопасны.

Как бы не так – на своём веку Унельм успел наслушаться баек о том, как крепкие и здоровые люди погибали, ступив под Арки, в невыносимых муках, и даже кропарь ничем не мог помочь несчастным. В таких историях всегда фигурировали друзья сестёр соседок двоюродных братьев откуда-то из-под Тюра. Не самый надёжный источник, но спокойнее слушателям от этого не становилось.

– Следующий!

Сыны и дочери Ильмора заходили под Арки один за другим. Спустя мгновение после очередного «следующий» раздавался глухой звук тела, падающего на расчищенную от снега землю, – а затем вздох или вскрик со стороны толпы людей у магистрата. Там стояли родители, братья, сёстры, возлюбленные, женихи и невесты. Они с замиранием сердца ждали вердикта, на который никто, кроме равнодушных костяных дуг, повлиять не мог.

Большая часть колонны уже прошла через Арки и была приведена в чувство. Родители и друзья вытирали кровь с лиц непрошедших, гладили их по волосам, крепко обнимали. Ястреб бесстрастно наблюдал за ними. Возможно, он был разочарован таким отсутствием патриотизма. Никто в толпе не выглядел опечаленным тем, что его ребёнок, брат или друг не поедет в столицу отдавать долг Кьертании.

Становилось холоднее, снова пошёл снег. Ульм подставил ему разгорячённое лицо, как ласковым ладоням друга. Будет ли снег столицы напоминать ему о доме? Некоторые считали, что в Химмельборге вообще никогда не бывает снега, но поверить в такие байки он не мог.

– Следующий!

Неудивительно, что до сих пор ни один не сумел завершить – или хотя бы толком начать – своё Шествие. От родителей Унельм знал, что в Ильморе случались годы, когда препараторы уезжали в столицу без новых рекрутов. Способности препараторов редки – будь оно иначе, кто знает, как выглядела бы жизнь в Кьертании.

– Следующий!

Хельна в панике обернулась через плечо.

– Улли!

Он кивнул ей, улыбнулся, как мог, ласково.

– Иди. Всё будет хорошо!

Она послушно пошла вперёд на подгибающихся ногах. А у самой Арки Данту пришлось поддержать её под локоть – он даже шепнул ей что-то успокаивающее. Самодовольный дурак. Всё это время он делал вид, что знать не знает никого в Ильморе, даже рядом с родительским домом его ни разу не видели. Но для Хельны решил сделать исключение – красивое личико и длинные ноги творят чудеса даже с ослами – и препараторами.

Она сделала шаг под Арку, и препарат над её золотистой головкой запел – Ульму показалось, что как-то иначе, чем над другими, и на долгое мгновение он поверил, что Хельна сделает следующий шаг – а потом она громко взвизгнула и упала вбок, на руки подоспевшему Данту. Под носом у неё алело.

Чуда не произошло. Хельна в Химмельборг не поедет – и всё произошло слишком быстро, чтобы сразу понять, печалит это его или, напротив, радует.

Препарат успокоился, и клетка снова пришла в неподвижность.

Ульм был следующим. Он увидел отца и мать в толпе. Мать смотрела на него, побледнев, напряжённо переплетя пальцы под подбородком, и Ульм почувствовал горький ком в горле. Даже ради матери он не раскрыл свою тайну – а быть может, ей легче было бы перенести то, что вот-вот случится, знай она всё наверняка. Он заставил себя улыбнуться ей и помахать отцу. Отец улыбался широко и неестественно, и щёки его раскраснелись, как перья леснянки.

– Следующий!

Унельм сделал шаг вперёд. Наверное, следовало бы ощущать это, как торжественный момент, переломный в его судьбе, думать о чём-то великом, но вместо этого он думал о белой Хельниной груди и том, что теперь имеет все шансы никогда не увидеть так близко что-то настолько же прекрасное.

Он миновал Данта, ястреба, подошедшего ближе, и быстро обернулся, надеясь поймать взгляд Сорты. Но её не было видно за золотыми макушками, лохматыми шапками, капюшонами.

– Следующий, – повторил Дант, поторапливая, и Ульм пошёл вперёд.

Первая Арка оказалась у него над головой, и он поднял взгляд. Тёмный препарат качнулся – вперёд, назад – и запел, тонко, неожиданно благозвучно, почти нежно – гораздо красивее, чем казалось снаружи. Теперь Унельм увидел, что в костяной клетке сидит крохотная чёрная птица, высушенная, покачивающаяся на скрюченных лапах. Её широко распахнутые глаза сверкнули, когда он сделал ещё шаг, клюв приоткрылся.

Ещё шаг.

В голове загудело, как в печке, уши вдруг сильно сдавило, как однажды в детстве, когда во время зимней рыбалки Ульм провалился под лёд. Тогда рука отца поймала его за волосы, и боль отрезвляла его, не давала отключиться, звала наверх…

Кто-то сбоку крикнул, кажется, громко, но Ульм едва слышал – звон Арок становился всё громче, заполнял его целиком, подчинял, звал.

Ещё один шаг – стало больно глазам, и он испугался, что под давлением они лопнут, как ягоды. С трудом он повернул голову и увидел, что Эрик Стром подался вперёд, настороженный, как охотничий пёс в стойке.

Ещё один шаг. Звон Арки превратился в неразборчивое гудение, будто кто-то запел себе под нос, а потом Унельму послышался плеск воды, шум леса, тихий разговор рек подо льдом, и отдалённое ворчание большого зверя.

Унельм сделал ещё один шаг. Он пытался понять, сколько уже прошёл, но не мог. В глазах побелело, и он больше не видел ни людей за пределами Арок, ни земли под ногами. Единственным, что было зримым в этой белизне, оставалась скрюченная в клетке мёртвая птица, распахивающая клюв всё шире и шире, как будто желая поглотить его целиком.

«Вот тебе твоя судьба, нетерпеливый мальчик», – прошептала она, и Ульм понял, что теряет рассудок, потому что никогда ни живой снитир, ни тем более мёртвый препарат не мог бы заговорить с человеком.

Всего на мгновение всё поплыло перед глазами, и он увидел смутные образы – вроде бы, крылья, незнакомое девичье лицо… Унельм сделал ещё шаг, чтобы разглядеть его, и упал – вниз, вниз, в разверзшуюся вдруг под ногами пропасть, расколовшую мёрзлую землю. Там, внизу, было темно, и далеко в глубине ревело пламя, и его ждал кто-то огромный, живой, алчущий…

Он пришёл в себя от резкого, отвратительного запаха – как будто вынырнул из ледяной воды.

– Как ты? – прямо над ним склонился Эрик Стром, и Ульм дёрнулся, не сразу поняв, кто перед ним. Глаза – золотистый и чёрный – моргнули.

– Спокойно. Показатели?

Он не сразу понял, что теперь говорят не с ним, а с кропарём, убравшим наконец едко пахнущую дрянь от его лица.

– Он в порядке. Слабое усвоение… Но он в порядке. Я вколол ему немного успокоительного и пеллиума. Через несколько минут придёт в норму.

– Что с ним? Пропустите нас! – Это был голос отца, и Унельм повернул голову ему навстречу и сблевал на землю.

– Осторожнее. – Ястреб что-то ещё говорил его родителям, но Ульм не слышал. Он смотрел на белый резной изгиб перед глазами и медленно осознавал, что не дошёл до второй Арки несколько шагов.

Ему казалось, что Шествие длится бесконечно, но за всё это время он преодолел всего несколько шагов.

Отец и мать помогли ему отойти, повели было в сторону магистрата, но Ульм помотал головой: ему хотелось увидеть, чем закончится Шествие. Хельны нигде не было видно, а он ожидал, что она сразу подойдёт к нему. Родители помогли ему сесть на принесённую кем-то лавку, кропарь маячил неподалёку и терпеливо отвечал на вопросы матери. Чтобы не смотреть ни на неё, ни на отца, Унельм упёрся взглядом в Арку – туда, где уже звучало новое «следующий».

– Унельм… У… Сынок.

Он упрямо продолжал смотреть на Арки – так, что глаза заслезились – и только крепко, вслепую сжал сухую, дрожащую руку отца изо всех сил.

Ещё трое ступили под Арки только для того, чтобы тут же грузно упасть на землю или руки препараторов – кому как повезло. Следующей была Сорта.

Даже отсюда Ульм видел, как дико сверкают её чёрные глаза, как раздуваются тонкие ноздри. Она сняла шапку и сунула в карман, словно перед тем, как войти в святилище Мира и Души. Её косы растрепались, и одна из алых лент развязалась и лежала, свернувшись, на тёмном лохматом воротнике – как змея во мхе.

– Следующий! – сказал Дант, и она пошла вперёд.

На мгновение Унельм представил, что что-то пойдёт не так – она побледнеет, её губы заалеют от крови, всё окажется ошибкой…

Сорта ступила под Арку, помедлила у начала Шествия, как будто прислушивалась к своим ощущениям. Тёмная птица в клетке над её головой качнулась, изогнулась дугой.

Она пошла вперёд, и Унельм услышал, как за его спиной громко и безнадёжно заревел ребёнок – кто-то из многочисленных Сортиных сестёр.

Ульм знал, что в эти мгновения она слышит то же, что ещё недавно слышал он, ощущает то же самое… Или нет? Возможно, каждый чувствует путь под Арками по-своему?

Сорта сделала ещё шаг вперёд, и её руки, словно вздёрнутые за невидимые верёвки, взметнулись вверх, прижались к ушам. Лицо исказилось гримасой боли, губы задрожали.

Значит, прямо сейчас её уши сдавливала та же невидимая сила, чьё действие он успел ощутить на себе.

Сорта шла вперёд – она прошла под вторую Арку.

Вторая птица в костяной клетке дёрнулась и издала отвратительный, пронзительный клёкот широко распахнутым мёртвым клювом.

Ястреб, снова вернувшийся к Аркам, кивнул кропарю.

– Живей. Помоги ей.

Сорта качнулась, и кропарь, двигавшийся с неожиданным для полного человека проворством, протянул руки, чтобы поймать её, когда она начнёт падать. Но Сорта выпрямилась. Её плечи дрожали, будто сверху на них рухнула целая глыба льда. Глаза закатились так, что стали видны сплошные белки – она словно грезила наяву.

– Вытащить её? – кропарь обернулся. Его круглое лицо выглядело взбудораженным, щёки пошли нежно-розовыми пятнами.

Эрик Стром покачал головой. Если при взгляде на Шествие Ульма он выглядел заинтересованным, теперь его разноцветные глаза горели неприличной жадностью.

– Пусть идёт.

Словно откликнувшись на его голос, Сорта сделала ещё шаг вперёд. Её голова запрокинулась, и тонкая струйка крови побежала из левой ноздри.

Птица над ней сходила с ума от возбуждения, вертясь в своей костяной тюрьме, жужжа, как детский волчок.

Сорта прошла под третью Арку, и следующая птица над её головой скрипуче запела, забила сушеными крыльями.

– Третья Арка, – сказал Эрик Стром, удовлетворённо улыбаясь, от чего его испещрённое шрамами лицо жутковато исказилось. – Хенс, если сочтёшь нужным, – вытаскивай её. Но…

Сорта сделала ещё один шаг в сторону четвёртой Арки, и кровь брызнула у неё из носа фонтаном.

Теперь все её сёстры ревели в унисон, и, с трудом обернувшись, Ульм увидел, как, красный от злости и стыда, Матис шикает на них, дёргая по одной за капюшоны, а стоявшая рядом мать Хальсон смотрит прямо перед собой, очень бледная, и что-то безмолвно шепчет. Молитву Душе, Снежной деве или кому-то из её слуг? Унельм не помнил, кому из них должны возносить свои мольбы матери.

Сорта вскрикнула и упала на колени, а потом – на четвереньки. Снег под её лицом окрасился кровью.

– Вытаскивай её! – резко крикнул Эрик Стром кропарю. – Дьяволы… Сейчас!

Кропарь и подбежавший к нему Дант подхватили Сорту под руки, торопясь как можно скорее покинуть Арки, – вероятно, пребывание между третьей и четвёртой и для них было ощутимо.

– Дайте ей воздуха. – Кропарь расстегнул воротник Хальсон, бережно стёр кровь с её губ и подбородка. Кто-то из препараторов подложил ей под голову свою сумку. Они суетились вокруг неё, позабыв о десятке растерянно топчущихся у Арки юных ильморцев – судя по дрожащим губам Миссе Луми, которая должна была идти следом за Сортой, она всерьёз рассматривала возможность сбежать под шумок.

Эрик Стром стоял в паре шагов от общей суеты – ястреб, высматривающий добычу, пока другие делают за него грязную работу. Почему-то Ульм ощутил острый укол неприязни. Уж не завидовал ли он Сорте? Для этого не было никаких оснований. Скорее уж ей стоило бы ему позавидовать – будь она в сознании.

– Где её родители? – Эрик Стром кивнул Матису, подошедшему к толпящимся препараторам. Вид у старшего Хальсона был, как будто он хлебнул прокисшего молока. Раздосадованный – но не испуганный. Отец Унельма потерял сегодня сына, а отец Сорты – работницу.

– С вашей дочерью всё будет хорошо. Сейчас мой человек… – Эрик Стром вдруг осёкся, перевел взгляд на Данта. – Почему мы остановились?

– Извините. – Ульм мысленно возблагодарил Мир за то, что увидел, как кто-то сбивает с Данта спесь.

Он невольно перевёл взгляд на Арки. Было бы статистически невероятно, если кто-то из оставшихся кандидатов в рекруты оказался бы восприимчив к препаратам. Ульм знал, что прошли годы с тех пор, как Ильмор подарил столице двоих рекрутов за один год. Они с Хальсон повторили этот рекорд. Но вероятность того, что в этом году он окажется побит, была ничтожной.

И тем более невероятным было, что Миссе Луми, ступившая под Арки, дрожа, как новорождённый крольчонок в снегу, горько плача, быстро и легко прошла все четыре Арки одну за другой.

Сорта. Прощание

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи.

Странно было вернуться домой, зная, что эта ночь под родной крышей – последняя.

Если однажды мне суждено вернуться сюда, как Данту, в составе группы препараторов, и тогда я ни за что не останусь ночевать здесь – никогда.

Девочки плакали навзрыд – тряслись золотистые кудряшки, наливались влагой пуговки синих глаз, краснели носы и щёки. Я обнимала их, целовала, утешала и не могла утешить. Ни обещания чудесных подарков и писем из Химмельборга, ни уверения в том, что сама я просто счастлива туда поехать, не помогали. Мне хотелось пообещать им, что уже скоро они смогут приехать ко мне – но я сдержалась. Ещё одно правило, которое я решила всегда держать при себе: не стоит обещать того, в чём сам не уверен.

Мама не произносила ни слова – только металась по дому подстреленной птицей, то суетливо вытирая остатки муки с кухонного стола, то подкидывая дров в очаг. Её взгляд перебегал от меня к отцу, длинные нервные пальцы сплетались и расплетались, дрожали, тряслись. Я видела, что ей очень хочется подойти ко мне, обнять – но она боится отца.

Между тем на выражение его лица смотреть было невероятно приятно. Его аж перекосило от злости, и покраснел он так, что, казалось, голова вот-вот лопнет, как перезревший томат. Его нос слегка подёргивался, а глаза поблёскивали, как у крысы, ищущей, чем поживиться.

Я хорошо понимала: ему страшно хочется сорвать злость на мне, но он больше не смеет.

После того, как Шествие закончилось, ястреб Стром поговорил с родителям всех троих прошедших – моими, Ульма и Миссе.

Выглядел он совершенно спокойным, как будто то, что в этом году крошечный Ильмор подарил ему троих рекрутов, оставило его равнодушным. Но я видела, как сверкнули его глаза, когда Ульм прошёл через Арку – и то, как он подался вперёд, когда Миссе завершила свой невозможный переход… Об этом мне ещё предстояло подумать.

Эрик Стром говорил с семьями будущих препараторов мягко, негромко, и постепенно всхлипывания крохотной матери Миссе стихли, а дядя Брум задышал менее хрипло и глубоко.

Ястреб объяснил, что теперь ждёт их детей, кратко рассказал о том, в каких условиях нам предстоит жить в столице, сколько будет проходить обучение и когда мы приступим к службе. Он заверил их всех, обращаясь как будто к каждому в отдельности, что препараторы будут заботиться о нас, как о собственных братьях и сёстрах.

– Препараторы – и есть одна большая семья, – говорил он своим бархатистым голосом, не глядя ни на Ульма, ни на меня или Миссе. – Кроме того, вы наслышаны о привилегиях, данных нам владетелем. Я расскажу подробнее, но сперва…

Кровь всё ещё шумела у меня в ушах, как будто под черепом грохотал ливень. В глазах то и дело начинало темнеть, как будто кто-то приспускал занавес. Чудовищным усилием воли я заставляла себя держаться прямо, но слова Эрика Строма плыли мимо меня, как я ни старалась удержать их. Краем глаза я видела, что Унельм вытирает нос – кровь всё ещё струилась двумя тонкими дорожками. Кажется, Миссе единственной всё было нипочём. Она продолжала плакать – беззвучно, горько – и её прелестное личико искривилось, но в остальном выглядело так, будто она в порядке.

Миссе наверняка плакала, даже когда мы все разбрелись по домам. Остальные вернулись к празднеству – завтра они пожмут нашим родителям руки, скажут нам добрые напутственные слова… Но сейчас облегчение было слишком сильным, чтобы притворяться. Больше всего на свете каждому из них хотелось вернуться к танцам и еде, разговорам и выпивке – и празднованию того, что их дети остались при них. В безопасности… И безвестности.

Я была уверена, что и Матис был бы не прочь остаться в здании магистрата, но традиции велели родителям провести последнюю ночь со своими детьми. Традиции были, наверное, единственным, что Матис продолжал чтить… Но даже они не могли заставить его притвориться, что ему есть до меня дело.

Всю дорогу до дома мама крепко держала меня за руку и всё бормотала, что завтра утром я непременно должна зайти к учителю Туру, а ещё в библиотеку, поблагодарить за заботу Кире, а ещё… Она продолжала бормотать, пока отец не прикрикнул на неё. Мне хотелось сказать ему: «Заткнись. Не смей ею командовать». Но я промолчала. Много раз с тех пор я жалела, что промолчала, хотя это, безусловно, было правильным решением. Я уезжала, а она оставалась. С ним.

И всё равно много раз с тех пор я думала о том, что стоило, стоило остановиться и заслонить мать собой – а потом сказать ему… Каждые новые выдуманные слова отличались от предыдущих.

Потом я взяла бы свою маму за руки и отвела её домой – к теплу очага, у которого отцу не было бы места.

Но в реальности всё было не так, и я заговорила только на кухне – не с ним, с ней.

– Не переживай, мама, – негромко сказала я, всё ещё прижимая к себе зарёванных девочек. – Со мной всё будет хорошо.

– Разговаривай с нами обоими, когда мы в комнате, – пробурчал Матис, усевшийся у очага. – По традиции нам надлежит посидеть здесь всей семьей… Так что прояви уважение.

Он по привычке искал повода – но говорил и вполовину не так грубо, как обычно.

Конечно, он боялся не меня. Кого тогда? Препараторов? Изуродованного Строма, который ворвётся в дом, если отец повысит на меня голос?

Если вдуматься, его опаска была необъяснимой – и всё же мой собственный отец осторожничал, говоря со мной… И я совру, если не скажу, что это было приятно.

Вдвойне приятно потому, что внутри меня начинал ворочаться страх – перед завтрашней дорогой в столицу, перед ней самой, перед Стромом, обманчиво мягким и непонятным. Он говорил очень искренне и просто – но я смутно чувствовала во всех его словах двойное дно, а в глубине его глаз – чёрного и золотого – скрытую угрозу. Впрочем, страннее было бы, не ощущайся один из Десяти опасным, как снитир из Стужи.

Если я сделаю всё для этого, стану ли я через несколько лет такой же, как Эрик Стром? Будут ли дети с окраин почтительно разглядывать мои шрамы и гадать, что за история скрывается за каждым из них?

Больше всего наш семейный вечер напомнил ежесезонные собрания на площади перед магистратом – пропитанные всеобщей неловкостью и желанием, чтобы всё поскорее закончилось. На собраниях принято было отчитываться о проделанной работе – собранном урожае или заготовленных ягодах и грибах, количестве изготовленных плошек или плетёных корзин. Все, включая магистра, знали, что в каждой отчётности концы не сходятся с концами – и всем было как будто неловко от общего обмана, бывшего необходимым. Честные цифры означали бы честный налог в пользу владетеля – и пришествие в Ильмор нужды. Так оно и случалось каждый раз, когда на собрании оказывался проверяющий из Дравтсбода или даже самого Химмельборга. Под зоркими взглядами проверяющих деваться было уже некуда.

Иле, Ласси, Вильна и Ада наконец перестали плакать, но впали в сонное отупение, и в конце концов мама отправила их спать. Каждая из них по очереди подошла ко мне, обняла дрожащими ручонками, прижалась к щеке мокрым лицом. Каждой я пообещала, что утром мы попрощаемся как следует.

Мы остались на кухне втроём, и только тогда отец повернулся ко мне – тяжело скрипнуло под ним старое кресло. Мы оба знали, что придётся сделать в соответствии с традициями – несмотря на то, что никому из нас это не доставит удовольствия.

– Иди к очагу, жена, – проскрипел Матис, вставая с кресла. – Управимся быстро… И ляжем спать.

Она кивнула – покорная, как всегда.

Он не сказал, что мне делать, но я и так знала. В воображении я проделывала это десятки сотен раз.

Я подошла к очагу, как можно ближе к препарату, охранявшему наш дом, и опустилась на колени на половик, сотканный мамой из красных и синих тряпиц, бывших когда-то платьями и кофтами. Половик был порядком потёрт, и я уставилась на белые разводы на ткани и не отводила от них взгляда, пока у меня над головой что-то гремело и звякало.

В лицо мне пахнуло жаром, и на половик упал изумрудный отблеск позеленевшего пламени. Мама бросила в огонь ещё горсть теркового порошка, и пламя снова изменило цвет – теперь половик стал густо-лиловым.

– Кто эта девушка? – спросил отец не своим, низким и гулким голосом, звучащим теперь почти красиво. – Кто родил её?

– Это Иде из дома Хальсонов, – отвечала мать, и её голос, вопреки правилам ритуала, оставался тихим, слабым. – Её родила я, женщина, отданная Хальсонам, от могучего мужчины, главы дома.

Слова ритуала льстили Матису – что ж, хоть кто-то должен. Возможно, он и был могуч до того, как упал с вышки. Возможно, тогда они с матерью даже любили друг друга – слизывали пот друг у друга с разгорячённой кожи, целовались до умопомрачения.

Ради матери мне хотелось верить в это.

– Где родилась эта девушка?

– В Ильморе. Городе, окружённом Стужей. На окраине Кьертании, страны великого холода и великой силы. Континента изо льда.

– Куда она уйдёт? – он не удержался от удовлетворённого вздоха, и впервые я подумала о том, что, возможно, радость от того, что я больше не буду раздражать его своим присутствием, пересиливает в моём отце недовольство от того, что не на ком будет срываться. Что, если всё это время дело действительно было во мне? И теперь, когда я уеду, сёстры мои заживут счастливо?

– Она уйдет в Химмельборг, куда зовет её путь, данный ей Миром и его Душой.

– Кто зовет её?

– Служение. – Мать немного запнулась на этом слове. Кажется, ей следовало сказать «служба владетелю» или «служба родине». Наверное, она всю жизнь надеялась сказать в этот вечер «жених» – и отправить меня в объятия кого-то, кто позаботится обо мне лучше, чем Матис когда бы то ни было заботился о ней самой.

– Идёт ли она добровольно?

– Да. – За меня снова говорила мать. Мне до конца ритуала полагалось помалкивать, чтобы оставаться невидимой для злых духов Стужи.

– Отдаёт ли её дом?

На этот раз они проговорили своё «да» хором.

Отец сделал шаг вперёд, и тёплое капнуло мне на затылок. Я содрогнулась от отвращения, но не подняла головы.

– Кровь семьи защитит тебя.

Мама встала рядом с ним и щедро осыпала мою голову и плечи горстью песка из горшка, стоявшего у очага.

– Родная земля от порога твоего дома сохранит тебя.

– Да защитит тебя Мир.

– И да сохранит Его Душа.

Ещё одна горсть порошка с шипением упала в огонь, и алые блики заплясали на половике.

– Дело сделано, – сказал отец обычным, не ритуальным голосом. – Теперь – спать. Собери вещи с вечера, Иде.

Других слов для меня у него не нашлось, но я на них и не рассчитывала.

Мне не положено было поднимать взгляд ни на них, ни на родной очаг – так же как не положено было смывать капли отцовской крови с волос до утра. Всё это должно было защитить меня от Стужи.

Мои вещи были собраны заранее – об этом отец не знал. Поля и фигуры для тавлов, подаренные госпожой Торре, несколько книг от учителя Туре, тетради с записями, решениями задач и цитатами из мудрых книг, которые я часами переписывала после уроков. Бельё, несколько рубах, запасной тёплый свитер и шерстяные носки. Деревянный гребешок, вырезанный когда-то Гасси. Я берегла его, как редкое сокровище, и за все эти годы ни один зубчик не сломался. Карта наших будущих путешествий, нарисованная в детстве Ульмом. Когда-то я хотела сжечь её, но не сделала этого.

Девчонки посапывали и всхлипывали у себя на койках – наверняка поклялись друг другу не спать, пока я не вернусь, но всё равно уснули. Я тихо поцеловала каждую в лоб, пригладила влажные золотистые прядки. За стеной глухо кудахтали курицы – вот по кому я точно не буду скучать.

– Учитесь хорошо, – прошептала я спящим девочкам. – Берегите себя. Я заберу вас, заберу вас всех. Дождитесь.

Мне нечего было делать – оставалось только лечь к себе и уснуть, но сон не шёл, и собственные кости казались жёсткими, а тело – чужим.

Чтобы уснуть, я пыталась думать о последней задаче, которой поделился со мной учитель Туре. Мы с ним продолжали дружить, хотя школу я уже закончила, и иногда я забегала к нему после работы или отцовских поручений, чтобы быстро сыграть партию в тавлы или поболтать.

Задача, по словам Туре, не имела решения. В ней хитрая ревка подходила к мосту, охраняемому бьераном. Бьеран говорил, что если в первой же фразе, произнесённой ревкой, будет содержаться правда, он пропустит её, но если там будет ложь – бросит в воду.

Ревка сказала: «Ты бросишь меня в воду».

Мне всё казалось, что Туре не прав, хотя он и учитель.

Любая задача имела решение, нужно было только подумать подольше. Вот я и думала, чтобы легче скользнуть в сон, как в тёмную тёплую воду.

Но в этот раз не помогало. То, о чём я старалась не думать весь этот напряжённый вечер, атаковало меня теперь… Не скрыться.

Я не ястреб. Не стану ястребом – мне нужно было пройти все четыре Арки, а я этого не смогла. То, о чём я мечтала с детства, не сбудется. Смогу ли я вытащить мать и сестёр из нищеты, не став им?

Смогу, если буду упорна. Смогу – потому что не бывает задачи без решения.

Я вспоминала Миссе – не думать о ней тоже не выходило.

Ей повезло получить то, что было моей единственной верой все эти годы, просто так – а она-то явно не была этому рада.

Что я знала о Миссе? Она жила в маленьком, опрятном домике на окраине Ильмора. Её мать была ростом с двенадцатилетнюю девочку, а отец погиб, когда однажды, лет десять назад, Стужа начала наступать на их городок.

Старших классов у нас в школе было три, и мы с Миссе попали в разные. От учителя Туре и общих знакомых я знала, что училась она из рук вон плохо, зато была искусной мастерицей: на пару со своей крохотной матерью пекла на ярмарки и для лавки пироги, украшенные веточками и снежинками из теста, шила платья и рубашки не хуже тех, что привозили из центра, вышивала вороты и рукава такими узорами, даже на ладонь которых у меня бы никогда не хватило терпения. Я как-то долго разглядывала одно из таких платьев на Хельне, сидевшей неподалёку от меня в школе. Бледно-голубые нити складывались в изморозь на воротнике, и птицы с глазами-бусинками поглядывали с подола, как живые. К нарядам я всегда была в целом равнодушна, но это платье даже меня заставило ощутить острый укол желания обладать им.

Что ещё? Миссе не была признанной красавицей, как Хельна, но что-то в ней всегда привлекало взгляды. Не такая крохотная, как мать, но очень невысокая, она вся казалась сотканной из солнечных лучей. Кожа у неё была не такой бледной, как положено по кьертанским стандартам красоты, – слегка золотилась, темнея к линии роста волос цвета молодого мёда. Даже в глубине голубых глаз горели золотистые искорки.

Она была очень женственной уже в детстве – и, кажется, получала от этого удовольствие – всегда плела себе замысловатые венцы из кос, носила множество гнутых браслетов от запястья до локтя, серьги с пятнистыми пёрышками. Ей нравилось наряжаться – на мой взгляд, она с этим слегка перебарщивала, но почему-то то, что на ком угодно другом смотрелось нелепо, Миссе оказывалось к лицу.

Её никогда не было среди тех, кто планировал набег на теплицы или переправу через Ильморку на самодельном плоту, или тех, кто проводил целую ночь в заброшенных домах у самой Стужи, надеясь на встречу с призраками. Однажды я заметила, как она рыдает за школой из-за того, что учитель упрекнул её за недостаток старания.

Девчонка до мозга костей – но я никогда не видела её в компании Хельны и других девиц, чьи интересы ограничивались нарядами, сплетнями, танцами и парнями.

Миссе жила как будто особняком – но не выглядела изгоем. Хорошенькая и приветливая, всегда готовая помочь, если кто попросит, она ни в ком не встречала враждебности – ни в ровесниках, ни во взрослых.

Возможно, дело было в ещё одном её свойстве. Что-то в её взгляде вызывало необъяснимое желание позаботиться о ней, взять её под защиту. Даже я смутно ощущала пару раз что-то подобное, а мальчишки и подавно. Я знала по меньшей мере три дерева в лесу, на коре которых было безжалостно вырезано её имя.

Если и был в Ильморе человек, меньше неё подходящий на роль будущего препаратора, я такого не знала. Неудивительно, что она заливалась слезами, проходя Арки одну за другой.

Мне было стыдно, но я чувствовала раздражение при мысли о том, что она так легко и просто обошла меня. Три Арки делали меня сильным рекрутом и открывали большую часть дорог – но Миссе была открыта любая. Я почти дошла до последней, почти получила свой шанс стать ястребом – но тело подвело меня, и с этим ничего нельзя было поделать обыкновенным усилием воли.

А вот Миссе, робкая и маленькая Миссе, хранила, оказывается, в себе стержень твёрже любого камня. Я видела, что успела заинтересовать ястреба, но Миссе, сама того не желая, разбила меня в пух и прах.

Не стоило падать духом. Впереди было обучение, за время которого многое могло измениться – ведь делали они, должно быть, хоть иногда исключения, и я собиралась выяснить это как можно скорее – но я всё равно продолжала думать о том, что случилось на Шествии.

Был ли Унельм расстроен тем, что ему далась всего одна Арка, или, наоборот, радовался, что ему-то точно не придётся выходить в Стужу? Никакому обучению не изменить свойств его тела. Оно было достаточно прочным, чтобы работать с препаратами – но недостаточно для того, чтобы делать их частью себя.

Сама я не знала, что ждёт меня теперь, раз я не стану ястребом. Оставалась ещё судьба охотника – многие считали её куда более тяжёлой и опасной. Могла я стать и кропарём – тогда придётся много работать головой, а это я умела и любила. Менее почётно, чем ходить в Стужу – имена легендарных ястребов и охотников знали все, а вот чтобы припомнить великих кропарей, пришлось бы поднапрячься – но уж точно лучше, чем всю жизнь в безвестности просидеть в мастерских.

Дверь тихонько скрипнула – я услышала сразу, но продолжала лежать, уткнувшись носом в стену. Это наверняка был Седки, исчезнувший куда-то сразу после того, как ястреб отпустил нас с семьёй домой. Я не таила на него зла: мой брат был не из тех, кто умеет поддерживать или прощаться. Сейчас, нагоревавшись с дружками, он наверняка решил исправиться, но у меня не было настроения выслушивать его пьяные излияния.

Человек, вошедший в комнату, тихо подошёл к моей кровати и опустился на колени рядом с ней, а потом я почувствовала, как мамины пальцы перебирают мои волосы – и что-то тёплое капает и капает на макушку.

Я старалась дышать ровно, хотя всё на свете отдала бы, чтобы сжать её руку в своих, сказать «мама», зарыться лицом в её колени.

Но мне не хотелось, чтобы она думала, что я напугана, что нуждаюсь в её утешениях или защите. Мне хотелось, чтобы мама решила, что я мирно сплю – а не терзаюсь страхами и сомнениями.

– Сохрани, – прошептала она тихо, и тёплое снова капнуло мне на затылок. – Сохрани её. Сохрани.

А потом она ушла – так же тихо, как появилась. Ни одна доска пола не скрипнула, и курицы всё так же мерно бормотали у себя за стеной.

Мне хотелось плакать, но вместо этого я прошептала: «Если не я, то другой. Если не я, то другой». Это правило, самое воодушевляющее из придуманных мной, всегда придавало мне сил.

Потом я помолилась Миру и Душе – обычно я забывала делать это каждый день, но сегодня, в последнюю ночь под родным кровом, это показалось правильным.

Я наконец начала засыпать, когда одна из сестрёнкиных кроватей ожила – и сонная Ада скользнула мне под бок, обвила меня ручонками.

– Мы увидимся снова, Сорта? – прошептала она, хлюпая носом. – Увидимся же?

– Да, – прошептала я, утыкаясь ей в макушку, вдыхая травяной запах и тут же забывая о своём решении не давать обещаний. – В столице. Обязательно. Там парители летают над домами… И большие ровные дороги. И вкусная еда, какой здесь не бывает. Мы пойдём в театр… И я куплю вам… Всё, чего захотите.

– Как хорошо, – счастливо вздохнула Ада. – Только бы поскорее, Сорта. Ладно? Поскорей…

Я крепче прижала её к себе, и мы обе уснули.

Рано утром я выскользнула из дома, пока все спали. Молчала родительская постель, забились под одеяла заплаканные сестрёнки. Аду я так и оставила у себя в кровати – во сне она так свирепо прижимала к себе подушку, что трогать её я не решилась.

Вода в бане остыла за ночь, и у меня зуб не попадал на зуб, пока я мыла лицо, шею и руки. Наверное, хорошо было бы снова выкупаться целиком перед поездом, но даже ради того, чтобы впечатлить кого-то, я не была готова к таким жертвам в настолько промозглое утро. Я только осторожно смыла с затылка кровь, склеившую пряди.

Я снова надела всё, что могла, под старую материнскую шубу, и заплела четыре тугие косы на удачу. Четыре, как и два, – счастливое число. В столице волосы наверняка убирали иначе. Все приезжавшие на Шествия препараторы были мужчинами. Женщин из Химмельборга я никогда не видела.

Времени до отъезда оставалось мало, а я хотела успеть зайти к госпоже Торре, как обещала.

Дом, в котором когда-то родился Гасси, покосился, как человек в возрасте, и одно из его окошек, съехавшее вбок, недобро подмигивало мне от самого угла улицы. Больше всего я боялась, что дверь откроет мать Гасси – а через несколько минут напряжённого ожидания на пороге мне начало казаться, что дома никого нет.

Опоздать на поезд было нельзя. Интересно, задержали бы они его из-за моего отсутствия? Скорее всего, да, но мне не хотелось проверять. К тому же становилось холодно. Я переступила с ноги на ногу, тоскливо заглянула в запылённое окно в кухню. Когда мы были детьми, окошки в доме Гасси всегда сверкали.

Я уже собиралась уходить – готовилась с огромным облегчением признать, что госпожа Торре не дома или спит – но именно в этот момент дверь, разумеется, открылась. Она стояла на пороге – причёска волосок к волоску, словно голова и не касалась подушки, прямая спина, взгляд, слишком уж цепкий для слепой.

Ульм как-то в детстве придумал, что бабушка Гасси только притворяется слепой, чтобы сбить всех с толку, и довольно долго мы с ним верили в это. Гасси мы об этом рассказывать не стали – боялись, что он обидится или разозлится.

Последнего, впрочем, можно было не бояться. Гасси не злился. Ни на кого и никогда.

– Вот и ты, Сорта Хальсон. – Я не успела и слова сказать, но она говорила бескомпромиссно. – Я уж думала, струсишь. Проходи. На кухню, девочка.

Я пошла за ней, чувствуя, как горечь внутри разливается, грозя заполнить меня целиком.

Я не была здесь с тех пор, как погиб Гасси. Но казалось, что ещё вчера мы с ним выбегали из этих дверей с резной оскаленной мордой ревки над притолокой, на ходу запихивали куски хлеба, испечённого госпожой Торре, в рот, хлопали по светлой крышке кухонного стола.

Из часов на стене с громким писком выпрыгнула деревянная птичка, и я вздрогнула.

– Чаю?

– Нет, спасибо.

– А я вот выпью. – Госпожа Торре изящно опустилась в кресло, обитое потёртым сатином, бывшим когда-то нежно-голубым, а теперь выцветшем до оттенка старой кости. – Не буду ходить вокруг да около…

Пух на шее под линией роста волос приподнялся, как от ледяного ветерка. На невыносимо долгий миг я была уверена: она заговорит о том, что случилось с Гасси.

Годами мы с Унельмом прятались от неё, его матери, их взглядов, косого взгляда этого дома, и вот теперь я сама, потеряв всякую осторожность, пришла сюда.

Чтобы наконец получить своё наказание.

Вдруг мне стало легко, как никогда, как будто я была приговорённым, которого помиловали за секунды до казни.

Я смотрела госпоже Торре прямо в глаза – белые, равнодушные, как Стужа – и знала, что каким-то образом она чувствует мой взгляд.

– Это по поводу Гасси.

Прыжок с высоты – и свободный полёт в белое, холодное, равнодушное. Возможно, уже через несколько месяцев я окажусь внутри Стужи. Должно быть, это будет похоже на смерть.

– …Я всё боюсь, что она выбросит их. В последнее время она совсем плоха.

Я моргнула.

– Что?

– Ты что, не слушала меня, девочка? – Госпожа Торре нетерпеливо стукнула по столу очень острыми и очень крепкими ногтями на сухой лапке, похожей на куриную. – Я говорю: мать Гасси совсем плоха. Ничего не запоминает. Выбрасывает, что не следует. Недавно избавилась от совершенно новых сапог – а ведь деньги не берутся из воздуха. Бросила их прямо в очаг.

– Мне очень жаль, – сказала я, понятия не имея, что имею в виду.

Мне жаль, что сгорели совсем новые сапоги. Мне жаль, что ваш внук погиб, а ваша дочь сходит с ума.

Она выложила на стол между нами потрёпанные тетради – зелёную, синюю, жёлтую. Их уголки распушились, а страницы выглядели ломкими.

– Да уж. Жаль. В общем, я подумала: какой нам от них прок? Мне их не прочитать. Нэду тоже. Там какие-то закорючки и точки… Он говорит, это ни на что не похоже.

– Ош, – вырвалось у меня, и она дёрнулась вперёд, как хищная птица.

– Что?

– Ош. Язык, который Гасси придумал. Он хотел, чтобы это был наш с ним и Ульмом… Унельмом… Секретный язык. – В горле вдруг стало так больно и горячо, что я испугалась: больше мне никогда не произнести ни слова. – Но Унельм не смог его выучить. Поэтому знали только Гасси и я.

– Прекрасно. – Госпожа Торре прикрыла глаза. – Неудивительно. Вы всегда были особенными – Гасси и ты.

– Гасси был особенным.

– Я всегда возлагала на вас обоих большие надежды, – продолжила она, пропустив мои слова мимо ушей. – Ещё когда вы, совсем крохотные, бесконечно придумывали, записывали, решали эти бесконечные задачки, рисовали карты… Я думала: эти двое вырвутся из Ильмора. Иначе и быть не может. – Она вздохнула. – Возьми эти тетради, Сорта. Я ничего не могу от неё прятать. Она так и не оправилась от смерти Гасси, и в последнее время становится всё хуже. Я боюсь, со дня на день тетради полетят в огонь. Не знаю, что именно они хранят… Ваши игры, дневник, учебные записи? Мы уже точно не узнаем. А так… Кто-то прочитает.

– Я не уверена, что… Ош – это было так давно.

Госпожа Торре нетерпеливо дёрнулась:

– Разумеется. Кроме того, полагаю, в ближайшее время тебе будет не до того, чтобы разбирать тетради. Это не обязанность, Сорта. Ты можешь делать с ними, что хочешь. Я просто хочу отдать их тебе. – Она умолкла и пожевала губами, прежде чем добавить: – Потому что, уверена, он хотел бы того же.

Я взяла тетради, всё ещё не до конца сознавая: наказания не будет. Плечи снова придавило привычной тяжестью.

– Спасибо. Я прочитаю их.

– Расскажи, если прочитаешь что-то, чем… – её голос вдруг дрогнул, и в одночасье прямая и сильная госпожа Торре превратилась в согбенную слепую старуху. – Он был особенный. Гений. То, что он придумывал в детстве… То, как мыслил. Я всё думаю: кем бы он стал? Чего бы достиг?

Острые когти вонзились мне в сердце, и Стужа была на их концах.

– Если бы твой идиот-отец позволил тебе пройти конкурс математиков год назад, ты бы уехала в столицу раньше.

– Если бы Гасси…

Госпожа Торре снова с силой стукнула по столу.

– Довольно, Сорта. Сидим и плачемся о том, чего не изменить. Тебе нужно собраться. Сделай там всё то, чего уже не сможет Гасси.

– Мне никогда не сделать того, что смог бы Гасси, – сказала я и вдруг, неожиданно для себя самой, коснулась руки госпожи Торре и, не встретив сопротивления, крепко пожала её.

– Удачи тебе, девочка, – она сжала в ответ мою руку и тут же оттолкнула её. – Бери тетрадки и уходи, пока Мария не вернулась.

– Я их сохраню. Сохраню, обещаю.

И я сдержала обещание. Я храню их – храню до сих пор и, должно быть, продолжу хранить столько, сколько буду жить на свете.

Омилия. Дворцовый парк

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

На дворец опустился вечер – даже всё богатство Химмельнов не могло помешать этому случиться. В дворцовом парке стараниями придворных препараторов царило вечное лето – покачивались на лёгком ветерке тяжёлые розовые бутоны, ровно струилась вода в оросительных ручейках и фонтанах, негромко вразнобой квакали лягушки у старого пруда с золочёной статуей Души на островке в центре. В белых беседках, перевитых ползучим виноградом, негромко смеялись, переговаривались. Тихий звон бокалов плыл между деревьями парка привычно и легко.

– Вы так прекрасны, моя госпожа, – шептал, краснея и бледнея, золотоволосый юноша, сидевший на алой бархатной подушке у ног Омилии. – Ваши глаза подобны небу, отражающемуся в озёрной глади…

– Но почему не просто небу? Как, по-вашему, озёрная гладь влияет на его цвет? – поинтересовалась Омилия и тут же устыдилась – лицо юноши залила смертельная бледность.

– Я… Я, пресветлая госпожа, хотел только…

– Ладно, продолжайте, – смилостивилась она. Получилось не очень вежливо, зато юноша выдохнул с облегчением и продолжил катиться вниз по накатанной дорожке алых, как розовый лепесток, губ, бледной, как снега Стужи, кожи, изящных, как у мраморной статуи, рук…

К этому последнему сравнению Омилии тоже захотелось придраться. В конце концов, статуи делались по людскому образу и подобию. Но голос золотоволосого юноши, чьего имени она, признаться, не помнила – знала только, что его семья владела большей частью Дравтсбода и изрядной – Тюра – струился почти приятно и не слишком отвлекал её от мыслей, а большего и желать было нельзя.

Омилия рассеянно оторвала стебелёк, с любопытством заглядывавший в беседку, и сунула в рот. Мать пришла бы в ужас, но они с отцом, по счастью, были слишком заняты беседой с послами в голубой приёмной. От неё ничего не требовалось – только занимать разговором мальчишку из Дравтсбода, но ему, к счастью, не слишком требовалась собеседница.

– …Так прелестны, так мудры…

Омилия прекрасно понимала, что бесконечный поток комплиментов – сплошная ложь, от начала и до конца. Несмотря на то, что в главной галерее замка Химмельгардт портреты её предков спорили друг с другом в неземной красоте, сама она явно пошла не в многочисленных красавиц-прабабушек.

Возможно, художники просто им льстили. В конце концов, её отца, в последние годы изрядно располневшего и обрюзгшего, тоже продолжали рисовать стройным, молодым и удалым, как будто годы не имели над ним власти.

Вот матери и вправду ничего не делалось с годами – конечно, не без помощи многочисленных баночек и склянок, жестянок с кремами и порошков, поставляемых кропарями, и всё же мало кто может похвастаться такой гладкой белой кожей и золотой гривой без единого седого волоска в без малого сорок пять.

Омилия не унаследовала красоты матери, чтобы там ни плёл одуревший от радости – видимо, принимал её молчание за поощрение – мальчик на бархатной подушке.

Волосы у неё не золотились и не вились кудрями – служанкам приходилось изрядно попотеть, чтобы соорудить из них модную при дворе высокую прическу – и то приходилось прибегать к помощи накладных прядей и валику из ткани, который прятали в глубь круглого пучка.

Глаза были похожи цветом на озёрную воду куда сильнее, чем на небо над ней. Слишком светлые, с прозеленью – как будто на воде начала зацветать ряска.

Нос – катастрофа. Слишком широкий и крупный, если держать голову прямо – с детства под руководством матери Омилия привыкла всегда держать лицо чуть повёрнутым в бок – то в одну, то в другую сторону – чтобы не испортить шею и посадку головы.

Кожа, бледная, как положено, была испещрена самыми что ни на есть не аристократичными веснушками, и как мать, няня и служанки ни прятали её от солнечного света, веснушки высыпали с завидным упорством, стоило только явиться самому захудаленькому солнечному лучу.

Что до статуи – Омилия напоминала разве что изваянных древним скульптором хааров, украшавших въезд в парк с северной стороны, выбросивших в вечном прыжке костлявые худые ноги. К прошлому балу с разрешения дворцового декоратора препаратор Горре заменил их на собранных им химер из частей настоящих снитиров. Ноги химер слепо перебирали в воздухе, как будто на самом деле бежали на месте, неся стройные ревкины тела. Зелёные птичьи глаза буравили ахающих гостей, а из центра груди, там, где сердце, тянулись к зрителям собранные из костей многосуставчатые лапы, пока мать, наконец, не велела отдать химер Горре и вернуть мраморным статуям их законное место.

«Всё это современное искусство – не для дворцового парка».

Омилия тогда хмыкнула, но спорить не стала. Причудливые уродцы Горре нравились ей, как и созданные им изображения Стужи, но не было ничего удивительного в том, что матери не дано оценить творения величайшего художника своего времени. Мать ценила только старину. Старина была понятной и безопасной: её успели оценить умные люди. Полагаться на чей-то вкус куда проще, чем вырабатывать собственный.

– …снежные изгибы…

Омилия поперхнулась:

– Что, простите?

– Нежные переливы вашего голоса, пресветлая, – застенчиво пояснил юноша, краснея, и она, вздохнув, кивнула:

– Ах, вот что. Простите. Пожалуйста, продолжайте.

Он вновь зачастил, ободрённый, и начал потихоньку ёрзать на своей подушке, подбираясь к ней – видимо, надеялся коснуться подола платья или носа синей туфельки.

Синий – цвет Химмельнов, и Омилия с детства научилась различать – а позже ненавидеть всем сердцем – сотни его оттенков. Платье, которое она надела сегодня, было вообще-то красивым – тёмный шлейф, расшитый гербами Химмельнов с изображением щита и снежинки, светло-голубая складчатая юбка, корсет, туго зашнурованный серебряными лентами. В таком наряде любая дурнушка покажется красавицей, так что, может, мальчик из Дравтсбода и не кривил душой.

Она внимательнее посмотрела на него – искоса, по привычке не поворачиваясь к нему лицом. Он-то, их знатный и богатый гость, действительно хорош собой – аристократ от и до. Над ним природа потрудилась как следует. В глазах ни тени мысли – матери он бы наверняка понравился. Не потому ли она настояла на том, чтобы им дали побыть наедине эти полчаса – вопреки дворцовому этикету?

Внутренний брак – пусть даже с представителем одного из богатейших и знатнейших родов Кьертании – не имел никакого смысла с точки зрения отца. Но вот планам матери – если им суждено сбыться – он может соответствовать в полной мере.

Омилия вздохнула. Ей давно надоело быть разменной фишкой в родительских играх – но, должно быть, у Химмельнов иначе не бывало никогда.

Юнец поймал её взгляд, и его собственный стал умоляющим.

– Встаньте, – приказала она, и он торопливо поднялся с подушки.

– Пресветлая… – пробормотал он испуганно. – Простите… Если я хоть чем-то…

– Тс-с-с! – она покачала головой и заговорщически поманила его пальцем. – Наклонитесь. Ближе. Наследницы не кусаются.

Кажется, он не поверил – ей пришлось ещё пару раз ободрить его, пока он наконец не оказался достаточно близко. Тогда, надёжно ухватив его за край камзола, она, оглядевшись по сторонам – никого – подтянула его к себе и впилась в его губы жадным поцелуем.

Юноша, кажется, ахнул – удачно – её язык скользнул ему в рот, и Омилия с трудом удержалась от смешка, когда он попытался отстраниться, дрожа, как от холода.

– Ну вот, – сказала она удовлетворённо, наконец отпустив его камзол и вытирая рот тыльной стороной ладони. – Теперь будьте умницей. Посидите здесь оставшиеся двадцать минут тихонечко, ладно? Я скоро вернусь.

Выходя из беседки, она погрозила ему пальцем:

– И не болтайте, ладно? Девичья честь, сами понимаете.

Он торопливо закивал. Вид у него был совершенно ошалевший – даже руки дрожали.

– Вот и славно.

Она подхватила шлейф, чтобы удобнее было продираться через кусты. В дальнюю беседку, куда она шла, редко заходили. Тому, кто облюбовал её, редко были рады на приёмах и балах – впрочем, он и сам их не жаловал.

Свет здесь не горел, и она уже подумала, что беседка пуста, когда бледная рука высунулась из переплетения ветвей и помахала ей:

– Омилия? Иди сюда. Думал, сегодня ты обо мне забыла.

– Никогда! – Опираясь на перила, она забралась внутрь, перебравшись через туго сплетённые лозы. Темнота в глубине беседки приветливо дрогнула.

– Где твой ухажёр из Дравтсбода? Ты оставила его в чулане для вёдер или забыла под вешалкой?

– Сидит в центральной беседке. Я обезвредила его на ближайшие пятнадцать минут.

Темнота хихикнула.

– Не буду интересоваться, как.

– У меня свои методы.

– Не сомневаюсь.

Омилия угнездилась на скамейке из тёмного мрамора, распластала по спинке шлейф и запрокинула голову, давая шее отдых, заболтала ногами.

– Так скучно…

– Я думал, тебе нравятся приёмы.

– Нравились, пока каждый из них не начал нести опасность… Для меня.

Темнота сочувственно молчала.

– Хоть бы Стром поскорее вернулся, – небрежно сказала Омилия. – С ним всё-таки повеселее.

– Осторожнее. Скажешь что-то подобное при посторонних – слухи пойдут.

– Ну ты-то не посторонний, так?

– Разумеется. Но во дворце у стен есть глаза и уши. В прямом смысле. – Он говорил о глазах и ушах снитиров, торчащих из стен тут и там. Информацию с них считывали специально обученные механикеры. Считалось, что для безопасности, – но и для слежки тоже, и никогда нельзя было знать наверняка, кто и за кем следит на этот раз.

– Не в этой беседке – ты ведь поэтому так её любишь?

Темнота вздохнула, и знакомое бледное лицо наклонилось к ней, придвигаясь чуть ближе к неяркому вечернему свету.

– Само собой. К тому же здесь тихо. Никто сюда не захаживает…

– Потому что все знают, что ты тут днюешь и ночуешь.

– Спасибо на добром слове. Что до Строма – я слышал, препараторы уже в пути. Или скоро отправятся в путь. От окраин до Химмельборга…

– Я неплохо разбираюсь в географии своей страны, спасибо. Просто…

– Хочешь поговорить о нём, всего-то? – Бледное лицо снова скрылось в тени. – Тогда ты пришла по адресу. Лучше со мной, чем с кем-то ещё, не так ли?

– Не делай из меня дуру. Он… Это… Не то, что ты думаешь.

– Прости, но я не очень много думаю о нём и тебе. Это обидно?

– Пф-ф, брось. – Омилия закатила глаза, с неудовольствием чувствуя, как становится жарко щекам. – С тобой невозможно разговаривать.

– Я думал, наоборот.

– Да, наоборот, – неохотно согласилась она. – Ты прав. Здесь всего два человека, с которыми можно разговаривать по-человечески. Ты – один из них.

– А второй, значит, этот препаратор? – Темнота вздохнула. – Осторожнее, Мил. Что бы ни планировала твоя мать, брака с препаратором тебе не видать, как своих ушей.

– Брак – это не единственное, чего может хотеться девушке, – туманно отозвалась она, сама не понимая до конца, насколько откровенной готова быть в этом разговоре. – А он, может быть, сумеет дать то, чего мне по-настоящему хочется. Он, знаешь ли, слышит меня. Он не такой, как все здесь. Знаешь, искренний…

Темнота от души расхохоталась, и Омилия оскорблённо умолкла.

– Ты такая смешная. Прости. Кто я такой, чтобы влезать в чужую реальность своими грязными руками? В конце концов, не бывает двух одинаковых жизней. И из-под чужих век на мир никому взглянуть не дано… И прочие старинные премудрости – выбирай любую на свой вкус. Желаешь довериться ястребу – дело твоё, но будь осторожна. И, знаешь… Ты не задумывалась над тем, что тебя влечёт к нему потому, что это максимальная из доступных тебе форм протеста? Препаратор, изрядно изуродованный, мрачный, загадочный… Тебе не кажется, что это слишком банально? Право, Омилия, я бы на твоём месте…

– Болван. – Она величественным жестом – материнские уроки въелись в плоть и кровь – перекинула шлейф вперёд и поднялась со скамьи. – Так и знала, что ты не поймёшь.

– Где уж мне…

Темнота продолжала хихикать ей вслед, даже когда беседка осталась далеко позади.

В парке стало совсем темно, и длинные костяные столбы с чашами валового жира на верхушках загорались один за другим, освещая ей путь. Омилии это было без надобности – дорогу через дворцовый парк она нашла бы и с закрытыми глазами.

И она шла, ничего и никого не видя, размахивая руками и сшибая бутоны, которым не посчастливилось попасться ей на пути.

Конечно, он не понял её – глупо было рассчитывать, что хоть кто-то поймёт. Надежда, которую она хранила в тайне от всех, была смешной – может быть, даже жалкой, но ведь, в конце концов, она была Омилией из дома Химмельнов! Кому, как не ей, было совершать невозможное?

Надежда жгла пальцы, и невыносимо было не перебросить её кому-то, не поделиться – что ж, это будет ей уроком. С детства живя во дворце, Омилия усвоила твёрдо: искренность – могучее оружие, вот только в конечном счёте оно всегда обращается против тебя самого.

Впрочем, она ничего не сказала. Омилия остановилась у старого дерева, посаженного, кажется, еще её прадедом, вероятно, во время мероприятия, которое казалось всем участником невероятно значительным, – и вот, даже память о нём рассеялась, как дым, а дерево стоит себе, как ни в чём не бывало, насмешливо шелестит ветвями у неё над головой.

Омилия прислонилась к стволу, мельком думая о том, что от коры на шлейфе непременно образуются зацепки, и, глубоко вздохнув, замерла, успокаивая сердце.

Дурак он, если думает, что она доверилась ястребу из Десяти. Эрик Стром ведёт свою игру – и она рада была бы не догадываться об этом. Но она тоже умеет играть в игры – не хуже любого другого, родившегося во дворце.

Она вздрогнула – за густым переплетением колючих ветвей роз кто-то шептался. Тут же забыв о том, что ещё мгновение назад казалось ей самым важным на свете, – этим свойством своего характера Омилия была вполне довольна – она сделала несколько тихих шагов к кустам.

Ей было любопытно, кто и зачем забрался так глубоко в парк в разгар приёма. Наверняка, парочка. Омилия любила сплетни – кроме того, никогда не знаешь, какая информация окажется полезной.

Она затаила дыхание и приподняла шлейф, чтобы не зацепиться за колючки. Наследнице не пристало быть обнаруженной за подслушиванием – хотя вряд ли кто-то посмеет уличить её. Валовый свет сюда почти не долетал – в полумраке Омилия разглядела двоих – разумеется, мужчину и женщину, – но кто это, она пока не знала.

– …Я больше не могу выносить это. Не могу… Иногда мне кажется, что он прав, что я не имею никакого права…

– Госпожа Ассели…

– Не называй меня так. Умоляю, не называй меня так!

Ого. Омилия никогда бы не подумала, что жена Рамрика Ассели может говорить с таким пылом.

Редкая красавица. Будь воля матери, Омилия бы точно выглядела как-то так. Адела Ассели могла бы блистать в свете, если бы хотела – но она странновата, никогда не понимает шуток, зациклена на общественных инициативах с энергией, от избытка которой любое увлечение перестает быть обаятельным. Вот у кого Омилия и не подозревала любовника. Чувствуя, как в голове начинает стучать от нехватки кислорода, она сделала ещё один шажок вперёд, надеясь, что сумеет узнать голос мужчины рядом с Ассели.

– Зачем это тебе? Скажи, зачем тебе всё это?.. Я схожу с ума от мысли, что могу быть игрушкой в чужих руках. Если ты обманываешь меня… Я не знаю, что со мной будет. Пожалуйста, скажи мне правду. – Она говорила, как в бреду. – Ведь я знаю, знаю, что тебе всё это не может быть нужно… Добыча дравта важна для тебя. Поддерживая меня, ты действуешь в ущерб себе. Зачем? Зачем тебе это?

Омилия навострила уши. Кажется, ей повезло: в кустах происходило что-то более интересное, что банальное объяснение влюблённых. На недавнем заседании совета Ассели пыталась выбить улучшение условий для препараторов – неизвестный в кустах, кем бы он ни был, стоял за ней, – само собой. Увлечённая – ещё не значит умная, а Адела Ассели никогда не казалась Омилии особенно умной, несмотря на то, что, по слухам, дневала и ночевала в библиотеке. Кто-то должен был вкладывать мысли в её красивую голову. Уж точно не муж, от которого она прячется среди пыльных книг.

– Адела… Посмотри на меня. Ты веришь мне? Я делаю это, потому что мне важно то, о чём мы столько говорили. Но ты права: если узнают о моей причастности… У меня могут быть проблемы. Должно быть, я бы отступил… Нашёл иной способ. Но теперь всё это неважно, потому что у меня появилась ещё одна причина продолжать бороться…

Омилия перевела дыхание, пользуясь тем, как увлечённо, забыв об осторожности, заговорил незнакомец. Она всё ещё не могла узнать его, хотя отлично знала всех, кому было позволено находиться в дворцовом парке по вечерам.

– …Это ты. Адела, твоя смелость, искренность… Твоя чистота. Я хочу, чтобы мы изменили этот континент. Вместе.

Омилия закатила глаза. Она ждала, что Адела пылко заговорит в ответ – или сразу упадёт незнакомцу в объятья, но та молчала, только жадно дрожала её тень в свете вышедшей на небо луны – Ока Души.

Теперь шансов разглядеть лица говоривших стало больше – но Омилия боялась сделать ещё один шаг вперёд – тогда и её могли увидеть.

– Я должна вернуться домой. Он будет ждать меня. Я должна…

– Ты не будешь должна ничего никому, кроме самой себя… Если только захочешь. Адела… Ты хочешь пойти со мной? Я говорил и повторю снова: я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу. Я не вправе предложить тебе правду, но, Адела… Ты хочешь узнать часть правды?

И тогда Адела Ассели тихо заплакала – и тёмный контур её безупречной головки склонился на плечо к незнакомцу, и тот ласково обнял её, прижался губами к сложному переплетению лент и кос.

– Милая моя. Пожалуйста, не плачь. Я…

Он вдруг умолк, и Омилия машинально сделала маленький шаг вперёд – хрустнула крохотная предательская ветка или, может, сухой бутон, упавший на дорожку и незамеченный служителями.

– Здесь кто-то есть.

Пара дёрнулась и скрылась в глубине куста.

Омилия мысленно помянула злых духов Стужи, но прятаться было негде, да и не пристало это ей, владетельской дочке. Поэтому она повыше подняла голову, приготовившись любезно улыбнуться.

«Какой чудесный вечер, динна Ассели. А ваш спутник, кажется?..»

Но ничего не происходило. Деваться Аделе и её ухажеру было некуда. Слева и справа – колючие кусты, позади – стена.

Положение становилось идиотским.

Надо было уходить – принимать безмолвное предложение незнакомца разойтись миром, но Омилии было слишком любопытно. Она знала, что, если не заглянет за куст сейчас, не уснёт всю ночь. В конце концов, как наследница, что она теряла?..

Омилия решительно шагнула вперёд и заглянула за куст.

Там никого не было.

– Что за?.. – сказала Омилия вслух, не заботясь о том, что кто-то может услышать.

Колючие кусты у стены сплетались так же прочно, как ей помнилось. Ни дорожек, ни потайных ходов, ни других путей к отступлению – в дворцовом парке Омилия знала их все.

Графиня Ассели и её таинственный спутник как сквозь землю провалились.

– Эй! – Омилия плюнула на осторожность и, подобрав юбку, полезла в кусты. – Эй, вы…

– Пресветлая?

Проклятье. Увлеченная сценой объяснения, она совсем забыла о купеческом сынке – а вот он о ней, разумеется, помнил.

Омилия постаралась обернуться как можно более величественно, как будто подол её платья не испорчен – скорее всего, безнадёжно – травой, а в растрепавшихся волосах не застряли колючки. Мать убьёт её, если увидит.

– Да. Что вам угодно?

Юноша растерянно хлопал глазами, глядя на неё, а потом вдруг широко улыбнулся, фыркнул, и тут же испуганно ойкнул.

– Простите, пресветлая. Я не хотел быть невежливым. Вы что-то потеряли? Я могу вам помочь?

Омилия вздохнула:

– Нет, благодарю вас. Я уже нашла то, что искала.

– Нас могут хватиться. Время, которое было отпущено…

– Да, да, – раздосадованно пробормотала Омилия. – Всё так. Сейчас мы пойдём обратно, и…

– Если честно, я хотел попросить кое о чём. Я… Хотел бы посмотреть на Сердце Стужи, пока мы ещё здесь. Можно?

Омилия была уверена, что поцелуй повергнет купчика в оцепенение и он не решится подойти к ней даже на расстояние выстрела – но он оказался прилипчивее, чем она ожидала.

Она пожала плечами:

– Мы опаздываем, а если пойдём к Сердцу, опоздаем ещё сильнее. Уверены, что готовы на такое грубое нарушение этикета?

Юноша снова улыбнулся:

– Мне кажется, теперь нам смешно говорить об этом.

Мысленно Омилия застонала, но вслух сказала только:

– Воля ваша. Нам сюда.

Он предложил ей руку, но она предпочла не заметить и пошла быстрее, так что ему пришлось идти за ней, хотя на дорожке хватило бы места для них обоих.

– Меня зовут Дерек, кстати.

– Дерек Раллеми, да. Я слышала.

– Мне было бы приятно, если бы вы называли меня по имени.

«А мне – если бы ты замолчал».

Сердце Стужи было так же сердцем дворцового парка. Омилия видела его сотни раз, и всё равно почувствовала, что дух захватывает. Она обернулась и с удовольствием заметила, что Дерек поражён, как положено тому, кто видит это впервые. Аж дар речи потерял – очень удачно.

– Как это сделано? – наконец прошептал он, и Омилия сделала шаг в сторону, чтобы открыть ему лучший обзор.

– Здесь особым образом сформировано пространство парка. Препараты на территории дворца расположены так, что в центре остаётся зона, свободная от их воздействия. Ещё под дворцом проходят две крупные артерии дравта – здесь одну из них пришлось изогнуть, чтобы земля оставалась холодной, как снаружи. Поэтому у Химмельгардта есть свой кусок Стужи… Самой настоящей.

– Круг…

– Скорее столп.

Стужа действительно была столпом, вершина которого терялась где-то высоко в ночном небе. Она была огорожена забором из костей бьерана, не позволяющим подойти ближе, чем на пару шагов. Дальше начинал сопротивляться сам воздух – и даже большинство препараторов не сумели бы справиться с этим сопротивлением.

Если бы какой-то безумец всё же сумел коснуться тонкой прозрачной поверхности, похожей на мыльный пузырь, отделявший её от тёплого паркового воздуха, его рука, должно быть, тут же превратилась бы в ледяной слиток. В детстве Омилии казалось, что в глубине вечной вьюги, мельтешащей в этом ограниченном пространстве, летает что-то крошечное и живое. Поверишь тут в сказки о том, что души мёртвых уходят туда, в Стужу. А эта, пусть и парковая, – часть настоящей. Если в ней и вправду нашлось место душам, грустят ли они от того, что им некуда лететь?

– Спасибо, что показали ее, пресветлая. Очень красиво.

– Да уж. Красиво.

– Я читал, что Сердце Стужи было сделано, чтобы подчеркнуть величие Химмельнов и препараторов, поставленных им на службу. Это так?

Он всё не унимался, и Омилия посмотрела ему прямо в лицо, не заботясь о том, чтобы склонять голову на бок.

– Может быть. Но у меня есть своя версия.

Его глаза радостно блеснули. Вероятно, оттого, что она поддерживала беседу. Болван принял её поцелуй за поощрение?

– Вы поделитесь ею со мной, пресветлая?

– Почему бы и нет. – Она вдруг поняла, что злится. Злится на то, что ей приходится тратить время на любезности с идиотами вроде этого вместо того, чтобы идти, куда хочется, делать, что хочется. Злится на этого самого Дерека Раллеми, который потащился за ней вместо того, чтобы послушно сидеть в беседке. Злится на то, что он помешал ей разгадать тайну исчезновения Ассели с любовником – или кто он там ей. Завтра она непременно вернётся в тот угол парка и обшарит каждый угол живой изгороди… Если найдёт возможность ускользнуть от бесконечных уроков танцев и истории, материнских нотаций, пустых бесед, набивших оскомину лиц.

– Только поглядите на этот прекрасный парк, господин купец. – Она изящно повела рукой – фамильный браслет, который был ей великоват, съехал от локтя к запястью. Браслет сверкал в тусклом молочном сиянии Стужи. После ношения его полагалось возвращать в сокровищницу к остальным богатствам Химмельнов. Бриллианты были оправлены в кость ревки, обработанной механикерами так, что ношение сокровища не причиняло владельцам вреда. Такие украшения стоили целое состояние, и когда-то браслетов было два. Омилии здорово влетело от матери, когда с Белого бала она вернулась лишь в одном. Матери она сказала, что потеряла браслет в парке. Слуги обыскали каждую клумбу, каждый уголок – браслет как сквозь землю провалился. Мать сорвала зло на служанке – но после Омилия нашла способ утешить девушку.

– Он и вправду прекрасен, – прошептал Дерек почтительно.

– Как и Химмельборг, не так ли? – Омилия расправила складки платья, пригладила волосы. – Как и всё, чего касаются Химмельны. Розы. Бриллианты. Плоть и кость. Золото и платина. Камень и металл… Снаружи. Но внутри, – она повысила голос, – Стужа! Мы зависим от неё. Вся Кьертания стоит на ней и питается ею… Это… Как червь в яблоке, не правда ли? Только вот кто из нас червь? Можно сколько угодно твердить, что Стужа – за стенами… Но это, – она повернулась к Сердцу Стужи, – должно напомнить: Стужа – внутри нас. Каждого из нас. Даже… Пресветлых.

Губы Дерека Раллеми вдруг дрогнули в улыбке, и Омилия подняла бровь – обычно от этой её гримасы у служанок кровь стыла в жилах.

– Что такое? Мои слова кажутся вам смешными?

– Нет, конечно нет, пресветлая, – ответил юноша. Он больше не улыбался. – Только… – Он колебался, и Омилия кивнула нетерпеливо:

– Ну?

– Только… Вы зря думаете, что никто здесь не способен вас понять. Если вы… Если вам хочется поговорить с кем-то, поговорить по-настоящему… Я был бы счастлив оказаться удостоенным вашим доверием.

Еще пару минут они стояли молча, глядя в белое сияние Сердца Стужи.

– Я не желаю, чтобы мне лезли под кожу, – холодно сказала наконец Омилия. – Давайте возвращаться, господин Раллеми. Родители наверняка ждут нас обоих.

– Как прикажет пресветлая. – Он снова залился краской, явно собираясь и не решаясь сказать что-то ещё.

– Что? – буркнула Омилия. – Говорите уже.

Он наконец решился – как будто ухнул с вышки в воду:

– Вы… Поцелуете меня ещё раз?

Омилия закатила глаза, а потом не удержалась, хмыкнула:

– Конечно, нет. Пошли… То есть, пойдёмте. Нас ждут.

На этот раз он сам пошёл позади неё, не предлагая ей руку, и Омилия слышала его растерянное сопение у себя за спиной.

Больше оно её, впрочем, не занимало – как и сам Дерек Раллеми. Она снова думала о графине Ассели, таинственном незнакомце и их странном исчезновении. Разговоры про дравт, секретные планы и препараты тоже, бесспорно, могли оказаться интересными – и всё-таки исчезновение будоражило Омилию Химмельн, обожавшую книги и истории о всевозможных чудесах, больше остального.

Она должна была узнать, в чём тут фокус. Чувствовала, что не успокоится, пока не узнает. Ничто в дворцовом парке не исчезало бесследно – Омилия знала это лучше, чем кто-либо другой.

Унельм. Поезд

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Ближе к станции, под козырьком, отяжелевшим от наледи и снега, стояли, прижавшись друг к другу, как цыплёнок с курицей, Миссе с матерью.

Укутана и разукрашена Миссе была, как весеннее чучело. Кажется, они с матерью нацепили на неё всю одежду и украшения, что у неё были, и при каждом движении многочисленные бусы и браслеты звякали так, что слышно было ещё на подходе к станции.

Волосы Миссе были, как всегда, заплетены во множество косичек, сплетавшихся в корзинку, но в этот раз корзинка была шаткой, кренилась на один бок, а выбившиеся прядки тут и там торчали из-под шапки, как перья у птицы, которую начали ощипывать.

Увидев Унельма, она слабо улыбнулась. Её губы шевельнулись, но из них не донеслось ни звука.

Зато Хальсон помахала и улыбнулась ему, будто они встретились на площади или в лесу.

– Привет. Здравствуйте.

Наконец Брум собрался хоть немного – словно толпящиеся вокруг Сорты дети придали ему сил.

– Не переживай, Сорта, – заговорила мать Унельма, и голос её был почти спокоен. – Ты знаешь, как мы любим девочек. Мы с Брумом будем помогать в твоё отсутствие, ведь твоей маме… Тяжело бывает со всем управиться. – Она повернулась к сбившимся в кучку сёстрам Хальсон. – Слышите? Приходите в любое время, когда пожелаете.

– Мы будем рады, – прошептал отец, и голос его напоминал шелест сухих листьев.

Сорта что-то ответила, а потом мать присела на корточки рядом с Иле. Маленькая мать Миссе бочком подбиралась к ним, крепче сжимая руку дочери и волоча её за собой. Её взгляд в отчаянии метался от Сорты к Унельму, и тот понял: она только теперь осознала, что скоро руку дочери придётся отпустить, и, кроме них двоих, рядом с ней не будет знакомого лица.

Седки оттащил Сорту немного в сторону, что-то бормоча, мать Ульма продолжала что-то говорить ей, мать Миссе заговорила с отцом, девочки галдели, и на мгновение Унельму показалось, что он снова стал ребёнком, и родители привели его в школу в первый раз, и вот-вот тяжёлые деревянные ворота за спиной закроются, и он окажется в новом, неизведанном мире, где каждый сам за себя, а найденные в первый день друзья – всегда ошибка.

Ледяные рельсы сверкали в лучах вышедшего на небо солнца, Ока Мира. Небо было прозрачным, каким-то белёсым и почти сливалось по цвету с перламутровым сиянием Стужи. Голые деревья за станцией казались прочерченными по светлому фону грубыми угольными линиями.

Поезд пока не подогнали, и препараторов тоже не было видно. Станция находилась на возвышении на небольшом удалении от города – чтобы действие городских препаратов не вредило движению – и отсюда было видно почти весь Ильмор – ряды одинаковых крыш, расчерченные квадраты дворов, здание магистрата, храм. Можно было разглядеть даже памятник Химмельну. Отсюда он казался крошечным.

Унельм смотрел на город, в котором родился и провёл всю жизнь. Он пытался почувствовать радость от того, что отправляется в путешествие – не о путешествиях ли он мечтал?

Вот только в мечтах парили шпили Вуан-Фо, звенели водопады Авденалии, дурманяще пахли яркие цветы на террасах дворцов Рамаша. В них никогда не было Кьертании – хотя он её толком не видел, не бывал нигде, кроме Ильмора и Тюра, куда его однажды в детстве взял с собой отец.

Никто, кроме родных, не должен был провожать их, – это было не принято.

Поезд и препараторы появились одновременно.

Препараторы шли со стороны Ильмора – ястреб Стром, Дант, двое механикеров, чьи имена Ульм не запомнил, кропарь в сером камзоле, охотники… Кропарь дружески беседовал с одним из безымянных охотников, другой что-то горячо доказывал Данту. Ульм заметил, что его правая рука, которой он активно жестикулировал в разговоре, искривлена как-то неестественно, и отвёл взгляд.

Эрик Стром шёл чуть в отдалении, не участвуя в разговорах. Его взгляд равнодушно скользнул по Унельму, а потом цепко впился в Миссе и Сорту. Он переводил взгляд с одной на другую, как будто покупатель на невольничьем рынке, неторопливо решающий, которую купить.

С другой стороны раздался громкий рёв поезда, исторгнутый глоткой бьерана, закреплённой у лобового стекла – Унельм вздрогнул от неожиданности.

Конечно, он не раз видел поезда до того, но этот показался особенным – зловещим, живым, замышляющим утянуть Унельма в Стужу, прямиком в мрачные владения Ледяного короля из страшных сказок.

В другое время Унельм залюбовался бы им. Собранный стараниями препараторов, он был завораживающе, мрачно красив.

Огромные глаза валов освещали поезду путь через тьму и вьюгу. Их поверхность дрожала, как у мыльного пузыря, и не верилось, что они выдержат путь через Стужу. Глаза были встроены в «морду» поезда, прямо под лобовым стеклом и гудком-глоткой бьерана. Десятки цепких лап ревок плавно скользили по ледяным рельсам в беспрестанном движении. Бока поезда, сплетённые из мышц и жил, мерно опускались и поднимались, как от дыхания. Редкие окошки были сделаны из желудочных пузырей – Унельм не знал, чьих. Их рамы топорщились когтями и зубами – и тут, и там моргали, следя за дорогой, зелёные хаарьи глаза.

По жилам поезда бежал дравт, качая двигатель – сердце вала. Любой мало-мальски сложный механизм не пришёл бы в движение без его живительных токов в сосудах. Только сердце вала, подгоняемое ими, было достаточно большим, чтобы двигать поезд с необходимой скоростью.

Все части, из которых его составили, были живыми – и неживыми одновременно. Это завораживало, и Унельм впервые всерьёз подумал о том, что отныне станет одним из тех, кто строит такие поезда.

– Все в сборе? – спросил Дант, потирая руки.

Абсолютно лишне – и так было ясно, что все пришли. Унельм пристальнее всмотрелся в земляка, но не увидел у него ни искривлённых, ни искусственных конечностей – вообще ничего, кроме глаза орма, да и тот смотрелся вполне естественно, нестрашно – не как у Строма. Шрамы, лёгкая хромота – не так плохо, девчонкам такое даже нравится.

Ульма это приободрило. Механикеры должны выглядеть и того лучше. А он станет одним из них.

Ястреб молчал – смотрел спокойно и немного печально. Поочередно кивнул девушкам, родителям, ему самому.

– У вас ещё несколько минут. – Тон его был деловитым, сухим, совсем не похожим на тот, которым он говорил вчера во время речи или когда успокаивал родителей. – Прощайтесь. Провожающим в поезд нельзя.

Нельзя не потому, что поезд сколько-то для них опасен, подумал Ульм. Стараниями механикеров плоть, из которой он сделан, абсолютно безопасна для пассажиров. Препараторам не нужны сцены и слёзы. Им хватило всего этого вчера – теперь они просто хотят закончить дело и вернуться в столицу.

Хорошо, что Хельна не пришла – со вчерашнего Шествия он так её и не увидел. Не велика потеря – и всё же Ульм был уязвлён. Оставалось надеяться, что не пришла она из-за того, что выплакала в подушку свои прекрасные пустые глаза, а не из-за того, что уже успела переключиться на кого-то другого – может, не такого весёлого или красивого, как Унельм Гарт, зато не уезжающего за тридевять земель.

Унельм бросил взгляд на Сорту и Миссе. Хальсон чуточку побледнела, но в остальном ничем не выдавала волнения. Не глядя ни на кого, она присела на корточки, чтобы ещё раз крепко обнять и расцеловать ревущих девчонок. Седки переминался с ноги на ногу, явно жалея, что вообще пришёл. Прощания не были его сильной стороной. Ульм ни разу не видел его на похоронах – в таких случаях он всегда появлялся уже тогда, когда все принимались за еду и питьё.

Миссе содрогалась от плача, как и её мать. Казалось, никто не сможет разорвать их объятий.

– Господин Стром! – вдруг простонала мать Миссе, повисая на дочери. – Она ведь совсем дитя! Может, можно мне с ней поехать? Как-нибудь, а? Прошу вас, ведь у вас тоже есть мать…

Миссе побледнела и только повторяла:

– Мама, не надо. Мама, не надо…

Унельм отвернулся. За его спиной Эрик Стром что-то говорил матери Миссе – твёрдо и спокойно, как будто утихомиривая испуганное животное. Плач начал утихать.

А потом всё пошло очень быстро. Поезд гудел, и что-то громко кричала Ада, бегущая к поезду, и снова плакала мать Миссе, но теперь тихо, безнадёжно.

Дверцы из железа и дерева открылись, впуская их, и нутро поезда дохнуло теплом, теплом – почти инстинктивно Унельм подался вперёд, как сделал бы любой житель окраины, – а потом дверцы за ним захлопнулись с мягким звуком – как оленьи губы.

Поезд развернулся, создавая изгиб новых ледяных опор. На повороте Ульм в последний раз увидел родителей, сестрёнок Хальсон, крошечную мать Миссе, крыши Ильмора вдали – а потом поезд набрал скорость и помчался быстро, так быстро, что всё за маленьким блестящим окном слилось в одну чёрно-белую муть. Он смотрел в неё, не видя.

Что-то тёплое ткнулось ему в бок. Это была Миссе – она всё ещё плакала. В обычных обстоятельствах Ульм попытался бы утешить симпатичную девчонку одним из своих фокусов, но сейчас это бы вряд ли помогло. Он машинально погладил её по плечу и поискал взглядом Сорту. Та стояла у самых дверей, прислонившись лбом к мягкой обивке вагона. В окно она не смотрела.

А потом не стало и окна – створки плоти на нём схлопнулись; вскоре они должны были въехать в Стужу.

Миссе. Поезд

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Миссе Луми плакала – и сама не знала, почему именно плачет. Тому было слишком много причин. Разлука с мамой – никогда прежде они не разлучались дольше, чем на день – с Ильмором, который Миссе никогда не покидала, с её комнаткой, набитой ящиками бусин, перьев и разноцветных ниток… Со всем, из чего до вчерашнего дня состояла её жизнь.

В глубине души, что бы там ни говорила мама, Миссе всегда считала себя неудачницей – в школе её вечно ловили на списывании там, где другим сходило с рук, она постоянно попадалась на глаза ребятам, с которыми мечтала дружить, в самом дурацком виде. Даже нитка на вышивке Миссе часто рвалась в самый неподходящий момент, а у мамы такого почти никогда не случалось.

И вот – апогей неудач. Окончательное подтверждение всех опасений. Ступая под Арки, Миссе боялась только одного: больно ушибиться при падении после того, как закружится голова и кровь пойдёт носом. И вот: мало того, что Арки выявили в ней способности препаратора – как сказал бы учитель Туре, статистически невероятное событие – они оказались ещё и неприлично, ужасающе, жутко сильными.

Миссе прекрасно знала, что те, кто способен пройти все четыре Арки без труда, встречаются не так часто, а значит нечего и рассчитывать на то, что ей позволят стать механикером или кропарём. Первое она представляла себе смутно, второе точно было кроваво и страшно, но она бы и на это согласилась, лишь бы не ходить в Стужу.

Впервые в жизни Миссе чувствовала такую сильную зависть – к Ульму, которого посредственное усвоение защитило от самого ужасного, и нечего было хмуриться и мрачнеть. На его месте она бы радовалась, да, радовалась.

А её ничто не спасёт от участи ястреба или охотницы – непонятно даже, что хуже, слишком мало она знала про то, как на самом деле проходит служба что тех, что других. В ней нет самообладания Сорты, которая явно не рисовалась, успокаивая сестрёнок, не проронив и слезинки. Она не сумеет быть такой смелой, твёрдой, решительной – даже безбашенной, а всеми этими качествами явно должен в полной мере обладать препаратор, обречённый охотиться в Стуже.

Миссе вспомнила, как мама сказала ей после того, как смочила её затылок кровью – собственной, потому что у неё не было отца – чтобы она была хорошей девочкой, слушалась старших и старалась учиться хорошо. Но всё это не поможет – обе они хорошо понимали, что не поможет, и всё равно Миссе постаралась улыбнуться и пообещала маме, что в Химмельборге будет стараться изо всех сил.

И она собиралась сдержать обещание – но только когда они приедут в Химмельборг. Здесь, в поезде, мчащемся через Стужу, минуя снитиров, наверно, изумлённо глядевших им вслед, и сияющие огнями кьертанские поселения, Миссе Луми была уже не в Ильморе, но ещё и не в столице. Как будто немного нигде – а значит, пока не обязана держать обещание…

– В том, чтобы плакать, нет ничего стыдного, – вдруг сказал ястреб, до сих пор шедший рядом с ней сквозь вагоны молча. – Но лучше не плачь при других, когда окажешься в столице. И не бойся так, ладно? Мы сделаем всё, чтобы тебе помочь. Ты – одна из нас.

Кажется, не одну её это не слишком подбодрило – Унельм хмурился и всё время смотрел в пол, нервно постукивая себя по колену.

Зато Сорта успела не только снять шапку и шубу, но и привести в порядок волосы. Косы у неё лежали, обвившись вокруг головы, волосок к волоску, и вид был совершенно непроницаемый. В нём не было ни страха, ни вызова, ни попытки угодить. Миссе хотела бы уметь смотреть так же, но слёзы бежали и бежали по щекам, да к тому же она начала ещё и самым жалким образом шмыгать носом. Ей было стыдно, потому что после слов ястреба ей хотелось показать ему, что она может держать себя в руках, но ничего не выходило.

Искоса она наблюдала за ним. Его глаза, чёрный и жёлтый, затуманились, как будто он видел слой Души прямо сейчас. Воспользовавшись тем, что он не смотрит на них, Миссе снова разглядывала его лицо – путаницу белых и чёрных шрамов, ухо, верхнюю часть которого как будто срезало острым ножом, темноту, расползавшуюся по лицу от глаза орма.

Она представила, что когда-то и её лицо будет выглядеть так, если не хуже, и ей снова захотелось плакать.

Недавнее оживление как будто резко покинуло Строма, и Миссе вдруг заметила, что под его разноцветными глазами пролегли тёмные глубокие тени.

– Вам пора. Отдохните хорошо. Завтра у вас непростой день.

Он ушёл в другой вагон так стремительно, что пола плаща подняла лёгкий ветерок.

Некоторое время они трое постояли у закрытой створки. Миссе не знала, о чём говорить с Унельмом или Сортой, – но ей очень не хотелось уходить в свой отсек, оставаться одной. Она знала, что не сможет уснуть и снова будет плакать, может быть, до утра.

Но что если Унельм и Сорта чувствовали то же самое? Он казался хмурым, а она – спокойной, но вдруг и то, и другое было только маской? Возможно, они-то понимали, что учиться самообладанию стоит уже сейчас… Не дожидаясь, как решила она, приезда в столицу.

– Доброй ночи, – сказал Унельм, первым делая шаг в сторону своего отсека, бывшего в этом вагоне. Он выразительно посмотрел на Сорту, но та, в отличие от Миссе этого, видимо, не заметила. Только кивнула ему и отвернулась. Чего Ульм хотел? Поболтать с ней без чужих ушей? Эти двое вроде бы почти не общались, хотя и жили по соседству и в детстве были не разлей вода.

Такое случается – Миссе тоже давно не общалась ни с кем из друзей детства, хотя когда-то, помнится, про каждого из них была уверена, что это дружба навек.

Мама говорила, что настоящие друзья у неё появятся позже, когда все они станут постарше, но время шло, ребята из школы разбивались на группы, заключались и распадались союзы, складывались парочки, а она так и осталась одна. Её никогда не обижали, но и сближаться с ней никто не спешил. В последние месяцы ей показалось, что один мальчик, с которым они учились вместе, начал уделять ей внимание – вот только она не знала, что ей не хватит времени выяснить, так оно или нет.

Он не подошёл к ней после Шествия. Да и смысла подходить уже не было.

Сорта кашлянула:

– Ну, я, наверное…

– Подожди! – Миссе сама не ожидала, что скажет это – и тем более, что голос её будет звучать так умоляюще. – Может, мы можем… Поболтать немного… Или просто посидеть вместе, а? Пожалуйста.

Сорта явно колебалась. Хотя по её тёмным глазам было не разобрать – вид у неё, как казалось Миссе, всегда был довольно хмурый.

– Ты, наверное, хочешь отдохнуть, – пробормотала она, отступая. – Извини… Я просто…

«Просто могу стать для тебя обузой – и сейчас ты думаешь именно об этом и не хочешь заводить со мной разговоров».

И вдруг Сорта мягко улыбнулась и кивнула, как будто не расслышав её последние слова:

– Почему бы и нет. Пошли. Честно говоря, я не очень настроена на долгие разговоры. Но если хочешь посидеть вдвоём – мы можем.

Не веря своему счастью, Миссе проследовала за Сортой в её отсек. Они с трудом втиснулись туда вдвоём, примостились на койке, уже застеленной серым шерстяным одеялом, касаясь друг друга коленями и плечами.

Некоторое время они молчали. Потом Миссе не удержалась, заговорила снова.

«Может, поэтому они и не хотели звать меня в свою компанию».

– Извини… Я просто не хотела оставаться одна. Подумала, может, и ты… – Она осеклась. – То есть, я не то имела в виду. Я не думала, что ты…

– Да всё в порядке. – Сорта задумчиво ковыряла дыру на шерстяном рукаве у самого запястья. – Мне тоже немного не по себе. Было бы странно, если бы кому-то из нас не было, правда?

Миссе чувствовала: Сорта говорит так, просто чтобы её успокоить, но ощутила, что захлёбывается благодарностью.

– Да. Наверно, да. – Миссе снова покосилась на рукав Сорты. – Хочешь, я заштопаю? У меня нитка с иголкой есть.

Сорта хмыкнула:

– Что, прямо с собой?

– Ну да. – Миссе сунула руку в карман, радуясь, что выпал случай похвастаться своими сокровищами. – Это мне мама подарила. – В коробочке из кости тонкой работы, изрезанной рисунками снежинок, оленей и хвойных веток, лежали маленькие ножницы, набор игл, десяток катушек ниток, изящный напёрсток, пучок перьев и тканевый мешочек с пуговицами и бусинами.

– У меня гораздо больше есть, но здесь самое необходимое, – она осеклась, подумав, что не стоит слишком уж хвастаться.

Но Сорта, кажется, не обратила внимания – погладила кончиком пальца напёрсток, взяла катушку с чёрными нитками, покрутила в руках, осторожно положила обратно.

– Здорово. Мне снять кофту?

– Я так зашью! – Миссе торопливо оторвала маленький кусок красной нитки, протянула Сорте: – Зажми во рту.

Та вытаращила глаза:

– Это ещё зачем?

– Чтобы жизнь не укорачивалась. Твоя мама так не делала?

– Нет.

Видимо, госпоже Хальсон в принципе было не до того, чтобы чинить одежду многочисленных отпрысков. Штопая рукав, Миссе заметила ещё одну маленькую прореху – на плече.

Сорта послушно зажимала губами обрывок нитки, и в тусклом свете валового светильника у них над головами казалось, что изо рта у неё стекает тончайшая струйка крови. От этой мысли Миссе снова стало не по себе. Занимаясь любимым делом, она на мгновение забыла, где они и куда и зачем едут.

Её руки дрогнули, и Сорта тихо зашипела.

– Прости! Прости, пожалуйста!

– Да всё в порядке. Но давай я лучше всё-таки сниму кофту.

Под кофтой у Сорты обнаружилась рубашка – коричневая, а не белая, как те, что шила для неё самой и на продажу мама Миссе.

– У тебя очень красивая рубашка.

– Ну да, ну да, – Сорта снова хмыкнула, на этот раз скептически.

– Нет, правда. Кто это вышил? – Миссе кивнула на красную вышивку на рукаве. – Коровы – символ спокойствия. Колосья – плодородия. А вороны должны принести удачу.

– Что ж, плодородие нам вряд ли понадобится, а вот остальное пригодится. – Сорта прислонилась к стене. – Вышивала бабушка, наверное. Не помню, откуда взялась эта рубашка.

Миссе закончила работу в тишине.

– Слушай… – Наверное, говорить этого не стоило, но это не давало ей покоя. – Я знаю, что ты считаешь меня бесполе…

– Луми, – тихо, но твёрдо сказала Сорта. – Давай кое-что проясним, ладно? Это не какое-то соревнование. И не командная игра. Я не могу говорить за Ульма – но, если от меня будет зависеть, помочь ли тебе, я помогу. Если это потребует от меня действий в ущерб себе – скорее всего, не смогу помочь, как бы мне ни хотелось. Я думаю, что и ты ответишь мне тем же. Судя по препараторам в поезде, все они люди, Миссе. И, возможно, Стром говорит правду о том, что нам действительно постараются помогать во всём, в чём можно. Но не надо полагаться на помощь других слишком сильно. Каждому из нас придётся нелегко – но если каждый из нас, – она сделала особый акцент на этих словах, – проявит смелость и упорство, мы все будем в порядке. Пожалуйста, не подумай, что я пытаюсь укорить тебя или испугать. Поверь, я говорю это только потому, что хочу, чтобы с тобой всё было хорошо.

Миссе низко опустила голову. Она сама не знала, что чувствует, – злится на Сорту или ранена её словами, благодарна за них или мечтает, чтобы они никогда не рождались на свет.

– Ты прямо воплощённая старшая сестра, – пробормотала она наконец, и Сорта улыбнулась:

– Пожалуй. У меня большая практика. Спасибо, что заштопала кофту.

– Пожалуйста. – Миссе помедлила. – И тебе спасибо. Можно… Я посижу здесь ещё немного?

– Можно.

И они посидели ещё немного, слушая, как звенят и скрипят где-то под ними ледяные рельсы – и воет ветер Стужи за стеной.

Сорта. Поезд

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Миссе ушла, и я расстелила на полке плоский серый матрас, простыню, одеяло и шерстяное покрывало. Лежать так было тепло и уютно, но сон не шёл. Движение поезда – то ритмичное и плавное, то дергающее, когда он будто спотыкался или резко останавливался, чтобы обогнуть препятствие – было слишком непривычным. Несколько раз, уже почти погрузившись в сон, я выныривала из него, как будто провалившись ногой мимо ступеньки.

В конце концов, я встала, накинула ещё одну кофту и вышла из своего отсека в общее пространство. Оно неярко освещалось зеленоватым валовым светом, и я осторожно коснулась пульсирующего бока вагона – переплетения металла, дерева и мышц, мёртвого и живого, поставленного человеку на службу.

– Не спится?

Эрик Стром подошёл ко мне так тихо, что я вздрогнула.

– Немного.

– Волнуешься? – Он, судя всему, и не ложился – под распахнутым плащом был всё тот же тёмный камзол с шитьём, в котором он встретил нас на станции. На руках – перчатки, несмотря на то, что в вагоне тепло.

– Нет. Просто я раньше не ездила на поездах.

– Понимаю, это непривычно. – Он помолчал, и я уже готовилась ответить на его дежурное «доброй ночи», когда он вдруг сказал:

– Хочешь посмотреть на Стужу? – и, не дождавшись моего ответа, поманил меня к переборке, отделявшей один вагон от другого.

Я последовала за ним – всё это казалось таким логичным и простым, что я даже заподозрила, что всё же уснула и вижу сон.

– Сюда.

Мы оказались в пространстве между вагонами – стенки здесь были более гибкими, а воздух стал прохладнее – я запахнула кофту, радуясь, что догадалась её надеть.

Всё-таки не сон.

– Готова?

Я кивнула, и он осторожно коснулся мускулистой стены поезда, нажал на костяной выступ – и бурая поверхность забугрилась, раздвигаясь, приоткрываясь, как губы. Между ними оказалась плёнка – тонкая, прозрачная, как пузырь на поверхности мыльной воды.

– Это безопасно?

– Для нас с тобой – да. Как и для других препараторов. На самом деле, почти для всех безопасно. Уровень воздействия сквозь окно ничтожный… Но всё-таки показывать это людям не положено.

– Значит, мы – не люди?

Он усмехнулся:

– А препараты – живые или нет? Привыкай к вопросам без правильных ответов, Хальсон.

Это было частью его работы – запомнить наши имена, но мне всё равно было приятно услышать от него своё.

– Смотри. – Он сделал шаг в сторону, пропуская меня к «окну», и я впервые увидела Стужу.

Мне пришлось встать на цыпочки, и это было не слишком удобно – Эрик Стром открыл окно на уровне собственного лица – но уже через мгновение я забыла об этом.

Я думала, что знаю Стужу лучше многих других – ведь я прожила всю свою жизнь недалеко от неё. Я знала, что Стужа жестока, опасна и коварна, что от неё в сторону Ильмора идёт вечная невидимая волна холода и смерти, только и ждущая, что люди дадут слабину. Перед сном в детстве я слушала страшные истории о том, как Стужа находила брешь в системе препаратов из-за чьей-то чудовищной ошибки – или в результате аномалии, которой втайне боялся, должно быть, любой житель Кьертании.

Да, я впитала с материнским молоком знание о том, какой ужасной может быть Стужа – но никогда раньше я не задумывалась над тем, что она была ещё и красива.

Все оттенки белого, синего, чёрного соединились в ней – поезд стремительно прокладывал ледяные рельсы через бескрайние снега. Снежные равнины и холмы, горы снега, причудливые обрывы, похожие на высокие волны, застывшие в полёте, леса из витых и острых ледяных пиков, переплетений дуг и крючьев, сотканных из инея, похожих на огромные древние кости.

Снег Стужи не был похож на обычный снег, большую часть года без устали заметавший Ильмор до самых крыш. Этот снег мерцал, как битое стекло, и даже ночь в Стуже казалась напоённой светом. Свет наполнял ямы и впадины, покрывал склоны гор, и этот же свет, казалось, дарил жизнь далёким созвездиям, расчертившим чёрное низкое небо. Ни одно из этих созвездий не показалось мне знакомым.

– Смотри туда.

Я почти забыла о ястребе, о том, что смотрю на Стужу через тонкую плёнку в стене поезда – и забыла бы обо всём на свете, если бы Стром меня не окликнул.

– Скорей!

Там, на гребне пологого ледяного холма, двигались лёгкие тёмные фигуры – стремительные, гордо несущие увенчанные рогами маленькие головы. Длинные, похожие на женские волосы, хвосты стлались за ними. Миг – и поезд оставил их позади.

– Это были эвеньи?

– Да. Небольшое стадо. – Я покосилась на Эрика Строма и заметила, что его зрачки слегка расширились, а дыхание участилось. Он походил на хищного зверя, сделавшего охотничью стойку, завидев добычу, и я почувствовала смутное волнение, как будто собственное будущее на миг открылось мне.

– А их души? Вы их видели?

– Это не так работает. Чтобы видеть души снитиров, ястребам нужно находиться на уровне Души. Так что сейчас мы с тобой видим одно и то же.

– Уровень Души… Он отличается от этого? – Я знала ответ, но мне хотелось поговорить с ним подольше.

Эрик Стром кивнул – сам он смотрел за окно жадно и неотрывно, хотя, должно быть, видел оба уровня Стужи сотни раз.

– Отличается так же сильно, как Стужа – от того, что за её пределами. Впрочем, ты, может, и сама в этом убедишься.

– Вряд ли. Я прошла только три арки.

Видимо, досада в моём голосе оказалась слишком заметной, потому что Стром наконец посмотрел на меня.

– Да, но ты была близка к четвёртой. Если будешь показывать хорошие результаты в Гнезде, сможешь подать заявку на пересмотр результатов Шествия.

Раньше я ничего не слышала об этом.

– И часто бывает пересмотр?

– Очень редко.

Искра надежды – но любой, кто хоть раз страдал, знает, что это лучше, чем ничего.

Стром снова провёл рукой в перчатке по стене – и «окно» медленно сомкнулось, скрывая белое сияние Стужи от наших глаз.

– Ты так хотела бы быть ястребом?

– Я с детства ими восхищалась. Кроме того, если уж быть препаратором… – Я остановилась. Следовало быть осторожной. Стром – не один из Ильмора, и нельзя было давать ему заподозрить, что для меня собственное усвоение не стало сюрпризом.

– …то только ястребом, так? – Он мягко улыбнулся, но эта улыбка не слишком соответствовала неприкрытой иронии в голосе. – В службе ястреба не так много романтики, как может показаться по школьным учебникам или романам с картинками.

– Да. Но большинство в совете Десяти – ястребы, и, если посмотреть на статистику показателей по кругам… – Я снова запнулась, а Стром посмотрел на меня внимательнее.

– Верно. Показатели каждого в круге считаются по разным формулам – и быть ястребом не только почётно, но и выгодно… Особенно для тех, кто выживет.

– Многие охотники служат без ястребов?

Если Стром и заметил мою резкую попытку перевести тему, вида он не подал.

– Это неизбежно. Ястребов на всех не хватает, и от охотника без ястреба тоже может быть польза.

«Как и от ястреба без охотника?»

Этот вопрос я не решилась задать, и Эрик Стром погладил бок поезда, словно живое существо – «окно» в нём окончательно затянулось.

– Полагаю, Стужа недостаточно усыпила тебя?

Я осторожно улыбнулась:

– Думаю, теперь я вообще не усну.

– А я предупреждал их, что наставник из меня так себе – и всё равно каждый год меня пытаются заманить в Гнездо. – Заметив мой недоумённый взгляд, он пояснил: – Так называют общежитие будущих ястребов и охотников. Тех, кто прошёл три или четыре арки на Шествии.

Это значило, что в Химмельборге мы с Унельмом будем жить порознь. Облегчение – но и некоторое разочарование. Если кому-то из нас действительно понадобится помощь другого, это может оказаться труднее, чем мы оба думали.

– А где живут остальные?

– Их общежитие называют Коробкой. Недалеко от Гнезда, в соседнем районе.

Кажется, наш разговор был окончен, но мне не хотелось возвращаться в свой отсек, чтобы снова мучиться бессонницей.

– В Гнезде есть библиотека? А в тавлы там играют?

– Конечно. И очень хорошая – ещё недалеко от нашего Гнезда есть городская, имени Адоркера Химмельна. Если чего-то нет в нашей – обычно все идут туда.

– Вы учились в том же Гнезде, куда едем мы с Миссе?

– Да. Я был к нему прикреплён.

Задумавшись над этой странной формулировкой, я не сразу заметила, что и Эрик Стром погрузился в свои мысли.

– Ты упомянула тавлы. Любишь играть? Если да, не хочешь партию? Мне тоже не спится.

Я кивнула так торопливо, что шея заболела.

– Да! То есть, хочу. У меня есть поля, принести?

– Ни к чему. У меня свои. Иди в общий отсек, я догоню.

В общем отсеке было пусто. Все спали – наверное, все, кроме механикера, ведущего поезд, и нас со Стромом.

Теперь чувство нереальности происходящего снова заполнило вагон – Эрик Стром принёс поля для тавлов и набор костяных фигур, куда более дорогих и красивых, чем мои. Каждый ястреб был сделан в виде маленькой хищной птицы, а охотники топорщились искусно вырезанными копьями, острыми с виду – не удержавшись, я потрогала одно кончиком пальца.

– Красивые. Мы будем играть по полным правилам, или?..

– Если ты умеешь – по полным. Судя по твоему оскорблённому виду, умеешь.

Он быстро и аккуратно расставил фигуры по полям, снял, наконец, перчатки. Я заметила, что его ногти куда темнее, чем положено, а по левой кисти струятся вниз, от разъёма, чёрные тонкие полосы, похожие на тёмные реки под кожей – вживлённый препарат или следы от эликсиров?

Мы бросили кости. Мне выпало ходить первой, и я задумалась – не хотелось делать ученических, типичных ходов. Раз уж повезло играть в тавлы с одним из Десяти, мне хотелось его впечатлить, и я двинула вперёд своего ястреба, открывая игровой слой Души. Охотника, парного ястребу, я подвинула на то же расстояние в противоположном направлении – на поле Мира.

Стром улыбнулся:

– Вот как. – И взялся за одного из охотников. Простой ход – но после моего, самоуверенного, он открывал ему десятки возможностей.

Возможно, он подумал, что я вообще играть не умею. Над следующим ходом я думала дольше – и, снова передвинув ястреба, подставила собственного охотника под удар Строма. Нехитрая ловушка – конечно, он увидел её сразу же.

– Вижу, ты не откладываешь то, что можно сделать сразу, так?

Мы оба погрузились в молчание. Это было приятное, плотное молчание – то, за что я больше всего любила тавлы. Двое над полями думают над общей задачей – но победить может только один.

Прошёл час или около того – когда играешь, время всегда идёт немного по-другому. Эрик Стром оказался сильным игроком – в Ильморе мне не приходилось играть с кем-то настолько сильным, исключая, разве что, госпожу Торре. Поначалу, поняв, что играть я умею, Стром делал обманчиво простые ходы – а когда я расслабилась, ударил сразу по трём фронтам, вынудив меня занервничать и начать совершать ошибки одну за другой. Потеряв второго динна, я заставила себя успокоиться – мне уже понятно было, что эту партию я проиграю, но ещё оставались способы сделать это достойно.

Хоть это мне удалось – к концу партии я обезглавила армию на поле Души Строма. Это уже не могло спасти меня, но, по крайней мере, самолюбие моё было уязвлено меньше, чем могло бы.

– Неплохо, – сказал Стром, собирая фигуры. – Ещё разок?

Я кивнула. Теперь, лучше зная его манеру игры, я рассчитывала победить.

Но меня ждал сюрприз. Эрик Стром вёл следующую партию так, словно со мной играл теперь совсем другой человек. В первый раз после обманки он играл напористо, агрессивно, без особых сожалений жертвуя фигурами. Теперь он играл осторожно, мягко, и наши армии кружили друг вокруг друга на полях, пока я не начала уставать. И вот тогда-то он ударил – я пропустила две опасные ловушки, которые, не измотай он меня так, заметила бы наверняка.

– Спасибо за игру, – сказал Стром, забирая моего владетеля с доски. Он улыбался.

– Давайте ещё.

– Ну нет. Тебе пора спать. Завтра трудный день – продолжить играть будет безответственно с моей стороны.

– Я спать совсем не хочу…

– Ничего не поделаешь. Считай, что это приказ, Хальсон. Привыкай – скоро ты будешь на службе, а там не всегда получается делать, что хочешь. – На этот раз он говорил без улыбки, и спорить не следовало. Я забылась – тавлы всегда были для меня пространством, стирающим границы – но забываться в компании ястреба из Десяти не следовало.

Я поднялась из-за стола и почувствовала, что затекли ноги. Валовые светильники горели ровно. Невозможно было понять, сколько времени мы провели за игрой.

– Ты хорошо играешь, Хальсон, – сказал он мне в спину, собирая фигуры. – В Химмельборге тебе это пригодится.

– Спасибо. Там многие любят тавлы?

– Нет. Но там многие любят играть. Доброй ночи, Хальсон.

Я думала, устраиваясь на койке в своём отсеке, вначале над его словами, потом – над второй партией. Был ли у меня шанс победить? Стром не согласился на третью партию потому, что устал, потому, что хотел дать поспать мне, или потому, что ещё одной новой стратегии у него в запасе не было?

Поверить в первые два варианта казалось куда проще.

Я была слишком взбудоражена, чтобы уснуть сразу – под веками появлялись, сменяя друг друга, лёгкие и быстрые эвеньи, белое сияние Стужи, острые ледяные деревья, костяные фигурки на полях, тёмный узор на руке Строма – и я сама не заметила, как задремала. А потом – казалось, через мгновенье – поезд остановился, и я открыла глаза.

Миссе. Химмельборг

Восьмой месяц, 723 г. от начала Стужи

Миссе проснулась от стука и подумала спросонок, что проспала, и мама будит её, почему-то не заходя в комнату.

А потом вспомнила, где находится, и открыла глаза.

– Прибываем в Химмельборг через полчаса.

Она услышала звук шагов, удаляющийся от её отсека по проходу. Заметалась – успеет ли она умыться и привести в порядок растрепавшиеся волосы?

После возвращения от Сорты в свой отсек она снова поплакала, пока, наконец, не уснула, и сон её был прерывист и неглубок. Но почему-то она чувствовала себя так, как будто не смогла бы уснуть опять, даже если бы ей разрешили. Мысль о прибытии в столицу, о которой она столько слышала, но которую никогда не видела своими глазами, будоражила.

Миссе вышла в проход и сощурилась – в глаза ударил яркий свет из-под поднятых створок. Сорта и Унельм уже были здесь – оба стояли, прижавшись к окошкам, и смотрели, как постепенно поезд поглощается Химмельборгом.

Миссе тихонько встала рядом с ними, забыв о растрёпанных косичках и неумытом заплаканном лице.

От увиденного за окном закружилась голова и она поняла, что Сорта и Ульм не поздоровались с ней совсем не потому, что она успела сделать что-то не так, а потому, что просто не заметили её. Она и сама, засмотревшись на Химмельборг, забыла обо всём на свете.

Высокие дома – в три, в четыре, даже в пять этажей – сияли разноцветными стёклами окон, тускло блестели чугунными решётками балконов и оградок. Изогнутое литьё фонарей – вечером они, должно быть, засияют валовым светом, и в городе будет светло, как днём. Брусчатые мостовые. Гнутые мостики, перекинутые через реку, – поезд проехал её слишком быстро, но Миссе успела сосчитать их. Три гнутых мостика – один за другим, и у основания каждого – статуи, изображающие хищных зверей, готовых к прыжку.

Храмы Души, светлые, прозрачные, с сияющими серебристой черепицей крышами и высокими башенками, и храмы Мира – массивные, приземистые, укрытые крышами цвета золота и бронзы, слепящими глаза. Миссе даже разглядела огромный гонг, похожий на солнце, под крышей одного из них. Звука такого гонга хватило бы, наверно, чтобы созвать всех жителей Ильмора, от одного конца до другого.

Круглая площадь – там раскинулись разноцветные палатки, и торговцы ходили, разнося что-то на подносах, и люди сидели прямо на улице за столиками, и в корзинках рядом с ними что-то цвело.

Миссе вдруг подумала, что ритм и звук, с которым шёл поезд, изменились – теперь не было ни скрипа, ни звона, ни рывков, когда лапы ревок выбрасывались навстречу новым ледяным опорам. Здесь, в городе, были, значит, проложены настоящие постоянные рельсы, и поезд катился по ним бесшумно и быстро, на настоящих колёсах, поджатых до того к днищу, и пол теперь почти не качался под ногами.

А ещё здесь были фонтаны – струи взлетали высоко, до уровня вторых этажей, и серебрились в солнечных лучах, как будто в них плескались не видные глазу крошечные рыбки.

И зелень, зелень повсюду! Листья на деревьях, растущих на одинаковом расстоянии друг от друга, плавно колыхались от ветерка, и похожи были на лёгкую пену. Некоторые цвели ядовито-розовыми и белыми цветами, и Миссе представила, как вот-вот почувствует их аромат, и задрожала.

Цветы росли в корзиночках, подвешенных к балконам, вроде тех, на площади, и на обочинах дорог. По дорогам катились коляски, запряжённые оленями, крупными, лоснящимися – не то, что ильморские, – и колёсные автомеханики, сделанные из металла и препаратов.

– Смотрите! – Ульм, который теперь не хмурился, ткнул пальцем куда-то влево и вверх, и, проследив за ним, Миссе увидела белый след в небе, похожий на падающую звезду. Но звезду нельзя увидеть днём.

– Что это?

– Паритель летит, – сказал Ульм, и Миссе заметила, что глаза его жадно блестят – как будто в воображении это он проносился в том парителе высоко-высоко над землёй, летя из Кьертании к далёким чужим континентам и странам.

Миссе ни за что не решилась бы забраться туда и очутиться так высоко, какие бы чудеса ей за это ни обещали.

Саму её куда больше архитектурных и механических чудес поразило то, как были одеты здешние люди. Ни длинных шуб, ни шапок или больших рукавиц и высоких тёплых сапог.

Женщины здесь ходили с открытыми руками – Миссе сама видела двух оживлённо болтающих подруг, с виду её ровесниц, одетых в приталенные платья с длинными юбками не толще нательной рубашки, розовое и жёлтое, с мелкой вышивкой по всему подолу – жалко, что Миссе не могла её рассмотреть – и лёгкими полупрозрачными накидками с капюшонами. Накидки были невесомые, как будто из воды, и капюшоны лежали у девушек на плечах.

Прически у них были совсем не такие, как носили в Ильморе, – очень высокие, причудливые. На такие не наденешь ни шапку, ни платка, не испортив сложность конструкции. Разве что этот капюшон, как будто сделанный из паутины, не мог испортить их – да и то надевать стоило бы осторожней.

Мужчины носили пиджаки и рубашки; на ком-то Миссе увидела куртки из кожи и шейные платки. Но куртки эти были расстёгнуты, а некоторые даже несли в руках.

– Там тепло, – сказал Унельм. – Вы видите? Цветы, их одежда. Там очень тепло! – От избытка чувств он подбросил на ладони карточную колоду – одну из тех, что вечно таскал с собой. Карты разлетелись веером – но он ловко поймал их.

Сорта, единственная из них, не проронила пока ни слова, но Миссе услышала, что она учащённо дышит и слегка постукивает по раме окна.

– Готовы? – Эрик Стром подошёл к ним бесшумно, как кот, и Миссе вздрогнула от неожиданности.

Вразнобой они неловко поздоровались с ним, и он кивнул в ответ.

– Вас заберут от станции. Помогут разобраться…

– Вы с нами не пойдёте? – спросила Сорта быстро и тут же нахмурилась – видимо, раздосадованная тем, что выдала таки своё волнение.

Стром покачал головой.

– Нет. Мне нужно отчитаться о поездке и сделать кое-какие другие дела. Но через пару дней я навещу вас в общежитии. Я часто там бываю. Может быть, я даже буду вас учить – но пока не уверен. – Судя по выражению его лица, Стром вряд ли горел желанием учить кого бы то ни было.

– Общежитии, – повторила Сорта. – В какой части города оно находится?

– Недалеко от центра. В первые несколько дней, пока прибывают остальные рекруты, у вас будет время освоиться. Я бы на вашем месте зашёл в здешние храмы, музеи, Главную библиотеку… Потом вы наверняка не сможете погулять вдоволь, так что лучше ловить момент. – Голос у Эрика Строма стал какой-то напряжённый, и Миссе даже подумала, не увидел ли он кого-то неприятного за окном поезда – но он туда и не смотрел. Конечно, ястреба, давно живущего в этом удивительном городе, все его чудеса должны были оставить равнодушным – хотя Миссе всё равно не удержалась бы от искушения поглазеть из окна, даже вернись они обратно в Ильмор. При мысли об этом горячо стало глазам, и она сморгнула слёзы.

Не плакать. В столице – нельзя.

Стром по-прежнему не смотрел в окно – и лицо его выглядело бледнее, чем обычно. Если бы Миссе могла поверить в то, что есть кто-то, кому это удивительное место не нравится, это был бы Стром.

Её же Химмельборг приводил в такой восторг, что даже неизбежное будущее стало казаться ей менее страшным.

– До встречи. Мы скоро увидимся снова. – Эрик Стром внимательно посмотрел на неё, а потом на Сорту – по Ульму куда более небрежно скользнул взглядом. – И удачи вам.

Когда поезд мягко остановился у станции, Дант, видимо, только продравший глаза, поманил их за собой, и повёл, оглушённых, растерянных, через такую плотную толпу, какой в Ильморе не бывало даже на городских празднествах.

Миссе ухватилась за край Сортиной шубы, чтобы не потерять их с Ульмом в толпе, и мощное людское течение мотало её из стороны в сторону, как рыбёшку-прилипалу, привязавшуюся к рыбе покрупней.

Течение вынесло их из дверей закрытой станции, построенной из кости, дерева и синего стекла, и горячий воздух упруго рванул им навстречу, заставив Миссе громко ахнуть от радости. Сладкий запах цветов, выпечки и чего-то ещё, незнакомого, – так, кажется, могло бы пахнуть яркое синее небо у них над головой. И тепло! На ходу Миссе стащила с себя шубу, с трудом уместила её под мышкой, сунув в рукав шерстяную шапочку. Но и без шубы и шапки ей очень быстро стало жарко – под шерстяной кофтой и нательной рубашкой она почти сразу вспотела, и первая эйфория сменилась растерянностью. В одной руке – сумка, в другой – ком шубы; люди на площади перед станцией толкали её со всех сторон, и Сорта тоже сняла шубу – не за что стало держаться.

Миссе видела черноволосую голову Сорты, выделявшуюся на фоне других, и торопилась изо всех сил, чтобы не отставать. Но в какой-то момент её в очередной раз пихнул чей-то острый локоть, а в следующий миг Миссе поняла, что больше не видит ни Сорты, ни Данта с Ульмом.

При мысли о том, что она отстала от остальных и потерялась в толпе, Миссе прошиб холодный пот. Что ей делать, у кого просить помощи? Можно попробовать вернуться на станцию, но из поезда все наверняка уже ушли. Она была так растеряна вчера, что никого не запомнила в лицо, кроме Строма, и вряд ли сумеет узнать своих попутчиков, даже если на них наткнётся.

Миссе отчаянно вертела головой, и шуба медленно сползала из её рук на землю.

Цветы, торговец горячими булками, быстрая разноцветная толпа, кто-то смеётся, кто-то очень громко говорит, острые крыши вокруг площади, алые и белые двери, вывески и витрины из жёлтого стекла… У неё закружилась голова, и она уже собиралась забыть совет Строма и всё-таки расплакаться, когда чья-то рука сильно ухватила её повыше локтя.

– Ты чего встала? Нам нужно идти дальше. – Это был Ульм, и он, видимо, окончательно повеселевший, подмигнул ей:

– Лучше дай мне свою сумку… Или шубу. И не подумай: я не грабитель. Просто вид у тебя уж очень измотанный.

Она протянула ему шубу.

– Спасибо… – Он только отмахнулся, насвистывая.

Теперь идти стало легче, кроме того, они миновали шумную площадь и свернули на небольшую улицу. Людей здесь было меньше, но город всё равно гудел, как переполненный улей, не утихая. Пот так и струился у Миссе по спине и шее, нижняя рубашка липла к телу. До сих пор Миссе Луми никогда не думала, что однажды будет страдать от того, что ей слишком тепло – а вот, меньше часа в столице, и она уже столкнулась с такой диковиной.

В Ильморе каждая минута тепла – блаженная передышка на вес золота, а здесь легко одетые люди объедаются этим теплом, плавают в нём, как в бадье с горячей водой в бане, и сами не понимают своего счастья.

– Здесь всегда так тепло? – спросила она Данта, поравнявшись с ним.

– Неа. Скоро станет прохладнее – механикеры начнут переход к осени через пару недель. А потом и зима… Но зима здесь совсем не такая, как дома. – Дант хохотнул. – Сама увидишь. Это и не зима вовсе… Хотя, кто родился в столице, считают, что жуть как холодно.

– А раньше что, было ещё теплей, чем сейчас?

– О! – Дант закатил глаза. – Гораздо. Вот прошлым летом была жарища – по мне, так даже чересчур.

– Ты сказал «механикеры начнут переход», – повторил Ульм, – это как? Препараты ведь греют сами собой… Или нет?

– В мелких городах типа Ильмора – да, их заряжают и меняют каждый год под Шествие, вы и сами видели… Но дальше на их работу могут влиять разные случайности, и погода плавает туда-сюда. Ну и препаратов мало, и они довольно простые. В городах побольше есть свои препараторы, которые, если надо, исправляют дело… Контролируют сезоны и погоду, в общем. Так что если хотите знать, когда прихватить зонт – следите за газетами, мой вам совет.

Миссе вспомнила, как много лет назад, когда она была совсем малышкой, группа препараторов приезжала в Ильмор из ближайшего крупного города, потому что с препаратами на южных окраинах что-то пошло сильно не так, и всё начало замерзать – а граница со Стужей угрожающе колебаться. Тогда удалось всё исправить вовремя, но взрослые ещё долго толковали после работы о том, какое это безобразие, что Ильмору – из-за того, что он мал, из-за того, что почти ничего, кроме овощей, не производит – не выделено постоянных препараторов, которые сумеют, случись что, предотвратить катастрофу. Миссе от всех этих разговоров мучили кошмары, и маме пришлось долго успокаивать её, убеждая, что система, поддерживающая Ильмор, слишком хорошо отлажена, да и проверяется каждый год, чтобы переживать из-за этого всерьёз.

– …Здесь, в Химмельборге, контроль погоды осуществляют такие сложные системы, что отлаживать их механикерам приходится почти постоянно – зато они рассчитывают погоду в городе до мелочей. Ну да тебе это скоро лучше меня объяснят. – Дант ткнул пальцем вперёд. – Мы, кстати, почти пришли туда, где ты будешь жить.

– Мы разве не вместе будем? – быстро спросил Ульм, но Дант покачал головой.

– Неа. Те, кто прошёл меньше трёх Арок, живут и учатся отдельно. Твоё общежитие на улице Гемини. Дом пятый, но мы тебя проводим, не потеряешься. Я Строму обещал передать тебя им с рук на руки. После обучения решают, с мёртвой плотью препаратору работать или с живой. Но про тебя-то уже всё ясно, так что можешь особо не волноваться. Тебе повезло, если хочешь знать мое мнение. У кропарей самая грязная работа. – Дант поёжился. – Я бы лучше каждый день гулял по Стуже, чем кроил чужие тела…

– А мы? – быстро спросила Сорта, видимо, заметив, что Миссе начинает бледнеть. – Где мы будем жить?

Дант довольно ухмыльнулся, как будто их будущее жилище было его личной заслугой.

– А… Мы чуть дальше. Ближе к сердцу города. На улице Кропарей. Мы всё время про это шутим. Улица кропарей, а общежитие – ястребов и охотников… Его называют Гнездом.

Сердце Миссе упало. Теперь следовало окончательно признать: надежды нет, но она всё же не удержалась и, дрожа, спросила:

– А что, если прошёл больше двух Арок, уже точно готовят в Стужу? Точно-точно?

– Ну, почти всегда, – Дант, кажется, не услышал терзаний в её голосе. – Разве что совсем бездарем окажешься. Но Арки редко ошибаются. К тому же кропари многое могут в тебе поправить. А охотники и ястребы реже других встречаются – так что за каждого из нас борются… Стараются обучить. – Дант говорил гордо, задрав нос.

– Успокойся, – вдруг сказала ей Сорта негромко, замедляя шаг, чтобы оказаться с ней рядом. – Хватит.

Миссе послушалась. Они молча дошли до общежития Ульма, большого трёхэтажного здания из серого кирпича – длинного, с ровными рядами одинаковых окон со светлого-голубыми стёклами, похожего на коробку, окружённую садом. По железной изгороди густо вились тёмно-зелёные ползучие растения. На створках – ладонь и звезда, символ механикеров, и символ кропарей – ладонь и широко распахнутое око. Выше, над воротами, – объединенные звезда, ладонь и звезда, символ единства препараторов.

В воздухе разливалось негромкое мерное жужжание. Пчёлы вились над рыжими лохматыми цветочными головками в каменных чашах по обе стороны от главного входа.

– Это главный корпус, – сообщил Дант Ульму. – Здесь живут новенькие и те, кто их учит. Его называют Коробкой – оригинально, да? За ним – ещё два здания. То, что побольше, – столовая, прачечная, библиотека… Сам разберёшься, в общем, тебе ещё всё покажут. В здании поменьше живут те, у кого временно нет жилья в городе. У нас такое тоже есть. После окончания учёбы все стараются что-то в городе снять… О, а это за тобой!

От главного входа к ним навстречу шла очень высокая женщина в серой форме кропарей. У неё была совершенно прямая спина и белые волосы, струящиеся гладкой волной. Никогда прежде Миссе не видела такой безупречной седины – и это при том, что лицо было совсем нестарым – женщине, казалось, лет сорок. Ярко-красные накрашенные губы на фоне бледной кожи выглядели так, будто были вырезаны из бумаги.

– Добро пожаловать, – сказала она им и коротко улыбнулась. – Кто из вас?..

Глаза её при этом остались неподвижными и бесстрастными. Миссе мысленно порадовалась, что не ей придётся в одиночку уйти вслед за этой страшной женщиной.

Ульм сделал шаг вперёд, отвесил поклон.

– Разрешите представиться, госпожа. Я…

– Очень хорошо. – Женщина цепко обшарила его взглядом и, сделав какие-то выводы, кивнула. – Следуй за мной. А вам, девушки, удачи… И до встречи.

– Не очень-то мне хотелось бы с ней снова встретиться, – тихонько пробормотала Миссе, когда дом, за дверями которого скрылись Ульм и пугающая женщина, остался далеко позади.

– От госпожи Сэл у многих мурашки по коже, – доверительно шепнул Дант, ставший после того, как они распрощались с Ульмом, ещё более развязным. – Она главная у кропарей – и одна из Десяти.

– Кто ещё входит в Десять? – спросила Сорта. Она ни разу не обернулась – казалось, прощание с другом детства совсем её не тронуло.

– Стром, например. Его учитель – господин Барт. Господин Орт – он там главный. Госпожа Анна, госпожа Ивгрид, господин Редрик… Они все – от наших, ястребы и охотники. У механикеров, кропарей – свои представители. Госпожа Сэл – одна из них. Некоторые из них служат в Десяти, но в Стужу уже не ходят – как господин Барт. Они там все уже по несколько сроков отработали…

– Но господин Стром же… – Сорта помедлила. – Довольно молод?

– Да! – Дант снова заговорил с особенной гордостью, и его лицо засияло от обожания. – Он самый молодой из Десяти сейчас, и до него таких молодых туда не выбирали. Ему двадцать шесть тогда было, и с тех пор он там.

– Почему так получилось?

– Очень хорошие показатели. – Дант потёр уголок у глаза орма и вздохнул со смесью восхищения и зависти. – Он почти не ошибается. Больше девяноста процентов охот с его участием – удачные. Стужа его очень любит.

«Наверное, поэтому для него и сделали исключение, позволив ходить на оба слоя Стужи», – подумала Миссе. «Но почему он не ходит со своим охотником? Зачем ему понадобилось так рисковать?»

Она хотела спросить об этом Данта, но не успела – брусчатая улочка, по которой они шли, круто повернула налево и вывела их на небольшую полукруглую площадь с фонтаном в виде орма, раскинувшего крылья над водой. Из его раскрытой пасти била мощная струя воды. Брызги долетали до скамеек, стоявших у фонтана полукругом, и девушки, сидевшие там в окружении молодых людей, взвизгивали каждый раз, когда это происходило.

Позади них Миссе увидела красную кирпичную стену, а за ней – место, которому предстояло теперь стать её домом.

Это общежитие понравилось ей больше того, что поглотило Ульма. Тоже трёхэтажное, но не такое широкое, более устремлённое вверх, с парой круглых башенок с остроконечными крышами по краям. Здание было построено из белого камня, окна светло-розового стекла казались тёплыми и живыми – и сухие стебли ползучих растений оплетали тёмную черепицу ската и тонкие печные трубы.

– Наверное, много топлива уходит на столько печей, когда холодно? – спросила Сорта, и Дант ухмыльнулся:

– Не угадала. Препараты тут такие мощные, что каждой хватает пары поленьев в день.

Вслед за Дантом они прошли в высокие чугунные ворота, украшенные литыми плоскими фигурами. На левой парил высоко над горными хребтами Стужи ястреб, похожий из-за длинных летящих за ним волос на комету. На правой внизу шёл по таким же хребтам охотник. За собой он тащил сани, на которых громоздились ветвистые рога эвеньев. Над ними сияли две большие путеводные звезды. С оком в центре – для ястребов, простая – для охотников.

Все эти знаки были редки в Ильморе – и всё же Миссе с детства знала их по страницам учебников.

За воротами обнаружился большой сад, выглядевший по сравнению с предыдущим слегка запущенно. Судя по журчанию, где-то за плотными кустами прятался ручей или ещё один фонтан. Миссе заметила на одной из веток невысоко от земли маленький деревянный домик для птиц. Песчаную площадку неподалёку кто-то расчертил для игры в сут-стук – Миссе и сама любила эту игру, в которой нужно было по очереди бросать камешки, попадая в соответствующие «дома» раньше соперника, но не думала, что взрослые в неё тоже играют. В Ильморе она считалась детской.

В беседке неподалёку от дома, тоже оплетённой растениями, кто-то что-то оживлённо рассказывал – и рассказ этот то и дело перемежался взрывами дружного хохота.

Миссе немного полегчало – это место выглядело более живым и гостеприимным, чем то, другое.

– Это наш главный корпус, – сказал Дант, ведя их ко входу. – На первом этаже – зал для собраний, тренировочные залы, библиотека, читальный зал, столовая. На втором живут тренеры и рекруты. На третьем – тоже спальни, а ещё прачечная и душевые. Жить там удобнее, так что вам повезло: на втором сейчас мест нет. Дальше – ещё два корпуса, в них ведут галереи, зимой это очень удобно – можно не одеваться, чтобы перейти из одного в другой. Там лазареты, центры восстановления, квартиры тех, кто не хочет жить в городе, а ещё клуб.

– Клуб?

Дант хитро сощурился:

– Вас туда наверняка пригласят. Парням приходится постараться, чтобы туда попасть, но красивых девчонок обычно сразу приглашают. Что сказать? Жизнь несправедлива.

– Господин Стром в клубе? – вдруг спросила Сорта, и Дант вздохнул:

– Мы его всегда, когда можем, приглашаем, но он редко приходит, особенно… Ну, в последнее время. Некоторые считают, что он зазнался с тех пор, как его приняли в Десять и стали регулярно приглашать во дворец, но я… – Дант вдруг запнулся и густо покраснел, видимо, поняв наконец, что слишком много болтает. – В общем, сами во всем разберётесь.

Их никто не встречал. В прихожей было тихо и царил полумрак – окна были зашторены, валовые светильники на стенах неярко мерцали. Миссе увидела ряды одинаковых деревянных шкафчиков вдоль стены – и вешалок-крючков над ними.

– Тут можете оставить верхнюю одежду, а здесь – обувь. Возьмите номерок, чтобы потом не перепутать. Вон в том мешке – чистые тапочки. Переобуйтесь.

Тапочки, которые вытянула из мешка Миссе, оказались великоваты.

– Зачем это?

– Это Кьерки придумал. Чтобы реже мыть пол… Шучу. Просто сюда постоянно суётся кто-то из второго корпуса, ещё не восстановившись до конца. Лучше, чтобы везде было чисто.

Кажется, Сорта собиралась спросить ещё о чём-то, но, покосившись на Миссе, промолчала.

– Кьерки – главный по общежитию, – продолжил Дант. – Он вам понравится. Идёмте. Я вам покажу зал для собраний.

Зал этот оказался самым уютным местом из всех, в которых Миссе доводилось бывать. Она подумала, что именно о нём напишет маме в первом же письме.

Вышитые шторы, обитые тёмно-зелёной тканью мягкие кресла и диваны, столики с полями для игры в тавлы, вазы с сухоцветами, книжные шкафы у стен. В углу Миссе заметила целый шкаф, заставленный всевозможными кружками, среди которых, кажется, не было двух одинаковых. Чёрные и белые, красные и синие, с традиционными узорами и без узоров вовсе, с ручками и без, глиняные, железные и костяные – это походило на выставку. Многие кружки были подписаны.

«Эрика». «Вирт». «Томмали». «Кьерки». «Амела». «Корре». «Лами. Не берите, пожалуйста», «Дурковать заразно – я предупредил!».

– Нравится? – Дант поймал её взгляд. – Это ещё до меня придумали. Говорят, раньше у всех были одинаковые, но потом кто-то решил, что уютно, когда у каждого есть своя кружка. Вам тоже надо будет найти себе подходящие и поставить сюда.

Они миновали большую пустую столовую. Ряды одинаковых деревянных столов и стульев контрастировали с домашним уютом общего зала. Над окошком выдачи половину стены занимало огромное панно, изображающее сцену охоты. Гигантский орм свивался кольцами вокруг глыбы льда. Его душа парила чуть выше, почти касаясь тела. Крошечные охотники кололи его копьями, пока целый сонм ястребов атаковал душу, готовясь уронить на неё серебристую сеть. На ленте, вьющейся надо всем этим, было написано: «Долг. Лёд. Плоть». Одному из охотников – тому, что был ниже всех – кто-то пририсовал роскошные чёрные усы и кошачий хвост. Для такой шалости явно требовалась группа злоумышленников – панно было испорчено выше человеческого роста.

– Дальше справа – тренировочные залы. Слева – библиотека и читальни. Потом посмотрите, а сейчас пойдёмте к лестнице.

– А где все? – спросила Сорта. – Почему мы здесь одни?

– Их повезли на экскурсию по городу. Мы тоже должны были успеть, но ночью поезду пришлось огибать здоровенное стадо эвеньев – вы спали, не слышали – и мы немного выбились из графика. Ничего, завтра Кьерки вас наверняка поводит, если попросите. Он для новичков как родная мать, сами увидите.

От одного упоминания матери у Миссе защипало глаза – а ведь она держалась так долго.

На второй и третий этажи с длинными рядами одинаковых тёмных дверей с белыми табличками вела широкая лестница, покрытая потёртой ковровой дорожкой.

– Вам сюда.

Их имена уже красовались на соседних табличках. «Хальсон». «Луми».

– Располагайтесь. Через полчаса в столовой будут кормить – приходите, еда тут хорошая и всё бесплатно. Я бы предложил потом поводить по городу, но меня очень ждёт один друг. – Дант так лучился самодовольством, что ни на секунду нельзя было усомниться в том, что «друг» на самом деле – подруга. – Ужин будет в восемь. После ужина приходите в общий зал – Кьерки объяснит вам, что к чему. В десять обычно отбой, но, пока рекруты собираются, в саду и клубе можно делать, что хочешь, хоть ночь напролёт. Только тихо – дежурные за это не хвалят. И – только пока не начались тренировки. Тогда я вам это не советую. Лучше хорошо высыпаться и есть по графику. Сами увидите.

Он бросил взгляд на бронзовые часы, висевшие над дверью, и ахнул:

– Ну всё! Мне точно пора. Удачи!

Сорта дёрнула дверь своей комнаты, не глядя на Миссе, и скрылась за ней.

Миссе последовала её примеру.

Комната оказалась крохотной, чистой, даже уютной, со всем, что необходимо. Кровать выглядела удобной и была застелена бордовым покрывалом. На столе стояла подставка для книг и ваза, в которую кто-то поставил букет сухоцветов. Под стулом в плетёной корзине обнаружились чистые полотенца и постельное белье. У стены – плоский шкаф. Зеркало над умывальником в углу.

Окно было открыто, и Миссе, подойдя к нему, облокотилась на подоконник. Оно выходило не в сад, а на оживлённую городскую улицу. Наверное, с непривычки ей трудно будет здесь уснуть, если только весь Химмельборг не укладывается спать по отбою. Миссе смотрела на брусчатую мостовую, спешащих по ней людей, всадников и автомеханики. Солнечный свет танцевал на них. Все казались сейчас Миссе счастливыми, беззаботными. Они шли по делам, бежали на свидания, смеялись… Пока она стояла здесь, в комнате, где жило до неё множество рекрутов – только Мир и Душа знают сколько, и сколько из них сейчас живы – и здоровы.

Миссе почувствовала себя самым одиноких человеком на свете, и постукивание за стеной – видимо, Сорта уже начала разбирать вещи – отчего-то только усиливало это ощущение.

Она сердито вытерла лицо, когда вдруг заметила внизу человека, остановившегося и совершенно не обращавшего внимания на общий поток.

Это был юноша на несколько лет старше неё самой, высокий и хорошо сложённый, с золотыми волосами, собранными в длинный хвост, небрежно рассыпавшийся по плечам. Он был одет в ярко-бордовый камзол и штаны. Никто из мужчин в Ильморе никогда не одевался так ярко, но юноше это шло. Судя по всему, он был из очень знатной семьи – даже издалека Миссе разглядела и его благородную красоту – таких красивых молодых людей она никогда не встречала – и то, что его костюм выглядел богаче, чем у других прохожих.

Миссе закрутила головой, пытаясь понять, отчего он остановился под окном. И вдруг юноша помахал ей. Её тут же бросило в жар.

Она не решилась помахать в ответ – вдруг всё же ошиблась? А он улыбнулся ей и ещё какое-то время стоял под окном, глядя на неё, пока его не подхватила наконец недовольная и напористая толпа.

Миссе ещё некоторое время постояла у окна, чувствуя, как горячо стало щекам. Ей захотелось узнать, кто был тот юноша, – так сильно, что на долгие и волнительные несколько минут она совсем забыла обо всех своих горестях.

Унельм. Парящий порт

Девятый месяц 723 г. от начала Стужи

Первые несколько дней в столице прошли в блаженном безделье. Этого Унельм не ожидал: он был уверен, что тяжёлые тренировки и тесты, вызывающие оторопь, начнутся чуть ли не сразу, как он переступит порог общежития.

Но ничего такого не случилось. Комендант Сэл объяснила ему правила пребывания в общежитии – самым важным было возвращаться вовремя и не пропускать завтраки и ужины. Обедать разрешалось в городе – каждому вновь прибывшему выделялась, оказывается, ежемесячная стипендия – Ульму, который редко располагал собственными деньгами, она показалась огромной – и суммы этой вполне хватало, чтобы время от времени перекусить и выпить за счёт владетеля, да ещё купить себе что-нибудь из одежды.

«Денег будет больше, когда начнёшь службу», – сказала ему Сэл. «Химмельны хорошо нас обеспечивают, но учись тратить разумно. Лучше отправляй часть денег домой, если тебе есть, кому отправить, и заведи счёт в банке, когда закончишь обучение».

Ульм последовал её совету и на следующий же день приложил двадцать из пятидесяти химмов к первому письму домой, в котором он подробнейшим образом описывал свою комнату с видом на сад, оживленный центр города и свои первые впечатления от столицы. Тон этого письма вышел таким нарочито беззаботным, что родители наверняка пришли в ужас, читая его, но Ульм об этом не подумал.

После визита на почту, куда он шёл, постоянно сверяясь с картой, выданной Сэл, он какое-то время покружил по торговым улочкам Химмельборга, глазея на витрины, прикидывая, что и когда мог бы себе купить. В Ильморе на двадцать химмов, которые он прислал домой, можно было пару недель закупаться в лавке, не торгуясь, но цены в столице оказались совсем другими. Ульм пожалел, что не посмотрел на них до того, как отправлять деньги домой, и тут же устыдился своих мыслей.

За те несколько дней, что общежитие дожидалось приезда рекрутов со всех концов страны, Ульм успел один раз опоздать на ужин, купить себе две книги про дальние страны, о которых в Ильморе и слыхом не слыхивал, а также новую колоду и цветные ленты для пары фокусов, которые разучивал. Ещё он раскошелился на новые ботинки, штаны и рубашку – куда более подходящие для здешней погоды, чем его собственные, и неплохо освоился в «своей» части города. Помогла ему в этом соседка – хитроглазая, очень высокая Лудела.

С первого знакомства она показалась Унельму чуточку развязной, но, кто знает, может такая манера была принята у здешних девушек. По здравому размышлению приходилось признать, что в этом были свои преимущества.

Лудела была рекрутом, как и он сам. Она родилась на окраине столицы, но и в переплетении улиц сердца города разбиралась неплохо. Она знала, в каких городских кабаках можно погулять недорого и безопасно, показала Ульму пару лавок подержанной, но вполне приличной одежды – там он и добыл себе рубаху и штаны, сводила его в Зверосад и Парящий порт.

По правде сказать, Зверосад понравился Унельму ужасно, но Луделе он не стал в этом признаваться – кажется, чаще всего сюда ходили маленькие дети с родителями да парочки, у которых денег не было, чтобы сходить в театр или дорогой ресторан.

Унельм жадно смотрел через прутья клеток на зверей, о которых прежде только читал в книгах. Здесь были свирепые кагадские рыси, скалящие зубы на людей за ограждениями, и рамашские крысы, каждая ростом со свинью, и полосатые кони из степей кочевников, и летучие обезьяны из Вуан-Фо… В огромном озере, на котором гнездилась всевозможная водная птица, время от времени появлялась покатая глянцевитая спина линорского быка. Унельму ни разу не посчастливилось поглядеть на его морду, а при Луделе ему не хотелось вглядываться слишком пристально, так что он твёрдо решил при случае вернуться в Зверосад в одиночестве и ждать, сколько потребуется.

В павильоне, где валовые лампы светили так, что делалось больно глазам, на раскалённом песке за стеклом с эвеньевыми прожилками – видимо, для прочности – сидели, прикрыв глаза, рогатые ящеры из Алой пустыни. Они походили на каменные изваяния, припорошённые пылью, и Ульм едва удержался от изумлённого возгласа, когда один из них показал влажную щёлку хитрого глаза.

Но если Зверосад просто понравился ему, то Парящий порт – украл сердце.

Порт на самом деле не парил – стоял на хитро спроектированных опорах, изящных и тонких. С земли смотреть на него было жутковато – казалось даже, что он слегка колеблется от особенно сильных ударов ветра. Лудела, хихикая, позволила уговорить себя подняться наверх. Довольно глупо – с учётом того, что она, в отличие от самого Ульма, там уже бывала.

Он заплатил по четверти химма за Луделу и себя, чтобы их пустили на платформу, поднимающую вверх и зевак, и пассажиров. Механизм, поднимающий их, был целиком и полностью заслугой механикеров. Сквозь синее стекло Унельм видел, как натягиваются жилы, шевелятся сотни туго соединённых друг с другом лап васок – тянут, передают друг другу, напрягаются и расслабляются в слаженном мёртвом танце. Их соединяли жилы эвеньев, и кое-где моргали, следя, чтобы всё работало, как надо, глаза ревок. Некоторые были вплавлены прямо в основания лап, другие торчали на упругих штырьках и медленно вращались вокруг своей оси. Про некоторые части тел, участвующих в подъёме, Унельм не смог бы сказать, ни из кого они были изъяты, ни для чего нужны. Таких масштабных конструкций ему видеть раньше не доводилось – даже воспоминания о поезде по сравнению с этим меркли.

– Интересно, сколько васок понадобилось убить, чтобы сделать это? – пробормотал он, забыв, что решил не делиться своими мыслями с Луделой.

Она облизнула яблоко на палочке, которое он купил ей, и хихикнула:

– Ну, технически они не мертвы, разве нет? Только их души. У каждого васки четыре лапы – вот и считай. Мне вот куда интереснее, на что пошли их потроха, глаза и прочее. Довольно безумно, что один васка может работать в нескольких разных районах города, а?

– Или даже страны.

– С другой стороны, – продолжала Лудела, – разве история с мясом и молоком не менее безумна? Ты никогда не думал, например, что в одном праздничном блюде могут встретиться звери, жившие на скотных дворах в разных городах Кьертании? Ха-ха, а что если наоборот – жили в одном сарае и при жизни терпеть друг друга не могли? Если, конечно, звери умеют терпеть не мочь друг друга… Так вот, сердце одного – в желудке у другого. Фу… А молоко для соуса, например…

Унельм перестал слушать. В такие моменты он начинал думать о своём – или любовался её плечами и хитрым блеском глаз. Она не нравилась ему так, как нравилась Хельна, но её кокетливый хохот в ответ на любые шутки наводил на мысли о том, что он слишком рано решил, что его молодая жизнь со всеми своими радостями с переездом в Химмельборг закончится.

Ловкие лапы васок подняли их на самый верх, и Ульм забыл о Хельне, Луделе, радостях жизни – да что уж там, о самой жизни. Или, может быть, наоборот – жизни стало слишком много, чтобы думать о себе в ней.

Небо здесь было таким прозрачным и ярким, необъятным, широким, безграничным – нигде до сих пор оно не казалось Унельму настолько свободным. Он стоял на самой высокой точке в городе – а Стужи не видел. Можно было представить, что её просто не существует – а значит, можно идти и ехать, куда хочется.

Здесь, в порту, все спешили – не только люди в форме со сверкающими знаками отличия в виде крылышек, в фуражках, среди которых попадались и мужчины, и женщины – Лудела сказала, что это пилоты и экипаж парителей – и пассажиры, все богато одетые, с обязательными носильщиками, волокущими за ними мешки, свёртки и чемоданы, но и праздно гуляющие. Их здесь явно было куда больше, чем готовящихся к путешествию, но общая суета, предвкушение, разлитое в воздухе, захватывало всех.

Гулящие суетились, чтобы быстрее попасть на одну из смотровых площадок – их тут было видимо-невидимо, разных размеров и на разной высоте. На некоторых теснились целые группы – Унельм краем уха уловил незнакомую речь – видимо, это были приезжие, самые настоящие иностранцы, которым показывали город. Подобравшись ближе, Ульм увидел, что у всех этих людей рыжие волосы – такого яркого цвета он ни у кого прежде не видел – и глаза зелёные, как у кошек. Может быть, они прибыли в Кьертанию из Авденалии или Кориталии, но наверняка он не был уверен.

На паре больших площадок стояли столики и стулья, сновали подавальщики с подносами и бутылками под мышкой. Здесь можно было поесть и выпить, созерцая город у своих ног – Ульм даже не стал заглядывать в цены, написанные на табличке у входа, чтобы не расстраиваться.

Дети всех возрастов носились туда-сюда с радостными воплями – Ульм следил за ними с замиранием сердца, несмотря на то, что платформа была окружена бронзовым ограждением, и тут и там стояли служители в форме.

На площадках поменьше сплетались в объятьях парочки. Девушки взвизгивали от ужаса – притворного или настоящего – и закрывали лица руками, а юноши со спокойствием – притворным или настоящим – показывали на знакомые здания.

Лудела потянула Ульма в сторону одной из таких площадочек, но ему гораздо больше хотелось пойти туда, где люди в форме проверяли документы у высоких высот, за которыми стояли парители. Полюбоваться на них и счастливцев, которым предстояло совершить путешествие, можно было через прутья решёток, и Унельму с Луделой пришлось поработать локтями, чтобы занять хорошее место.

– А ты бывала в других странах? – спросил Ульм Луделу, пока они пробирались к воротам. Он был уверен, что подобные путешествия доступны всем, живущим в столице, но, судя по заливистому смеху спутницы, попал впросак.

– А то как же. Мои старики каждые выходные летают – то в Рамаш, то в эту, как её, Авдералию.

– Авденалию, – машинально поправил Ульм, и она закатила глаза:

– Не всё ли равно? Такие поездки только богатеи себе позволяют. Это же кучу денег стоит – и к тому же нужно разрешение получить.

– Так же, как с поездами? – спросил он, стремясь исправить промах.

– Ну да. Думаешь, если для перемещений внутри страны нужны разрешения, то из одной в другую вот так просто любого выпустят? Ну да, конечно, держи карман шире.

Мимо них прошли двое в тёмно-коричневой форме с крылышками – высокий мужчина и стройная миловидная девушка. Оба не глядели на зевак, хотя не могли не замечать всеобщие взгляды.

У ворот они по очереди показали документы служителю, и их пропустили внутрь.

– Вот они-то летят, куда пожелают. – Лудела ткнула пальцем паре вслед. – Видишь нашивку? Они паритеры.

Ульм вздрогнул, но ничего не сказал.

Отсюда можно было увидеть даже, как парители, взяв разбег, отрываются от края платформы и летят высоко в небо. Ульму и Луделе повезло – такое случалось несколько раз в день, и они попали в порт в нужное время.

Замолчав, они наблюдали, как команда и пассажиры зашли в паритель по специальной приставной лесенке. Сам паритель, сделанный наверняка из материалов, похожих на те, из которых создавались поезда, был покрыт сверху чем-то белым – и корпус, и крылья, собранные наверняка с использованием частей ормов и элемеров. Унельму стало интересно: объяснялось это необходимостью, или механикеры, создававшие парители, специально прятали «начинку», чтобы не делиться с иными странами секретами? Конечно, без доступа к Стуже от таких секретов толку чуть, но кто его знает.

Глаза валов, окна парителя, моргали – видимо, шла проверка систем.

– Теперь он поедет вон туда, – Лудела ткнула пальцем на дорожки, ведущие прямиком к ничем не огороженному краю платформы. – Вон оттуда они летят!

Ульм, затаив дыхание, смотрел, как широко открываются глаза вала на парителе, как он разгоняется огромными лапами – разглядеть бы, из чего они сделаны, но слишком далеко – как мчится вперёд всё быстрее и быстрее. Толпа разом ахнула от страха и восторга, когда паритель, не замедляя бег, а наоборот, наращивая скорость, рванулся вперёд – в пропасть.

Когда паритель оторвался от края платформы, Ульм замер с бешено бьющимся сердцем – на мгновение он был уверен в том, что машина сорвётся и, крутясь вокруг своей оси, понесётся вниз, белая, беззащитная, как весенний цветок… Но этого не случилось; Ульм моргнул – и вот паритель уже летел вверх, поджав ноги и расправив широкие белые крылья, прочь от города, оставляя за собой длинный серебристый след. Это было так невероятно, что казалось ненастоящим, игрушечным – будто при желании можно было ухватиться за этот след и притянуть паритель со всеми людьми в нём обратно.

Ульм продолжал стоять, глядя ему вслед – ему казалось, что вместе с серебристой точкой унеслось в далёкие края его сердце – пока Лудела не потянула его за рукав.

Теперь Унельм с ещё большим вниманием смотрел на проходивших мимо людей в тёмной форме. Он и прежде, читая о паритерах в книгах, представлял их небожителями, которым подвластны тайны неба и земли, но теперь, после того, что он видел, восторг перешёл всякие границы.

– Лудела, помнишь тех паритеров? – осторожно спросил он.

– Ну да? – она догрызла засахаренное яблоко и, быстро оглядевшись, бросила деревянную палочку через ограждение.

– Выходит, на парителях тоже механикеры работают, да? – спросил он как можно небрежнее. – И паритеры, значит, тоже механикеры, как и машинисты на поездах?

Она хмыкнула:

– Поняла, к чему ты клонишь. Но я бы на твоём месте ни на что подобное не рассчитывала.

– Почему? – Он почувствовал себя уязвлённым и от того, что она сразу угадала его мысли, и от того, как уверенно сказала, что ему ничего не светит. Возможно, не стоило принимать её слова всерьёз. Ей явно нравилось хвастать своей искушённостью перед жителем окраины.

– Сам как думаешь? Быть паритером – или даже летать механикером на одном из таких – это ещё как здорово. Многие мечтают о таком. Простым ребятам, вроде нас с тобой, это не предлагают. Но хватит об этом. Может, лучше поболтаем о чём-нибудь более интересном? – Она игриво пихнула его в бок.

Да, она немного заносилась – но, может быть, если он и дальше будет подыгрывать ей, Лудела выложит ему много такого, что хорошо известно ей, как жительнице столицы. В конце концов, не просто же так она тратит последние свободные денёчки с ним, а не с кем-нибудь знакомым из Химмельборга? Как бы ни задирала нос, он ей нравится – грех было бы этим не воспользоваться.

– Не предлагают? – он постарался говорить как можно более простодушно. Хельна утверждала, что когда он говорил так, глаза у него делались синими-синими, и ему невозможно было отказать. – Но почему? В смысле… Разве все рекруты не равны между собой? Я думал, тесты…

Она фыркнула – и насмешливо, и недовольно – и снова прижалась к нему, поглядывая на ближайшую пустующую смотровую.

Он вздохнул и переплел её пальцы со своими:

– Ну, милая… Неужели ты мне не поможешь? Видишь ведь, как я здесь растерян – без твоих подсказок совсем пропаду. Расскажи, что нас ожидает. Буду тебе очень благодарен.

Он слегка поцеловал её около носа – промазал мимо губ, потому что она захихикала и ожила в его руках, как вода. По крайней мере, видимо, ласка подействовала – её щёки заалели.

Рука об руку они пошли к площадке, и Лудела заговорила:

– Я тоже не знаю всего, но знаю наверняка, что препараторы из богатых семей – на совсем других условиях, не то, что мы… А ты как думал? Даже самые влиятельные родители не могут избавить отпрыска от Шествия – но вот найти ему потом дело побезопаснее и попрестижнее – это им по силам. Слыхал про наследника-ястреба?

Унельм покачал головой:

– Нет. Он действительно был наследником трона?

– Ну да. То есть нет – не совсем наследником, но одним из Химмельнов точно.

Они встали в очередь, успевшую образоваться у смотровой, и Лудела прижалась к нему, поднырнула под руку.

– Не очень-то они о нём позаботились, нет? – спросил Ульм. – Я имею в виду, ястреб – не самая безопасная работа на свете, нет? Скорее наоборот.

Лудела пожала плечами, пребольно ткнув его в бок.

– По мне, так охотником быть куда опаснее. Если верить слухам, изначально он должен был стать механикером – и работать на какой-то очень безопасной работе, не требующей слишком часто даже прикасаться к препаратам. Но потом в ход пошли разные интриги, потому что от этого зависело, кто потом сядет на верхний трон. Кажется, кто-то там умер, и этот Химмельн стал ближе к трону, чем предполагалось…

– Разве препаратор может сесть на трон?

Лудела снова пожала плечами:

– Наверное, тогда он перестал бы быть препаратором. В любом случае, никто не узнал, как бы оно сложилось, потому что в результате каких-то каверз его родного дяди он отправился не к механикерам, а к ястребам, и…

– Подожди, – Унельм нахмурился, – я же читал об этом. «Полёт над Химмельборгом» – это же старая трагедия Хольстона, её в школе проходят. Ты хочешь сказать, что всё это было на самом деле?

– Книжку не читала, но история настоящая. Его несколько раз пытались убить, подстроить всё как несчастный случай, но препараторы каждый раз спасали его, потому что он стал одним из них. Потом он стал очень хорошим ястребом, на престол сел сын его дяди, дядя, кажется, помер – и наследника-ястреба оставили в покое.

– В книге он в итоге садится на трон, а как было на самом деле?

– Погиб на охоте. О! Наша очередь, можно идти смотреть!

На площадке Лудела приникла к его губам долгим влажным поцелуем, и Унельм почувствовал вкус сахара и яблока у неё на языке. Он постарался ответить ей с таким же пылом – хотя бы из вежливости, но мысли его витали далеко.

Когда она наконец оторвалась от него, они некоторое время смотрели на город – высокие башни дворца владетеля, сияющие храмовые крыши, изогнутые мосты над Химмой, петляющей через весь город и сияющей на солнце, как стекло, бесчисленные улицы и улочки, обгоняющие друг друга, крошечных человечков и оленей; игрушечный поезд, едущий по игрушечной дороге.

– Вон там наше общежитие, – сказала Лудела и прижалась к нему всем телом. – Как думаешь, успеем к ужину? – её вопрос прозвучал двусмысленно, но Ульм не успел ответить, потому что люди сзади недовольно забормотали – кто-то уже хотел занять их место, и им пришлось сойти с площадки, пропуская другую парочку.

Всё ещё держась на руки, они медленно пошли в сторону подъёмника.

– Значит, – сказал Ульм, – если богатой семьи и связей нет, на хорошую работу можно не рассчитывать? Это ты имеешь в виду?

– Ну, может, стоит веселей на всё смотреть. – Кажется, после поцелуев у неё здорово поднялось настроение. – Ты же сам сказал: есть ещё и тесты, и всякое такое. Учёба – она не просто так. Я в прошлом году встречалась с одним парнем из кропарей. Он рассказывал, что работу выдавали как раз по итогам учёбы. Кто старался и показывал хорошие результаты на тестах, получал работу получше. И ты знал, что препараторы при дворе бывают? Не все, те, кто лучше всех служит. За четыре срока службы вообще титул положен, слышал о таком? Ну, ястребам и охотникам. Кропарям и механикерам надо пять оттрубить.

– Пять сроков службы, – повторил Унельм. Ему трудно было поверить, что кто-то может вынести столько – и вообще добровольно на это пойти. – И что, часто такое случается?

– Не думаю, – легкомысленно отозвалась Лудела. – Да и кому нужен титул, тем более после стольких сроков, а? Тут один бы продержаться.

– Ты очень спокойно говоришь об этом. – Её в рука в его руке была прохладной и не дрожала.

Они ступили на платформу вместе с десятком других пассажиров, и медленно тронулись вниз. Лапы васок задвигались слаженно, легко. Сотни, тысячи лап. Каждая была добыта ястребом и охотником. Каждого из них отправлял в Стужу кропарь. Каждую лапку сделал препаратом механикер.

– Зачем волноваться? – спросила Лудела неожиданно серьёзно, и этот тон не вязался с её прежним поведением. – Всё равно ничего не изменить. К тому же… Ты, верно, думаешь, что все, кто живет в столице, осыпаются золотом и едят всё только на сливочном масле. Так это не так.

– Прости, – ему действительно стало неловко. – Если тебе показалось… Я ничего такого не имел в виду. Я понимаю, что тебе тоже, наверное, нелегко… Ты скучаешь по близким, но…

– Не по кому скучать, – отрезала она и стрельнула в него хитрыми светлыми глазами. – Давай не будем грустить, ладно? Погрустить мы, может, ещё успеем. Учёба начинается ещё не теперь. До того – давай веселиться?

– Давай, – согласился он и покрепче прижал её к себе.

И они веселились, хотя Ульм не думал, что страх перед будущим позволит ему по-настоящему веселиться.

Лудела, в отличие от Хельны, ничего не боялась, не вызывала в нём чувства вины – и ничего от него не ждала. Она не была похожа на девушек, с которыми ему посчастливилось быть в Ильморе. Там всё было робко и украдкой – потому что все знали друг друга и, отдаваясь ему или даже позволяя много меньшее, любая боялась кривотолков даже больше возможных последствий. Это могло показаться абсурдным жителю большого города – но в Ильморе имело смысл.

Луделе, видимо, было плевать на слухи. Она не рассказывала Ульму о своём доме и семье; у неё была гладкая кожа и упругая попка – а хитрые глаза разгорались, как пламя, когда им удавалось уединиться в одной из комнат общежития.

Такие встречи, само собой, не поощрялись – но и прямого запрета на них не было.

Здорово оказалось быть с девчонкой вот так, без опаски и запретов – хотя Унельм, конечно, ничего не рассказывал о Луделе в письмах, которые относил на почту каждый день. Он знал, что их возят на поезде в Ильмор лишь дважды в месяц, вместе с остальным грузом, но его это не смущало. Родителям наверняка приятно будет получить сразу много писем – будто дневник его жизни здесь, который он вёл для них.

Только вот дневник этот получался однобоким – если бы неизвестный исследователь из будущего судил по нему о ситуации, в которой оказался Ульм, он бы ничего не понял ни про препараторов, ни про службу. В письмах всё это упоминалось вскользь, а опасности как будто не существовало – зато Унельм много писал об архитектурных красотах города, чудесах Парящего порта, ленивой морде быка в Зверосаду.

С Луделой они ни о чём опасном тоже не говорили – разве что пару раз, мельком.

Однажды, например, когда они лежали, приятно обессиленные, тесно переплетясь руками и ногами, на его узкой постели, рассчитанной на одного, Лудела вдруг спросила, глядя в потолок:

– Ты когда-нибудь думал о военной службе?

– В смысле? – Он и вправду не понял, что она имела в виду. Военной службы в Кьертании не существовало – и не могло существовать.

– В смысле, если бы не было Стужи, всем в Кьертании, наверно, пришлось бы проходить эту самую службу – а может, и на войне сражаться. – Она заворочалась у него под рукой, устраиваясь поудобнее. – Но до нас никому не добраться, а значит, армия в том смысле, в каком она есть в других странах, там, за границей, не нужна.

– Охранители есть…

– Охранители – да, но это не то. – Лудела помолчала, морщась, как всегда, когда она обдумывала какую-то мысль. – Я просто думаю: из-за Стужи есть препараторы, так? И их служба очень даже похожа на военную. Но не всякий человек может стать препаратором. Получается, если бы не мы, всем пришлось бы проходить службу? Хорошо бы это было или плохо? Я думаю, что…

Унельм перестал слушать – и в качестве извинений за то, о чём она не могла знать, покрепче прижал её к себе, уткнулся носом ей в макушку.

Под мерное течение её голоса он думал об отце, маме, Хельне – её лицо быстрее, чем он ожидал, начинало стираться из памяти, Гасси – вот чьё лицо никакому времени не дано стереть, парителях – он купил книгу о самых знаменитых паритерах и прочёл уже до середины, Сорте, Миссе… Ему любопытно было, как они осваиваются в городе, началось ли уже их обучение. За прошедшую неделю он пару раз подходил к их общежитию, но не решился зайти внутрь.

За завтраком и ужином он видел других рекрутов; со многими они стали узнавать друг друга в лицо, здороваться и робко улыбаться при встрече. Кажется, некоторые уже держались небольшими группами, но над такими витал дух неуверенности. Никто не знал, что ждёт их дальше, не придётся ли им вскоре разделиться – и даже самые потерянные должны были понимать, что сближаться с кем-то здесь и сейчас неразумно и несвоевременно.

Ульм с Луделой, не сговариваясь, приходили в столовую порознь – и уходили так же. Её мотивов Ульм не знал, но подозревал, что ей, может, тоже не хочется, чтобы их считали парой. Может, у неё был другой в городе? Или она надеялась найти потом кого-то получше?

Мысли об этом не тревожили и не уязвляли. Их полудружба-полувлечение, вспыхнувшая так быстро, могла и погаснуть в любой момент.

Каждый день, медлительный, полный гуляний по городу и чинных трапез в общей столовой под цепким взглядом госпожи Сэл, ощущался неделей, и в какой-то момент Ульму начало казаться, что это странное межсезонье, в котором все они зависли – ещё не препараторы, уже не вчерашние мальчишки и девчонки – будет длиться вечно.

А потом, однажды утром, на следующий день после прибытия ещё нескольких рекрутов, всё изменилось.

За завтраком почти все столы оказались заняты – вновь прибывших было всего человек десять, но они как-то быстро всё заполнили собой, взволнованно галдя, громыхая подносами и нервно посмеиваясь. Наблюдая за ними, Ульм почувствовал себя почти старожилом, хотя всё преимущество заключалось в том, что он развлекался с Луделой да праздно шатался по городу.

Сорта, должно быть, не теряла времени даром. Наверняка узнала, что было можно, про то, как здесь всё работает, набрала книг в местной библиотеке, выяснила, чему их будут учить и начала учиться самостоятельно, расписала план расходов на ближайшие несколько месяцев и нашла себе партнёра по тавлам, чтобы держать разум в тонусе, в придачу.

В столовую вошла госпожа Сэл в сопровождении ещё нескольких препараторов, и гул немедленно стих.

Все заняли свои места – и госпожа Сэл заговорила, негромко, уверенно. Ей не нужно было повышать голос, чтобы быть услышанной.

– Я ещё раз приветствую вас от лица Десяти – и всех препараторов Химмельнов. – Она сказала «Химмельнов», а не «Химмельборга» или «Кьертании» – как будто все они были теперь личной собственностью семьи владетеля. До сих пор Ульм не слышал подобной официальной формулировки.

– …Некоторые из вас уже успели освоиться здесь, другие только приехали – но мы не можем позволить себе терять больше времени. – Порыв ветра ворвался в приоткрытое окно – но белоснежная грива госпожи Сэл осталась лежать на спине, как приклеенная. Ульм вспомнил слухи о том, что она носила парик, полностью облысев под действием эликсиров. – Ваша учёба начнётся с завтрашнего дня. Пока что учить вас буду я, госпожа Рурре и господин Олке. – Она кивнула на невысокую полную женщину в костюме кропаря и тощего, как жердь, мужчину с болезненным цветом лица и высокими залысинами надо лбом, одетого в коричневый – цвет менханикеров. – Мы поможем вам найти лимит своих способностей – и, разумеется, найти этим способностям наилучшее применение. Многие из вас уже приблизительно представляют, чем будут заниматься – я говорю прежде всего о тех, кто прошёл только одну Арку на Шествии.

Ульм машинально распрямил плечи, будто она говорила исключительно о нём. Судя по нервному ёрзанию и перешёптыванию других ребят в зале, это было совсем не так. Более того, ёрзающих, по первым прикидкам, было больше половины.

– …Но вам не стоит расслабляться. Круг возможной работы механикеров очень широк. Контроль климата, наблюдение за границами Стужи, обслуживание абсолютно всех систем жилых пунктов, работа с автомеханиками, поездами, парителями… Инженеры и рабочие на заводах и пунктах добычи дравта – механикеры. И это не всё. После обучения некоторые из вас останутся в Химмельборге – другие отправятся по распределению в иные города Кьертании. Но будьте уверены: как бы ни сложилась ваша судьба после того, как вы покинете эти стены, какую бы работу вам ни доверили, – ваша служба будет очень важна для Кьертании. Для всех нас. – Госпожа Сэл сделала паузу, прежде чем её голос, взлетевший под потолок почти одухотворённым, упал до прежнего деловитого тона. – Все, кто прошёл только первую Арку, после этого собрания идут в общую комнату. Там вами займётся господин Олке.

Она поглядела на тощего, явно ожидая, что он тоже скажет несколько слов, но тот только коротко кивнул и продолжил сидеть молча и неподвижно, буравя взглядом пространство перед собой. Ничего интересного, кроме пустых котлов на раздаче, там не было, и Ульму стало не по себе. Он бросил быстрый взгляд на Луделу. Она прошла две Арки, а значит, их пути теперь, возможно, разойдутся.

Лудела сидела, напряжённо хмурясь, и смотрела только себе в тарелку.

– …С теми, кто прошёл две Арки, всё менее определённо. Ваше усвоение демонстрирует возможность, – госпожа Сэл резко перекатила это слово на языке, – стать кропарём. Но возможность – не гарантия. Работа механикеров и кропарей в чём-то похожа – но одни работают с условно мёртвой плотью…

«Вот, значит, как они решают для себя вопрос с двигающимися частями снитиров. «Условно мёртвые» – решение не хуже и не лучше любого другого».

– …Другие – с живой. И хотя работа многих механикеров требует не меньших ответственности, чёткости, собранности… Ума, в конце концов. – Видимо, в этих последних словах ни одному Ульму послышалась снисходительность, потому что тонкий господин с залысинами вдруг тихо хмыкнул. – Так вот, несмотря на это, чтобы быть кропарём, необходимо не только хорошее усвоение – потому что, как и механикерам, вам придётся много работать в том числе с ненейтрализованными препаратами – но и особый склад характера. Работать с живым, человеческим телом способен не каждый.

Взгляд госпожи Сэл пробежался по обращённым к ней лицам. То, с каким напором она говорила о высоком предназначении кропаря, должно было воодушевлять – но Унельм, как и многие другие, по-прежнему не чувствовал ничего, кроме облегчения. Пока что из её слов он сделал один, но самый важный вывод: работа кропаря наверняка требовала большего, менее защищённого и более частого контакта с препаратами.

Ульму стало стыдно. Многие из сидевших сейчас с ним за одним столом станут кропарями – от этого никуда не деться. И всё же он не мог не радоваться тому, что не будет одним из них.

В конце концов, некоторым из механикеров доставалась самая опасная работа – ведь кто-то должен был нейтрализовывать препараты. Расходовать небывалое усвоение ястребов и охотников на такое никто бы не стал – а механикеров каждый год прибывало немало.

Унельм вспомнил ежегодную разделку перед Шествием. Именно механикеры руководили мужчинами в защитной одежде, готовившими препараты к установке. Унельм никогда не бывал среди них, но знал, что часть работы требовала прямого контакта с необработанной плотью. Если бы механикеры не обрабатывали добычу перед тем, как доставить её на окраину, к ней нельзя было бы прикоснуться ни с какой защитой.

Кого отправляли на такую работу? Наверняка тех, кто за всё время обучения не смог доказать, что может работать головой. Ульм почувствовал, как холодная струйка пота скатывается, ползёт по спине. До сих пор он вёл себя глупо – теперь ему нужно постараться.

С самого начала в компании Сорты и Гасси он был не самым умным – что уж там, говоря откровенно, мерк на их фоне… Но почему-то ведь они дружили с ним, так? Он любил мечтать о путешествиях и читать книжки о дальних странах и необыкновенных приключениях – а потом пересказывал так, что эти двое заслушивались и просили ещё. Умел показывать фокусы и смешить людей. Может ли это как-то помочь ему здесь?

Возможно. Если, например, некоторые механикеры занимаются тем, что заговаривают пойманных снитиров до полной покорности перед разделкой.

Госпожа Сэл передала тем временем слово госпоже Рурре, и голос у той покатился так же быстро и под уклон, как бы, наверное, покатилась она сама под гору на своём пухленьком коротком туловище. Унельм пытался слушать, но её речь была настолько пронизана «любовью к родной стране», «долгу и честью», «святыми для каждого примерами», «Миром и Душой, благословившими наш труд», что он сперва потерял нить, а потом порадовался, что попадёт к молчаливому Олке – который, кстати, ничуть не стесняясь, встал из-за стола и пошёл к раздаче, чтобы взять добавки.

Ульм заметил, что его коричневый плащ механикера потёрт, шейный платок повязан кое-как, а карманы топорщатся так, будто вот-вот лопнут. Что-то в его походке – торопливой и немного боком – напомнило Унельму Гасси, и он невольно приободрился.

Когда Рурре набрала воздуха в лёгкие, явно собираясь продолжить нескончаемый монолог, госпожа Сэл резко встала с места:

– Благодарю вас, госпожа Рурре, – и повернулась к раздаче. – Когда вы наедитесь, господин Олке, я попрошу вас отвести рекрутов, прошедших первую Арку, в общий зал. Рекруты, прошедшие две Арки, могут заканчивать трапезу и идти в большой тренировочный зал. По итогам ближайших пары месяцев некоторые из вас присоединятся к группе господина Олке. Господин Олке и госпожа Рурре, в свою очередь, будут знакомить вас с другими преподавателями – все вместе мы поможем вам определиться с наставником в будущем. Не переживайте. Если по поводу кого-то из вас возникнут сомнения, мы проведём дополнительные испытания и тесты, чтобы убедиться, что вы окажетесь ровно там, где нужны больше всего… Да?

Девушка с двумя очень длинными косами и пухлыми щеками, раскрасневшимися от волнения, изо всех сил тянула руку, привставая над столом.

– Госпожа Сэл… – голосок у неё оказался тонким, как у мыши.

– Да, Ласси.

– Бывает ли такое, что… – Ласси на мгновение запнулась. – Что рекрут прошёл только одну Арку, но всё-таки стал кропарём?

– Нет. К сожалению, такого не бывает, – голос Сэл зазвучал мягко; возможно, потому, что она видела: девочка вот-вот расплачется. У неё, в отличие от Ульма, видно, не вызывало удивления то, что кто-то может так страстно желать себе подобной участи. – Если вы прошли только одну Арку, ваш организм недостаточно крепок для того, чтобы выдерживать воздействия препаратов, которые требуются для работы кропарём. Но не стоит отчаиваться. Работа господина Олке – и других механикеров, с которыми вы познакомитесь в ближайшие месяцы – заключается в том, чтобы найти призвание, которое подойдёт вам наилучшим образом. И возможно, это будет что-то, очень тесно связанное с деятельностью именно нашего круга – если ваши таланты совпадут со стремлениями, разумеется. Если это все вопросы, прошу вас пойти со мной и госпожой Рурре или присоединиться к господину Олке.

Идя к двери, Лудела оказалась рядом с ним и на миг задержалась у его стола; криво улыбнулась ему, подмигнула.

– Ну что ж, удачи тебе, красавчик из Ильмора.

– И тебе удачи, красавица из Химмельборга. – Ульм хотел коснуться её руки, но она увернулась. – Но мы ведь продолжим жить рядом, и всё такое…

– Что с того. Теперь тебе стоит быть умницей. Как и мне. Учёба, тренировки, учёба и тренировки! – Она кокетливо надула губы. Ульм так и не понял, даёт ли она ему отставку в шутку или всерьёз – решил разобраться с этим позже.

Постепенно все, прошедшие две Арки, ушли из столовой, и Ульм бегло пересчитал оставшихся. Смотреть очень внимательно времени не было, но их здесь было около сорока-пятидесяти. А станет ещё больше, когда части покинувших столовую покажут, что ремесло кропаря им не по силам. А ведь их общежитие было не единственным. Сколько всего рекрутов приехало в этом году в Химмельборг, чтобы встретить свою судьбу? Возможно, об этом напишут в газетах.

Господин Олке продолжал есть, полностью сосредоточенный на рыбной котлете с золотистым картофелем и зелёным горохом. С одной стороны, Ульм мог его понять: кормили здесь хорошо, а по меркам Ильмора – великолепно. С другой – вряд ли механикеру это было в новинку. Он смутил всех – никто не решался выйти из столовой первым; все дожидались знака от руководителя их группы. Который как ни в чём не бывало продолжал расправляться с котлетой. Проверял их?

Ульм рывком встал со своего места и первым, не глядя на господина Олке, пошёл к выходу. Следом за ним робко, потом увереннее потянулись другие рекруты.

Только когда они все расселись на разномастных стульях, мягких скамейках и лавках у стены – всем мест не хватило, и кое-кто стоял, прислонившись к книжному шкафу и явно надеясь слиться за стеной, – господин Олке зашёл в общую комнату и направился к высокому креслу в центре комнаты, оставленному для него свободным.

Унельм засмотрелся на то, как Олке движется. Его длинные худые конечности вихляли, как будто на шарнирах, но как-то плавно, почти изящно. Больше всего он смахивал на водомерку, скользящую по поверхности пруда.

Теперь Ульм мог рассмотреть его поближе и увидел, что глаза у него непривычно тёмные для кьертанцев – почти такие же тёмные, как у Сорты. Возможно, и волосы у него когда-то были такими же, но сейчас они стали пепельно-седыми – только над залысинами слегка темнели. Взгляд у господина Олке оказался неожиданно цепким и тяжёлым – как будто в столовой он только притворялся расслабленным и сонным, копя силы, как змея в спячке.

Он сидел молча, ожидая, пока стихнут последние шепотки. Под его взглядом в зале стало тихо – кажется, все неосознанно затаили дыхание.

Тогда господин Олке заговорил – спокойно и негромко.

– Ещё раз приветствую всех вас. Думаю, многие не в восторге от того, что попали сюда, и я могу вас понять. – Пока что он был первым в Химмельборге, кто выражал это так открыто. – Позвольте мне говорить с вами откровенно, как с будущими членами моего круга. К механикерам, как вы уже могли заметить, некоторые относятся с пренебрежением…

Он наверняка имел в виду госпожу Сэл – а может, и других кропарей.

– …Но, смею вас заверить, недооценивать нас глупо. Некоторые считают, что мы слишком мало рискуем. Другие – что нас слишком много, а лишь редкое бывает драгоценным. – Тонкие губы Олке сложились в едкую улыбку. – Позволю себе не согласиться ни с тем, ни с другим. Мы рискуем. Рискуем каждый день. Приведу простой пример. Чтобы соединить два препарата, уже нейтрализованных, между собой, механикеру, работающему с ними, приходится частично очистить места их будущего соединения. Перед праздником Шествия в похожей работе участвуют люди без усвоения – под нашим руководством, в защитной одежде. Раз в год! И даже до такой работы не допускается ни беременная женщина, ни старик, ни человек слабого здоровья… Несмотря на доказанную безопасность. Но никакая защита не спасёт от такого воздействия, когда оно регулярно. И как бы высоко ни было ваше усвоение – а оно, увы, не так высоко, раз вы все оказались в этой комнате – работа с препаратами будет влиять на ваш организм. С разной скоростью, с разными последствиями – но этого не избежит никто, и я рекомендую вам усвоить это и не питать ложных иллюзий. – Господин Олке умолк, давая им освоиться с этой мыслью, и в этот момент Ласси снова подняла руку.

– Да.

– Господин Олке, вы сказали, что…

– Мне известно, что я сказал, Ласси. Ваш вопрос? – Он, выходит, внимательно слушал в столовой, раз запомнил девчонкино имя.

Ласси смешалась и покраснела, но продолжила:

– Есть те, кто работает с уже собранными механизмами из нейтрализованных препаратов. Машинисты поездов, паритеры… Их здоровье тоже… Портится?

– Разумный вопрос. Их здоровье действительно угнетается существенно меньше. Так же как, например, здоровье инженера, который придумывает новые механизмы вместо того, чтобы собирать их своими руками… Хотя и ему порой приходится иметь дело с ненейтрализованными препаратами – их ещё называют «дикими».

Вверх взлетела ещё одна рука, и из-за шкафа донёсся громкий и дрожащий голос.

– Как получить такую работу?.. Господин Олке.

– И снова разумно. Но, быть может, вы нам покажетесь? И представитесь?

Из-за шкафа выглянул бледный паренёк в очках, похожий на взъерошенного птенца. Если бы Унельм не знал, что всем здесь исполнилось семнадать, мог бы принять его за тринадцатилетнего.

– Меня зовут Гуррт.

– Прекрасно. Чтобы получить такую работу, Гуррт, нужно очень постараться. В ходе обучения и тестов, которые предстоят вам в ближайшее время, будут выявляться навыки и способности каждого из вас – в том числе личные качества и обучаемость. Если окажется, что из вас выйдет хороший инженер или машинист, вы поступите в распоряжение наставника соответствующей профессии.

Унельм вспомнила слова Луделы о том, кто ещё наверняка получит эти более безопасные должности. Ни о чём подобном, конечно, господин Олке не говорил.

– Наставник будет заниматься со своими учениками столько, сколько потребуется, постепенно подключая их к работе. Так что после окончания тестов он станет самым важным для вас человеком. Если вы не сработаетесь, у вас будет возможность подать прошение о замене Десяти, и если в доступе будут другие специалисты в той же сфере, вам предложат нового. Но определиться лучше в первые несколько недель. Потом поменять наставника куда сложнее. Кроме того, никто не любит людей, создающих проблемы.

Некоторое время все подавленно молчали, а потом из-за шкафа вдруг снова донёсся голос Гуррта.

– А вы ищете учеников, господин Олке?

Тот приподнял брови:

– Возможно.

– Кем вы работаете?

– А кого вы будете учить?

– Вы инженер?

Теперь вопросы посыпались со всем сторон, уже без поднятых рук, и Олке замолк, дожидаясь, пока тишина снова установится.

– Буду очень признателен вам, если впредь вы будете спрашивать разрешения перед тем, как говорить. Спасибо. Повторюсь: по итогам обучения я, может, и возьму ученика или учеников. Говорить о своей специализации сейчас не буду. Качества, которые я ищу в потенциальных коллегах, станет гораздо проще разглядеть, если вы будете вести себя естественно. – Олке вдруг улыбнулся, и в первый раз это было похоже на настоящую человеческую улыбку. – Но меня, по правде говоря, изумляет ваш энтузиазм. Подождите. Вы познакомитесь с куда более симпатичными наставниками. Сомневаюсь, что работать со мной – это то, чего вы действительно хотите.

Все притихли. Унельм, в отличие от Олке – если он не кривил душой – прекрасно понимал, почему многие начали его расспрашивать. Кажется, этот механикер был себе на уме – но он, по крайней мере, говорил с ними откровенно. В его речи не было ни приторности госпожи Рурре, ни излишней обтекаемости формулировок, как у госпожи Сэл.

– Да?

Девушка с длинными распущенными волосами, удобно устроившаяся на мягкой скамейке, тянула руку.

– Меня зовут Линна. Я слышала, что некоторых препараторов приглашают на балы, всякие светские мероприятия, танцы… Нас тоже могут пригласить?

Со всех сторон захихикали, но Олке оставался серьёзным.

– Да, препараторы действительно участвуют в светской жизни Химмельборга. Это часть нашего статуса – и наших обязанностей. Однако такая возможность – привилегия. На мероприятия приглашают тех, кто показал лучшие результаты во время учёбы, а потом – лучшие рабочие результаты, самый высокий рейтинг. Там бывают не только ястребы с охотниками, но и некоторые паритеры, кропари, инженеры. Любой может – но для этого нужно хорошо потрудиться, стать лучшим из лучших.

В комнате зашептались – в основном девчонки.

«Какие мы всё ещё, в сущности, дети», – подумал вдруг Ульм, холодея, и это была чужая, взрослая мысль. «Нас всё ещё легко отвлечь обещаниями красивой и весёлой жизни. Ещё недавно они были напуганы до смерти – и вот, щебечут, мечтая о том, как будут танцевать с благородным динном на балу».

Он вдруг поймал на себе тяжёлый взгляд – господин Олке смотрел на него в упор, как будто отмечая что-то, а потом перевёл взгляд на кого-то ещё.

Чем может заниматься человек с таким взглядом? Наверняка это можно как-то выяснить. Олке должен быть заметным в своём объединении, как Сэл или Рурре, – в своём, раз ему поручили такую ответственную задачу.

– Мы начнём завтра, – сказал Олке, дождавшись, пока все начнут смотреть на него. – Собираемся в тренировочном зале в шесть утра. На голодный желудок. Сегодня больше не есть. Пить воду можно. С собой возьмите письменные принадлежности и бумагу. Они вам пригодятся позже, после завтрака, в аудиториях, но у вас может не оказаться времени, чтобы зайти в свои комнаты.

– К чему нам готовиться? – спросил Гуррт, осмелевший настолько, что теперь из-за шкафа, не скрываясь, торчали его нос и большая часть бледной щеки.

– На данном этапе лучшая подготовка – это крепкий сон, – мягко сказал Олке, видимо, решивший спустить на этот раз реплику не по поднятой руке. – Ложитесь пораньше. Выбросьте всё лишнее из головы. Учитесь засыпать быстро и спать крепко – это вам ещё не раз пригодится. Жизнь препаратора – это железная дисциплина. Те, кто понимает это раньше других, – Олке бросил взгляд на стайку девчонок на мягкой скамейке, – как раз и оказываются на балах, которые вас так интересуют.

Идя по коридору в свою комнату, Унельм думал о том, что господин Олке, судя по всему, знает, о чём говорит. Видимо, надежды на то, чтобы пробиться в паритеры, у него почти нет – но ведь летают не только они, но и механикеры, обслуживающие парители, и ещё другие члены экипажа, чьи функции Унельм представлял пока смутно. Весь первый раздел купленной им книги был посвящён прославленным паритерам. Остальным пока не уделялось внимания.

Машинистом, на худой конец, тоже неплохо, – но это значило изо дня в день ползать по земле Кьертании – а при мысли о том, чтобы хоть раз подняться в небо и увидеть чужие дивные края, сердце сжималось.

Кто знает? Может, господин Олке – как раз из паритеров. Он бы наверняка не стал заявлять об этом открыто, чтобы все тут же не начали с ума сходить от желания угодить ему. Хотел, чтобы они вели себя естественно.

Унельм даже остановился, поражённый этой новой мыслью. Она показалась ему вполне здравой, и догадка почти сразу начала перерастать в уверенность.

«Уймись», – сказал он сам себе. – «Возьми себя в руки. У тебя есть только догадки. Кем бы он ни был, твоя задача – показать себя хорошо. Об этом и думай. Для начала – иди спать, как он велел. И спи крепко».

Это было разумно, очень разумно. Ульм мысленно похвалил себя, но решил, что большого вреда не будет, если перед сном заглянет на минутку к Луделе. Не потому, что мысль о её хитрых глазах и умелых руках мешала ему, как говорил Олке, «выбросить из головы всё лишнее», – конечно, нет. Просто очень уж любопытно было узнать, о чём шла речь на её собрании.

Но когда он постучал в её дверь, никто не отозвался. Лудела определённо была внутри – снаружи, на коврике в коридоре, стояла её обувь.

Унельм постучал ещё раз, немного потоптался у двери – а потом пошёл к себе и лёг в постель почти сразу, но ещё долго ворочался, думая о парителях и их экипажах, господине Олке, Луделе, балах, и уснул только тогда, когда небо за окном посветлело.

Омилия. Сны

Девятый месяц 723 г. от начала Стужи

Она проснулась посреди ночи – простыня была влажной от пота, и дышала Омилия тяжело, как будто на ней ездил злой дух из старушечьих сказок. Некоторое время она сидела, всё ещё в липких объятиях страшного сна, чувствуя, что полумрак вокруг по-прежнему опасен. Ночник неярко мерцал на столике у кровати – наследница никогда не спала в полной темноте.

Всё из-за того кошмара – повторяющегося кошмара, который уже очень давно не заглядывал в её сны.

Но напрасно Омилия думала, что он о ней забыл.

Когда-то она поделилась этим сном с Биркером. Он выслушал внимательно, но так и не понял, что именно её напугало.

Сон – не сон, путанное детское воспоминание, за эти годы обросшее новыми подробностями и чертами.

Ей шесть или, может быть, даже пять – примерно тогда она носила это дурацкое голубое платьице с золотой каймой по подолу. Она обожала его и отказывалась носить другие, несмотря на материнские уроки – и в конце концов Корадела велела служанкам его выбросить.

Но это позже – а тогда, в раннем детстве, она стоит в своём любимом платьице за верхним троном, затаив дыхание. Радена, дочка придворной динны, тогдашней подруги матери – менять подруг регулярно Корадела считала хорошим тоном, примерно так же, как не показываться в одном и том же наряде два дня к ряду – вот-вот досчитает до тридцати и отправится её искать.

Радена – их дружба дорого будет стоить им обеим, как дорого стоит любое искреннее чувство в пределах дворца – но и до этого ещё далеко.

Омилия прячется за верхним троном и считает, считает, пытаясь угадать, как скоро подружка догадается поискать её здесь… А потом на белую стену с позолотой падают тени – длинные, подрагивающие, как высокое пламя свечей.

И сразу за тем Омилия слышит голоса – странные голоса, высокие, пришёптывающие, и в этом воспоминании-сне она уверена, как будто знает точно: такие голоса не могут, не должны принадлежать людям.

Её сковывает страх – ни закричать, ни выйти из-за трона.

«Кто вы? Я – наследница Омилия из дома Химмельнов, и вы не смеете…»

Все эти глупые, пустые слова на самом деле ничего не значат – она смотрит на дрожащие тени и понимает это с беспощадной ясностью… Она молчит.

Ей не хочется слушать, она закрывает уши ладонями, но голоса просачиваются через них легко, как будто маленькая Омилия стала бесплотной.

– Химмельны вырождаются.

– Ты преувеличиваешь.

– И тем не менее, все близки к тому, чтобы признать этот твой проект неудачным.

– Ты такой любитель обобщать. Всегда таким был.

– Возможно. Но неужели ты не думал о мальчике?

– Мальчик умён…

– Но это ему не помогло. Что до Омилии…

Она не понимает смысл их разговора, но это слово – первое из множества бессмысленных – обжигает её, как укус пчелы.

– Мы будем наблюдать за Омилией. Нужно больше времени.

– …Кровь…

– …но если даже…

– …тот, другой, исключительный.

– Он мог бы положить начало чему-то новому. Его мысли…

– Соединить?

Она слышит всё меньше и меньше – голоса долетают до неё издалека, отрывочно, как пущенные от дальней стены парка кудрявые бумажные ленты.

Ужас сдавливает сильнее, сильнее, потому что Омилия чувствует: ей нельзя видеть эти тени, нельзя слышать этот разговор, никому нельзя, нельзя… Омилия падает на пол, и лепнина на потолке кружится у неё над головой, напоминая разверстую в ухмылке клыкастую пасть.

Её находит отец. Поднимает на руки и крепко прижимает к себе – тогда он брал её на руки, и смотрел на неё с нежностью и тревогой, и называл её «своей девочкой». Тогда, задолго до того, как она стала оружием в материнских руках, занесённым над его головой – и спорной территорией, за которую родители без устали борются друг с другом.

Но тогда отец покачивает её и спрашивает, что стряслось, – а она только плачет и трясётся, не в силах объяснить.

Перед троном никого нет – и ни один из стражей не видел во дворце посторонних.

Прошло столько лет – с тех пор Омилия не раз задавалась вопросом: было ли это на самом деле, или ей просто привиделось? Она бы поговорила об этом с отцом, но в последнее время они так отдалились друг от друга, что представить это невозможно.

За окном во дворцовом парке протяжно и тоскливо закричала птица, и Омилия вздрогнула, поёжилась – из приоткрытого окна потянуло холодом. Она чувствовала, что ей уже не уснуть – судя по пасмурному, белёсому свету в щели между занавесками, светало.

Омилия накинула тёмно-синий халат, не причёсывая, завязала волосы широкой лентой, сунула ноги в тёплые туфли. В такую раннюю пору мать спит, как и её наушники, – а значит, некому отчитать наследницу за неподобающий вид.

Страж у дверей её спальни вытянулся по струнке и не сказал ни слова. По протоколу он не имел права обращаться к ней первым, и Омилии стало грустно. Вечно окружена людьми – но некому спросить, что разбудило её в столь ранний час, почему она бледна и выглядит напуганной. Даже если стражу и показалось странным её раннее пробуждение, наследница об этом не узнает.

Устланные коврами коридоры скрадывали шаги. До библиотеки – два поворота налево, пролёт лестницы вверх, по коридору до конца. Вне учебных часов Омилия сюда заглядывала нечасто. Мать была противником легкомысленных романов про любовные страдания или приключения, и такие Омилия утаскивала к себе, в надёжный тайник за портретом над кроватью. Во всяком случае, хотелось верить в его надёжность – кроме «Дикой Анны» и «Бедного Ранара» картина скрывала много другого, что Омилии хотелось держать подальше от посторонних глаз.

Сидеть с книгой в библиотеке, где любой мог увидеть, что ты читаешь, проследить за малейшими изменениями твоего лица на самых волнующих сценах, – удовольствие сомнительное, но сейчас библиотека была безопасна. В комнату, нёсшую на себе отпечаток недавно приснившегося кошмара, возвращаться не хотелось.

Омилия выбрала толстый фантастический роман, действие которого разворачивалось в первые годы Стужи, и пошла в глубь библиотеки – любимый с детства уголок за высоким шкафом из красного дерева. Здесь она проводила часы, рисуя или вырезая фигурки из бумаги, вместе с…

– Привет, пресветлая.

Она вздрогнула – но за шкафом не было теней из сна. Там сидел её брат.

– Биркер. Следовало догадаться, что ты занял библиотеку. Ты давно пришёл?

– Я здесь с вечера и собирался спать. И – «занял»? Библиотека огромная, Мил. Нам обоим найдётся тут место.

Она вздохнула:

– Ну да. Но ты же знаешь, я не могу просто сидеть и заниматься делами, когда ты здеь. Мне будет хотеться говорить с тобой.

– Знаю. И раз уж ты тут, я тут, а значит, твои дела отменяются, поможешь мне вернуть книги на места? Я не хочу никого просить.

Они пошли вдоль полок. Кресло Биркера ехало быстро и легко – он управлял им одним костяным рычагом под правой, здоровой, рукой. Левой он придерживал стопку книг у себя на коленях. Левая дрожала – но Омилия знала, что даже ей он не простит попытки забрать стопку.

Поэтому она просто останавливалась тогда, когда замедляло ход его кресло, брала верхнюю книгу из стопки и ставила туда, где среди тесно стоящих томов бесстыдно зияла брешь.

За окном рассвело окончательно – серебристый свет залил библиотеку через высокие окна, и лёгкие пылинки танцевали в воздухе. Пахло бумагой, кожей обложек, чернилами, затхлостью. Запахи Биркера – они сопровождали его, куда бы он ни направлялся, и на мгновение Омилия представила, что это он дарил библиотеке свой запах, а не наоборот.

– Что тебя тревожит, пресветлая сестрица? – спросил он, когда стопка растаяла, и Омилия прикрыла его тощие колени тёплым синим пледом, соскользнувшим на пол. Такую помощь он был готов от неё принять.

– Не называй меня «пресветлой».

Он поднял бровь:

– Кто-то встал не с той ноги. Не стоит демонстрировать мне это: я и так понял по твоёму появлению. Это что, первый раз, когда ты встала так рано, или бывали другие случаи?

– Вот поэтому я и сказала, что ты занял библиотеку. – Сегодня утром у неё не было сил на дружеские пикировки. Омилия чувствовала себя потерянной и усталой, и, к чести Биркера, он это понял.

– Ну ладно, ладно, – сказал он примирительно, касаясь её руки и улыбаясь. – Пойдём со мной за шкаф и расскажи, что случилось.

Он улыбался редко, а жаль. Омилии нравилась его улыбка. Губы у брата были тонкие и бледные, почти невидимые на болезненном лице без капли румянца под очень светлыми, почти белыми волосами, зато глаза в такие моменты преображались – сияли и становились почти… Неуместными.

Многие при дворе – по большей части подпевалы матери – считали Биркера хмурым и угрюмым, и несколько раз Омилия случайно слышала, как за глаза его называют «белым мотыльком» и «беззубым хааром».

Что ж, эти злые старые крысы никогда не видели Биркера таким, каким видела его она. Им-то он не улыбался.

Они устроились за шкафом – свет из окон сюда не долетал, и уголок плавал в уютном полумраке. Кресло Биркера идеально помещалось между шкафом и стеной. Омилия устроилась на подушке у его ног.

– Прямо как в детстве, – задумчиво сказала она, прижимаясь лбом к его коленям, и привычно поражаясь тому, до чего худые у него ноги – как у ребёнка. Дважды в день под руководством врачей он делал упражнения для того, чтобы мышцы не атрофировались.

– Да, – он погладил её волосы здоровой рукой. – Даже когда твоя дражайшая матушка делала всё, чтобы убедить тебя держаться подальше от неудачного братца.

– Лишнее доказательство того, что даже владетельницы не всесильны.

– Приятно быть частью бунта. Обращайся и впредь.

Она погладила его сухие, холодные пальцы. Биркер, который даже по лестнице не мог подняться без посторонней помощи.

Омилия мысленно порадовалась тому, что дала им повод почувствовать себя «частью бунта». Если, конечно, он, как всегда, не шутил.

– Так что случилось, маленькая сестра? Приснился Эрик Стром, входящий в твою спальню?

– Перестань. Мне опять снился тот сон.

Биркер нахмурился, посерьёзнел:

– Тот самый, про странный разговор и тени, да? Очень удачно.

– Да что ты.

– Да. Дело в том, что я тоже недавно вспоминал о нём… И как раз хотел попросить тебя ещё раз пересказать мне его подробнее. А сейчас ты, наверное, получше вспомнила детали.

Омилия поёжилась:

– Мне не надо видеть его, чтобы хорошо помнить детали. – Когда-то старая няня говорила Омилии, что страшный сон следует рассказать кому-то, чтобы он потерял свою силу. Поэтому теперь, снова пересказывая его Биркеру, она постаралась припомнить все детали – ну как сработает.

Дослушав, Биркер коротко кивнул:

– Спасибо.

– И это всё? Ты не будешь, ну, например, успокаивать меня, как положено любящему брату?

Биркер рассеянно отмахнулся.

– Я уже говорил, Мили. Ума не приложу, почему этот сон тебя так пугает… Это, впрочем, не нуждается в объяснениях. Мир сновидений говорит с нами на особом, ночном языке. Что-то сказанное на нём днём может пугать необъяснимо. Меня другое удивляет… То, с каким упорством этот сон повторяется. Недавно я говорил с отцом… Упомянул случай, когда в детстве ты упала в обморок за игрой в прятки в тронном зале. Он не опроверг.

По шее Омилии пробежал холодок.

– Значит, это было, было на самом деле. Я так и думала… Бирк… Почему тебя заинтересовал мой сон? Я сто лет тебе о нём не рассказывала, разве нет?

– Я помню все наши разговоры, Мил, – уклончиво отозвался он. – А этот вспомнил в контексте одного любопытного исследования, которым сейчас занимаюсь.

– «Химмельны в веках», «Родословные крупнейших домов Кьертании», «Тень за троном: портреты самых заметных советников в истории Кьертании», «Стужа: научные домыслы и досужие теории», «Сердце Стужи – истоки легенды в религиозных трактатах эпохи храмовых бунтов»… Интересно, что это может быть за проект?

Биркер поморщился, как от кислого:

– Следовало всё же попросить помощи у слуги. Я и забыл, до чего ты любопытная.

– «Тень за троном». Как мило. Ты решил, что это как-то связано с тенями из моего сна… Или воспоминания?

– Нет, Омилия. Это метафора, и, уверен, ты и сама это отлично понимаешь, так что брось паясничать. Ни одна тень сама себя не отбрасывает… Так что твои тени принадлежали вполне конкретным людям. Но вот кто были эти люди, о чём именно говорили и куда подевались – вопрос… Который меня занимает.

– Причём здесь знатные родословные? Всё это может быть связано с кровью? Они говорили про кровь…

– Омилия, – застонал Биркер, – пожалуйста, не впутывай меня в свои мистические идеи, ладно? Ты подслушала заговорщиков – обычное дело во дворце. Ты испугалась – дети чутки к опасности. Судя по двойному дну некоторых текстов, очередной крупный заговор зрел, когда мы были детьми, но, увы, сгнил и упал с ветки. Мне интересно стало выяснить личности… Некоторых причастных к этому старому делу. Я подозреваю, что кто-то из них припеваючи живёт при дворе и по сей день.

– И ты решил провести расследование, чтобы наказать кого-то столько лет спустя? – Омилия тщательно выверила равные доли насмешки и недоверия в своём голосе. – Почти все в этом дворце – что флюгеры, Бирк. Меняют направление по десять раз на дню. Тебе что, больше заняться нечем?

Биркер взглянул на неё с убийственной иронией и слабо шевельнул левой рукой, которая никогда не желала сгибаться толком.

– Нет, что ты. У меня полным-полно занятий и развлечений.

– Не надейся разжалобить меня, – сказала она, хотя горло сжалось. – Я-то хорошо знаю, что таких увлечённых и занятых людей, как ты, здесь не найти. И никакая болезнь этого не изменит.

Омилия знала, что это ему понравится, и не просчиталась – Биркер улыбнулся.

– Матушка учила тебя льстить – одно из немногих её полезных умений. Ты превзошла учителя. Полезно действительно понимать людей, которым хочешь понравиться, маленькая сестра. А теперь я пойду спать. – Он всегда говорил «пойду», с детства, с тех самых пор, как передвигаться даже на костылях стало ему не под силу. – Устал, глаза слипаются. Библиотеку оставляю тебе.

– Очень любезно с твоей стороны.

– Не за что. – Он вдруг протянул к ней руку, ласково погладил её по плечу – там, куда смог дотянуться. – Береги себя, Мил. И не позволяй страшным снам портить тебе настроение.

«Это был не сон, ты сам сказал».

Но она промолчала – только улыбнулась в ответ и продолжала улыбаться, пока его кресло мягко катилось в сторону выхода.

Всего минуту назад она хотела поделиться с ним и ещё кое-чем – тем, что недавно видела в саду – так похожим и непохожим на случившееся в тронном зале много лет назад – но промолчала.

Убедившись, что брат покинул библиотеку – негромко хлопнула дверь – Омилия вернулась к полкам и стала собирать книги. Одну за другой – «Химмельны в веках», «Родословные крупнейших домов Кьертании», «Тень за троном: портреты самых заметных советников в истории Кьертании», «Стужа: научные домыслы и досужие теории», «Сердце Стужи – истоки легенды в трактатах эпохи храмовых бунтов».

К сожалению, она не смогла запомнить остальные книги из стопки Биркера. Если бы она проговорила все названия вслух, чтобы лучше запомнить, он бы точно это заметил. Но, возможно, и этих хватит, чтобы зацепить конец нити, которая приведёт её к ответам.

Она бегло пролистала книги одну за другой, надеясь найти закладки или пометки на полях, но брат, как всегда, не оставлял следов.

С детства её удивляло, как у него это получается. Её вечно бранили за смятые страницы или пятна чернил на обложке. После Биркера книги выглядели так, как будто их никто никогда не открывал… Однако никто не читал их внимательнее.

Что бы ни искал Биркер, она не поверила в его объяснения о старом заговоре ни на миг. Биркер любил историю и секреты давно ушедших людей и эпох – но этот вал был для него мелковат, да и плавал слишком близко к поверхности.

В глубине души Омилия всегда была убеждена: в преследующем её полусне-полувоспоминании кроется что-то важное, и теперь, после случая в саду и внезапного интереса брата только утвердилась в этих мыслях.

В детстве она знала наверняка: если хочешь найти что-то интересное, следуй за Биркером. Он никогда не был окружён людьми, но и без того умел найти себе развлечение.

Вот только в этот раз его «исследование» могло оказаться чем-то большим. Омилия привыкла верить себе – потому что никому другому во дворце верить не следовало.

Подхватить конец нити, оброненной Биркером, пойти по ней навстречу огоньку в чащу самого тёмного леса – почему бы и нет? Что, если на этот раз она наткнётся на что-то, что осветит её собственный путь, выведет из потёмок чужих интриг.

Омилия никогда не переставала искать. Мать всегда говорила ей: лучше попытаться в сотый раз, чем остановиться на девяноста девятом.

Омилия запомнила её урок – и вслепую искала путь к свободе из места, так просто не отпускавшего на её памяти никого, – наследниц тем более.

Сорта. Гнездо

Десятый-одиннадцатый месяцы 723 г. от начала Стужи

Я неожиданно быстро обнаружила, что привыкла к жизни в Гнезде.

С началом учёбы вся повседневная жизнь здесь оказалась подчинена строжайшему расписанию и железной дисциплине – и было в этом что-то успокаивающее. Мне всегда нравились правила – как в тавлах – когда понятно, к какому результату идёшь и что может тебе помешать.

Здесь всё так и было. В начале каждой недели нам выдавали листки с расписанием тестов, лекций, тренировок. Время на отдых – прогулки по городу, встречи в клубе для тех, кого приглашали в клуб – тоже было проставлено в этих листках, и такого времени было, конечно, немного. И всё-таки оно было.

Кьерки, главный по общежитию, отвечавший за то, чтобы изо дня в день каждый из нас знал, куда идти и что делать, говорил, что это тоже важная часть жизни здесь.

– Вам друг с другом ещё семь лет вместе служить, – говорил он, широко улыбаясь, – а то и дольше! Ищите друзей уже сейчас. Одному оно может иногда и проще – но я бы этого не советовал.

Самому Кьерки уж точно не были понятны одиночки. Он, наверное, никогда в жизни не бывал один. Однажды он рассказал мне, что дома, в Дравтсбоде, у него осталась сестра-близняшка, которая приезжала в столицу каждый год по его приглашению. Срок, который Кьерки служил Химмельнам, уже давно давал ему право перевезти в столицу нескольких родственников, но родителей его не было в живых, а сестра переезжать в Химмельборг отказывалась. В Дравтсбоде у неё появились муж и дети и, наверное, жилось им там получше, чем большинству в Ильморе, раз их не тянуло сюда.

А вот Кьерки город обожал. Кажется, он вообще всё обожал – общежитие, в котором продолжал жить на протяжении всей службы (к концу подходил его второй семилетний срок), работу коменданта, других препараторов, рекрутов, клуб.

Его жизнерадостность всегда меня поражала. Служба отняла у него многое. Он потерял правую кисть во время охоты на орма, и на её месте стоял протез.

– Между прочим, тот самый орм, что отхватил мне руку, позаимствовал для новой кое-какие детальки! – говорил он всем, кто желал слушать. – Так что мы с ним квиты!

Глаз другого орма, обеспечивающий связь Кьерки с его ястребом по имени Олми, которого мы ни разу не видели, но о котором он постоянно рассказывал как о самом умном, сильном и прекрасном человеке на земле, плохо прижился. Кьерки часто мучили чудовищные головные боли, и только самые сильные обезболивающие эликсиры давали временное облегчение.

Глаз выглядел жутковато, ярко-алый, с постоянно воспалёнными прожилками и маленьким чёрным зрачком. Когда Миссе впервые увидела его, не знала, куда девать взгляд, и даже захныкала – я разозлилась на неё, и потом, один на один, не удержалась и высказала, что думаю, хотя потом мне не раз было за это стыдно.

Кроме того, Кьерки довольно заметно хромал. Препараты, вживлённые под его левую лопатку, немного перекашивали его в бок, и из-за этого казалось, что под одеждой он всё время силится и не может расправить сложённое крыло.

Другой бы, наверное, бежал от службы, как от огня, по истечении обязательных семи лет, но Кьерки был не такой. Он любил всё это – не просто любил, обожал.

Не знаю, в чём именно было дело. В том, что он всегда верил в особенную важность нашей миссии для континента, в том, что слишком привык к своему ритму жизни и сопряжённой с ним будоражащей опасности, или в том, что по большому счёту ему, как и многим другим препараторам, некуда было возвращаться.

Кем бы он стал, приняв отставку в столице или вернувшись к сестре в Дравтсбод? Конечно, препараторы проходили реабилитацию после окончания службы. Возможно, Кьерки даже удалось бы восстановить глаз. Что с того? Наблюдая за препараторами, я всё больше понимала, что жизнь, которую они вели, не отпускала так просто. После неё можно было вернуться домой и жить мирно. Назначенная пенсия это позволяла. Но после всего пережитого чего стоила для них эта мирная жизнь?

Не знаю, как складывались дела у механикеров и кропарей, но многие ястребы и охотники, может быть, даже те, что поначалу боялись Стужи, как неотвратимой мучительной смерти, через какое-то время обнаруживали, что уже не представляют жизни без неё, без риска охоты и сопряжённого с ними триумфа победителя.

Про Стужу рассказывали бесконечные байки в клубе, а Томмали, охотница, тоже жившая в общежитии, хотя её учёба закончилась несколько лет назад, складывала песни о ней. Когда она устраивала концертные вечера, многие охотники и ястребы, жившие в городе, служащие или в отставке, приезжали в общежитие специально, чтобы послушать.

Когда Кьерки впервые привёл меня, Миссе и ещё пару рекрутов в клуб, он в первую очередь показал музыкальный угол. Здесь соорудили небольшую сцену, расставили музыкальные инструменты – струнные, названия которых я не знала и не стала спрашивать.

– Иногда вечером Томмали поёт только для тех, кому посчастливилось оказаться в клубе, – заговорщически сообщил он. – Ручаюсь, вы влюбитесь в неё. У неё такой голос… Как будто поёт сама Душа. – Это было неожиданно поэтично для Кьерки, который с самого начала произвёл на меня впечатление простоватого человека, но позже, когда я увидела, какими глазами он смотрит на прекрасную, холодную и совершенно не замечавшую его Томмали, всё встало на свои места.

Потом он показал нам коллекцию игр – здесь было десяток досок для тавлов, и я обрадовалась, подумав, что легко найду партнёра.

Ещё в клубе были книги – те, которых не найти в библиотеке. Там было полным-полно исследований Стужи, снитиариев, книг по истории, анатомии, биографий знаменитых препараторов… Здесь можно было раздобыть любовные романы и захватывающие истории, повести про путешествия за пределы Кьертании и потрёпанные сборники стихов. Я сразу решила, что буду брать что-то отсюда не чаще раза в месяц: нельзя было позволять себе отвлекаться.

В конце Кьерки с гордостью показал нам застеклённый шкаф, в котором мы увидели стройные ряды кружек с подписанными именами – как и на тех, что стояли в общем зале главного корпуса.

– А кто из них пьёт? – робко спросила Миссе.

– Уже никто, – Кьерки опустил голову, помолчал мгновение, глядя куда-то внутрь себя, а потом встряхнулся и продолжил, как ни в чём не бывало. – Это кружки наших павших друзей. Что-то вроде мемориала. Здорово, правда? Они как будто в любой момент могут прийти и выпить с нами, как раньше. Всем эта идея понравилась. – Понятно было, что он сам её и предложил.

Я задержалась у шкафа, разглядывая кружки. На краю одной сохранился след пасты, которой женщины здесь красили губы. У другой откололась ручка. На третьей красовалась надпись: «Пей, пока можешь!», на четвёртой: «Если пусто – налей и передай Табби». Кружки, кружки, кружки. Некоторые из них выглядели нейтрально, но на других как будто отпечаталась личность владельца.

От этого зрелища мне стало не по себе, а Миссе – я слышала, потому что стенка между нашими комнатами оказалась очень тонкой – вечером опять плакала.

Но уже вечером, после тренировок, на которых мы сперва учились строить укрытия в снегу – роль снега играл сыпучий материал рыжего цвета – а потом бегали по дорожкам сада со специальными утяжелителями на руках и ногах, Кьерки позвал нас на тот самый импровизированный вечер пения.

Когда я пришла, Томмали уже пела. Я такого голоса никогда прежде не слышала – высокий, чистый, с еле заметной очаровательной хрипотцой. Томмали была очень красивой, действительно чем-то похожей на те рисунки Души, на которых она изображалась в виде высокой длинноволосой женщины. Даже золотистый глаз орма, прижившийся идеально, – ни пятен на коже, ни чешуи, ни припухлости – не портил её, скорее наоборот.

Томмали пела, и все – рекруты, наши тренеры, и те, кто готовил для нас еду или мыл полы в общежитии – расселись кто на чём, некоторые прямо на полу, и бесшумно передавали друг другу кружки с горячим питьём.

Мне тоже сразу вручили кружку – не подписанную, безликую. От питья пахло пряностями, и, когда я отхлебнула, оказалось, что оно очень крепкое – более крепкое, чем следовало бы пить перед завтрашним непростым днём.

Но все всё равно пили, и тесно прижимались друг к другу плечами, и кто-то уже обнимал кого-то в тёмном углу, и голос Томмали летел вверх, как птица.

«Белизна Стужи в твоих глазах.

Её жестокость – в твоих руках.

Песня её – имя твоё.

Яркое пламя холодной свечи,

Тени полёта мёртвого льда.

Если узнаешь правду – молчи.

Наша судьба – одна на троих.

Стужа и я. Стужа и ты…»

Тогда я увидела Эрика Строма в первый раз с тех пор, как он привёз нас в общежитие. Он стоял в дальнем углу и пил горячее крепкое питьё из кружки, как воду. Непривычно было видеть его без тёплой верхней одежды. Как и остальные, он был одет в цвета препараторов, но чёрного на нём было больше всего – только белел ворот нижней рубашки.

Мы не говорили, но он заметил меня, кивнул и, приподняв кружку, качнул ею в мою сторону. Я повторила его жест, и мы оба выпили – как будто вместе, хотя нас отделяла друг от друга вся комната.

Тогда я подумала: может быть, когда Томмали допоёт, мне стоит подойти и завязать разговор? Но он мог бы решить, что я набиваюсь к нему в ученицы. Тогда все рекруты были озабочены поиском будущего наставника.

Несколько рекрутов – две девушки, один юноша – уже подбирались к нему поближе, поглядывая с робкой надеждой или отчаянной жадностью. Не просто легенда среди препараторов – один из Десяти. Собирался ли он вообще брать учеников? Никто не знал точно.

Так или иначе, мне не хотелось стать одной из них – жалобной, просящей. Может быть, зря. В конце концов, не я ли дома твёрдо решила делать всё, что потребуется? Но вот – первая же возможность, а я не смогла заставить себя подойти к нему, хотя потом ещё дважды поймала на себе его взгляд.

Когда Томмали допела, Эрика Строма в его углу уже не оказалось, а крепкий напиток бродил во мне, превращая все мысли в приятную сладкую кашу.

«Лети, лети, мой ястреб!

Расскажи потом о полёте.

Услышит динн – удивится.

Услышит принц – наградит.

Услышит красотка – отдастся.

Бери, не бери – неважно.

Никто не поймёт, мой ястреб…»

Я вдруг почувствовала необыкновенное родство с этими отважными и весёлыми людьми, принявшими меня. Впервые с момента прибытия в Химмельборг мне стало хорошо.

В первые несколько недель, пока не началась по-настоящему трудная учёба, пока всем, из чего состояли наши дни, были бесконечные лекции об особенностях различных снитиров, тесты – как ни странно, много внимания уделялось задачам, к счастью для меня – и тренировки, тренировки в зале без конца, легко было поддаться мнимому обаянию всего этого. Желанию стать частью чего-то большего.

Но с самого начала я не давала себе забыть. Собираясь вместе, они смеются, травят байки, хлопают друг друга по плечам – но их тела искалечены, а жизни – разрушены. Кружка любого из них может перекочевать из общего зала в застеклённый клубный шкаф в любой момент. Должно быть, для многих было проще убедить себя в том, что всё это – не зря. Проще отдать жизнь без остатка по собственной воле, когда, не спрашивая, у тебя уже отобрали почти всё.

Можно было сколько угодно мечтать о славной судьбе – но будни героических препараторов были наполнены болью и потерями, и об этом следовало помнить.

Я не могла позволить себе раствориться в здешнем течении жизни. Дома меня ждали сёстры и мама, письма для них я относила на почту почти каждый день. Ради них мне нужно было постараться и взять всё, что могло дать это место, – и отдать взамен настолько мало, насколько выйдет.

О том, что уже скоро понадобится менять наши тела, что это неизбежно и, скорее всего, мучительно, старались не говорить. Во всяком случае, я ни разу не слышала, чтобы говорили.

С другой стороны, я не так много общалась с другими рекрутами.

Мне нравился Кьерки. Дант оказался прав: он просто не мог не понравиться. Иногда по вечером в мою комнату робко стучалась Миссе, и я понемногу болтала с ней – скорее из жалости, чем от реального желания подружиться. Её беззащитность, наивность и ранимость слишком напоминала сестрёнок, чьи письма, полные любви и тоски, я уже один раз получила, и тогда, как ни крепилась, немного поплакала ночью – тихо, в подушку, чтобы никто не услышал.

Я не могла позволить себе опекать ещё и Миссе – но отказаться говорить с ней почему-то тоже. Дело было не только в жалости. Миссе была ниточкой, связывавшей меня с Ильмором. Ульма я не видела ни разу, даже случайно, – видимо, он тоже был занят учёбой.

В столовой я всегда сидела за одним столом с Миссе, Кьерки, который много опекал её, безошибочно почувствовав в ней слабое звено, и ещё тремя рекрутами. Напротив меня всегда сидел Рорри – парень с окраины, очень крепкий, молчаливый и степенный, не прочитавший даже в школе, я думаю, ни одной книги. Но его наблюдения о жизни в столице, редкие и скупые, обычно были не в бровь, а в глаз.

Еще одной соседкой по столу была Дигна – некрасивая, но самоуверенная девушка, родившаяся в столице. Она, как и Миссе, прошла все четыре Арки и любила напоминать об этом к месту и не к месту. Это раздражало, но зато родственники Дигны бывали иногда при дворе, а разговорить её было легче лёгкого. Любая мелочь могла оказаться важной.

Дигна явно нацелилась на то, чтобы стать активным участником светской жизни. По-моему, она думала об этом гораздо больше, чем о том, что для этого предстоит сделать. Хотя, возможно, это было просто искусной маской, потому что на тренировках и занятиях я замечала, что она всегда выкладывается по полной. Её физическая подготовка оставляла желать лучшего – рекруты из столицы вообще были куда слабее и изнеженнее жителей окраин, но голова у неё работала неплохо, особенно когда дело касалось уроков анатомии и медицины.

Последним за нашим столом был Маркус, приехавший из Дравтсбода. Он был очень хорош собой, только крупноватый нос его слегка портил, и ориентировался в здешней жизни куда лучше любого из нас. Его дядя и тётка были препараторами, так же как и и двоюродная бабушка и ещё какие-то родственники чуть ли не в каждом поколении. Усвоение часто передавалось по наследству, поэтому он, видимо, с детства был готов к тому, что может оказаться здесь.

Наверное, родственники неплохо подготовили его, и внешне он всегда оставался спокойным, почти скучающим. Своими знаниями, впрочем, он делился неохотно – то ли боялся конкуренции в поиске лучшего наставника, то ли просто стеснялся. Последняя версия мне тогда, конечно, в голову не приходила.

Менять стол было не принято, но наша компания получилась слишком разношёрстной, чтобы подружиться, и когда за другими столами гудел ровный шум беседы, за нашим ситуацию частенько спасал только Кьерки, который без малейшего стеснения мог бесконечно разговаривать на любые темы, опираясь исключительно на наши редкие «угу» и «наверно».

Несмотря на советы Кьерки, мне казалось неразумным сближаться с кем-то. Пока оставалось совершенно неизвестным, что ждёт каждого из нас в самом ближайшем будущем. Кроме того, сил на дружбу сейчас мне бы точно не хватило.

Тренировки давались мне тяжело. В Ильморе я привыкла к физическому труду, но там всё было по-другому. С работы домой, от курятника к рубке дров, пока Седки гулял невесть где… Всё время приходилось делать то одно, то другое. Тренировки здесь часто были нацелены на выносливость, выполнение одной и той же монотонной нагрузки. Обычно их бывало три – краткая утренняя, большая посреди дня, и снова короткая – вечером. Первое время мышцы болели так, что с кровати я не вставала – скатывалась.

По вечерам засыпала, едва опустив голову на подушку, – и это оказалось по-своему облегчением, потому что сил думать о доме не оставалось.

Здесь было не до воспоминаний – дневники Гасси, отданные мне его бабушкой, ждали своего часа в сумке под кроватью, и до сих пор у меня ни разу не нашлось времени посидеть над ними. Я боялась, что не вспомню придуманный им язык.

Пожалуй, в какой-то степени Химмельборг оказался исцелением. Здесь я впервые смогла подумать: «Всё это было так давно».

Одной из особенностей жизни в Гнезде было то, что, стоило тебе привыкнуть к чему-то, как тут же начиналось что-то новое, что-то, что не давало времени ни расслабиться, ни всерьёз задуматься о том, что будет, когда обучение закончится.

От тренировки к лекции, от лекции к тренировке – нас даже танцам учили, хотя дали всего несколько уроков. Сейчас я понимаю: для того, чтобы разбавить обстановку, снизить напряжение. Понятно было, что большинству рекрутов танцы никогда не пригодятся. Моей парой был Маркус, и руки у него всегда дрожали, а взгляд гулял туда-сюда по комнате – лишь бы не смотреть мне в глаза. И я догадалась, что Маркус стеснителен, а не высокомерен.

Тогда же начались первые тренировки по усвоению. Очень буднично – но первую я помню, будто она была вчера.

Мы пошли в тренировочный зал перед завтраком, и нас попросили ничего не есть за несколько часов перед сном, так что есть хотелось ужасно – живот сводило. Миссе что-то встревоженно спрашивала то у Кьерки, который сопровождал нас, то у меня, то ещё у кого-то – толком не помню, потому что могла думать только про еду и про то, что надо перестать о ней думать. Я была сонной и думала, что это будет очередная тренировка.

Но когда мы зашли в зал, там не было никаких снарядов, ничего – лишь маленькие столы вроде школьных парт, за которыми можно было сидеть только в одиночку, расставленные на большом расстоянии друг от друга.

А ещё там была светловолосая женщина, встретившая Ульма у их общежития, – госпожа Сэл. Никто не спросил, что она делает в Гнезде, – уже все, кроме Миссе, привыкли, что во время обучения лишних вопросов задавать не принято. Их лучше приберечь для клуба.

Мы расселись за столы, расставленные так, чтобы нельзя было увидеть, что делается за соседними, не оборачиваясь. Впрочем, это меня не слишком занимало: я смотрела на то, что лежало передо мной.

Белая таблетка на блюдце. Стакан воды. Тюбик без этикетки. Шприц. Прозрачная бутылочка. Вата.

«Началось», – вот что я тогда подумала. Почему-то мне не было страшно – но в голове внезапно прояснилось. Вот он, момент, когда действительно важно проявить себя.

Если не я, то другой.

– Я не хочу, – прошептала Миссе дрожащим голосом.

Кто-то – не она – всхлипнул у меня за спиной.

Если не я, то другой.

Не бояться. Не бояться ничего – это не имело смысла.

– Сегодня ваша первая практика усвоения, – сказала госпожа Сэл мягко и спокойно, но без грамма тепла в голосе. – Я здесь, чтобы убедиться в том, что всё пройдет хорошо. Беспокоиться не о чем. При любой нештатной ситуации я сразу вмешаюсь. На следующих тренировках вас будут сопровождать дежурные кропари. Время от времени я буду присоединяться к практикам, чтобы убедиться…

«К особым практикам – особенно значимым, опасным. Так что когда в следующий раз увидишь Сэл – будь начеку».

Не буду врать: было страшно. Я не могла повлиять на то, что случится, вот что пугало больше всего. Усвоение – это доверие к собственному телу. Ничего другого не остаётся.

Кьерки впустил в зал нескольких помощников Сэл – судя по всему, на год или два старше нас самих. Вид у них был серьёзный и сосредоточенный, и я подумала: наверняка и для них это первая такая работа.

– Пожалуйста, выпейте таблетку. Запить нужно стаканом воды, так что ни глотка не оставляйте, – скомандовала Сэл, не обращая внимания на шепотки и всхлипывания, становившиеся всё громче.

Я положила таблетку на язык – она оказалась очень солёной – и выпила воду из стакана. С водой, судя по всему, тоже было что-то не так. Привкус у неё был странноватый, железистый, и я попыталась сосредоточиться на этом.

Соль и железо. Железо и соль. Вместе они напоминали о крови.

В висках застучало, и голова немного закружилась – я сжала край стола изо всех сил, чтобы никто этого не заметил.

– Очень хорошо. Теперь, когда все справились с первым этапом…

Она говорила с нажимом. За моей спиной кто-то увещевал кого-го негромко, и недавних всхлипываний больше не было слышно.

– …Переходим ко второму. Возьмите тюбик со стола. Выдавите немного мази на пальцы и нанесите её на места за ушами. Вот так. – Госпожа Сэл повернулась боком и убрала с висков свои прекрасные белые волосы, чтобы показать, как именно. – Вам нужно немного, примерно с горошину на каждую сторону. Может немного пощипать. Этого не нужно бояться. Такая реакция – в пределах нормы, и через пару минут всё пройдёт.

Я вовсе не была уверена в том, что то, что начало происходить со мной после нанесения мази, было в пределах нормы. Кожу жгло, как будто я решила украсить волосы за ушами горящими углями. Мне даже показалось, что я чувствую запах гари. В висках стучало сильнее – как будто под черепом поселилось что-то маленькое и живое, и теперь, когда его поджаривали на медленном огне, оно прибавило сил в попытках выбраться.

Куда проще мне было бы, объясняй она, что именно мы делаем и зачем, – но, видимо, рекрутам такие мелочи объяснять было не положено.

Кто-то плакал. Кто-то, судя по звукам, вскочил из-за столика, запаниковав, и помощники госпожи Сэл успокаивали его и усаживали обратно. Миссе, как ни странно, молчала.

– Второй этап завершён. Теперь щипать слишком сильно не должно…

Она опять повторила это слово – «щипать», и близко не описывающее то, что происходило сейчас со мной, и я вдруг ощутила с холодной ясностью, что ненавижу её – просто и сильно, как будто она мой старый и личный враг.

– …Теперь переходим к третьему. На сегодня это последний – после него вам нужно будет просто спокойно посидеть здесь ещё пятнадцать минут. Итак, закатайте рукав – лучше выбрать нерабочую руку. Откройте прозрачную бутылочку. Смочите ватку. Вот так. Когда помощник подойдёт к вам, протрите у сгиба локтя. Здесь. После этого сделайте глубокий вдох. Больно вам не будет.

Плевать я хотела на её обещания. Судя по ощущениям, кожа на моей голове продолжала обугливаться, и я отстранённо удивлялась тому, что до сих пор не издала ни звука. Люди вокруг стонали, хныкали, плакали. Кто-то вскрикнул.

Я протёрла кожу ваткой, когда на мой стол упала тень помощницы. Она была, наверное, на голову ниже меня, и руки у неё подрагивали, когда она взяла шприц. Но на этот раз госпожа кропарь не солгала – у моей помощницы была лёгкая рука, и я почти ничего не почувствовала.

Более того, после укола мне стало лучше. В висках больше не стучало, и боль от мази начала затухать. По жилам от руки во все стороны как будто растекался лёд. Меня сильно зазнобило, но это было куда приятнее, чем ощущение огня на коже. Когда я коснулась своего лба, с удивлением обнаружила, что пот катится с меня градом – я не помнила, чтобы хоть когда-то в жизни потела сильнее, чем тогда.

В глазах всё немного плыло, и я сильно и быстро моргала, потому что всё время казалось, что в глаз что-то попало – песчинка или ресница. Я наконец не выдержала, обернулась. Маркус за соседним столом так тёр глаза, что они у него уже совсем раскраснелись, так что, видимо, он испытывал что-то похожее.

Чуть дальше Дигну успокаивал помощник. Она сидела почему-то не на стуле, а на полу, и закрывала лицо руками, и плечи с головой у неё так тряслись, что даже зубы стучали.

Миссе мне видно не было.

Судя по часам на стене, прошло пятнадцать минут, но если бы я не могла смотреть на них, должно быть, подумала бы, что прошло гораздо больше. Время течёт гораздо медленнее, когда чувствуешь боль или когда тебе плохо, и нельзя отвлечься на что-то. Я заставляла себя думать о самых мелких оттенках ощущений, которые мне приходилось переживать, – и это помогло, потому что так рассудку было за что зацепиться.

Боль как от ожога. Давление – как будто за глазными яблоками. Зуд, пробегающий между лопаток. Головная боль. Боль в желудке – может быть, от голода. Озноб. Головная боль…

А потом всё вдруг закончилось. Разом – как будто схлынула вода, выплеснутая из бадейки.

Наслаждение – миг, когда отступает боль. До того раза я об этом не задумывалась.

Судя по всему, не у всех это проходило так гладко. Кто-то продолжал хныкать или стонать, покачиваться на стуле или тяжело дышать, глядя в одну точку.

– Это нормально, – говорила госпожа Сэл, прохаживаясь между рядами, заглядывая в глаза некоторым из нас, беря за подбородки, как будто мы были оленями на ярмарке. – У разных людей усвоение работает по-разному. Сейчас наша задача – понять, как оно работает у каждого из вас. Это наша общая задача. Прислушивайтесь к себе. Ваше тело – ваш друг. Ваш главный друг.

Это имело смысл. Я больше не чувствовала к ней ненависти – как будто и она тоже была одним из побочных эффектов эликсира, который нам ввели.

– Можете встать. Не спешите – геройствовать не нужно. Убедитесь, что голова не кружится…

Судя по звуку, кто-то упал, как куль. Это разрядило обстановку – с разных сторон послышались робкие, пока неуверенные смешки.

– Не так страшно, как я думал, – заметил кто-то – а потом Дигна упала и забилась в судорогах.

У неё по щеке скатилась, от панически закатившегося глаза к вздрагивающим по-звериному губам, одинокая слеза. Дигна дышала тяжело, задыхалась и всхлипывала, пока кропари суетились вокруг неё.

А потом перестала дышать.

Эрик Стром. Письмо

Конец одиннадцатого месяца 723 г. от начала Стужи

«…Кто они, препараторы, которые обещают Химмельнам служить всем жителям Кьертании одинаково? Я спрашиваю вас, кто?

Может быть, боги? Воплощённые слуги Мира и Души? Или, может быть, вслед за Безумным Мардом, они считают себя отмеченными богами?

Я, мать, отвечу вам: нет.

Препараторы – такие же люди, как мы с вами. Препараторы – это рабочие с фабрик и динны, торговцы и садовники, служанки и оленники, оленеводы и счетоводы. Любой может стать препаратором, любой может оказаться препаратором, но перестаёт ли он от этого быть тем, кем был когда-то?

Они могут что угодно вещать на заседаниях, но я, мать, говорю вам: нет!

Они прежде всего – люди, такие же, как мы с вами. И они хотят того же, чего хотят все люди! Безопасности. Спокойной и безбедной жизни.

Ни для кого не секрет, что самую лучшую работу всегда получают рекруты из богатых семей. Об этом не принято говорить – но все знают, что это правда.

Нам трудно осуждать родителей, идущих на всё ради спасения ребёнка. Я сама мать! Кому, как не мне, понимать это.

Но если бы дело было только в этом! Недавно в столицу прибыли новые рекруты. Уже скоро наступит время их распределения на службу. Тогда присмотритесь: кто будут те наставники, взявшие ваших детей под своё крылышко? О ком на самом деле они думают, выбирая себе в ученики или напарники? О них или о себе? Если вашему ребёнку не повезло с усвоением – никому не будет до него никакого дела. Сколько ещё вы намерены с этим мириться?

Начинающих, толком не обученных препараторов, ставят в пары с такими же необученными – бросают на произвол судьбы, без защиты, без поддержки старших.

Одумайтесь. Ведь у каждого из вас тоже есть или была мать!..»

(Отрывок из анонимного письма, напечатанного на 12-й странице «Голоса Химмельборга»).

Они с Бартом встретились в кабаке недалеко от центра – Эрику очень хотелось выпить, но старик взял чай, и – смешно, глупо – Эрику не хотелось брать выпивку при нём.

– Ты хотел встретиться.

– Да. – Барт был напряжён. Седые брови подёргивались, и линия спины казалась слабее обычного. Почему?

– Что-то случилось?

– Хотел спросить, как у тебя с девушкой.

Барт не стал называть имя Омилии – людей в зале почти не было, не то время – но никогда нельзя знать наверняка.

– Прекрасно.

– Я слышал, она давно не звала тебя встретиться.

– Позовёт. – Он действительно был в этом уверен. – Не беспокойся.

– Хорошо, в этом вопросе мне в любом случае остаётся только тебе довериться, – Барт хмыкнул, отвёл взгляд. – Есть новость. Это решение Десяти, но ради этого договорились не созывать собрание. Передать тебе…

– Это не может быть решением Десяти, – резко отозвался Эрик, – потому что я тоже в Десяти, и я не помню, чтобы принимал в последнее время какие-то решения.

– Эрик, – Барт покачал головой, – ты в праве злиться. Орт повёл себя, как скот – не в первый и не в последний раз. Лично к тебе это отношения не имеет.

– Допустим. Что за решение?

– Ты должен выбрать нового охотника из рекрутов этого года. И чем быстрее, тем лучше.

Эрик Стром ожидал чего-то подобного, поэтому не изменился в лице – хотя перед Бартом-то не обязательно было прятать эмоции.

Или нет? Мог ли он верить Барту? В последнее время он начал сомневаться и в этом. С тех пор, как погибла Рагна, он ни в чём уже не был уверен.

– Я понимаю, что ты не в восторге, но решение принято. Мне это нравится не больше, чем тебе. Но волнений по поводу гибели рекрутов на первом году стало слишком много. У этих ребят есть родители, и объяснить им, что помочь не всегда возможно – или, тем более, что ошибки, недочёты случаются в том числе по нашей вине… Не вызвав их гнева… Невозможно. Химмельн недоволен. В «Голосе» опубликовали анонимное письмо…

– Я читал. Кто вообще пропустил его в печать?

– «Голос» любит скандалы. И в погоне за ними теряет осторожность. Хуже всего, что они позволили себе выпад в сторону «отпрысков богатых семей». Вероятно, кто-то будет наказан или даже уже наказан – что с того? Нас зацепило, и теперь нужно предпринять ответный шаг.

– Только почему-то делать его должен я один.

Барт пожал плечами, но в его глазах Эрику почудилось злорадство.

– Ты – лишь одна из искупительных жертв, Эрик, это правда. Ведь в этом есть и что-то хорошее, разве нет? Тебе в любом случае нужен был охотник – вот и получишь его, наконец. Тебе не навязывают никого конкретного. Присмотрись к ним. Времени немного, но оно ещё есть.

– Как я уже говорил, Эд уже вот-вот закончит реабилитацию, и тогда…

– Если бы ты взял Эда, это привлекло бы к тебе – к нам – внимание. Об этом в статье и говорят: опытные берут опытных, и в результате… Теперь это невозможно, Эрик. Десять…

Эрик почувствовал, как вдруг кольнуло глаз орма, когда-то соединявший его с Рагной. Это происходило время от времени – вот так, ни с того, ни с сего. Фантомные боли – в такие моменты его окутывало теплом парадоксальное ощущение, что она всё ещё жива, рядом, готова прикрыть его спину.

«Кто-то копает под тебя, Стром».

– Кто-то копает под меня, – согласился он вслух, и Барт нахмурился:

– Что, прости?

– Кто-то копает под меня, – повторил Эрик и в этот же миг почувствовал: так оно и есть.

– Это звучит не слишком убедительно, – осторожно отозвался Барт. – Сам подумай, кому и зачем действовать настолько… М-м-м… Тонким образом? Заставить тебя принять новичка в напарники – чтобы что?

– Подставить меня, очевидно. – Эрик расправил плечи. – Если новичок погибнет – моей репутации придёт конец. Особенно после того, что случилось с Рагной. Если я буду слишком сильно занят заботой о новичке – мои показатели упадут, потому что мне придётся быть не ястребом, а нянькой.

Барт покачал головой:

– Я бы до такого не додумался. Прости, но это слишком похоже на паранойю.

– Если я смог придумать такой план за минуту, кто-то другой тоже мог бы.

– Когда ты в последний раз нормально спал, Эрик? Ты перестал есть дома.

– Следишь за мной?

– Беспокоюсь. – Барт говорил мягко. – Всё, чего ты хочешь достичь, важно для всех нас. Но никому не будет пользы, если ты загубишь себя.

– Это угроза?

Барт выглядел действительно расстроенным, и Эрику стало стыдно.

– Прости. Я неудачно пошутил.

– Я беспокоюсь, – повторил Барт, и голос его звучал надтреснуто. Старчески. – Ты знаешь, своих детей у меня быть не могло. Я уже в середине первого срока знал об этом – кропари сказали.

– Так скоро?

– Так скоро. – Барт слабо улыбнулся. – Редкий случай: другие системы почти не пострадали. По сравнению со многими другими я и сейчас как огурчик. Но он, знаешь ли, принял удар на себя. И, спасибо ему большое, ещё долго работал, как надо, но ребёнка, даже после реабилитации, у меня быть не могло. Поэтому… То, что случилось с твоими родителями, было ужасно. И мне – как и всем – было тебя жаль. Но в глубине души – надеюсь, ты не возненавидишь меня за эти слова – я был рад. Я обманул судьбу – получил почти сына. А если бы ты позволил мне – просто сына. Но ты был уже слишком взрослым, когда всё это случилось. Ты бы никогда не забыл их – и я знал, что рано или поздно они придут за тобой.

«Эрик».

«Эрик».

– О чём ты говоришь? – он с трудом сбросил с себя тяжёлые, липкие воспоминания о дне, когда погибла Рагна.

– Я всегда знал, что желание узнать, почему они погибли, окажется сильнее привязанности ко мне, – сказал Барт. – Или доверия ко мне.

Эрик опустил голову, потер лоб, уголок глаза.

– Прости меня. Пожалуйста. Я доверяю тебе.

Не совсем правда – но в тот момент он верил в это.

– Не о чем толковать… – Барт грел ладони об чашку с чаем – от двери ощутимо тянуло сквозняком. Ненастоящий, игрушечный холод – но телу этого не объяснишь. – Ты ничем мне не обязан. Я с боем отбирал тебя у других желающих, среди которых, может, были более достойные опекуны. Прошу об одном: не рань меня недоверием.

«И всё же нельзя забывать, что есть грань, отделяющая Барта-опекуна от Барта-одного из Десяти».

– И ешь, и спи. Чтобы мне не пришлось беспокоиться сильнее необходимого.

Эрик улыбнулся – кривовато, но сойдёт:

– Конечно, старый друг. Но… Как быть с этим решением Десяти? Как мы обойдём это?

– Никак. Прости, Эрик, но это никак не получится обойти. Я пытался спорить, Анна поддержала меня, но ничего не вышло. Даже если ты попытаешься опротестовать это, только потеряешь время. За это время перспективных новичков могут увести у тебя из-под носа.

– Да уж… – пробормотал Стром. Неведомый автор статейки, кем бы он ни был, всё предусмотрел. Если он и вправду существовал. Если Эрик не сходил с ума – не принимал случайность за чей-то злой умысел. Он знал за собой эту слабость. Мысли о том, что за любым событием стоит чья-то зловещая тень, казались ему почти утешительными. В конце концов, это значило, что беды преследуют людей не из-за случайности. Признание власти случайности над людьми унижало – не меньше, чем преклонение перед Миром и Душой.

Эрик Стром не раз слышал, как люди, умирая в Стуже, призывают на помощь Мир и Душу. Но ни разу никто не откликнулся на зов.

Да, представление о мире как об огромной паутине – нет, сплетении и пересечении множества паутин, в углу каждой из которых сидел, наблюдая, примеряясь и планируя, умный, хитрый паук, нравилось ему куда больше. Любой, не видевший полной картины, становился мухой. Третьего не дано. И он, Эрик, станет одним из пауков не потому, что по-настоящему хочет этого – а потому, что быть мухой гораздо хуже. Во дворце, в совете Десяти, на балах и приёмах хватало пауков. Омилия и подобные Омилии считали, что паучий ум и место в центре паутины достались им по праву рождения – но они ошибались. Ещё как ошибались.

Самых сильных пауков могли породить только опасность, скорбь, боль, утрата.

Только Стужа.

– Эрик?

Он почти забыл, что Барт по-прежнему сидит рядом с ним над своим остывшим чаем. Возможно, ему и в самом деле стоило хорошенько выспаться.

– Извини. Я понял тебя, Барт. И подумаю над тем, что ты сказал. Схожу в Гнездо…

– Ты можешь учить их. Кьерки и остальные будут счастливы, если ты предложишь. Проведи несколько тренировок, посмотри на них в деле. Ты убедил себя в том, что любой рекрут станет тебе обузой. Но ты и сам был когда-то рекрутом – и тогда ты был моложе, чем любой из них. Совсем мальчик. Если даже кто-то и вправду пытается навредить тебе… Заметь, я говорю «если», потому что не думаю, что ты прав… Сделай так, чтобы их попытка обернулась тебе на пользу. Твои показатели падают, потому что ты один. Ты сам знаешь: так не может продолжаться. Рано или поздно это используют против тебя. Найди сильного новичка – и слепи из него того, кто тебе нужен. Сам я уже давно не хожу в Стужу… Сам знаешь. Но если бы начинал сначала – так бы и поступил. Проще сонастроиться с тем, кто никогда не знал никого другого.

«О да, конечно. Вероятно, именно поэтому паршивая статья небезосновательно обвиняет опытных препараторов в том, что никто и никогда так не делает».

Но спорить с Бартом было бессмысленно – независимо от того, что они оба думали на самом деле.

Выступить против Десяти? Соблазнительно, но крайне несвоевременно. Рано или поздно придётся – но до тех пор…

– Кажется, ты прав. Я подумаю – и через несколько недель приму решение.

На лице Барта отразилось облегчение, и он бросил на стойку пару монет – никогда не позволял Эрику платить за себя, и Стром привык не настаивать.

– Выше голову, мальчик. Серебро Стужи может обернуться золотом, не так ли? Никогда не знаешь, как.

Когда тот наконец ушёл, Эрик подозвал подавальщицу и попросил принести снисса со специями. Приятное питье – даже в игрушечный холод.

Он опрокинул пару напёрстков, чувствуя, как по телу разливается тепло. Не стоило привыкать к этому – но сейчас он просто не мог удержаться.

Он думал о рекрутах – прежде всего о тех, кого привёз в Химмельборг.

Эрик Стром не верил в судьбу или богов – но в знаки верил. Знаки тоже были частью общей паутины, сплетённой из множества чьих-то ещё. Знаки были её дрожью. И умный мог прочитать их, чтобы обернуть намёк себе на благо.

Миссе Луми. Иде Хальсон.

Жаль, что обе они были девушками. Он предпочёл бы мужчину – меньше сравнений с Рагной, меньше неизбежно возникающего напряжения – но единственный привезённый им мужчина не годился. Что ж, так тому и быть.

Они с Рагной нашли идеальный баланс. Во многом потому, что были почти ровесниками, когда начали служить вместе. Друзья. Любовники. Союзники. Этого не повторить, а значит на этот раз всё будет иначе. Новая охотница не будет равной ему. Чтобы они оба выживали – раз за разом – и демонстрировали неизменно высокие показатели – новая напарница должна слушать его беспрекословно. Воспринимать как учителя, которому нужно повиноваться мгновенно, не раздумывая. Чьи решения в Стуже – даже после, как иногда делала Рагна – не обсуждаются.

До неё был ещё Раввен. Раввен был отличным охотником, и когда он принял решение уйти в отставку, и они здорово напились, он сказал ещё: «Теперь ищи кого-то, кого будешь учить. Я дал тебе всё, что мог. Будь добр, используй это с умом».

Раввен был старше – и знал родителей Строма. Наверное, если бы не это, он бы вряд ли рискнул взять в напарники новичка. В Стуже, как и положено, он следовал за Эриком – но вне её научил его многому.

Барт был прав – когда-то он и сам был рекрутом. Раввен не испугался работать с ним – и не прогадал. У них была отличная команда, и они и дальше охотились бы вместе, если бы Раввен не решил завязать.

«Я слышу, как Стужа зовёт меня, парень», – сообщил он доверительно, когда, празднуя отходную, они прикончили бутылку, третью на двоих. «Плевать я хотел на титул – я его не приму, что бы там эти козлы про меня ни говорили. Думаешь, я поэтому ухожу сейчас? Ха. Плевать я хотел… Но хороший препаратор знает, когда нужно остановиться. Знает, что будет, если не. Остановиться вовремя… – его язык заплетался. – Этому я тебя не учил. Это ты должен понять сам, младший Стром».

Они мало виделись после того, как Раввен закончил службу. Как будто существовала негласная договорённость, державшая их в отдалении друг от друга.

Да и о чём бы они могли говорить друг с другом теперь?

От общих знакомых Эрик узнал, что Раввен очень много пьёт и редко выходит из дома. Вряд ли ему хотелось бы, чтобы старые друзья видели его таким. Эрику бы на его месте точно не хотелось.

Он выпил ещё немного, взял орех из корзинки в центре стола, рассеянно покрутил в руках.

Миссе Луми.

Она прошла все четыре Арки. На обучении, судя по откликам тех, кто работал в Гнезде, показывала примерно то же, что на Шествии, – идеальные результаты усвоения помимо собственной воли. Слабые – во всём остальном.

Тем не менее, физическая сила – не главное для охотника. Большинство снитиров одинаково легко убивают взрослого сильного мужчину и хрупкую девушку. Ловкость, быстрота, скорость реакции – всё это могло иметь большее значение.

Хороший охотник должен быть оружием в руке ястреба. Миссе будет слушаться любого, кто даст ей надежду на выживание, – из страха.

Но страх – плохой советчик в Стуже.

По уровню усвоения Луми открыт путь ястреба – но чтобы быть ястребом, нужно уметь принимать решения за двоих, быть смелым и решительным, не сомневаться в себе. Если он не возьмёт Луми, возможно, ей придётся. Слишком редкая удача – рекрут, прошедший четыре Арки. Таких часто направляли в ястребы, надеясь, что повезёт, даже видя, что рекрут совершенно не тянет эту роль силой духа.

Стром потёр уголок глаза. Глаз снова покалывало. Он так не болел, пока Рагна была жива. Он приходил к кропарям, просил удалить радужку орма, но ему отказали.

«Потом у тебя появится новый напарник – и снова всё сначала? Это серьёзная операция, Эрик, сам знаешь. Зачем лишний раз мучиться?»

Он мучился сейчас – когда просыпался ночью от боли. Словно глаз орма жил теперь собственной жизнью, ища Рагну – и не находя.

В письме было немало правды – вот что ужаснее всего. Правды, с которой он мечтал бороться. Но не теперь, когда дело доходило до его собственных рисков.

– Лицемер, – пробормотал он и поймал на себе косой взгляд подавальщицы, вытиравшей у стойки стаканы.

Возможно, он мог бы спасти Миссе Луми – девочку, очевидно, совершенно не приспособленную к тому, что ей предстояло. Защищать её, учить.

Он знал, что это напрасные мечты. Тому, чего ей действительно не хватало, научить невозможно.

Стужа не прощает слабых. Она не учит, не заботится, не даёт второго шанса.

И Миссе придётся пойти туда, и вопрос лишь в том, кто именно будет в ответе за её гибель, кому она будет потом сниться по ночам, чью глазницу будет тянуть и дёргать внезапной болью…

Кажется, снисс действовал на него сильнее, чем он ожидал.

Нужно было отбросить эмоции – мыслить здраво. Сейчас ему нужны были хорошие показатели и безупречная репутация – он должен был собраться и использовать ловушку, расставленную на него неведомым врагом – или врагами – в свою пользу.

Никак иначе.

В его силах помочь когда-нибудь и другим Миссе – если сейчас он будет действовать с умом.

Иде Хальсон.

У неё было прозвище, которое он не запомнил, и необычная внешность – волосы и глаза чёрные, как у иностранки. Её мать и отец обладали вполне типичной кьертанской внешностью – он специально обратил на это внимание. Интересно, с кем могла гульнуть в этом захолустье её матушка так, что никто не был в курсе. На окраинах умеют хранить секреты не хуже, чем в столице. Наверное, даже лучше.

Она неплохо играла в тавлы – и впервые взглянула на Стужу не со страхом, а с восхищением… Не худшее начало.

Куча братьев и сестёр – он помнил гомонящую толпу у поезда. Это плохо – отвлекающий фактор. Но и хорошо – если вовремя напоминать, что её служба может помочь и им тоже.

Она была сдержанной и задавала неглупые вопросы – досадно, что с её характером она не прошла четырёх Арок. Высокое усвоение досталось малышке Миссе с её слезливостью и нерешительностью. Что ж, жизнь несправедлива – это не новость.

«Проклятая газета. Проклятая статья. И проклятый совет Десяти».

Мог ли кто-то из них стоять за всем этим?

– Извините…

Он поднял взгляд и увидел над собой подавальщицу, опасливо державшуюся на расстоянии вытянутой руки.

– Вы будете ещё что-то брать? Моя сменщица вот-вот придёт.

Интересно, она не хотела подходить ближе, потому что боялась, что он напился, или потому, что, как многие малограмотные люди, боялась ненароком прикоснуться к препаратору?

– Ничего не надо. – Он положил на стол пару монет. – Спасибо.

За порогом кабака он снова был собранным, спокойным, решительным. Если за ним следят – рано или поздно он это обнаружит. До тех пор – никому не даст повода думать, что письмо в газету и то, что случилось потом, лишили его самообладания.

Барт был прав: он давно толком не появлялся дома, забегал только переодеться или взять что-то из вещей. Случайные женщины, гостевые дома – что угодно, лишь бы не оставаться тут одному надолго, но с этим пора было кончать.

Уже много лет, с тех пор, как покинул Гнездо, Стром жил на улице Ильсона, в доме на углу. Ему здесь нравилось. Двухэтажное здание с двумя отдельными выходами в разные квартиры – в одной жила одинокая пожилая хозяйка из обедневших динн, исправно принимавшая плату и не донимавшая его вопросами или разговорами. В другой жил он сам.

Кухня и маленькая гостиная на первом этаже. Стром не помнил, когда в последний раз использовал что то, что другое. Раньше они с Рагной постоянно просиживали тут вечера, обсуждая планы новых охот или любовные похождения друг друга. Иногда она оставалась на ночь – ей одной он разрешал спать здесь, с ним, и не только из вежливости. Просто с ней всегда было спокойно, и её сонные руки и ноги не мешали ему посреди ночи, и утреннее дыхание не раздражало, как и вечернее долгое ворочание – вечно ей неудобно было лежать то из-за одного препарата, то из-за другого, и в конце концов засыпала она в причудливой изломанной позе – сам он никогда не сумел бы уснуть в такой.

Они разжигали камин, если было холодно, и жарили мясо на огне.

Рагна всегда ела, как животное, и без жалости роняла жирные куски мяса на покрывало, которое он долго выбирал в лавке с десятками почти одинаковых. После Гнезда он любил одно время покупать вещи. Тогда он был юн и искренне верил в то, что стулья из красного дерева или костяная статуэтка на каминной полке могут создать дом.

Прямо из гостиной на второй этаж вела винтовая лесенка – за лесенку он, кажется, и влюбился когда-то в эту квартиру.

«Никому с детьми эту квартиру не сдашь», – сказала тогда хозяйка. «Шею тут сломать – это запросто. Так что, господин, вы уж поосторожнее».

Он заверил её, что никаких детей здесь никогда не появится, и не стал торговаться, хотя цена, которую она назвала, была явно завышена.

В спальне было круглое окно, совсем как в родительском доме, и это решило дело окончательно.

Потом он не раз жалел, что поддался сантиментам с этим чёртовым окном. При взгляде на него ему часто становилось хуже некуда – кроме того, его трудно было подпереть так, чтобы оно не захлопывалось посреди ночи от малейшего ветерка.

В первые месяцы жизни вне Гнезда он заботился об этом месте, но постепенно энтузиазм пошёл на убыль. Можно надраивать полы и покупать шторы, как делают взрослые, – но не это делает дом домом, а других способов он не знал.

Барт бы пришёл в ужас, окажись он здесь сейчас. Нужно будет позвать хозяйку, щедро заплатить ей за уборку или поручить найти кого-то, кто за это возьмётся. Самому ему совершенно не улыбалось этим заниматься.

Он поворошил кочергой в камине, и в воздух поднялось облако чёрной пыли. Смахнул со стола на пол несколько окаменевших фруктовых косточек, наступил на них сапогом. Поднялся на второй этаж, помедлил на пороге спальни. Здесь пахло затхлым бельём и старым потом – отвратительно. От приоткрытой двери ванной тянуло сыростью. Он хотел принять душ, но передумал.

Пришлось протереть стол от пыли, чтобы написать письмо в Гнездо и, не давая себе времени отказаться от решения, сунуть его в почтовый тубус.

Он немного помедлил, раздумывая, не переночевать ли здесь, проветрив хорошенько комнату, – можно было даже начать уборку. Эрик бросил взгляд на постель – последний раз они лежали тут с Рагной, прижимаясь друг к другу, как брат с сестрой, и она, лёжа у него на плече, без умолку рассказывала о своей новой влюблённости.

Нет. Он вернётся сюда после хорошей уборки – когда не останется ни следа от пыли, вони и воспоминаний.

Но сперва – Гнездо, старое доброе Гнездо, которому наплевать, по своей ли воле возвращается птенец, и она – та, которую ему не следовало так надолго оставлять без присмотра.

Эрик переоделся в чистое – остальное бросил на постель – и поспешил к выходу.

Омилия. Печенье

Конец одиннадцатого месяца 723 г. от начала Стужи

– Итак, ты наконец вернулся.

– Сложно отрицать, пресветлая.

– Хватит! – она была раздосадована тем, что даже эта крошечная шутка заставила её губы дрогнуть – и тем, что, оказывается, скучала по нему больше, чем думала. Понимает ли он это? Видит ли её насквозь?

Они сидели в одной из дальних парковых беседок. Про неё Омилия точно знала, что здесь их никто не услышит – во всяком случае, если ничего снова не изменилось. Мать и отец любили время от времени, независимо от того, что за настроения витали между ними, перетасовать шпионов и ловушки, прослушки и подгляды. Пожалуй, в перемирия они делали это даже чаще. Оба пытались воспользоваться мнимым довольством другого, и оба готовили оружие загодя, зная, что очередная битва не за горами.

– Как велит моя пресветлая.

Мать всегда говорила: если допустила промах, сделай из него ещё одно оружие. Поэтому Омилия опустила глаза, поболтала ногами, не достающими до пола, покрутила в руках бокал, поставила на место. Вот так, пусть думает, что она – взволнованная девчонка, которая не могла дождаться его возвращения. Так даже лучше.

– Расскажи, как прошла твоя поездка. Ты привёз нам новых рекрутов? Как там, на окраинах? Очень холодно? Очень ужасно?

– Вам бы там не понравилось, пресветлая, – сдержанно отозвался он. Что-то сегодня с ним было не так: смотрел он как будто немного сквозь неё, и голос звучал рассеянно. Обычно, приходя к ней, он больше внимания уделял своим волосам, а сейчас они лежали как-то небрежно, растрёпанно. Ухо, часть которого когда-то срезали острые, как пилы, зубы ревки, было открыто – а обычно он опускал на него пряди волос.

Впрочем, это было единственной уступкой, сделанной специально для неё. Омилия знала, что для светских приёмов и выходов многие препараторы часто использовали элемеровую костную муку – под ней шрамы и следы от вживления препаратов становились почти не заметны. От муки кожа становилось матовой и слишком гладкой – мать и отец пользовались такой же – поэтому Омилия легко замечала её на чужих лицах.

Эрик Стром никогда не прятал своих шрамов, и ей это нравилось. Обычно он и об ухе не заботился, даже для балов и приёмов, если её там не было. Пару раз она специально не появлялась, распустив об этом слухи заранее. Проверенные люди донесли, что Эрик Стром приходил туда с волосами, зачёсанными назад, какое-то время проводил в тёмном углу со скучающим видом и очень скоро уходил – так скоро, как позволяли приличия.

Мелочь – но жизнь во дворце приучает придавать значение мелочам.

Ему плевать было, как он выглядит, когда её не было рядом, ещё больше, чем обычно, – вот что это значило. Впрочем, может, не так уж ему было и плевать – просто он всегда был умнее других.

Некоторые препараторы из тех, что появлялись на балах, маскировали не только шрамы – даже увечья. Омилия знала, почему, например, госпожа Анна, одна из Десяти, никогда не появляется на людях без длинных, до локтя, перчаток.

Надеялась, как и многие из них, поймать кого-то из знати на крючок? Смешно. Омилия не раз слышала, как молодые люди обсуждали девушек-препараторов, а девушки – мужчин, обычно охотников или ястребов. Опасность их жизни возбуждала многих – а шрамы только напоминали об этой опасности. Но для большинства они были экзотичной игрушкой, не более того. Эрик Стром понимал это – и это делало его гораздо более привлекательным, чем многих других.

Небрежность – или продуманность?

Человек, изо дня в день входящий в Стужу, ставший одним из Десяти в его годы, не может быть небрежным.

– Сколько тебе лет, Стром?

Его губы дрогнули.

– Двадцать девять, пресветлая.

– Вот как, – протянула она. – Но ты служишь уже третий срок.

– Я начал раньше, чем положено.

– И сильно раньше, если знание счёта мне не изменяет. Как так получилось? – Это было обычной манерой Омилии вести беседу. Внезапно ошарашивать собеседника ворохом прямых и точных вопросов, задавая их ни с того ни с сего. Удобно быть наследницей Химмельнов – как правило, все начинали волноваться, теряться, и в итоге выкладывали всё, что она хотела узнать.

Кроме Эрика Строма.

– Однажды я с удовольствием расскажу вам об этом, моя пресветлая. Но мы говорили о рекрутах. В этом году я посетил Вестбод, Рурмор и Ильмор.

– Впервые слышу. Я думала, что все города моей страны знаю, как свои пять пальцев.

– Это очень маленькие населённые пункты, госпожа. Меня отправили туда в том числе потому, что годы прошли с тех пор, как кто-то из Десяти был хоть в одном из них в последний раз…

– Да уж, людям нужно время от времени давать повод посудачить о великом событии.

– В том числе.

– И что же там, в этих прекрасных местах?

– Вестбаду и Рурмору нечем оказалось вас порадовать. Зато Ильмор подарил столице трёх рекрутов.

– Маленькое поселение – сразу трёх?

– Вы правы, это редкое явление.

– Они сильные?

– Пока трудно сказать. – Он потёр уголок золотистого глаза, сощурился. – Они должны пройти обучение. По его итогам можно будет сказать точнее. Один из них не представляет особого интереса – он прошёл только первую Арку. Двое других обладают большим потенциалом.

– Они мужчины?

– Нет. Девушки. Одна из них прошла три Арки, а другая – все четыре.

– Это значит, что они станут ястребом и охотницей?

– Необязательно. Это зависит от нескольких факторов. Обучения, особенностей их характера… Одна из них по складу характера и ума могла бы быть ястребом – судя по моему впечатлению и рассказам её учителей. Но уровень усвоения ей это вряд ли позволит. Другая…

– Ладно. Мне надоело говорить о других девушках. – Он и глазом не моргнул, и Омилия почувствовала, как нарастает в ней смутное раздражение. Он всё время заставлял её чувствовать что-то непредвиденное, даже когда она готовилась к встрече, а сам оставался спокойным и холодным, как лёд. Это бесило.

– Как угодно пресветлой госпоже. Я могу идти?

– Ты обиделся, Стром?

Уголки его губ снова дрогнули:

– Нет.

– А я думаю, обиделся.

– Как вам будет угодно.

Некоторое время они сидели молча. Эрик Стром всё ещё смотрел куда-то сквозь неё, сосредоточенно, как будто решая в уме сложную задачу.

«Пожалуйста, перестань быть таким холодным. Скажи мне хоть что-то не по протоколу, вскрикни хотя бы от одного из моих уколов, смейся надо мной – не только глазами, вслух. Дай мне повод. Дай мне повод понять, что я чувствую, – и зачем мы можем пригодиться друг другу».

Разумеется, вслух она не сказала ничего подобного. Вместо того она придвинулась чуть ближе и кивнула своей служанке, Веделе, которая всё это время стояла неподвижно и бесстрастно, готовая налить вина или отхлестать себя по щекам, если потребуется, – в её преданности Омилия не сомневалась. Ведела была единственной из её служанок, которую не контролировали ни мать, ни отец, – по крайней мере, пока что.

– Иди принеси нам апельсинового печенья к вину.

Ведела помедлила всего на миг – оставлять Омилию один на один с мужчиной, да ещё и настолько ниже её по положению, не разрешалось. Но выучка оказалась сильнее – Ведела послушно удалилась.

– Стром… Если я задам тебе вопрос, ты ведь ответишь, верно?

– Разумеется. Вы же Химмельн, пресветлая госпожа. А препараторы, как известно, принадлежат Химмельнам.

Вовсе она не чувствовала, что он ей принадлежит, – никогда, и это бесило и будоражило.

– Очень хорошо. Тогда ответь… Что такое Сердце Стужи?

Есть. Всего на секунду – в его глазах, чёрном и золотом, промелькнула неясная тень. Тревога? Настороженность? Удивление?

– Это простой вопрос, пресветлая, – он принужденно усмехнулся. – Видите ли, в центре вашего дворцового парка…

– Довольно. Я спрашиваю не об этом, Стром. Что такое Сердце Стужи… На самом деле?

Он помедлил, но всё же заговорил.

– Это старая легенда, принцесса. Откуда вы её услышали?

– Неважно. Что за легенда? Расскажи мне.

Его лицо снова стало сдержанным – и немного насмешливым, как обычно.

– Если верить этой легенде, в Стуже есть некое тайное место, подсказка, оставленная для нас богами.

– Миром и Душой?

– Более древними богами. Теми, что правили континентом до того, как на него опустилась Стужа. Чьи имена оказались забыты после того, как люди цивилизации, уповавшей на них, погибли в пришедшем холоде.

– И что за подсказка спрятана в этом очень тайном месте? Туда ведь, наверное, непросто попасть?

– Непросто. По легенде вход туда охраняют «дьяволы». Что до того, что там спрятано… Думаю, вы и сами понимаете, чего больше всего жаждали люди, чей мир умирал у них на глазах. – Стром отпил из её бокала, но она не стала указывать ему на это. – Надежды на то, что Стужу можно остановить.

– Остановить?

– И повернуть процесс вспять. Ведь наш континент не всегда был скован льдом.

– Да, я знаю. Ученые считают, что это климатическое явление, Барнтстон – что магия, служители Мира и Души – что это кара, упавшая на наших предков, другие философы… А что говорит легенда?

– Легенда говорит, что боги что-то не поделили между собой, – как это всегда бывает в старых легендах. Многие хотели получить зелёную цветущую землю себе – и война за неё привела к тому, что она стала непригодна ни для кого из них.

– Как… По-человечески.

– Так и есть. Боги из древних легенд – о которых не принято говорить в школах с тех пор, как учение Мира и Души стало обязательным и повсеместным – вообще гораздо больше похожи на людей, чем на богов.

– Откуда ты всё это знаешь, Стром?

– Люблю чтение.

– Ты веришь в это?

– В то, что люблю чтение?

На этот раз она не удержалась – хихикнула.

– В то, что у Стужи есть сердце, и что в нём…

– Я был в Стуже очень много раз, моя госпожа. На обоих её уровнях. И не я один. Сотни ястребов и охотников исследуют её годами. Веками… Её рельеф часто меняется – но, если бы подобное место существовало, кто-то бы обнаружил его давным-давно.

– Стром… – Она помедлила. – Бывает такое, что кто-то исчезает в одном месте, а появляется в другом? Исчезает бесследно? Может быть, препараторы… Ты о таком не слышал?

– Нет, не слышал. Что с вами сегодня, Омилия?

Грубейшее нарушение этикета – как будто случайное. Но он ничего не делал и не говорил случайно – её сердце предательски дрогнуло.

– Ничего.

– Вам показалось, что вы видели что-то подобное?

– Мне никогда ничего не кажется, – огрызнулась Омилия. – Я всегда знаю, что видела, а что – нет.

– Простите. Я не хотел вас обидеть.

– Я не обиделась! – Само предположение, что он мог обидеть её, было оскорбительно. Проклятый Стром платил ей её же монетой, а Омилия ничего не могла поделать с тем, что сидеть здесь, в удалённой беседке, в его компании, ей хочется гораздо больше, чем быть где-то ещё – и с кем-то ещё.

Всё она портила – говорила с ним, как взбалмошная девчонка, сбивалась и путалась, пытаясь продумывать каждый шаг, как обычно, – и постоянно наталкиваясь на его ледяную, непробиваемую защиту.

– Эрик… – Ведела могла появиться в любой момент, и Омилия вдруг плюнула на осторожность. – Ты сказал, что ответишь на любой мой вопрос, потому что я – Химмельн. Значит… Ты и сделаешь для меня кое-что, если я попрошу, да?

Он молчал.

– Если я… – она замерла и почувствовала, как по коже пробегают мурашки, как перед погружением в холодную воду после бани в купальне. – Если я прикажу тебе поцеловать меня – ты и это сделаешь?

Он не выглядел удивлённым – повернулся к ней, наклонился чуть ближе, и она вдруг очень остро почувствовала, что он, даже сидя, гораздо выше неё. Его лицо оказалось очень близко – она могла бы коснуться его кожи, если бы захотела, провести пальцами по каждому из шрамов – светлых, поверхностных, и тёмных, глубоких. Темнота, расползающаяся от золота глаза орма, – шероховатая или мягкая? Тёплая, как змеиная кожа, или холодная, как снег?

Она могла бы поцеловать его первой – Омилия много раз целовалась и хорошо знала, как это делается. Поцелуи были хорошим способом вывести кого-то из равновесия – или больше узнать о том, кого целуешь.

Но он должен был сделать первый шаг – подчиниться, признать, что он – только один из многих, жаждущих заполучить её расположение, подобраться через неё ближе к власти и богатству.

Она почувствовала его дыхание – от него пахло вином, которое они пили вместе, и травяным чаем – и прикрыла глаза…

А потом тепло его дыхания исчезло, и она увидела, что он снова сел прямо.

– Благодарю за честь, пресветлая. Вы лучше меня знаете, что этого делать не нужно.

И больше он не сказал ничего – или не успел сказать, потому что сразу вслед за этим зелень на одной из дорожек дрогнула, и Омилия увидела Веделу, нёсшую перед собой серебряный поднос с апельсиновым печеньем, парой чашек и дымящимся кофейником.

– Я позволила себе принести вам кофе, моя госпожа.

– Как удивительно приятно, – выдавила Омилия, – когда слуги лучше тебя знают, что тебе нужно. Ты зря принесла две чашки, Ведела. Господин Стром уже уходит.

Эрик кивнул, поднялся, прихватив чёрные перчатки – втайне она рассчитывала, что он их забудет – коротко поклонился и пошёл прочь. И ни разу не оглянулся.

– Чтоб его… – пробормотала Омилия, добавив ещё несколько слов, определённо не предназначенных для дворцовых стен и ушей.

– Налить вам кофе, моя госпожа?

Омилия с великим трудом сдержала рвущийся с языка грубый ответ. Она точно знала, что Веделу минимум дважды пытались подкупить, чтобы она передавала матери или отцу, чем заполнены дни наследницы. Веделе удалось ускользнуть от них, не настроив их против себя, и остаться преданной своей госпоже. А значит, она была умна – и её стоило сохранить при себе, даже если ради этого придётся порой проявить сдержанность.

Ведела понимала намёки и была деликатна – за пресловутым апельсиновым печеньем, например, она явно ходила куда дольше, чем было необходимо.

– Да, налей. Благодарю.

Ведела была старше неё самой; ей было около двадцати лет. Всё в ней было маленьким и неприметным. Маленький острый нос, маленькие светлые глаза, маленькие аккуратные уши. Хорошая внешность для компаньонки – внешность, с которой можно где угодно остаться незаметной. Пару раз это уже оказывалось полезным – и может оказаться снова.

– Ведела… Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня. Кое-что выяснила. И никому не сказала об этом.

Служанка наклонила голову.

– Конечно, госпожа.

– Я хочу, чтобы в свои свободные дни ты узнала всё, что можно, не привлекая внимание, об Эрике Строме. Как он проводит свободное время… И с кем. Если получится, я хочу узнать все слухи, которые ходят о нём. Довольны ли им Десять. Не было ли… Странностей в его охоте в последнее время. И ещё… – Омилия подумала, прежде чем продолжить. – Какое-то время назад погибла его напарница. Я хочу узнать больше о том, как это случилось. Препараторы – плохие сплетники, когда дело касается смерти. На приёмах об этом не говорят.

– Я слушаю, моя госпожа.

– Он скоро должен будет взять нового охотника. – Омилия нахмурилась, постучала пальцем по нижней губе, как часто делала в минуты особенной сосредоточенности.

– Моя госпожа?

– Нет, ничего. Узнай всё, что можешь, – повторила Омилия. – И не привлекай внимания. Задействуй кого-то ещё, если нужно – но позаботься о том, чтобы они не узнали, для кого это. Если сделаешь всё, как в прошлые разы, награда будет ещё более щедрой, чем обычно.

Ведела кивнула:

– Да, пресветлая. – Она оставалась совершенно спокойной, и это тоже нравилось Омилии. Конечно, вряд ли Ведела готова на любые услуги по доброте душевной или из глубокой личной симпатии – но Омилии нравилось, что она, по крайней мере, не выражает корыстолюбия в открытую.

– Надеюсь, однажды хороший муж не заберёт тебя у меня, – Омилия улыбнулась – достаточно дружелюбно, но не и не так широко, чтобы служанка подумала, что они говорят на равных. – Ты знаешь, я ценю тех, кто мне верен.

Ведела поклонилась:

– Спасибо, госпожа. Я рада вам помочь. – На этот раз она улыбнулась, и на миг Омилия подумала: а может, и вправду, дело для неё не только в деньгах. Но если не в деньгах – то в чём?

Ведела выглядела так, как будто очень хочет сказать что-то, но колеблется, и Омилия ободряюще кивнула ей:

– Ты что-то хочешь сказать? Говори.

– Я только хотела сказать про Эрика Строма, пресветлая, – выпалила Ведела, и судя по отчаянному выражению её глаз, решиться сказать то, что она собиралась сказать, было для неё нелегко. – Я не думаю, что…

– Оставь нас.

Непростительная беспечность. Омилии так интересно было услышать, что скажет служанка, и она была так взбудоражена и расстроена уходом Строма, что не заметила вовремя: они не одни.

У входа в беседку стояла никто иная, как её мать.

Корадела II Химмельн, пресветлая владетельница Кьертании, владычица тепла и госпожа огня, хранительница Души континента. Последний титул был пожалован ей первослужителем главных храмов Мира и Души.

Тогда в храме Души – потому что, как ни крути, провести церемонию в двух местах одновременно было невозможно, и в храме Мира посвящали отца Омилии – было не протолкнуться, столько жителей города пришли взглянуть на её мать, благославляемую первослужителем. Очередное трогательное воссоединение Химмельнов с религией – бабушка Омилии, которую она ни разу в жизни не видела, не переступила бы даже храмовый порог.

Мать и вправду выглядела святой – так что перешёптывания людей, повторяющих «светлая», «она свет», «святая», казались не такими уж глупыми.

Копна золотых волос, пышных, перевитых лентами, спадала почти до пят, – для такого случая мать распустила их. Она вступила под своды храма босиком, в простом белом наряде, отказавшись от синих цветов дома Химмельнов, и мехов на ней в этот раз не было, и украшений почти никаких – кроме фамильного ожерелья из кости элемеров, серебра и сапфиров. По сравнению с обычной пышностью это выглядело почти скромно, и люди из небогатых районов города, обступившие храм плотной толпой, кричали от восторга, завидев владетельницу, идущую к дверям священного места пешком, отрешённо глядя в небо и слабо улыбаясь в ответ на приветствия.

Когда, повернувшись к людям, Корадела бросила в толпу зелёную ветвь и белое перо – символы Мира и Души – кто-то забился в экстазе, а двое в толпе сцепились за перо, и растащили их с трудом.

К перу заблаговременно прикрепили бусину-утяжелитель – иначе бросить его так эффектно не получилось бы.

Лицо матери было припудрено костной мукой, поставляемой ко двору препараторами, и сияло такой красотой и юностью, что мало кто мог бы поверить, что перед ним – взрослая женщина и мать, а не девушка.

Отец был не таким мастером эффектных появлений, и толпа у главного храма Мира собралась поскромнее, а восторги звучали посдержанней.

– Матушка.

– Омилия. Я сказал: все прочь.

Её собственная служанка и Ведела, обе, опустив глаза, шмыгнули в сторону живой изгороди – туда, где под сенью листьев был спрятан вход в эту часть парка, о котором не знали чужие.

– Позволишь мне присесть? – спросила мать вкрадчиво, и Омилия потеснилась, давая ей место на подушках, где ещё недавно сидел Стром.

– Зачем ты спрашиваешь, мама? Всё здесь принадлежит тебе.

– Пока нет, – заметила владетельница, вытягивая ноги под пышными синими юбками и берясь за ручку чайника. – Но ничего, моя милая дочь. У нас с тобой всё впереди.

Как всегда, по старой традиции, мать присваивала её каждым словом.

«Мы с тобой, дорогая дочь. Двое. Против твоего дурня-отца – и всего мира в придачу, если потребуется».

– Бери печенье, мама. Оно с апельсинами. Моё любимое.

– Вот как? Заманчиво, – но она и не взглянула на печенье. На памяти Омилии мать никогда не ела ни хлеба, ни сладкого. Берегла фигуру и красоту кожи – и Омилия не удивилась бы, если бы узнала, что таким образом мать и волю тренирует заодно.

Вместо этого мать принялась цедить обжигающе горячий травяной чай крохотными глотками. На подносе стоял кувшин с водой, но владетельница никогда не разбавляла чай. Может, это поглощение горячего было ещё одним способом проявить волю – почему бы и нет.

– Что привело тебя ко мне в такой час? – спросила Омилия.

«И когда ты собираешься меня покинуть».

– О, дорогая дочь, – владетельница по-кошачьи потянулась, отставив чашку, – разве я не могу прийти к тебе просто так, чтобы насладиться теплом, которое может подарить только твоя любовь?

«Напрасно стараешься».

– …Сама знаешь, как нелегко мне приходится в последнее время. Каменные как никогда активны…

«Каменными» называли негласно сформировавшуюся вокруг отца партию. Омилия не знала, почему, – из-за твёрдости взглядов, которые они всё время подчеркивали, требуя всё большего ужесточения условий работы как для препараторов, так и для рядовых жителей Кьертании, или того, что одному из самых заметных её членов, динну Усели, принадлежали крупнейшие фабрики по обработке камня в стране, – собственно, почти всю промышленность, связанную со строительством, он прибрал к рукам. Отец ревностно следил за тем, чтобы все решения, принимаемые Усели, принимались только с его одобрения. Без препараторов Химмельнов большая часть материалов производства фабрик Усели была бесполезна. Динн принимал постоянные попытки раздобыть собственных препараторов, обойти, опередить систему Шествий. Как-то раз отцу едва удалось замять скандал – десятки подростков погибли из-за того, что Усели, пообещав им немыслимую награду, взялся проводить тесты самостоятельно. И всё же именно отец помог замять скандал – потому что интриги Усели были для него привычными, уютными, почти семейными. Они хорошо знали друг друга – и несильные покусывания были частью того, что вполне можно было назвать дружбой, когда речь идёт о дворце.

– Я провожу целые дни в молитвах, надеясь, что Душа наставит их на верный путь, – сказала мать, брезгливо отставляя чашку. Видимо, чай оказался недостаточно горячим для неё.

Каменные с самого начала делали всё, чтобы не допустить обращения Химмельнов к храмовым служителям, возобновления связи между Миром, Душой и владетелями. Отец тоже был не в восторге от этой идеи – но в этот раз мать и её сторонники одержали блестящую победу.

Долгие подковёрные игры стоили того. Сейчас в народе мать обожали – особенно после её объединения со служителями. В сотнях храмов Души и Мира изо дня в день говорили о жертве, любви, служении. Омилия считала, что то, что там предлагают, не слишком отличается от того, чего хотели для людей (или, точнее, от людей) континента каменные, но, что ни говори, обёртка у них была куда приятнее.

А обёртка имеет в политике решающее значение – куда более решающее, чем содержание, это Омилия усвоила давно.

Конечно, ситуация могла измениться в любой момент. Отец тоже никогда не прекращал действовать. Но пока что Корадела выигрывала в поединке за людскую любовь – поединке, не прекращавшемся уже много лет.

Впрочем, во многом другом отец опережал её, и с этим нельзя было не считаться.

– Я тоже постоянно молюсь, матушка. За тебя – и за то, чтобы Душа уберегла тебя, а Мир придал тебе сил.

«Теперь ты уйдешь? Вряд ли».

– Спасибо, дорогая. – Владетельница потрепала её по щеке, затем осмотрела кончики пальцев. – Ты не используешь муку. Почему?

«Началось».

– Сейчас ведь утро, матушка. И мы не ждём приёмов…

– Тем не менее, одного гостя ты уже приняла. Разве нет?

Конечно, она была в курсе. Странно было бы, если нет, и всё-таки Омилия с трудом удержалась от вздоха досады. Совершенно не имело значения, что последней репликой она так подставилась. Мать в любом случае заговорила бы об этом.

– Да, приняла.

– Но ушёл он как-то рано. Интересно, почему.

Омилия пожала плечами.

– Наверное, ему тоже не понравилось моё печенье. Что-то оно никому не нравится.

– Ну, не расстраивайся, дорогая. Отдай его своей служанке – она у тебя такая смышлёная. Нужно её отблагодарить.

Намёк? Угроза? Случайность?

– Спасибо за совет.

– Всегда рада помочь своей дочери. Ведь ты знаешь, Омилия, что для меня нет ничего и никого дороже в этом мире, чем ты. Ты – моё будущее, более того… Будущее всей Кьертании.

«И все мы понимаем, к каким выводам это ведёт».

– Кстати, как тебе молодой Раллеми?

«Резкая смена темы – не к добру». Эту манеру Омилия переняла у матери, и поэтому прекрасно знала, что она путает, сбивает с толку, чтобы потом резко и внезапно начать обстрел вопросами, действительно имеющими значение.

– Мальчик как мальчик. Я показала ему Сердце Стужи в парке.

– Очень любезно с твоей стороны. Его отец сказал, что юный Дерек сражён тобой.

«Ещё бы».

– …Не может ни есть, ни спать. Живёт ожиданием новой встречи. Я пригласила их на предстоящий бал – и дала согласие на первый танец с тобой от твоего имени.

– Благодарю за заботу.

Значит, мать всё же продолжала копать в сторону внутреннего брака. Упорства ей не занимать. Союз с одной из богатейших семей Кьертании упрочил бы финансовое положение Химмельнов – и позволил погасить внешние долги, о которых вне дворцовых стен не было широко известно. Отец-то прекрасно представлял себе размеры долгов, само собой, но его они волновали мало. И союз с кем-то из стран внешнего мира – например, с Вуан-Фо или Рамашем и их техническими чудесами, не зависящими ни от препараторов, ни от дравта, – прельщал его куда больше.

Омилия представила себя рядом с принцем жаркого и шумного Рамаша, в хрустящих золотых тканях, с прикрытым газовым платком лицом, с короной размером с дом на голове, сидящей долго, молча и неподвижно во время всех утомительных приёмов и вечеров, собраний и заседаний… Её передёрнуло.

По сравнению с этим брак с дурнем-купцом, может, был не худшей перспективой. По крайней мере, она останется дома.

Вот только Омилии никогда не нравилось выбирать из двух зол.

– Кстати, про бал… Я слышала от надёжных источников – ты их не знаешь, моя милая…

«Как всегда. Это Магнус, что ли, её постоянный «надёжный источник»?»

– Что Биркер планирует там появиться.

«В этот раз – не Магнус. Биркер его ненавидит».

– Ты ничего не знаешь об этом?

– Честно говоря, нет.

Мать озабоченно покачала головой.

– Так я и думала. Что за безумная идея, не правда ли? На Биркера это не похоже. В его состоянии присоединяться к шумным сборищам… Возможно, мне стоит с ним побеседовать?

«Попробуй – я бы на это посмотрела».

– Ты так заботлива, матушка.

Кажется, она переборщила – глаза матери недобро блеснули.

– Я очень люблю тебя, Омилия, и многое готова тебе простить, но не дерзи.

– Прости, мама. Я ничего такого не имела в виду… Правда. Просто Бирк… Биркер, я думаю, не станет тебя слушать. Он никого не слушает, ты же знаешь.

Корадела смягчилась:

– Безусловно. Он порочен и взбалмошен, и, как бы ужасно это ни звучало, порой я думаю, что, быть может, Мир и Душа хотели, чтобы случившееся с ним удержало его от необдуманных поступков…

Омилия промолчала – и сразу же возненавидела себя за это молчание. Но вступаться за Бирка в разговоре с матерью было бесполезно – и опасно.

– Я пришла, чтобы поговорить об Эрике Строме.

Это не было неожиданностью – Омилия ни на минуту не расслаблялась в присутствии матери, и к этому разговору была готова.

– А что с ним? – спросила она как можно более небрежно.

– Ты знаешь что. – Мать откинулась на подушки, мнимо расслабленная, опасная. Её взгляд не отпускал ни на секунду – пришпиливал, как булавка насекомое.

Омилия знала, что именно сейчас лицо не должно подвести её. Дёрнувшийся уголок рта, отведённый взгляд, даже лёгкий румянец на щеках – от Кораделы ничто не укроется. Но Омилия родилась во дворце и была дочерью своей матери – поэтому она смотрела на владетельницу спокойно, почти скучающе, и щёки её оставались бледны.

– Честно говоря, не знаю.

– Ты привлекаешь внимание, Омилия. – Теперь она говорила прямо, а значит, первый тест был пройден успешно. – Стром – один из Десяти, поэтому протокол позволяет его визиты к членам дома Химмельнов. Но ты – незамужняя девушка, и ваши разговоры один на один неуместны.

– Я общалась с Дереком Раллеми один на один, и со многими другими гостями…

– С благородными – да. Но к Эрику Строму это не относится. Даже если бы он происходил из знатной семьи – а это, как мы обе знаем, не так – прежде всего, он препаратор. Неподходящая для тебя… Компания.

– Я думала, на препараторах стоит Кьертания. – Омилия дословно повторила то, что не раз слышала в столь любимых матерью храмах, но та и глазом не моргнула.

– Бесспорно, так оно и есть. Именно поэтому мы зовём их на балы, кормим со своего стола, щедро награждаем за подвиги – и хороним с почётом.

– И даём им титулы, разве нет? Если препаратор отслужил четыре срока, он может…

Куда-то не туда её понесло. Она говорила с матерью так, будто и вправду имеет виды на Строма, – годы практики, и всё равно Омилия то и дело запутывается в её крючках.

– Верно. Понимаешь, почему выбрана именно такая цифра? Четыре срока… Уверена, что понимаешь. – Корадела покачала головой. – Любое общество, стремящееся к человеческому благополучию, требует жертв. И препараторы приносят эту жертву за всех нас. Этого мы не забудем. Но это всё не имеет к тебе никакого отношения. О чём вы говорили с этим Стромом?

Значит, по крайней мере здесь у матери не выходило её подслушать.

– Ни о чём особенном. О новых рекрутах. О его поездке. О…

– О новых рекрутах и Шествиях ты можешь узнать из отчётов, дорогая дочь. Зачем для этого приглашать одного из препараторов к себе?

– Мне нравится разговаривать с ним, мама. Это преступление?

Она начала сбиваться с верного тона, выходить из себя – мать заметила это мгновенно и тут же бросилась в проделанную брешь.

– Разумеется, нет. Не преступление, Омилия. Более того, когда ты выйдешь замуж, ты можешь разговаривать с ним сколько пожелаешь. Я бы выбрала кого-нибудь более юного – и с меньшим числом шрамов. Но у каждого свои вкусы. В остальном – это хороший выбор. Препараторы часто бесплодны. Но до тех пор – ты не должна давать ни малейшего повода для сплетен и подозрений. Для планов твоего отца это, может, и не имеет значения, – вряд ли в Вуан-Фо кто-то знает о тебе больше имени – но для наших с тобой планов…

– Я не думаю, что кого-то из твоих претендентов отпугнёт от меня даже армия любовников.

– Не будь вульгарной. – Мать, как ни странно, не разозлилась. Может, сочла, что пришла пора для них разговаривать друг с другом, как двум женщинам? – Да, любой из них бросится на яблоко с моей руки, с какой бы гнильцой оно не оказалось.

– Это я вульгарна?

– …Но это не шутки, Омилия. Стром молод, но не глуп. В Десять его привели образцовые показатели, и никто не понимает, как такие вообще возможны. Сейчас идёт его третий срок, хотя по возрасту он должен быть на втором. Для него сделали исключение – а люди, для которых делают исключения, опасны. Среди препараторов он имеет большое влияние, и если однажды – в очередной раз – они зайдут слишком далеко в своих фантазиях о том, что заслуживают большего, его легко могут поднять на знамя. Тогда твоё расположение может сыграть ему на руку. Но ты, разумеется, подумала об этом, когда в очередной раз звала его на чай.

– Ты боишься препараторов?

Наследница тоже знала кое-что о провокациях. Её мать с силой сжала чашку, и Омилия испугалась за тонкий фарфор.

– Конечно, не боюсь, – сказала мать, внешне спокойная, – но Омилия заметила, что уголок её алых и влажных губ слегка подрагивает. – Но меньше всего Кьертании сейчас нужно ещё одно течение, раскачивающее лодку. Сейчас, спасибо твоему отцу, её и так бросает из стороны в сторону… Что ты не могла не заметить.

– Стром – не такой, как ты думаешь, мама, – сказала Омилия после непродолжительного молчания. – Он не похож на людей во дворце. Да, вероятно, у него есть свои мотивы, но я уверяю тебя, что…

– Омилия. – Голос матери смягчился, но это не могло обмануть дочь. – Поверь мне, я знаю, что ты чувствуешь. Высокое положение многое даёт нам – но многое забирает взамен. За преимущества, данные нам от рождения, приходится платить высокую цену…

Омилия упорно смотрела на сверкающие перстни на длинных пальцах владетельницы. Кость и серебро, сапфиры и изумруды.

Какую цену заплатила её мать? Отказалась от выпечки?

– …Искушение найти кого-то, кто тянется к тебе просто так, вне твоего положения, велико. Но ты – та, кто ты есть. Ты – Химмельн. Будущая владетельница Кьертании – и поверь, Омилия, я сделаю всё ради того, чтобы именно ты сидела на верхнем троне. Тебя никогда не будут воспринимать вне всего этого – потому что твоё положение – это тоже то, что ты есть. По-другому не будет.

Омилия молчала – потому что, когда на мать находило желание говорить долго и нравоучительно, пытаться вклиниться в ход её рассуждений было бесполезно.

– Впрочем, – Корадела смягчилась, видимо, приняв молчание дочери за печаль, – это бремя по-своему несёт каждый человек, дорогая моя. В работнице с фабрики всегда будут видеть прежде всего работницу. В благородной динне – динну. В препараторе – препаратора. Все мы – сумма навязанных нам по рождению обстоятельств. Огонёк души во всей сумятице разглядеть бывает очень трудно… Даже сам человек не всегда чувствует его присутствие.

– Это из проповеди главного служителя Харстеда, мама?

– Моя импровизация.

Тщеславие – один из немногих крючков, на который Омилия могла поймать свою мать – хотя бы ненадолго, чтобы перевести дух.

– Это очень красиво сказано. Думаю, ты права. Мне стоит быть осторожнее со Стромом. Впредь я буду действовать осмотрительнее.

– Возможно, я выразилась недостаточно чётко. Я не хочу, чтобы ты действовала осмотрительнее, – сказала владетельница, и в её голосе зазвенел лёд. – Я хочу, чтобы ты перестала принимать его – и общалась с людьми, чьё общество прилично твоему положению.

Омилия взяла одно печенье, откусила кусок и не почувствовала вкуса. В глазах побелело от ярости – звенящей, чистой. Такой прежде она не испытывала. Дело было уже не в Строме.

Мать всегда старалась контролировать её, предъявлять на неё права, – но впервые это было настолько открытое заявление власти.

Вот только если и вправду однажды именно Омилии суждено сидеть на верхнем троне, она не может позволять другим диктовать ей, что делать. Больше нет.

– Конечно, мама, – сказала, продолжая жевать. – Я тебя поняла.

– Очень хорошо, – отозвалась Корадела. – Уверена, когда однажды я решу убедиться в твоём благоразумии, ты меня не разочаруешь.

Но по тому, как она удалилась прочь, по подозрительному взгляду, брошенному дочери напоследок, Омилия понимала: мать не поверила ей.

Она поднесла к губам салфетку, выплюнула в неё недожёванное печенье.

– Ещё посмотрим, – прошептала она, бездумно комкая тёплый влажный кулёк. – Посмотрим.

Стром отверг её, играл с ней – и, быть может, она и в самом деле не захочет больше видеть его – никогда. Корадела может праздновать победу – но дело не в Кораделе.

Унельм. Господин Олке

Десятый месяц 723 г. – первый месяц 724 г. от начала Стужи

Проходили дни, недели, месяцы. Лудела больше не открывала ему дверь – и даже толком не здоровалась с ним, когда они сталкивались, только кивала. Ульм сначала немного расстраивался, а потом перестал. Было не до того.

День начинался с часовой зарядки – они бегали, прыгали, поднимали грузы. Вкупе со специальным питанием это должно было подготовить их тела к дальнейшим испытаниям. Пища была простой, но питательной, без сахара и специй, с минимумом соли.

Большинство, правда, не удерживались и время от времени ускользали в город, чтобы быстро, воровато озираясь, съесть что-нибудь повкуснее – и вернуться назад.

После тренировок занимались задачами и черчением, вести которые приходил очень старый учитель с трясущейся головой на тонкой шее. С началом урока он, впрочем, преображался – и злобный взгляд выбрасывал в сторону ошибавшихся быстро и резко, как лассо.

Потом были уроки по анатомии людей и анатомии снитиров, составам вещей, природе явлений и вычислениям формул, фармакологии, первой помощи, механике, химии… На некоторые ходили только те, кто имел шанс стать в будущем кропарём – другие были общими для всех рекрутов.

Практик усвоения Унельм боялся больше всего – но всё оказалось не так уж и страшно, во всяком случае, поначалу.

Под наблюдением кропарей они принимали эликсиры и частицы препаратов. За их показателями следили – измеряли пульс и температуру, меряли давление. Если что-то шло не так – кропари сразу начинали суетиться вокруг с уколами и припарками, и вся эта суета успокаивала.

Многие переносили практики не очень хорошо – кого-то шумно тошнило по вечерам – стены в Коробке были тонкие, всё слышно – кого-то трясло, как от озноба, кто-то валялся вечерами в горячке. Но в целом всё это не слишком отличалось от простуды или отравления – и хотя в том, чтобы простужаться или отравляться почти каждую неделю, приятного, конечно, мало, к этому можно было привыкнуть.

К тому же госпожа Сэл всегда подчёркивала, что со временем неприятные эффекты уменьшатся. Вещества вводились понемногу, постепенно, чтобы приучить организмы рекрутов к их присутствию.

– Тяжело, да, зато потом будет легко, – говорила она, прохаживаясь между рядами зеленеющих и бледнеющих подопечных. – Когда начнётся настоящая работа, ваши тела будут готовы. И тогда вы вспомните этот день с благодарностью.

Кого-то звонко вывернуло в стоявшее рядом ведро.

Ульм, несмотря на свой низкий порог усвоения, переносил первые практики на удивление легко. Да, тошнило и знобило, но уже к обеду всё обычно проходило, и к вечерним лекциям и занятиям он начинал соображать достаточно, чтобы пытаться впечатлить преподавателей.

Господин Олке присутствовал почти на всех их занятиях – сидел где-нибудь в тёмном углу, как сова, выслеживающая добычу. Кто-то, может, привык к нему и перестал обращать внимание на его присутствие, но не Ульм.

Холодный тяжёлый взгляд Олке всё время лежал у него на макушке, как чья-то ладонь. Отвечая на вопросы, решая задания на бумаге – и изо всех сил призывая призрак Гасси себе на помощь – Ульм не переставал гадать. Олке – паритер? Угадал он или нет? Что нужно сделать, чтобы быть им замеченным?

Он старался на всех занятиях, но особенно – на задачах и тех, где им задавали вопросы на проверку кругозора.

Каждый раз, рассказывая об Авденалии или Рамаше, – иногда он прикладывал немалые усилия, чтобы притянуть знания о чужих землях к вопросам, которые задавались, – Унельм косился на Олке: заметил ли? Слушает?

Однажды он решился на отчаянную меру. Учитель по задачам дал им большое задание, которое нужно было сдать в течение недели. Только открыв его, Унельм впал в отчаяние. Бесконечные ряды цифр и допущений, таблицы, в которых он не смог бы разобраться, даже если бы очень хотел…

Он написал письмо Сорте – в Гнездо, отнёс на почту почти бегом, чтобы не передумать. Потом его трясло от стыда и он надеялся, что письмо потеряется где-нибудь в дороге или придёт слишком поздно… Но оно пришло вовремя – исчезло в огромной трубе, отвечающей за центральные районы Химмельборга, и уже через два дня пришёл ответ. Сорта не написала ни строчки, но прислала решение – полное, подробное, с чёткими и сухими объяснениями.

Он поклялся больше не делать так – но от сердца отлегло. В конце концов, от этой работы могла зависеть вся его жизнь. И Сорте это ничего не стоило – раз она нашла время вот так подробно всё для него расписать.

Пришла зима – и она ничуть не походила на те, что знал Ильмор. Родители писали, что зима в Ильморе обещала быть лютой – препаратов к Шествиям привезли меньше, чем в прошлый раз – и имевшихся запасов могло не хватить.

Мать рассказывала, что дом Хальсонов совсем обветшал с отъездом Сорты – как-то резко, как будто до сих пор именно она была той главной подпоркой, на которой он стоял. Спроси кто-то Ульма, он был ответил, что, бесспорно, так оно и было.

Мать и отец подкармливали сестёр Хальсон – не писали об этом напрямую, но и так было ясно. Неясно было, почему им приходится, – Сорта наверняка, как и он, отправляла домой большую часть денег… Впрочем, Ульм догадывался, на что уходили эти деньги.

Мать писала каждый день, отец – через два, и в конце недели Ульм получал пачки писем.

«Холод злой, – писала мать. – Молюсь Снежной деве и всем её слугам, чтобы сохранили Ильмор. Но меня согревает сама мысль о том, что тебе тепло. На твои деньги мы с отцом купили новые шубы и тёплые носки, которые связала госпожа Луми; одни я и тебе присылаю, сынок. Таких ведь и в столице не сыщешь.

В общем, одеваемся мы так тепло, как можем, спасибо, что побеспокоился. По утрам, когда надо вставать и выходить на улицу, я думаю: может, это лучше, что тебе выпало ехать в столицу, Улли».

И он отвечал: да, конечно, лучше носков от Луми не бывает в целом свете, а в Химмельборге тепло, так тепло, как в Ильморе не бывает даже летом.

Последнее было правдой. Горожане утеплились – на улицах появились вышитые приталенные куртки, камзолы с меховой окантовкой, лёгкие пальто, изящные перчатки, разноцветные детские шапочки, длинные шарфы…

Всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что носили сейчас в Ильморе.

Химмельборг встретил его несколько месяцев назад цветением и нежным ароматом – теперь всё отцвело, и корзины с растениями убрали с улиц. Листва на деревьях пожелтела или осыпалась, и сухие листья сгребали к обочинам улиц и сжигали на задних дворах – так, чтобы дым не тревожил обитателей богатых кварталов.

Столики у кабаков убирали с улицы, и в залах жарко запылали камины. Редкий снег не пугал горожан, а радовал.

Где-то в Ильморе люди страдали от холода, который унесёт не одну жизнь – жертвами станут старые, слабые, больные. Здесь, в Химмельборге, зима была поводом уютнее устроиться с горячей чашкой в руках.

В один из последних дней на задачах им, как обычно, раздали листки. Учитель тряс головой как-то неодобрительно, как будто выдавал задание помимо собственной воли, а вот господин Олке, устроившийся в углу, выглядел более заинтересованным, чем обычно. Унельм насторожился.

Ещё не вчитываясь в задание, он уже услышал, как перешёптываются взволнованно соседи – видимо, там было что-то особенно сложное.

Приуныв, он начал читать: «Препаратор, показавший наивысшие результаты в Стуже, получил в награду встречу с владетелем. Владетель сказал ему: ты получишь все богатства столицы, если решишь мою задачу. Перед тобой две двери. За одной – богатство. За другой – смерть. Выбирай, какую открыть. «Как же мне быть?» – спросил препаратор. «Я не хочу действовать наугад». «Если не желаешь», – ответил ему владетель, – «изучи таблички на дверях и хорошо подумай…»

Ульм нахмурился, потряс головой. На миг ему показалось, что он спит и видит сон. Это были не те задачи с цифрами или чертежами, которые давали обычно, – а логические задачки вроде тех, что Сорта с Гасси постоянно решали в детстве, чтобы развлечься.

Тогда он ужасно бесился, когда они тратили целый день на бесконечные, сводящие его с ума обсуждения… Сейчас, возможно, это ему помогло бы – сумей он напрячься и вспомнить ход их мыслей.

Сам он никогда не участвовал в таких обсуждениях – чаще слонялся вокруг, изнывая и надеясь, что им скоро надоест.

И всё же Ульм помнил: в таких загадках нет ничего нерешаемого – но, чтобы найти ответ, думать нужно определённым образом. Гасси умел это лучше всех – но иногда Сорте удавалось опередить его. А один или два раза – даже самому Унельму, просто потому, что они так доставали его своими проклятыми загадками, что он и вправду начинал стараться изо всех сил.

Значит, и в этот раз он может постараться.

«Надпись на первой двери гласила: «В этой комнате находится богатство, а в другой – смерть». Надпись на второй – «В одной из этих комнат находится богатство; кроме того, в одной из них – смерть». Владетель улыбнулся: «Надпись на одной из комнат – правда. На другой – ложь». «Может ли в обеих комнатах таиться смерть?» – спросил его препаратор. «Да, и тогда не повезло тебе. Впрочем, в обеих комнатах может быть и богатство»…

Унельм втянул воздух носом, стараясь справиться с паникой. Эти задачки пугали, всегда пугали его своей запутанностью – но ведь потом, когда Гасси или Сорта объясняли ему решение, оказывалось, что всё совсем не так страшно, как казалось…

Что им известно? Надпись на одной табличке – правда, а на другой – ложь. Но как понять, какая из них правдива?

В подобных задачах – это он помнил – в первую очередь стоило проверить все возможные варианты. Могло ли быть так, что первая утверждение – правда, а второе при этом – ложь? Точно нет. Такое предположение рождало противоречие.

Приободрившись, Ульм записал это на черновике. Немного, но уже что-то. Что, если попробовать наоборот? Всё получалось. Он записал и это. Если второе утверждение было истинным, получалось, что за одной дверью действительно прячется смерть, а за другой – богатство. Но, если это так и лживой была первая табличка, получалось, что она вводила препаратора в заблуждение по поводу того, за какой именно дверью что находилось.

Торжествуя, Ульм записал первый ответ. Препаратор входил во вторую комнату – и там, за ней, в синем небе скользили быстрые и лёгкие паритеры, неведомые страны манили золотым сиянием и ароматами невиданных фруктов и цветов…

«...На этот раз владетель разместил таблички иначе, чтобы проверить, достоин ли следующий препаратор войти в совет Десяти. На первой было написано: «По крайнем мере в одной из этих комнат находится вурр». На второй – «Право войти в Десять – в другой комнате. «Истинны ли эти слова на дверях?» – спросил препаратор. «Может истинны, а может, оба ложны», – улыбнулся владетель».

«Легко улыбаться, когда ты – тот, кто задаёт задачи», – подумал Унельм с досадой. Эта была труднее. Он помнил, как устроены такие задачки, когда они идут серией, одна за другой. Каждая новая – сложнее, нанизывается на предыдущую.

Но были и плюсы – если получалось решить одну, разум как будто, раскачиваясь, уплывал всё дальше и дальше, и думать было уже легко – хотя так далеко в решениях, как заплывали Гасси или Сорта, ему никогда не удавалось заплыть.

Но сейчас думать об этом не стоило.

Сорты и Гасси не было рядом, чтобы ему помочь, а значит, нужно было постараться успеть столько, сколько получится. Чем больше – тем лучше.

Унельм быстро огляделся. Судя по всему, другим приходилось туго. За соседним столом Васс, будущий кропарь, который был хорош в решении обычных задач, озадаченно грыз костяшки пальцев. Лист перед ним был чистым – значит, он пока даже с первой задачей не справился. Это обнадёживало, и Ульм принялся перечитывать условия второй задачи про зловредного владетеля и очередного бедолагу.

Постепенно он увлёкся. Пару раз рассуждения заводили его в какие-то дебри, и он начинал паниковать, но в этот момент из ниоткуда появлялся вдруг Гасси – не повзрослевший, со своей робкой улыбкой и взъерошенными волосами – клал призрачную руку ему на плечо и говорил: «Да успокойся ты, Улли. Просто вернись на шаг назад и попробуй думать по-другому, заново».

В детстве он огрызался в ответ, стряхивал с плеча дружескую руку, но не теперь.

Теперь он мог прислушиваться – вот только на самом деле Гасси не было рядом, чтобы оценить это и сказать: «Видишь? Теперь всё складывается! Запиши это и двигайся дальше». Поэтому Унельм делал это вместо него.

Он ощутил азарт. Про пару задач он не был до конца уверен, но зато, судя по всему, успевал решить их все. В какой-то момент он поймал на себе заинтересованный взгляд господина Олке, и один из ответов едва не ускользнул от него – он слишком отвлёкся на паритеров, надежду, собственное выражение лица – вряд ли высунутый язык делал его лицо умнее.

«Не отвлекайся», – строго сказал Гасси. «Неважно, что они все думают о тебе. Единственное, что имеет значение, – решение задачи».

Однажды Гасси и вправду сказал что-то подобное, когда придурки из школы, воспользовавшись тем, что ни Ульма, ни Сорты не было рядом, вываляли его в грязи.

Гасси тогда уже начал увлекаться своими идеями про препараты, землю континента, дравт, тела и прочее – и везде как будто спал на ходу со взглядом, обращённым глубоко внутрь. Даже самого Унельма это немного раздражало, хотя он любил Гасси.

Других приводило в неистовство… Как будто, не желая уделять много внимания тому, что волновало всех в Ильморе, – работе, урожаю, оценкам в школе – Гасси наносил им личное оскорбление.

– Время вышло.

Все отложили листы мгновенно, даже те, кто явно не успел дописать; к условиям в Коробке относились строго.

Тем же вечером Ульм собирался дойти до кабака – может, познакомиться с кем-нибудь. Пока он не был настоящим препаратором. У него ещё находилось немного времени, свободного от службы – и не появилось чешуи, пятен на коже, наростов или чего похлеще. Пока он был молодым и красивым. Лудела больше не пускала его к себе не потому, что он ей разонравился. В Ильморе он втайне боялся, что пользуется успехом у девчонок по большей части потому, что выбирать им особенно не из кого. Но здесь, в Химмельборге, он продолжал выделяться – и девичьи глаза следили за ним с прежней заинтересованностью.

Тем вечером ему особенно хотелось быть любимым – хотя бы ненадолго. У девушки, которую он представлял себе, было красивое, белоснежное тело Хельны – и блудливые, весёлые Луделины глаза.

Уже выходя из комнаты, он вдруг подумал о Сорте и Миссе. Интересно было, как складывается сейчас их обучение – ходят ли они вечером по кабакам, есть ли шанс встретить их там случайно? После отчаянного письма с просьбой о помощи, которое он отправил Сорте, вышло бы неловко. С другой стороны, неловкость быстро проходит, а увидеть её после такого долгого перерыва было бы хорошо. Они бы поговорили о доме, рассказали друг другу про обучение – ради такого она наверняка забудет о своём решении не общаться с ним после смерти Гасси.

Правда, тогда о поиске девушки придётся забыть. На Сорту не повесишь табличку «просто друг детства, с которым я пытаюсь начать говорить после многих лет перерыва после совместного убийства».

Ульм думал, что давно уже отучился думать об этом так. Но вот – снова.

– Эй. Гарт? Ты что, оглох?

Он моргнул и пришёл в себя.

Господин Олке – как обычно, одетый в потёртый коричневый камзол, из-под которого выбивалась не самая свежая рубашка. Впервые Унельм видел его так близко. Так он выглядел даже более болезненно. Под глазами пролегли глубокие тёмные тени, и левое веко мелко подёргивалось, как насекомое, запутавшееся в траве. Кожа у него была какого-то землистого цвета, и очень сухая, пронизанная трещинами и рытвинами глубоких морщин.

Зато глаза не были уставшими – живые, яркие, цепкие глаза.

– Простите.

– Ты уходить собирался? Куда?

Унельм неопределённо повел плечами.

– Так… Прогуляться.

– Ясно. Отменяется. Следуй за мной.

Сердце Унельма упало. Он покорно пошёл за господином Олке в сторону общей комнаты. Время учёбы на сегодня закончилось, а с расписанием в Коробке было строго. Если Олке отрывает его от отдыха, случилось что-то серьёзное.

Он лихорадочно перебирал события последних дней… Вспомнил о письме Сорте и похолодел. Что если каким-то образом Олке узнал, что он сжульничал?

Ясный след парителя мелькнул в темноте – и пропал навеки.

– Сюда.

Он покорно зашёл в общую комнату вслед за Олке, по его знаку сел в кресло поближе к камину.

Сейчас никого здесь не было. Погода была хорошая – возможно, один из последних настолько тёплых вечеров – все высыпали в сад или разбрелись по городу. Они знали, что распределение наставников не за горами, а значит…

Распределение наставников. Он не успел даже подумать об этом – отдаться безумной, безумной надежде, когда Олке заговорил.

– Я хочу тебе кое-что показать. – Не дожидаясь реакции, достал из карману стопку бумаг и разложил перед Ульмом на столике для тавлов, небрежно отодвинув в сторону фигуры. – Посмотри.

Унельм покорно склонился над столом… И отшатнулся.

На бумаге были очень точно изображены люди – израненные, изломанные, мёртвые юноши.

– Что это?

– Не пугайся. Я хочу, чтобы ты внимательно посмотрел на эти изображения и сказал, что думаешь.

Ульм нервно сглотнул, чувствуя, как обед подступает к горлу – очень уж реалистичными были эти изображения.

– Это фототипы?

– Верно.

Он только пару раз видел такие – фототипия была дорогим удовольствием для жителей Ильмора.

Теперь он по-новому взглянул на эти изображения. Все эти люди погибли на самом деле – и кто-то снял их покалеченные тела, сохранил для чужой памяти.

– Ну же, – сказал Олке мягко, – не смущайся. Неправильных ответов не бывает, если учитель хочет узнать, что думает ученик. Что ты думаешь?

Унельм кашлянул – он не понимал, чего именно ожидает господин Олке, но молчать было худшим решением.

– Ладно… Все на этих фототипах – взрослые люди. Молодые мужчины. Детей нет. Пожилых людей – тоже. Все… Молодые и красивые. Ну… Были красивыми. – Насколько он мог судить по их изуродованным телам, но этого Ульм не стал говорить вслух. Ему и так было не по себе. Смотреть, даже на фототипах, на эти распластанные в своей наготе белые фигуры казалось… Кощунственным.

– Хорошо. Что-то еще?

– Их… Убили.

– Кто их убил? – вдруг спросил Олке, подаваясь вперёд.

– Убил… Их убил… – Что от него хочет этот сумасшедший? Вдруг его осенило: он понял, о чём Олке спрашивает. – Их убил один и тот же человек. Кроме того… Человека с края.

– Верно. Почему ты так решил?

– У него другие раны. И лицо… Повреждено. А у тех нет. Раны… У них похожие раны. Вот здесь. И тут… – Он показывал на них пальцами, но старался не касаться гладкой поверхности фототипов. – И то, как руки повернуты. Они сломаны?

– Верно.

Он увлёкся – как ещё недавно задачками про владетелей и препараторов – и собственный цинизм на миг ужаснул его.

– Человек, который их убил, был физически сильным. Нанести такие раны… Сломать кости. Это точно был мужчина. Наверное, высокий и широкоплечий. И хромой!

– Что? Почему ты так решил?

Ульм снова ткнул пальцем в фототипы:

– Вот тут и тут – на двух фототипах – следы от грязи. Как будто одну ногу подволакивали. На других, правда, следов нет, но, может, другая погода… А ещё… Ещё… Цветы.

– Что с цветами?

– На трёх фототипах видны цветы в корзинах. На подоконниках. Они все… Засохли? – Унельм запнулся. – Я не знаю, почему. Может быть, какая-то отрава? Я читал, что в Вуан-Фо…

– Ха! – Он вздрогнул от неожиданности, а подняв глаза, увидел, что Олке смотрит на него торжествующе – как будто оправдались его смелые ожидания. – Очень неплохо, Гарт. Ты прав. Все, кроме крайнего справа юноши, были убиты одним и тем же человеком. Следы – хорошее наблюдение, но оно напрашивалось. Я попросил подкрасить их на фототипах, чтобы тебе проще было заметить. Ты правильно сказал всё о физической силе – но убийцей была женщина. Препаратор. Охотница.

– Вот как, – сказал Ульм, просто чтобы что-то сказать. Голос у него сел от волнения.

– И цветы… Цветы – это действительно хорошее наблюдение. Молодец.

– А… Почему они завяли?

– Газ. Она использовала особый газ, чтобы одурманить их перед убийствами. Он оказал воздействия на комнатные растения. На чёрном рынке такой можно раздобыть – Стужа дарит много того, о чём говорить не принято.

– О.

Господин Олке сощурился:

– Ты из Ильмора, верно?

– Да. – Сердце Унельма заметалось.

– Хороший город.

– Вы там действительно были?

– Давно… По делу. – Глаза Олке затуманились, будто он вспоминал что-то очень приятное, а Ульм лихорадочно думал: скорее всего, увы, он не имеет отношения к парителям. Паритерам в Ильморе делать нечего – вряд ли хоть когда-то один из них приезжал туда, на окраину мира.

– Судя по тестам и общим беседам, ты немало читал. В Ильморе хорошая библиотека?

– Ну, не то чтобы очень… Но у одного моего друга было много своих книг. И я читал всё, что находилось, если…

– Если?

– Если в них шла речь про путешествия, приключения… Загадки… – Он всё ещё надеялся вывести разговор на службу на парителе.

– У тебя были книги задач? Не таких, какие решают в школе.

– Таких, как нас последнем тесте? Нет, но… Мы с другом решали.

– Этот друг сюда не поехал?

– Нет.

– Жаль. Ну да ладно. – Господин Олке потёр переносицу и перенёс вес вперёд так, что от его взгляда некуда стало деться. – Гарт, не буду ходить вокруг да около. Судя по твоим работам, твоим расспросам – и тому, что тебя несколько раз за последнее время видели в Парящем порту, ты мечтаешь служить на парителе. Этого не будет.

– Да я и не думал. – Но, видимо, скрыть разочарование у него вышло не слишком хорошо.

– Не расстраивайся, Гарт. Ты же не дурак, правда? Ты наверняка прекрасно понимал с самого начала: туда берут тех, за кого есть кому попросить. Это слишком престижная и безопасная работа – и это несмотря на превратности путешествий. Простому парню из Ильмора рассчитывать на неё не приходится.

– Ясно… – пробормотал Унельм, и вдруг спросил в порыве внезапного вдохновения. – Но бывает такое, что служба препаратора меняется? Если, например, кто-то проявил себя… – Брови господина Олке поползли вверх, и Унельм прикусил язык.

– Это не конкурс талантов, Гарт, – голос Олке звучал прохладно. – Здесь, в Коробке, мы оцениваем ваши способности, чтобы вы могли наилучшим образом служить Кьертании.

– Да, я понимаю. Конечно.

Некоторое время они оба молчали, и Ульм с ужасом почувствовал: Олке что-то хотел предложить ему, но теперь засомневался. Нужно было срочно исправить ситуацию.

– Кстати, о талантах. Я умею показывать фокусы. Это вам не пригодиться? – Олке поперхнулся, но Унельм продолжил: что угодно, лишь бы не дать ему сразу уйти.

– Про паритеры – это просто мечта, – добавил он, – она не помешает мне выполнять любую другую работу… Хорошо.

– Как сказать… – пробормотал Олке, как будто думая о чём-то своём. – Чтобы делать работу – любую работу – действительно хорошо, нужно отдавать ей душу. Как думаешь, ты на это способен?

– Думаю, да, – ответил Унельм, помедлив. – Если вы говорите метафорически.

Господин Олке ухмыльнулся:

– Не буду ходить вокруг да около, Гарт. Мне нужен ученик – и ещё один помощник. Я и мои коллеги, все, – механикеры… Но, можно сказать, мы образуем особый, пятый круг. Наши команды разбросаны по всему Химмельборгу – и по всей Кьертании, но каждая по отдельности не так велика, как хотелось бы. В этом году нам наконец одобрили заявку на нового рекрута. Негусто, но лучше, чем ничего. Ты нам подошёл бы. Твоё низкое усвоение в данном случае – преимущество… – Олке нахмурился. – Это было одним из условий на одобрение нашей заявки. На рекрутов с более или менее высоким усвоением мы претендовать не можем – по мнению Десяти, знаешь ли, фототипы вроде этих – не повод для серьёзного рекрутинга, раз такое случается редко.

– Кто вы? – спросил Унельм, невольно подавшись вперёд к господину Олке, помолодевшему в мягких отсветах камина.

– Мы – детективы. Читал про такое?

Унельм молча кивнул. Во рту пересохло от волнения.

– Но мы не просто детективы, – продолжил Олке, явно довольный произведённым эффектом. – Мы занимаемся преступлениями, в которых замешаны препараторы. И препараты. И эликсиры. Вообще всем, связанным со Стужей, – и противозаконным. Прежде всего – насильственным. С чёрным рынком всё просто – совет и Химмельнов не нужно убеждать в том, что его надо контролировать. Они не любят терять прибыль… С жизнями людей всё куда менее однозначно, особенно если преступления препараторов против чьих-то жизней – не самая частая история. Поэтому наша группа невелика – и, пока в плане убийств в Химмельборге затишье, мы помогаем охранителям с делами чёрного рынка.

– Зачем кому-то вообще совершать такое? – Ульм кивнул на фототипы.

Господин Олке хмыкнул:

– А ты как думаешь, Гарт? Проведя немного времени среди нас… В уютной Коробке, где вас учат самые славные и симпатичные, чьи раны и шрамы не вывернуты наизнанку. Но ведь ты видел и других, не так ли?

Да, Унельм их видел. Искривлённые конечности, горбы под камзолами, изменённый цвет волос, ногтей, глаз, кожи; странная, подпрыгивающая походка… Тела, затянутые коричневой или серой тканью так плотно, что ничего нельзя разглядеть, даже если хочется. Среди препараторов не принято было выставлять полученные на службе увечья напоказ – но были и те, кто плевал на приличия.

– Как думаешь, – продолжал Олке, – все препараторы в восторге от своей судьбы? Все любят Химмельнов беззаветно, преданы Кьертании и не мечтают ни о чём другом?

Унельм молчал. В наступившей тишине огонь в камине с аппетитом захрустел углями и дровами вперемешку.

– Кроме того, – Олке заговорил тише, – о физическом ущербе здоровью препараторов говорят много… Но о том, что происходит у них здесь, – он постучал себе по лбу длинным кривым пальцем, – говорят куда меньше.

– Вы хотите сказать, среди препараторов есть… Сумасшедшие? – Унельм невольно понизил голос. Конечно, господин Олке лучше него самого должен был знать, о чём стоит, о чём не стоит говорить в Коробке – и всё же Ульму не по себе стало от мысли, что кто-то их услышит.

– Большинство, – Олке улыбнулся. – Но если ты спрашиваешь о настоящих сумасшедших – таких, которых даже самые любящие родные сдали бы в скорбный дом… Да, есть и такие. Препараты и эликсиры без меры – не шутка. Они подтачивают не только тела, но и рассудки и души. Такие люди способны на самые чудовищные преступления – из мести или злобы… Или по таким причинам, которые ни тебе, ни мне, слава Миру и Душе, попросту не дано понять. Но раскрыть такие преступления могут только препараторы… Потому что только один препаратор может понять другого. Кроме того, как и в преступлениях, связанных с чёрным рынком, в преступлениях такого рода часто фигурируют дары Стужи – как в истории с газом, убившим растения. Обычным людям нельзя контактировать с ним. Служитель, пришедший на место первого убийства – вот этот фототип – получил серьёзные повреждения гортани, теперь хрипит, как фагот. Хорошо, что он успел дать понять остальным, что стоит вызвать нас, прежде чем лишиться сознания – или пустить туда ещё кого-то. Газ был ненейтрализованным – даже у нашей команды после этой комнатки какое-то время кружились головы и темнело перед глазами.

Господин Олке, судя по всему, не кривил душой, говоря о том, что работе нужно отдаваться целиком – сам он свою любил, судя по тому, как легко отвлекался на пересказ новых подробностей.

– Значит, вы выбрали меня потому, что я… Ну, плохой препаратор?

– Не только. Мне понравились твои работы – твоя фантазия и твой пыл. Иногда ты нестандартно подходил к решению стандартных задач.

– Это потому, что я не всегда помню, как их решать правильно, – пробормотал Ульм, решивший, что лучше говорить честно.

– Недостаток знаний – не порок, если он становится поводом шевелить мозгами. – Олке протянул Унельму квадратную карточку. – Завтра жду тебя здесь, Гарт. К семи… Не опаздывай.

Сорта. Первый выход

Конец одиннадцатого месяца, 723 год от начала Стужи

Я знала, что первый выход в Стужу будет проходить с Эриком Стромом, и нервничала. Дело было не только в том, что для всех в Гнезде он был легендой – и не в том, что с первого, пусть учебного, выхода будущим охотникам и ястребам начинал начисляться рейтинг, влиявший на дальнейшее распределение.

С самого разговора в поезде я думала о ястребе больше, чем стоило, – вспоминала вечер в клубе, когда хотела – но не решилась подойти к нему. Учителя сменяли друг друга, одни были строгими, другие держались с нами дружески, как Кьерки, – но Эрик Стром был для меня символом нового мира, частью которого я должна была стать.

Мне хотелось заслужить его одобрение.

Нас повезли к центру выхода ранним утром. Ехали мы на поезде, шедшем по настоящим, не ледяным рельсам, через весь город в сторону окраины. Рекруты болтали, шумели сильнее, чем ожидалось в такую рань. Думаю, все нервничали, и страх делал мысли прозрачными.

Мне говорить не хотелось, и я стояла у окна, глядя на пробегающие мимо районы Химмельборга – сначала богатые особняки диннов со сверкающими разноцветными стёклами окнами, потом каменные дома попроще, с редкими украшениями из кости и дерева, а потом всё проще, проще и проще – под конец они даже стали отдалённо напоминать мне Ильмор.

От центра ближе к окраине становилось всё холоднее. В сердце города даже сейчас, ближе к зиме, можно было ходить в камзолах и куртках, не покрывая голову. Здесь, на окраине столицы, люди кутались в огромные шубы, пальто, накидки. Кто-то на пролетевшем мимо перроне, сняв рукавицы, дул на раскрасневшиеся пальцы.

– Как дела? – Это был Эрик Стром, и то, что он обратился лично ко мне, было, в общем, довольно естественно с учётом того, что мы были знакомы с Шествия, но я всё равно вздрогнула от неожиданности и почувствовала, как голова становится лёгкой и пустой. Нужно было получше поесть перед выходом из Гнезда, нужно было, но я с трудом заставила себя осилить варёное яйцо и ломтик жареного хлеба.

– Хорошо.

– Будешь кофе? – У него в руках была тёмная бутыль из стекла, сохраняющего тепло, но холодного снаружи, – изобретение механикеров; стекло обрабатывали костной пылью.

– Спасибо. Да.

– Он очень сладкий, и там много молока, – предупредил Стром, передавая мне крышечку с дымящимся напитком.

Вот кого бы я в последнюю очередь заподозрила в любви к сладкому – и не сдержала нервной улыбки.

– Это смешно?

– Нет. Простите. Просто я почему-то ожидала, что вы должны пить только чёрный кофе.

Он тоже улыбнулся – совсем чуть-чуть.

– Я не всегда носил так много чёрного. Но кое-кто умер – а потом ещё кое-кто, и ещё. Никак не найду зазора, чтобы обновить гардероб.

Он шутил – но тогда я не очень хорошо его знала.

– Вы умеете подбодрить.

Он внимательно, изучающе смотрел мне в лицо – обескураживающая манера.

– Это не моя работа – подбадривать вас. Моя работа – сделать так, чтобы все вы остались живы.

Он оторвал от меня взгляд и посмотрел в окно, показал рукой в чёрной перчатке на лес, в который мы въезжали. Мир за окном потемнел.

– Видишь сияние, там? Отсюда Стужу уже видно.

– Лес – страховка для города, да?

Он кивнул:

– Да. Излюбленное место прогулок и походов для жителей столицы. Здесь охотится знать… Но главное предназначение леса – принять удар на себя, если граница начнёт двигаться. Впрочем, такого давно не случалось.

Конечно. Потому что здесь не Ильмор – должно быть, препараторы отслеживали возможные сдвиги ещё до того, как самые намерения зарождались где-то в глубинах Стужи.

– Бояться нечего. Сегодня вам нужно будет просто побывать там и вернуться назад. Освоиться. Применять то, чему вас учили, не потребуется.

Я пожала плечами:

– Я не боюсь, – и тут же осеклась: звучало как рисовка. – В смысле… Я взволнована, но не боюсь. Мы же… Мы родились для этого, разве нет? Усвоение – оно было с нами с самого начала.

Он медленно кивнул. Мимо нас кто-то протиснулся, и, только когда хлопнула дверь одного из отсеков, Эрик Стром снова заговорил.

– Верно, это было с каждым из нас с самого начала. И, кстати… Ты ведь знала о своём, не так ли? До Шествия.

Холод. Холод, по сравнению с которым первый выход в Стужу будет казаться лёгкой прогулкой.

Первым побуждением было – соврать, попытаться сбить его с толку, но вместо этого я спросила:

– Как вы узнали?

– Это часть моей работы – наблюдать. Ты и парень – вы оба знали, что пройдёте. Из всех троих только Луми – нет.

Я помолчала, лихорадочно думая и стараясь сохранять внешнее спокойствие.

Если можно обойтись без лжи – не лги.

– Это вышло случайно, – сказала я. – Но мне бы не хотелось сейчас говорить об этом.

– Возможно, нам придётся поговорить об этом потом, – непонятно сказал он, и я промолчала, хотя мне стало страшно и хотелось спросить, что он имел в виду. Вместо этого я посмотрела ему в глаза. Смотреть в них, наверное, для многих было испытанием: они как будто навеки были пойманы в клетку изувеченного лица, и от этого делалось не по себе.

– Могу я попросить вас о напутствии перед Стужей?

– Почему бы и нет. – Он забрал у меня опустевшую крышечку, налил кофе для себя, сделал обжигающий глоток. – Не позволяй Стуже очаровать тебя.

– Очаровать?

Он кивнул.

– Да. Мы все знаем, как Стужа опасна и грозна, но она ещё и очень красива. Неопытных препараторов это завораживает. С опытом приходит большая уверенность в своих силах. Охота становится почти привычной. А Стужа – почти другом. Многие начинают верить в то, что понимают её больше остальных. Даже слышат голоса или видят пророческие сны. Но если начать слишком верить в это – Стужа не упустит своего. И хорошо, если из-за этой увлечённости не пострадает кто-то ещё.

– Кажется, мне ещё рано до момента, когда я почувствую себя настолько уверенно, что…

– Верно, но ты просила напутствия. Ты станешь хорошей охотницей, Хальсон. Такой момент для тебя настанет, если ты будешь осторожной. И вот тогда – когда ты почувствуешь, что многому научилась – стань вдвойне осторожной.

Поезд качнуло, и Стром придержал меня за локоть, чтобы мы оба не приложились о створку ближайшего отсека.

– Подъезжаем.

Поезд остановился у перрона, от которого прямая дорожка, обсаженная деревьями с двух сторон, вела к центру.

Мы высыпали из поезда неорганизованной толпой и пошли вслед за Кьерки и Стромом.

Рядом со мной оказалась Миссе – она была белой, как нижняя рубашка, и её потряхивало крупной дрожью. Интересно, подходил ли Стром к ней в поезде? Пытался ли успокоить её?

– Не бойся, – сказала я ей. – Будем держаться рядом, хорошо?

Она благодарно кивнула и нащупала мою руку своей.

Каждый раз после такого я грызла себя. Как будто мощная привычка, порождённая жизнью в Ильморе, не давала мне жить спокойно, не пытаясь взвалить на себя кого-то ещё.

В кармане у меня лежало одно из писем Ады – старательное, на разлинованной тупым карандашом бумаге.

«Дорогая Сорта, Седки потом сказал мне, что если я не перестану про него говорить глупости, он мне задаст, но я спряталась с Шасси в бане и всё равно сказала ей, что он в неё влюблён. Я ей расказала, какой дурацкий у него был вид, и она так смеялась, что отец услышол. Дорогая Сорта, когда ты приедишь домой? Мама болеет, кашляет. На деньги, которые ты прислала, она хотела купить всем тёплые кофты, но отец сказал, что починить курятник сейчас важней, потому что без яиц не важно будет, у ково есть кофта, а у ково нет. Дорогая Сорта, я скучаю по тебе, и все скучают по тебе. Когда ты приедишь домой?»

Талисман, оберег от Стужи. За это мне нужно было держаться, об этом помнить каждую минуту. Препараторы, служба – всё это было только средством, лучшим из тех, которые подарила мне судьба. Я должна была справиться со всем, быть лучшей везде, где можно. Ради Ады, ради всех своих сестёр. Ради матери. Кровь, пронизывающая плоть каждой из нас, соединяющая нас в одно пульсирующее, рассеянное теперь по Кьертании целое, – вот что было важно.

Миссе не имела к этому отношения. Её кровь была мне чужой. Но глядя в её испуганно вытаращенные глаза, я слышала: «Дорогая Сорта, когда ты приедешь домой?», и ничего не могла поделать с тем, что моё сердце рвалось ответить.

Центр был окружён лесом, но более облагороженным – похожим на парк. Кое-где стояли скамейки, и на одной вдалеке сидел, уронив лицо в ладони, человек, легко одетый для такой погоды. Он сидел и не двигался.

Никто не стал подходить к нему. Аллея продолжала уводить нас к центру – бескомпромиссно и прямо.

Сам центр оказался высоким зданием из жёлтого камня со стеклянным куполом. За ним молочно сияла Стужа, но зданию, казалось, это соседство было нипочём. Оно выглядело спокойным – почти уютным.

В просторном зале с очень высокими потолками, открывшемся нам сразу за входными дверями, мы отдали верхнюю одежду молчаливым и быстрым гардеробщикам в тёмной форме, и это было так странно, так буднично. В воздухе витало казённое предвкушение то ли дежурного праздника, то ли медицинского осмотра.

Гардероб, ряды ящиков и шкафчиков с резными деревянными дверцами – здесь можно было оставить вещи. Стены, выкрашенные зелёной краской. Большая и довольно уродливая скульптура у лестницы изображала охотника и препаратора, оседлавших огромного оскалившегося вурра со вздыбленной на холке шерстью, гибким змеевидным хвостом и лохматыми боками.

Когда Эрик и Кьерки повели нас к лестнице, лапы зверя нависли над нашими головами, и впечатление это производило тягостное и волнующее одновременно – скульптура выглядела прочной, но я всё равно не могла избавиться от чувства, что она может в любой момент рухнуть и погрести под собой нас всех.

– Похоже на музей, – прошептал кто-то, и Эрик Стром вдруг сказал:

– Может, однажды здесь и будет музей.

Кьерки покосился на него и принужденно хихикнул.

– Мы зайдём в зал, откуда выпускают ястребов, – сказал вдруг Стром, и Кьерки закашлял:

– Этого не было в плане, – он говорил негромко, но я всё равно услышала. Зато Стром отвечал, не понижая голос:

– Ничего. От лица Десяти и под мою ответственность. Кому-то из них предстоит стать ястребом. Пусть посмотрят.

Против этого, видимо, Кьерки нечего было возразить, и мы двинулись вперёд и вверх по широкой лестнице, покрытой зелёным ковром, истёртым сотнями ног. Стены у нас над головой были украшены щитами со снежинками Химмельнов. Тут и там виделись глаза и уши снитиров. Безопасность… Или наблюдение?

Должно быть, и то, и другое.

– Зал подготовки, – сказал Стром, заводя нас в очень простую комнату с множеством отдельных закутков и отвилков, заставленных кушетками, стульями и железными шкафами. – Здесь сонастраиваются ястребы и охотники. Убеждаются, что видят и чувствуют друг друга. Вводят эликсиры, проверяют препараты друг друга. Дальше они разделяются, и их проверяют уже кропари.

– Почему кропари не вводят эликсиры? – спросил вдруг Маркус, верный своей традиции задавать вопросы редко, но метко.

– Есть причины, – сдержанно отозвался Стром. – Чаще всего ястребы и охотники полагаются друг на друга больше, чем на кропарей. Для многих это часть сонастройки, знак доверия.

– Но кропари проверяют всех в обязательном порядке, – поспешно добавил Кьерки, бросая на Эрика опасливый взгляд. – Это часть протокола, которая не нарушается. И, разумеется, вводятся, вживляются или выдаются на руки только те эликсиры и препараты, которые одобрил в том числе личный кропарь. Хороший кропарь всегда знает показатели своего подопечного от и до. Если что-то не так – или если что-то было сделано неправильно – это сразу заметят.

Я сразу вспомнила всё, что успела услышать о контрабандных препаратах и эликсирах с чёрного рынка, о подкупленных кропарях и рискованных экспериментах, которые препараторы ставили над собой сами, лишь бы повысить рейтинг – и вероятность вернуться из Стужи живыми.

– В зале сейчас никого, – говорил Стром Кьерки негромко. – Покажем им капсулы и пойдём в зону охотников.

В зале ястребов действительно было пусто – и тем более поразительное впечатление он производил.

Высокие каменные стены – и прозрачный купол над ними, сквозь который в зал проникали солнечные лучи. Ряды капсул, рядом с каждой – панели с кнопками, длинными кишками, креслами.

– Ради Мира и Души, не трогайте здесь ничего, – сказал Кьерки нервно, видя, что некоторые начинают разбредаться, желая рассмотреть капсулы поближе.

Я стояла рядом с ним и Стромом и крепко сжимала руку Миссе, чтобы она не сунулась, куда не надо.

– Зачем нужны эти кишки? Те, длинные.

– Эти? – Стром подошёл к одной из капсул, коснулся её. – Она соединяет ястреба с капсулой. На время охоты они становятся единым организмом. Видишь вот это отверстие внутри? Из него капсула заполняется плиром. Это вещество заполняет и тело ястреба – всё, что можно заполнить.

– А дышать как? – пискнула Миссе.

– Дышать не нужно. Тело впадает в состояние глубокого сна – глубокого, почти как смерть. Процессы в нём максимально замедляются – это необходимо, чтобы душа могла отделиться и действовать в Стуже.

– Что происходит, если душа не возвращается в тело?

Наверное, жестоко было спрашивать вот так, прямо, но до сих пор Эрик Стром так же прямо отвечал на все наши вопросы. И в этот раз он не изменил себе.

– Тело остаётся в состоянии глубокого сна. – Он рассеянно погладил зелёный мягкий бок капсулы, как гладят старого пса. – Собственно, это похоже на состояние, в которое впадают снитиры, если убить их душу. Именно оно позволяет разбирать их на части и ставить нам на службу без труда.

– Не жизнь, не смерть, – сказала я, и Стром кивнул:

– Это вопрос для философов, и они, как вам наверняка известно, веками ломают над этим голову. Живы снитиры или мертвы? Сознают ли – хотя бы отчасти – что мы делаем с ними? – Он равнодушно наблюдал за ахающими и охающими рекрутами и Кьерки, который безуспешно пытался собрать их вместе. Может, в этом и заключался план Строма. Первоначальный страх схлынул, и воздух больше не звенел от напряжения. Нам всё равно предстояло пойти сегодня в Стужу, но зал ястребов разбавил обстановку, взбудоражив даже самых испуганных.

– А вы что думаете? – рискнула спросить я, и Стром улыбнулся недобро:

– Как я уже сказал, это вопрос для философов, Хальсон. Но в одном ястребы сходятся: я пока не встречал ни одного, который не просил бы, если придётся, отключить его тело от капсулы. Мы не снитиры – и без неё тело умирает быстро и практически безболезненно.

– Раны, которая получает душа, отражаются на теле в капсуле, нам так рассказывали. – Чем больше я нервничала, тем больше вопросов хотела задавать. – Как это возможно?

– Вероятно, мы узнаем ответ, когда связь между душой и телом будет полностью изучена. Пока что до этого далеко. В том числе потому, что ни у кого, кроме ястребов, это не получалось, а ястребы слишком ценны, чтобы расходовать их на столах у кропарей, где они кромсали бы их так, как кромсают снитиров. Некоторые не против уступить тела науке – но душ-то в них тогда уже нет, так что и польза невелика.

Миссе тихо пискнула.

– А как работает капсула? – торопливо спросила я. – Вот эти кнопки, например, и рычаги. Зачем они? Капсулой управляет кропарь?

Стром принялся объяснять, всё ещё не обращая внимания на затруднения Кьерки, которому явно пригодилась бы помощь.

Мне показалось, что Эрик Стром очень доволен, что я задаю много вопросов, но почему, я понять не могла. Время от времени он пытался вовлечь в наш разговор Миссе, но это было напрасной тратой сил, и в конце концов он сосредоточился на мне. Стром терпеливо отвечал, и только рассказав всё, что я хотела знать, перевёл взгляд на Кьерки:

– Что ж, нам пора переходить в зону охотников.

Пока мы шли туда по очень длинному коридору, успокоившийся и повеселевший Кьерки принялся рассказывать о других центрах – и точках входа в Стужу, рассеянных по южной окраине Химмельборга.

Эрик Стром молчал. И я тоже – мы с Миссе продолжали идти рядом с ним, и я боролась с парадоксальным и невыносимым желанием спросить о том, что так давно меня терзало.

Что случилось с его охотником? Почему он не найдёт нового? Почему для него делают исключения? Как ему удалось стать легендой?

Он так любезно отвечал на прежние мои вопросы, что легко было расслабиться, обмануться и представить, что он так же спокойно ответит и на эти.

Я вспомнила наш разговор в поезде. Если однажды Эрик Стром захочет расспросить меня о том, что случилось в детстве, вряд ли у меня получится отвертеться. Но что если тогда я смогу рассчитывать на ответную откровенность?

Пустые мечты. Только в книжках легендарные ястребы легко и просто выдают желающим свои секреты.

Мы вступили в зону охотников.

Больше всего она напоминала склад – ряды, ряды, бесконечные ряды деревянных кабин с резными дверцами, в каждой из которых могли уместиться два человека, не больше. По левому ряду шли кабины, на дверцах многих из которых бронзовели таблички с именами. По правую руку табличек не было.

Здесь, в отличие от зоны ястребов, пусто не было. Тут и там сновали люди в серой форме.

– Дежурные кропари, – сказал Кьерки, приветствуя их, – любезно согласились сопровождать вас сегодня.

«Как будто у них был выбор, а всё это – увеселительная прогулка».

– …Когда ваша служба начнётся, за каждым из вас будет закрёплен постоянный кропарь – и постоянная кабина. Сейчас выбирайте любую по правую сторону. Внутри будет всё необходимое. Разденьтесь до белья и нажмите на кнопку у двери. К вам подойдёт кропарь для осмотра. После этого – можно одеваться. Вас учили подгонять снаряжение, но, когда закончите, снова подойдите к дежурному кропарю. Он ещё раз проверит ваше самочувствие и убедится, что снаряжение подогнано верно.

– Если кому-то плохо, – пролепетала Миссе, вскидывая руку, – идти сегодня нельзя, да?

Это было ужасно. Видеть, как она делает это раз за разом, несмотря на все благие советы и предостережения людей, которым было на неё не плевать. Я покосилась на Эрика Строма и увидела, что он смотрит на Миссе со смешанным выражением жалости и чего-то ещё. Сомнения?

– Если кому-то плохо на самом деле, – сказал Кьерки, делая мягкий, но заметный акцент на этих последних словах, – кропари это заметят. Возможно, тебе стоит подойти к кропарю до того, как выбрать себе кабину.

Миссе рванулась было в сторону кропарей, но я вцепилась в её рукав, дёрнула на себя.

– Что?

– Миссе, если ты хочешь дурить, на здоровье, – прошептала я, снова услышав проклятый голос старшей сестры, прорезавшийся у меня в такие моменты помимо воли. – Но если ты продолжишь себя позорить, больше не жалуйся мне по вечерам, ясно? Возьми себя в руки.

Возможно, это было жестоко, зато сработало. Нижняя губа у неё задрожала, но Миссе подняла подбородок повыше и свернула в сторону кабин.

Мои товарищи по-разному подходили к выбору. Кто-то метался, кто-то высчитывал что-то по номеру, видимо, следуя суевериям, кто-то бежал к первой попавшейся.

Я зашла в первую же свободную кабину, плотно закрыла за собой дверцу и только тогда позволила себе недолго постоять, прижавшись к стене, прикрыв глаза, медленно вдыхая и выдыхая, следя за путешествием воздуха сквозь собственные лёгкие.

Теперь – к делу. Я нажала на большую круглую кнопку, и кропарь появилась сразу, как будто ждала за дверью. Девушка чуть старше меня самой – деловитая, с растрёпанным пучком, она едва ответила на моё приветствие.

Померила пульс, посветила в глаза и горло тонким валовым огоньком на длинном гибком щупе. Взяла мою руку, протёрла тряпицей с резким запахом трав.

– Сейчас будет немного больно.

Не соврала – рука у неё была менее лёгкая, чем у кропарей Гнезда. Я почувствовала прокол – а потом обжигающую боль от эликсира. Сложно было с чем-то сравнить эту боль – тогда я ещё не обжигалась слюной из пасти орма.

На руке у меня явно должен был появиться очередной синяк – один из многих, и, заметив мой взгляд, девушка слегка похлопала кожу.

– Потом вам установят разъёмы. Тогда никаких проблем не будет.

Среди препараторов принят был этот оптимистичный настрой. Разъём установят, вы будете служить долгие годы, закончите, когда хочется, перевезёте родных в столицу, и пенсия будет такая, что хватит им всем…

– Раздевайся.

Как нас учили в Гнезде, я быстро разделась до белья – холодок пробежал по коже, как чужой взгляд. Кропарь помогла нанести на кожу прозрачную липкую мазь из баночки – особенно густо на лицо, шею, корни волос, но ни одного участка мы с ней не пропустили. В этом не было ничего волнующего – она действовала быстро, и её руки были холодными.

– Это сер – мазь из кожи эвеньев. Защитит от обморожений.

Об этом нам рассказывали, но, видимо, частью её работы было всё мне объяснять.

– Теперь надевай струд. Когда выйдешь, я посмотрю ещё раз.

Я надела на себя струд, костюм охотника. Белый, под цвет Стужи, не пропускающий воздуха, плотно прилегающий к телу, надёжно охватывающий ноги и руки, шею под горло.

Подладив его под себя, затянув шнурки у ворота, на запястьях, поясе и под коленями, я надела сапоги – великоваты, но мне не хотелось никого беспокоить из-за такой малости, натянула на голову капюшон, убрала под него косы, чтобы ни волоска не выбивалось. Проверила плащ-крыло за спиной – мы тренировались планировать на таких с небольшой высоты в тренировочном зале. Костюм не стеснял движений, и я представила, как в случае необходимости выбрасываю плащ отточенным, резким движением – и прыгаю вниз с ледяного обрыва. В желудке неприятно заныло. Плащ позволял планировать только с высоты и двигаться в потоках ветра. Мы ещё ни разу не прыгали с вышки – и я совсем не была уверена, что смогу использовать его сейчас, если потребуется. Почему нам выдали струды с плащами? Просто потому, что так положено, или потому, что они могли нам пригодиться?

«Угомонись. Ты не Миссе».

Теперь оставалось надеть специальную маску – очки защищали глаза, мембранный клапан позволял дышать согретым воздухом, но при этом не разводить у губ сырость – как случалось на обычном холоде при поднятом до глаз воротнике или шарфе.

Я подняла с пола мешок, прикреплявшийся под крылом. По уставу в нём должны были находиться запас воды и еды, согревающий эликсир, запас сера, медицинский пакет, ткань для ремонта струда, запасные очки, запасной клапан. На поясе и за спиной должно быть оружие – копьё, праща, рогатка, сеть – но в этот раз нам его не дали.

Я вышла из кабины, не давая себе больше времени подумать ни о плаще, ни о струде – и столкнулась с Эриком Стромом и Кьерки. Оба они тоже были одеты в струды.

– Плащи можно было бы в этот раз и не надевать, – заметил Кьерки, но Стром покачал головой.

– Не стоит внушать никому ложные иллюзии.

Кропарь снова осмотрела меня и, одобрив, допустила до построения, в котором уже толпились другие рекруты. В одинаковых белых струдах мы стали неотличимы друга от друга. Снежные хлопья, которые вот-вот полетят, чтобы смешаться с холодными ветрами Стужи. От этих мыслей мне стало не по себе, и я заставила себя сосредоточиться на том, что говорил нам Стром.

– …Не стоит обманывать себя тем, что это ваш первый выход – тренировка, знакомство, экскурсия. Зовите как хотите… Не бывает безопасных выходов в Стужу. Да, вас много, да, вы с сопровождением – и да, сейчас мы идём от самого безопасного выхода. Сюда редко забредают снитиры, и поэтому охотники почти никогда не начинают отсюда. Но вы не в безопасности. В Стуже вы никогда не в безопасности. Поэтому помните всё, чему вас учили, ведите себя осторожно и слушайте, что вам говорят.

Кьерки сделал шаг вперёд:

– Мы выйдем в пространство Стужи и пройдём до первой вешки, развернёмся и пойдём обратно. Ваша главная задача – смотреть в оба и прислушиваться к своему самочувствию. Эликсиры и сер обеспечат вам защиту, ваше усвоение проверено много раз… Но бывает всякое. Иногда Стужа действует на человека непредсказуемым образом. Часто некоторым нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Понадобится несколько таких походов – потом у каждого из вас появится наставник, и вы будете двигаться в своём темпе. Сейчас – разбейтесь, пожалуйста, на пары…

Само собой, Миссе тут же дёрнулась, как от укола, и, опередив Рорри и Маркуса, которые поглядывали в нашу сторону, встала рядом со мной – даже за рукав ухватила для надёжности.

Досадно, я бы предпочла Рорри. Он, может быть, не был гением вроде Гасси или даже находчивым, как Ульм, но рядом с ним я чувствовала нечто похожее на то, что ощущала в детстве рядом с ними обоими, – спокойствие.

А вот Миссе была совсем не тем человеком, от которого мне хотелось бы зависеть в Стуже. Я вдруг впервые подумала о том, что она может стать моим ястребом, и меня прошиб холодный пот. Страшным и внезапным оказалось простое осознание: не всё зависело от меня одной. Один – это только половина пары. Не больше, не меньше.

– Вы отвечаете друг за друга, – сказал Стром, подтверждая мои худшие опасения – по крайней мере, на сегодня. – Следите не только за обстановкой – за партнёром тоже. Это то, что делают ястребы и охотники. Если вашему партнёру станет плохо, если он начнёт вести себя странно – сообщите Кьерки, мне или другому сопровождающему немедленно. На рукавах у сопровождающих красные повязки, обратите внимание на ближайшего к вам прямо сейчас.

Разумно – мы и сейчас-то неотличимы друг от друга, а что будет в Стуже?

– «Вести себя странно», – повторила я, поднимая руку. – Что это может быть?

– Что угодно, – ответил Стром. – Специфичная походка, беспричинный смех, судороги. Переговаривайтесь друг с другом время от времени – чтобы убедиться, что всё в порядке.

– Нам не дали оружия! – выкрикнул кто-то, и Стром кивнул:

– Сейчас им вы скорее покалечите друг друга, чем защитите. Вы скоро получите его. До тех пор – вас защитят сопровождающие.

– Держитесь в том порядке, в котором стоите сейчас, – добавил Кьерки. – Запомните пары перед собой и за собой. Стужа искажает пространство и расстояния – поэтому, если не уверены, подождите или ускорьтесь, чтобы не потерять друг друга.

– Надеть маски. Проверить очки и дыхательные клапаны.

Миссе, всё ещё сжимавшая мой рукав, отплясывала у моего локтя, и мне очень хотелось её стряхнуть. Я сдержалась.

Мы прошли по коридору, и пол из неизвестного мне материала гулко отзывался под нашими шагами. Ворота, отделяющие мир, который я знала до этого, от нового, другого, плавно открылись, и не было времени остановиться и поразмыслить над красотой, опасностью и символичностью этого момента.

Прозрачность. Белизна. Молочная хрупкость и необыкновенная ясность – вот что я вспоминаю, когда думаю о первых шагах в Стуже. Снег хрустел под ногами – но не как хрустит обычный снег. Тонко звенели ледяные деревья и иглы, растущие тут и там, как скалы или гигантские диковинные цветы.

Мне было холодно – очень холодно, холоднее, чем я ожидала – в первый миг я даже успела испугаться и подумать, что эликсир и мазь не подействовали, и вот сейчас, сейчас я упаду и разобьюсь на куски, как ледяная статуя. Но ничего подобного не случилось.

Просто жгучий холод, сотрясавший меня, был по меркам Стужи теплом, и это мне ещё предстояло узнать.

Я выдыхала, как меня учили, в клапан, и постепенно стало немного теплее.

Стужа была безграничной, как небо. Сугробы, горы льда, ледяные леса простирались далеко-далеко вперёд. Казалось, обернись назад – там тоже не будет ни центра, ни входа в него. Только безграничная холодная белизна.

Постепенно глаза под очками привыкали к миру вокруг, и оказалось, что белизна только на первый взгляд кажется белой – и неподвижной.

Стужа жила – дышали сугробы, дробились бликами и отблесками, и по ним пробегали одна за другой длинные тени – серые, голубые, розовые, всех цветов рассвета.

Небо над Стужей было тёмным – я знала, что оно не бывает другим – над головами у нас светили звёзды, показавшиеся мне совершенно незнакомыми. Как будто это было чужое, искусственное небо. Созвездия медленно плыли над нами – я несколько раз моргнула, чтобы убедиться в этом, и они продолжили плыть. Нежный звон льда висел в воздухе – казалось, звенят звёзды.

Значит, по ним здесь ориентироваться невозможно – одна из ловушек Стужи, прекрасной и смертоносной. Продолжая идти вперёд и глядеть по сторонам, я понимала, что имел в виду Стром, говоря, что она может очаровать.

Красивая – такая красивая, что заполняет собой все мысли, и невозможно думать ни о чем, кроме неё… А думать необходимо.

Я стряхнула с себя ее красоту, как сон. Проморгалась, почувствовала, как эликсир струится по жилам. Боль от него прошла, осталось тепло. Теперь он был моим другом, опорой, а боль, которую он причинил ещё недавно – платой за это.

Белые спины маячили впереди. Фигуры позади были слабо различимы из-за снежной крошки, висевшей в воздухе.

Я посмотрела на Миссе, стиснувшую рукав моего струда так, что я начала бояться: она его порвёт. Лицо Миссе было неразличимо под клапаном, но я видела глаза под очками – они казались огромными.

– Ты как? – приглушённый клапаном голос звучал странно. Людским голосам здесь звучать не следовало. Мы были чужаками, вторженцами в этом обманчиво прекрасном мире.

Он холодно улыбался, приветствуя нас – но не был нам рад.

– Мне страшно.

– Не бойся. Смотри, рядом Кьерки.

Я вовсе не была уверена в том, что скользнувший мимо нас человек с красной повязкой на руке – именно Кьерки, но его упоминание сделало своё дело. Пальцы Миссе на моём рукаве слегка ослабили хватку.

– Вот так. Всё хорошо.

Мы шли дальше, и снежная дымка в воздухе становилась гуще, как будто кто-то впереди жестоко трепал старую пуховую подушку. Слишком плотно и яростно для обычного снега.

– Здесь всегда так? – спросила Миссе дрожащим голосом, как будто я была главным знатоком Стужи, готовым ответить на любые вопросы.

– Как – так?

– Погода так резко меняется.

Я не ответила. Итак, Миссе относилась к типу людей, что начинали говорить без умолку. Наверное, лучше, чем если бы она начала плакать или молиться – я, признаться, ожидала чего-то подобного.

Мне нужно было слушать её, следить за парой перед нами, парой позади, вглядываться в белизну по бокам – в надежде не увидеть снитира… Я почувствовала, что мне стало жарко под струдом.

– …Конечно, может, скоро снег прекратится… Но тогда… – Она по сторонам не смотрела. Взгляд Миссе был устремлён прямо перед собой, но широко распахнутые синие глаза смотрели, не видя.

Всё зависело от меня одной.

Слева промелькнула неясная тень – я успела подумать: снитиры, которых не должно было быть здесь. Убили сопровождающих, добрались до нас, бесполезных и безоружных… Но это был Кьерки, на этот раз точно он – я узнала его перекошенную походку.

– Всё хорошо? – он смотрел на Миссе, но ответила я:

– Мы в порядке.

Он кивнул и двинулся дальше. Его сапоги утопали в здешнем призрачном снегу, и двигался он кособоко, как обычно, но Стужа как будто придала ему сил и лёгкости – его глаза под защитными очками помолодели.

Наша вереница дошла до первой вешки, не повстречав никого.

Как-то я спросила Кьерки, почему у вешек не пытались строить укрытия. Оказалось, попытки были – но Стужа не любила зданий, как не любила огнестрельного оружия и вообще огня. Ружья, револьверы или самострелы превращались здесь в бесполезные игрушки. Здания, даже самые примитивные, не стояли больше дня. Их сносило ветром, ломало вздыбившимися ледяными плитами, складывало пополам.

Стужа умела говорить «нет» – коротко и ясно.

И препараторы знали, когда спорить не следует.

Поэтому вешка была просто каменной стелой – и ту, я знала, приходилось регулярно заменять. Вешки падали, ломались под грудами снега и льда, уходили под землю.

У вешки мы ненадолго сгрудились все вместе – сопровождающие пересчитали нас по головам, проверили пары.

Я почувствовала, что мышцы немного расслабились, хотя до этого каждая каменела от болезненного напряжения.

Первая же вылазка подтвердила правоту Строма. На обратном пути люди расслабились.

Миссе наконец осмелилась отпустить мой рукав, и шла теперь рядом, глядя по сторонам. Клапан у её губ шевелился от дыхания, опадал и поднимался, глаза блестели, и я позволила себе на время отвлечься от неё в пользу Стужи.

Снежная взвесь стала гуще, и пары впереди были едва различимы. Из белой занавеси возник рядом Стром, протянул нам верёвку. Его голос был плохо различим из-за усилившегося ветра.

– Держитесь. Если что не так – тяните.

И он двинулся дальше.

Верёвка туго натянулась спереди, сзади – и дальше наша группа двинулась, держась за неё, чтобы не потеряться в снегах.

Ветер сёк лицо, и стало не до того, чтобы любоваться видами. Пытаясь различить скрытые завесой спины идущих впереди, я споткнулась о ком снега, а потом вдруг почувствовала сильный толчок в спину и полетела вперёд – приземлилась на руки, и тут же, шатаясь, вскочила, пытаясь понять, что произошло.

Падая, я выпустила из рук верёвку, а теперь вцепилась в неё так, что пальцы свело. Поискала взглядом Миссе – её рядом не было.

В животе стало пусто – мгновенно, как от ещё одного удара.

– Миссе! – закричала я, но ветер съел мои слова.

Я дёрнула за веревку изо всех сил, но ничего не произошло. Ещё раз – недавно туго натянутая, она вдруг ослабела и упала к моим ногам. Похолодев, я наклонилась и увидела, что её перерезало, как ножом. Я и пары за мной были отрезаны от тех, кто шёл впереди, а Миссе не было видно!

Я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и думать быстро. Сопровождающие шли со всех сторон от нас. Уже скоро они поймут, что что-то случилось. Нужно подождать немного – всего пара секунд, и помощь придёт. Только пара секунд.

Секунды тянулись томительно и ощутимо – никто не приходил. Снежная взвесь стала густой, как водяной пар.

– Миссе! Кто-нибудь… – Я снова и снова дёргала верёвку, связывающую меня с тем, кто шёл позади, а потом ослабела и она.

Это было – как страшный сон, и вот так, посреди первого выхода в Стужу.

Они обещали, что будет безопасно.

Вдох, выдох.

Если не я, то другой. Нельзя бояться.

Стараясь не спешить – я понимала, что спешка усилит панику – я стащила с плеча мешок. Всё было на месте – вода, еда, аптечка, эликсир, сер… И комплект для починки струда. Я вытащила маленький швейный нож – хоть какое-то оружие, лучше, чем ничего. Я представила снитира, подбирающегося ко мне сквозь холод и снег – острые клыки бьерана, когти ревки, фонтан выброшенных валом острых, как бритва, льдинок…

Даже будь у меня настоящее оружие, я вряд ли сумела бы защититься. Но в этот момент я ненавидела их – тех, кто не дал нам его. Из-за кого сейчас я стояла здесь, беззащитная, посреди ничего.

– Если не я, то другой, – повторила я вслух, как молитву, от которой одной уже становилось легче. – Если не я, то другой. Не бойся. Не бойся.

В какой-то момент я едва не поддалась панике, осознав, что пока я крутилась, пытаясь понять, откуда ждать помощь, я совсем потеряла чувство направления. Где была вешка? Где центр? В какую сторону идти?

При мысли о том, что, запутавшись, я могу отправиться прямиком в глубину Стужи, хотелось кричать от страха.

Оставаться на месте? Наверное, это было разумнее всего. У меня был эликсир, и я могла ввести его, когда станет холодней. Нас учили ставить себе уколы – для этого придётся обнажить кожу, но у меня есть сер. Если действовать быстро, отделаюсь лёгким обморожением – как-то ведь другие препараторы справляются.

Я потрогала крыло за спиной. Теперь я порадовалась тому, что Стром настоял на нём – плащ можно было использовать, чтобы лучше укрыться от снега. Его изнанка была ярко-алой – а значит, вывернув его, можно будет привлечь внимание тех, кто придёт меня искать.

Кто-то непременно придёт – нужно было верить в это, и усилием воли я отогнала прочь мрачные фантазии о том, как всю группу, – всю, кроме меня – меня оставляют на закуску – пожирают снитиры.

Я почти успокоилась, когда новый порыв ветра вдруг донёс до меня тихий всхлип… А потом ещё один, и ещё.

– Миссе! Миссе!

Да, это была она. Сжавшаяся в комочек, обхватившая голову руками и глухо рыдающая. Я чуть было не споткнулась об неё. Миссе сидела всего в нескольких шагах от меня всё это время – но мы не видели друг друга из-за снега, не слышали из-за ветра – или шуток Стужи, искажающей порой расстояния, а вместе с ними и звук?

Я опустилась рядом с ней на колени, силой оторвала её руки от лица:

– Миссе! Эй! Эй, это я. Посмотри на меня. Да посмотри же, ну!

Наконец, мне удалось убедить её, и, когда Миссе наконец убрала пальцы, я ахнула. Клапан на её лице был надорван – видимо, в панике она умудрилась повредить его. Мембрана, в отличие от материала струда, была тонкой, и сделать это было нетрудно.

Из рваной раны в ткани валил пар, и видневшиеся сквозь прореху губы Миссе посинели от холода.

– Успокойся… Я сейчас. Подожди.

Я достала тюбик сера из своего мешка.

– Закрой рот. Плотно, ну!

Она послушалась, и я густо намазала её губы и кожу вокруг них сером, прежде чем извлечь набор для починки струда. Здесь же была запасная мембрана – я быстро сорвала повреждённую – Миссе всхлипнула от боли, видимо, несмотря на мазь, холод обжёг её – и закрепила новую.

– Ну, успокойся… Успокойся, Миссе, слышишь? У меня есть план.

Её глаза метались – вверх, вбок, куда угодно, но не на меня, не туда, куда нужно, и я встряхнула её изо всех сил.

– Я знаю, что делать, слышишь? Мы останемся на месте. Останемся здесь и будем ждать. Будем греть друг друга. Рано или поздно прояснится – мы увидим, куда идти. До тех пор – укроемся плащами. Они красные изнутри, слышишь? Нас будет видно издалека. Нас найдут. У нас есть эликсиры. Еда. Миссе, ты слышишь?

– С-с-слышу… – Из-под клапана её голос выбирался наружу искажённым, исковерканным, напоминая змеиное шипение.

– Вот и славно. Молодец. Успокойся.

Её било такой крупной дрожью, что даже руки и ноги подпрыгивали, как у куклы на палках в уличном театре. Но, по крайней мере, теперь она смотрела на меня.

– Что случилось? – жалко прошептала она. – Меня кто-то толкнул в спину. Что случилось?

Значит, мне не показалось. Я не просто споткнулась – кто-то или что-то помогло мне упасть. Но кто или что? Я лихорадочно вспоминала всё, что мне удалось узнать про повадки разных снитиров на лекциях или из книг. Мог ли это быть бьеран? Нет, он напал бы сразу, из снежной засады, и мы обе были бы уже мертвы. Ревки шумели бы так, что было бы слышно издалека. Вурры держались бы стаей – и уже ходили бы вокруг, разведывая обстановку, постепенно сужая круги…

Но что тут разведывать? Даже самый неопытный зверь уже понял бы, что мы с Миссе, отбившиеся от собственной стаи, – лёгкая добыча.

Вал? Он мог проплывать у нас под ногами, но толчок шёл бы не снизу – сбоку. Перебирать не было смысла. Ни один зверь – ни в Стуже, ни за её пределами – не атаковал так. Всё это казалось бессмыслицей.

Я коротко пересказала Миссе свои соображения – скорее, чтобы успокоить её, чем потому, что надеялась услышать встречные догадки. Говоря, я отстегнула плащ-крыло от струда Миссе, развернула и укутала им её, как пледом. В плане тепла плащ ничего особенно не менял – но я знала, что само такое укутывание обычно действует на людей успокаивающе. Кроме того, теперь мы с ней стали заметнее.

Вспомнились пожары, свидетелями которых пару раз я становилась в Ильморе. Погорельцев обязательно укутывали одеялами, давали чашку чая в руки – и через какое-то время рыдания стихали, превращались в тихие покорные всхлипывания – как будто одеяло и чай на самом деле могли чему-то помочь.

Я достала из мешка бутылку, сохранявшую тепло, открутила крышку.

– Здесь питьё. Травяное. Попей, тебе станет лучше.

Пока она послушно пила, я продолжала вслушиваться и всматриваться, и время от времени подавала голос – не слишком громко, чтобы не сорвать.

Не могли же они уйти прочь так быстро? И не могли не понять, что верёвка оборвалась, что вместе с ней группа оказалась разорвана. Хорошо ещё, если не на самом деле. Я нервно рассмеялась, и этот смех напоминал всхлип.

Миссе испуганно дёрнулась.

– Всё в порядке. Пей. Не отвлекайся.

Я прислушивалась к себе. В какой момент нам обеим нужно будет вколоть эликсиры? Чтобы прибегнуть к этому последнему средству, нужно выбрать миг, когда руки ещё не слишком замёрзнут, чтобы двигаться достаточно быстро и аккуратно.

Настоящие охотники подолгу выживают в Стуже – иногда больше суток. Но на их стороне – тренировки, вживлённые препараты, опыт…

Светлая прядь выбилась из-под капюшона Миссе и обросла ледяной ломкой корочкой – волосы сер не защищал. Я протянула руку в перчатке, стянула с прядки лёд, как чулок с ноги.

– Светлеет.

Я не утешала её – снег правда становился реже. Протирая очки, я вглядывалась в даль изо всех сил, щурясь, напрягая зрение так, будто центр можно вызвать сюда простым усилием воли.

Я надеялась увидеть фигуры других рекрутов и сопровождающих – всё ещё не могла поверить, что они исчезли вот так, по щелчку невидимой руки, – или что они вернулись в центр, несмотря на то, что часть людей потерялась в снежной буре.

Потом уже я узнала, что буря – даже в мыслях – это было сильно сказано. По меркам Стужи всё это и близко не напоминало настоящую бурю.

Я всё ещё сжимала швейный нож. Уязвимое место любого, даже самого опасного, снитира – глаза. Я планировала попытаться – хотя бы попытаться, если придётся. Если бы я преуспела – снитир бы умер совсем, окончательно, по-настоящему, а значит – стал бы бесполезен для Кьертании. За такое на препараторов налагались серьёзные штрафы, но лучше сохранить жизнь и надежду отработать, чем глупо пожертвовать собой.

Получится ли вонзить швейный нож в глаз снитира? Хотя бы теоретически. Не тот вопрос, ответ на который имеет значение, когда ты – в Стуже, один на один с холодной мучительной смертью.

Прошло ещё сколько-то времени – возможно, полчаса или около того…

А потом он вышел из-за завесы снега, буднично и спокойно, как на прогулке – только плечи под струдом напряжены, а глаза под очками перебегают справа налево – он смотрел точно так, как нас учили.

– Вы в порядке? Идём.

Я вцепилась в протянутую руку так, что ему, должно быть, стало больно. Он помог мне подняться, потом встряхнул Миссе за плечо:

– Вставай, Луми. Всё хорошо. Ну?

Она, кажется, не сразу поняла, что Стром пришёл за нами, что всё позади. Дико смотрела на него с полминуты, а потом разревелась.

– Ну, хватит. – Он неловко похлопал её по плечу, не переставая осматриваться. – Уходим отсюда.

– Что случилось? – спросила я его, когда мы с Миссе пошли рядом с ним по направлению к центру. Его пока не было видно, но Стром-то, в отличие от нас, явно знал, куда идёт, несмотря на снег. Может, радужка орма помогала ему ориентироваться? А может, он просто знал Стужу слишком хорошо, чтобы заблудиться – да ещё так близко к первой вешке.

– Верёвку перерезали, – я говорила негромко, чтобы Миссе не слышала.

– Такое бывает, – отозвался он. – Видишь ледяные иглы – тут и там? Такие же, даже если они только начали расти из-под снега, режут не хуже бритвы. Повезло, что никто не напоролся на них сапогом.

– Да, повезло, – пробормотала я, чувствуя, как отпускает наконец сумасшедшее напряжение, а руки начинают трястись. Я начала понимать. Вдали замаячило желтоватое пятно. Центр. Теперь я почувствовала, насколько на самом деле зла. – Ведь верёвку перерезало с обеих сторон. И в этой метели… С остальными всё в порядке?

Он кивнул:

– Да. – Его бархатистый голос звучал совершенно невинно. – Все уже в центре.

– Как удивительно. – Мой голос не дрожал, и я горжусь этим до сих пор. – Нас с Миссе как будто случайно отрезало ото всех. Вдвоём.

– Колоссальное невезение.

– Нас обеих толкнули в спину! – теперь я почти кричала. Есть предел любому самообладанию – особенно когда ты юн и впервые сталкиваешься с силами, для которых твоя жизнь – только разменная фигура на игровом поле.

– Довольно. – Стром говорил спокойно, но я мигом осеклась от опасных ноток, прозвучавших в его голосе. – Мы поговорим об этом позже. Не здесь. Ты так хорошо держалась. – Его голос снова стал мягким, бархатистым. – Потерпи ещё немного.

И я послушалась – что ещё оставалось.

Когда мы вернулись в центр, все кабины были пусты. Здесь никого не было – ни Кьерки, ни других рекрутов. Только пара кропарей, в том числе девушка, которая помогала мне перед выходом в Стужу. – Помогите им. – Эрик Стром кивнул на нас. – После того, как госпожа Луми приведёт себя в порядок, отвезите её в Гнездо. Кьерки ждёт. Он о ней позаботится.

Мне хотелось спросить: «А как же я?», но это было именно то, чего он ждал, поэтому я промолчала.

В одной из кабин я стащила с себя сапоги, струд, очки, клапан. Меня трясло. Все волоски на коже стояли дыбом.

В дверь деликатно постучали.

– Ты как? Дай мне осмотреть тебя – потом можно будет душ принять.

Я открыла дверь, впустила кропаря. Она осторожно пробегала пальцами по моему телу, мерила пульс, заглядывала в зрачки.

– Ты знала, что мы позже вернёмся?

Помедлив, она кивнула.

– И знала, почему?

– Со мной не делятся такими вещами, – неохотно пробормотала она, отводя взгляд. – Обучение – дело старших… А нас просто попросили задержаться. Меня зовут Лидола, кстати. Можно просто Лил.

Я не ответила, но её это ничуть не смутило.

– Если будут спрашивать, довольна ли ты работой кропаря, скажешь, что довольна, ладно? Это может быть важно. Что ты всем довольна.

– Конечно, – пробормотала я, слишком обессиленная для сарказма. – Я всем очень, очень довольна.

Она кивнула, убрала в карман серого фартука щуп с валовым огоньком.

– Одевайся. Я покажу тебе, где можно выкупаться.

В здешнем душе, тоже разделённом на отдельные сектора множеством деревянных перегородок, вода была горячей и остро пахла травами.

– Обеззараживает, – пояснила Лил, заметив, что я принюхиваюсь. – После Стужи всем надо проходить. На всякий случай. Волосы тоже вымой – вон там можно высушить, видишь трубы? Подставишь голову, пойдёт горячий воздух. Придумка механикеров. Я тебя оставлю. Ты давай побыстрее – тебя там уже ждут.

Но, несмотря на её слова, я стояла, подставив струям спину и плечи, по меньшей мере пятнадцать минут, смывая с себя страх и унижение.

Когда я вышла, в зале погас свет. Миссе и кропарей нигде не было видно, и я поплелась по коридору вниз – нужно было забрать обувь и верхнюю одежду. Я понимала, что мне ещё предстоит разговор с Эриком Стром, но не была уверена, что сегодня.

Когда я спустилась вниз, где уже не было гардеробщиков, он стоял там, держа моё пальто под мышкой.

– Готова идти? – спросил он, как будто само собой разумелось, что мы покинем центр вместе.

– Да.

– Хорошо. – Он очень внимательно рассматривал моё лицо, ловя каждое изменение. Изучал, как я теперь понимаю – но тогда мне казалось, что он ждёт от меня какой-то реакции, и из упрямства не хотела её давать.

Но не из одного упрямства. Все мои инстинкты и здравый смысл подсказывали: не знаешь, что сказать, лучше молчи. Дай другому сделать первый ход, чтобы подсказать тебе второй – и выиграть время.

Мы вышли из центра – на улице успело стемнеть, и я поняла, что понятия не имею, сколько здесь прошло времени – и направились в сторону станции.

– Поезд уже ушёл, но мы воспользуемся автомеханикой.

Нас уже ждала механическая повозка вроде кареты, собранная из кости и металла, больше всего смахивающая на огромного паука с глазами-окошками. Немногие даже в Химмельборге могли позволить себе такую.

Стром пропустил меня вперёд, и я забралась «пауку» в брюхо. Я ожидала, что оно будет таким же холодным, угловатым и металлическим, как снаружи, но внутри было тепло, мягко, и на двух сидениях друг напротив друга лежали мягкие красные чехлы.

Когда Эрик Стром сел напротив меня, лестница скользнула в паз, складываясь, дверца мягко захлопнулась, а потом я почувствовала движение – «паук» стремительно перебирал длинными ногами из хрящей, жил и шестерней, и делал это так быстро и ловко, что внутри почти не чувствовалось тряски.

Мы немного помолчали. Стром как будто забыл обо мне – смотрел в глаз-окошко, нахмурившись, и постукивал себя по колену рукой в чёрной перчатке.

У меня было время рассмотреть его, пытаясь понять по изгибу бровей – одной перебитой шрамом посередине, волосы там не росли – по тому, как слегка кривился уголок губ – что за разговор меня ждёт. Конечно, у меня была пара идей – как в игре в тавлы, я перебирала одну вероятность за другой, сравнивала их друг с другом, отбрасывала и переставляла. Все они мне не слишком нравились.

Стром – один из Десяти, поэтому разговор может иметь к ним отношение. Я думала, что он, возможно, попросит меня шпионить за другими рекрутами, – кто знает, зачем Десяти могло было быть нужно узнавать рекрутские настроения? Я бы на их месте не упускала такие вещи из виду.

Но всё упиралось в то, что другие должны были обратить внимание на то, что я возвращаюсь в Гнездо позже них. Не могут же вербовать в шпионы настолько небрежно?

Ещё один вариант, гораздо более простой, – секс. Дурацкое предположение – и самый странный способ предложить его за всю историю человеческого вида – но такой вариант я тоже обдумывала.

Но Стром не смотрел на меня, и выглядел задумчивым, а не возбуждённым. Вряд ли человеку вроде него было сложно с женщинами.

– Я думал, что мы могли бы поехать ко мне домой, – сказал он вдруг, и последний вариант вдруг резко перестал казаться абсурдным. – Но сейчас понял, что, наверное, не стоит. Ты голодна, Хальсон? Недалеко от Гнезда есть место, где подают отличную оленину. Можем отправиться туда.

– Л… Ладно.

То самое предположение резко перестало казаться смешным. Мне стало не по себе. В этом смысле я никогда о нём не думала – но даже если бы Стром меня привлекал, влезать в отношения с препаратором сильно старше точно было плохой идеей.

Или хорошей? Мог ли он предложить мне покровительство в обмен на секс? Щёки обожгло жаром, и я понадеялась, что он не заметил.

Стром был влиятелен, он мог бы обеспечить мне хорошее место, может, менее опасные задания, награды, визиты ко двору. Возможно, даже помог бы перевезти сестёр и маму быстрее.

Кто-то другой – да что уж там, много кто – радовался бы на моем месте. Шрамы шрамами, но он оставался по-своему привлекательным – а репутация легенды довершала дело. И у него была власть – власть одного из Десяти. Для него делали исключения – значит, возможно, и для тех, кто рядом с ним, сделают.

Что его привлекло? Не всё ли равно.

Готова ли я была зайти так далеко ради того, чтобы получить больше?

Если не я, то другой.

Всё так, но в тот момент мне стало куда страшнее, чем было в Стуже.

Автомеханика мягко остановилась, и дверца открылась, выпуская нас. На этот раз Стром вышел первым и подал мне руку, чтобы помочь вылезти, – я едва коснулась мягкой перчатки кончиками пальцев.

Место, «где подают отличную оленину», оказалось одним из тех, куда я бы не решилась зайти в одиночестве. По одной только обивке на креслах было ясно, что цены здесь способны преподнести мне неприятный сюрприз.

Я подумала: выберу из листка что-то самое дешёвое и возьму, но этому плану не суждено было сбыться. Никакого листка не было. Нас проводили за столик в углу, отгороженный от зала высокой ширмой, и Стром сказал подавальщице что-то негромко, после чего она тут же убежала – а через пару минут вернулась с бутылкой снисса, бокалами, корзинкой хлеба – я с трудом поборола желание тут же взять кусок – и миской зелёного салата.

– Мясо позже подадут, – сказал Стром, расслабленно откидываясь на мягкую высокую спинку кресла. Кажется, это был первый раз, когда я видела его расслабленным. На столе горела свеча, валовый свет над головой был приглушён, и в полумраке шрамы на его лице меньше бросались в глаза.

– Или ты хотела что-то другое? Я могу позвать…

– Нет, всё в порядке. Я вообще не голодна.

Враньё – но можно и потерпеть немного. В Гнезде я точно разживусь какой-нибудь едой – если сегодня вообще вернусь домой. В животе стало пусто и холодно. В очередной раз я с тоской подумала о треклятом завтраке, когда можно было наесться вдоволь – и из-за волнения я пренебрегла этой возможностью.

– Как скажешь, но я взял много. Одному мне столько не съесть. Так что, если захочешь помочь, не стесняйся.

– Спасибо.

Мы снова помолчали, и я вдруг поняла: он, легенда, один из Десяти, нервничает или, может, раздосадован. Почему? Чем я могла пугать его или раздражать? Я ничего не сделала. И даже если речь действительно шла о сексе – вряд ли он ожидал или тем более боялся отказа.

Он наполнил бокалы до середины, подвинул мне один.

– Выпей. После Стужи стоит выпить.

– В Гнезде этому не учат.

– Верно, – он усмехнулся. – И не научат. И тем не менее, все этому быстро учатся.

Он поднял бокал:

– Ну, за твой первый выход в Стужу. Пусть остальные будут столь же безопасны.

Звучала как издёвка – с учётом того, что случилось – но я покорно подняла бокал, сделала глоток. Питьё было более крепким, чем то, что я пробовала до этого, но вкус его при этом был насыщенным, благородным, мягким. Я не разбиралась в алкоголе, но этот наверняка был дорогим.

– Вкусно. – Явно не то слово, но лучшего у меня не нашлось.

Глоток горячо растекался, кажется, по всему телу, и я почувствовала, как расслабляется, смягчается каждая мышца, как от действия эликсира. Напряжение ушло – а вслед за ним и чувство неловкости, вызванное тем, что за другими столами сидели нарядно одетые столичные дамы, а на мне были простые штаны, свитер и пальто – к тому же, всё не новое и не самое чистое. Я всё не находила времени стирать что-то, кроме белья и нижних рубашек, и на свитере внизу было заметное зеленоватое пятно от сера, которое, снимая пальто при входе, я прикрыла рукой.

Теперь это не имело значения – гомон людей за ширмой из раздражающего стал приятным, умиротворяющим, как шум реки и леса.

– Лучше не пей пока больше, – сказал Стром, внимательно наблюдавший за мной. – С непривычки на голодный желудок может здорово дать в голову.

– Я в порядке. – Судя по тому, с каким трудом я сложила даже эти простые слова, Стром был прав.

– Хорошо. – Сам он сделал ещё глоток, покрутил стакан в руках, с которых только теперь, скрытый ширмой от посторонних глаз, снял перчатки. Ногти на его руках были тёмными, почти чёрными – видимо, эликсиры окрасили их так же, как волосы. В полумраке, на фоне белизны кожи, смотрелось это жутковато.

– Значит, мы можем поговорить.

Он помолчал, словно ждал от меня какого-то знака, и я, не зная, чего именно он ждёт, осторожно кивнула:

– Да, можем.

– Хорошо. – Он вздохнул, отставил стакан, потёр уголок золотистого глаза. – Скажу как есть, Хальсон… Я вообще постараюсь быть с тобой настолько честным, насколько это возможно. Мне не слишком это нравится… Некоторым образом… Всю эту историю мне навязали.

– «Всю эту историю», – повторила я, лихорадочно думая.

Его появление в Гнезде. Игра в тавлы. Разговор в поезде. Выход в Стужу. Я и Миссе, отрезанные от группы. Догадка была теперь уверенностью – потому что мне стало наконец ясно, зачем я здесь.

– Да. Это своего рода политика. Вдаваться в подробности сейчас не будем, но мне нужен новый охотник, и быстро. И охотник должен быть из рекрутов этого сезона.

Сердце моё колотилось, как сумасшедшее. Доволен он или нет – неважно. То, что случилось, было выше любых моих ожиданий, – и я мигом простила его.

– Вы испытывали меня… И Миссе.

– Верно. Но об этом ты уже там догадалась, не так ли?

– Когда увидела вас… Когда увидела, да. До этого… Мне было немного не до того.

– Ты хорошо справилась. – Он сделал ещё глоток и улыбнулся – довольно, как будто мои успехи были уже и его успехами.

– Спасибо.

– Ты действовала сдержанно, экономила силы, не паниковала. Твой план действий был безупречен с учётом всех обстоятельств.

– Вы всё это время были рядом, смотрели и слушали?

– …Кроме того, ты не забыла о товарище. Поддержала подругу. Она сильнее тебя, если говорить об усвоении, но мне важнее личные качества. Научить трюкам можно и собаку. С характером дело обстоит куда сложнее.

– Вы всё это время были рядом, – повторила я, и он, помедлив, кивнул.

– Конечно. Я не стал бы подвергать никого из вас реальной опасности – но мне нужно было понять про тебя и про неё, и побыстрее. Тренировки дают слишком мало информации. Мне нужно было больше. И я получил, что хотел. Тебя это задевает?

– Нет. – Я говорила искренне, не потому, что боялась, что если начну жаловаться, он откажется от идеи предложить мне место. В его словах был смысл, а возбуждение от открывшейся возможности изгнало последние остатки гнева. – Мне предстоит рисковать жизнью каждый день, и я это понимаю. – Я помедлила. – Можно задать вопрос?

– Конечно.

– Почему именно Миссе или я?

– Хороший вопрос. Видишь ли, я менее суеверен, чем иные ястребы, но в чём-то это и меня не обходит стороной. Кроме того, я уже получил представление о вас – на Шествии, в поезде, Гнезде. Больше, чем о других.

– Вы хорошо разбираетесь в людях.

– Стараюсь. – Он отпил ещё глоток. – И тебе тоже придётся учиться этому, как и другим препараторам. Независимо от того, будем ли мы работать вместе. Наблюдательность может спасти жизнь не только в Стуже.

«Независимо от того, будем ли мы работать вместе». Значит, он ещё не решил насчёт меня.

– Что ещё вы хотите про меня узнать?

Он смотрел на меня, слегка сощурившись, и собирался ответить, но в этот момент подавальщица принесла нам большое блюдо с дымящимися кусками оленины, разложенными на листьях салата с красными брызгами соуса и кислицей – точно такой, какую мы собирали в лесу Ильмора каждый сезон.

– Поешь, – сказал он, – и я задам все свои вопросы.

Так я и сделала – намерение перетерпеть и поесть после растаяло от одного только запаха горячего мяса. Эрик Стром брал его с тарелки руками, игнорируя нож и вилку, и я с облегчением последовала его примеру.

Мягкое, нежное – я такого никогда не ела, и некоторое время мы оба молчали, занятые едой. Стром не стал есть салатные листья, и я постеснялась – хотя мне хотелось – зато вслед за ним вытерла остатки красного соуса хлебом.

Потом мы выпили ещё немного – я с тревогой прислушивалась к своим ощущениям, но после еды снисс не оказывал на меня такого разрушительного эффекта.

– Очень вкусно.

– Что ж, ещё один тест пройден.

На этот раз я поняла, что он шутит, и осторожно улыбнулась. А вот он, наоборот, улыбаться перестал – и больше не сидел расслабленно, а сел прямо, почти напряжённо, слегка наклонившись в мою сторону и глядя мне в лицо пристально, как хищная птица.

– В Ильморе тебя называли Сортой. Почему?

– Это прозвище. Из-за волос и глаз.

– Это тебя обижало?

– В детстве да. Потом нет.

– Кто-то называл тебя «Идё»? Имя, написанное в бумагах.

– Только отец и мама.

– Я видел на вокзале детей. Это все – твои сёстры и братья? Сколько их?

– Четыре сестры. Брат один, и он старше.

Вопросы сыпались, как быстрый снег во время метели, и времени думать над ответами не было.

– Ты хорошо играешь в тавлы. Кто учил тебя?

– Бабушка моего друга. И учитель из школы.

– Я смотрел твои результаты – выписки из Ильмора и по Гнезду. Ты хорошо справляешься с задачами. Ты пробовала участвовать в математическом конкурсе?

– Нет.

– Ты не хотела?

– Хотела. Но отец решил, что дома я нужнее.

– В вашей семье принято не подвергать его решения сомнению, так?

– Как и во многих других.

Он сделал паузу – крошечную, возможно, чтобы перевести дух; возможно, чтобы решить, о чём спрашивать дальше.

Я ожидала, что он продолжит говорить об отце, но, видимо, по моим глазам и голосу Строму и так уже всё стало ясно.

– Твои волосы и глаза. У кого-то из твоих бабушек и дедушек были такие же?

– Мама говорила, у прадедушки, но я его, конечно, не знала.

– Вы с Луми друзья?

– Я бы так не сказала. Но я общаюсь с ней чаще, чем с другими в Гнезде.

– Почему?

– Я не знаю. – Я начала нервничать, потому что перестала понимать, почему он задаёт именно те, а не иные вопросы. – Так просто получается, и всё.

– Ты заволновалась. Я тебя смущаю?

– Нет… – Врать ему не следовало. – Ну, немного.

Он ждал.

– Я пытаюсь понять, что именно вы хотите выяснить. Что для вас важно, а что нет.

Он улыбнулся:

– Расслабься. То, что я ищу, либо есть, либо нет. Изобразить это невозможно. Ты привыкла анализировать всё, что видишь и слышишь, верно? Это хорошая привычка. Редкая для уроженки окраины – уж извини мне столичное самодовольство.

– Вы родились в Химмельборге?

Сама не знаю, как это вышло, – само собой. Свой вопрос я произнесла, в точности повторив интонации, с которыми он атаковал меня.

– Нет. В Тюре. В пригороде Тюра, если быть точным. Но в раннем детстве меня привезли сюда.

– Ваших родителей вызвали сюда работать?

– Отца вызвали. – Он моргнул, как будто отгоняя ненужное воспоминание. – Но обо мне мы сегодня говорить не будем. Лучше поговорим ещё о тебе.

Он не позволил мне перехватить инициативу в разговоре – впрочем, я и не рассчитывала, но попытаться стоило.

– Хорошо.

– Какие книги ты любишь читать?

Мы поговорили о книгах. О моих впечатлениях от жизни в Гнезде.

Наш разговор перестал напоминать допрос и стал просто разговором – но я не позволяла себе расслабляться, чувствуя, что всё ещё не закончилось. И я не ошиблась.

– Давай вернёмся к тому, о чём мы говорили в поезде. Ты не против?

На этот раз я сама, не дожидаясь его, отпила глоток, поморщилась.

– Я против. Но если это необходимо, я расскажу вам то, что вы хотите узнать.

– Хороший ответ. Да, прости, Хальсон. Это необходимо. Мне не нужны подробности – сейчас. Но между нами не должно быть места лжи и недоверию. Расскажи мне то, что сама сочтёшь нужным, идёт? Но я хочу знать, как вышло, что ты знала заранее.

Это было трудно – труднее, чем я ждала. В горле как будто разбили стекло. Я никогда и никому не рассказывала о том, что случилось. И теперь мне было очень больно. Такая боль – из тех, что не утихает со временем. Такая боль мучает годами – и становится одной из опор, на которых стоишь ты сам. Если поделиться ей с кем-то, отдать – с чем ты останешься?

Кроме того, мы с Унельмом поклялись друг другу никогда не делать этого. Стать клятвопреступницей – или отказаться от возможности, о которой нельзя было и мечтать?

Не лги, если можешь не лгать.

– Я поклялась не говорить об этом.

Он пожал плечами – на него это явно не произвело большого впечатления.

– Чем-то всегда приходится поступиться.

Подавальщица унесла блюдо из-под оленины и корзинку с остатками хлеба и заменила их на блюдечко с мелким белым печеньем и горячий чайник на высокой костяной подставке. Чашечки к нему она принесла крохотные, я таких никогда не видела – в каждой помещалось не больше нескольких глотков.

Бутыль со сниссом она тоже хотела унести, но Эрик Стром покачал головой.

Когда я заметила его на концерте в Гнезде, он тоже много пил. Справлялся с каким-то горем – или это была обычная его привычка?

Вряд ли, выпивая постоянно, можно было стать ястребом-легендой.

Если он справляется с горем – с каким именно? Могло ли это быть связано с гибелью его охотника – ведь должен был быть у него прежде охотник? Я знала, что парная работа заканчивается только со смертью одного из двоих – смертью или выходом в отставку.

– Это чай? – спросила я, чтобы потянуть время, и Эрик Стром сочувственно кивнул.

– Да. Из Вуан-Фо. Смесь из гриба лунг и соцветий лимонного дерева. Пьется понемногу. Лучше возьми сперва печенье. Оно нужно, чтобы освободиться от вкуса еды и подготовиться к вкусу чая.

– Понятно. Непросто всё у вас тут, в столице. – Теперь уже я позволила себе пошутить – на пробу, и Эрик Стром улыбнулся. Я взяла одно печенье, положила в рот и не почувствовала вкуса. – Скажите… Если мы не… Если я вам не подойду, вы возьмёте Миссе?

– Нет, – он с видимым сожалением покачал головой. – её показатели усвоения великолепны. Редкая удача. Но она мне не подходит. Если не ты – я буду искать кого-то другого в Гнезде.

Я взяла ещё одно печенье, сжала в руке, превращая его в белую пыль – такую же пыль мы трое держали в руках тогда, в тот день в лесу.

– Мы были детьми, – сказала я тихо, и тут же возненавидела себя за такое начало: я как будто искала оправдание тому, что нельзя было оправдать. – Я, Ульм и Гасси. Мы дружили, сколько я себя помню. Гасси был умнее нас… Вообще-то он был умнее всех.

– Вы были детьми, не так ли? – мягко переспросил он, и крошки от печенья впились мне в ладонь.

– Да, но он был… Он умел читать уже в два. Как взрослый. Решал задачи. Писал стихи. Придумывал… И мечтал открыть все тайны препаратов. Того, как они воздействуют на организмы людей.

– Как и многие другие до него – и наверняка после.

– Да. Но в Ильморе книг было не так уж много. Ему было десять – а он уже перечитал их все. Занимался в школьной лаборатории. Мечтал выиграть математический конкурс и стать инженером в столице. Думаю, я всегда пыталась за ним угнаться, но это казалось невозможным. В общем…. У него были свои теории. Он верил в то, что сумел найти средство нейтрализовать препараты… Сделать так, чтобы любой человек мог их усвоить. И он… Он решил попытаться. А мы его не остановили… И согласились участвовать. Мы подумали, что…

– Безумие, – неожиданно резко сказал Стром, наливая ещё немного снисса мне и себе.

– Я понимаю, но…

– Я не о самой идее. Сейчас она кажется фантастической, но многие учёные верят в её достижимость. Я о том, что вы сделали. Дети, да… Но вы не могли не понимать, к чему это может привести. Кто-то мог погибнуть…

– Кто-то и погиб. – Я замолчала, потому что все мои силы уходили сейчас на то, чтобы не заплакать при Эрике Строме – а это было не так просто, когда в горле горьким колючим комом застряла боль.

– Ладно. Хватит.

Я вскинула на него глаза – и он наверняка заметил, что я испугалась. Он отказывался от меня, хотя я честно отвечала на все его вопросы – даже те, ответы на которые не хотела давать никому.

– Я расскажу. Расскажу, что хотите. Что именно вы хотите узнать?

– Я уже узнал, что хотел. – Он постучал по ширме, вызывая подавальщицу. – Я говорил: подробности мне не нужны. Того, что ты рассказала, достаточно.

Он ничего не сказал о том, что узнал. О том, что совпадение, сохранившее мне и Ульму жизнь, было удивительным, невозможным. Не спросил о Гасси. Не осудил – но и утешать не стал.

Он передал подавальщице несколько монет – я не разглядела, сколько – и налил чая себе и мне.

– У каждого есть свои секреты. Некоторые бывают опасны – даже годы спустя. Спасибо, что поделилась своим.

Вот так – намёк на то, что я теперь – в его руках? Угроза? Утешение? Его бархатистый голос, который бывал самым разным, сейчас был абсолютно нейтрален, и я не могла распознать чувство, с которым он говорил.

– Вы сказали, что мы должны доверять друг другу, – сказала я, тщательно выбирая слова. – Это работает в обе стороны?

– Разумеется, – мягко сказал он. – Во всём, что касается службы и может повлиять на качество нашей работы.

Эрик Стром сказал «нашей», и внутренне я задрожала, как натянутая струна. Не испортить всё неосторожным вопросом – но и не молчать. Он всё ещё ждал от меня чего-то – проявлений того самого характера, который был ему нужен?

– Могу я тоже спросить кое о чём?

– Конечно.

Чай пах лимоном и чем-то пряным, резким – видимо, грибом лунг, что бы он из себя ни представлял.

У меня в голове крутилась добрая сотня вопросов, но я чувствовала: сейчас задать можно будет только один, и он должен быть правильным.

– Что случилось с вашим прошлым охотником?

Пар плыл над нашими чашками, и странный запах дурманил получше снисса.

Эрик Стром долго молчал. Я начала думать, что он не станет мне отвечать. По крайней мере, не разозлился – этого я боялась больше всего.

– Откровенность в ответ на откровенность, но без подробностей – идёт? – спросил он, и я поспешно кивнула.

– Она погибла. На охоте в Стуже. В этом была моя вина.

Эрик Стром, в отличие от меня, не боялся произносить эти слова: «В этом была моя вина» вслух, не делая ни малейшей паузы перед ними.

Он мог стать мне хорошим наставником.

– В Стуже случается всякое, – продолжил он. – Даже лучшие из нас ошибаются. В Гнезде об этом не говорят, стараются замалчивать. Всё обучение подчинено идее вселить в вас веру в собственные силы, убедить в том, что всё всегда заканчивается хорошо, что каждый из вас дойдёт до конца службы, уйдёт, когда поймёт, что с него хватит, и будет жить припеваюче где-нибудь в особнячке в пригородах Химмельборга. Возможно, избежит последствий – заведёт семью, а по выходным будет захаживать в Гнездо, перекинуться парой слов… – Он осёкся, потёр уголок глаза. – Ладно. Это всё – опасная иллюзия, Иде. – Он вдруг назвал меня по имени, и оно, не звучавшее ни из чьих уст давным-давно, прозвучало странно, как чужое. – Стужа опасна. Служба опасна. Не все истории заканчиваются хорошо. Иногда причинённый ущерб невозможно исправить. То, что случилось в твоём детстве, печально. Но ты извлекла из этого урок, и уже знаешь, что всё, что я говорю, – правда. Ты готовилась к приезду сюда вместо того, чтобы дрожать от страха перед судьбой. Продолжай в том же духе. Твоё везение зависит от тебя. И твоего ястреба. Я, как и ты, учусь на своих ошибках. Умный учится всю жизнь. Если готова пойти со мной – будем учиться вместе. Но, прежде чем ты ответишь… Я хочу быть честным до конца. Твои результаты в Гнезде впечатляют, а усвоение достаточно высоко. Через месяц ты могла бы подать на комиссию по пересмотру. Это не гарантирует, что они решат дать тебе шанс стать ястребом… Но такое может произойти. Я бы сказал, вероятность такого исхода – процентов сорок. Вероятность того, что после этого ты и вправду сумеешь им стать – около двадцати. Много это или мало – решать тебе… Но, увы, я не могу ждать месяц. Ученик нужен мне прямо сейчас. Итак?

Голова закружилась, и воздух вокруг тонко звенел от гула голосов, и резко пах пар над чаем – а мне нужно было ответить Эрику Строму… И от этого ответа – и быстрой оценки вероятностей – зависела вся моя жизнь.

– Я хочу работать с вами, – ответила я, всё ещё не до конца веря в происходящее.

Мы пожали друг другу руки, и его прикосновение – крепкое, тёплое и быстрое вернуло мне веру в то, что всё это не сон.

– Тебя не пугает то, что сказал? О моём прежнем охотнике?

– Нет.

– Почему? – он продолжал испытывать. С ним мне всегда казалось, что ошибаться нельзя – такой уж была его манера задавать вопросы.

– То, что случилось тогда, в детстве… Я помню это. И сделаю всё, чтобы этого не повторилось.

– Я тебя понял. Да, разумно. – Он улыбнулся немного вымученно, и я поняла, что и ему нелегко дался наш разговор. – Тогда завтра я подам заявку на тебя в Гнездо. Когда они её одобрят, я официально стану твоим наставником. Оставшееся время до начала службы ты будешь продолжать учиться в Гнезде – но я буду определять, как и чему. Кроме того, мы с тобой начнём тренироваться в паре. В зале – и в Стуже. Чем быстрее, тем лучше.

Итак, всё это происходило на самом деле.

Мне не бывать ястребом – но я стану служить с одним из самых прославленных ястребов современности.

Мне очень хотелось спросить его, что будет дальше – больше всего, конечно, меня тревожило вживление, но я решила, что вопросы успею задать и потом.

Он выглядел утомлённым – как человек, колебавшийся, но смирившийся с принятым решением. Мне не хотелось, чтобы он о нём пожалел.

Возможно, за этим решением стояло что-то ещё. «Политика», о которой он говорил, то, что случилось с его прежним охотником, – вот, значит, почему он горевал – всё это складывалось вместе, и я была только частью его проблем.

– Спасибо, – сказала я тихо. – Я… Понимаю, что вы, наверное, не в восторге от того, что так вышло. – «И мне страшно подумать кому – и зачем – может быть нужно навязывать вам кого-то вроде меня». – Но я буду стараться. Я сделаю всё, чтобы вы не пожалели о своём выборе.

Он улыбнулся как-то странно – много позже я поняла, что, по всей видимости, это была первая из увиденных мной настоящих улыбок Эрика Строма.

– Не сомневаюсь. А теперь позволь мне отвезти тебя домой. В Гнезде уже был отбой, но я всё объяснил Кьерки. На тебя не наложат взыскания.

Обсуждать больше было нечего. На выходе служащий помог мне надеть пальто. Его беспристрастный вид – он ни жестом, ни взглядом не показал своего отношения к старой и не самой чистой одежде – окончательно утвердил меня в подозрениях: Стром заплатил за наш ужин немало.

– Я отдам вам деньги из жалованья, – сказала я, решив, что глупо делать вид, будто сейчас подобный ужин не ударит по моему карману.

– Просто накорми меня ужином в следующий раз, и будем в расчёте.

И тут я вдруг поняла, что наша с ним совместная служба будет сопряжена ещё и с этим – нам предстоит проводить много времени вдвоём или в одной компании. Судя по тому, как редко Стром появлялся в Гнезде, он проводил время где-то ещё – и вряд ли в злачных районах Химмельборга. Я часто слышала его имя среди других имён препараторов, принятых во дворце у Химмельнов. И были ещё и Десять.

Работа с Эриком Стромом открывала головокружительные перспективы – если только я не разочарую его. Если не сделаю так, что он захочет ограничить общение со мной только пространством Стужи – ведь возможно и такое?

Я знала, что не все охотники и ястребы были не разлей вода. Многие принципиально и целенаправленно старались проводить меньше времени вне Стужи. Бытовало мнение, что чрезмерная дружба может сыграть злую шутку в принятии решений, от которых зависела своя или чужая жизнь.

Но пока что Стром подбросил мне реплику о следующем ужине – а значит, у меня был шанс.

Я думала, что мы поедем вместе, и лихорадочно придумывала темы для нового разговора, но, открыв передо мной дверцу «паука», Стром, поколдовав на приборной доске, спрятанной под крышкой сбоку, слегка кивнув мне, вдруг сказал:

– Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

– Хорошо. Что именно?

– Мне нужно передать кое-что одному человеку в городе. Закрытый конверт. Письмо. Мне нужно, чтобы ты отнесла его, не читая, и передала мне ответ.

– Это ещё одно испытание?

– Нет. Просто просьба. Ты мне поможешь?

– Да. Конечно.

– Очень хорошо. Тогда вот. – Он достал из кармана конверт – не запечатанный, не заклеенный – и протянул его мне. – К северу от Храмового квартала есть кабак. Называется «Весёлый элемер». Там работает женщина, Веньеда. Письмо нужно будет отдать ей.

– Хорошо. Я сделаю.

– Спасибо.

– Отлично. Что ж, доброй ночи, Хальсон. До встречи. Советую хорошо выспаться, потому что завтра начнётся настоящая работа. Не хочу давить, но, думаю, ты понимаешь, что пока мы договорились только о наставничестве. Я рассчитываю на тебя – но пока вживление не произведено, наше общее решение ещё может быть изменено – любым из нас. Мне нужно, чтобы ты работала изо всех сил. До сих пор мои результаты были безупречными. Мне нужно, чтобы так оно и оставалось.

Как и обещал, в том, что касалось службы, он был совершенно честен.

– Я начну спать сразу, как вы закроете дверцу.

– Очень разумно, – и он её закрыл.

Самое забавное и удивительное из того вечера – я действительно уснула, хотя думала, что от волнения и роя мыслей не смогу глаз сомкнуть, даже когда доберусь до Гнезда. Но то ли дело было в сниссе, то ли в мерном ритме движения «паука», я проснулась, только когда он остановился у ворот Гнезда и приглашающе открыл дверцу, как будто наделённый собственной волей.

Стоило мне выйти, он захлопнул дверцу и деловито затрусил прочь, негромко клацая и щёлкая своими металлическими и костяными лапами.

Почему-то «паук» высадил меня у чёрного хода – возможно, выполняя какую-то договорённость между Стромом и Кьерки. Обычно калитка здесь была заперта, но сейчас открылась без скрипа.

Сад беспокойно спал. Обычно здесь вечно кто-то говорил, смеялся, шумел – сейчас рекруты, вечно шатающиеся по садовым дорожкам, схлынули, как муравьи на ночь, разошлись по своим отсекам-комнатам, и робко заговорили струи поливальных ручьев – в Ильморе сейчас их бы уже давно сковало льдом – задрожали на ночном ветру листья, запели то тут, то там перепрыгивающие с ветки на ветку с каким-то лягушачьим звуком мелкие местные птицы. Моё появление их не взволновало – сад продолжал жить своей таинственной ночной жизнью, как будто, ступив сюда, я стала его частью и меня можно было не принимать в расчёт. Мне хотелось побыть здесь ещё немного – послушать голоса воды и листьев, раствориться в этом – и ненадолго забыть о себе. Здесь, в Химмельборге, мне не хватало встреч с природой – раньше, дома, у меня никогда не было случая задуматься о том, что я люблю её. Это я почувствовала только здесь – и только из-за её нехватки.

Но Стром велел мне выспаться – и я не собиралась откладывать решение слушаться его на потом.

Я долго не могла уснуть – вспоминала наш разговор, взвешивая и измеряя каждое слово, думая, правильно ли я поступаю. Может быть, мне стоило рискнуть, отдаться крохотной вероятности исполнить всё же свою давнюю, детскую мечту? Но глубоко внутри я чувствовала: обратной дороги нет.

Строго говоря, мои возможности в плане рейтинга от службы со Стромом могли только возрасти – вряд ли, как ястреб, – даже стань я им – я когда-то добилась бы сравнимых результатов.

И всё же в ту ночь я думала о слое Души – тёмном, неизведанном – и о полёте над ним.

Кроме того, мне не давало покоя письмо. Незапечатанное. Манящее. Чтобы справиться и с бессонницей, и с соблазном, я уселась за дневник Гасси, и сидела над закорючками оша, пока не начали слипаться глаза.

«Эксперимент удался», – писал Гасси. «Мы с Сортой смешали все ингредиенты хорошенько, а потом Улли поджёг фитиль. Хорошо, что бабушка не узнала, что мы сделали. И что Сорта потушила то бревно…

Вечером опять говорили. Завтра надо попробовать посчитать. Координаты – похоже ведь на координаты?»

Мысли Гасси путались – он и говоря вот так же терял нить и начинал смешивать несколько потоков рассуждений в один.

Когда я наконец улеглась спать, у меня под веками плясали отблески едва не устроенного нами в детстве пожара.

На следующий же день, вместо обеда, я отнесла письмо Строма в «Весёлого элемера». Найти его оказалось нетрудно – первый же случайный прохожий на границе Храмового квартала указал мне путь. Улыбчивая Веньеда, протиравшая стаканы за стойкой, не выказала ни малейшего удивления. Она только кивнула, спрятала письмо под стойку и спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить.

Письмо я так и не прочитала – и, наблюдая за тем, как оно скрывается под стойкой, почувствовала, как целая глыба льда свалилась у меня с плеч.

Унельм. Детективы

Второй месяц 724 г. от начала Стужи

– Н-да, по-правде сказать, я ожидал чего-то более впечатляющего. И думал, что мне выдадут шляпу и форменный плащ, ну, знаете, с серебряными шнурками и всё такое.

– Гарт, мне нравится твой задор, но в больших количествах он может быть утомителен. Смотри, я ведь могу и передумать. Что до шнурков – такую роскошь получают парни из Охраны. Я здесь годами работаю, и посмотри на мой плащ. Хочешь принарядиться – ступай на городской показ мод.

Отдел Олке размещался в здании городской Охраны, но их кабинет имел отдельный выход. Настороженное отношение к препараторам играло здесь свою роль – служители Охраны не слишком любили пересекаться с коллегами.

Сам кабинет был невелик – всего на четыре стола, заваленных пыльными папками, ворохом бумаг, коробками и писчими принадлежностями. В двух стенных шкафах тоже были папки – раздутые, как дохлые животные. На одной из стен висела огромная подробная карта города, вся истыканная кнопками с разноцветными шляпками. Над дверью – портрет владетеля с углами рамы, густо затянутыми паутиной. В воздухе висел густой трубочный дым, и Унельм закашлялся.

– Лучше заведи себе трубочку, раз такой нежный. Быстрее привыкнешь. – За дымом он не сразу разглядел источник этого каркающего, грубого голоса – очень прямую, крупную старуху с высоким пучком седых волос и очками с толстым стеклами. Посасывая длинную тёмную трубку, она что-то очень быстро писала левой рукой, унизанной тонкими позвякивающими браслетами, а правой, не глядя, отправляла в трубу почты тубусы с письмами, один за другим.

– Спасибо, мне и так хорошо.

– Это госпожа Мереми, но мы все называем её Мем, – представил старуху Олке. – Постарайся ей понравиться. Скорее рухнет это здание, чем она уйдёт в отставку.

Старуха каркнула.

– Да уж, на это можете не рассчитывать. Смысл мне уходить в отставку теперь? Лучшие годы уже позади. Из этого кабинета меня вынесут вперёд ногами.

– Она говорит так столько, сколько я здесь работаю. Но не удивлюсь, если Мем всех нас тут пересидит. Я – Вэл Орте, приятно познакомиться. – Очень полный молодой человек с румяными щеками и прилизанными волосами цвета мёда, сидевший за соседним с Мем столом, протянул Ульму руку.

– Унельм Гарт.

– Мой новый помощник, если мы сработаемся. – Олке хлопнул его по спине. – Только что из Коробки, так что будьте с ним помягче хотя бы пару дней. Гарт, Мем занимается координацией всех наших действий, сбором информации, её анализом. Контактирует с основным отделом Охраны, если нам нужны досье или их поддержка… Вэл – её помощник.

– Бумажная работа, – протянул Вэл, с завистью поглядывая на Ульма, – и работа с вещественными доказательствами, нейтрализацией улик, складом, учётом…

– Из-за отсутствия убийств в последнее время нас припрягли помогать отделу по работе с чёрным рынком, – сказала госпожа Мереми таким скорбным тоном, как будто отсутствие убийств было худшим, что случалось с Химмельборгом за последнее время.

– Это временно, – сказал Олке мрачно, подходя к карте. – Помяни моё слово.

– Кажется, у вас есть мотив, – заметил Ульм, не сдержавшись, и Мем хмыкнула:

– Пока что парень мне нравится.

Олке закатил глаза:

– Сам увидишь. Всё как по графику. Если в городе было слишком долгое затишье – значит, скоро жди беды.

– Что он умеет? – спросила Мем, постукивая трубкой о край глубокой пепельницы, которую давно уже пора бы было почистить.

– Я неплохо показываю фокусы, – ответил Ульм, пока Олке не заговорил за него. – И люблю разгадывать загадки.

– Тогда, возможно, тебе стоило устроиться воспитателем к малышне или праздники организовывать, не находишь?

– Очень может быть, – Ульм пожал плечами, – но пришлось брать, что дают.

Мем улыбнулась:

– Ладно. Олке, дай ему дело два «П» для начала. Посмотрим, как справится.

Ульм почувствовал: мнение госпожи Мереми имело здесь не меньший вес, чем самого Олке. Не понравься он ей – очень может быть, что, Олке, извинившись перед ней за беспокойство, отвёл бы Ульма обратно в Коробку, глазом не моргнув.

Но пока что, видимо, он прошёл проверку.

– Что такое «два «П»?

– Речь о Парящем порте, – объяснил Олке, и Ульм с трудом удержался от того, чтобы закатить глаза. Парящий порт преследовал его – будто в насмешку. – Там, наверху, всегда толчея, много народу. Охранители больше следят за тем, чтобы никто не кувыркнулся через парапет, чем за тем, чем именно занимаются люди на площадках. Нам поступили сведения, что некоторые препараторы ведут там нелегальную торговлю препаратами, которые в дальнейшем готовят к отправке за границу.

– Если это правда так, – добавила Мем, – дело серьёзное. За внутреннюю торговлю бывают серьёзные взыскания, но обычно обходится без тюрьмы. Препараторы слишком ценны, поэтому им многое сходит с рук. Но вот контрабандный вывоз кьертанского достояния за границу через голову владетеля – уже серьёзно.

– Тогда парители ведь должны тщательно проверяться перед тем, как куда-то лететь, так?

Олке кивнул:

– Всё верно. Но сговор препараторов на разных уровнях – в том числе членов экипажа парителей – дал бы неплохие результаты.

– Для злоумышленников неплохие, – заметил Вэл уныло. – А вот для нас – очень даже плохие.

– Спасибо, Орте. Я думаю, Гарт меня понял.

– Да. Что именно от меня требуется?

– Я хочу, чтобы ты взял на себя дежурства от нашего отдела. Сейчас там работают парни из отдела, занимающегося вопросами чёрного рынка. Они так же привлекли к делу охранителей. Работают под прикрытием, но пока негусто.

– Никто пока не знает, что ты работаешь с нами. – Мем зажгла трубку, и тяжёлый густой дым снова повалил клубами, заструился по комнате. – Ты новенький и в городе, и среди препараторов.

– Общежитий препараторов несколько, – добавил Олке. – Даже в столице препараторов слишком много, чтобы все знали друг друга в лицо. Мы не знаем, кто именно задействован во всей этой авантюре. А значит, не можем доверять никому. Ты мог бы помочь, потому что можешь заметить что-то, не привлекая лишнего внимания.

– Звучит весело. – Ульм не хотел показывать заинтересованность, но его невольно охватило возбуждение сродни тому, что сопровождало их с Сортой и Гасси детские игры. Возможно, жизнь детектива в Химмельборга окажется не менее захватывающей, чем приключения путешественника.

– Зацепок у нас мало. Информаторы говорили о короткостриженной женщине с родинкой на щеке. Также упоминали высокого мужчину в фуражке. На этом всё. Глаза его не засекли, а описания, которые дали очевидцы, расходятся. То усы, то борода. Неизменен только рост. Двух других участников разговора информанты не смогли описать, но они упоминали леснянку.

– Леснянку? Птицу?

– А он сообразительный, – Мем хмыкнула. – Да, птицу. Очевидно, это был какой-то шифр, код, послание.

– …Которое могло уже много раз поменяться, разве нет?

– Разумеется. И наверняка поменялось.

– То есть вы ищете что-то, в существовании чего никто до конца не уверен?

– В философском смысле, – заметил Олке. – Все мы ищем то, в существовании чего до конца не уверены. Так что ничего нового, Гарт.

– В обычное время мы бы загрузили тебя бумажной работой по самые уши, – доверительно сказала Мем, попыхивая трубочкой. – Ты бы света белого не взвидел…

– Она не шутит, – заметил Вэл уныло.

– …Но именно сейчас нам как никогда нужно новое лицо, минимально испорченное эликсирами и прочей дрянью. Некоторые препараторы неплохо чувствуют друг друга – издержки Стужи, в одном из многих вариантов. Олке провёл тебя сюда с заднего хода – и так же ты покинешь здание, если согласишься работать. Продолжишь жить в Коробке, а контактировать будешь только с Олке напрямую.

– То есть мои тренировки по усвоению прекратятся, так? – быстро спросил Ульм, и Мем хмыкнула:

– Шустрый какой. Нет, нам нельзя привлекать лишнего внимания. А исключения – это всегда лишнее внимание. То, что вы получаете сейчас, – мелочь по сравнению с тем, что скапливается в теле спустя годы службы.

– Кроме того, рано или поздно тебе всё равно придётся работать с тем, что даёт нам Стужа, – добавил Олке. – Возобновлять усвоение после долгого перерыва – больший удар по организму, чем равномерные тренировки. Механикеры принимают эликсиры и держат тела в тонусе, даже если взаимодействуют с препаратами время от времени. Станешь делать перерывы – каждое неожиданное воздействие будет наносить такой удар по тебе, что ежедневные тренировки покажутся девичьим поцелуем. Так что мы позаботимся о том, чтобы ты не делал глупостей.

– Большое спасибо.

– Не за что. – Огонёк трубки подмигнул ему из клубов дыма. – Не трать больше наше время, фокусник. Есть и другие, языкастые проныры, деревенские дурачки с виду. Мы поговорим с госпожой Сэл. От части тренировок тебя освободят, якобы для консультаций с наставником. И иногда ты действительно будешь приходить на эти консультации – для отвода глаз…

– Но-но-но, – нахмурился Олке. – Я планировал учить его чему-то полезному, Мел.

– …Так у тебя будет больше времени. Ну что? Согласен?

Унельм не без труда сдержал кашель.

– Игры в шпионов в Парящем порту? Кто вообще мог бы от этого отказаться?

– Гарт у нас мечтал повидать дальние страны, – сказал Олке, и Вэл прыснул. А вот госпожа Мереми не засмеялась:

– Достойная мечта. Не вешай нос, юноша. Поверь: если сработаешься с нами, повидаешь в одном этом городе такого, что никакие дальние страны тебе больше не понадобятся. И помни: привлечёшь к себе внимание или помешаешь охранителям – найдём кого-то другого.

– Вы умеете воодушевить. И что же, никакого… Ну, оружия или ещё чего-то подобного? Никаких тайных сигналов?

– Оружие? Ты, верно, шутишь. Твоя задача проста: подать сигнал, если увидишь что-то подозрительное. Дай руку. Ну, живей.

Старуха достала из ящика стола тонкий жёлтый мелок и провела им по коже Ульма, рисуя круг на запястье.

– Что это?

– Он из хаарьей желчи. Будешь рисовать такой каждое утро. То же самое буду делать и я. – Мем закатала рукав рубахи, и Ульм увидел, что вся её рука испещрена жёлтыми кружками от локтя до начала кисти.

Связь с другими оперативниками? Другими отделами? Или пресловутыми «информантами», выслеживающими для Олке и Мем желанное убийство? Ульм решил не интересоваться.

– Если увидишь что-то подозрительное, незаметно коснись мелком центра кружка. Помощь придет быстро.

– Удачи, Гарт, – сказал Вэл, вытягивая из-за спины толстую папку. – Я надеюсь, ты будешь с нами.

– Неужели со мной заскучал, Орте? – спросила Мем. Вэл смешался, и она закаркала, выкашливая тёмные клубы дыма.

– Ваше курение убьёт меня быстрее, чем эликсиры, – сказал он хмуро, но старуха только рукой махнула.

– Тебе и в самом деле не помешает ровесник в отделе. Становишься нытиком, спасу нет. А ты что стоишь, Гарт? Остались вопросы?

– Только один. В порту дорогая еда. Да и обеды наверняка пропускать иногда придётся. Могу я…

– Вот наглец! – но Мем выглядела довольной. – Деньги начнёшь получать, когда тебя оформят в штат. Если оформят. До тех пор – иди с глаз моих, фокусник.

– Я провожу тебя до другого выхода. – Олке мягко взял его за локоть. – Погуляй немного где-нибудь, прежде чем возвращаться в Коробку. И до встречи!

В Коробке Ульм долго не мог успокоиться – мерил шагами комнату из стороны в сторону, жалея, что Луделы, судя по отсутствию обуви перед дверью, нет дома. Может, на этот раз он нашёл бы способ уломать её.

Это помогло бы отвлечься – раз думать не выходило.

А думать было необходимо. Что-то во всей этой истории не сходилось. Бросать новичка на реальное дело, вот так, без подготовки? Неужели Олке не боится, что он может напортачить? Если так, испытание фототипами должно было очень его впечатлить. С другой стороны, не сам ли Олке говорил, что ищет то, что словами не описать?

Ульм взъерошил волосы, хмыкнул. Он не страдал нехваткой самоуверенности – но, кажется, сейчас здравомыслие будет полезнее.

Возможно, его выбрали просто потому, что он и без того каждый свободный вечер проводил в Парящем порту – или внизу, неподалёку. Многие в Коробке знали о его страсти, и, начни он там бывать чаще, это не вызвало бы никаких подозрений.

Унельм подумал о Парящем порте – его запахах, звуках, яркой мешанине цветов – и ему захотелось отправиться туда немедленно.

Конечно, стоило бы обдумать план, решить, с чего начать – с другой стороны, разве не в порту ему думалось лучше всего?

Он отправился туда, пропустив ужин. Ульм покривил душой, говоря о дороговизне еды в порту – на самом деле, он уже вдоль и поперёк изучил окрестные кабаки, и в некоторых можно было плотно перекусит меньше, чем за десятую химма. В сомнительной компании – но что с того? Там даже иностранцев можно было встретить – большинство наверняка получили путевое разрешение, честь по чести…

Унельму нравилось представлять себе, что все они, как один, – нелегалы, пираты, шпионы. Он жадно вслушивался в их разговоры, различая акценты и языки, а потом, у себя в комнате, пытался повторить услышанное.

Сегодня, как и всегда, Парящий порт кипел, как содержимое котла, переливался через край приезжающими и уезжающими, торговцами и покупателями, носильщиками и зеваками вроде него самого…

Ульм заплатил, чтобы подняться наверх, и медленно пошёл вдоль главной артерии Парящего порта, рассеянно разглядывая парители, готовящиеся к взлёту вдалеке, и разноцветные толпы. Он не знал, что именно ищет – вероятно, мысль, идею, зацепку – что-то, что поможет ему понять, в каком направлении двигаться.

Где он сам стал бы встречаться для чего-то преступного? Уж вряд ли здесь, на глазах у десятков охранителей и множества гуляк. В многоярусном Парящем порту, одинаково похожем на торт или муравейник, хватало укромных уголков – террас, забегаловок, лавочек, нужников…

Как узнать, где именно могли обретаться девушка с родинкой, высокий мужчина и другие заговорщики? Тут каждый второй подходит под настолько размытое описание. Может, Олке и Мем просто посмеялись над ним?

Дурацкая шутка.

Ульм шёл, куда несли ноги, – к одним из бронзовых ворот, за которыми сидел на согнутых «ногах» паритель. Крылья опущены, глаза-окошки прикрыты. Таким – усталым, опустевшим, покинутым пассажирами и командой – отчего-то он выглядел даже более живым, чем в полёте.

– Подскажи мне что-нибудь, приятель, – пробормотал Унельм. – И однажды я вытащу отсюда нас обоих. Как тебе такое предложение?

– Ульм! С кем ты разговариваешь?

Лудела. Глаза хитрее, чем в их последнюю встречу, волосы убраны в два маленьких пучка на затылке, испорченная улыбочка кривится на левый бок, в руках – яблоко в карамели на палочке. Карамель подтекала, и Лудела нарочито медленно слизнула её розовым язычком.

– Молюсь Миру и Душе, чтобы однажды снова оказаться в твоей постельке. Что ты здесь делаешь?

Она довольно улыбнулась.

– Говорят, чем ближе к небу, тем слышнее молитвы.

– Так ты тоже пришла сюда совершить священный обряд?

– Можно и так сказать. – Она снова облизнула яблоко и отбросила с лица липкую прядь волос. – Как твои дела? Как учёба?

Толпа огибала их с двух сторон, и кто-то ощутимо ткнул Унельма в бок, пробормотав что-то нелицеприятное. Он беззлобно огрызнулся в ответ – к этому маленькому ритуалу большого города Унельм привык быстро.

– Давай присядем?

– Только ненадолго. Меня ждут.

– Уж в этом я не сомневаюсь.

Они втиснулись на лавочку меж галдящих детей, которые быстро ретировались, когда их – очень удачно – начала созывать наставница.

– Скорее, дети! Паритель вот-вот взлетит!

Они визжали, как зверята, расталкивая друг друга. Унельм мог их понять.

– Учёба – великолепно. О лучшем и мечтать нельзя. Почти перестал блевать по вечерам – не счастье ли?

Если Лудела и посочувствовала ему, то показывать это уж точно не собиралась.

– Бедный мальчик. А вот у меня всё давно прошло. Усвоение работает, как часы – так госпожа Сэл говорит. Мне стали повышать дозы… Потихонечку. И я хожу на дополнительные занятия по анатомии, химии, медицине. Мерзко, но привыкаю. Если всё пойдёт хорошо, придётся с утра до ночи учиться.

– Так ты, значит, всё же метишь в кропари? Неплохо. Я слышал, умение быстро раздевать людей очень ценится в их работе.

Она надула губы, но в глазах плясала улыбка:

– Какой ты гадкий. Я уж и забыла.

– Можешь вспомнить об этом в любое время, когда пожелаешь. Я не запираю комнату на ключ. Ещё помнишь, где она?

– Как забыть. И что же, ты выучил несколько новых фокусов, пока мы не… Виделись?

Уж не ревновала ли она? Если и так, Ульм не собирался слишком переживать по этому поводу.

– Какое там. Помнишь, что ты мне сказала? Учёба прежде всего. Я последовал твоему мудрому совету.

– Вот как? И что ж, это принесло плоды, м? Уже нашёл наставника?

– Пока нет. Выбираю лучшее из множества предложений. А как у тебя?

Её глаза забегали.

– Ну… Пока неясно, но, я правда думаю, что меня, может, один кропарь в ученицы возьмет. Мы говорили несколько раз – он уже трёх девчонок пригласил, но и больше же можно. Так что я не унываю.

– И правильно. Тебе это совершенно не к лицу. Кого и выбирать, как не тебя? Те девчонки тебе в подмётки не годятся.

Она засияла:

– Спасибо. – И сразу вслед за тем нахмурилась. – А ты что, их знаешь?

– Мне это ни к чему. Ну, ты посмотри на себя? В этом не может быть никаких сомнений. В следующий раз возьми на встречу со своим кропарём это яблочко – и дело сделано.

– Дурак ты, Ульм! – она пихнула его в бок, но Унельм видел: она довольна. Он даже подумал, не попытаться ли напроситься к ней в гости уже всерьёз.

С другой стороны, в романах про охранителей отважные герои неспроста обходились без постоянной женщины. Если они с Луделой снова начнут встречаться, она наверняка начнет задавать вопросы, занимать его вечера, обижаться и хитрить – а на это нет времени.

– Благодарю. Ты знала, что в стародавние времена дуракам позволялась говорить владетелям всё, что вздумается? Так что дураком быть не так плохо.

– Ой! – она не успела ответить, потому что разглядела кого-то в толпе, улыбнулась широко и радостно – ему она так даже прежде не улыбалась. – Мне пора! Слушай… Ты же не обижаешься на меня, правда ведь?

– Конечно, нет. И тебе вовсе необязательно прятаться от меня в Коробке.

– Отличные новости. – Она хихикнула. – Ладно, увидимся! И, надеюсь, уже скоро оба – с наставниками!

Лудела бросила яблоко в урну – промахнулась – и побежала навстречу кому-то в толпе.

– Учиться и учиться, как же, – пробормотал Ульм, брезгливо поднимая яблоко, которое уже влажно облепила пыль, за палочку и бросая в урну.

Он видел, как Лудела кинулась на шею молодому человеку в форме паритера – бурый и золотой, шнурки и кисти, блестящие пряжки и заклепки. Вот, значит, почему Лудела таскалась с ним в Парящий порт?

Юноша-паритер был невысок и, пожалуй, малость полноват. Слабое утешение. Его светлые волосы были подстрижены и уложены безукоризненно, а светлые голубые глаза взирали на Парящий порт гордо и счастливо, словно всё здесь было его собственностью.

Наверняка маменькин сынок из богатого дома, родители которого удостоверились в том, что их маленькому препаратору достанется почётное место. Летать опасно? Пожалуй. Зато недели, а то и месяцы паритеры проводят в дальних странах, где всех печалей – веселиться и потихоньку подкалывать эликсиры, чтобы к новому полёту тело не успело отвыкнуть.

Что за дураки вообще возвращаются в свой порт? Почему этот, невысокий и самодовольный, вернулся сюда, в Химмельборг, хотя мог бы послать всё, куда подальше, и бродить по лесам Рагадки или есть острую лапшу где-нибудь в центре Рамаша? Уж точно не из-за Луделы, ждущей в порту.

У Кьертании наверняка были свои средства удерживать паритеров при себе. Но Ульм нашёл бы способ обойти любое из них, стань он паритером.

В этом он был уверен.

Вдалеке зашумел, завыл сердечный двигатель парителя – и вскоре после этого по небу нежно заструился светлый след. Унельм представил – высота, свобода, головокружение. Крохотный город, расчерченный на квадраты, внизу… Он сам, Лудела или её новый дружок в нарядной форме – просто точки в пространстве.

Может быть, это и есть одно из средств Кьертании привязывать их к себе? Оставаться игрушкой на верёвочке – зато иметь право летать.

– Унельм! Я хочу вас познакомить. Пожалуйста, будь милым. – Он с трудом сдержал вздох, но почему-то ему не хотелось её расстраивать. Лудела, судя по всему, и вправду переживала из-за него. На свой манер.

– Я всегда милый. Разве нет?

Она свирепо зыркнула на него, и он улыбнулся.

– Мел, это Унельм Гарт, мы с ним вместе учимся в Коробке. Но он будет механикером, – поспешно добавила она, видимо, испугавшись своего «вместе».

– А, одна арка? – молодой паритер улыбнулся благодушно – так мог бы улыбаться добрый дядюшка, старше их с Луделой по меньшей мере вдвое. – Что ж, это не повод расстраиваться. Кто хочет каждый день морозить задницу в Стуже, да? А нам, механикерам, все пути открыты. Даже в небо! – Он картинно выпрямился – Лудела с восхищением глазела на то, как сияют в свете солнца золотые бляшки и шнурки – а потом, спохватившись, подал Ульму руку. – Меня зовут Мелвил Валлени.

– Какая красивая фамилия, – произнес Унельм невинно, пожимая нежную и мягкую ладонь. – Кажется, вы родом из знатной семьи, господин Валлени?

– Просто Мел, просто Мел! Для друзей Лу – никаких церемоний!

«Лу?»

Лудела улыбалась ему немного сконфуженно и морщила лоб так напряжённо, что кожа грозила лопнуть.

– Очень любезно с вашей стороны. И вправду, как прекрасно, что таким, как мы, открыты все пути.

Она нахмурилась пуще прежнего, и Ульм пошёл на попятный.

– Вы давно служите, Мел? Форма вам очень к лицу.

Щёки паритера, и без того красные, теперь приблизились цветом к яркому шейному платку.

– Благодарю. Я первый год здесь. Но, знаете… – Он начал рассказывать о том, как тепло его приняли старшие товарищи, и Ульм перестал слушать, впрочем, не забывая кивать и улыбаться в нужных местах. Лудела прошептала ему беззвучное «спасибо». Видимо, будь её воля, их с Мелом знакомство вряд ли бы состоялось.

Унельм Гарт терял время из вежливости – кто бы мог подумать. Возможно, столица начинала дурно на него влиять.

С другой стороны, куда ему было спешить? Зацепка могла найтись где угодно – могла не найтись вовсе.

Поэтому он стоял и слушал терпеливо – не забывая чутко смотреть по сторонам.

Сорта. Пара

Конец одиннадцатого месяца 723 г. – второй месяц 724 г. от начала Стужи

– Ещё раз!

Эти два коротких слова стали сутью, смыслом моей жизни в те месяцы. С тех пор, как Эрик Стром стал моим наставником, к ним свелось всё.

– Давай сразу договоримся, – сказал он мне в наш первый день в тренировочном зале, – если я прошу тебя что-то сделать, ты делаешь это, не раздумывая. И если тебе покажется, что ты не можешь это сделать – подумай ещё раз. Я никогда не попрошу о невыполнимом – но ты должна доверять мне полностью, без сомнений… Это и значит быть охотницей. Хорошо?

В тренировочном зале из его голоса уходили бархатные нотки, и мне было ясно: что бы я об этом ни думала, наш договор заключён.

– Хорошо. Тогда начнём. У тебя будут свои задачи, у меня – свои. Будут и общие. Наша главная общая задача на ближайшие недели – учиться двигаться синхронно. Предугадывать движения друг друга. После операции будет проще, если мы подготовимся. Мышечная память – великая сила, и не стоит пренебрегать ею, раз уж мы можем поставить её себе на службу.

– Разве вы не будете… Ну…

– Спрашивать можно о чём угодно, Хальсон. Всегда. Ну?

– Лежать в капсуле.

Эрик Стром хмыкнул:

– Очевидная нестыковка, да? Как бы объяснить… Быть собственной душой, отделяться… Там я чувствую себя так же, как здесь. Но моё тело – то, что становится там моим телом – подчиняется иным физическим законам. Как и всё вокруг. Если я перестану тренироваться здесь и стану слабым – там так же ослабеет моя душа. Если начну тренироваться усиленно – и тело, и дух окрепнут.

– Как учат быть ястребом? Ведь физические законы… здесь такие, как есть.

Он кивнул одобрительно:

– Разумный вопрос. Нас тренируют по особой программе. Сложно научить вне Стужи и тому, что будет происходить в Стуже, но тебя учат. На твоих тренировках тебе привязывают утяжелители к ногам, чтобы двигаться было трудно, как в глубоком снегу, или устраивают спарринги на скользкой поверхности, чтобы изобразить лёд… Имитация. На тренировках будущих ястребов – свои способы имитации. Подготовки к тому, что предстоит на слое Души.

Я не в последний раз ощутила горечь при мысли о том, что мне на этих тренировках не побывать. Я отказалась от своего шанса увидеть мир Души и примкнуть к самому прославленному и влиятельному кругу – призрачного шанса.

Но я выбрала то, что давало больше возможностей, – и то, к чему призвал меня внутренний зов, на который я решила положиться, – Строма.

Словно прочитав мои мысли, он сказал:

– Могу как-нибудь показать тебе тренировочные залы ястребов. Но я бы предложил не отвлекаться на это, пока мы… Работаем наиболее активно.

Не знаю, что он имел в виду – с тех пор, как мы стали ученицей и наставником, не было ни дня, когда нашу работу нельзя было назвать «активной».

– Хорошо.

– Давай начнём. – Он кивнул на угол зала, в котором было установлено большое бревно, подвешенное на цепях над полом. – Иди туда. И не забудь утяжелители на руки и ноги – пока самые лёгкие. Пройди до конца бревна, вернись до середины и остановись. Всё ясно?

Я не была уверена, что с первого раза сумею даже просто удержаться на бревне – но Стром говорил об этом, как о чём-то само собой разумеющемся.

Бревно покачивалось над полом тренировочного зала высоко – на уровне моего подбородка. Я украдкой огляделась. Никакого стула, с которого можно было бы забраться на него, предусмотрено не было.

Стром наблюдал за мной невозмутимо, не собираясь давать подсказок.

Деваться было некуда – я порадовалась тому, что, по крайней мере, никто, кроме Эрика Строма, не увидит моего позора. Прыгнула, подтянулась на руках – и беспомощно повисла на бревне. Прыжок вышел неудачным – руки оказались недостаточно сильными, чтобы сразу втянуть тело на бревно. Некоторое время я извивалась, как змея, силясь сгруппировать мышцы так, как нас учили на тренировках. Я не собиралась заниматься этим слишком долго – тратить силы и смешить Строма – но, к счастью, ещё через пару мгновений мне удалось закинуть ногу на бревно.

– Полдела сделано, – насмешливо сказал Стром за моей спиной, и я едва не соскользнула назад.

Некоторое время я сидела на корточках, пытаясь поймать ритм бревна. Оно качалось сильнее, чем я ожидала. Я боялась, что Стром продолжит шутить, но он ждал молча. Впрочем, было ясно: ждать до бесконечности он не станет. Сделав глубокий вдох, а выпрямилась, пару раз взмахнула руками, ища равновесие.

Бревно качалось сильнее – и казалось куда длиннее, чем я ждала. Что уж там. Оно выглядело бесконечным.

Я двинулась вперёд – медленно, шаг за шагом, продолжая ловить опору в воздухе кончиками пальцев.

Ещё один осторожный шаг – и бревно подо мной заплясало.

– Чем быстрее будешь двигаться, тем проще будет. Держи корпус прямо, смотри перед собой. Экономить движения…

Я не успела дослушать мудрый совет Строма, потому что на следующем же шаге бревно дёрнулось, как живое, и тёмные маты на полу кувыркнулись мне навстречу. От удара весь воздух из лёгких выбило, и некоторое время я лежала, перекатившись на спину, раскрывая рот, как рыба.

– Ты в порядке? – лицо Строма замаячило надо мной, и он протянул руку. Он не смеялся, не злился – по глазам ничего нельзя было прочитать. – Сильно ударилась?

– Нет. Всё хорошо. – Это было неправдой, но я ни за что не стала бы признаваться в этом в первые минуты нашей тренировки.

– Отлично. Тогда ещё раз.

Я не стала брать его за руку – поднялась сама и снова подошла к бревну. Оно качалось сильнее прежнего, и кольца на срезе ствола гримасничали, как чьё-то насмешливое лицо. На этот раз, приноровившись, я запрыгнула на бревно, подтянувшись на руках, сразу. Движение отдалось болью в ушибленном бедре, а на глазах выступили слёзы.

На этот раз я попыталась двигаться быстрее, как советовал Эрик Стром. Выпрямила спину и побежала, глядя прямо перед собой. Это работало! На несколько секунд я почувствовала себя лёгкой, свободной и сильной, как опытный конькобежец на льду. Я почти не чувствовала бревна под ногами… А потом пол снова рванулся мне на встречу, и бедро вспыхнуло болью – сильнее, острее прежнего.

– Ты снова упала влево. Заметила?

– Да.

– Делай выводы. Может, сперва попробуешь без утяжелителей?

– Нет! – Возможно, он заметил испуг в голосе, но мне было плевать. Тогда я больше всего боялась поблажек от Эрика Строма – боялась, что он решит, что я ни на что не способна, и окажется от меня.

– Я справлюсь. У меня уже почти получилось.

На самом деле, я одолела не больше трети бревна, но он не стал спорить.

– Как скажешь. Следи за корпусом не только в начале. Через пару шагов ты начинаешь заваливаться вбок. Ещё раз.

– Хорошо.

Я залезла на бревно ещё раз. И ещё раз. И ещё раз.

– Пожалуй, можно считать это успехом, – протянул Стром, когда я упала с бревна в шестой раз, почти добравшись до середины. – Теперь ты падаешь и на правую сторону тоже. Продолжай за этим следить. Ещё раз.

Было ясно: в тот день нам не добраться до парной работы. В кратких перерывах между попытками приручить бревно я жадно и украдкой всматривалась в выражение лица Строма. Больше всего я боялась заметить разочарование в его разномастных глазах, но он не выглядел ни довольным, ни раздосадованным.

И я перестала смотреть.

Качающееся бревно стало всем моим миром – на многие дни вперёд.

– Ещё раз.

Мы занимались каждый день по много часов, от утренних эликсиров и до ужина. Всё моё тело было в синяках – особенно от ударов страдали бедра и бока.

На второй день он стал учить меня правильно падать – и это, пожалуй, оказалось единственным новшеством.

– Хватит на сегодня. Иди ужинать, Хальсон. И выспись хорошенько. До завтра.

Дни стали одинаковыми, как заснеженные дома в ряду. Несмотря на указания Строма, на вторую неделю я стала прокрадываться в тренировочный зал после ужина. Я была готова на всё ради того, что перейти к чему-то новенькому – быстрее, чем Строму надоест наблюдать за моими страданиями.

К концу второй недели бревно наконец покорилось мне – я научилась держать равновесие достаточно хорошо, чтобы легко пробегать его из конца в конец с утяжелителями на руках и ногах, и тогда Стром добавил ещё несколько, и всё пришлось начинать сначала. Когда я освоила и это, он стал время от времени, не предупреждая, толкать бревно, дёргая за одну из цепей, и каждый раз я летела вниз – молча, со стиснутыми зубами.

– Рагна ругалась, как рабочий с фабрики, – сказал как-то Стром и осёкся. Это был первый раз, когда он упомянул свою прежнюю охотницу, и после того я долго на слышала её имени.

Мы проводили вдвоём по много часов каждый день, но, на самом деле, почти не общались. Мне всё больше казалось, что Стром избегает меня на столько, на сколько возможно избегать человека, которого тренируешь каждый день. Наверное, отчасти я надеялась на то, что разговоры вроде того, первого, за тавлами, или другого, за ужином с олениной, будут повторяться хоть время от времени… Но, видимо, это не входило в планы Строма.

Неделями я не слышала от него ничего, кроме кратких комментариев по делу и бесконечного «ещё раз».

Я быстро поняла – или, по крайней мере, думала, что поняла – в чём дело. Он не хотел привыкать ко мне, а может, и давать ложной надежды, пока не был уверен, что мы станем работать вместе.

Утяжелителей у меня на руках и ногах становилось всё больше, а бревно раскачивалось сильно и непредсказуемо. Каждый вечер перед сном я мазала многочисленные синяки дурно пахнущим кремом, который выдал мне Кьерки. Почти каждое утро, когда после тренировки мы делали расслабляющие упражнения, я засыпала, и соседу приходилось толкать меня локтём, когда приходило время идти завтракать.

Все это время тренировки по усвоению продолжались – часто к приходу Строма меня шатало от воздействия эликсиров, и тогда приходилось ждать, пока перестанет кружиться голова, чтобы начать упражнения.

К исходу третьей недели я научилась не падать, даже когда Стром давал бревну хорошенько пинка – пусть даже для этого мне приходилось падать на четвереньки.

– Молодец, – сказал Стром, и это была первая настоящая похвала за всё время. – Но начиная с сегодняшнего дня ложись спать по графику, Хальсон. Мы договаривались. Больше повторять не стану.

– Хорошо, – пробормотала я, но сдержать ликования не могла. Бревно подо мной обернулось ровным полом, и я только слегка перемещала корпус, ловя равновесие, как парус – ветер. – Простите.

– В усердии нет ничего плохого. Но у тебя будет много возможностей проявить его. Поверь. Иди сюда.

Я дошла до конца бревна, скользнула с него вниз и приблизилась. Руки Строма взлетели вверх – я не успела отшатнуться – а потом стало темно. Он завязал мне глаза. Повязка была плотной, и на мгновенье я почувствовала его прикосновение – уверенное и осторожное.

– Возвращайся на бревно.

И потянулись новые дни и недели. Часы проходили в кромешном мраке. Постепенно Стром добавлял в наши тренировки новые элементы. Я уклонялась от ударов хлёсткого – обидно, но не слишком больно – прута, учась ориентироваться на звук, не придавая большого значения тому, что не могу увидеть. Училась правильно падать. Училась бегать и огибать препятствия вслепую, полагаясь на чувствительность ног, слух, подсказки собственного тела.

Повязка стала моим спутником и на общих тренировках, и пару дней я, наверно, здорово веселила остальных, собирая на пробежках углы Гнезда или кусты. Некоторым из них предстояло то же самое – но позднее. Наверно, легче было посмеяться над этим вместо того, чтобы всерьёз задумываться, как будешь справляться сам.

– В Стуже, как ты уже могла заметить, с видимостью бывает плохо, – говорил мне Стром из темноты, и, балансируя на бревне, я хорошо знала, где именно он стоит – через несколько часов в повязке мне даже казалось, что я знаю, как именно. Руки сложены на груди, лицо расслаблено, одна нога перед другой.

Скорее всего, мне только казалось. В тот день мы тренировались много часов подряд, и сознанию было проще придумывать реальность, чем смириться с непроницаемой чернотой.

– Разве инъекции и препараты не помогут мне в Стуже?

– Помогут. Но не стоит полагаться только на них. Связь может нарушиться… По той или иной причине. Ястреб может погибнуть – и тогда охотнику придётся выбираться самостоятельно. Всякое бывает.

Он всегда говорил о своей возможной гибели очень спокойно. Это было ещё одно суеверие Гнезда, где старались не говорить о таком даже в шутку – но суеверие не имело над ним власти.

За те месяцы я успела побывать в Стуже ещё несколько раз – всегда со Стромом. Мы проводили там не больше часа – и ни разу не встретили никого, кроме лёгких эвеньев, проносившихся вдали, или – один раз – высокого фонтана ледяных брызг там, где под снегом быстро шёл на восток невидимый в глубине вал.

У меня больше не сводило живот от страха, когда мы ступали на ледяной наст, и я научилась наносить сер и подгонять струд за несколько минут – и так, что кропарю нечего было за мной исправлять.

Тренировки продолжались даже ночью. Через день дежурный кропарь вводил мне вечерний эликсир, и, засыпая, я училась замедлять и ускорять сердечный ритм, расслаблять и напрягать даже те мышцы, о существовании которых я ещё недавно не подозревала.

Шёл второй месяц наших тренировок, когда Эрик Стром ступил на другой конец бревна. В тот день на мне не было повязки – и началась долгая цепочка упражнений, похожих на танец, в которой мне нужно было не просто повторять движения Строма – угадывать их. Это было как синхронный перевод, о котором мне рассказывал когда-то Гасси. Переводчик должен понять и перевести реплики так быстро, что со стороны может показаться, что он говорит с иностранцем одновременно.

– По крайней мере, я вас вижу, – пробормотала я во время десятиминутного перерыва, растянувшись на мате. Лежать в присутствии Строма было неловко, но я боялась, что если буду сидеть или стоять, он заметит, как сильно дрожат мои колени.

Он сидел рядом, рассеянно подбрасывая и ловя утяжелитель.

– Ты же понимаешь, что это временная поблажка, так?

– Я догадывалась, но старалась об этом не думать.

– И правильно. Зачем портить себе настроение раньше времени.

В коридоре погас свет. Гнездо намекало своим птенцам, что пора отходить ко сну, но где-то наверху всё ещё шумели: прямо над нами в общей комнате затеяли музыкальный вечер. Судя по грохоту, кто-то решил, что танцы – тоже хорошая идея.

– Наверно, пора закругляться, – сказал Стром, потирая глаз.

– Я думала, мы сделаем ещё две серии. И вы хотели показать мне оружие. – Втайне я надеялась, что на той тренировке Стром начнёт учить меня с ним обращаться. Я знала, что многие в Гнезде определились с наставниками. В ближайшие несколько дней тренировки должны были начаться. Больше этот зал не будет принадлежать только нам двоим. Я боялась, что моё преимущество, полученное благодаря Строму, начнёт таять на глазах.

Я надеялась, что мы начнём настоящую службу как можно раньше – это дало бы фору мне – и моей позиции в рейтинге.

– Хотел. Но подумал, что тебе нужна передышка. В последние дни мы много работаем. Ты не хочешь пойти наверх и побыть со всеми? Они приготовили пунш.

– Откуда вы знаете?

– Шестое чувство. Ну, на самом деле некоторые препараты здорово обостряют чутье. Увидишь.

– Я думала, использовать… – Я помедлила, подбирая правильное слово. – Преимущества препараторов вне Стужи нельзя.

– На тренировках можно. И, кстати, вот тебе ещё один урок, Хальсон. Даже несколько. Проконтролировать, кто и что использует, практически невозможно, пока ты не привлекаешь к себе внимание. Так что в этом вопросе государство и препараторы держат вежливый нейтралитет. Если использование возможностей – например, связи ястреба и охотника – вне Стужи будет доказано, неприятности могут быть серьёзные. Но кто и как сумеет это доказать? Не все свойства эликсиров или препаратов в принципе можно контролировать. Например, вшитая печень бьерана делает препаратора сильнее. Вне Стужи это работает менее эффективно, чем в ней, – и всё же работает. Приятный бонус – все всё понимают, и стараются не связываться с нами лишний раз. Мало ли что. Я знал охотника, который слишком много экспериментировал с препаратами с чёрного рынка. В конце концов, у него выросла третья рука.

– Вы меня разыгрываете. – Поначалу с Эриком Стромом всегда было так. Я не могла понять, когда он шутит, а когда говорит серьёзно.

– Вовсе нет. Что ты, такими вещами не шутят. Он всё хвалился, что этой рукой очень удобно чесать спину. Заказал себе парадные камзолы с третьим рукавом, но они ему, к сожалению, уже не понадобились.

– Что же случилось? Отросла четвертая?

Стром хмыкнул и с грохотом закинул утяжелитель на полку:

– Так что, Хальсон? Ещё серию – или пунш?

Мне не хотелось уходить. Дело было не только в желании тренироваться. Впервые за долгое время мы говорили так просто.

– Я бы осталась с вами.

– Да я бы, в общем, тоже не отказался от пунша, – он улыбнулся и протянул руку, забирая у меня из рук утяжелители, которые я успела снять. – Последние дни и для меня были напряжёнными.

Наверняка так – вид у него был, как у человека, который давно не спал.

– Если бы я была вашим наставником, – сказала я осторожно, – я бы отправила вас спать так, как вы не раз отправляли меня.

– Ну тогда хорошо, что всё наоборот, верно? – он потянулся. – Ты делаешь успехи, Хальсон. Не переживай. Мир не рухнет от того, что сегодня мы закончим раньше.

Как никогда мне хотелось заговорить с ним о том, что волновало меня больше всего на свете: принял ли он решение? Скоро ли придёт конец чудовищному напряжению последних недель, и я буду знать наверняка?..

Все комиссии по пересмотру подходили к концу. Тайком от всех – даже словно бы от самой себя – я бросала взгляды на расписание. Если бы я хотела добиться пересмотра своего направления, мне нужно было действовать немедленно, сейчас.

Я была готова отказаться от риска ради того, чтобы быть охотницей Эрика Строма – но, если альтернатива окажется иной, возможно, рискнуть стоило.

– Рада это слышать.

Он внимательнее посмотрел на меня и улыбнулся снова:

– Ты хорошо держишься. Стужа не ошибается. Именно там видно, кто чего стоит. Ты в этом ещё не раз убедишься. Завтра сделаем перерыв. Сходи прогуляйся. Подыши воздухом. Я поговорю с Кьерки. От общих занятий тебя тоже освободят. Ты уже бывала в Шагающих садах? Они очень красивы в это время года. Кстати, может, встретишь там свою приятельницу… Луми.

– Миссе?

– Да. Она, говорят, часто бывает в Шагающих садах в последнее время. С неким юношей.

Я никогда не замечала за Эриком Стромом любви к сплетням – и, видимо, на этот раз лицо меня выдало.

– Если тебе интересно, почему я заговорил об этом, без пунша нам точно не обойтись, – сказала он. – Прости, я недооценил, до какой степени у тебя не было времени обращать внимание на такие вещи в последнее время. Идём. Как ты верно заметила, я – твой наставник.

Мы поднялись наверх, где в музыкальном углу Томмали уже настраивала инструмент, Кьерки крутился вокруг неё с чашей пунша и обожанием в глазах, а обитатели Гнезда рассаживались вокруг, болтая и посмеиваясь. Вид у всех был измотанный – но они горели решимостью веселиться несмотря ни на что.

В конце концов, все мы были тогда очень молоды.

Когда мы со Стромом переступили порог, общий гул споткнулся лишь на мгновенье, но я всё равно заметила. Мой наставник был прав. Тренировки, отдельные от всех, ожидаемо привели к отчуждению. Меня отвыкли видеть на общих сборищах. Рорри, сидевший близко к Томмали, помахал мне рукой, а Маркус, устроившийся на полу, кивнул, но ни один из них не предложил мне присоединиться.

Возможно, из-за Эрика Строма.

Миссе видно не было. Я вдруг вспомнила, что вообще в последнее время видела её редко. Шум из-за стены тоже давненько не мешал мне спать, а ведь раньше посиделки у Миссе собирались почти каждый вечер.

Мы с Эриком Стромом устроились на старом диване в дальнем углу – обычно он был занят какой-нибудь парочкой. Идеальное место, чтобы избежать чужих глаз и ушей.

– Посиди тут, я принесу пунш.

Я осталась одна, и тут же почувствовала, что на меня глазеют – видимо, при Строме это не решались делать так явно.

Шанс изучить того, кто уже проходит через то, что многим из них только предстояло, в естественной среде обитания.

Стром вернулся с двумя кружками, и взгляды тут же бросились врассыпную.

– Спасибо.

Мы пили пунш молча, сидя на разных концах дивана, пока Томмали не запела. Как всегда, её голос тут же захватил каждого в комнате – остекленевшие глаза, затаённое дыхание.

Только тогда Эрик Стром придвинулся ближе и негромко заговорил со мной:

– Юноша, с которым гуляет Миссе, – из благородных диннов.

– О. – Я не знала, какой реакции он ждёт. – Это… Плохо?

– Полагаю, да. – Он смотрел на Томмали, чьи волосы золотились в свете валовых ламп. – У неё тоже был как-то роман с благородным динном. И не у неё одной. Мы часто попадаем в центр внимания. Необычная внешность – у тех, кому повезло с усвоением… Впрочем, для тех, кто всем пресытился, даже уродство бывает привлекательным. Особенно если оно напоминает о смертельной опасности, невероятных приключениях, героизме…Ну и обо всём прочим, с чем у них ассоциируются препараторы. – В его голосе звучала горечь. – Иметь препаратора-любовника или препаратора-охранника, препаратора-компаньона – престижно. Дань моде. Но многие, не сразу поняв, что к чему, начинают злоупотреблять этим интересом. Он кружит головы… Особенно тем, кто из семей попроще. Много искушений – балы, светская жизнь для тех, чьи показатели высоки. Привилегии, возможность пускать пыль в глаза…

Мне ужасно хотелось спросить о нём самом – но я не осмелилась.

– …Возможно, было бы лучше, если бы с тобой об этом поговорил не я, а кто-нибудь из… Женщин… – Поверить в это было трудно, но, кажется, Эрик Стром был смущён, и я поспешила ему на помощь.

– Вы хотите сказать, что мне стоит быть осторожнее?

– Именно, – с облегчением отозвался он. – Романы здорово отвлекают от работы, пока толком ничего не знаешь ни о том, ни о другом. А романы с аристократами… Могут быть опасны и для опытного препаратора.

– Но почему?

– Любые неравные отношения опасны, – просто сказал он. – Нас всегда будут воспринимать, как… Диковинку. Но равными им мы никогда не будем… Уж точно – пока продолжается наша служба.

– И вам кажется, что Миссе в опасности?

– Преподаватели в Гнезде недовольны. Кьерки упомянул, что она не высыпается и опаздывает на занятия. Всё это – не моё дело. И не твоё. Но я думал, что вы продолжаете общаться. Вижу, что ошибся. Забудь об этом.

Вот уж от кого я не ожидала такого, так это от Миссе. Мне казалось, что она слишком страшится будущей службы, чтобы позволить себе нечто подобное.

Я знала, что Миссе, в отличие от меня, обзавелась друзьями в Гнезде, – или, по крайней мере, компанией. По вечерам из-за стены то и дело доносился шум – у Миссе в комноте собирались рекруты, и иногда я долго не могла уснуть, слушая болтовню и смех.

Но одно дело – посиделки в Гнезде. Совсем другое – роман с горожаниным, да ещё знатным и богатым.

– Я могла бы поговорить с ней. Может…

– Вряд ли. На самом деле, даже будь вы близкими подругами, она бы вряд ли тебя послушала. А так – тем более.

– Я всё же попробую.

– Попробуй, – Стром пригубил пунш и поморщился. – Маловато сахара.

Я поняла, что разговор о Миссе окончен.

– Почему препараторам не разрешают иметь семью, но разрешают… Романы?

Томмали допела, и люди захлопали, зашумели, затопали ногами. Кьерки наполнял её бокал, пока она подкручивала колки гитары.

– Нет смысла запрещать что-то, если не сможешь контролировать исполнение запрета. Подобное выставляет власть в дурацком свете. Браки, кстати, разрешены – нужно только получить разрешение от магистрата. Имей в виду, ну как пригодится. А вот дети – это да, табу.

Томмали снова запела – громкую, весёлую песню про охоту на бьерана. На припевах следовало рычать и реветь, и гвалт стоял невообразимый.

«Бье-ран! Бье-ран!

Р-р-р!

Ставь капкан! Сеть бросай!

Р-р-р!»

– Это опасно, да?

– Да. Очень. – Его глаза затуманились, и я могла бы поклясться, что Эрик Стром вспоминает кого-то знакомого. – И для младенца, и для матери. Одно время – много лет назад – это наоборот поощрялось. Учёные надеялись, что женщина с изменённым телом, препаратор, родит сильного препаратора с высоким уровнем усвоения. Результаты были различными, но в основном… Ужасающими. Так что эти запреты… Могут показаться жестокими или циничными. Но они имеют смысл.

Он сделал особый акцент на слове «они», и в который раз мне показалось, что Эрик Стром говорит много меньше, чем имеет в виду.

– Это грустно.

– Да. Грустно. – Он слегка стукнул своей кружкой по моей. – Некоторые заводят детей после окончания службы и реабилитации. Рискованно… Но ребёнок – всегда рискованно, так?

– Да. Наверное. В моей семье к этому относились проще.

– Я заметил. Ты общаешься с ними?

– Да, конечно. Сёстры пишут мне каждую неделю, и мама тоже.

Он не спросил про отца и брата – хотя, я уверена, прекрасно помнил об их существовании.

– Скучаешь по ним?

– Да. Очень. – Взрыв хохота на особенно громком припеве заглушил мои слова, и Строму пришлось придвинуться ближе.

– Может, ты скоро увидишься с ними. После годового расчёта лучших препараторов поощряют. Иногда – выписывают несколько членов семьи в столицу. Для начала – в гости, на время. Можно будет подать заявку.

Я молчала, и многоголосый рык припева гремел у меня в ушах.

«Бье-ран! Бье-ран!

Приходи – если смеешь!

Р-р-р!»

– Вы… Будете со мной работать?

– Да. И, если и ты не передумала, собираюсь подать заявку на операцию на ближайшее время. Мои показатели слегка упали в последнее время, но вдвоём мы это быстро исправим. Обещаю, что на первых порах буду делать всё для того, чтобы тебе было легче. Будем участвовать в коллективных охотах. И брать снитиров попроще.

«Р-р-р! Р-р-р!

Кровь! Кровь! Кровь!»

– Но… Оружие… И парная охота… Мы ведь пока почти не учились в Стуже, только в залах, и…

– Не вижу смысла. Ты много тренировалась с другими – в стрельбе, беге, борьбе, так ведь? Вам показывали, как ставить ловушки. Как использовать сеть…

– Но в обычных залах, и…

– Остаётся только собрать всё это вместе. Учиться охоте бесполезно… Нужно охотиться. Ты справишься. Я знаю. Я знал это ещё после того случая в Стуже – а теперь уверен. До операции мы успеем потренироваться ещё – и поднять число эликсиров до нужных значений, чтобы всё прошло хорошо. – Он не смотрел на меня, как будто говорить о начале настоящей службы было неприятно. И из-за этого радость, готовая подняться из глубины – вверх, замерла, и улыбнулась я неуверенно.

– Вы знаете, что я отвечу. Я не передумала. – Мой голос дрогнул, и Эрик Стром наконец посмотрел на меня.

– Прости, – сказал он, забирая у меня стакан из-под пунша. – Я знаю, что для тебя это должен быть праздник. Не думай, что я не рад тому, что ты будешь работать со мной. Это не так. Просто много всего приходится держать в голове одновременно.

– Я ничего такого и не думала, – соврала я. – И… Если это будет возможно, я буду рада вам помочь. Это ведь то, что делают охотники и ястребы? Помогают друг другу.

– Да, – улыбнулся он. – Это то, что делают охотники и ястребы.

Гул наконец затих, и Кьерки начал было уговаривать всех отходить ко сну, но Томмали снова запела – на этот раз тихо, нежно – и он умолк. Несколько пар покинули диваны и кресла и покачивались в центре комнаты, хихикая пьяно и смущённо одновременно.

И тогда я решилась.

– Если это должен быть праздник, могу я попросить вас кое о чём?

Его глаза настороженно блеснули. О чём он подумал? Поблажках? Деньгах? Связях?

– О чём же?

– Мы могли бы поиграть в тавлы? В последние недели было не до них, да и раньше… Здесь мало с кем…

«Интересно играть». Так я сказать постеснялась, но, уверена, Стром и без того понял.

– Я буду рад поиграть с тобой, Иде. – Теперь он улыбнулся без прежней настороженности. – Но в другой раз. Сейчас я должен идти. Завтра у тебя выходной. Отдохни. Выпей пунша с друзьями. Выспись. Погуляй. Нам предстоит много работы. И… Про Луми. Не переживай слишком сильно, когда она тебя не послушает. Думаю, я вообще зря рассказал тебе об этом. В конце концов, каждый из нас должен совершить собственные ошибки.

И Эрик Стром был прав – конечно, прав. И всё же я решила поговорить с Миссе.

Он ушёл – и я уже собиралась последовать его примеру, когда Маркус и Рорри подобрались ко мне с полными кружками и тарелкой сыра.

– Как дела, Хальсон? – прогудел Маркус.

– А Миссе ты не видела? – спросил Рорри и почему-то покраснел.

– Ты правда будешь работать со Стромом?

– Расскажешь, каково оно?

Они налили мне пунша, и вскоре Кьерки, смирившийся с тем, что праздник катился под откос своим чередом, подсел к нам, а потом ещё какая-то девушка, чьего имени я не помнила.

Песни перетекали одна в другую, как течения в реке. Пунш остывал в чаше, но почему-то внутри от него делалось только теплее. В тот вечер мне пришлось обойтись без тавлов – зато я поняла, что, быть может, пропасть, пролегающая между мной и остальными жителями Гнезда, мне только почудилась…

Или, по крайней мере, оказалась неглубока.

* * *

Я была слишком занята тренировками, чтением, снова тренировками – вечерами обычно почти сразу падала в постель без сил. Но каждый раз, когда их оставалось хотя бы немного, я бралась за дневник Гасси.

Я не слишком хорошо помнила ош – язык моего детства, на котором когда-то мы с Гасси и Ульмом писали друг другу бесконечные тайные записки. Записки Ульма были обычно самыми короткими – скорее всего потому, что ош целиком он так и не освоил.

А вот для меня и Гасси не было преград. Мы придумывали ош вместе, и довели его почти до совершенства.

Теперь, касаясь знаков, выведенных рукой Гасси, я вспоминала – и постигала заново.

Знак креста – одно из глагольных окончаний. Кружок с точкой посередине – «Унельм», пустой кружок – «Гасси». Завитушка вроде улиточного панциря – «Сорта», я.

«Две вещи, которыми, по-моему, стоит здесь заниматься, – это поиск большого решения и изменение структуры».

Это выражение – «большое решение» – встречалось в записях Гасси не раз и не два.

«Легенды никогда не берутся из ниоткуда, так говорит бабушка. Думаю, она права. Мир и Душа – не только боги, они воплощение двух слоев Стужи, а ещё Стужи и той части континента, где людям есть место. В общем, воплощение раздвоенности. Дьяволы – довольно прочитать несколько страшных историй об убийцах или пиратах-головорезах из тех, что так любит Унельм, как сразу становится ясно, откуда взялись легенды о них».

Я тоже помнила эти истории – сама слушала, когда Ульм читал их, и только ради бледневшего Гасси просила его перестать или выбрать что-нибудь другое.

«Изменение структуры. Как было бы славно, если бы удалось сделать препараторами… Всех и каждого. Если бы можно было добиться такого. Никакого неравенства. И ресурсов хватало бы на всех – и каждому нужно было бы реже подвергать себя опасности. Ведь славно. Славно?»

Вовсе не так славно, как он думал. Он был ребёнком – гениальным, одарённым, и всё-таки ребёнком.

Только теперь, повзрослев, я поняла, в какой хаос могла бы ввергнуть мир идея Гасси, если бы ему удалось воплотить её в жизнь.

Но ему не удалось – идея пощадила Ульма и меня, а своего создателя погубила… Как будто Стужа защищала себя, не желая мириться даже с тенью бунта.

Такие места в дневнике я пролистывала скорее, потому что они слишком быстро воскрешали в памяти то, что мне хотелось забыть.

Сумасшедшая боль – как будто гвозди вбивали в виски – Унельм, кричавший от того же, упавший на колени, – и Гасси, Гасси, лежит на спине в тёмно-зелёном глубоком мхе, слепо таращится в небо, раскинув в стороны руки… Он как будто собирался улететь.

Может быть, он улетел.

Потому что – когда я первой подползла к нему, загребая снег в перемешку с грязью и кровью – в его глазах не было ничего… Ничего от моего умного, доброго Гасси, мечтавшего осчастливить нас всех.

«Но ведь куда как лучше было бы найти. Но как? Не верить же и в самом деле шёпотам? Ведь я знаю, что схожу с ума. Мне не грустно. Бабушка всегда говорила, что учёный не должен бояться истины.

Только жалко Сорты и Улли – продолжат ли они играть со мной, если узнают, что со мной происходит?»

Я сердито вытерла слёзы со щеки. До сих пор я бы всё отдала за то, чтобы увидеть Гасси ещё один, единственный раз – только чтобы сказать ему, что никогда и ни с кем я не хотела играть сильнее. Что – если бы только он согласился ожить – я бы играла с ним столько, сколько ему захочется… Несмотря на то, что я выросла – а он навсегда остался ребёнком.

«Если бы только найти…»

Сразу вслед за этими повторяющимися в дневнике словами следовал обычно символ – круг с зигзагом вроде молнии внутри. Зигзаг разбивал круг пополам. Этот знак не был похож ни на что из того, что мы с Гасси придумывали для азбуки оша. Несколько вечеров я потратила, складывая имеющиеся знаки так и эдак, объединяя их, пытаясь понять, какое соединение частей могло бы дать такое целое… И что это целое могло бы означать в записях.

Легенды, легенды.

Я не слишком любила их, в отличие от Гасси. Страшные истории, приключения или путешествия вроде тех, которыми бредил Унельм, были мне ближе – если вообще хотелось отдать предпочтение вымыслу, а не погрузиться в истории жизни знаменитых ястребов, механикеров-изобретателей, великих учёных или хитроумных придворных.

Чтобы понять значение таинственного символа, следовало заполнить пробел – и я купила пару книг, которые могли бы в этом помочь. Первая, пухлый сборник легенд, была точно такой же, что стояла на полке над очагом в гостиной госпожи Торре. Легенды в ней были расположены по разделам – о Стуже, о снитирах, о первых Химмельнах, о небе и небесных светилах, земле и её плодах, воде и пламени.

Вторая заинтересовала меня куда больше. В ней основные легенды Кьертании разбирались с научной точки зрения – объяснялось и предполагалось, как именно они могли появиться.

Ещё несколько вечеров ушло на то, чтобы выписать из книг основных «кандидатов» на роль главной фантазии Гасси.

Рог великого орма Беролана, способный разбудить первых Химмельнов, которые, по легенде, спят где-то глубоко под снегами и ледяным панцирем Стужи.

Сердце Стужи, охраняемое дьяволами, которое наделяло своего владельца властью над самой Стужей.

Водный камень, подчиняющий себе реки, текущие по Кьертании – и за пределами Стужи, и в ней самой.

Флейта владетельницы Аделы, способная зачаровать любого – даже снитира, даже дьявола.

Копья, мечи, амулеты, кости, браслеты, кольца… Почитаешь все эти книги подольше, поверишь: Кьертания так переполнена магией, что странно даже, как она не брызжет из-под ног при каждом шаге.

Сама не знаю, зачем я это делала. Наверное, просто потому, что только тогда, разбирая его каракули, чувствуя, как проникают в меня его мысли, я переставала чувствовать себя одиноко.

Эрик Стром. Его охота

Второй месяц 723 г. от начала Стужи

Эрик Стром летел вперёд – в темноту, расшитую созвездиями, незнакомыми тем, кто не бывал в Стуже.

Где-то там, в этой темноте, кружились, воя, как ветер, те, кто остался здесь навечно. Стал частью Стужи – холодной, стремительной, прозрачной.

Возможно, однажды и он окажется здесь – будет петь с вьюгой и теми, кого любил. Среди них будет и Рагна – хохочущая, с растрёпанными светлыми волосами, влажными после душа, липкими от вина на обряде посвящения, грязными после их многодневного загула по случаю очередного удивительного спасения.

«Рагна. Рагна. Рагна».

Стужа молчала.

Сегодня она вообще была на редкость молчалива. Ни сияния, ни шёпота, ни дрожи на призрачной коже. И никакой чёрной ревки на горизонте – в тайне от самого себя Стром был уверен, что никто, кроме него, никогда не видел её – и не увидит. Может быть, и он сам больше не увидит её. С тех пор, как он сделал выбор, нашёл новую ученицу, чёрная ревка перестала ему сниться – и в Стуже являться перестала.

Стужа получила, что хотела? Сказала всё, что собиралась? То, от чего он предостерегал Хальсон, вовсю владело им самим. Ему необходимо собраться, если он хочет преуспеть в главной битве. Где ей суждено случиться? Там или здесь?

Перед сегодняшним выходом в Стужу кропарь, пускавший его, сказал, пряча взгляд:

– Это в последний раз, господин Стром. Вы знаете, выходы в одиночку запрещены строго-настрого… Если нас поймают, вам-то, наверное, ничего, вы из Десяти, а вот мне никакие деньги не помогут. Уж простите, но это так.

– Прощаю. Не переживай… Мне это больше не понадобится.

Не понадобится – потому что уже скоро у него будет новый, официальный билет в Стужу. Покорный его воле. Иде Хальсон – не Рагна. Она понятия не имеет о путях Стужи, а значит, не станет спорить с ним или задавать лишние вопросы. Она будет идти, куда он пожелает.

Все сложилось к лучшему. Показатели Эрика Строма были так высоки, что он мог бы обходиться без охоты ещё по меньшей мере несколько месяцев – или ходить, как в последние недели, с коллективными охотами, помогая другим ястребам. Но есть и другое, то, что не могло дольше ждать – и для этого другого ему нужно бывать в Стуже как можно чаще.

Будь Рагна жива, он рассказал бы ей правду. Ей одной он рассказал бы правду – и дальше они действовали бы вместе. И здесь, и там.

На мгновение Стром прервал свой полёт.

На склоне, прямо под ним, что-то чернело – странно, неправильно; в Стуже было не место чему-то настолько угольно-чёрному, похожему на дыру, вырванную кем-то в пространстве. Быстрая догадка – и он двинулся вниз, чтобы убедиться, что это снова она…

Чёрная ревка. Таких чёрных не бывало – и не могло быть в Стуже, не в его снах – и всё же это была она. Горящие золотом, не по-снитирьи умные, внимательные глаза. Острые чуткие уши, белые длинные клыки, лежащие на губе. Пушистые хвосты – все четыре, один над другим, аккуратно, как у домашней кошки, обернули лапы.

Слишком плотная, материальная для души – Эрику показалось, что достаточно протянуть руку, чтобы почувствовать, как она погружается в самый настоящий мех.

Но, едва он протянул её – смело, необдуманно, как во сне – ревка ускользнула. Безо всякой, впрочем, спешки, поднялась и затрусила прочь, заметая хвостами следы маленьких когтистых лап.

Ускользнула – как ускользала всегда, и наяву, и во сне.

Возможно, он и вправду сходил с ума, но почему-то сейчас от этой мысли ему стало почти весело.

Стром моргнул – от призрачного ветра слёзы выступили на призрачных глазах. Впереди, над одной из светящихся под толщей снега жил дравта, он увидел душу одинокого бьерана. Совсем юный хищник. Что он искал здесь, в пустоте? Добычи? Уединения? Могут ли снитиры хотеть уединения, как он сам?

Эрик снизился, двинулся вдоль широкой снежной гряды, мягко коснулся её ногами. Холодно не было. Где-то далеко, на другом свете, отдувалось сейчас за них обоих, вертясь в тесной капсуле, его тело.

«Рагна».

Ни Рагны, ни свечения, ничего. Только одинокий бьеран – всё ещё не замечая Строма, вскинул морду, окольцованную воротником ледяных наростов, и завыл на созвездия, прямо в разверстую над ним огромную звенящую черноту.

Не тот бьеран. Слишком маленький, совсем молодой. Тот был матёрым, старым.

Мгновенное, странное искушение: привлечь его внимание и замереть, лечь на снег, глядя в чёрное небо. Оно стало бы последним, что он увидит, – так было и для Рагны. В прежние времена, говорят, ястреб и охотник всегда умирали вместе – а если один уходил быстрее, святой обязанностью другого было его догнать.

Давние, тёмные времена. С тех пор много воды утекло. Разворачивали крылья парители, появлялись новые города, налаживались связи с иными странами, через континент бежали во все стороны поезда. Но тогда кьертанские технологии в сравнение не шли с нынешними. Не было нужды в таком количестве препаратов – а значит, и препараторов.

Должно быть, тогда Кьертания могла позволить себе красивые, бессмысленно-жестокие традиции.

«Стром».

Он дёрнулся, как от удара, – но это был ветер, только ветер, завывавший с бьераном в унисон. И всё же – ещё на одно мгновение – мысль о снеге и тёмном небе над головой…

Не стало бы ни Стужи, ни Кьертании, ни Рагны, ничего. Не стало бы темноволосой девочки, которую он, наверное, погубит.

Не в Стуже – так за её пределами. Если он не справится с тем, что задумал, сделает неверный шаг всего на одной из многих троп – полетят головы тех, кто ему близок. А кто может быть ближе ястребу, чем его охотница? Он позаботится о том, чтобы она ничего не знала. Но что с того? Им всем до того не будет дела – если он проиграет.

Как она радовалось тому, что он предложил ей служить с ним. Пыталась скрыть радость – и не могла – а он ещё и сказал ей что-то про семью, про то, что их можно пригласить в столицу, про балы…

В капсуле его тело дёрнулось ещё раз и задышало ровно. Иде Хальсон – не та, вторая. Она знает, на что идёт, чем рискует, она говорила об этом сама, пусть и не зная всего… Она не нуждалась в его жалости.

Да и какое значение может иметь жалость к одной-единственной девочке, пока весь континент взят в тиски вечного холода? Не возьми он эту, ему навязали бы другую.

С этой у него по крайней мере есть шанс. Чёрная ревка – чёрные волосы и глаза. Может ли это быть знаком, намёком от Стужи?..

Тишина.

Бьеран замолчал – увидел его. Подрагивал ледяной воротник, поднялись на спине смертоносные иглы, призрачный снег беззвучно оседал под призрачными когтями. Стороннему наблюдателю они оба – зверь и человек – показались бы ненастоящими. Но то, что вот-вот случится между ними, – случится на самом деле.

А где-то невообразимо далеко – но так близко – на слое Мира падала на снег и на лету превращалась в звенящий лёд слюна из хищно разинутой пасти. Тело уже знало о его присутствии – и шло на подмогу душе во весь опор. Тело было довольно заранее – Строму не нужно было видеть его, чтобы знать наверняка. Насытится душа – и тело тоже будет сыто. Почувствуй она угрозу – что ж, тело убережёт её, спрячет в себе. Бьеран был хозяином положения, потому что глупый человек пришёл по его душу один.

Зверь неспешно двинулся ему навстречу. Самоуверенно. Значит, тело было совсем недалеко.

Следовало развернуться и отступить – двигаться к центру, туда, где, должно быть, сходя с ума от страха, ждал его кропарь.

Схватка не имела смысла – бессмысленный риск, не одобряемый ни Десятью, ни владетелями. Растрата – если зверь окажется побеждён.

Стром двинулся навстречу бьерану, заставляя сердцебиение ускориться. Там, в капсуле, его сердце тоже запульсировало сильней. Пусть снитир думает, что напугал его. Пусть станет ещё уверенней – и потеряет осторожность.

Вот теперь, наконец, и в самом деле не стало ничего. Рассудок очистился. Пришла ясность, а вслед за ней – облегчение. Под чёрным небом зверь и человек кружили, оценивая и примериваясь – один из них готовился сделать первый шаг.

Стром прыгнул – быстро, точно. Там, в центре капсулы, эликсиры запели, быстрее устремляясь по его венам, и задрожали препараты, и ещё скорее затрепетало сердце. От кончиков пальцев, вытянутых вперёд, по направлению к зверю, отделилась призрачная ловушка – тонкая и крепкая, как вековой ледник, сеть.

Клыки бьерана лязгнули совсем рядом с его лицом, разрезая воздух. Стром увернулся, взмахнул плащом – пола хлестнула снитира по глазам, а потом сеть упала, опутывая его.

Бьеран визжал, выл, вертелся, силясь сбросить её – но сеть только туже сжимала его, повинуясь движениям руки.

Стром неспеша обошёл зверя, корчащегося на снегу. Теперь тело могло сходить с ума от ужаса хоть здесь же, на этом же самом месте. Ловушка не позволила бы душе вернуться в него.

Призрачные глаза закатились, лапы рыли снег.

Бессмысленно. Без охотника тело не отправить в центр. А пока он пришлёт за ним кого-то, бьерана растащат на куски другие снитиры – или Стужа заберёт его, сделает своей частью.

Как Рагну.

Словно отвечая на эти мысли, бьеран в ловушке завыл жалобно, пронзительно, тонко.

«Я мог бы сжимать ловушку, пока от тебя ничего не останется. Гадкая смерть. Так что будь благодарен».

Стром опустился на колени рядом со снитиром. Из – под рукава, оттуда, где в его настоящем теле пульсировал, как чернила под кожей, препарат – валовый ус, показался тонкий призрачный клинок. Завидев острие, бьеран зарычал, завыл ещё пронзительнее – прямо сейчас, должно быть, его тело металось вокруг, силясь помочь душе и не зная, как. Одно быстрое, точное движение – и вой стих.

Преступление против Кьертании – если бы кто-то и когда-то о нём узнал – и бессмысленная жестокость. Но Эрик Стром представил, как на слое Мира, покачиваясь, стоит, вперившись в пустоту, тело бьерана. В глазах – пустота. Пасть приоткрыта.

Ему стало немного легче.

Убитая душа в ловушке таяла, растекалась, теряла форму, превращаясь в воду и пар. Вслед за ним начала таять и сама ловушка, и клинок, вышедший из тела.

«Ястребы отбрасывают оружие, как ящерицы – хвост», – сказала как-то Рагна.

Сколько бьеранов нужно убить, чтобы её голос перестал звучать в его голове – как и голоса многих других, погибших ради того, чтобы и дальше разгорался великолепный очаг Кьертании Химмельнов?

Эрик Стром знал, наверняка знал ответ – иногда он хотел бы не знать.

Миссе. Лери

Одиннадцатый месяц 723 г. – второй месяц 724 г. от начала Стужи

Миссе Луми до сих пор не верилось, что всё это происходит на самом деле.

Мир слишком стремительно менялся, складывался и перекручивался, как бумажный лист. Работа с наставником и охотником продолжалась уже несколько месяцев, и так многое в её жизни изменилось с тех пор.

Еще недавно она была самой несчастной на свете – но теперь в её жизни появилось нечто такое, что сделало её самой счастливой. Это – да ещё вечерние посиделки с пирожками, свечами и песнями. От свечей пришлось потом отказаться – Кьерки боялся пожара – но Рорри научил её приглушать свет валовых светильников, и комната погружалась в текучий уютный полумрак, не хуже того, что рождался из свечных огоньков.

В её комнату набивалось столько народу – в Ильморе никто бы и не поверил, что малышка Миссе способна собрать такую компанию. К ней приходили и столичные ребята, для которых ильморские пирожки и сказки были в диковинку, и такие же, как она, приезжие с окраин, скучавшие по дому. Иногда им приходилось перейти в гостиную, потому что комната перестала вмещать всех желающих.

Все вместе они сидели допоздна, снова и снова заваривая чай, пока в чашках не начинала плескаться полупрозрачная вода, и рано или поздно начинали говорить о Стуже.

Некоторые, как и Сорта, уже начинали работу с наставниками. Такие даже держаться стали немного особняком, как связанные особым братством, и на посиделках появлялись редко. Сорта, начавшая из-за Эрика Строма раньше всех, не пришла ни разу.

Миссе это терзало. Иногда она даже подходила к её комнате, собираясь постучаться и позвать её, но каждый раз не решалась – рука замирала на полпути, как заколдованная. Что-то словно встало между ними, и Миссе не могла понять что.

Может, дело было в том, как всё вышло тогда, в Стуже… С тех пор они так и не поговорили. С другой стороны, сразу после этого Сорта стала ученицей Строма, а значит ей следовало бы скорее быть благодарной Миссе.

Её саму поставили в пару с Рорри, постоянным соседом по столу, и Миссе сочла, что ей повезло. Они оба были новичками, а значит, могли учиться вместе и на равных.

Их с Рорри наставник, молчаливый, степенный Грегор, ястреб, служивший уже третий срок, до сих пор не дал им добро на операцию, но, по правде сказать, Миссе была этому только рада.

Она старалась, правда старалась на тренировках – но всё это было не её, она попала сюда случайно, усвоение зря выбрало её – и то, насколько сильным оно было, казалось насмешкой.

Однажды на парной тренировке с Рорри она поскользнулась и обрушила на него полку со снарядами. Полка с чудовищным грохотом рухнула на пол и ногу Рорри. Ужасно – его лицо побледнело, приблизившись цветом к молочному мерцанию Стужи, а обычно спокойный Грегор кричал на неё так, как, она думала, он не умел кричать вовсе.

Бедняга Рорри, вечно стремившийся её подбодрить, не издал ни звука, хотя ему наверняка было чудовищно больно. Из-за неё он получил трещину в кости. Кропари поправили дело за неделю – человеку без усвоения и помощи эликсиров понадобилось бы куда больше времени, чтобы восстановиться.

Миссе сгорала от стыда и ходила к Рорри в лазарет каждый день то с пирожками, которые он обожал, то с парным молоком с ближайшего рынка. Мама Миссе всегда говорила, что от молока любая хворь быстрее проходит.

– Да ничего, – говорил Рорри, глядя на неё со своей обычной доброй улыбкой, – подумаешь. Потом нам и не такое предстоит, верно? Не переживай об этом.

– Я буду ужасным ястребом, – отвечала она почти каждый раз. – Ты, наверное, в ужасе от того, что тебя поставили в пару со мной. Но я… Я постараюсь, Рорри, правда.

– Не думай об этом, – он говорил твёрдо, весомо, и Миссе становилось спокойнее. – У нас будет отличная пара, мы со всем справимся. Для того нас и учат.

Казалось, эти визиты к Рорри в лазарет были нужны ей самой куда больше, чем ему. От его утешений Миссе начинала чувствовать себя увереннее – и не могла нарадоваться тому, что будущий охотник поддерживает её и не держит зла за неуклюжесть.

И тогда же – в пору, когда Рорри загремел на больничную койку, а тренировок у неё стало даже больше, потому что Грегор сосредоточился на ней одной – началось то, другое, из-за чего в одночасье из самой несчастной девушки в Гнезде она стала вдруг самой счастливой.

В тот день Миссе отправилась на прогулку в Храмовый квартал. Она редко гуляла по Химмельборгу одна – большой город был непривычен, слишком суетлив, слишком громок… Но в тот вечер на него опустилась странная тишина. На улицах было меньше автомеханик и оленей, спешащих куда-то взрослых и детей, путающихся у прохожих под ногами. Возможно, из-за редкого дождя – дорога за окном казалась смазанной, а листья на деревьях – непривычно свежими и сочными, как салат. Миссе надела плотный плащ поверх простого длинного платья. Ещё одно преимущество ученичества: пока она могла позволить себе этот нежно-лиловый плащ и малиновое платье с голубой вышивкой по подолу.

Чёрный, белый и красный, в которые ей предстояло облачиться после начала службы, были такими резкими. Бескомпромиссными. Они не знали переходов – а Миссе любила нежные, полупрозрачные цвета.

Выйдя на улицу, она пошла в сторону Зверосада. За ним, по рассказам ребят из Химмельборга, размещался храмовый квартал, и сегодня, в праздник Ушедших, он весь должен был утопать в цветочных гирляндах и огоньках.

В Ильморе праздник Ушедших праздновали скромно, но Миссе любила этот день, потому что они с матерью всегда говорили об отце, которого она толком не помнила, жгли свечи ночь напролет и ели пирог – с кислицей и сладким луком. Именно этот пирог особенно любил отец. Перед тем, как отправиться в квартал, Миссе испекла похожий – правда, вместо кислицы пришлось использовать ягоды с местного рынка – и аккуратно завернула несколько кусков, чтобы угостить кого-то, как того требовала традиция. Эти свертки грели её сквозь карман, словно она несла с собой маленькое живое существо.

Она прошла Зверосад, за высокой оградой которого кто-то высоко свистел, пищал и выл на разные голоса, и вышла на круто поворачивающую улочку, мощеную серым булыжником. На ней было темновато: валовый фонарь в середине пути погас. Миссе оставалось пройти всего-ничего до освещенного Храмового квартала, когда от стены отделились две серые тени.

– Малышка!

– Куда собралась?

– Должно быть, она потерялась.

– Надо ей помочь. Расскажи, куда ты идёшь? Мы подскажем дорогу.

Теперь Миссе могла различить их лица, одинаково глумливые и предвкушающие, могла почувствовать идущий от них запах – так в Ильморе пахло от Сортиного отца и других пьянчуг.

Она похолодела – куда там Стуже – сделала осторожный шаг назад. Успеет ли она добежать до освещённой улицы раньше, чем её поймают? Миссе пыталась справиться с подступающей к горлу паникой. Не станут же они бросаться на неё здесь, где в любую минуту кто-то может появиться…

Один из них качнулся в её сторону, и Миссе поняла, что вовсе не так уж в этом уверена.

– Она молчит. Что, пренебрегает нами?

– Конечно, такая красоточка.

– Нужно её проучить, как ты считаешь?

– Согласен. Мы весь день работаем, а эта девчонка в шелках будет кривить от нас нос?

– Я ничего такого не имела в виду, – сказала Миссе дрожащим голосом. – Я шла на праздник Ушедших… В Храмовый квартал. Вы… Вы не подскажете мне дорогу?

– Возможно, кабы ты с этого начала, дорогуша, и подсказали бы. – Тяжёлое зловоние приблизилось, и она невольно отшатнулась, поскользнулась на собственном подоле, и тут же чужие цепкие пальцы схватили её, забегали по её плечам и груди. Она оцепенела, сжалась от страха и отвращения, как будто разом свело каждую мышцу в теле, и с ужасом обнаружила, что не может закричать.

– Вот и славно, – прошептал один из них ей прямо на ухо. – Раз молчишь, значит, и самой охота, так ведь? Идём, дорогуша. Вон туда, за дом.

– Тебе понравится. Давай, Вик, тащи её.

– Нет, – крикнула она, но это только показалось, что крикнула: из горла вырвался жалкий всхлип, и они не услышали – или сделали вид, что не слышат, а потом…

– Вам нужна помощь?

Потом они с ним долго вспоминали эту первую встречу. Она, как с картинки, девушка в беде, в красивом платье, и он – прекрасный рыцарь с хвостом золотых волос, явившийся, чтобы спасти её.

– А тебе что, больше всех надо? – рявкнул один из обидчиков, вальяжно двинувшийся ему навстречу, пока другой продолжал крепко держать Миссе за локти. – Давай, красавчик, проваливай, а не то…

Что-то щёлкнуло, а потом и Миссе, и парни увидели длинную костяную трубку в его руках.

– Уходите, и никто не пострадает, – сказал он очень спокойно, и тех двоих как ветром сдуло.

Видимо, не настолько они были пьяны, чтобы связываться с человеком с револьвером.

– Вы в порядке? – убирая револьвер в кобуру на бедре, её спаситель подошёл ближе, глядя на неё своими ярко-синими глазами, глубокими, как небо, пристально и серьёзно. – Я могу проводить вас до дома, если…

И только тогда чудовищное напряжение отпустило её, и она действительно поняла, что опасность миновала – и, содрогнувшись, по-настоящему осознала, что могло случиться. Всхлипнув, Миссе ткнулась лбом в бордовую ткань его камзола, расшитого золотой нитью, и он обнял её крепко и уверенно, как будто именно так – и никак иначе – и должна была закончиться эта их встреча.

– Всё позади, милая, – шептал он ей, убирая с её лба спутавшиеся пряди, – я рядом. Теперь всё будет хорошо.

Много позднее, когда ей уже было, что ещё вспомнить, Миссе продолжала вспоминать, засыпая в Гнезде в одиночестве, именно этот его шёпот: «Всё позади, милая. Я рядом. Теперь всё будет хорошо».

Она успокоилась, и они даже посмеялись над тем, что случилось, а потом пошли в Храмовый квартал, и он очень целомудренно и осторожно держал её под руку, и казалось, что головы всех прохожих поворачиваются им вслед. Возможно, так оно и было.

Его звали Лери Селли, он был сыном знатного динна, жил в трёхэтажном особняке в сердце Химмельборга, бывал на всех балах во дворце владетеля и сообщил об этом очень просто, без хвастовства или ложной скромности – просто рассказал о себе, и Миссе почувствовала, что так же просто он описал бы свою жизнь препаратора или рабочего с завода, слуги или стража.

– А где живёте вы? – спросил Лери, когда они зашли переждать зарядивший дождь в маленькую чайную. Там пахло сухоцветами, печенье подали на серебряной тарелочке, а подавальщица назвала Миссе «госпожой» и спросила, что ей угодно.

– В общежитии препараторов, – сказала она, глядя себе в чашку, чтобы не видеть разочарование в его глазах. Миссе прекрасно понимала: на этом сказка кончится, не начавшись, но ей не хотелось ему врать.

Но он не огорчился. Напротив.

– Ну, конечно! – сказал он так радостно, что Миссе забыла о своём решении на него не смотреть. – Вы – та красивая девушка в окне! Я видел вас, приходил потом несколько раз, но вы не появлялись, и я не решался… Это и вправду вы?

Она внимательнее вгляделась в его красивое лицо и ахнула:

– А это вы! – Теперь она узнала его. Это его она видела в самый первый день в Гнезде, когда всё казалось безрадостным.

– Удивительно, – Лери рассмеялся и вдруг, очень просто и естественно, накрыл её руку, лежавшую на столе, своей. – И то, как мы встретились сегодня… Вам не кажется, что это судьба?

Рука Миссе дрогнула, и оба они смутились.

– Если хотите, я вас оставлю, – сказал Лери, бросая на стол несколько химмов. – Но мне было бы неспокойно, после того, что случилось…

– Я вовсе не хочу, чтобы вы уходили, – сказала Миссе и покраснела. – Если хотите… Может, пойдёмте на праздник Ушедших вместе? Дождь перестал.

– Да, – сказал он, улыбаясь, – дождь перестал.

Они вышли из чайной, и хозяйка, вытирая руки полотенцем, улыбалась им вслед. Наверное, вспоминала себя юной, глядя на эту красивую пару: золотоволосого высокого юношу с бордовом камзоле и маленькую девушку со светлыми косами, доверчиво прильнувшую к нему.

Храмовый квартал был полон огней. После дождя их выставили на все доступные поверхности за считанные минуты.

Все дома и стены квартала были белыми, под цвет храмов, которых Миссе насчитала с десяток – побольше и поменьше, со скульптурами у входов и цветочными гирляндами на прутьях оград. Белыми были и фонтаны, и уличные беседки. Белым казался негромкий гул голосов – может, из-за обилия храмовых служителей, одетых в свободные балахоны. Люди здесь, казалось, говорили тише и степеннее, чем в других частях Химмельборга. В некоторых беседках читали вслух истории из книги Души, в других – обменивались традиционным угощением, любимыми блюдами ушедших. Какая-то женщина на улице тихо плакала, и храмовая служительница обнимала её и гладила по волосам.

– Как здесь красиво, – прошептала Миссе, и Лери вежливо улыбнулся.

– Вы находите? Я буду рад показать вам свои любимые кварталы Химмельборга, если захотите. Парящий порт, Шагающие сады, дворцовый парк… Они очень красивы. Но я рад, что Храмовый квартал вам по вкусу.

– Наверное, вы правы, – пробормотала Миссе, немного смущённая. – Храмовый квартал, наверное, не самый красивый… Я была в Шагающих садах, и они прекрасны. Я имела в виду, что здесь так спокойно… Тихо.

– Должно быть, после жизни на окраине здесь вам не хватает тишины. Каково это – жить так далеко от Химмельборга? Мне было бы очень интересно узнать.

Она с благодарностью ухватилась за его вопрос, и начала рассказывать.

Он слушал её так внимательно и задавал столько вопросов, что уже очень скоро Миссе забыла о недавней неловкости. Казалось, Лери Селли было интересно всё, каждое её слово – даже когда она говорила о вышивке или цвете мха в лесу у теплиц.

Они зашли в одну из беседок, где люди менялись едой в память об ушедших, и очень скоро Миссе раздала все свои свёртки – остался один. Она повернулась к Лери.

– Пожалуйста, возьмите. Это любимый пирог моего отца – ну, почти…. Мне не удалось достать здесь кислицу.

Лери улыбнулся и покачал головой:

– Я не уверен, что это будет правильно. Я никогда никого не терял, Миссе. Мне нечего дать вам взамен.

Миссе почувствовала, что краснеет, и уткнулась носом в воротник плаща:

– Это необязательно. Если бы не вы… Страшно подумать, что могло бы случиться. Пожалуйста, возьмите.

Он протянул руку, и их пальцы соприкоснулись.

– Спасибо.

Они разделили пирог на скамейке недалеко от невысокого храма Души со статуей Снежной девы у входа, и Лери предложил ей свой платок, чтобы вытереть губы от крошек. На платке было вышито «Л. С.», и Миссе залюбовалась тонкой работой.

– Пожалуйста, оставьте себе. Вы позволите проводить вас до дома?

Лери всё время делал следующий шаг быстрее, чем Миссе успевала испугаться: вот сейчас он вежливо попрощается и уйдёт, и она больше никогда не увидит его – разве что случайно, в толпе, из которой он улыбнётся ей вежливо, как чужой.

Двор храма плыл в море огней, как корабль. Служители в балахонах казались расплывчатыми в опустившемся на город тумане, и, перед тем, как уйти, Лери попросил у них несколько толстых свечей и длинных душистых палочек, чтобы Миссе могла зажечь их. Зажигая огоньки, полагалось думать об ушедшем, но, по правде сказать, в этот раз у неё это не слишком хорошо получалось.

С детства она привыкла скучать по отцу и грустить о нём, потому что скучала и грустила мама, но Миссе давно не помнила ни его лица, ни голоса. И сейчас, от всего сердца пытаясь вспомнить, она слышала голос Лери, видела его лицо.

Рука об руку они дошли до Гнезда. На каждом новом повороте Миссе ждала, что он отстранится, пойдёт рядом с ней, чтобы знакомые не увидели, что он, отпрыск знатного динна, гуляет с девчонкой из Гнезда без роду и племени.

Подумав о себе так, Миссе устыдилась – но ведь фамилия Луми ничего бы не сказала ни Лери, ни любому из его друзей… И ничего с этим нельзя было поделать.

Но он не отстранился, продолжал держать её под руку и дружески болтать с ней до самого Гнезда, а там, поклонившись, поцеловал ей руку, как знатной барышне, и сказал быстрее, чем она успела бы загрустить из-за того, что это необыкновенное приключение окончено:

– Вы позволите увидеть вас ещё? Может быть, завтра?..

Вот так это и случилось. И это было тем удивительнее, что уезжая в Химмельборг, Миссе не помышляла ни о чём подобном. Все эти месяцы в Гнезде она жила на пределе собственных сил – а всё приятное, что у неё было, – вечерние посиделки, приглушённый свет, рассказы о доме, редкое вышивание перед сном – было ценным способом продержаться, выстоять, найти источник сил.

Но с Лери Селли всё было совсем иначе. Каждая их прогулка, каждый разговор не был способом выдержать – нет, это было чистой радостью, радостью такой сильной, что, переживая её, невозможно было даже думать о чём-то другом… О Стуже, об их с Рорри операции, которая – сколько ни прячься от неё в мыслях – должна была быть проведена рано или поздно – о недовольстве Грегора и отчуждённости Сорты.

И поэтому, когда однажды вечером, прощаясь с ней в переулке у торца Гнезда, Лери вдруг приник к её губам долгим нежным поцелуем, Миссе не оттолкнула его.

Его длинные золотые волосы и её – цвета меда – смешались, и воздух вокруг пах дождём и счастьем.

С тех пор они виделись каждый день.

– Я беспокоюсь за тебя, душа моя, – сказал ей Лери однажды, когда они гуляли по павильону с диковинными растениями из Вуан-Фо в Шагающих садах. – Ты мало спишь, и личико у тебя стало бледное…

– Вовсе нет. – Миссе улыбнулась ему и приложила к щеке ярко-розовый цветок с мягкими, как бархат, лепестками. – Гляди: один цвет, разве нет?

Но Лери был прав. Разрываясь между ним, Рорри, учёбой, работой с Грегором, который был недоволен ею всё чаще, и вечерними посиделками, которые случались в её комнате всё реже, Миссе определённо спала недостаточно – и порой, посреди ночи разучивая анатомию элемера или вурра или делая дыхательные упражнения подготовки к капсуле, как будто грезила наяву.

– Бедняжка моя. Мне бы так хотелось облегчить твою жизнь. Если бы главой дома был не отец, а я…

– Не говори об этом! – Она знала, о чём Лери собирался сказать. Чтобы откупить кого-то из рекрутов от службы, нужна была такая сумма, что и ради родных детей не каждый благородный динн мог себе это позволить. – Даже если бы это были твои деньги… Даже если бы ты мог… Я бы никогда не приняла этого от тебя.

Но Миссе была не совсем честна – и в глубине души не могла не мечтать о том, как однажды Лери – как и положено прекрасному принцу – спасёт её.

В этих мечтах он приводил её в особняк Селли, и его отец был сражён её красотой и добротой, а потом… Дальше идти Миссе не смела – даже в собственных мечтах.

Зато Лери не жалел денег на их развлечения. В его компании Миссе Луми впервые побывала в театре – и тут же влюбилась в великолепие зала в хрустале и позолоте, в роскошные наряды зрителей в ложах.

Он провёл её в их собственную, семейную, – на дверце была вырезана фамилия «Селли», над которой, инкрустированный камнями и костью, располагался герб – орм с мечом в лапах.

– Твои родители не разозлятся, что ты привёл меня сюда?

Лери беспечно пожал плечами:

– Они сейчас за городом. Но даже если им и разболтают – что с того? Я уже взрослый. И могу приводить сюда, кого пожелаю.

А потом тяжёлый занавес поднялся вверх, и Миссе забыла обо всём на свете, наблюдая за несчастной Ханной и её коварным возлюбленным Родериком, честным, но небогатым Люмером, беспощадным убийцей Тритраном и человеком в чёрном, идущим по его следу. Когда человек в чёрном настиг наконец Тритрана, прямо перед сценой взорвался крохотный огненный сноп искр, и Миссе вместе со многими другими ахнула от восхищения и испуга и заметила, что Лери с улыбкой смотрит не на сцену – на неё.

Он водил её на ужины и прогулки, катал по городу в автомеханике и по реке – на нанятой лодке с ярким парусом. Они слушали струнный концерт на площадке в Парящем порту. У Миссе появились новые платья, серебряный браслет с алыми камушками и золотой гребень – она не знала, как принимать такие дорогие подарки, но Лери просил её не беспокоиться.

Всё казалось идеальным, но однажды, когда посреди ночи она пробиралась к себе в комнату через коридор, стараясь никого не разбудить, из полумрака валовых светильников вдруг выступила Сорта, хмурая и усталая, уже одетая ко сну.

– Привет, Миссе. Есть у тебя несколько минут?

Миссе кивнула, хотя больше всего на свете ей захотелось оказаться у себя в комнате с головой под одеялом.

Они зашли в комнату Сорты.

Несколько месяцев прошло с тех пор, как они поселились здесь, и Миссе успела обрасти вышивками в рамках, подсвечниками из местной лавки старинных штучек, стёганым покрывалом, скатертью с узором из серебристых снежинок и ветвистых оленьих рогов, даже цветком в горшке…

Комната Сорты выглядела так, как будто в ней не жили – только ночевали и работали. На столе – стопка книг корешок к корешку, ворох исписанных бумаг, тетради в разноцветных переплётах, испещрённые непонятными значками. На стуле – поле для игры в тавлы с замершими фигурами и листок с записанными ходами. На кровати – казённое покрывало, на стенах – ни фототипа, ни картинки…

– Можешь сесть на кровать.

– Спасибо. – Миссе поёрзала, устраиваясь. Кровать Сорты показалась ей очень жёсткой. – Слушай, я раньше не… У меня не было повода тебе сказать… Тогда, в Стуже. Спасибо. Я знаю, что повела себя…

– Не за что… Но я не об этом хотела поговорить. – Сорта опустилась на стул. В её походке и движениях появилось что-то новое – порывистое и плавное одновременно. Миссе вдруг поняла, кого ей напоминает эта новая манера – конечно, Эрика Строма. Сорта и говорила теперь с его интонациями – уверенными, ровными, то обманчиво мягкими, то жёсткими.

– Скоро у меня операция.

– Что? Я думала, не раньше, чем через месяц или даже два… – Миссе почувствовала, как по шее легко взбирается холодок. Если Сорту скоро оперируют – значит, и у неё времени меньше, чем она думала?

Лери. Если операция изуродует её, будет Лери и дальше её любить?

– Не беспокойся, – сказала Сорта, внимательно глядя на неё. – Для меня сделали исключение. Ну… Для моего ястреба сделали. Он считает, что я готова.

– А ты? – Миссе собиралась молчать, что бы ни услышала, но не удержалась. – Ты тоже думаешь, что готова?

Сорта помедлила – всего мгновение – и коротко кивнула:

– Да. Я тоже думаю, что готова.

В который раз Миссе порадовалась тому, что её партнер – Рорри, добрый, славный Рорри, который наверняка боится того, что им предстоит, не меньше, чем она сама.

– Я желаю тебе удачи, – пробормотала Миссе, – но, кажется, господин Стром много думает о своих показателях, и…

– Я позвала тебя не обсуждать решения господина Строма, – сказала Сорта спокойно. – Я пришла о тебе поговорить… Потому что после операции я понятия не имею, как быстро приду в себя… И когда смогу с тобой встретиться. Я знаю о тебе и этом знатном юноше, Миссе.

Миссе вздрогнула:

– Что с того? – Её голос дрогнул, и Миссе разозлилась сама на себя: можно подумать, Сорта имела право её отчитывать. – В Гнезде многие встречаются с…

– Многие меня не интересуют. Миссе… – Сорта помедлила. – Подумай, что ты делаешь. Твой наставник тобой недоволен. Твои отметки понизились. Ты спишь на ходу.

– А ты здорово следишь за моей учёбой, да? – На этот раз уже Миссе удалось смутить Сорту.

– Я слышала, как об этом говорил…

– Господин Стром, не так ли? – Никогда прежде Миссе не чувствовала такого пьянящего, освобождающего головокружения не от радости – от злости. Может быть, это Лери сделал её такой.

Смелой.

– …Я понимаю, он твой ястреб, и ты должна его слушаться… Но при чём тут я? Не хотела напоминать тебе, но ведь в моей паре это я – ястреб.

Ресницы Сорты дрогнули.

– Ты можешь делать, что считаешь нужным, Миссе. Но Стром говорит о твоих проблемах не потому, что любит посплетничать… А потому, что беспокоится о тебе.

– Значит, это «Стром» попросил тебя поговорить со мной?

– Нет. Это было мое решение. Но, видимо, я зря потеряла время. – Сорта покачала головой. – Что с тобой, Миссе? Ты на себя не похожа. Когда ты в последний раз высыпалась? Ты не думаешь, что если бы твоему… Возлюбленному по-настоящему было до тебя дело, он бы думал об этом?

– Ну, хватит. – Миссе встала с Сортиной постели, пригладила юбку. – Спасибо за твоё… Или ваше беспокойство… Но мне это не нужно. Когда я действительно… Когда я звала тебя в гости и хотела поболтать, ты задирала нос, и я даже знаю почему. Не хотела обременять себя, правда? Не хотела снова оказаться старшей сестрой – просто на этот раз для меня. Разве нет?

Сорта молчала.

– …А теперь, – Миссе проглотила солёный, твёрдый комок, – когда я нашла кого-то другого, кто заботится обо мне, ты…

– Ладно, действительно хватит. – Сорта тоже поднялась, подошла к двери. – Прости, что потратила твоё время. Ты права, Миссе. Мне не стоило лезть не в своё дело. Эрик… Господин Стром говорил мне, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. Видишь? Ты снова оказалась права. Мне стоило послушаться своего ястреба. Удачи тебе, Миссе Луми.

– И тебе удачи, – пробормотала Миссе, – с операцией… Я не хотела тебя обидеть, просто…

– Ты не обидела. – Сорта открыла дверь. – Прости. Мне стоит ложиться спать. Просто… Будь осторожна, Миссе.

– Я осторожна, – пробормотала Миссе, и дверь за ней закрылась.

Несколько мгновений она постояла в коридоре, как будто ожидая, что Сорта передумает и снова откроет дверь. Но дверь молчала, и почти сразу полоса света внизу погасла.

В ту ночь Миссе долго не могла уснуть. Сорта была не права, она сама признала это, но почему-то Миссе было горько, словно это она сама сделала что-то не так.

Эрик Стром. Операция

Конец второго месяца 723 г. от начала Стужи

– Я действительно ничего не почувствую? – спросила Сорта, и напряжение в голосе выдало наконец, что ей страшно.

Стром порадовался этому: в её неестественном спокойствии было что-то пугающее. Он опасался, что это могло выйти боком в самый неподходящий момент.

– Ничего. В народе болтают, что препараторам удаляют глаза, а вместе них вставляют глаза орлом целиком, но это не так.

– А как всё происходит?

Они сидели в зоне ожидания центра кропарей. Недалеко от Гнезда, но как будто в другой стране. Едкие запахи – слишком чистые, слишком неестественные – сияние натёртых поверхностей, мягкие чехлы на обувь, что выдавали на входе. Здесь правили кропари в серой форме, суетливые, деловые, равнодушные.

Когда-то Строму становилось здесь не по себе – теперь это место вызывало только печаль.

– Тебе всё подробно расскажут перед тем, как…

– Я бы хотела услышать от вас, – сказала она неожиданно резко и добавила тише, – если можно.

– Ну, хорошо. Дело в радужке. Окрашенной части твоего глаза вокруг зрачка. Кропарь возьмёт не глаз орма целиком – только радужку. По размеру и многим другим показателям она во многом совпадает с человеческой. Поэтому кропарь, по сути, наденет её поверх твоей.

Она вздрогнула, и Эрик вздохнул. Он слишком привык к Рагне, и внешне спокойствие Хальсон заставило его расслабиться – поверить в то, что забытое за ненадобностью умение успокаивать ему уже не пригодится. Но она была молодой девушкой, почти девочкой – это придётся учитывать.

– Перед операцией тебе сделают специальный укол. Ты будешь видеть, что происходит. Твои глаза останутся открыты и подвижны… Но видеть в общих чертах. Боли не будет. Всё это будет, как сон наяву, а когда всё закончится, ты вообще ничего не вспомнишь – разве что отдельные картинки. Я проходил через это уже дважды и, как видишь, жив. Постарайся расслабиться, так всё пройдёт легче. Глаза орма хранятся в специальном растворе попарно. Один – для ястреба, другой – для охотника. Связь между глазами орма сохраняется даже после разборки. Эта связь позволит мне видеть в Стуже твоими глазами. А значит – видеть оба слоя одновременно.

Она нервно постукивала по скамье, на которой они сидели, – знакомый, навязчивый ритм.

– Но ваш глаз уже… Как это будет для вас?

– Для меня это будет немного сложнее. Им придётся снять старую радужку орма – и заменить на новую.

– Значит, её можно снять? – быстро спросила она, и Стром кивнул.

– Конечно. После этого, если препаратор выходит в отставку, нужен период восстановления, некоторые процедуры… Но да, конечно, её можно будет снять.

Она кивнула, и Стром решил не рассказывать ей о том, что иногда эти восстанавливающие операции проходят не слишком удачно, и что некоторые изменения на лице, если уж они случатся, скорее всего, останутся с ней навсегда. Для этого было не лучшее время – да и что изменится от его пояснений?

– По сути, две радужки – человека и орма – переплетаются, соединяются друг с другом. Кропари могут «расплести» их. Это кропотливая, сложная работа – поэтому со мной им придётся провозиться дольше, чем с тобой.

– Я вот чего не понимаю, – пробормотала она, продолжая постукивать, – я читала об этом, но не совсем… – Она пугливо дёрнулась, когда ручка двери, перед которой они сидели, повернулась… Но это был только молодой кропарь, выносивший мусор. На них он не поглядел. Статус одного из Десяти здесь, во владениях кропарей, значил мало. Тут он был человеческим материалом, одним из многих, которых предстояло разобрать и снова собрать – для служения во имя Кьертании.

– Что ты говорила?

– Да… Я не совсем поняла. Все препараты примерно через год изнашиваются, так? Поэтому их приходится всё время менять…

«А препараторам приходится всё время их добывать – и так до бесконечности».

– Всё верно. Когда погибает душа снитира, тело, по сути, начинает умирать. Просто это происходит очень медленно. Настолько медленно, что мы успеваем это использовать.

– Да… С протезами, как я понимаю, происходит так же?

– Так и есть. Хорошо для Кьертании – потому что это здорово стимулирует внешнюю торговлю.

– Да, знаю… Те, кто пользуется нашими протезами, обновляют их каждый год.

– Верно. В чём-то технологии других стран превосходят наши – но таких, как наши, в области восстановления или изменения человеческого тела, нет нигде. Но почему ты заговорила про протезы?

– Препараторам не меняют радужки каждый год. Дело в наших телах?

Он кивнул:

– Можно сказать, что мы с препаратами помогаем друг другу. Они делают нас сильнее – а мы продлеваем их жизнь… Существование. Подпитываем собой. – Он закатал рукав и показал валовый ус, обвивающий правое запястье под кожей. Ус тихо пульсировал, как спящий зверь. – Видишь? В Стуже он становится оружием. Полезная вещь, ведь в отличие от вас, охотников, мы ничего не можем взять с собой. Некоторые препараты помогают двигаться быстрее, или видеть лучше, или дольше летать… Последнее актуально для ястребов, конечно. Но ты тоже сможешь менять себя сверх необходимого минимума. Настаивать я не буду… Но у меня есть свои каналы, хорошие каналы. Свои знакомые кропари – один из них проведёт операцию сегодня.

Она некоторое время молчала, и её ногти быстрее, быстрее барабанили по обивке сиденья.

– Чем больше препаратов, тем… Вреднее, не так ли?

– Всё зависит от конкретного препаратора, – с ненавистью повторил он то, что сам слышал десятки раз – от Барта, преподавателей в Гнезде, множества важных лиц на заседаниях Совета, понятия не имеющих, о чём именно они говорят. – Но да, каждое изменение – определённый риск. Они проводятся под наблюдением кропарей, чтобы можно было отменить всё, если что-то пойдёт не так.

«Попытаться отменить всё, если что-то пойдёт не так».

– Но есть важный нюанс, Хальсон. Изменения могут быть опасны, зато Стужа опасна наверняка. А успешные изменения повышают вероятность того, что Стужа отпустит тебя живой. Так что это стоит того… Статистически.

Говорить о тех, кто входил в другую, печальную статистику, он тоже не собирался – во всяком случае, сейчас.

– Не нужно думать об этом сейчас. Давай начнём с того, что необходимо сделать, хорошо?

Она нервно кивнула, и он, поколебавшись, накрыл её руку своей – рука была ледяная.

– Успокойся. Это рутинная процедура. Кропари делают это каждый год – и хорошо знают своё дело. Всё будет быстро. И не больно. – Наверное, о том, что случится потом, тоже следовало умолчать, но об этом Эрику лгать не хотелось. – Но вот потом… После операции. Потом может быть неприятно. Даже очень. Лучше быть готовым, поэтому я хочу быть с тобой честным. Если спросишь моего мнения, бороться с болью один на один куда приятнее, чем когда вокруг суетятся кропари.

Она слабо улыбнулась, и её рука как будто чуть потеплела – шевельнулись пальцы – и он торопливо убрал свою, вдруг поняв, что ей, должно быть, неловко.

– Не уверена, что слово «приятно» тут подходит, но, думаю, я понимаю, о чём вы.

Дверь широко открылась, и Иде Хальсон побледнела – неестественно быстро, как будто кто-то резко дунул ей в лицо костной пудрой.

– Стром! Добро пожаловать! Твоя новая охотница? Вот эта? Ну что ж, надеюсь, вы готовы ко всему! Заходите. Эрик, сразу направо, барышня – прошу налево. Да не переживайте, глаз-то, если что, целых два! – Солли, высокий, нескладный, похожий на престарелого жеребёнка – жеребёнка с роскошной седой бородой – всегда умел успокоить.

Но Сорта хмыкнула, улыбнулась. Её спина расслабилась. Что ж, следовало догадаться, что чёрный юмор в духе Солли окажется ей не чужд. К лучшему. Умение посмеяться над страшными вещами полезно для препаратора.

Два рукава коридора разделили их – как перед выходом в Стужу, и он не успел сказать ей ещё нескольких ободряющих слов, а, наверное, стоило бы.

– Я сам займусь ею, – сказал Солли, уже надев светлый халат прямо поверх своей серой формы. – С тобой начнёт Варда, а потом я присоединюсь. Приятного полёта.

Операционная блестела ещё ярче коридора, и Эрик задержал взгляд на подставке с инструментами и столе с держателями для рук и ног. Необходимы на случай, если пациент дёрнется рефлекторно, но Хальсон это, должно быть, напугает. Надо было попросить Солли ввести её в дрему до того, как она увидит все эти зловещие приготовления. Стром наделялся, что кропарь догадался.

Он разделся за ширмой, надел светлую рубашку и штаны, мигом довершившие его превращение из знаменитого ястреба, одного из Десяти, в безликого пациента. Варда, невысокая, очень полная женщина с вьющимися волосами, похожая на степенную курицу-наседку в окружении цыплят-младших кропарей, кивнула ему деловито:

– Не против, если ученики посмотрят?

– Конечно, нет.

Некоторые из учеников были нежно-зелёными, бледнее Сорты. Видимо, это был их первый год – но обучение кропарей было в чём-то даже быстрее и жёстче, чем тренировки Гнезда. Слишком много им нужно было усвоить – времени на сантименты не оставалось.

Он лёг на стол, вложил в держатели руки и ноги, почувствовал резкий, знакомый запах сонного эликсира. Игла со средством вошла в разъём на его левой руке, и уже скоро он почувствовал знакомое покалывание, жжение там, где эликсир заструился по венам.

– Давайте вместе посчитаем, – сказала Варда где-то у него над головой. – Наблюдайте за зрачками. Раз…

Ещё немного – для него всё это пронесётся, как один миг – и последняя ниточка, соединявшая его с Рагной, оборвётся.

– Два…

К чему обманывать себя? Не было никаких ниточек. Они все сгорели, потрескивая в пламени, когда тот бьеран поднял торжествующую морду над женщиной, которую он должен был защищать.

– Три…

Та, другая, с которой он теперь окажется связан, ошибка? Наверняка ошибка. Ошибка, которой не избежать. Ошибка, которую ему навязала Кьертания. Ошибка, которую ему навязала Стужа. Чёрная ревка смотрит на него, стоит неподвижно.

– Четыре…

…Ошибка, которую ему навязали проклятые люди в газете, которую…

– Пять.

Всё пропало в благословенной плотной белой дымке, густой и сладкой, как молоко. Эрик плыл в ней лениво, неспешно, и время от времени над ним порхали, как тёмные неясные тени на дне реки, руки кропарей. Иногда прямо в глаз светил яркий луч, и как будто сквозь толстую подушку сна он чувствовал далёкое эхо боли, слабое воспоминание о том, что происходило прямо сейчас так, будто это случилось давным-давно.

В этой сладкой белизне не было ни мысли, ни чувства, и это было по-своему приятно, но, очнувшись, он не вспомнил ни об этом, ни о чём-то другом.

Над ним белел потолок, и сперва, не проснувшись окончательно, он принял его за снег. В углу мягко горел тёплым светом валовый светильник. Где-то журчала вода, лилась тонкой струйкой из кувшина в таз.

Или это не вода, а молоко? Молоко, которым поил его отец по утрам. Вот и он – у окна, с глиняным кувшином в облупившихся голубых цветочках. Эрик моргнул – и проснулся окончательно.

Его правый глаз был закрыт повязкой, кажется, влажной и тяжёлой. Голова утопала в подушке – он не привык лежать на таком мягком, и шея и плечи болели. Попытался слегка сдвинуть голову, и тихо охнул – в правую глазницу как будто натолкали острых мелких льдинок. Только льдинки были горячими.

Где-то за пределами его видимости кто-то, словно отвечая ему, тихо застонал, и Эрик Стром, уже зная, какой будет расплата, стиснув зубы, повернул голову.

Иде Хальсон лежала на соседней койке. Грудь тяжело вздымалась, тёмные волосы разметались по подушке. Она была укрыта толстым одеялом по грудь, и Стром вдруг почувствовал: ей жарко, она и хотела бы – но не может – сдвинуть его хоть чуть-чуть. На лбу выступил пот, и зрачок глаза расширился. Другой её глаз был закрыт повязкой – белой и абсолютно сухой, но Стром знал: она тоже чувствует, что повязка влажная.

Ему нужно было сделать над собой усилие, чтобы погасить то, что она ощущает, в собственном мозгу, но сил пока не было.

– Хальсон? – Зря он это сделал. Глаз под повязкой как будто прошили иглой, и он с трудом сдержался, чтобы не закричать.

Эрик и забыл, как это паршиво. Ему казалось даже, что в прошлые разы было легче – не мог он выдерживать эту острую, пульсирующую боль уже дважды. Нужно было привлечь внимание кропарей, попросить что-то от боли – для себя и для той, за которую он теперь отвечает – но даже одно слово отозвалось такой болью, что он пока не решался.

– Да. – Она ответила, и голос её звучал слабо, тихо и как-то изломано. – Как вы?

Пришлось ответить:

– Ничего. А ты?

– Больно.

– Скоро будет лучше, – солгал он.

Каждое слово было огненным плевком, шипящим и гаснущим в снегу. Хрустом наста под босой ногой. Кровоточащей язвой, рвущейся на губах.

Иде замолчала – только задышала чаще, и Стром увидел, как её щёку прочертила слеза, выползшая из-под повязки. Ему хотелось бы утешить девушку – ей было куда труднее, чем ему самому, потому что она проходила через всё это впервые – но говорить снова он малодушно опасался.

Стром попытался приподняться на руках – голову дёрнуло болью, отдававшейся в ухо, шею, лоб – но у него получилось. Тяжело дыша, он скатился с постели и некоторые время сидел на полу рядом с ней, прислонившись лбом к прохладной простыне, сдерживая стон. Его сильно затошнило, и взглядом он поискал таз или судно – к счастью, вскоре приступ отпустил. На лбу и висках выступил пот, и болью дёргало всё лицо – боль мерцала и пульсировала, и с каждым толчком казалось, что больнее быть не может.

Некоторое время он привыкал к ощущениям, стараясь дышать мерно и глубоко, как во время расслаблений, мысленно выйти за пределы тела – оставить страдать от боли оболочку, только оболочку, ту самую, что, когда приходит час, плавает в слизи капсулы, пока душа – лёгкая, смелая, до поры неуязвимая – парит там, где нет ни боли, ни страха.

Сейчас получалось хуже.

Эрик Стром встал, покачиваясь, держась за благословенный поручень, прикреплённый специально для таких случаев к стене. Держась за него, как старик, он добрёл до постели Хальсон, отстранённо поражаясь тому, что встал, что идёт по комнате.

Она следила за ним, страдальчески сморщившись – не понимала, что он делает, но молчала, надеясь обмануть боль.

Несколько шагов от одной кровати до другой показались ему бесконечной равниной – он опустился на край её постели и прикрыл глаза, считая про себя, восстанавливая дыхание. Было ли так же больно в прошлые разы? Может и было. Рассудок восставал, то и дело пытаясь соскользнуть в пропасть паники. Что, если прямо сейчас что-то идёт не так? Необратимо ломается в нём, рвёт плоть на части? Что, если на этот раз эти скоты – он сам не знал, кого имеет в виду – доконали его?

Эрик Стром заставил себя успокоиться: не происходит ничего необычного. Всё так же, как в прошлые разы. Эта боль – какой бы чудовищной она ни казалась – пройдёт, как проходит всё на свете.

Он вдруг почувствовал тёплое прикосновение, открыл глаз. Пальцы Хальсон коснулись его руки, и он сжал их некрепким пожатием, отозвавшимся вспышкой боли.

Он не собирался делать этого. Тогда, в прошлый раз, с Рагной, они тоже поддерживали друг друга. В этот раз он хотел держаться так далеко, как было возможно, ограничиваться иерархией «ястреб-охотник», быть дружелюбным настолько, насколько необходимо. Переживать всё, что можно, в одиночку.

Но снова – проходить через это можно было только вдвоём. Он чувствовал её жар, как собственный, и помог откинуть одеяло. Она благодарно вздохнула и тут же скривилась от боли.

Он осторожно, боясь ранить сильнее, мягко толкнул её разум тихим «Скоро пройдет».

Она вздрогнула – расширился зрачок.

«Связь между нами открыта, но сейчас я её закрою. Станет легче».

Она пыталась ответить – он чувствовал не её слова, но бесформенные сгустки мысли, неоформившиеся призраки слов.

Что она хотела и не могла сказать? Поддержать его в ответ? Спросить о чём-то? Пожаловаться на боль? Спросить, не противозаконен ли их мысленный разговор? Что бы это ни было, ей пока не хватало умения сделать это – как и закрыть связь, разомкнутую кропарями по неосторожности или ошибке, самостоятельно.

«Сейчас».

Закрывать её было больно, снова больно – в глазах побелело, зазвенело в ушах – но теперь каждый из них чувствовал только собственную боль, а значит, им обоим стало легче.

Того, что осталось, хватало – ещё как хватало, но по сравнению с той, прежней болью, он почувствовал себя почти что счастливым. Горячая волна схлынула, он снова мог дышать – хотя половину лица всё ещё кололо, кусало, жгло…

– Ну как вы? – Это был Солли, позёвывающий, просматривающий записи сквозь очки с толстыми стёклами. – Простите. Всё прошло хорошо. Вы оба спали почти тридцать часов. Это хорошо. Стром, вернись на свою койку. Давай-давай… – Кропарь сбился, закашлялся, прижал к губам платок – на белой ткани расплылось причудливое алое пятно, но Солли улыбнулся, как ни в чём не бывало. – Видали? С вами никакого здоровья не хватит. У меня вечером ещё две операции. Болван, который решил посоревноваться в скорости с парочкой эвеньев, и одно обморожение на шесть баллов. Левая нога – не беда, протез мы подготовили такой, что…

– Солли, – прошипел Стром, и кропарь ахнул:

– Ну да, простите, я заболтался. Сейчас всё будет.

Было свирепым наслаждением чувствовать, как эликсир струится по венам, гасит, усмиряет боль, и, когда она ушла наконец почти совсем – остались только далёкие, глухие отзвуки, напоминающие, что расслабляться рано – Эрик почувствовал, что сейчас расплачется от благодарности.

На соседней койке Сорта обмякла, голова её свесилась на бок – она спала. Солли колдовал над её перевязанным левым запястьем, что-то бормоча про себя. Закончив, повернулся к Строму:

– Я решил, что ей не помешает ещё поспать. Чтобы не затягивать, я установил ей в руку разъём, как ты и просил. Контакт с кожей хороший – вживление проходит удачно, все показатели в норме.

Стром кивнул. У самого у него разъём – по сути, небольшой аккуратный костный нарост под кожей на запястье, со сложной структурой из вен снитиров, переходящих в его собственные – был установлен так давно, что он привык не замечать его. Удобная штука – годами эликсиры стартовали оттуда на пути в глубины его тела, легко и без боли.

– А как глаза?

– У тебя всё как всегда – феноменально. Думаю, через пару дней сможешь вернуться в строй и начать осваиваться с новой связью.

– А у неё?

– У маленькой Хальсон усвоение похуже твоего, кроме того, это её первое вживление. Ей потребуется более долгий период восстановления.

– Сколько? Неделю? Две?

Солли взглянул на него из-под насупленных седых бровей укоризненно.

– Не меньше двух. Придержи свой пыл, Стром. Если хочешь, чтобы из неё вышел прок, будь мягче.

– Я мягок.

– Ну да, конечно. – Кропарь покачал головой. – Ты тянешь её в Стужу после минимума тренировок. Какая в том нужда?

– Это моё дело, как учить её, Солли. Не твоё.

Тот поднял руки в защищающемся жесте:

– Разумеется. Твоё и только твоё. Но я кромсаю ваши тела дольше, чем ты живёшь на свете. Поэтому позволь мне поделиться мнением. Позволишь?

Стром неохотно кивнул.

– Благодарю. Хочешь, чтобы она училась в бою? Отлично. Ты не единственный придерживаешься такой стратегии. По статистике, она не худшая. Но если не хочешь, чтобы твоя напарница попала в другую статистику – грустную статистику, Стром – будь с ней осторожнее. Ты привык к Рагне… Не изображай Барта, не надо так на меня смотреть. Я много ястребов и охотников повидал, и знаю, что эту ошибку совершают все. Привыкаешь к напарнику, с которым работал плечом к плечу долго, годами…

– У меня и до Рагны был охотник, так что не нужно…

– Но ты никогда не был с ним так близок, как с ней. Но эта девушка – не Рагна. Постарайся помнить это, когда будешь принимать решения.

– Уже можно благодарить тебя за совет? – спросил Стром, с тревогой чувствуя, как боль начинает медленно и неотвратимо приближаться – действие эликсира оказалось короче, чем он надеялся.

– Серебро Стужи может стать золотом.

– Что? – он боялся ослышаться, но Солли повторил:

– Серебро Стужи может стать…

– Вот как, – пробормотал Стром. – Ты знаешь пароль. Кто же посвятил тебя? – Он окинул палату взглядом, и Солли покачал головой:

– Не беспокойся. Здесь нет глаз и ушей. За нами никто не следит. Кто посвятил меня?.. Не всё ли равно? Важнее, что я от всей души желаю тебе успеха. Поэтому не злись на старика, который даёт тебе советы. Возможно, придёт час, когда я смогу помочь тебе чем-то более весомым, чем они. – Кропарь неотрывно смотрел на Сорту, сбившую одеяло вниз. – А она? У тебя есть причины, не так ли?

– Всегда есть причины.

«Просто я и сам не всегда их понимаю, но это тебе знать необязательно».

Солли уважительно кивнул:

– Я оставлю вас. Отдыхайте. – Его тон снова стал деловитым, сухим. – Через десять дней – возможно, две недели – если всё пройдёт хорошо, вы сможете отработать связь и начать парную работу. Я оставляю её здесь на пять дней, а дальше посмотрим. Ты можешь идти домой уже завтра, если пожелаешь. Но я пропишу тебе курс восстанавливающих и полный покой на ближайшие дни. Никакого алкоголя, никаких резких движений, повышенных нагрузок, перегрева, переохлаждения… Короче, лучше просто сиди дома. Если что-то пойдёт не так, не жалуйся потом и не говори, что тебя не предупреждали.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо, хорошо, – огрызнулся Стром, и в голове зазвенело. – Я тебя понял. Хватит уже… Разбудишь.

Сейчас даже обвалившийся потолок не мог бы разбудить девушку, спавшую на кровати, но Солли кивнул и вышел.

Стром откинулся на подушке, прикрыл глаза. Он хотел успеть уснуть до того, как боль вернётся, развернётся во всю мощь, но сон не шёл. Он думал об Иде Хальсон, Рагне, серебре Стужи, что может превратиться в золото, всех нитях, что следовало пытаться удерживать вместе, и всех людях, которые желали ему успеха – и под веками вспыхивали и гасли острые ледяные цветы.

Миссе. Крах

Третий – четвёртый месяцы 724 г. от начала Стужи

Последние месяцы, словно топи, вроде тех, которые чавкали в лесу по весне, затягивали её глубже и глубже.

События, которые в обычное время владели бы её вниманием целиком, летели мимо, почти не задевая, и изредка она думала о них с отстранённым любопытством.

Она тренировалась, тренировалась без конца. Они с Рорри бегали по бревну, упражнялись в парном бое, учились чувствовать движения друг друга. На общих силовых тренировках она была одной из самых слабых, но Рорри всегда успокаивал ее:

– Да не переживай. Ты же ястреб! Будешь там летать, разить их всех сверху, и все дела!

Она уже знала, что это работает не так, что крепость мышц может сыграть важное – хотя не решающее – значение – но это всё равно успокаивало. На тренировках ястребов она качалась в подвесных конструкциях, пока тошнить не начинало, с громоздким оружием на перевес. Тренер – мрачный, с лицом, испещрённым шрамами так сильно, что трудно было различить исходные черты – учил их наносить удары, прыгая на батутах из хаарьих кож, подбрасывавших их под самый потолок. Всё это должно было имитировать полёт, но тренер презрительно хмыкал.

– Стужа научит вас лучше меня, – мрачно бормотал он. – Но её уроки дорого обходятся.

Тренировки по усвоению продолжались. Миссе отмечала, как вырос уровень эликсиров в её крови – в первые дни они выводились уже через пару часов, а теперь бурлили в её жилах по много часов. Многим приходилось туго.

Завсегдатай посиделок в её комнате, Тюрре, несколько дней ходил по стеночке, а однажды упал. Его унесли в больничное крыло, а через несколько дней стало известно, что о карьере ястреба ему придётся забыть – несмотря на четыре пройденные арки, он должен был стать охотником, и никто, в том числе он сам, с тех пор помрачневший, не объяснил, почему.

Самой Миссе всё было нипочём, и от этого становилось даже стыдно, как будто она была виновата в том, что не мучается головными болями или не бежит в сторону туалетов, то и дело зеленея от тошноты.

Самыми странными, сложными и тревожащими были тренировки в капсуле. В первый раз с Миссе случилась истерика, и всё пришлось завершить, не начав.

Во второй раз прошло удачнее: она покорно легла в зелёную слизь, и даже позволила ей начать проникать в себя, но потом, почувствовав, как она заполняет нос и рот, запаниковала, и, рыдая, била руками и ногами по стенкам, пока её не выпустили наружу.

Постепенно она привыкла, конечно, – ничего другого не оставалось. Помогли, как ни странно, утренние практики расслабления от госпожи Сэл, с расслаблением мышц, медленным обратным отсчётом, глубоким расслабленным дыханием, запахом ароматического масла.

Раньше Миссе никогда не понимала, зачем они нужны, но в капсуле расслабление оказалось незаменимым. Она наносила ароматическое масло на виски и ноздри, начинала считать, закрывая глаза, и дышала глубоко и ровно, пока слизь не заполняла её целиком.

Не сразу, но это помогло. Когда ей впервые удалось отделиться от тела, очутиться в чёрном пространстве Стужи под надёжной охраной тренеров-ястребов, она ощутила ликование, почти счастье. Она летала! Летала, как во сне, но на самом деле. Если бы не то, что занимало все её мысли, кто знает, может, несмотря на страх, она сумела бы однажды полюбить это.

Дело шло к настоящей службе.

Сорта, например, уже вовсю участвовала в охотах, и каждая оказывалась удачной. Вокруг её изменённого глаза расплылось лучами небольшое тёмное пятно – а сам глаз сверкал золотом, как у хищной птицы.

Теперь по одному её виду любой бы догадался, чья она. Не только походка и голос – глаз тоже был похож на Стромов, как будто и её тело, даже помимо воли, стремилось ему подражать. Оба черноволосые, высокие – Миссе не могла не признать, что выглядели они, стремительно проходя плечом к плечу через двор Гнезда, или сидя по вечерам за доской с тавлами у камина, впечатляюще. Впрочем, не так часто эти двое появлялись в Гнезде вечерами, хотя в тренировочных залах по утрам, когда охоты не случалось, их видели часто. Иногда вечерами после охоты Сорта не возвращалась – или возвращалась так поздно, что Миссе не слышала. В обычных обстоятельствах Миссе заинтересовалась бы тем, где – и с кем – Хальсон ночует, но сейчас ей было не до того.

Она сама перенесла вживление на редкость легко – кропарь, который делал операцию, только диву давался, наблюдая, как быстро шло восстановление. Её радужка лишь слегка изменила цвет – только на ярком свету было заметно, что один глаз теперь немного темнее другого. Один остался светло-голубым, другой клонился в густую синеву. Драгоценный подарок – больше всего на свете Миссе боялась не боли или самой операции, а того, что окажется изуродована, что её тело откликнется, как у Сорты, или того хуже.

Но ничего такого не случилось. Она терпела три дня – кропарь исправно добавлял ей эликсиров от боли – а потом боль начала стихать понемногу, пока не стихла совсем.

Рорри переносил вживление куда тяжелее. У него, бедняги, разнесло половину лица, и в первые дни их кропарь всерьёз опасался, что не сумеет снять воспаление. Но воспаление ушло, а вот сильная краснота осталась – она разлилась по лицу от линии роста волос и до подбородка, захватила левое крыло носа и часть губ.

– Теперь, если кто посмотрит на меня слева, решит, что я очень стеснительный. – Рорри пытался шутить, хотя ему наверняка тяжко было от того, что кожу у него на лице как будто кипятком обварили. Кроме того, он терпел сильную боль больше двух недель, прежде чем ему наконец разрешили покинуть палату.

Миссе понимала, что должна бы дежурить у него так часто, как сможет, просиживать у его постели день и ночь, стараясь отвлечь или утешить, но у неё не выходило. От этого она чувствовала себя хуже некуда, но изменить ничего не могла.

Пряча глаза, она оставляла на его тумбочке сладкую булку, купленную по дороге, или цветок в вазе, и уходила так быстро, как могла – лишь бы не передумать – туда, куда её тянуло так властно, словно она была проклята чьим-то недобрым колдовством.

Ещё более виноватой перед Рорри она чувствовала себя потому, что каждый раз, видя её, она так радовался, а за каждую булочку был так благодарен, словно Миссе была хорошей, словно того, что она делала, и вправду было достаточно.

Да, она, должно быть, виновата была перед Рорри – а ещё больше того перед матерью, которой писала реже, чем раньше. Судя по тону писем, мамочка с ума сходила от беспокойства, и, чтобы унять муки совести, Миссе присылала ей своё жалованье почти целиком – но, кажется, это могло напугать только больше.

Самой ей деньги были не нужны. Всё, что хотелось, давал ей Лери, но даже если бы он не давал ей ничего, она бы, наверное, не заметила – была бы сыта только им одним, только его любовью.

Ей больше не было дела до платьев или красивых побрякушек – имело значение только нравятся ли они ему. Скажи ей Лери, что его вполне устроит на ней грязное рубище, Миссе в нём бы и ходила – лишь бы услышать, как он хвалит ее, ощутить ласку руки.

Когда Рорри окончательно поправился и они прошли тренировки по укреплению связи между ними, для Миссе началась настоящая охота.

В первый раз они отправились на общую, и от них не требовалось почти ничего, кроме как не лезть в гущу событий, учиться и наблюдать, и всё равно она умудрилась напортачить. Слишком рано приземлилась на снег, привлекла внимание души вурра, растерялась, когда собранность требовалась больше всего… Другие ястребы её защитили, но она знала, что они разочарованы. Без неё Рорри, кажется, справился бы только лучше – он-то действительно помог охоте, уводя тело вурра подальше от души, следуя указаниям тренера хладнокровно и чётко – за них двоих. Она растерялась, опять растерялась – и пока Рорри пытался достучаться до неё, так переволновалась, что закрыла связь между ними – а потом забыла открыть.

– Прости, пожалуйста, прости. – Извиняться перед Рорри настолько вошло в привычку, что она почувствовала: эти слова утратили всякий смысл. Но Рорри снова улыбался, пусть и слегка устало. Он подвернул ногу, и ему было больно.

– Ничего. Испугаться может всякий. Всё наладится.

Им далеко было до самостоятельных охот, и они оба это понимали.

Не будь в её жизни Лери, она бы, должно быть, с ума сходила от страха, но теперь всё было иначе. Перед охотой она думала только об одном: лишь бы вернуться, только бы вернуться к нему.

Каждый раз, когда вечер оказывался свободным, а от него приходила весточка, она мчалась к нему так быстро, что однажды даже упала, поскользнувшись на брусчатке, и потянула ногу.

Они уже давно не ходили ни в рестораны, ни в театр.

Лери снял целую квартиру в невысоком особнячке недалеко от Гнезда, на улице Первовладетелей, и там они вдвоём прятались от всего света.

Миссе обожала это место – зелёный диван с бархатной обивкой, к которой так приятно было прижиматься щекой, неяркий свет валовых светильников, пляски свечных огоньков по вечерам, изогнутые спинки стульев из светлого дерева – они пахли сосной и лаком, и это напоминало о доме. В углу, у высокого зеркала, она подолгу вплетала в косу сложные ленточные узоры. Лери любил смотреть, как она причёсывается, наматывать её светлые локоны на палец.

Она покупал ей ленты, разноцветные пёрышки, нитки, бусинки. Она показывала ему свои вышивки и самодельные браслеты и серёжки, и он смеялся и целовал её в затылок:

– В них ты прекраснее, чем дочери благородных диннов в своих дорогих побрякушках.

Несколько раз он дарил ей и такие – с драгоценными сверкающими камушками в оправе из кости и серебра. Миссе ни за что не решилась бы надеть что-то подобное в Гнездо или на улицу, поэтому эти украшения – как и многое другое – существовали для неё только в их квартирке на улице Первовладетелей.

Она надевала их на себя все сразу – серьги с алыми камнями, ожерелье из синих, тяжёлые браслеты – их, и ничего больше.

От её первой стеснительности ничего не осталось, и потом, прокручивая то, что было между ними, в мыслях, она краснела, как грудка леснянки, и сама не могла поверить в то, что делала всего несколько часов назад.

Они с Лери прошли большой путь от тех первых, робких поцелуев, которые она дарила ему в переулках недалеко от Гнезда или под сенью Шагающих садов. Тогда она думала, что никогда не позволит ему большего, и то и дело задавалась вопросом: что сказала бы мать, узнай она об этом?

Они никогда не обсуждали ничего подобного, так что сложно было представить. Однажды Миссе хотела поговорить с мамой о Расси, вырезавшем её имя на всех деревьях и заборах в округе, но старшая Луми начала хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на лёд, раскраснелась и замахала руками, а потом пролепетала, что дочери слишком рано думать о таких вещах.

В тот единственный раз Миссе не получила ответа – а теперь спрашивать стало слишком поздно.

Конечно, она знала, что в Ильморе добрачные отношения не поощрялись и уж точно не выставлялись напоказ – но ведь она больше не жила в Ильморе.

Здесь, в столице, девушки и юноши вели себя куда свободнее. Вечера были наполнены вздохами, поцелуями и улыбками, полными обещания. Парочки обнимались и держались за руки, не таясь – и смелее других были юные обитатели Гнезда.

В самом начале обучения девушек собирала в общей комнате госпожа Сэл. Она была предельно конкретна, и говорила с ними, как со взрослыми:

– Вы все – уже не дети и можете самостоятельно принимать решения. Запрещать что-либо в… данном вопросе вам никто не будет. Но имейте в виду: с возможными последствиями придётся иметь дело, и ничего приятного в этом нет. Следите за тем, чтобы обходилось без последствий. Разрешение на брак получить вы можете – но дети во время службы запрещены, что в браке, что без него. Никаких исключений – поэтому, если вдруг что-то случится, вы должны незамедлительно явиться на осмотр к дежурному кропарю – или рассказать об этом тому, который будет работать лично с вами, если таковой уже появится. Мужчинам-то что? А вот для ваших тел пользы никакой – а им и так тяжело придётся, можете мне поверить.

По возбуждённому перешёптыванию было очевидно: слова о возможных последствиях не произвели на слушательниц серьёзного впечатления; куда большим вниманием удостоили слова об отсутствии прямого запрета на то, что им предшествовало.

И вправду, какой смысл избегать добрачных отношений, если не знаешь, случится ли когда-то в твоей жизни брак? Многие товарищи Миссе справедливо полагали, что нужно ловить момент, брать всё, что можно, от жизни – и по ночам то и дело воровато скрипели двери комнат, слышались в коридорах чьи-то лёгкие шаги, сдавленные смешки и шёпоты.

Миссе и не думала ни о чём подобном – и не подумала, но ведь с Лери всё было совершенно иначе.

Одно дело – обжимания в коридорах Гнезда по углам, а другое – любовь, которая даже началась необыкновенным, головокружительным образом, как в настоящих романах.

Конечно, сперва она не думала, что всё зайдёт так далеко – но Лери снял эту квартиру, чтобы они могли болтать без свидетелей и помех – а потом был так нежен – и вместе с тем настойчив – что однажды всё случилось само собой.

Тогда – потом он часто поддразнивал её этим – Миссе испугалась и даже расплакалась, когда всё было позади. Лери ласково гладил её по волосам, слизывал её слёзы и повторял:

– Всё хорошо, моя милая. Ну, почему ты плачешь? Что мне сделать, чтобы ты не плакала? Ради тебя я сделаю что угодно, ты это знаешь. И знаешь, что ещё? – он сказал это так тихо и значительно, что она перестала всхлипывать.

– Ч-что? – Должно быть, вид у неё был тот ещё – с перепутанными волосами, припухшим носом и щеками, красными от слёз. Но он посмотрел на неё так, словно прекраснее на свете не было, и очень серьёзно сказал то, что она и не мечтала услышать от него не во сне, а наяву.

– Я тебя люблю.

И так всё было решено между ними. Не нужны были ни брачные клятвы, ни пышная свадьба, ни огласка, ни знакомство с его родителями, ни письмо к её матери.

– Мы – муж и жена, – прошептала Миссе однажды, лёжа у него на плече и глядя, как пляшет пламя в камине, и Лери ответил куда-то ей в волосы:

– Навсегда.

Она несла это «навсегда» в себе, как дрожащий огонёк в стеклянном фонаре, всю торопливую дорогу до станции – в тот вечер ей предстояло отправиться на охоту.

Письма матери становились всё более встревоженными, как будто она чувствовала, что Миссе что-то скрывает.

«Пожалуста, – мать всегда писала чудовищно неграмотно, – дочка, напиши мне сразу, если што не так. Даже и без разрешения придумою, как приехать не может у них не быть серца, чтобы не пустить мать к её детке».

Миссе отвечала ей сдержанно, не своими – его – словами, тревога старшей Луми только росла, и с этим ничего нельзя было поделать. Она старалась писать от сердца, вспоминая любимую мамочку, их вечерние разговоры у печи, когда вместе они вышивали, плели шнурки, лепили бусины из речной глины, покрывали их разноцветной эмалью и белыми узорами…

Но воспоминания не шли, казались далёкими, натужными и придуманными. В голове стучало только одно: «Лери, Лери, Лери».

Они с Рорри теперь участвовали в охотах регулярно, но редко, и каждый раз – с поддержкой пар ястребов и охотников старше. Миссе терзалась угрызениями совести каждый раз, когда находила в себе силы всерьёз задуматься о том, что Рорри, если бы не она, должно быть, уже мог бы получать собственные задания, как Маркус или Сорта.

Она была камнем у него на шее – камнем, который чувствовал себя тем более виноватым, чем добрее Рорри с ней себя вёл… Как будто ни показатели, ни служба не слишком его волновали.

В то время Миссе впервые задумалась о том, что у него, быть может, тоже есть какая-то своя тайная жизнь, о которой она не имеет ни малейшего представления.

Быть может, у каждого из них было что-то подобное – флюгер, управлявший их жизнью, крутившийся в разные стороны в зависимости от воли ветра.

Её флюгером был Лери – она была воодушевлена после встреч с ним, и всё на тренировках и охотах получалось лучше; приходила в уныние и становилась рассеянна, если не видела его долго – например, когда он вынужден был уезжать куда-то с родителями или занимался делами по просьбе отца.

– Будь осторожна, моя прелесть, – говорил он тогда, целуя кончики её пальцев – каждого по отдельности, от большого к мизинцу – будь жива и здорова, когда я вернусь. Случись что – я этого не вынесу.

Они давно не возвращались к разговору о том, чтобы семья Лери однажды купила ей свободу от службы – но в тайне Миссе продолжала на это надеяться… И тем в больший ужас она пришла, обнаружив, что они с Лери умеют ссориться.

Впервые это случилось, когда она опоздала в квартиру на улице Первовладетелей. Охота затянулась – вместе с другими ястребами она загоняла душу крупного бьерана, пока растянувшаяся цепью группа охотников не давала его телу приблизиться.

Миссе, как всегда, держали подальше от опасности. Её главной задачей было тренироваться видеть глазами Рорри – удерживать в сознании оба слоя, помогать ему вести тело зверя не туда, где металась его душа. Ей даже не нужно было загонять душу самостоятельно – это брали на себя другие ястребы.

Простая задача – ей давали возможность отточить в совершенстве лишь один из навыков, необходимых для самостоятельной охоты… Но она и с этим не смогла справиться.

В какой-то момент она знала, знала наверняка, куда именно скользнёт туша бьерана – навстречу душе, которую она видела – и прямо туда, где стоял Рорри.

Она парила среди других ястребов, за их спинами – ей запретили касаться снега или выходить из-под их защиты. Она видела светящиеся дравтовые жилы, нежное мерцание снегов и льда, вьющуюся сияющими ледяными искрами душу бьерана – разъярённую, но и напуганную.

И она видела слой мира глазами Рорри – и чувствовала его страх, холод и боль, как собственные. Рорри выставил перед собой оружие, готовый встретить опасность лицом к лицу.

«Миссе. Миссе?»

«Правее! Рорри, вправо!»

Она указана ему верное направление – но сделала это парой секунд позже необходимого, замешкавшись, не ко времени подумав о Лери, о том, что он ждёт её – а лишние пара секунд играют решающую роль в Стуже.

Рорри, стоявший во второй линии охотников, отпрянул вправо слишком поздно, позже других – и разъярённый бьеран зацепил его, ударил всей тушей. Не когтями, не клыками – на счастье Рорри. Бьеран, ослеплённый яростью, вздыбивший шерсть на холке и оскаливший зубы, даже не заметил ни юного охотника, ни его выставленное вперёд копьё.

Рорри отлетел в сторону и ударился о глыбу льда всем телом с ужасающе громким звуком. Миссе слышала его, он звенел в её ушах, и на втором слое её зрения мир вертелся, а небо и снег поменялись местами. Она замерла, ослеплённая, сбилась с собственного слоя, слоя Души, и запаниковала – от неё больше не было никакой пользы.

«Рорри! Рорри!»

Он не отвечал, и долгие и страшные минуты Миссе была уверена, что её охотник погиб. Глаз орма казался холодным в глазнице, висок дёргало болью, тени ястребов вокруг неё скользили быстро, и никто не смотрел на неё.

Но потом глаз потеплел, и она услышала, как Рорри стонет, почувствовала холод комьев снега под его пальцами.

Их обоих вытащили из Стужи. Рорри покинул охоту, опираясь на плечи более удачливых, а Миссе очнулась в капсуле, резко, как от дурного сна, с застывшим во рту криком. Её вытащили раньше, чем других. Кропарь, отслеживавший её показатели, следовал протоколу. Ритмы её тела пребывали в такой сумятице, а связь с охотником прервалась – Рорри, не дождавшись ответа, закрыл её со своей стороны. Она, как ястреб, могла бы разомкнуть её даже помимо его воли – в Стуже, в критической ситуации, это было разрешено, – но Миссе слишком растерялась для этого.

Она сидела в центре и плакала все часы, что понадобились, чтобы дождаться его.

– Думал, мне крышка, – сказал Рорри, когда она наконец дождалась его возвращения. Левая рука у него лежала в лубке, рёбра были перетянуты повязкой, по лицу расплывался жуткий кровоподтёк, но Рорри слабо улыбнулся ей с носилок. – Подумал, надо закрыть связь, чтобы тебя забрали. Боялся, что если ты будешь слишком долго ждать… Пострадаешь, начнёшь делать ошибки, вот и…

Он снова слишком хорошо думал о ней. Делать ошибки она начала куда раньше, чем связь оказалась закрыта, и в том, что случилось с ним, была её вина.

– Не надо быть добрым со мной, Рорри. Я этого не стою.

– Я так не думаю, – тихо, но твёрдо сказал он, отводя взгляд. – С нашей первой встречи я… – он осёкся и замолчал.

Хотя бы сейчас она могла попытаться вести себя, как ястреб.

– Рорри, я поеду с тобой к кропарям, – сказала она, шмыгнув носом.

– Это необязательно…

– Пожалуйста, не спорь. Я побуду рядом, пока они латают тебя. И я… Больше это не повторится. Клянусь. И хватит говорить – тебе же больно.

Он кивнул. Его красное лицо побледнело и казалось сейчас почти красивым, как будто боль и страдания сделали слишком широкие и округлые черты благороднее, строже.

Как и обещала, Миссе поехала вместе с ним – и держала его руку, пока кропари собирались раздробленные кости воедино.

– Нам пришлось использовать кости хаара и сустав от ревки, – сказал ей усталый кропарь после того, как всё было наконец позади, а Рорри, накачанный обезболивающими, спал. – Будем надеяться, что они приживутся. Тогда рука быстро восстановится. Если нет… – Он покачал головой.

Ни он, ни кто-то в центре не говорил Миссе ничего, не осуждал её, но это и не требовалось.

Наверное, ей бы даже хотелось, чтобы кто-то высказал ей все – Рорри, наставники… Стало бы легче.

В тот день она опоздала к Лери – и, взбегая по лестнице дома на улице Первовладетелей, предвкушала возможность рассказать ему всё, спрятаться в его объятиях, услышать ласковые слова…

Всё станет проще, когда она почувствует, что он рядом, на её стороне.

Когда Миссе открыла дверь своим ключом, Лери не поднялся ей навстречу, даже не обернулся, хотя точно слышал, как открылась дверь… Просто сидел в кресле у камина, глядя на огонь.

– Лери… – Она подошла сама, ещё не чуя неладного, опустилась на бархтаную подушечку у его ног. – У меня был ужасный, просто ужасный день. Рорри пострадал. Его рука, рёбра… Ох, это ужас что такое. Повезло, что он жив.

Она хотела прижаться лицом к его бедру, но бедро отодвинулось. Ей стало холодно – несмотря на жаркое пламя в камине.

– Рорри пострадал из-за меня, – пробормотала она, всё ещё надеясь, что его холодность ей только мерещится. – Я слишком поздно предупредила, и вот…

– Почему это должно меня волновать?

Его голос был ледяным – куда там Стуже – и поначалу Миссе подумала, что ослышалась.

– Что?

– Ты слышала. Почему это должно меня волновать? – Отблески пламени плясали на его волосах, и теперь они казались совсем золотыми – как блестящие новенькие химмы.

Подушка, на которой она сидела, оказывается, только притворялась мягкой.

– Злишься, что я опоздала? Лери… Рорри – мой охотник. Я должна была…

– «Рорри»! – передразнил он, и в его голосе было столько злости, что Миссе вздрогнула. – «Рорри», «Рорри», сколько можно? Он не твой брат, не твой друг, вы и знакомы-то всего ничего.

Миссе не успела сказать, что с самим Лери они знакомы и того меньше – потому что он вдруг едко добавил:

– Или вы, быть может, ближе, чем мне думалось?

Миссе не готова была к такому – и потому, вместо того чтобы броситься в бой, обидеть его в ответ или хотя бы начать спорить – задрожала, как от холода. Слёзы полились по щекам сами собой, защекотали подбородок, но Лери, всё ещё не смотревший на неё, этого не видел.

– Лери, – сказала она наконец, немного справившись с собой, – ты же понимаешь, что я… Что мы… Препараторы, охотник и ястреб, – это особенная…

– Да, да, конечно, – пробормотал он, и на этот раз голос его звучал как у обиженного мальчишки. – Думаешь, раз вы препараторы, к вам всегда будет особенное отношение. Разве того, что вы вечно на особом положении, не достаточно? Тебе нужно ещё и моё особенное отношение, так что ли?

– Лери. – Голова у Миссе шла кругом. – Ты что же…Завидуешь препараторам? – Это даже звучало настолько абсурдно, что она, не удержавшись, глупо улыбнулась. – Ведь ты же знаешь, ты знаешь, как нам всем это достаётся. И ты знаешь, что такие препараторы, как я… Которым всё это не даётся, и на балах, и при дворе вряд ли окажутся. Деньги… Ты ведь знаешь, что то, что нам платят, и в сравнение не идёт с тем, что…

– Есть у моей семьи, так?

– Ну, – пробормотала она, чувствуя ловушку, – да, но…

– То есть ты считаешь, что у меня, по сравнению с тобой, никаких проблем в жизни быть не может – ведь я не препаратор, да и денег у меня, всю Стужу усыпать можно, значит, ты можешь приходить на наши встречи, когда вздумается, а я, видимо, должен тебя за это благодарить? И вместо извинений выслушивать, как там дела у драгоценного Рорри?

– Лери, – теперь она плакала, не таясь. – Что ты делаешь? Почему ты так со мной поступаешь?

Всё было так хорошо, как в сказке, а теперь он ранил её беспощадно, точно, и говорил так, как будто не раз всё это обдумывал.

– Я поступаю? – Наконец, он повернулся к ней, но на лбу всё ещё застыла упрямая складка. – А как ты со мной поступаешь? Я жду тебя здесь, с ума схожу, ты опоздала почти на четыре часа! Я не знал, что с тобой случилось, не знал даже, жива ли ты!

– Ты мог спросить в Гнезде, мог…

– Чтобы все знали про нас, не так ли? Правильно мне говорили, любой препаратор только и ждёт, чтобы вцепиться в кого-то богатенького, чтобы потом…

– Лери! Перестань! – впервые в жизни, исключая, быть может, раннее детство, она закричала так страшно, и он замолчал.

Некоторое время они оба молчали, дыша тяжело, как звери в тесной клетке, как будто привязанные к жаркому пятачку у камина, ни в силах отстраниться друг от друга – и испытывая боль от этой близости.

– Не говори того, о чём пожалеешь, – сказала она, на этот раз очень тихо. – Я не знаю, кто и чего наговорил тебе про препараторов, про нас или про меня. Но ты знаешь, что я не такая. Я даже не знала, кто ты, когда мы познакомились. Всё случилось само собой, и… Это ты заметил меня первым. Помнишь, тогда у окна? Лери… – Слёзы высохли, и она поднялась с подушки, хотя к ногам как будто привязали самые массивные тренировочные утяжелители. – Если ты считаешь, что я с тобой, потому что надеюсь на деньги твоей семьи… Если ты думаешь, что считаю себя лучше других, потому что мне… Не посчастливилось стать препаратором… Я… Я лучше уйду прямо сейчас. Домой. В Гнездо…

Лери побледнел, вскочил с кресла так резко, что ножки скрипнули об пол, а потом… Упал перед ней на колени, обхватил её колени.

– Лери, что…

– Прости, прости, – жарко шептал он в складки платья, в которое она переоделась, накинув сверху длинный форменный камзол, белый с чёрным шитьём. – Милая… Я был сам не свой, я слишком переживал за тебя, ведь ты знаешь, как ты мне дорога…

Она пыталась поднять его с пола, растерянная, с невысохшими дорожками слёз на щеках, и в конце концов опустилась на пол, упала в его объятья.

– Жена моя, маленькая жена, – шептал он, целуя её щёки и нос, – я был так несправедлив, так жесток… Прости меня. Ты простишь меня? Мы что-нибудь придумаем, непременно придумаем. Этот Рорри, Стужа, опасность… Всё это не для тебя, ты слишком хороша для этого, так ведь? Я поговорю… Я поговорю с отцом, я что-нибудь придумаю…

Но с тех пор он больше не заговаривал ни о той ссоре, ни об отце.

Их встречи продолжались, как и раньше. Каждый свободный вечер она проводила на улице Первовладетелей, а ночевала там гораздо чаще, чем в Гнезде.

Лери был с ней ласков, как и раньше – так же играл её волосами, зацеловывал с головы до ног, дарил красивые безделушки. Именно тогда он подарил ей серебряный браслет с синими камушками, который она потом никогда не снимала. Ей нравилось представлять, что этот браслет надел ей на руку храмовый служитель во имя Мира и Души – что была у них с Лери настоящая свадьба, и что их игра в мужа и жену не была на самом деле игрой.

Ей очень хотелось, чтобы Лери тоже носил браслет – как обычно делали мужья и жены. Жалованье препаратора позволяло купить ему такой подарок – пришлось бы, правда, на пару месяцев ужаться или меньше отправлять домой. Миссе даже присмотрела подходящий в одной лавке в Храмовом квартале – но всё никак не решалась купить. И не из-за цены – просто во всём, что было между ними после того памятного разговора, чувствовалось что-то не то, как будто прозвучала какая-то спотыкающаяся, лишняя строчка в песне.

Лери всё чаще смотрел куда-то мимо неё, как будто уже видя что-то, что ей только предстояло разглядеть. Теперь уже он время от времени опаздывал на встречи, а несколько раз даже отменял их в последний момент. То ему было необходимо встретиться с другом, попавшим в беду, то надо было помочь отцу или матери.

Он стал меньше рассказывать ей о своих делах, а Миссе после того его укора боялась слишком навязываться. Тогда Лери чётко дал ей понять, что не желает слышать ни о Рорри, ни о Стуже, ни о Гнезде, а только из Рорри, Стужи и Гнезда и состояла теперь вся её жизнь.

Трижды она пыталась заговорить о своих чувствах и мыслях с Лери – но он отводил взгляд, что-то сбивчиво говорил о том, что ей только кажется, что сейчас у него непростой период, который им обоим нужно перетерпеть ради того, чтобы всё стало, как раньше, совершенно как раньше… После этого она начинала плакать, а он хотел заняться с ней любовью – и в конце концов Миссе начала догадываться, что именно её страх и слёзы распаляли его и – быть может – без всего этого их связь перестала быть ему интересной.

Вечерами она часто плакала, пытаясь понять, что сделала не так. Ей хотелось на что-то отвлечься, чтобы меньше думать о Лери. Она не хотела подвергать новому риску Рорри, который должен был вот-вот вернуться к службе – ожидая этого, она старалась выкладываться на тренировках. Кроме того – в этих мыслях она едва смела признаться самой себе – Миссе надеялась, что Лери станет прежним, если она отстранится. Может, она слишком навязывалась ему, перекормила его собой. В романах такое происходило сплошь и рядом – зато в недоступных героинь мужчины влюблялись один за другим.

В свободные вечера Миссе хотела сперва собирать, как раньше, дружеские посиделки в Гнезде, но не смогла себя заставить. Она представляла себе, как придётся заставлять себя улыбаться и даже смеяться, быть дружелюбной и доброй, и ей хотелось кричать. Вместо этого она стала ходить в Храмовый квартал – заглядывать в разные храмы, предлагать помощь служителям. Иногда после зажигания сотен свечей или натирания до блеска храмового гонга, храмового пения или молитвы, она начинала чувствовать себя легко и хорошо и почти забывала о том, что теряет Лери.

Да, теряет. Ужасно было впервые подумать об этом так, но Миссе чувствовала, как их общее время утекает от неё, а она понятия не имеет, как его удержать.

Миссе ходила по городу, и ей казалось, что всё вокруг превратилось в слой Души, что весь мир стал большой, пустой и равнодушной Стужей.

Рорри поправился окончательно, ей предстояло вернуться к службе вместе с ним – и именно за день до этого она вдруг поняла, что уже почти два месяца прошло с тех пор, как у неё в последний раз было кровотечение.

Сорта. Охота на орма

Третий месяц 724 г. от начала Стужи

Раньше я думала, что изменённый глаз будет самым отвратительным из того, что предстоит охотнику. Ощущение чего-то инородного в глазнице, связь в голове, от которой невозможно освободиться.

Но именно это инородное стало мне в Стуже единственным другом – а в связи была защита, и за неё я держалась, проваливаясь по колено в снег.

Первое время каждый новый шаг пугал – казалось, вот-вот провалюсь по пояс или наткнусь на острый ледяной шип. Пугали и подвижные, гигантские спины валов, которыми мог ожить лёд под ногой, но я быстро привыкла к тому, что по крайней мере этого бояться не стоит. Как и другие снитиры, валы не могли вечно беречь души в телах, но, в отличие от многих, никогда не отпускали их далеко – так что Стром заметил бы их присутствие раньше меня.

Пути валов известны – это делает их самой предсказуемой добычей.

Но не делает менее опасной.

За валами никогда не ходили парами – нужно было множество охотников и ястребов, чтобы убить даже одного.

Стром не любил охотиться в группах – и, как один из Десяти, мог выбирать. Мы охотились на бьеранов, ревок, эвеньев, даже ормов. Мне кажется, он бы и вурров хотел бы бить, если бы они не ходили почти всегда большими стаями. Мелочёвку, вроде хааров или элемеров – добычу новичка, – мы почти никогда не брали.

К моменту нашей первой охоты на орма мы вместе поймали уже немало снитиров – я видела вблизи ревок и эвеньев, сражалась с бьераном, который, встав на дыбы, был выше меня в два раза. Тогда я заработала первый шрам – он прошёл от левого колена вниз до самой стопы, и стараниями кропарей был тонким – но всё же заметным.

Вечером после той охоты я хотела немного поплакать из-за него – один вечер, и больше никогда – не зло, от боли, а после, вечером, в одиночестве… Но решение не плакать было принято, когда учёба только начиналась, и тело помнило о нём даже лучше меня самой. Мне не удалось выдавить ни слезинки. Я молча смотрела на своё отражение, пытаясь вспомнить – и уже не вспоминая – ногу без свежей отметины.

Позднее мне всё же пришлось поплакать после охоты. Впервые на моих глазах погибли двое охотников – один не успел убраться с дороги обезумевшего от ярости эвенья, второго пронзили его острые, как бритва, рога. Снег был красным, как во время разделки, и не нужно было быть кропарём, чтобы понять, что охотникам никто уже не поможет.

Одного из них я не знала, другой изредка появлялся в Гнезде на вечерах с музыкой – и, помогая другим заворачивать его тело в струд, я знала, что вечером Кьерки уберёт в шкаф для мёртвых ещё одну чашку.

Тела погибших взвалили на спину того самого эвенья, что убил их обоих. Лишенный души, он стоял, покачиваясь, и яркая алая кровь падала и с шипением гасла на снегу у его копыт.

Мельчайшая частица его рога стоила баснословных денег – и алых дымящихся колодцев на снегу.

Никого из снитиров нельзя было взять силой – но на моей стороне были бесчисленные уроки, Стром, который действовал быстро, как лезвие ножа в уверенной руке, и хитрость, и эликсиры, кипящие в венах…

И азарт, и жажда жизни.

Если не я, то другой.

Обычному человеку было не совершить то, что теперь удавалось мне, – но я больше не была обычным человеком. Я была препаратором – не живым, не мёртвым – во всяком случае, именно так порою я чувствовала себя… И не раз, уводя за собой к центру снитира с убитой душой, ставшего покорным и опустошённым, чувствовала с ним странное, зловещее родство.

После первых же охот я поняла правоту Строма и перестала щадить себя – мой кропарь, Лидола, та самая девушка с растрёпанным пучком, собиравшая меня для первого выхода в Стужу, тщательно замеряла показатели крови и сердечного ритма перед новым вживление или эликсиром, и я никогда не спорила, если она говорила, что не одобряет что-то из того, что предлагал Стром или его кропарь, или ещё кто-то из кропарей, изучавших свойства новых обновлений.

Тем не менее, уже за первые два месяца службы со Стромом я обзавелась кусочком хаарьей печени под кожей бедра – едва заметный бугорок, если не знать, что он есть, не увидишь – зато теперь в Стуже я двигалась быстрее и легче. Тонкий пласт кожи бьерана – лишь чуть-чуть темнее кожи на моём плече. Теперь правая рука била сильнее, а стреляла метче. Эти операции – по сравнению с изменением глаза и вживлением разъёма в запястье – прошли легко, почти незаметно, но я старалась не обманываться этой лёгкостью. Истории Кьерки о тех, кто перебарщивал, уродуя себя или повреждая организм необратимо, были слишком свежи у меня в памяти, чтобы рисковать.

Но в день охоты на орма, идя через снега туда, куда меня вёл голос Строма, я думала о том, что, быть может, стоило.

В тот день мне было тревожнее обычного – может быть, из-за того, что несмотря на наказ ястреба, я легла слишком поздно и не выспалась – засиделась за дневником Гасси.

Наверное, это было своеобразным актом протеста – пусть я сама не знала, против чего или кого.

Всё шло по плану – я начала службу раньше обычного, мои показатели росли – медленнее, чем хотелось, но быстрее, чем у других. Моим ястребом был сам Эрик Стром, и теперь вчерашние соседи по Гнезду поглядывали на меня с завистью и уважением.

Я и раньше не была душой компании, но теперь, за исключением редких случаев вроде того, с Маркусом и Рорри, общалась с ними совсем редко. Посиделки у Миссе шумели за моей стеной реже прежнего – видимо, уставала и она. Теперь, наверное, я бы сходила на них ещё и потому, что наш с Луми разговор продолжал меня беспокоить, но никто меня туда не звал.

Может, они думали, что я теперь общаюсь со Стромом и его друзьями, а значит, в них совсем не нуждаюсь – но правда заключалась в том, что вне охот и тренировок Стром меня избегал. Если мы всё же делили ужин, стол, разделявший нас, всегда казался мне бесконечно длинным – где бы мы ни сидели.

Не знаю, чего я ожидала. Возможно, приукрашенные истории ястребов и их охотников – друзей не разлей вода – оставили на мне слишком большой отпечаток.

Мне хотелось, чтобы он стал мне другом – хотелось хотя бы говорить с ним о чём-то, кроме Стужи, службы и смертей.

Время от времени Стром брал меня с собой в компанию других ястребов и их охотников; большинство были сильно старше его самого. Для них моя юность была, наверно, непростительным недостатком. Как бы Стром или редкие сочувствующие не вовлекали меня в общую беседу, я слишком часто чувствовала себя неуместно: не понимала их шуток, не разделяла воспоминаний, чтобы стать для них своей.

Я думала об этом, сидя в полумраке своей комнаты в Гнезде, пока значки оша, нашего детского языка, не прогнали эти мысли.

«Я опять слышал её – она поправила мои координаты. Если это координаты. Но что ещё это может быть?

Про препараты. Всё должно работать, но очень не хватает препаратов, с которыми можно сделать эксперимент. Сплошная теория – и сколько лет придётся ждать, чтобы у меня появился хотя бы шанс превратить её в практику?

Мне двенадцать лет, и это смешно и странно. Я чувствую себя так, как будто каждый мой год шёл за десять, и теперь я старше Сорты и Улли, старше мамы, брата, старше бабушки, старше здания Магистрата…»

Гасси, Гасси, Гасси.

Я вспоминала его – таким, каким он являлся мне во снах и вечерней дрёме, – с его мягкой и доброй улыбкой, тихим голосом. Каким бы он был, если бы повзрослел? Стал бы чувствовать себя не на сто двадцать, а на все сто девяносто лет?

Теперь не узнать.

Я вспомнила недавнюю встречу с Унельмом и почувствовала, как кулаки сжимаются от бессильной злости. Почему мне так важно было продолжать ненавидеть его, винить его?

Возможно, потому, что не делай я этого, мне пришлось бы ненавидеть и винить себя одну.

«Опять слышал её». Кого Гасси имел в виду? Госпожу Торре? Что-то не сходилось, уж очень странной была формулировка. Но мы придумали ош так давно – может быть, что-то забылось или исказилось со временем…

Я продвигалась через толщу записей Гасси, где заметки о его маленьких тайных исследованиях чередовались с тем, что ещё сильнее ранило мое сердце.

«Вчера Сорта была грустна. Это от того, что мы снова играли в ястребов, но ей выпало играть кропаря. Сорта так мечтает стать ястребом – потому, что действительно хочет оказаться препаратором – или просто потому, что только ястребы могут по-настоящему улететь отсюда?»

Даже ребёнком Гасси понимал меня куда лучше, чем я сама себя понимала. Повзрослей он – наверное, заканчивал бы за мной не предложения – мысли.

«Когда мы повзрослеем – сумеет ли Сорта быть счастливой здесь, в Ильморе, если окажется, что препаратором ей не быть?»

Я похолодела. Неужели тот безумный, чудовищный эксперимент, что привёл его к гибели, – был из-за меня? Ради меня.

Губам стало мокро – я не заметила, как прикусила нижнюю так сильно, что струйка крови побежала по подбородку.

Была бы я счастлива? Была бы, если бы Гасси остался жив.

Он бы уехал с нами, непременно уехал бы – после математического конкурса или как-то ещё. Такой, как он, полетел бы высоко – выше любого ястреба.

После я долго не могла уснуть – читала, думала, и к утру глаза у меня были красными, как будто в них насыпали песку. Особенно жутко выглядел левый, изменённый.

Стром внимательно осмотрел меня в поезде и нахмурился, как будто я была куском оленины, не оправдавшим ожиданий, но ничего не сказал.

Он заговорил со мной только когда мы вошли в центр – но так и не спросил о красных глазах и помятом виде.

– Ты волнуешься. Не нужно. У тебя есть струд и плащ, у тебя есть копьё и нож, ловушки, пугачи, вода и еда, сер, эликсиры и препараты. У тебя есть всё, чтобы победить и выжить, – сказал он, и если про кого-то другого и можно было подумать «Легко тебе говорить», то про Строма – нет. Он ходил в Стужу и по слою Души, и по слою Мира – и знал, о чём говорит. – Ты уже не раз побеждала. Победишь и теперь. Ормы считаются страшными из-за жуткого вида и величины… Кроме того, они ценны и редки, а ценное и редкое в сознании человека непременно должно быть трудно добыть. Но это не так.

– Как же клыки и когти с палец? И… Крылья?

– И ядовитая слюна. – Он пожал плечами. – У всех снитиров есть слабые места, зная которые, их можно одолеть. Всё, что тебе нужно, – самообладание, а оно у тебя есть, Хальсон. Итак, орм. У него есть крылья. Что ты знаешь о них?

– Крылья помогают им планировать с высоты, и во время их собственной охоты это даёт им элемент неожиданности.

– Верно. Но у тебя буду я – а значит, никакого эффекта неожиданности. Душа орма подолгу сидит в теле, но я выманю её и отвлеку – а дальше дело за тобой. Ты отвлечёшь тело, чтобы у меня было достаточно времени поймать её и убить. Напомни, как отвлечь его, не убить и не умереть самой?

– У многих снитиров есть слепые зоны. У орма почти все зоны – слепые.

– Верно. Слеп как крот – видит только контуры и тени.

– Кроме того, он агрессивен и легко выходит из себя, и тогда обоняние и слух ему не помогут.

– Так и есть. Раздразни его – и дальше делай с ним что хочешь, кружи вокруг, наноси удары время от времени. Струд скроет тебя от него. Главное, не подходи слишком близко. У тебя есть рогатка, есть дрот, есть праща. Ты полгода училась – а значит, всё это тебя не подведет. Или хочешь поучиться ещё?

– Нет. Я готова.

Он никогда не переспрашивал. Из-за этого мне казалось, что Эрик Стром никогда во мне не сомневается.

После осмотра кропарями мы разошлись в разные стороны – иногда Стром сам вкалывал мне эликсиры, но не в этот раз. Возможно, он всё же злился из-за того, что я не выспалась – но виду так и не подал.

Меня впустили в Стужу через выход у восьмой отметки – в лицо ударил ледяной ветер, и живот подобрался, как перед ударом. Казалось, что сегодня здесь даже холоднее обычного – может, из-за нехватки сна.

За спиной у меня было копьё и мешок, плащ-крыло, на поясе – праща и рогатка. Поначалу было не слишком тяжело – усиленная препаратами и эликсирами, я стала гораздо выносливее, чем в тот первый раз, казавшийся бесконечно далёким.

Снег, снег повсюду – бело под ногами, справа и слева, и над головой – тёмное небо подмигивает издалека, как будто тебя столкнули в глубокий глухой колодец. Царство смерти – чёрный, белый и больше ничего.

Вот что такое Стужа для охотника.

«Хальсон».

Его голос в голове был тонкой, звенящей нитью, связавший меня с миром живых. Я ухватилась за этот голос, почувствовала, как упругими волнами тепло растеклось по части лица, в которой слегка пульсировал преображённый глаз. Мы открыли связь одновременно – когда я ступила на снег, а он – полетел над белым, ледяным миром.

Если бы он чаще говорил со мной, я бы спросила его о том, каково это. Должно быть, ещё более ужасно и прекрасно, чем здесь, на слое Мира.

«Стром».

Я не была Рагной, не была тем, кто был ему нужен, кого он выбрал бы сам – но даже тогда я чувствовала: мой голос для него – такая же тёплая, необходимая нить.

Выбирать не приходилось. В Стуже мы были друг для друга всем – и именно поэтому его холодность так ранила меня за её пределами.

«Вперёд. У холма бери правее».

«Да».

Я знала, что ястреб предупредит меня, если появится снитир – душа могла явиться первой, и её бы я не увидела. Мой глаз позволял Эрику Строму видеть слой Мира и моими глазами, и сверху – по сути, его картинка была настолько полной, насколько можно вообразить… И всё равно я не могла отучиться от привычки озираться и прислушиваться – не хрустнет ли ледяной наст под чьей-то когтистой лапой, не зазвенит ли лёд, выдавая чьё-то присутствие.

Я шла дальше и дальше – в тот день Стужа была удивительно спокойна, и видно было далеко. Я различала белоснежные горные кручи на горизонте и пушистые шапки холмов неподалёку. Специальные сапоги – часть струда – позволяли мне неплохо держаться на твёрдой поверхности глубокого снега, но время от времени ноги всё равно проваливались по колено. Кое-где всё промерзло так сильно, что идти приходилось по льду – гладкому, как зеркало, испещрённому сетью трещин, присыпанных нежной снежной пылью. Сапоги выручали и здесь – и хотя несколько раз я теряла равновесие, они помогали удержаться на ногах.

«Элемеры. Далеко».

Даже самые крохотные из здешний обитателей, эти птицы, воспевающие Стужу в своих высоких пронзительных песнях, могли быть опасны. Их песни часто привлекали хищников, потому что элемеры были падальщиками и могли привести к поживе.

«Хальсон!»

Орм появился, словно из ниоткуда. Взметнулись под когтистыми лапами белые фонтанчики снежной пыли и льда.

Я впервые видела его – не на картинке, не мёртвой тушей на снегу, а таким – полным жизни и ярости. Хвост, длинный, мускулистый, гибкий, оставлял глубокие шрамы на снегу. Лапы с вывернутыми вверх коленями несли изгибы его тела ко мне. И морда – горящие прозрачным золотом смерти глаза, клыки – каждый с палец величиной, корона из острых костяных наростов… И крылья, два кожаных плаща, сложенные за спиной, припорошённые инеем, которые сейчас были бесполезны… Но только пока – меня отделял от орма обрыв, но вот-вот снитир мог прыгнуть.

Не слушая голоса Строма в голове, я стремительно метнулась вбок и кинулась бежать – дальше, дальше, чтобы туша орма не обрушилась на меня сверху.

«Стоять!»

Я остановилась, как вкопанная, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное, по спине мучительно медленно катились капельки пота.

Орм уже спикировал вниз – и теперь шёл за мной, став вдруг медленным, неуклюжим. Поверхность под уклоном больше не была ему помощницей – кроме того, теперь, когда я замерла, он плохо видел меня. Но слышал, обонял – и был в бешенстве, словно грозный страж Стужи, давший клятву беречь её покой.

«Раздразни его».

«Я помню!»

Вне Стужи я бы никогда не посмела ответить Эрику Строму так, но сейчас мне было страшно – страшно, как никогда в жизни, а времени подумать не было.

Я медленно двинулась к орму, обходя его по дуге. Шла я, как учили в тренировочном зале, – уверенно, но медленно, так, чтобы подслеповатый орм как можно дольше не смог отделить мой белый струд от снегов кругом. На ходу я нащупала рогатку, негнущимися пальцами вытащила шарик из мешочка.

Орм подслеповато крутил мордой. Его ноздри раздувались – он искал мой запах среди запахов льда, снега и звёзд, и рано или поздно должен был его найти.

«Сейчас. Его душа недостаточно далеко».

…А значит, следовало это исправить. Я наконец достигла своей цели – небольшого возвышения, с которого должно было получиться спрыгнуть вниз.

Должно.

Башка орма уставилась прямо на меня – сверкнули золотом глаза – приоткрылась пасть, и ядовитая слюна с шипением упала на снег. Он меня заметил – и в тот же миг я натянула ремешок рогатки и выпустила шарик точно ему между глаз. Орм взревел – хотя крохотный шарик не причинил ему вреда большего, чем человеку – укус ядовитой мухи – и бросился ко мне, сильно отталкиваясь от снега суставчатыми лапами.

«Жди. Жди».

Мне потребовалось всё самообладание, чтобы рвануть вбок только в самый последний момент. Я ускользнула у орма из-под носа, увернулась от ядовитого плевка – снег на том месте, где только что была я, зашипел, прожжённый канавкой жара. Соскользнув со снежного холма, я расправила полы плаща-крыла и спланировала вниз. Приземлись неудачно – кувыркнулась вперёд, сильно приложившись об льдину коленом, и закусила губу так, что потекла кровь.

Не кричать. Не кричать – иначе орм услышит.

Я откатилась в сторону и поползла, работая руками и ногами, не обращая внимания на ноющую боль в колене.

Я знала: орм стоит надо мной, раздувает ноздри; разозлённый – а значит, ещё более слепой, чем раньше. Его крыльям нужно было время, чтобы подготовиться к новому прыжку – а значит, у меня было несколько секунд.

Я доползла до вершины следующей гряды – и опять подо мной оказалась глубокая яма; глубже, чем прежде – и снова приготовила рогатку.

«Есть. Теперь держи».

Где-то здесь, совсем рядом со мной, возможно, прямо во мне, Эрик Стром вступил в схватку с душой орма.

Я перекатилась на спину. Вовремя – орм снова прыгнул. На этот раз я была недостаточно быстрой – лапы ввинтились в снег прямо рядом со мной. Снежная пыль брызнула мне в лицо, а сразу вслед за ней – чудовищная боль обожгла его. На этот раз я закричала – закричала так громко и отчаянно, что орм содрогнулся, замер – всего на миг, побеждённый быстрым замешательством, но этого оказалась достаточно.

Я снова перекатилась на живот, поднялась и, отбросив ставшую бесполезной рогатку, выхватила из чехла копьё и, не прицеливаясь, кольнула орма наугад, куда-то в незащищённое щитками подбрюшье. Он отпрянул, взревел – а я снова спрыгнула вниз, раскинув полы плаща. На этот раз приземление оказалось ещё менее удачным, чем в прошлый. Удар пришёлся на то же колено, и на этот раз от боли в глазах потемнело.

«Отбой. Хальсон, отбой».

Я не понимала, о чём он – и у меня не было времени понимать. Я снова ползла, выворачивая руки и ноги не хуже орма, загребая копьём снег. Рогатка была безвозвратно потеряна – но оставалась ещё праща.

«Я сказал: «отбой». Я закончу сам».

У меня была секунда – меньше секунды – на принятие решения. Я не знала, что именно происходит сейчас на слое Души. Почему Стром приказывал мне отступить.

Я помнила одно: отступление значит, что дело плохо. Стром велит мне бежать, чтобы потом, если он погибнет, а связь между нами разорвётся, у меня было больше шансов вернуться в центр.

Всё это было неважно.

«Дело плохо» – вот о чём я думала, пружинисто поднимаясь и делая новый выпад копьём. Орм ревел и снова бросался в атаку – но каждый новый укол заставлял его отступить.

Я не бежала, как велел мой ястреб, несмотря на то, что его голос продолжал грозно звенеть в моей голове. Я сражалась – сражалась, чтобы выиграть для него время, хотя Эрик Стром мог видеть что-то, чего я не видела, хотя я нарушала приказ.

Ядовитая слюна летела во все стороны – только чудом мне удавалось избегать нового ожога. Хвост орма тяжело, как дубина, опускался то справа, то слева от меня. Мне некуда было бежать – скорости не хватило бы добраться до нового обрыва и прыгнуть вниз. Я подпустила снитира слишком быстро – и в его оказавшихся совсем близко золотых глазах увидела вдруг злорадство и ликование… Эмоции слишком человеческие, слишком чуждые зверю.

А потом всё закончилось. Жизнь ушла из глаз монстра так быстро, будто кто-то сделал прокол в оболочке, державшей её на месте. Орм замер, как был, – с одной приподнятой лапой, с подвёрнутым коленом и пастью, приоткрытой для нового ядовитого плевка.

Глаза подёрнулись прозрачной пленкой, крылья опали.

Его душа была убита. Стром победил.

И тогда – и только тогда – я упала на колени в снег и тихо заплакала от запоздавшего страха и огромного облегчения.

* * *

Эрик Стром не сказал мне ни слова на протяжении всей разделки добычи, на которой – по его настоянию – я была обязана присутствовать ещё несколько недель в рамках обучения.

Я старалась не смотреть на него – вместо этого тупо разглядывая жилы и кости, трепещущие яблоки глаз, вываленный ядовитый язык…

Всё это было теперь таким нестрашным, бессильным; не верилось, что всего пару часов назад из-за этого орма я и Стром могли встретить свою смерть.

Орм, между тем, оказался особенно ценным – среди нескольких десятков небольших рогов, короной окружающих его морду, попалось два нежно-зелёного цвета. Механикер, руководивший разделкой, показал мне один из них, держа на ладони в защитной перчатке, пока Стром разглядывал что-то по другую сторону туши.

– Вот, видишь? Этот – особенный. За такой многие что тут, что за границей, отваливают столько, что можно обеспечить себя до конца дней…

– Почему? Что в нём такого особенного? – Стром стоял достаточно далеко, и я почувствовала себя свободнее.

– Мужская сила. – Механикер подмигнул мне. – Ты-то ещё слишком молоденькая, чтобы думать о таких вещах, но…

– Давайте живее, – резко сказал Стром, проявляясь из-за орма. – Нам с Хальсон предстоит разговор.

Холодом меня пробрало похлеще, чем ещё недавно – в Стуже.

Кажется, даже ожог слюной орма, который был теперь заклеен пластырями и замазан тёмно-зелёной мазью из хаарьей желчи и чего-то ещё, о чём мне и думать не хотелось, не вызывал в нём сочувствия.

Кропарь, занимавшаяся мной после охоты, сразу сказала, что, скорее всего, останется шрам – тонкая линия, горестно прочертившая линию, спускавшуюся вдоль подбородка к шее… Но на фоне предстоящего разговора даже это меня не слишком заботило.

– А этот – повреждён. – Механикер продемонстрировал нам обоим ещё один зеленоватый рог со сколотой верхушкой.

– Дьяволы, – буркнул Эрик Стром. – Мы могли бы получить больше. – И в самом деле, в случае с особенно редкими и драгоценными веществами или артефактами рейтинг зависел от веса добычи, так что почти треть одного из двух «зелёных рогов» имела значение, какой бы небольшой ни казалась. – Как думаешь, как это случилось?

Механикер пожал плечами:

– Копьё? Удар об лёд? Что угодно. Он мог отколоться ещё до охоты, так что я бы не слишком печалился.

По лицу Строма видно было, что он думает о мнении механикера, но он промолчал.

Выходили из центра мы тоже молча – он, щурясь на яркий свет валовых фонарей, – видимо, сильные эликсиры всеё ещё бродили в его теле, и я – припадающая на левую ногу, с лицом в липком пластыре.

Заговорил он, только когда мы вышли из поезда и пошли в сторону сердца города.

– Ты нарушила приказ. – Стром говорил очень спокойно, но обычных бархатистых ноток в его голосе не было. – Мне следовало бы отказаться от тебя уже сегодня. Если бы погиб я, через несколько минут ты бы тоже была мертва. Даже если бы ты уцелела – чудом уцелела, Хальсон – тебе пришлось бы возвращаться без меня, по собственным следам. Так в себе уверена?

– Нет. Но вы могли погибнуть, если…

– Ты полагаешь, что лучше меня просчитываешь риски?

– Нет, но…

– Я велел тебе отступать! – в первый раз за всё время нашего знакомства Стром повысил на меня голос. – Я бы разобрался с душой, и мне не пришлось бы беспокоиться о тебе. В тот момент ты мешала больше, чем помогала. Ты меня понимаешь?

Я смотрела себе под ноги – и немая брусчатка не могла мне помочь.

– Я – охотница, – тихо сказала я. – Моя работа – отвлекать тело, пока вы разбираетесь с душой. Когда вы сказали отступить, я подумала…

– Меня не интересует, что ты подумала. – Больше он не кричал, но я чувствовала: сдерживается Стром с трудом. – Ты должна была следовать приказу. Выполнять работу… Слушать, что я говорю, и не подвергать мои приказы сомнению!

– Конечно. – Я вдруг поняла, что всё ещё дрожу – но уже от злости. Если бы не то, что я прочитала в дневнике Гасси накануне, наверное, я бы удержала себя в руках – как обычно. Но в тот день на меня навалилось слишком многое. – Конечно, вы-то в себе уверены.

Он приподнял бровь.

– В отличие от тебя, у меня есть для этого основания.

– Вы, наверное, и в одиночку убили бы его, так? Расправились бы с душой, а потом в одиночку вернулись на слой Мира и привели орма сюда. Может, вам и надо было служить так всё время. Почему нет? Химмельны бы здорово сэкономили, разве нет? И раз я просто обуза, раз я только мешаю, давайте просто попрощаемся, как обычно, и я поеду в Гнездо, а вы… Куда вы там обычно едете. – Больше я не чувствовала себя разъярённой, и дрожь куда-то ушла. Я стояла посреди улицы, обессиленная и несчастная, и была абсолютно уверена, что теперь, после моего идиотского выпада, Эрик Стром точно откажется от меня. Я смотрела себе под ноги и старалась думать только о том, как доберусь до Гнезда, заберусь под одеяло с головой и просижу так по меньшей мере до следующего утра.

А потом я вдруг ощутила тепло, и грудь Строма, обтянутая чёрным камзолом, оказалась прямо у меня перед лицом. Он обнял меня и крепко прижал к себе – я почувствовала запахи кофе и крови, антисептика и чернил.

От неожиданности я напряглась, попыталась отстраниться, но он прижимал меня крепко, и я почувствовала тёплое дыхание у себя на макушке.

– Ну, всё. Всё. Всё позади.

Мы ещё немного постояли так, и Эрику Строму, видно, плевать было на то, что идущие мимо люди замедляли шаг и, наверно, пятились на нас. И я подумала – и вправду, почему кому-то из нас, только что чудом избежавших смерти, должно быть до этого дело? И обмякла в его руках, прижалась лбом к жесткой ткани, и пуговицы камзола впились мне в лоб.

– Пойдём. Тебе надо выпить.

Всю дорогу мы молчали, как будто всё это только ещё больше отдалило нас друг от друга – словно не было ни ссоры, ни объятия.

Я была уверена, что автомеханика отвезёт нас в ресторан с олениной или ещё какое-то место вроде него, но она остановилась у жилого дома на углу двух центральных улиц – я не успела разобрать названия на табличке. Стром взял меня за локоть и увлёк за собой.

Дверь он открыл своим ключом, и я поняла, что мы приехали к нему домой. Конечно, даже Эрик Стром должен был где-то жить… И всё-таки сама мысль об этом меня поразила. Я так привыкла к нему в Стуже, тренировочном зале, общей комнате Гнезда, полумраке кабаков, что в домашнего, повседневного Строма поверить оказалось трудно.

Но квартира, в которую мы вошли, не казалась ни домашней, ни повседневной. Стром долго копался, ища включатель стенных валовых светильников, а потом – розжиг для очага.

– Можно осмотреться?

– Было бы нельзя, завязал бы тебе глаза, – пробормотал он, мучаясь с очагом.

Судя по всему, он нечасто бывал в этом месте – и камин разжигал нечасто.

– Давайте я?

Он отдал мне розжиг молча – и только теперь я заметила, что пальцы его подрагивают, да и весь он пошатывается от усталости.

Я разожгла огонь, а потом налила воды в чайник и повесила его на крюк. Стром тем временем нашёл в шкафу пару не очень чистых чашек и бутылку с потёртой этикеткой.

Еды в доме не было – не считая пакета сухарей и половины очень твёрдого окорока в промасленный бумаге, поэтому я добежала до ближайшей лавки – Стром сказал, где искать – и купила сыра и хлеба, свежих овощей и шоколада, кофе и молока.

– Вот это пир, как во дворце у владетеля, – сказал Стром, когда я вернулась с бумажными пакетами. Он успел снять чайник с огня и заварить в нём душистые травы. Терпкий аромат плыл в воздухе, который пах до того только пылью и запустением.

На столе появились тарелки – а ещё поля для тавлов с расставленными фигурами.

– Вы хотите поиграть?

– Нет, просто так поставил. Хочу, Хальсон. Но сперва давай поедим.

Вместе мы быстро изготовили с десяток бутербродов и накинулись на еду, запивая её чаем, в который Стром щедро долил снисс. В тот раз я не стала отказываться – и скоро молчание, нарушаемое только движением челюстей, стало дружелюбным.

– Не злись на меня, Хальсон, – вдруг сказал Стром, когда мы оба наелись.

– Я и не…

– Нет, злишься. Злишься сейчас и злилась раньше. Это не повод игнорировать мои приказы – и, так как ты умна, я уверен, больше ты так не поступишь… – Я быстро кивнула. – Это – главный закон ястребов и охотников. Преступать его нельзя, даже когда злишься… Даже когда для злости есть основания. – Он замолчал.

– И что? – осторожно спросила я. – Теперь вы хотите что-то мне сказать?

Он едва заметно улыбнулся:

– Не надейся, Хальсон. Лучше давай сыграем – ты ведь этого хотела?

И мы сыграли – мы играли партию за партией, пили чай и снисс, пока за окном не стемнело.

С того самого вечера всё между нами стало по-другому, а в доме Строма я стала частым гостем – тогда я ещё представить не могла, как часто стану там бывать.

Унельм. Зацепка

Третий месяц 724 г. от начала Стужи

Унельм болтался по Парящему порту уже которую неделю, и его первоначальный энтузиазм стремительно шёл на убыль.

Он познакомился с тремя паритерами и десятками носильщиков, официанткой из «Выше неба», лучшего ресторана в порту, и парой посудомоек из забегаловок похуже, уборщиками и продавцом горячих яблок в карамели.

Всё без толку. Он боялся спрашивать о том, что искал, слишком многих и слишком подробно, но даже когда решался задать вопросы, полные экивоков и намёков, не слышал ничего, что могло бы помочь. Никто не видел женщины с родинкой на щеке или не слышал о тайном языке птичьих названий.

Чем дальше, тем больше Ульм убеждался, что его отправили искать пуговицу, оброненную в Стуже, забыв снабдить эликсирами, без которых на жгучем холоде не уцелеть. Каждое утро он рисовал кружок на руке хаарьим мелком, но теперь знал наверняка, что многие рекруты начинали свой день с того же. Их наверняка запустили в порт, как глупых рыб в пруд, наугад, надеясь, что хоть одна случайно наткнётся на крючок.

Ульму не нравилось чувствовать себя рыбой.

Вечер опускался на Парящий порт, как всегда, быстро и неотвратимо. Накрапывал холодный дождь, и Унельм был в отвратительном настроении – как всегда, когда это случалось с ним, он начинал думать о том, что что бы он ни делал, он почти наверняка обречён таки остаться одним из многих, бесконечно плавающих без выхода и цели в затхлом болоте Кьертании, а ещё о Гасси.

Мысли о Гасси были совсем не ко времени – давным-давно Ульм договорился сам с собой держать их на расстоянии, а ему нравилось считать себя человеком слова.

И забавно, что как раз в очередной попытке сдержать его он вдруг увидел Сорту.

Она была в компании Эрика Строма – само собой, ведь он был теперь её ястребом – и ещё нескольких препараторов, взрослых – Унельм всё ещё не мог избавиться от детской привычки мысленно называть «взрослыми» всех, кто казался ему старше тридцати.

Ему не хотелось заговаривать с ней – или хотелось? – он и сам не знал наверняка, поэтому пошёл за компанией на небольшом расстоянии, накинув от дождя капюшон куртки, серой, неприметной.

Компания свернула к «Выше небу» – видимо, у ястребов и охотников постарше деньги водились, раз они шли туда ни с того ни с сего, вечером буднего дня. Ульм пытался расслышать, о чём они говорят, но ветер и дождь заглушали разговор, и до него долетали лишь обрывки фраз.

– Первый – и очень удачно.

– Такими темпами…

– …так ощущается, когда…

– Потом она пронзила его ногу – ничего другого просто не оставалось.

– Хальсон не знала, что…

– Ну и её потрепали, так? Ничего, боевое…

Когда они повернули ко входу в ресторан, Сорта вдруг взглянула прямо на него – или показалось? Унельм рефлекторно сделал шаг в тень, как будто это он был преступником, а она его искала.

Иде Хальсон по прозвищу Сорта изменилась за эти месяцы. Не мудрено – больше полугода прошло с тех пор, как они приехали в Химмельборг, и если его собственные тренировки были сложными и неприятными, оставалось только догадываться, каким подвергали её.

Даже издалека, даже сквозь дождь Ульм видел, что её лицо изменилось – кожа вокруг глаза потемнела, и радужка изменила цвет. И что-то случилось с губами – какое-то новое выражение, асимметрия. Шрам? Она отвернулась, и он не успел разглядеть.

Она что-то ответила высокому мужчине с сединой в волосах и протезом вместо правой руки, и тот расхохотался, а вслед за ним усмехнулся и Эрик Стром.

Что ж, видимо, у неё всё складывалось неплохо – хотя сейчас, глядя на её худые напряжённые плечи под чёрным камзолом, расшитым белыми охотничьими узорами, Унельм вдруг почувствовал щемящую жалость, природу которой не смог бы объяснить.

Компания скрылась в «Выше неба», но Унельм ещё немного постоял неподалёку, спрятавшись от дождя под козырьком ближайшей смотровой. Он сам не знал, чего ждёт – а потом дверь ресторана открылась, и Сорта выскользнула наружу.

Значит, она всё же заметила его.

Он смотрел, как, придерживая капюшон, она бежит к нему по скользким от дождя доскам.

Так рада его видеть?

– Что тебе? – спросила она, забегая к нему под козырёк и переводя дух. – У меня не так много времени, так что давай скорей.

Её лицо действительно изменилось. Тёмное пятно вокруг глаза было похоже на чёрное солнце, а уголок губ действительно искривил шрам. Он спускался по краю подбородка вниз, к шее.

Её лицо побледнело и вытянулось, а тело, обтянутое чёрными штанами и белой простой рубашкой под распахнутым камзолом казалось крепким и подтянутым. Сорта и раньше не страдала от избытка веса – и была даже худовата на вкус Унельма – теперь та болезненная худоба ушла.

– Ты хорошо выглядишь.

Она закатила глаза:

– О да. Так что ты хотел?

– Какая-то ты неприветливая. Откуда шрам? Не думал, что ими обзаводятся так быстро.

– Это ритуал посвящения в охотники. Эрик Стром порезал мне лицо в знак того, что теперь наши судьбы связаны.

Ульм закашлялся:

– Серьёзно?

– Конечно, нет.

– Ничего себе, – пробормотал Унельм. – Вас там, видимо, и шутить учат.

– А вот вас, видимо, нет. Ну так что?

– Что «что»?

– Гарт! Меня все ждут. А я стою тут, под дождём, из-за нашего договора. Так что выкладывай.

– А, договора! – он наконец понял. – А я-то думал, ты прибежала сюда, рискуя переломать ноги, на радостях от встречи с земляком. Нет, Сорта, договор ни при чём. Я увидел тебя случайно.

– Да? – Но почему-то она не ушла тут же – вместо этого прислонилось к столбу рядом с ним и вздохнула. – Это к лучшему. Вряд ли бы сейчас я сумела тебе чем-то помочь.

– Да что ты? – он выразительно кивнул на вывеску «Выше неба». – Просто со стороны кажется, что твои дела идут неплохо.

– Тебе кажется. Обучение шло дольше, чем я надеялась. Нам пришлось почти два месяца участвовать в коллективных охотах, пока Стром не… – Она осеклась.

– Ого, ты им недовольна? Самим Эриком Стромом? Когда я услышал, что тебя отдали ему, боялся, что ты умрёшь от счастья быстрее, чем дойдёт до службы.

– Во-первых, меня никому не «отдавали», а во-вторых, я не недовольна. Мне только казалось, что я могу начать раньше. Но он мой наставник, мой ястреб, и решение за ним.

– Я начинаю верить в объяснение про шрам.

Прежняя Сорта стала бы задирать его в ответ, но эта, новая, молчала, и Унельм снова почувствовал смутную жалость.

– Но сейчас ты ведь охотишься с ним вдвоём, так?

– Да. Но у меня остаётся не так много времени до пересчёта показателей. Я надеялась, что смогу… – Она не договорила, но Унельм и так всё понял.

– Вот оно что.

– Ну да. Я думала, мы начнём вскоре после операции. Эрик… Господин Стром и сам так говорил, но потом изменил мнение. Может, я недостаточно… Не знаю. – Она нахмурилась, глядя в стену усилившегося дождя, и Ульм вдруг подумал: она не уходит потому, что не хочет. Ей нужно излить кому-то душу, потому что – несмотря на эту компанию, ждущую её в самом хорошем ресторане Парящего порта, несмотря на знаменитого ястреба – она одинока.

– Ты общаешься с Миссе?

Она покачала головой и опустила глаза.

– У меня не так много времени… Мы все сейчас заняты. У Миссе свой охотник, его зовут Рорри. Он из рекрутов. У них… Не всё получается, насколько мне известно.

– Что ж, тебе повезло.

– Я об этом не просила.

– Меня всегда поражала твоя привычка слышать в любых словах обвинение.

Она посмотрела прямо на него, и Ульм увидел, что радужка глаза у неё стала золотистой, как у хищной птицы. Жутковато – но, если бы не припорошённая тёмным пеплом кожа, по-своему притягательно.

– Может быть, потому, что я и вправду виновата? Как и ты. И поэтому меня всегда поражала твоя самоуверенность и ощущение, что ты всегда и везде оказываешься не при чём. – Она вдруг осеклась, вздохнула. – Ладно. Всё это больше не имеет значения. Как твои дела? Кто твой наставник?

– Пока никто, – отозвался он, – и, если среди твоих собутыльников нет женщины с родинкой на щеке, а ещё вы не обмениваетесь тайными птичьими паролями, видимо, моё будущее остается неопределённым.

– Птичьими паролями?

– Да брось. Просто задание, которое я выполню. Только пока не знаю как.

Они помолчали. Дождь ещё немного усилился, и за пеленой свет в окнах «Выше неба» был едва различим и казался оплавленным.

– Как охота и балы? Похоже на то, как мы представляли себе это в детстве?

– Нет, – тихо сказала она. – Охота… Ни на что не похожа.

– Это страшно? – Дурацкий вопрос, но он не мог не задать его. Сорта честно задумалась:

– Нет. То есть… Разве что потом, после. Когда ты там, в Стуже, не до того, чтобы бояться. Нужно думать, слушать и быть быстрой – страх в этом мешает. Там холодно. Двигаться сложно. Копьё помогает держать зверя подальше от души… Если всё делаешь правильно, ничто не идёт не так. В общем… Охота как охота. Не считая того, что приходится всё время слушать ястреба, делать всё, чтобы зверь уцелел, и при этом не умереть. И, ну да… Дело происходит в Стуже.

– Звучишь даже более сурово, чем дома. Что ж, я в тебе не сомневался. А что балы?

– Я пока что не была ни на одном.

– Какая скучная жизнь.

– Эрик Стром говорит, что…

– «Эрик Стром». – Унельм хмыкнул. – «Эрик», «Эрик Стром», «Стром», «господин Стром»… У тебя остались ещё какие-то варианты? Кажется, между вами всё непросто, а?

Сорта вдруг вспыхнула, и он понял, что попал по больному.

– Это не твоё дело.

– Само собой, само собой. – Следовало взять это на заметку. Сорта не выглядела счастливой, и между ней и Стромом явно были разногласия. Или дело в чём-то другом?

– Ты что, втрескалась в него?

Сорта закатила глаза:

– Душа и Мир, я и забыла, какой ты дурак.

Будь он прав, даже Иде Хальсон выдала бы своё волнение не словом, так жестом – но что ж, попытаться стоило.

– А общалась бы со мной почаще, не забывала бы таких важных вещей. – Он протянул руку, чтобы достать монетку у неё из-за уха, но Сорта отстранилась – пугающе быстро, резко, как кошка.

– Не делай так. Я говорила: мы не будем друзьями. Мне не нужны твои фокусы и шутки…

– Ты бы определилась тогда. – Ульм вдруг понял, что уязвлён. Он был сыт по горло: и этим дождём, превратившим Парящий порт в склизкое осиное гнездо, и издевательским заданием Олке, и этим городом, из которого у него не было шанса однажды улететь… И Иде Хальсон, особенно Иде Хальсон. – Знаешь, это изрядно раздражает. Считаешь себя много лучше меня из-за того, что зовёшь раскаянием… А на самом деле, просто не умеешь отпускать… Что, может быть, из-за твоих терзаний Гасси встанет из могилы, чтобы присоединиться к тебе в весёлых охотничьих приключениях?

– Девушка, с которой я сидела за одним столом в Гнезде, умерла, Гарт. – Если ему и удалось её разозлить, Сорта никак этого не показала. – Она даже ни разу не побывала в Стуже. Это не потребовалось. Месяц назад у меня на глазах снитир разорвал двоих. На моей недавней охоте Стром чуть не погиб. Я могла остаться одна, без ястреба, всё бы пошло прахом… Но зато мы добыли орма с «зелёным рогом». Редкий зверь. И редкий зелёный рог. Кьертания насчитает нам обоим показатели, а из рога сделают сотню порций снадобья для мужской силы. И знаешь, из-за чего сокрушался Стром? Не из-за того, что чуть не погиб. А из-за того, что части рога не хватало, когда дело дошло до разделки. Скол. Я задела копьём, или, может, удар об лёд… Этот удар будет стоить части показателей нам обоим. Так что расскажи кому-нибудь другому про охотничьи… Весёлые приключения. И нет. Гасси не встанет из могилы. И это наша…

– Да, да, да, это наша с тобой вина. А охота грязна и ужасна, и вовсе не похожа на то, о чём пишут в учебниках. – Ему самому не хотелось, чтобы это звучало так, но он здорово разозлился из-за того, что она всё же вынудила его снова заговорить о том, чего он избегал годами. – Стало ли тебе легче? Нет? Тогда это не имеет никакого смысла. Если я так отвратителен со своим стремлением забыть о том, что случилось, зачем ты вообще стоишь здесь и разговариваешь со мной?

– Просто пережидаю дождь. Но он заканчивается.

Стена ливня стояла незыблемо, как прежде, но Унельм промолчал.

– Договор есть договор. Но ты прав – нам лучше общаться только по делу.

Он смотрел ей вслед, пока она бежала к «Выше неба» по скользким мосткам. Дверь открылась, выпуская оранжевый тёплый свет, и Ульм заметил на пороге Эрика Строма, высматривающего Сорту, который, увидев её, махнул рукой с зажатым в ней плащом.

Она вбежала на порог, отбрасывая со лба мокрые пряди, и они со Стромом о чём-то заговорили, но из-за шума дождя невозможно было расслышать ни слова.

Унельм разглядел, как ястреб помогает Сорте снять промокший насквозь камзол и накидывает принесённый плащ ей на плечи. Очень собственнический жест. Может, все ястребы ведут себя так с охотниками. Наверное, трудно избавиться от привычки думать о другом, как о своём инструменте, если на службе это так.

Сорта ни разу не посмотрела в его сторону – и вряд ли рассказала Строму об их встрече судя по тому, что и он тоже не бросил взгляда под навес, где прятался Ульм.

И к лучшему.

Он медленно пошёл прочь, без особой надежды кутаясь в куртку – теперь уже он вспомнил, что газеты предупреждали о долгом дожде.

Унельм думал о словах Сорты. Больше он не злился на неё – ему было грустно.

Грустить он не любил. От состояния злости или досады можно было оттолкнуться и полететь, придать себе скорости – состояние грусти было слишком мягким. Бесполезным. Раздражающим.

Внутренние ограничители, не дававшие вспоминать о детстве, рухнули, и, идя под дождём в сторону подъёмников, Унельм думал о троих детях, дни напролёт игравших в лесу.

Лето в Ильморе не было похоже на здешнее, но они не шли домой, даже если им становилось зябко. Они с Сортой строили плотину на ручье. Гасси читал вслух, развлекая их, но то и дело замолкал – увлекался. Ему хотелось читать быстрее, а вслух не получалось.

Он плеснул в Гасси водой – и уже через мгновение они все визжали, как щенки, и носились, окатывая друг друга брызгами.

Зачем он это сделал? Потому что Гасси, увлечённый книгой, был слишком серьёзным, слишком взрослым. В том, до чего сильно он погружался в собственные мысли, было что-то зловещее.

Мог ли Ульм предчувствовать, что по-настоящему взрослым другу так никогда и не стать? Их с Сортой объединяли не только детские игры и жизнь по соседству. Они оба чувствовали, до чего особенным был Гасси. Оба – заключив негласный договор – пытались его оберегать.

«Я всё рассчитал, ребята. Если это сработает, мир изменится, понимаете? Вы… Вы сделаете это со мной? Вы верите мне?»

Их любовь к Гасси и вера в его невероятные возможности погубили его. Они погубили его. Сорта была права, права все эти годы. Но что это меняло?

Парящий порт был непривычно, ирреально пустым – обычно здесь с утра до ночи сновали туда-сюда толпы народа, но сейчас, из-за дождя, не было ничего, кроме редких охранителей, ёжившихся под плащами, и прохожих, спешивших к подъёмникам, чтобы поскорее отсюда убраться.

И именно поэтому тёмная тень, скользнувшая за угол, бросилась Унельму в глаза – а сам он, благодарение дождю, имел все шансы остаться незамеченным.

Мысли о Гасси и Сорте тут же вылетели у него из головы. Прошлое в прошлом – а сейчас, возможно, он наконец имел шансы поймать за хвост будущее… Если, конечно, не выслеживал носильщика, идущего за угол по нужде.

Ульм следовал за тенью, затаив дыхание, на солидном расстоянии, уже не обращая внимания на то, что вода просачивалась, кажется, сквозь кожу. Тот, за кем он следил, упустил уже изрядное число возможностей отлить с вершины города – нет, он шёл куда-то в глубь порта очень целеустремленно. Не в сторону кабаков – значит, не опаздывал на назначенную встречу. Нет, незнакомец шёл в сторону ангаров с парителями, которые не летали по ночам. Может быть, механикер, который шёл чинить что-то перед завтрашними полётами? Возможно. Но один…

В повороте плеч незнакомца в тёмном плаще было что-то знакомое, и это подстёгивало любопытство. Ульм ускорил шаг.

Незнакомец – судя по ширине плеч – мужчина, тоже пошёл быстрее. Ульм уже понял, куда они идут, – в сторону углового ангара, самого удалённого от главных оживлённых артерий Парящего порта.

Унельм старался держаться ближе к краю смотровых, куда плохо добирался свет от валовых фонарей – особенно сейчас, когда дождь тоже был на его стороне. Пару раз незнакомец обернулся – слишком быстро, чтобы разглядеть лицо сквозь водную пелену – но Унельма не заметил.

Тот ощутил охотничий азарт – как в детстве, за игрой в прятки или догонялки. Человек, которого он преследовал, вовсе необязательно был связан с его заданием, но, судя по настороженности, направлялся на тайную встречу, а это само по себе делало слежку захватывающей.

Он пошёл за человеком в плаще до самого входа в ангар, держась в тени. Дверь приоткрылась, и Ульм не различил за ней ничего, даже источника света. Кто бы ни собирался ближе к ночи в ангаре, они делали это в темноте, под надёжной завесой дождя. Унельм отступил ещё немного, глубже в темноту между двух тусклых фонарей, и в этот самый миг человек в плаще воровато обернулся перед тем, как войти внутрь, а над Парящим портом ярко вспыхнула первая молния, вспоровшая тёмное небо. И Унельм увидел его лицо – на долю секунды, но и этого было достаточно, чтобы узнать Мела. Новый возлюбленный Луделы – контрабандист или что похуже? Умеет она выбирать мужчин.

Паритер – не носильщик или охранитель, не один из завсегдатаев дешёвых кабаков у подножия Парящего порта. Он надеется урвать большой куш, если рискует своим статусом.

Ульм запрокинул голову, ловя ртом дождевые капли. Могло ли ему так повезти? Он протянул было руку к запястью с жёлтым кружком, но замер. Мел мог встречаться с друзьями-парителями на тайной сходке любителей выпить в ангаре, мог готовить сюрприз товарищам по команде… Унельм мог придумать ещё десятки возможных объяснений – и выглядел бы дураком, если бы снова вызвал подкрепление, не убедившись.

За последние дни он уже ошибался дважды – первый раз, преследуя охранителя в штатском, второй – выследив бедолагу, который торговал книгами из-под полы, минуя лавки и магазины. После той второй неудачи Олке, пришедший в Коробку, говорил с ним очень сдержанно, а их встречу свернул раньше обычного, ничего толком не рассказав… А обычно давал ему книги или рассказывал про громкие и сложные дела, разбирая работу следователей по косточкам.

Третья осечка – и Олке с Мем наверняка поставят на нём крест. Он должен был узнать наверняка – но как? Подойти ближе к ангару, не привлекая внимание тех, кто внутри, невозможно. Ему и так повезло, что Мел его не заметил. А даже если удастся – что дальше? Нельзя же просто постучать.

Этот ангар, как и остальные, был, по сути, огромным шатром с единственным выходом и воротами, из-за которых на полосу выходили, разбегаясь для взлёта, парители. Никаких окон или тайных ходов.

Оставалось ждать – забиться поглубже в темноту и дожидаться появления кого-то из заговорщиков. Надеяться, что среди них окажется женщина с родинкой? Что они будут общаться между собой, дружески перебрасываясь названиями птиц на ходу?

Бессмысленно. Ульм запахнул куртку сильнее и почувствовал, что она потяжелела от влаги. Стоять так, дожидаясь неизвестно чего, было не лучшим планом – и тогда он понял, что знает другой путь; возможно, не менее непредсказуемый, но так же и дающий не меньше шансов на успех.

Унельм сбросил куртку, перекинул через руку и решительно зашагал в сторону подъёмников.

* * *

Лудела опоздала – впрочем, она опаздывала всегда, и Унельм заблаговременно запасся бутылкой лимонной воды и пакетом булочек, ещё тёплых, с лотка, зная, что у него ещё есть время.

– Как славно! – Она, даже не делая вид, что спешила, рухнула на скамейку напротив и запустила руку в пакет. – Ещё тёплые! Спасибо!

– Всегда пожалуйста. Приятно подсластить горькую пилюлю старому другу.

Лудела нахмурилась:

– Непонятно, но ещё раз спасибо.

Они устроились в самом дальнем уголке сада у Коробки – сюда не долетали чужие голоса, и их тоже не могут подслушать.

– О чём ты хотел поговорить? – Лудела расправилась с первой булочкой, и уже достала из пакета вторую. – Очень вкусные булочки.

– Сладкие, как ты.

Она довольно улыбнулась:

– Мел не умеет говорить таких приятных вещей.

– Но ты всё равно любишь его.

Лудела опустила глаза, и её щёки и кончик носа порозовели.

– Глупости говоришь.

– Может быть, может быть. Хорошо, что я ошибаюсь.

Лудела положила надкусанную булочку на край пакета и нахмурилась:

– Почему «хорошо»?

Вот оно. Быстрее, чем он думал – и если сейчас окажется, что он зря выкладывает карты на стол, работы в команде Олке ему не видать.

– Я должен поделиться с такой секретом, Лу. Ты сумеешь сохранить секрет?

Её глаза жадно заблестели:

– Само собой!

– Тогда не буду откладывать. Лудела, у меня появился наставник, и он – детектив.

– Де… Детектив?

– Именно. Детектив, сыщик. Я расследую для него одно дело. Дело государственной важности. Это связано с паритерами… И с тем, чем они занимаются у охранителей под носом. Прямо в Парящем порту.

Лицо Луделы всегда мгновенно отражало эмоции – и в этот раз не подвело. Румянец схлынул, и она даже не побледнела – посерела. Кончик носа казался абсолютно обесцвеченным. Унельм снова почувствовал его – азарт охотничьего пса, взявшего след – но радоваться было рано.

– И при чём здесь Мел?

– Ты умная девушка. – Может быть, здесь он и покривил душой, но иногда не стоит недооценивать то, как ложь может пойти на пользу делу. – И, думаю, сама понимаешь, что я не просто так решился поговорить с тобой… И это при том, – он театрально понизил голос, – что мне запретили говорить об этом с кем бы то ни было. Строго-настрого.

– Ты считаешь, что Мел как-то с этим связан. – Лудела пыталась говорить беспечно, но Унельм слишком хорошо её знал. Он покачал головой:

– Прости, Лу. Если бы дело было в том, что я считаю… Но всё куда хуже. Я знаю, что Мел с этим связан. И именно поэтому я хочу поговорить.

Её губы задрожали, но она всё ещё пыталась держаться.

– Спасибо, конечно, но я не понимаю. Думаю, стоит поговорить с ним, и если…

Унельм схватил Луделу за руку прежде, чем она успела встать.

– Не спеши.

– Отпусти, фокусник. – Она пыталась храбриться, но губы у неё дрожали, и Унельм почувствовал, что уже победил.

– Ошибаешься. Больше нет. Сейчас я – охранитель Гарт. Сядь.

Звучало так фальшиво, что он едва не расхохотался – вот это был бы провал так провал – зато на этот раз она послушалась. Унельм понятия не имел, имел бы он право называть себя охранителем, даже уже прими его Олке в свою команду. Хорошо, что Лудела знала об этом ещё меньше него самого.

– Чего ты хочешь? – Она комкала остатки булочки, и комки хлеба падали в коротко подстриженную траву у её ног – побуревшую, редкую. Совсем скоро сад снова зацветет, а трава станет такой зелёной, какой никогда не росло в Ильморе даже летом.

– Помочь тебе.

– Помочь? – она покосилась на него недоверчиво – но и с надеждой тоже.

– Конечно. Теперь у меня есть долг – но это не значит, что я забуду старую… Дружбу. – Он позволил себе улыбнулся ей, подумал, не подмигнуть ли – но подмигнуть, пожалуй, было бы уже слишком. – Я увидел его рядом с тобой, но не подал виду, чтобы не напугать тебя.

– Так ты уже… Знал? – Лудела с шумом втянула воздух, и Унельму стало её жаль. Возможно, будь она умнее, он бы не чувствовал себя виноватым.

– Боюсь, что так. Он был среди подозреваемых… – Плохое, неудачное слово, но исправляться было поздно. – Правда, в деле ничего не было о том, что он встречается с тобой. У вас всё недавно началось, так ведь?

– Да… Недавно. Но я…

– Ты ничего не знала. Никто не будет тебя ни в чём винить. Мне только нужно…

– Это из-за меня, – вдруг выпалила Лудела, и Унельм поперхнулся словами. Что ему делать, если и Лудела связана с контрабандистами? Если окажется, что нужно пожертвовать ею ради того, чтобы работать с Олке вместо того, чтобы горбатиться на заводе или в мастерской? Вряд ли с его уровнем усвоения Унельму светит что-то большее.

– В смысле, «из-за тебя»?

– Он уже собирался со всем этим завязывать… – пробормотала Лудела, глядя себе под ноги, туда, где стройная вереница муравьёв уже двигалась от старого муравейника у беседки к хлебным крошкам. – Когда мы познакомились, я заметила, что он куда-то ходит по ночам… Такое случалось дважды. Он сказал, что занимался этим просто для развлечения – заказы-то были по мелочи, и всё для… Ну, пользования внутри. Ему бы ничего за это не сделали, он так говорил…

И, скорее всего, был прав. Статус паритера и родовое имя защитили бы его – если он и в самом деле занимался только мелкой торговлей внутри Кьертании. Ложный след? Ульм готов был взвыть от досады, но заставил себя собраться.

– А потом? Ты упомянула, что всё «из-за тебя»?

Возможно, он поторопился, передавил. Теперь Лудела не спешила говорить, нервно притопывая и глядя на хлеб у ног так пристально, как будто именно он наверняка знал, что ей делать.

– Слушай, Лу. – Он снова старался говорить с ней мягко, дружески, и вдруг задумался: так ли сильно отличается то, что он делает, от принесения Луделы «в жертву»? Притворяясь, что ему что-то известно, он толкает её к краю пропасти. – Я не просто так говорил, что хочу помочь. Если ты поможешь мне, я помогу Мелу. Сделаю всё, что смогу, чтобы он вышел из этой истории без проблем. Но если не захочешь – мне придётся поговорить с наставником… Рассказать всё, что мне уже удалось узнать. А он не будет его щадить – даже если я попрошу.

– Ты мог бы просто бросить всё это дело. Мог бы просто…

– Нет, не могу. Это бессмысленно… Двое других учеников знают не меньше меня. Может, больше. Это вопрос времени…

– Ах, вот в чём дело. – Её глаза сверкнули, рот искривила знакомая улыбочка. – Хочешь выслужиться, так? Используешь это, чтобы тебя заметили, а потом…

– Как и все мы. – Он пожал плечами. – Но между тем, что делают они, и тем, что делаю я, есть разница. Хочешь верь, хочешь не верь, но мне есть до тебя дело. Не было бы – я бы не стал предлагать тебе договориться. Помоги мне – а я помогу Мелу. Или вставай и уходи – но тогда я не сумею защитить его. Просто не смогу.

– Всё из-за меня, так? – неожиданно уныло спросила она. Улыбочка погасла. – Ты ревнуешь меня к Мелу, и…

Он с трудом удержался от смеха – смех бы Лудела ему точно не простила.

– Дело не в этом. Мы с тобой друзья. Во всяком случае, мне хочется в это верить. Я не прав?

– Прав, прав. – Вид у неё был до смешного раздосадованным, как будто Лудела даже порадовалась бы, узнав, что на самом деле им движет оскорблённая ею гордость.

– Вот и здорово. Кому, как не другу, знать, что ты настолько же умна, насколько красива? А теперь, прошу, Лудела, милая, расскажи мне, что ты имела в виду, говоря, что всё «из-за тебя»?

– Там большой заказ, – неохотно буркнула она. – То, что ты сказал… Контрабанда. Как я поняла. Поэтому так много денег.

– Значит, это разовая история, так? До этого… Он ничем таким не занимался?

Ульм почувствовал, что рад – по-настоящему рад, потому что, если это и вправду так, возможно, он сумеет исполнить данное Луделе обещание. Ему только нужна была, по-настоящему нужна была добыча покрупнее…

– Никогда. Ну…Он бы мне рассказал, я уверена. – Лудела шмыгнула носом.

– Может, ты даже знаешь, о каких деньгах шла речь?

– Там много. Я не знаю точно… Десять тысяч химмов. Может, больше.

Ульм присвистнул:

– Это действительно гора денег. Зачем ему столько? Понимаю, вопрос глупый, но ведь Мел из знатной семьи, разве нет? Что, родители перестали давать ему деньги на камзолы и конфеты?

Лудела задрала нос – эффект немного подпортило, что она всё ещё продолжала шмыгать им.

– Это тебя не касается.

– Ну, конечно.

«Всё из-за меня». Не нужно быть гением, чтобы догадаться, куда планировал потратить деньги дружок Луделы.

– Глупая была идея. Ты думаешь, никто бы не заинтересовался, откуда у него столько?

– Это тебя не касается, – повторила Лудела, но в её голосе не было прежней уверенности. Видимо, на этот раз она выбрала дружка себе под стать – такого же бестокового.

– Слушай, это очень благородно с его стороны – пытаться выкупить тебя, или выбить тебе местечко в экипаже, или что он там собирался делать. Но, возможно, тебя утешит то, что затея изначально была слишком опасной – и почти наверняка провальной.

Почему-то Лудела вздохнула как будто с облегчением – возможно, не стоило ему спешить со своими предположениями, но отступать было поздно. Кроме того, мотивы её приятеля к делу не относились. Может, диннский сынок планировал купить ей кровать из чистого золота – что с того? Главное – выйти на его заказчиков. Мел и его идиотские идеи – дело десятое.

– Спасибо за утешения, ты всегда умел меня развеселить.

– Не за что. Лу… Ты расскажешь мне, как выйти на заказчиков? Скажи, где их искать… И Мела никто не тронет.

– Да я бы и рада уже… – пробормотала она. – Но я понятия не имею, где их искать. Ты что, думаешь, что он со мной таким делится?

Проклятье.

– Вот как.

– Я же говорила. Пару раз видела, что он ускользает ночью… Подумала, он ходит к другой девчонке, ну и припёрла его к стенке…

Что-что, а это Лудела умела – Унельм почти посочувствовал незадачливому преемнику.

– Вот он и рассказал мне, просто попросил пообещать, что я ничего никому не скажу, потому что после последнего дела он точно это делать не будет – такое у них было условие.

– Подумай ещё разок. – Главное – не умолять, не дать ей услышать отчаяние или чрезмерный азарт в его голосе. Может, Лудела и не сумела бы написать книгу или победить в математическом конкурсе, зато чувствовать эмоции других людей умела неплохо – и забывать об этом не следовало. – Какая-то деталь… Может, пароль или место встречи. Любая мелочь может помочь мне – а значит, и ему.

– А с чего мне тебе верить? – вдруг спросила она, и это был хороший вопрос – Значит, внутренне она была готова решиться на что-то… Но всё ещё сомневалась. – Вдруг я помогу тебе, а Мел потом всё равно вляпается в беду? Тогда что?

– Справедливый вопрос. – Книжная, выверенная реакция. Ульм всегда подозревал, что её истинное предназначение – выиграть время. – Ты действительно не можешь знать. Но, честное слово, Лу… Если ты не поверишь мне – его ждут неприятности посерьёзнее. Я уже сказал – заставлять тебя я не могу…

– Ещё бы!

– А и мог бы, не стал бы.

Они помолчали, наблюдая, как муравьи, объединив усилия, утаскивают самый крупный комок хлеба в сторону своего дома, похожего на высокую лохматую шапку.

– Если я тебе помогу, – начала Лудела, и Унельм заставил себя продолжать смотреть на муравьёв – только на муравьёв, чтобы не дать ей заметить хищный блеск, который почти наверняка зажёгся сейчас в его глазах, – Мел… Узнает о том, что это я?

– Нет, не узнает. – Унельм был уверен, что придумает что-нибудь. Судя по первым впечатлениям о Меле – и тому, что он узнал от Луделы – паритер у неё принципе был не из догадливых.

– Есть один способ, – пробормотала Лудела. – Я не знаю, где они собираются, когда тоже не знаю… Но мы ночуем вместе, а уходит он всегда по ночам. Когда он уйдёт…

– Ты подашь мне знак! – Унельм нащупал в кармане хаарий мелок. – Я знаю как.

– Но если ты проследишь за ним, как сможешь защитить его?

– Это моя забота. – Унельм хотел бы чувствовать ту же уверенность, что звучала сейчас в его голосе. Деваться в любом случае было некуда – он чувствовал, что воронка вымысла затягивает его – как в детской игре – и ещё не зная, чем кончится дело, он уже не смог бы от него отказаться.

Миссе. Решение

Четвёртый месяц 724 г. от начала Стужи

Прошло ещё несколько дней, и сомнений не осталось.

Теперь ей казалось, что их не было с самого начала – что она почувствовала, что случилось, ещё тогда, в тот раз, который не просто так показался ей особенным.

Его шёпот и улыбка – совсем такие, как раньше, до того, как они поссорились из-за Рорри, Стужи, её опоздания…

Он говорил ей, что с ней забывает обо всём, и вот теперь Миссе стояла перед окном в своей комнатке, прислонившись лбом к стеклу. Стекло казалось раскалённым – хотя за окном падали на влажную брусчатку последние листья.

Миссе тупо разглядывала собственное отражение – вторую, призрачную Миссе, светлую, полупрозрачную. Безупречная кожа, сверкающие в свете валовых фонарей глаза… Быть может, именно такой её видел Лери?

Ещё несколько недель назад, осознав, что случилось, она бы побежала к нему сразу, немедленно… Но не теперь.

Как вообще это могло случится? Лери столько раз повторял ей, что он осторожен, что всё обойдется, что того, что заставляло её время от времени испуганно сжиматься в его руках, просто не может произойти… И вот теперь того, что она стеснялась называть даже в собственных мыслях, о чём впервые заговорила с ней мать, стыдливо краснея и объясняя путано, не происходило уже слишком долго, чтобы списать это на простую случайность. Миссе знала, что препараты влияли на некоторых девушек, но её тело продолжало работать точно, как часы, – до этого момента.

Теперь Миссе вспомнила, как будто это было вчера, наставления госпожи Сэл… Нет, не наставления – предупреждения. Она ведь ничего не запрещала им, и это было самое ужасное. Ответственность была полностью на Миссе – и вот, пока другие рекруты, такие, как Сорта, без устали отрабатывали удары, зубрили анатомию, практиковались в стрельбе, она млела в объятиях Лери, и его похвала была ей куда важнее, чем все наставники Гнезда, вместе взятые.

Что говорила госпожа Сэл? Что ей делать? К кому идти?

Миссе рассеянно провела пальцем по оконной раме. Палец потемнел. Стал, как кожа вокруг изменённого глаза Сорты – будто припорошённым чёрным пеплом.

Ребёнок в ней. Будет ли он таким же? Изменённым? Пепельным? Почерневшим?

Её замутило.

«Немедленно обратитесь к кропарю», – вот что сказала госпожа Сэл. Не теряйте времени. Не дурите. Идите к кропарю, сдайтесь ему на милость, чтобы… Что?

Миссе ощупью пробралась к кровати, забралась под одеяло, натянула его на голову. Темнота не могла защитить её – и всё-таки ей стало немного легче.

«Вот что ты должна сделать», – шепнула ей темнота. – «Сними с лица одеяло. Умойся. Приведи себя в порядок, чтобы никто в Гнезде не увидел, что твоё лицо заплакано. Иди в корпус лазарета. Если кто спросит – скажи, что болит голова».

– Нет, – прошептала Миссе и всхлипнула, но темнота не унималась.

«Да. Подойти к главному кропарю. Госпоже Сэл или тому, кто её заменяет. Ты не первая и не последняя, кто приходит к ним с этим. Что они могут тебе сделать? Посмотрят презрительно или с жалостью. Снимут часть баллов в рейтинге – что ж, посмотрим правде в глаза, твой и без того был не велик. Больно? Возможно. Но уже через несколько дней ты будешь свободна. Всё будет как раньше. Никто не узнает. Никому не будет дела…»

– Это неправда.

«Правда. Никому нет дела до тебя и твоих проблем, Миссе. Твоя мама хочет получать от тебя только успокаивающие письма – потому что вы обе знаете: она тебе не поможет. Твои приятели по Гнезду приходят в твою комнату поболтать и посмеяться. Твой охотник…»

– Рорри, – прошептала Миссе. – Рорри есть до меня дело. Он…

«Он тебе не поможет. Более того – начнёт тебя презирать. Он поймёт, почему всё это время ты подводила его, роняла на него стойки, была слишком медлительной в Стуже, отвлекалась, мешала… Поймёт, что всё это время удовольствия были для тебя важнее, чем его жизнь».

– Это не так, – всхлипнула Миссе. – Не так!

Темнота молчала.

Несколько минут Миссе ждала, но всё было тихо. Она стащила одеяло с головы, подошла к зеркалу. Щёки заплаканы, ресницы слиплись, волосы – всклокоченные.

Она вспомнила, что ещё недавно шептала спасительная темнота.

Умыться.

Привести себя в порядок.

Взяться за ручку двери…

А потом новая мысль возникла в её затуманенном мозгу – яркая, неопровержимая, как удар молнии.

Лери!

Миссе вздрогнула – и опустилась на стул, так и не дойдя до двери.

Как она могла сразу не подумать о Лери? Ему-то точно было до неё дело. Он придумает, что делать. Он ей поможет…

«Я всегда осторожен», – вспоминала она. – «Не волнуйся, милая. Ничего не случится»…

Он повторял это так часто, что сейчас его голос воскрес в памяти легко, словно Лери сидел рядом. Миссе прикрыла глаза и представила, как нежные пальцы – пальцы, не знавшие работы – утирают слёзы с её щек.

Но сразу вслед за этим она вспомнила и другие его слова – слова, ранившие её сильнее, чем холод Стужи.

В день, когда она опоздала, он не только волновался за неё или ревновал к Рорри. Много худшим было то, что он заподозрил её в корысти. В том, что за его счёт она надеется выбраться из Гнезда, перестать быть препаратором. Так несправедливо – ведь в тот злополучный день это он наткнулся на неё, когда…

Злополучный? Она и вправду подумала про день их знакомства именно так?

Счастливый день. Самый счастливый день на свете – вот как они с Лери называли его. Всё было как в сказке: прекрасная дама в беде, рыцарь, пришедший на помощь… А после: место, где они двое прятались от мира, блеск драгоценных камней на её коже, тепло очага… Шагающие сады. Храмовый квартал. Их маленькая квартирка на улице Первовладетелей…

Но никогда – сердце города. Никогда – прогулки перед дворцом владетеля. Никогда – она в дорогом наряде, опираясь на его руку, входит в дворцовый парк…

«Господин Лери Селли со спутницей».

Как-то раз Лери думал взять её с собой на приём для знати. Планировался маскарад – и в шутливом наряде эвеньевой феи или матушки Стужи её был не узнал никто. Несколько дней она заглядывалась на накладные ушки или белые вуали в блёстках на витринах магазинов. Ещё несколько – уже увидев, что Лери теряет энтузиазм – о том, как смастерить изящный наряд собственноручно. Но он передумал, и они не пошли, и тогда ей показалось, что дело в деньгах – но дело было не в них, конечно… Она просто заставила себя не думать, забыть, избегать даже в мыслях…

«Он не хотелось с тобой ничего серьёзного. Не хотел с самого начала».

Эта мысль была такой ужасающей, катастрофической, что холод продрал по коже, как в первый миг в капсуле.

– Нет, это не так, – сказала Миссе вслух. – Это неправда.

«Почему тогда он говорил о том, что ты хотела выбраться из препараторов за его счёт?»

– Он ревновал. Он обиделся…

«Или искал повод от тебя отделаться?»

Губы Миссе дрожали.

Ветка дерева стукнула в стекло от порыва ветра, и Миссе подпрыгнула от неожиданности. Ей показалось, что в животе у неё что-то шевельнулось – конечно же, только самовнушение, на таком раннем сроке там ничего не могло шевелиться.

У людей. А у препараторов?

Миссе плотно закрыла глаза, запрокинула голову, не чувствуя, как слезы катятся по лицу одна за другой. Чужие слёзы на чужих щеках. Грязные полосы отчуждения.

«Моя маленькая жена».

Голос Лери спасительно, нежно прозвучал в её памяти, и Миссе вытерла слёзы. Осторожно, будто не к своему, она прикоснулась к животу. Он показался ей более тёплым, чем обычно, но в остальном – живот как живот.

Впервые она позволила себе представить ребёнка – крохотные ручки и ножки, красные пяточки, бессмысленный взгляд, пушок на большой голове, улыбчивый рот, нежные пальчики. Представила, как Лери берёт на руки ребёнка – их ребёнка – и улыбается.

Представила радость мамы, нянчащей внука – она ведь, наверно, рассталась с надеждой на это, отправив дочь в столицу.

– Даже если ты права, – сказала Миссе темноте, затаившейся в складках скомканного одеяла, – даже если он не будет рад этому, это и его ребёнок тоже. Он должен знать. Должен иметь право решить… Вместе со мной.

На это темноте нечего было возразить, и Миссе принялась одеваться – торопливо, чтобы не дать себе передумать. Она выбрала лиловое платье – одним из первых купленное ею в Химмельборге, то самое, что было на ней в их первую встречу, и прозрачную накидку, отделанную белым пером, купленную Лери для неё пару месяцев назад.

Провела щёткой по волосам, тщательно умылась, расплела и перевязала мелкие спутанные косички, оставив волосы свободно лежать по плечам. Так Лери нравилось больше всего.

«Как расплавленный мёд, который я любил есть в детстве».

А теперь он съел её.

Это была чужая, неприятная мысль, мысль ни к чему, и Миссе прогнала её прочь.

Она прокралась мимо общей комнаты на цыпочках – сейчас ей не хотелось видеть кого-то – особенно Сорту – а судя по чёрному плащу Строма, висевшему в прихожей, Сорта была где-то недалеко. Действительно – её собственный плащ выглядывал из-под Стромова, как будто следил из засады.

Обувшись, Миссе выскользнула в сад и поспешила в сторону их с Лери маленького убежища. Она шла быстро, надеясь, что энергия движения придаст ей уверенность – уверенность, которой она на самом деле вовсе не чувствовала.

Она уже подходила к знакомому дому, когда проклятая темнота снова дала о себе знать – видно, уцепилась за лодыжку и отправилась вместе с ней в отвороте сапожка или складке платья.

«Хорошо, – шептала темнота, – хочешь – иди. Скажи ему, что ждёшь ребёночка от знатного динна Селли, погляди на него жалобно, может, ещё пустишь слезу? Лери боялся, что тебе от него нужны связи и титул, и что же ты хочешь ему доказать? Как порядочный человек, он обязан будет жениться на безродной девчонке Луми… Кто слыхал об этих Луми в столице? Но ему придётся породниться с одной из них. Возможно, семья его разорится ради того, чтобы выкупить тебя из Гнезда. Возможно…»

– Замолчи! – крикнула Миссе, и прохожие шарахнулись от неё, косясь опасливо, как на умалишённую.

– Замолчи, – тише повторила она. – Я не буду упрашивать. Я… Я готова идти к кропарю. Но я… Я хочу рассказать, вот и всё.

Но прежнего воодушевления Миссе больше не чувствовала – и ещё меньше его осталось, когда смотрительница дома с первого этажа – добродушная старушка, мимо которой они с Лери столько раз пробегали, хихикая – сказала ей, что молодой господин не оплатил квартиру на будущий месяц.

– Как… Не оплатил? – спросила Миссе, и язык во рту оказался сухим и неповоротливым, как комок бумаги.

– Не оплатил, голубушка, – старушка на неё и не смотрела – считала петли в вязанье, ища ошибку. – Вот, если угодно, у меня тут в книге всё учтено. За прошлый месяц – уплачено, за другой – тоже, и за три до того, и за пять…

– За пять до того? – прошептала Миссе – и осторожно пошарила руками вокруг себя, ища опору.

За пять месяцев они с Лери ещё не встречались здесь. И всё это время она была уверена, что он снял квартиру именно для неё, для них…

Всему этому наверняка было какое-то объяснение. Не могло не быть. Она не так поняла его, он плохо объяснил, они…

– Что-то ты побледнела, голубушка, – теперь старушка смотрела прямо на неё. – Тебе нужно присесть. Да ты здорова?

– Да, спасибо, – ответила Миссе невпопад. – Мне нужно идти. Я…

– Да постой! – Старушка всплеснула руками, роняя вязанье, и в сердце Миссе воскресла надежда. – Господин ведь тебе кое-что оставил. Конечно! Старая голова…

– Письмо? – пролепетала Миссе, боясь поверить, что казнь до поры откладывается. – От Лери?

– Да, да! – Старушка опасливо косилась на Миссе, шаря в столе. – Где-то здесь… Вот же! Вот посылка. А вот и письмо. Хочешь почитать тут, милочка? Дать тебе стакан воды? Ты всё же очень бледненькая.

– Нет, нет, – Миссе почувствовала, что если услышит ещё хоть одно доброе слово от этой чужой женщины – точно расплачется. – Спасибо. Я лучше пойду.

На улице Миссе рухнула на первую же попавшуюся скамейку, как хаар, угодивший в петлю; жадными пальцами разорвала обёрточную бумагу. В коробке, переданной ей Лери, оказались украшения, подаренные им, – не все, это Миссе сразу заметила. Не было тут ни драгоценной диадемы с синим камнем, ни сверкающих алых парных браслетов. Но другие вещицы, поскромнее, были тут, – зелёный камень на цепочке, тонкие колечки, прозрачные бусины для её кос…

Миссе отложила коробку в сторону и разорвала конверт.

«Моя маленькая жена,

держу пари, ты испугалась, когда старуха сказала тебе, что наше гнездышко не оплачено. Испугалась ведь, да?

А зря!

Прости, что не предупредил тебя заранее, моя кошечка. Всё слишком внезапно произошло. Старик потребовал, чтобы я отправился вместе с ним – деловой визит, ничего интересного. Охота и пир, правда, будут – но что мне пир и охота без моей драгоценной девочки?

Жалко, что переписываться у нас какое-то время не выйдет. Старик мигом заметит, если я буду получать письма в чужой усадьбе. Тогда жди расспросов – а я не готов пока рассказать ему о своей маленькой жене.

Но только пока, моя милая! Я продолжаю думать о том, как быть с тобой всё время, дни и ночи – кроме тех, когда ты рядом со мной, конечно же.

Присылаю часть твоих вещичек, чтобы ты носила их и не забывала меня. Остальные будут ждать тебя в новой квартирке – адрес я напишу тебе сразу же, как вернусь. На прежнюю больше не ходи – старуха стала больно любопытной.

Целую тебя сто тысяч раз, моя девочка, моя радость!

Только твой».

И всё. Он даже не подписался – на случай, если смотрительница откроет конверт?

Миссе перечитала письмо несколько раз, жадно впиваясь в каждую строчку. Провела пальцами по бумаге, будто надеялась найти тайный шифр, подсказку, которая направит её, объяснит, что теперь делать.

Но письмо было просто письмом – гладким, исписанным торопливым почерком Лери. Обычно он писал аккуратнее. Приглашение отца действительно застало его врасплох. Уже скоро он вернётся, найдёт для них новую квартиру, в которой снова будут отражаться в окнах языки пламени в очаге. И там она расскажет ему всё, а он обнимет её и скажет… Скажет…

Что именно он ей скажет? Как им разрешить ту чудовищную, невозможную ситуацию, в которой они оказались?

«Нужно успокоиться».

По крайней мере, теперь Миссе уверена: он на её стороне. Он любит её, называет своей девочкой, кошечкой, маленькой женой. Он всё время думает о том, как им быть вместе – ведь он не случайно написал об этом в письме, хотя уже довольно давно они не поднимали эту тему.

Дело за малым: оставалось дождаться его. Ведь Лери умён почти так же, как красив. Он наверняка что-то придумает – а может, уже придумал.

Навстречу Миссе, как нарочно, вышли две горожанки, катившие перед собой колясочки с младенцами. Она заглянула в одну из них и встретилась взглядом с агукающим существом – будущим купцом, счетоводом, учителем… А может быть, препаратором.

Ребёнок бессмысленно улыбнулся ей, и Миссе впервые почувствовала робкое прикосновение радости. Её собственное дитя может появиться на свет – и может оказаться таким же розовым и славным, особенно если она перестанет выходить в Стужу как можно скорее. Её тело сильное, а уровень усвоения – высок. У семьи Лери – куча денег, и он наверняка найдёт способ убедить отца, когда обо всём узнает. Они справятся – непременно – и после она станет настоящей, не тайной женой.

Дождаться Лери…

Только теперь Миссе вдруг поняла, что в письме нет ни слова о том, когда именно он собирается вернуться.

Унельм. Контрабандисты

Третий месяц 724 г. от начала Стужи

Унельм дождался сигнала Луделы тогда, когда уже почти поверил, что она передумала – и собралась плюнуть за свою затею и уходить.

Но она не подвела – сразу после того, как на миг мигнул и тут же погас свет в огне, Мел, кутаясь в серый плащ, вышел из дома и торопливо пошёл вниз по улице.

Унельм последовал за ним, держась на расстоянии. Он чувствовал себя охотничьим псом – интересно, ощущала ли Сорта что-то подобное в Стуже?

Парящий порт встретил его привычным шумом, укрытым плащом тишины. Тишиной это, впрочем, могло показаться только на первый взгляд, и лишь тому, кто не умел замечать спрятанное – тихие шепотки, снующие серые тени.

Унельм боялся, что не найдёт Мела, поднявшись на следующем за ним подъёмнике, но почти сразу нашёл, идя в сторону замеченного в прошлый раз ангара. Даже странно было, что до сих пор никто не накрыл Мела за тёмными делишками – он шёл беспечно, редко оглядывался, не старался держаться в тени.

Хорошо быть богатеньким сыном, паритером, всеобщим любимцем – и очень плохо, когда решаешь ввязаться в тёмные делишки.

Они почти дошли до ангара, и Унельм решился. Если Мел и в самом деле виновен, а ему, Ульму, чудовищно повезло, его план мог, должен был подействовать… Если нет – что ж, ему, должно быть, всю жизнь предстоит провести в Парящем порту за выполнением невыполнимого задания.

– Эй! Стоять! – Мел мигом остановился, как вкопанный. Не бросился бежать, не пошёл быстрее, будто к нему что-то подобное относиться попросту не может. Медленно обернулся – лицо под капюшоном казалось белым, как бумага, а сразу вслед за тем по нему разлилось облегчение.

– А, это ты… Тот приятель Лу. Что ты тут забыл?

– Здесь я не «приятель Лу». – Унельм призвал на помощь весь тот артистизм, что не раз обеспечивали ему успех у ильморских девчонок. – А сотрудник тайного отделения охранителей. Если хочешь, сыщик. Работаю под началом у господина Олке – слышал о таком?

– А? – облегчения на лице у паритера поубавилось. – Олке? Я такого не знаю.

– Боюсь, придётся узнать. Потому что он будет здесь уже очень скоро… Возможно, в течение нескольких минут. Он – и целая толпа охранителей.

– А? – круглое лицо Мела мигом стало растерянным, детским. – Что? Но почему?

– Потому что что-то такое, бывает, случается, когда связываешься с контрабандистами. Зачем тебе это вообще понадобилось, а? Неужели денег не хватает?

– Что… Но я…

– Ты, ты, – Унельм добавил напору в голос – нельзя было позволить ему сорваться с крючка, – ты – любимчик Луделы. А я – я её друг. Остаюсь её другом, несмотря ни на что… И не позволю ей сделать глупость. Она ведь обожает тебя, дурака. Пойдёт за тобой даже в крепость владетеля. И если сейчас ты заупрямишься, так оно и будет.

– Они… Они сюда идут? Действительно идут?

– Да. Говори, Мел. Время дорого. Те люди – они ждут тебя? Они сейчас в ангаре?

Глаза паритера бегали – он решал, прикидывал – но у Ульма не было больше ни терпения, ни времени ждать, что он нарешает. С силой – возможно, даже слишком сильно – он резко встряхнул Мела, вцепившись ему в плащ.

– Говори же, ну, живо! Говори, как попасть в ангар. Говори, и я дам тебе уйти прямо сейчас, и мы обо всём забудем!

Он ожидал, что Мел даст отпор, но тот, кажется, так перепугался, что повис у него в руках мешком.

– Ладно, ладно, – бормотал он – теперь его побелевшее лицо пошло алыми пятнами, и в свете тусклого валового фонаря он походил на утопленника. – Нужно сказать «ивнянка», сказать… И постучать вот так, два раза, и они откроют… Послушай, послушай, я… Я ведь случайно во всё это впутался… Ну, пусти… Теперь отпустишь меня? Ради неё, ради Лу…

– Беги. – Унельм замкнул пальцы и слегка подтолкнул Мела. – Быстрее. Они могут проявиться здесь с минуты на минуту… Я никому не скажу про тебя, но больше не суйся ни во что подобное, или даже я, – он не смог отказать себе в удовольствии произнести это «даже я» так подчёркнуто-внушительно, будто он, Унельм Гарт, и вправду был уже сыщиком господина Олке, даже среди охранителей имевшего особый вес, – не смогу тебе помочь. Ну! Скорее!

И Мел, этот высокомерный маменькин сынок в красивом камзоле, припустил от него во весь дух, громко топая по горбатой улочке Парящего порта. Случайный прохожий – может, бродяга или припозднившийся грузчик – поглядел на него изумлённо.

Есть! Унельм поверить не мог в то, что ему так повезло – и что весь его нехитрый блеф сработал, сработал уже дважды!

Теперь контрабандисты, неуловимые, коварные, были в руках у него – только что приехавшего из Ильмора рекрута с плачевным усвоением, которому никто не взялся бы предсказывать блестящую судьбу.

– Ну-ну, – пробормотал он, должно улыбаясь, и потянулся к карману, где лежал, дожидаясь своего часа, карандашик из хаарьей желчи. – Посмотрим… – но до карандашика добраться он не успел. Что-то тяжёлое и большое, вроде мешка муки, обрушилось ему на голову – а сразу вслед за тем в глазах потемнело.

Унельм не мог знать наверняка, сколько времени прошло с того момента, как его огрели по голове – зато сразу же понял, что очутился таки в злополучном ангаре, и никакая «ивнянка» для того не потребовалась.

Он сидел на стуле, руки – надёжно, но не слишком туго – были связаны за спиной. Ухо было мокрым и липким.

Перед ним стояли и спорили между собой трое – женщина с родинкой на щеке, оказавшаяся невысокой и нескладной, как долгоножка, бородач, похожий на бродягу, и ещё один – плотный, коренастый мужчина с усами щёточкой. Спорили в основном этот последний и женщина; бородач больше отмалчивался, многозначительно хмурясь с довольно глупым видом.

Не очень-то они напоминали зловещих контрабандистов – скорее, торгашей в мелочной лавке.

Они были увлечены друг другом – и Унельм счёл за лучшее не напоминать им о себе. Голова гудела, но он всё равно сразу вспомнил о карандашике. Он всё ещё чувствовал его бедром. Наверняка его обыскали – но, судя по всему, карандашик не показался контрабандистам чем-то особенным. Мем упоминала, что это новая разработка – и всё же хорошо, что среди поймавших его, видимо, не было препараторов, которые могли бы обратить на этот карандашик внимание.

Унельм пошевелил руками на пробу. Верёвки охватывали запястья крепко – но его похитители не могли знать ничего о том, сколько часов Ульм провёл в своё время, с упорством, достойным лучшего применения, тратя на то, чтобы придать пальцам и запястьям гибкость, необходимую для фокусника. Что там Сорта говорила о том, что он тратит время на ерунду? Гасси, конечно, выражался тактичнее, но посматривал на его упражнения с сомнением.

Что ж, теперь бы никто не сказал, что этот навык оказался бесполезным.

Он осторожно двигал запястьями – вправо, влево, вниз, ища положение, в котором кожа ощутит в веревке необходимую слабину. Нашёл! Выскользнуть из узлов сходу у него точно не выйдет – но вот если двигать их так достаточно долго, у него может получиться высвободить руку…

Ульм не обманывался на свой счёт. Он не был слабаком – но и справиться с тремя противниками у него вряд ли бы вышло, даже несмотря на эффект неожиданности… Особенно с учётом того, что контрабандисты были вооружены: на бедре у женщины он заметил револьвер. Двое других были в плащах слишком объёмистых, чтобы сказать наверняка, но и они почти наверняка не ходили сюда в пустыми руками.

Значит, единственный шанс выкрутиться – освободить руку и постараться незаметно извлечь карандашик и коснуться им запястья. Если всё получится, помощь придёт. Если…

– Эй! Он очнулся.

Трое прервали свой спор – судя по долетавшим до Унельма отрывком реплик, спорили как раз о нём – и повернулись к нему.

Не без отстранённого удивления Унельм понял, что не боится.

Всё это было как будто понарошку, не на самом деле – будто в одном из приключенческих романов из библиотеки госпожи Торре – даже несмотря на кровь, противно застывшую плёнкой на ухе и щеке.

Глядя прямо на контрабандистов, Унельм ни на мгновение не превращал двигать запястьями и кистями рук – и делал это так незаметно, что плечи не двигались.

– Ты кто? – грубо спросила женщина, бывшая у них, видимо, главной. – Что вынюхивал тут?

– Я? Просто деревенский паренёк, который искал в столице удачи, прекрасная госпожа.

– Не неси пурги, – гаркнула она, и Унельм хмыкнул:

– Зря вы так. Вы ведь и впрямь ничего.

– Молчи, щенок, – вмешался мужчина с усами, – отвечай на вопросы. Сейчас не время умничать… От этого зависит твоя жизнь, понял, идиот?

– Как не понять. – Верёвка почти поддалась. – Как же не понять такое-то… Шутка ли, жизнь! Это мы и у себя в деревне по…

– Заткнись! – Его щеку как пчела ужалила, а голова взорвалась болью. Женщина склонилась над ним, сощурившись, и впервые Унельму пришло в голову, что у него и в самом деле проблемы. – Подумай ещё раз, прежде чем продолжать в том же духе…

Он должен был сказать ей спасибо – из-за её пощечины стул пошатнулся, а запястье вывернулось особенно удачно. Ему удалось освободить руку – другую он с силой прижал к спине, чтобы верёвка не упала на пол, выдав его раньше времени. Теперь – карандашик. Очень медленно, очень нежно. Без спешки.

– Ладно, – медленно сказал он, лихорадочно думая, – вы, ребята, раскусили меня. Я сюда работу искать пришёл.

– Что? Что ты несешь? Какую ещё работу?

– Ну, дело ведь как было, – начал Унельм, стараясь растягивать слоги как можно сильнее, подражая деревенскому выговору тех, что живут поюжней, – приехал я, значит, в столицу… На поезде… Видели вы те поезда? Я, когда в первый раз увидел, так я глазам не поверил! Мне, конечно, рассказывали про такие, да только в наше захолустье они хорошо, если раз в год приезжают, а уж чтобы кто на них уезжал, так это…

– Ближе к делу! – рявкнула женщина. Она нервничала – Унельм видел, что её колено подрагивает. Она – и её товарищи – ждали Мела, а его не было – зато был он, подозрительный, «вынюхивавший» тут и там. Они должны были сильно испугаться, чтобы решиться вот так затащить его сюда. Вряд ли убить кого-то для них, что масло на хлеб намазать… С другой стороны, кто знает? Олке рассказывал, что с платформ Парящего порта то и дело кто-то летает без помощи парителей. Кто узнает, как именно он превратился в месиво на брусчатке – по трагической случайности или чьему-то злому умыслу? Никто и никогда.

Спину продрало холодом – и именно в этот миг ему удалось таки достать карандашик и на ощупь ткнуть им себя в запястье; Унельм от души надеялся, что это сработает, как надо.

Всё это время он продолжал рассказывать «свою историю» – язык как будто жил своей жизнью, плетя невесть что.

– …ну и, в общем, тот мужик – усы у него, я вам скажу! Почти такие же красивые, как ваши, господин… Рассказал, что тут, неподалёку, есть лихие ребята, которым может пригодиться крепкий парень вроде меня. Я ведь, если хотите знать, не из последних! Я у себя в деревне ведь много чему научился…

– Чему? – спросил усатый мужчина, видимо, не впечатлившийся комплиментом. – За оленями дерьмо убирать?

– Нет, – кротко сказал Ульм, убирая карандашик в карман. – Но я умею всякую всячину! Я и что тяжёлое могу дотащить, и если с кем разобраться надо, так это я ведь тоже без вопросов, и если кого…

– Этот, как ты говоришь, человек с усами, – сказала женщина – она явно не верила ему ни на миг, – где ты его якобы встретил?

– На площади под часами. Знаете такую? Там ещё такие красивые башенки, две, с острыми крышами, на рога козы похожи, видали та…

– Я знаю, где это!

– О, тогда вы наверняка знаете маленький фонтанчик там, с края! Вот там он ко мне и подошёл. Сказал, мол, приходи к ангару смело, говори «ивнянка»… Это, стало быть, навроде пароля, и тебя там точно примут, это уж как пить дать… Я ведь и давеча для того пришёл, но забоялся…

– Что за дьявол? – рявкнул бородач, всё это время молчавший. – Что это такое, а? Какого…

– Угомонись! – сказала женщина резко. – Ты что, ещё не вспомнил? Это всё твой драгоценный паренёк из паритеров! Он предал нас!

– У него были усы? – вставил Унельм. – Так он ведь не предавал, честное слово! Он ведь ко мне даже первый подошёл, спросил, не ищу ли я работы…

– Может, и вправду, – вдруг пробормотал тот, что с усами щёточкой. – Если, например, Ве…

– Молчать! – рявкнула женщина. – Немедленно молчать! – она понизила голос, как будто в одночасье перейдя от ярости к ледяному спокойствию. – Всё. Кончайте его – и уходим отсюда как можно быстрее. Я так решила. Вайл, собирай всё, живо, а я пока…

Она назвала подельника по имени при Ульме – значит, не шутила.

Для неё он уже был всё равно что мертвец.

В такой ситуации имело смысл рискнуть.

Он резко метнулся право, роняя стул, отбрасывая верёвку.

– Дерьмо! – крикнула женщина, выхватывая револьвер. Двое других были не так быстры – и Ульм рванулся вперёд, ударил, метя женщине по руке. Револьвер упал на пол, не успев выстрелить, – но в тот же миг его скрутили, и бородач ударил его в живот. Унельм согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух.

– Давайте, живее, – прошипела женщина, неспешно подбирая револьвер. – На площадку – и домой.

Она не хотела оставлять пулю в трупе – так куда труднее было бы выдать всё за несчастный случай.

Унельм брыкался, бился – бесполезно, руки, державшие его, были как будто из железа. Что-то внутри горело, как будто жгло его огнём, и перед глазами всё плыло.

– Погодите, – прохрипел он. – У меня важная… Очень важная информация… Я могу быть вам полезен. Это…

– Стоять! Ни с места! – десятки огней вспыхнули в темноте вокруг разом, сразу вслед за тем, как с грохотом отворилась надёжно запертая дверь ангара. И тут же всё погрузилось в полнейшую неразбериху – завизжала женщина, раздался выстрел, а потом ещё один, загрохотало железо, кто-то завопил…

Руки, державшие Унельма, вдруг ослабели, и он увидел, что бородач лежит на полу, слепо таращась в потолок, а от головы у него растекается тёмно-красная лужа.

Унельм склонился над ней, и его стошнило.

Ещё через минуту всё было кончено. Охранители скрутили двух других, а из темноты навстречу Унельму вышел Олке.

– Как ты? В порядке?

– Более чем, – прохрипел Унельм, утирая губы. – Вы вовремя.

– Это я вижу. – Олке смотрел на контрабандистов – убитого и пленённых – без интереса или злорадства. Видимо, энтузиазм у него и в самом деле вызывали только убийцы. Что ж, ещё немного – и Унельм, размазанный по мостовой, мог дать ему повод для радости.

– Поехали, парень. Нам тут делать больше ничего.

– Маленький ублюдок! – рявкнула женщина, повисшая в руках охранителей. – Надо было убить тебя сразу, без разговоров.

– Может и так, добрая госпожа. – Даже несмотря на то, что горло драло, а внутренности всё ещё скручивало болью, Унельм не смог отказать себе в удовольствии произнести эти слова с южным деревенским выговором.

* * *

Двое охранителей довезли их с Олке до штаба. Их суровые лица не располагали к беседам, поэтому Унельм заговорил, только когда они снова переступили порог донельзя задымлённой комнаты, где Мем приветливо помахала им обоим, довольно ухмыляясь. Стол Вэла был пуст – видимо, он, как и все нормальные люди, был дома в своей постели и видел десятый сон.

– Ну что, – спросил Ульм, – я соответствую вашим стандартам? Или, может, мне сделать что-то ещё? Если что, не стесняйтесь.

– Не постесняемся, – хмыкнула она. – Для начала расскажи нам, как было дело. Ничего не упускай.

И Унельм рассказал – но несколько изменил историю. Имена Мела и Луделы он называть не хотел, поэтому Лу превратилась в одного знакомого механикера, который совершенно случайно рассказал ему, где видел женщину с родинкой. Унельм постарался не заострять внимание на этой части истории – и как можно быстрее перейти к той, в которой он в течение нескольких дней выслеживал загадочную женщину. Когда он закончил, Мем спросила Олке:

– Ну, что думаешь?

Тот кивнул:

– Гарт справился, хоть и привирает о том, как именно.

– Везение, – фыркнула она, посасывая трубку. – Тебе, фокусник, повезло – разве не так?

– Так, – признал Унельм. – Но разве везение – не самое полезное качество для сыщика?

Мем рассмеялась.

– Везение везением, – подытожил Олке, – но, так или иначе, он сумел разыскать их – и сумел выжить, попав к ним в руки. Позвать помощь, потянуть время… «У меня очень важная информация»!

– Могли бы и поспешить, раз всё слышали, – вставил Унельм, но Олке только отмахнулся.

– Расскажи лучше, как тебе удалось освободиться от верёвок.

Вместо ответа Унельм вытащил монету у Олке из-за уха – за тем его рука молнией метнулась в сторону Мем и достала следующую из кармана её юбки.

В завершении демонстрации он выбросил из воздуха две яркие ленты – обе зелёные, других у него не было с собой.

Мем захлопала в ладоши, отложив трубку, да и Олке выглядел довольным.

– Очевидно, тебе долго пришлось тренироваться, так?

– Да. – Он подвигал запястьями, пальцами, показывая их гибкость. – В общем, как верно сказала госпожа Мереми, мне очень повезло.

– Что ж, тогда будем надеяться, что твоё везение и дальше не подведёт тебя, Гарт. Но не думай, что это будет легко.

– Значит, вы меня берёте?

– …ежедневный труд. Разбор архивов…

– О, я не подведу!

– …много бумажной работы. Если ты думаешь, что тебя ждут сплошные приключения…

– Великолепно! – Унельм больше не чувствовал ни усталости, ни боли – даже горлу полегчало.

Он будет сыщиком! Не паритером – что ж, лиха беда начало. Сыщиком – героем приключенческих романов, вхожим куда угодно, знающим всех и всё. С такой службой никогда не знаешь, что и когда подвернётся – а значит, вопрос времени, когда ему удастся придумать, что делать дальше.

Вырваться. Стать тем, кем он всегда мечтал!

– Когда приступать? – Олке закатил глаза:

– Не спеши. Несколько недель подготовки – малые дозы эликсиров продолжать ежедневно, теперь уже всегда, пока служба не окончена, – чтобы организм был готов к встрече с препаратами, в том числе ненейтрализованными. Завтра же подашь заявление в совет при Десяти, сразу после – скажешь мне, чтобы я…

Унельм сосредоточенно кивал, но слушал мало. В его воображении рождались упоительные картины – и, даже если некоторые из них были слишком далеки от реальности, чтобы хотя бы на время поверить в них, до этого ему не было дела.

Лишь ненадолго он выплыл из сладкой пучины – когда Олке, обращаясь уже не к нему, а к Мем, сказал:

– Ловкие сукины дети. Там нашли часть так называемого «зелёного рога» орма, можешь себе представить? Н-да. Они не разменивались на мелочи. Ну ничего, теперь мы их быстро накроем. Такой редкий препарат…

– Не думала, что тебе есть дело до контрабандистов.

– Делать-то что-то нужно, – буркнул Олке, – лучше мы, чем эти бестолочи-охранители.

– Долго искать придётся, – хохотнула Мем. – Препарат, конечно, редкий, но проверить всех ормов сезона ты не сможешь.

– Может, и смогу.

– Разве только…

Унельм торопливо отвёл взгляд, чтобы они не заметили.

«Зелёный рог» орма.

«И знаешь, из-за чего сокрушался Стром? Не из-за того, что чуть не погиб. А из-за того, что части рога не хватало, когда дело дошло до разделки. Скол. Я задела копьём, или, может, удар об лёд…»

Или, может, вовсе не случайность. Не совпадение.

Впрочем, это было бы слишком большие везением, слишком удачным совпадением. Кроме того…

Унельм вспомнил, с какими глазами Сорта говорила о ястребе, как он по-хозяйски накидывал на неё свой плащ. Что бы ни было между этими двоими, намекнуть на Строма Олке – идеальный способ окончательно и бесповоротно сделать Сорту своим врагом.

– Ты чего, Гарт? – Олке внимательно смотрел на него, хмурясь. – Может, тебе всё же кропарю показаться?

– Нет-нет! – он улыбнулся, да пошире. – Я чувствую себя великолепно. Великолепно. Завтра же буду в совете, как вы велели. А теперь, простите, откланяюсь. Кажется, светает, а я, знаете ли, люблю поспать за ночь хотя бы часа три…

– Слаб человек, – хмыкнула Мем, снова присасываясь к своей трубке. Судя по её виду, она-то не спала уже давным-давно, но заботило это её мало.

– Кстати, – сказал Унельм, стремясь перевести тему, отвести её от зелёного рога до того, как уйти, – на вашей руке – много кружков. Кроме меня что, многие пытались выполнить это ваше задание?

Мем улыбнулась:

– Бессмысленно ловить рыбу сетью со слишком широкой ячейкой, фокусник.

Эти слова всё ещё звенели в ушах, когда Унельм вышел на улицу.

Всё ещё шёл дождь – но теперь слабый, редкий. Ульм подставил ему лицо, открыл рот, ловя холодные капли. Он решил отложить мысли о Сорте и её ястребе – до поры до времени. Ему слишком нравилось думать о другом… О том, что теперь – впервые – он ступил на брусчатку улиц этого города не как приезжий, а как здешний, свой, более того – препаратор, сыщик, почти что охранитель.

Знатные динны могли глядеть на него свысока – но у кого из них было то же право на Химмельборг, что было теперь у Унельма?

Иные страны были к нему не ближе прежнего – но в одном только этом городе оставалось до сих пор ещё столько неизведанного, манящего. Чего только стоили балы, суета дворцового парка, в котором, быть может, его ждали знакомства, которые помогут – непременно помогут – сесть однажды на вожделенный паритель? Пока он понятия не имел, как туда попасть, но лиха беда начало – в его голове уже бродила смутная идея, связанная с Сортой, зелёным рогом, Эриком Стромом…

У каждого из спешащих куда-то даже в столь ранний час горожан были свои секреты – и теперь Унельм стал одним из них.

Повыше подняв воротник куртки, он быстрее припустил в сторону Коробки.

Сорта. Гром

Шестой месяц 724 г. от начала Стужи

Накануне дня, который навсегда изменил мою жизнь, случилось ещё кое-что – и случилось, когда, после очередной охоты, я гостила у Строма.

Я никогда бы не позволила себе шарить в вещах ястреба нарочно – и не удивилась бы, если бы он нашёл способ следить за мной даже без вездесущих глаз-наблюдателей, которых на стенах его дома не было… Во всяком случае, мне не удалось их обнаружить.

Но, бывая у кого-то дома, замечаешь больше, чем собираешься, даже если не планируешь глазеть по сторонам. Неосторожное слово там, забытый бокал тут, слой пыли на корешке одной книги, следы пальцев на другой – малозначимые детали, из которых складывается человеческая жизнь.

Время от времени, замечая подобное, я не успевала отвести взгляд – и справиться с любопытством. Мы уже долго служили вместе – во всяком случае, мне казалось, что прошла едва ли не вечность… Но я слишком мало знала о том, что за человек Эрик Стром.

Я не стала бы лезть в его тайны из желания выгадать что-то впоследствии – но любопытство – куда более могучая сила, чем выгода.

Однажды вечером, когда Эрик Стром пригласил меня зайти к нему после охоты – как всегда посередине недели – его отвлёк от меня посетитель. Седоволосый мужчина, который, заметив меня, не стал переступать порог.

Вполголоса они переговорили о чём-то на пороге, а потом Эрик Стром сказал мне:

– Я ненадолго, Хальсон, ладно? Посиди здесь, налей себе чая или снисса. Я вернусь через полчаса.

Но его не было почти полтора. Поначалу я честно сидела на диване, изо всех сил борясь с желанием пройтись по дому – но в конце концов, не выдержала.

На первом этаже стояли три книжных шкафа – и мне давно хотелось поподробнее познакомиться с их содержимым.

Теперь я подошла к ним, то и дело бросая взгляды на дверь, и изучила корешки.

Библиотека здесь была едва ли не такая же богатая, как у госпожи Торре, но вот набор книг был другим. Меньше художественных книг – хотя сборник пьес «Принц-ястреб и другие сочинения», «Собрание кьертанских легенд», «Похождения охотника» Гарота и «Дорога на Рагадку» Ассели стояли на видном месте.

Были и некоторые другие, названия которых я не слышала. «Уснувшая королева», «Ускользнувшая красота», «Воспоминания о берегах Авденалии»… Не удержавшись, я открыла одну из книг – это оказался сборник стихов. Судя по состоянию страниц, его часто читали.

«В далёкой стране, где теплы берега,

Где лодка златая скользит по воде,

Я столько всего рассказать бы сумел,

Но эту страну заметает пурга…»

Я захлопнула книгу – мне показалась, что ручка двери повернулась. Но, видимо, это был только ветер.

Всё равно читать стихи мне расхотелось – я аккуратно пристроила книгу на место.

На соседних полках обнаружились большие коллекции биографий – тут были истории владетелей и их советников, богатейших диннов и знаменитых ястребов, учёных и инженеров… Исторические труды, монографии, сборники статей по экономике, государственному устройству, истории Рамаша, Вуан-Фо, Авденалии… Папки с географическими картами и картами звёздного неба, труды философов. Были здесь даже книги, посвящённые магии – настоящей магии, родившейся на землях парящего архипелага, и той, что пытались пробудить к жизни где-то ещё, в том числе в самой Кьертании – и чьё существование ещё предстояло доказать.

Эрик Стром обладал широким кругом интересов.

Я полистала ещё несколько книг, зачиталась биографией Арделы Химмельн – бабушки нынешней владетельницы, на склоне лет сумевшей завладеть верхним троном, но успевшей всего за три года своего правления многое изменить во внешней политике Кьертании… Именно ей мы были обязаны существенным усовершенствованием коварной системы экспорта препаратов, приходивших без поддержки Кьертании в негодность в течение в лучшем случае года. Протезов лучше, чем созданные из нейтрализованных препаратов, не сумели придумать даже в высокотехнологичном Рамаше или напоённом магией Вуа-Фо – и это ставило в зависимость от Кьертании многих состоятельных людей по всему миру.

Выдержки из переписки владетельницы с госпожой Го так увлекли меня, что я потеряла счёт времени – а потом ручка повернулась. Я запаниковала – книга дрогнула, и из развернувшихся страниц выпал листок, исчерченный знаками и стрелками.

Я успела сунуть листок в книгу наугад и быстро поставить её на полку – а потом упасть на диван напротив очага. Но один из знаков – круг, разделённый пополам росчерком молнии – я успела заметить. Он вспыхнул на бумаге – и в памяти – как огонь в темноте.

Стром даже не смотрел – вешал плащ на вешалку у двери.

– Извини, я думал, что освобожусь быстрее. Тебе, наверное, уже пора? Или хочешь доиграть партию? Я не убирал фигуры.

Все время, что мы пили чай, доигрывали партию – я проиграла – и по дороге к Гнезду я думала только о знаке. Как и почему он мог очутиться и на страницах дневника Гасси – и в записях моего ястреба? И что это могло значить?

Я думала об этом снова и снова – и не находила ответа… Я думала об этом и в Гнезде, на своей узкой кровати – до того, как наконец провалиться в сон.

* * *

Я проснулась от стука – рывком, как из воды выныривая. Это был странный, неправильный стук, ничуть не похожий на сухой и точный, в дверь.

Тюк. Тюк. Как будто птица клюет стекло… Стекло.

Ещё один камушек ударил в окно, и я рывком села на постели. Босиком подбежала к окну – и увидела Унельма, стоявшего внизу со своей обычной нагловатой улыбочкой.

Кипя от злости, я накинула халат, сунула ноги в сапоги и, запахиваясь на ходу, побежала вниз по лестнице. Гнездо ещё спало.

В саду было по-утреннему прохладно, и я пожалела, что не надела что-то поверх халата – кроме того, вид у меня был не слишком угрожающий, а я надеялась заставить Ульма пожалеть о том, что он меня разбудил.

Он уже ждал на одной из садовых скамеек. В руках – замасленный пакет, рядом – бутылка из неостывающего стекла.

– Привет! – он махнул рукой приглашающе, словно это я пришла к нему домой. – Я принес кофе и завтрак. Ты ведь, я помню, любишь булки с рыбой?

– Уж точно не на завтрак, – буркнула я, садясь рядом, но запах кофе, к которому пристрастил меня Стром, волей-неволей заставил смягчиться. – Зачем тебя принесло сюда? Ты совсем ума лишился? Ворваться вот так… Ты мог всех перебудить.

– Но не перебудил же, – он налил немного кофе в крышечку и протянул мне. – Прошу, угощайся. Как ты, наверно, уже поняла, у меня неотложное дело… Но я ж не зверь, не стану утомлять тебя до завтрака.

– Большое спасибо. – Я постаралась вложить в это «спасибо» всю свою саркастичность, но кофе приняла и стала пить маленькими обжигающими глотками. – Ладно… Давай свои булки.

Некоторое время мы молча жевали, глядя на то, как просыпается сад – звенят поливальные фонтанчики, дрожат на тонких стеблях листья, готовые сорваться вниз от малейшего ветерка.

– Хорошая погодка, – сказал Унельм. – После ильморской зимы она была бы ещё приятнее, да?

– Не то, чтобы отсутствие зимы меня сильно печалило. – Но я поймала себя на том, что кривлю душой.

Я скучала по чёрным, изломанным ветвям деревьев в лесу за Ильмором, по огонькам ягод во мху, по ледяному озеру, в которое мы ныряли на спор, по белизне снега за окном, хрусту наста под ногами, лёгкой, танцующей вьюге, льду… Честному, настоящему – не то, что в Стуже. Я скучала даже по холоду, пощипывающему пальцы и нос утром, когда я будила сестёр, а их мягкие, пахнувшие молоком затылки казались единственным средоточием тепла на целом свете.

Я вспомнила, что в кармане у меня лежит нераспечатанное письмо от них, полученное накануне на почте. Вчера я вернулась в Гнездо такой усталой, что еле хватило сил умыться перед сном. Удачная охота – мы со Стромом добыли двоих эвеньев – а потом ужин в том самом ресторане, где мы когда-то, кажется, жизнь назад, ели оленину. Мы засиделись допоздна – Стром сперва долго разбирал мои охотничьи ошибки, а потом рассказывал о предстоящем нам Летнем бале, первом мероприятии при дворе, в котором я, как его охотница, обязана была принять участие.

Сперва мне казалось, что это ничего – уж точно не так страшно, как выходить в Стужу – но через полчаса Стромовых объяснений, кто там есть кто, и с кем как себя стоит вести, чтобы не попасть впросак, я начала в этом сомневаться. Но я прекрасно понимала, что от этого бала зависело многое – именно там заводились полезные знакомства, налаживались связи – поэтому долго и подробно расспрашивала Строма, кое-что записывая, и мы досидели до последних огней.

– Сорта? Ты как, ещё здесь? – Унельм смотрел на меня насмешливо. – Что, замечталась об утреннем ильморском холодке?

Минус друзей детства: даже если сейчас вы далеки друг от друга настолько, насколько можно, они всё ещё знают тебя, как облупленного.

– Ты ведь пришёл зачем-то, да? Мне не хотелось бы тебя задерживать. Пожалуйста, говори поскорее… И, может, я ещё успею поспать перед службой. – Стром всегда узнавал, когда я не выспалась, и в этот раз узнает, если наш с Ульмом разговор затянется. – Что на этот раз тебе нужно? Решить ещё пару задачек?

Унельм дёрнулся, и я ощутила слабое удовлетворение от того, что знаю, как его уязвить.

– Нет. На самом деле, на этот раз это я пришёл помочь тебе.

– Вот как? Очень мило с твоей стороны, но мне помощь не нужна.

– А я думаю, что нужна. – Унельм достал из кармана потрёпанную колоду карт и принялся тасовать их, перекидывать с ладони на ладонь. – Речь идёт о твоём друге. Ему нужна помощь – значит, и тебе, так?

– Моему другу? – Загадочность Унельма начинала меня бесить, но я старалась держать себя в руках. В конце концов, для разнообразия, он и вправду мог рассказать мне что-то полезное.

– Эрику Строму. Он ведь твой друг?

– Он – мой ястреб. А что с ним?

Дурное предчувствие. Вряд ли Унельм пришёл сюда просто так, да ещё в такую рань. Он и в школу-то вечно опаздывал.

– Начну с начала…

– О нет. Только не это.

Унельм закатил глаза, и карты в его руках затрепетали:

– Да брось ты, Сорта. Тебе уже интересно, так что нечего выпендриваться. В общем… Помнишь, как мы с тобой встретились в Парящем порту несколько месяцев назад? Я упоминал, что был там по делу. – И Унельм рассказал мне о том, как проходил испытание, данное ему господином Олке, как провернул хитрость со знакомым парителем, как нашёл контрабандистов и заслужил право стать одним из детективов по делам препараторов. На подробности, несмотря на мои мольбы, он не скупился, но в конце концов мне стало действительно интересно слушать, и я не перебивала. Кто знает, зачем это могло бы мне пригодиться?

– Всё это очень интересно, – сказала я, когда он закончил, – и я поздравляю… Тебе повезло со службой. – Я и вправду так считала. Для уровня усвоения Унельма вряд ли можно было бы придумать работу лучше. – Но… Напомни, как всё это связано со Стромом?

– Приятно видеть, как ты стараешься быть милой, – хмыкнул Унельм. – Такие старания должны быть вознаграждены. Ты, наверное, помнишь, что я рассказывал про тот склад? Там нашлась куча препаратов, которые они собирались переправить за границу…

«Куча препаратов» – частей снитиров, не живых, не мёртвых. За каждым – жертва препараторов, их кровь, боль и страх… Потому что теперь-то я наверняка знала, что ни один препаратор не изжил в себе страх до конца. Ни один – разве что Стром, да, может, ещё кто-то из Десяти.

– Помню.

– Так вот… Угадай, что там нашли? Дам тебе три попытки.

– Избавь меня от игр. – Я уже знала.

Теперь мне казалось, что я знала с того момента, как я увидела Ульма, стоявшего под окном Гнезда. Казалось, что с того момента я знала: быть беде.

– Хорошо, – Унельм пожал пожал плечами. – Рог орма. Синий?

– Зелёный.

– Зелёный.

Некоторое время мы сидели молча, а потом Унельм снова заговорил – я знала, что так будет.

– В Парящем порту ты рассказывала, что на общей охоте вы со Стром добыли такое.

– Верно.

– И что потом его не могли найти…

– Да.

– И…

– Зелёный рог – редкая добыча. – Мне казалось, что я говорю твёрдо, но Унельм наверняка слышал мои сомнения…Мой страх. – Многие охотники по всей стране…

– И всё-таки вы его нашли. И уже через сутки…

– Знаю, – огрызнулась я, но в животе стало холодно, потому что я подумала о Строме. Строме – бесстрашном, уверенном, смелом. Строме, разбиравшем мои ошибки. Строме, говорившем: «Я не суеверен». – Но это ничего не доказывает…

– Может быть. – Карты в руках Ульма кувыркнулись, как лосось над водой. – И всё-таки это подозрительно.

– Ничего не подозрительно. – Я чувствовала, что говорю слишком горячо, что нужно успокоиться, замолчать – но почему-то не могла остановиться. – Ормы добываются каждый день. И эти зелёные рога…

– Да-да, само собой. Значит, я мог бы доложить об этом, и ты была бы не против?

– С чего бы мне быть против? – Но я лихорадочно думала. Стром – контрабандист? Стром – арестован? Зачем ему это? Один из Десяти, влиятельный, успешный, особенный… Неужели он действительно продавал препараты зарубеж? Для чего?

Я вспомнила его квартиру в центре Химмельборга – просторную, красивую… Моя семья могла бы разместиться там с комфортом, и ещё для одной такой же хватило бы места. Моё лицо снова будто бы обдало жаром очага. Я вспомнила Строма, колдующего на кухне.

«Снисс – я добавлю немного соли. Кофе… Соленья… Ты хочешь хлеба?»

Соберись, Сорта.

– Я не стал докладывать ради тебя, – сказал Унельм твёрдо, весомо. – Но, видимо, я ошибся. Что ж, хорошо. Потому что расследование всё ещё продолжается.

Стром – контрабандист? Стром – арестован?

Тогда, наверняка, меня арестуют тоже. Решат, что я всё знала о его делах, потому что охотница – не может не быть в курсе дел ястреба. Должно быть, меня будут долго допрашивать, терзать, а когда поймут, что я не при чём – отпустят… Вот только никогда уже мне не подняться высоко, никогда не достичь чего-то заметного, никогда… В худшем случае меня отправят на задворки Кьертании. В лучшем – мой срок службы окончится где-нибудь в Тюре… И это при условии, что Стром сумеет позаботиться обо мне до того, как… Что? Что сделают с одним из Десяти за контрабанду?

Десять всегда казались незаменимыми, ненаказуемыми… Но всему – и всегда – есть предел. Стром был особенным, но под него копали многие. Послужив с ним недолго, я уже понимала это достаточно хорошо, чтобы знать: не всё сойдёт моему ястребу с рук.

– Хорошо, – наконец выдавила я – потому что всё это время Унельм молчал… Ждал.

Проклятый Гарт знал меня слишком хорошо. Моё самолюбие, мою жажду… Всё это уже достаточно хорошо видно тому, с кем ты играл в игры – пусть даже в раннем детстве. – Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – Ульм улыбнулся невинно, и я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.

Допустим – лишь на мгновение – что Стром и вправду контрабандист. Что выгоднее – выкупить эту информацию у Унельма и владеть ею единолично, или позволить ему делать с ней, что заблагорассудится? Ответ был слишком очевиден, чтобы раздумывать дольше.

– Хватит, Ульм. Я думала, мы договорились помогать… А не шантажировать друг друга.

В саду как будто похолодало, хотя кустов коснулись первые солнечные лучи, а травинки стали чётче, ярче, резче.

– Брось, Сорта. – Он вытащил у меня из-за уха потрёпанную карту. – Какой шантаж? Я хочу тебе помочь.

– Помочь?

– Ну да. Я не прошу ничего взамен. Только… Один пустяк.

– Я решила для тебя задачу.

– Тебе это ничего не строило.

– Как и тебе – молчание.

– Я был бы рад, если бы это было так. – Унельм сокрушённо покачал головой. – Но всё не так просто. – Ты сама хорошо знаешь, что такое служба. Я рискую. Если кто-то узнает, что я…

– Несколько месяцев это тебя не волновало, а теперь вдруг… Никто не знает, и ты это отлично понимаешь.

– Но если! – Унельм сделал большой акцент на этом «если», и поливальный фонтан у наших ног поперхнулся. – Никакого шантажа, Сорта. Я только попрошу об услуге. Она ничего не будет тебе стоить… И будешь сама разбираться со своим ястребом. А я – могила. Ты знаешь, я умею хранить секреты.

– Свои, – буркнула я, но мы оба понимали: мне не в чем его упрекнуть. Наш общий секрет Унельм-болтун, Унельм-фокусник, Унельм-завсегдатай компаний сберёг в целости и сохранности.

– Услуга ничего не будет тебе стоить, – напомнил он. – А мне это очень нужно.

– Ладно, – сдалась я. – Чего ты хочешь?

– Всего-ничего. – Ульм подбросил колоду пёстрым каскадом, ловко поймал ребром ладони. – Летний бал.

– Летний бал, – непонимающе повторила я. – Что…

– Твой друг, Стром…

– Мой ястреб.

– Как угодно. Твой друг Стром наверняка сумеет добыть для меня пригласительный билет – а от старика Олке ничего такого не дождёшься. Ты сама знаешь, механикеров – если они не паритеры или инженеры – не назовёшь любимцами зна…

– И думать забудь! – Я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Вот, значит, почему всё это время он держал тайну зелёного рога при себе, как карту в рукаве. Ждал случая. – Ульм, дело даже не в том, что я не хочу тебе помочь. Я не могу.

– Вот как?

– Да. Именно так. Ты думаешь, я могу подойти к Строму с подобной просьбой вот так просто? «Эй, привет, моему другу нужно попасть на главное светское мероприятие сезона»?

– Приятно и немного неожиданно, что ты всё же считаешь меня своим другом, – вставил Ульм, и я закатила глаза.

– Даже если бы ты был моим родным братом, Стром меня не послушает. Ты его не знаешь. Он ни для кого не делает исключений. Помощь по знакомству… Это вообще не про него.

– Но ты же идешь?

– Я иду, но это совершенно другое… Подожди, откуда ты вообще знаешь, что я иду?

Ульм самодовольно улыбнулся:

– Я же детектив, забыла?

– Тогда ты наверняка знаешь, что я иду как охотница Строма. Это, ну… Вроде как моя обязанность. Он – один из Десяти, и вот…

– Жалкие оправдания, – заявил он. – Тебя как будто госпожа Торре поймала на горячем, Сорта. Мы договаривались, что будем помогать друг другу.

– В пределах возможного. И, кроме того… Зачем вообще тебе нужен Летий бал? Что, в Коробке и кабаках закончились девки?

– Спасибо, что так беспокоишься о моей личной жизни. Кстати: это ничуть не странно.

– Не надеяйся вывести меня из себя.

– Да мне и не нужно выводить тебя из себя, – Унельм пожал плечами. – Только попасть на бал.

– Это твои проблемы, принцесса.

– Мои проблемы – и твои проблемы. Мы договаривались, Сорта. Пожали друг другу руки. – Его голос зазвучал холоднее. – Как ни крути, ударить по рукам в Ильморе – не пустой звук.

– Мы больше не в Ильморе.

– Но мы всё ещё земляки. Мы даже братались… Или ты об этом уже забыла?

По коже пробежал холод, в животе стало пусто.

Трое детей в ильморском лесу, редкие солнечные лучи на снегу, алые капли.

«А можно как-то без этого?»

«Не трусь! Все взрослые братаются на крови, Гасси».

«Нет бы придумать что-то поприятнее…»

– Я-то помню. Странно, что ты не забыл.

Его глаза мрачно блеснули.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже не знаю. Мне казалось, ты решил выбросить из памяти всё, что связано с Гасси.

Унельм глубоко вздохнул, и вдруг – парадоксально – мне стало его жаль.

– Хочешь верь, хочешь не верь, Сорта, я любил Гасси не меньше, чем ты. Просто не вижу смысла всю жизнь лить слёзы и терзаться чувством вины. Это не поможет ни ему, ни мне, ни тебе. Мы все были детьми и сделали неправильный выбор… И каждый заплатил свою цену.

– Не смей… – от моей недавней жалости быстро ни осталось ни следа. – Не смей говорить, что ты платишь хоть на толику столько же, сколько заплатил он…

– А, вот в чём дело. А я-то ломал голову… – Унельм резко прихлопнул колоду, и она исчезла с его ладони. – Всё думал: зачем ты терзаешь себя? Бедная маленькая Иде Хальсон. Думаешь, если будешь мучиться, сумеешь заплатить столько же, сколько он?

Я молчала. Поливальные ручейки у наших ног побежали быстрее – сад проснулся, и скоро начнёт оживать Гнездо.

– Ладно. – Унельм встал со скамейки, сорвал лист с хлестнувшей его по бедру ветки. – Я не хотел, чтобы наш разговор… Выглядел вот так. Просто придумай что-нибудь, Сорта. Ты это умеешь лучше, чем кто другой. Я никому не скажу о том, что узнал про Строма… Но если я прав, если он во всём этом замешан… Рано или поздно тебе снова может понадобиться моя помощь. Подумай об этом.

Некоторое время после его ухода я сидела на скамейке, тупо глядя по воду, струящуюся у ног. Неужели Унельм сказал правду про меня? Про то, что я чувствую?

Я не привыкла щадить себя – поэтому думала об этом честно.

Глаза защипало, и тепло солнечных лучей на коже казалось издевательским. Гасси никогда не довелось узнать, каково это – сидеть вот так, с голыми руками и ногами, и греться на солнце.

И как мне добыть Ульму это злосчастное приглашение? Никто из тех в Гнезде, кто подойдёт, не был должен мне настолько, чтобы уступить своё – да и пустят ли по чужому приглашению кого-то с рейтингом настолько низким, как у Гарта?

Об этом я подумаю после. Мне нужно было успокоиться, отвлечься от мыслей о Гасси, Гарте, бале…

Судя по положению солнца, уже через полчаса мне нужно будет выдвигаться в сторону поезда в центр, где меня будет ждать Стром. Из-за Унельма я не выспалась, и он наверняка это заметит, но этого было уже не поправить. По крайней мере, мне нужно было успокоиться, прийти в равновесие. Нас ждала охота на хааров – я ясно представила себе холод Стужи, горящие глаза, обледенелые панцири. Лёгкая добыча – и всё же неосторожность могла стоить дорого. Копьё, сеть-ловушка, праща… Я тренировалась сотни, сотни сотен раз – но скоро мне предстояло нанести десяток ударов, каждый из которых должен быть точен, как движение инструмента в руках кропаря. От этого зависела моя жизнь, жизнь Строма – и успех охоты.

Я плотнее запахнула халат, и бедром почувствовала хруст бумаги. Письмо из дома. Услышать голоса сестёр, ощутить запах дома – вот что мне было нужно, чтобы прийти в себя. Светлые головки малышек – то, ради чего мой удар должен быть особенно точен… И то, ради чего и на балу я должна показать себя настолько хорошо, насколько смогу.

«Устанавливай связи, Хальсон», – сказал мне Стром. «Если хочешь закрепиться в Химмельборге и потом, после службы… Воспринимай всё, что увидишь, как поле для тавлов. Многие из них ищут охранников, вышибал, или даже диковинных друзей… Иметь в своей свите препараторов – особенно знаменитых – престижно. Но такой престиж для них не бесплатен – и они это отлично знают. Сумей показать себя так, чтобы они соперничали между собой, дожидаясь твоей отставки… А потом оставь с носом их всех».

Я аккуратно надорвала конверт. Обычно в конверте находилось не менее четырех листков, а то и больше – каждая из сестренок непременно хотела написать своё собственное, часто к их запискам присоединялась мама. Отец, разумеется, не писал никогда – а от Седки то одна, то другая передала «привет», причём, думаю, сам он не имел к этим приветам никакого отношения. Я достала письмо – на этот раз оно было только одно, и почерк был незнакомым, угловатым, резким, как будто писавший очень спешил.

Я перечитала его несколько раз – потому что с первого раза мне не удалось уловить смысл.

«Сорта, здравствуй.

Как твоё здоровье?

До сих пор я не писал. Уверен, у тебя всё отлично. От девочек знаю, что ты стала охотницей у того мрачного типа, который читал речь на празднике. Не ястребом, как хотела, когда была мелкой, но всё равно неплохо, а? Надеюсь, ты довольна, как всё для тебя сложилось.

У меня всё хорошо. Отец хочет, чтобы я женился, но мне пока удаётся уворачиваться. Хочу подать прошение в магистрат, чтобы меня переселили из Ильмора – делать здесь, в нашей дыре, нечего, а я, ты знаешь, парень крепкий. Может, возьмут рабочим на завод в Тюр, или даже город побольше. Дравтсбод. Или даже Химмельборг? Как думаешь, сестра, ты не сумела бы повлиять на них как-то? Ты ведь теперь препаратор, а препараторы в большом почёте. Напиши про это, когда сможешь.

Пишу тебе не просто так, а с новостями. Сразу скажу: они плохие, и будь моя воля, я бы тебе об этом не писал, но деваться некуда. Кто-то же должен.

Пару недель назад в Ильмор пришла трясучка. Непонятно, откуда и как – может, с какого поезда занесли, потому что отец говорит, что уже несколько лет, как никто в Ильморе ей не болел.

Сама знаешь, что болезнь это опасная, особенно для тех, которые послабее. Конечно, лекари у нас постарались, но всех спасти не смогли. Двадцать человек мы потеряли. На кладбище земля была твёрдая, как камень, я все ладони сбил, пока копал, но не это важно.

Вот, кручу, кручу… Не хочу переходить к новостям, но ты уж, наверное, и так всё поняла, да? Ты ж у нас умная.

В общем, мама, Вильна, Ласси и Иле заболели. Ада была пару дней у госпожи Торре. Та её учит читать стихи так, чтобы получалось красиво, ну и попросила оставить её у неё подольше, чтоб Ада им заодно корзины плести помогла. Так что Ада не болела. Госпожа Торре как узнала, что у нас в доме трясучка, обратно к нам её не пустила.

Отец сперва не велел звать к ним лекаря. Сказал, это не трясучка, а просто простуда, и само пройдёт, но потом уже и ему стало ясно, что эта самая трясучка и есть. Всех знобило и трясло, и потели они ужасно, и мёрзли, как ни укутывай. Мне отец рассказал. Он сам за ними ходил, а мне не велел заходить в дом. Ему-то трясучка ни по чём. Он болел, ещё когда мальчишкой был. Рассказал, что еле выкарабкался.

Лекаря он потом позвал, но они все тогда уже почти два дня болели.

Первой мама ушла. Потом Иле, а за ней Вильна. Ласси болела дольше всех, почти неделю. Обычно трясучка столько не тянется, но лекарь ей здорово помог. Настоями поил целыми днями, когда отец уже не мог, растирал и так, и эдак… В общем, она выжила, только теперь глухая. Сначала что-то слышала, если говорить громко, но потом совсем перестала.

Лекарь сказал, что могло быть куда хуже, и главное, что она осталась жива. Сейчас она приходит в себя. Трясучка из Ильмора ушла, отец говорит, она всегда так быстро уходит и приходит, поэтому Ада вернулась домой и за ней ухаживает.

Маму мы похоронили рядом с её родителями, а Вильну и Иле вместе на соседнем участке. Таблички подписали, и положили большие белые камни из Ильморки, так что, когда захочешь приехать домой и навестить их, не перепутаешь.

Гарты дали нам денег, и Торре тоже, а ещё все твои ушли на похороны и лечение, так что пришли отцу ещё сразу, как сможешь. Ласси нужны припарки и лекарства. Лекарь говорит, есть надежда, что слух к одному уху вернётся, правда отец считает, что он просто хочет вытянуть из нас побольше денег.

Знаю, ты будешь злиться, что я хочу уехать, но теперь, без мамы, здесь стало совсем тошно, сестрёнка. Уверен, ты бы меня поняла.

Не знаю, что ещё сказать. Госпожа Торре сказала мне мужаться, и, наверное, я могу сказать тебе то же.

Надеюсь, мы с тобой свидимся. Если можешь помочь, чтоб меня в столицу отправили, так, может, даже там.

Твой брат

Седки Хальсон».

Я перечитала письмо трижды, а потом мои руки, сжимавшие его, затряслись так сильно, что читать дальше стало невозможно.

Сад вокруг меня, ещё недавно яркий, солнечный, полный жизни и красок, вдруг выцвел, поблёк, будто кто-то плеснул в него растворителем. Ручейки у моих ног катились теперь бесшумно, и ветви колыхались без единого звука, и даже Кьерки, вышедший из Гнезда и говоривший мне что-то, открывал и закрывал рот молча, как рыба.

«Умерла», «умерли», «похоронили», «глухая». Все эти слова не имели ни малейшего смысла, не складывались в единый ряд. Как будто звякали, тонко звенели льдинки в Стуже – катились, катились, быстрей, неотвратимее…

Краем сознания я успела поймать, уловить, что чем дольше я отказываюсь понимать, принимать случившееся – тем на более долгий срок мне удастся отложить то чудовищное, немыслимое горе, которое свалилось на меня. За эту мысль я и уцепилась – и сидела на злосчастной садовой скамейке, в распахнувшемся халате, дрожа, как от лютого холода, обнимая себя так крепко, что стало больно рукам.

Такой меня и обнаружил Кьерки, по обыкновению вышедший в сад с утренней кружкой кофе. К тому моменту он уже не так опекал меня, как поначалу – и всё-таки он сразу понял: что-то случилось.

Как будто сквозь туман я видела, как он садится рядом со мной, слышала, точно сквозь толщу воды, как пытается завести разговор. Бесполезно – с тем же успехом он мог пытаться разговорить скамейку подо мной, поливальный фонтанчик у ног, небо над головой…

Я судорожно сжала письмо, и бумага прорвалась в паре мест. И, словно это было сигналом, голос Кьерки в первый раз достиг меня сквозь плотный кокон, и я услышала:

– …случилось? Позвать кропаря? Сорта? Ты меня пугаешь.

И тогда я заплакала – сразу, будто повернули кран, или, точнее, два крана. Когда-то мама говорила мне, что от большого горя человек не плачет, а столбенеет, и первое время ему не до слёз… Что ж, теперь я потеряла её, сестёр – и она оказалась и права, и не права одновременно – слёзы текли и текли по щекам, но я ничего не чувствовала, как будто всё это происходило не со мной. Как будто я больше не была собой… И в тот момент мне никогда не хотелось бы становиться собой опять.

– Сорта? Эй… Сорта… У тебя ведь сегодня охота? Кого мне вызывать?

Я только позднее сообразила, что Кьерки не побежал за кропарём сразу потому, что я изо всех сил вцепилась ему в рукав… Наверное, явись из-под земли гигантский вал, высоко выбрасывая фонтан острых льдинок, я бы и тогда не разжала пальцы.

Я представила этого вала во всех подробностях – многолетние наросты льда на бугристой спине, острие плавника, маленькие тёмные глаза. Я видела вала лишь однажды – на групповой охоте, в которой мы со Стромом принимали участие. Тогда мне почти не довелось поучаствовать в добыче – моё копьё с ловушкой-сетью вонзилось в снег слишком далеко от вала, другое оружие с этими снитирами использовать не позволялось – так что после осечки делать мне было уже нечего. Только стоять в стороне – и стараться не попасть под удар чудовищного хвоста.

Сейчас я бы не сумела увернуться.

Я начала смеяться – мелко, не своим смехом – и тогда Кьерки перепугался не на шутку.

– Сорта! – он схватил меня за плечо другой, свободной рукой, и с силой встряхнул. – Приди же в себя! Что случилось?

А потом случилась странная вещь, которую многие из тех, кто прознал о ней после, приводили как доказательство моего хладнокровия, граничившего в тот момент с бессердечием.

Я вдруг выпрямилась, вытерла слёзы и, пристально глядя на Кьерки, сказала:

– Мой друг не может попасть на Летний бал. А мне очень нужно, чтобы он туда попал. Не знаю, что делать.

На лице Кьерки, успевшего, наверно, передумать всё самое страшное, отразилась смесь недоверия и облегчения.

– И всё? Ты из-за этого сидишь тут в таком состоянии?

– Да, – прошептала я, и он укоризненно покачал головой.

– Сорта, можно ли так пугать? И ты опоздала на охоту… Из-за такой… – он взглянул на меня и осёкся, а потом продолжил куда мягче. – Если это для тебя настолько важно, я могу помочь… Тогда ты придёшь в себя? Перестанешь плакать?

Бедняга Кьерки. Он бы, наверно, вышел в Стужу без струда, если бы в Гнезде кому-то стало от этого легче.

– Я вообще думал позвать кое-кого, – пробормотал он, роясь в карманах. – Мне, как коменданту Гнезда, положен гость к приглашению, и я думал… её не приглашали, а она так хотела бы послушать большой оркестр химмельборгского театра драмы… Он, говорят, будет играть там всю ночь… Но ничего, я придумаю что-то другое. Всё равно она наверняка отказалась бы – а без неё идти туда мне не особо интересно… Словом, вот. Возьми.

Ему наконец удалось освободиться от моей мёртвой хватки, и он вложил мне в ладонь твёрдый квадратик картона.

– Вот. Твой друг ведь препаратор, так? Этого и удостоверения будет довольно… Теперь всё в порядке?

– Да. – То, что действительно можно было принять за хладнокровие или бессердечие – ну кто говорит о бале сразу после того, как узнал такую ужасную новость – было, на самом деле, глубоким шоком. До прочтения страшного письма я говорила с Ульмом, была озадачена его просьбой – и именно она первой пришла мне на ум, когда Кьерки спросил, чем может помочь.

Я широко улыбнулась, крепко сжимая квадратик, и Кьерки с облегчением улыбнулся.

– Вот и славно. Все бы проблемы решались так просто… Пожалуйста, не пугай меня больше. Вечно они плачут из-за дураков-мальчишек, – пробормотал он, и снова покачал головой. – Я-то думал, ты вся в службе, а гляди-ка… Ну, вытри слёзы, Сорта, и скорее беги в Гнездо, собирайся и выходи, м? Ты уже опоздала на поезд, но успеешь на дополнительный. Эрик Стром наверняка будет… Недоволен. – Выбирая слово, он явно пощадил мои чувства.

– Да. Верно. Спасибо тебе, Кьерки… За всё. – Я механически поднялась со скамейки и побрела в сторону Гнезда. Теперь в обоих моих кулаках шелестело, похрустывало, и я машинально разжала пальцы, чтобы не превратить приглашение и письмо Седки в труху.

Теперь мне почему-то казалось важным сохранить его, хотя ещё недавно я хотела разорвать его на куски, сжечь, уничтожить… А лучше никогда не распечатывать – или вовсе не получать.

Вовсе не получать – если бы я не получила письмо, может быть, ничего бы и не случилось? Может, если бы я не распечатала конверт, все они были бы живы, и мама… Мама!

Мысли путались, и мне пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.

Я старалась, старалась из-за всех сил ради того, чтобы у сестёр была лучшая жизнь, а теперь Иле и Вильна похоронены вместе – из письма Седки не понять, на одном участке или в одной могиле – но, наверное, лучше бы в одной могиле, потому что обе они, когда были совсем крохи, боялись темноты, не привыкли спать в одиночестве, а теперь они будут вдвоём – всегда вдвоём…

Я сама не поняла, как добралась до своей комнаты, села на край кровати, выложила на стол – рядом – письмо и квадрат пригласительного билета.

Вот теперь Унельм будет доволен – он попадёт на свой Летний бал, и Стром будет доволен – никто не расскажет про его тайные дела, если и вправду были они, тайные дела. Смутно я понимала, что мне необходимо подумать об этом, что это, наверное, важно…

И сразу вслед за тем: случилось ещё кое-что важное. Это связано с мамой, Вильной и Иле.

И Ласси.

Она всегда была самой бодрой и бойкой из всех. Самой смелой, самой сердитой. Как и я в детстве, она любила бегать к Ильморке даже самой холодной зимой, играть в лесу, дразнить псов, драться с мальчишками.

Как она будет играть теперь, лишившись слуха? Что с ней сейчас? Кто о ней позаботится?

Проклятый Седки.

Я всхлипнула, и слёзы потекли опять – на этот раз настоящие, горячие; горлу стало больно.

Проклятый Седки уедет, бросит Ласси, бросит Аду – я уезжала, зная, что мама продолжит нести их всех на своих плечах, сколько потребуется, но теперь мамы не стало, а отец…

Отец. Отец не пускал к ним лекаря – так написал Седки. Не пускал.

Я представила себе комнату, в которой прошло моё детство – тёмный потолок, мерное кудахтанье кур за стеной, и этот запах, тяжёлый запах птичьего помета, трав, залежалого тряпья…

Я обвела взглядом свою теперешнюю – хрустящее белое полотенце, гладкая поверхность стола, блестящие доски пола – я надраивала их каждое воскресенье, несмотря на усталость – ваза с поздними яблоками… Вырастить такие в Ильморе считалось за удачу, а здесь, под Химмельборгом, вскоре после того, как убрали урожай, деревья зазеленеют ярче прежнего, а после зацветут опять…

Сухоцвет, вложенный Иле в один из конвертов, в синей кружке. Кружка – подарок Миссе.

«Чтобы ты могла написать на ней своё имя, как Кьерки сказал».

– Дьяволы! – я метнула кружку в стену, и брызги синих осколков осыпали плечи Строма, открывшего дверь. Он был одет, как обычно перед охотой, – в простое, чёрное – и очень зол.

Только теперь я поняла, что не просто впервые опоздала – что сижу в этой комнате уже давным-давно, и теперь мы оба, должно быть, понижены в рейтинге, а Стром напрасно ждал меня, как обычно, в общем вагоне.

Одного взгляда на меня ему оказалось достаточно, чтобы я почувствовала, как он вторгается, вламывается ко мне в голову, минуя расспросы. Он не смел, не имел права делать это без моего разрешения, но я была слишком слаба, чтобы удержать связь, и в одно мгновенье он узнал, увидел всё – я знала, что его умений на это хватит, но больше не противилась, потому что силы покинули меня окончательно.

Даже он не мог узнать подробностей – во всяком случае, я надеялась на это – но вот почувствовать то же, что я, ощутить мою боль, как собственную, – мог.

Стром отшатнулся, как будто его ударили, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга, пока кто-то за дверью с грохотом пробегал по коридору, опаздывая на последний поезд в центр.

– Собирайся, – наконец сказал Стром. – Что тебе понадобится на три дня? Щётка, полотенце… А, ладно. Разберёмся по ходу дела.

Взяв меня за локоть – крепко, но бережно – он поднял меня с кровати и повел за собой.

Письмо и приглашение на бал остались лежать на столе.

Мы прошли коридор, спустились на первый этаж и вышли в сад. Попавший нам по пути Кьерки взглянул на меня сочувственно.

У чёрного хода стояла автомеханика Строма, и почти сразу мрак бархата тёплой обивки поглотил меня. Я ни о чём не спрашивала, и мне плевать было, куда и зачем мы едем.

Все силы уходили на то, чтобы сосредоточиться на мерном ритме движения – не думать, не плакать, не кричать.

Связь со Стромом была теперь разорвана – он увидел, что хотел, или не желал больше иметь дела с моей болью… Мне было всё равно. Несмотря на замкнутость автомеханики, меня вдруг начало жутко знобить – зуб на зуб не попадал, слёзы снова покатились по щекам и казались теперь ледяными.

Я всё время чувствовала на себе его взгляд, но, когда подняла глаза, увидела, что Стром смотрит в окно, и лицо его непроницаемо. Я мельком подумала о том, что он, быть может, везёт меня в центр, чтобы передать другому ястребу – кто знает, какая кара считается у него достаточной для опоздания – но и это не вызвало во мне ни тревоги, ни страха.

Я отстранённо думала, что после такой боли больше никогда, должно быть, не сумею по-настоящему ни грустить, ни бояться.

Автомеханика мягко остановилась, и Стром помог мне вылезти.

Мы подъехали к его дому – увидев это, я не нашла в себе сил удивиться.

– Идём.

На этот раз Стром повёл меня прямиком на второй этаж – я успела увидеть, что на первом, как и в прошлый раз, не убрано, в камине полным-полно золы, в на столе – грязных чашек, огрызков и немытых тарелок.

На втором – где я прежде не бывала ни разу – оказалось немногим лучше, и всё же здесь было по-своему уютно. Через круглое окошко в комнату лился свет, делавшийся разноцветным от сине-жёлтых стёклышек, и постельное белье на кровати без покрывала казалось свежим.

– Как раз перестелил, – сказал Стром, поймав мой взгляд. – Ванна – вот там. Под раковиной есть пара полотенец. Чистые. Если что понадобится, скажи, я принесу. И не стесняйся – здесь можно кричать, плакать… Никто не услышит. Оставайся, сколько потребуется. Я посплю внизу – а сейчас поеду в центр. – Он помедлил, словно раздумывая, сказать ли мне ещё что-то или промолчать. – Никому не открывай, – наконец добавил он, а потом неловко коснулся моего плеча – только кончиками пальцев в неизменных чёрных перчатках – и тут же отдёрнул руку.

* * *

Несколько дней я не выходила из дома Строма. Не помню, что именно делала там, на втором этаже, под жёлто-синим круглым окном – как будто память милосердно вытеснила то, о чём не стоило помнить. Сохранились только отдельные воспоминания о тех днях.

Помню, как Стром приносил мне еду, которую я не могла есть, и свежие полотенца, – под душем я сидела подолгу, часами – и что как-то раз, обнаружив меня рыдающей на полу, силой влил в меня несколько рюмок снисса. После них я уснула почти сразу же – до этого, кажется, я очень долго не спала – но сон был тяжёлым, и я плавала между тёмными кошмарами и явью, плача или вскрикивая.

Через несколько дней после этого я впервые спустилась на первый этаж – ноги казались стеклянными, а лестница – высокой и крутой, как горный склон. Стром встретил моё появление без удивления – только поставил на огонь чайник и выложил на стол хлеб, сыр, ломти окорока.

Мы молча ели, и Стром подливал мне чай каждый раз, когда пустела чашка. Только потом он наконец спросил меня, что именно случилось – и я рассказала. Мне удалось сделать это без слёз, спокойно – я просто перечислила факты, говоря о себе и свой семье, будто о посторонних.

– Мне жаль, – сказал Стром тихо, когда я закончила. – Но слова сейчас бессмысленны, так ведь? Я знаю. У тебя есть ещё неделя отпуска – это всё, что мне удалось сделать. До тех пор я буду охотиться один. Но до конца отпуска… Постарайся справиться с тем, с чем справиться невозможно. Никто не сделает этого за тебя. – Он горько усмехнулся. – Здесь, в столице, в Гнезде, все очень милы с тобой, пока это ничего им не стоит. Но не рассчитывай на большее просто так… Большее тебе придётся вырывать у них самой.

– У меня нет сил ничего вырывать.

– Тогда ты ничего не получишь. – Он поморщился, словно ему было больно слышать собственные слова. – Впрочем, у тебя есть я. Думаю, что смогу выбить для тебя хорошую компенсацию от Десяти… Мне они не откажут. Этим ничего не исправить, но зато будет, что отправить домой.

Я не ответила. В ту ночь мне было особенно плохо: слова Строма о доме, деньгах, отпуске вернулись меня в реальность, от которой до этого я успешно спасалась в плену своей боли… Реальность оказалась даже хуже воображения.

Видимо, я плакала так горько и отчаянно, что Стром услышал.

Я не заметила его шагов, хотя обычно лестница жутко скрипела. Только почувствовала, как он гладит мои волосы – на этот раз без перчаток – а потом ложится рядом поверх одеяла, обнимает и прижимает к себе. Так, на груди своего ястреба, я выревела всю боль, скорбь, и, обессиленная, уснула. На утро его рядом не было – а я спустилась вниз, обнаружила на столе завтрак и впервые осознала, что придётся жить дальше.

Я потеряла мать, Иле, Вильну… Но у меня ещё оставались две сестры, и они нуждались во мне.

Машинально поглощая завтрак, не чувствуя вкуса, я прокручивала в голове всё новые и новые способы помочь им.

Один из них обязан был оказаться верным.

Эрик Стром. Соседи

Шестой месяц 724 г. от начала Стужи

Иде Хальсон до сих пор не вернулась в Гнездо. Конечно, давно следовало завести с ней разговор об этом – он ведь планировал забрать её только на несколько дней, чтобы дать время прийти в себя.

Стром знал, каково это – горевать в постоянном мелькании чужих людей, с необходимостью вечно держать лицо, как бы трудно ни было.

Но прошла неделя, потом две, а потом ещё одна, а охотница продолжала жить у него.

В конце данного ей отпуска она отдраила полы на обоих этажах, вычистила камин от золы, должно быть, впервые с тех пор, как Стром снял это жилище, перемыла всю посуду и вытерла пыль, вымыла окна – сквозь прозрачное стекло в его мрачную обитель хлынул свет.

После охоты она вечно куда-то исчезала, но ближе к ночи была тут как тут – молча ждала его у двери, неподвижная, как изваяние. Он не давал ей ключей, не говорил, когда вернётся – но её это, видимо, не смущало.

Когда он предлагал ей оставаться, сколько потребуется, он вовсе не это имел в виду – но, справедливости ради, теперь ему спалось спокойнее.

С того самого дня, как он предложил Хальсон стать его охотницей, он не мог справиться с затаённой тревогой. Как бы он ни уверял себя, что готов пожертвовать кем угодно ради дела – и новой охотницей тоже – в глубине души он бы многое отдал за то, чтобы этого избежать. Каждый раз, когда к нему являлся посыльный или письмо шелестело в почтовых трубах, Стром мельком думал о том, что кто-то мог подобраться к нему через девушку. Он не давал повода заподозрить себя в излишней лояльности к ней, но это и не требовалось – нож, брошенный в охотника, всегда попадает в ястреба.

Конечно, в Гнезде она была в безопасности, но ведь существовало столько мест, помимо Гнезда – кабаки, тёмные переулки, квартиры случайных знакомых… Хальсон производила впечатление разумной девушки, но кто не делал глупостей в семнадцать лет? Конечно, он мог бы следить за ней хоть каждый день, но рано или поздно она бы это обнаружила – почувствовала бы, как его взгляд вторгается в её разум или ускользает – а он вовсе не желал, чтобы ей стали известны пределы его способностей.

Даже Рагна не знала, насколько детально и глубоко он мог бы – если бы захотел – войти в её мысли. Он позволил себе такое лишь однажды – и она почувствовала лишь малую толику того, что он узнал, и не говорила с ним несколько дней, чтобы потом тихо, но серьёзно предупредить: «Условие про разрешение существует не просто так, Стром. Теперь я знаю, что тебе оно не нужно… Я подозревала и раньше. Но если ещё хоть раз…». Она не договорила, но это было и не нужно. Он извинился, повел её в кабак – и больше они не вспоминали об этом.

Хальсон умна. Она не может не подозревать, что его необыкновенное усвоение может отражаться и на иных свойствах ястреба. Не стоило давать ей лишний повод для подозрений.

Так что до поры до времени всё вышло к лучшему. По вечерам она не шлялась невесть где, а сидела у него дома – читала что-то у камина или убирала, готовила ужин для них обоих – или спала наверху. Она умела быть незаметной, почти невидимой – но Стром всегда помнил о её присутствии, потому что давно уже – а может, и никогда – этот дом не казался таким уютным и обжитым. Было что-то в том, чтобы знать: есть кому приготовить горячей еды, есть с кем поиграть в тавлы или поговорить, если будет настроение…

В первые же несколько дней он позаботился, чтобы всё, на что она могла бы ненароком наткнуться, было надёжно спрятано – впрочем, Хальсон никогда, даже во время своих уборок, не лезла в его шкафы или столы.

Давно следовало сказать ей уйти – в конце концов, не он ли решил не сближаться с новой охотницей – но Стром всеё тянул, ждал чего-то, и неделя сменяла неделю. Это была ловушка. Он чувствовал себя безопаснее, держа Хальсон при себе – но именно это сближение и могло поставить её под удар.

Как-то она попросила разрешения вернуться на диванчик на первом этаже, но он покачал головой. Спать здесь он тоже привык – в большой постели на втором этаже хозяйничал призрак Рагны, но Хальсон об этом не знала.

* * *

С того единственного раза они не говорили о трагедии, которая её постигла. Охотница не заводила об этом разговора – только однажды обмолвилась – и Стром был этому только рад. По его опыту, разговоры умели растравлять раны – но не исцелять их.

Но он был рядом, потому что никого другого рядом с ней не было, она была юна, а он был её ястребом. Он выполнял свой долг, разыгрывая с ней долгие молчаливые партии в тавлы, поглощая приготовленные ею ужины и возвращаясь домой пораньше – потому что и без открытия связи чувствовал: она стоит и дожидается его у крыльца.

– Да-да, долг, – сказал Барт, уже прознавший, что новая охотница поселилась у него. – В том, что касается женщин, жизнь ничему тебя не учит, Эрик.

– Она не женщина, а охотница. И ей семнадцать лет – думаешь, я окончательно выжил из ума? Она лишилась матери, сестёр… Всё это свалилось на неё разом. У неё в Химмельборге никого нет, друзей в Гнезде она не завела. Она как мы, Барт, хотя только начала – у неё на уме только служба. Я помогаю ей – и однажды она поможет мне… Всем нам, если понадобится. Раньше она мной восхищалась, и только. Теперь станет по-настоящему преданной.

На Барта его пламенная речь явно не произвела большого впечатления, но он промолчал – только хмыкнул, прихлёбывая снисс.

В тот вечер Эрик вернулся домой позже обычного и обнаружил Хальсон сидящей на ступеньках крыльца. Она дремала, привалившись спиной к двери. Тёмные волосы – кажется, она давно их не мыла – упали на лицо, под глазами залегли глубокие тени. И раньше худощавая, она осунулась ещё больше. Её отпуск давно подошёл к концу, но Стром продолжал брать им работу попроще. Опаснее неумелого охотника только витающий в своих мыслях – и можно ли ожидать точности от того, кто недавно лишился семьи?

Но их рейтинг падал, и продолжать в таком духе было нельзя. На одних хаарах и элемерах далеко не уедешь. Как бы сам Эрик ни был занят мыслями о другом – любой план включал в себя высокий рейтинг, положение среди препараторов, поддержание репутации. Начав работать с Хальсон, он поверил, что наткнулся на самородок…

Но даже самых сильных ломает горе – а его новая охотница была, в конце концов, только девочкой. Он позволил себе забыть об этом ненадолго – но Хальсон было ещё расти и расти до Рагны, которая оставляла за пределами Стужи всё. О том, что умер её отец, Стром узнал от неё как-то за вечерним сниссом уже после охоты – на слое Мира в тот день Рагна была так же точна и хладнокровна, как обычно.

Как бы то ни было, времени больше не было. С определённого момента жалость к себе начинает разрушать – и важно нащупать, поймать этот момент, чтобы вовремя свернуть в сторону. Это Эрик тоже знал наверняка. Им нужно было возвращаться к прежним показателям – и как можно быстрее.

Стром собирался сказать ей об этом нынче вечером, но при виде скорчившейся на лестнице фигурки ощутил укол жалости – и разозлился сам на себя.

– Необязательно было ждать меня, – сказал он, отпирая дверь и не глядя на охотницу. – Я ведь мог засидеться или даже не прийти вовсе. Ты бы что, так тут и сидела?

Она равнодушно пожала плечами:

– Не знаю. Наверно, нет.

– Завязывай с этим, слышишь? – Он пропустил её вперёд, чтобы не смотреть ей в лицо.

– Хотите, чтобы я вернулась в Гнездо?

– Нет, – сказал он, и где-то на другом конце города, должно быть, громко хмыкнул Барт. – Если тебе всё ещё нужно быть здесь, я не против. Но тебе пора приходить в себя. Иначе у нас будут проблемы. Так что соберись, Хальсон. Если ты не забыла, я всё ещё твой ястреб. Так что восприми это, пожалуйста, серьёзно. Я не прошу – и не повторяю дважды.

– Ясно, – отозвалась она. – Я поняла. Я соберусь.

– Вот и отлично. Давай-ка я поставлю чайник. – Глупо, но ему захотелось чем-то загладить резкость, хотя он всё сделал правильно.

После они долго сидели у камина, грея ладони о чашки. Хальсон пила чай чуть тёплым – дожидалась, пока он почти совсем остынет, и только тогда делала первый глоток. Странная привычка для жительницы Ильмора – возможно, новоприобретённая.

Стром уже собирался стелить себе на диване, когда Иде Хальсон вдруг спросила:

– Мне вообще когда-нибудь станет легче? И когда-нибудь я смогу радоваться хоть чему-то, как раньше? – помедлив, она добавила: – Я вижу… Вы знаете.

– Да, знаю. – Он подбросил дров в камин, и в трубе уютно загудело. – Я бы сказал… Нет, не станет. И да, сможешь.

Она кивнула, как будто он разрешил очередной особенно сложный вопрос об анатомии снитиров или стратегиях готовившейся охоты.

– Я так и думала. Спасибо.

– Нужно спать. Завтра нам обоим рано вставать.

– Я бы посидела здесь ещё несколько минут. Можно?

– Несколько минут.

Но они сидели у камина, пока положенное им бревно не прогорело до углей.

На следующее утро Иде Хальсон спустилась в гостиную с вымытыми волосами, уложенными волосок к волоску, туго заплетёнными в косы, и выглядела так, словно крепко поспала впервые за очень долгое время.

В тот день в Стуже Стром чувствовал, что она совершенно спокойна, сосредоточена – преемница Рагны – и понял, что кризис миновал.

Эрик Стром. Перед балом

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Он заблаговременно отдал парадный костюм в чистку и зашёл постричься и побриться. Досадуя на себя самого, он думал об Омилии – не зашёл ли он слишком далеко, тогда отказав ей? Предполагалось, что это должно было возбудить в ней ещё больший интерес, но Химмельн оказалась крепким орешком. С той встречи в дворцовом парке – ни письма, ни весточки. Зато её служанка, Ведела, наводила о нём справки – и вряд ли по собственной инициативе. Ловкая девица – но не настолько, чтобы расспрашивать препараторов об Эрике Строме так, чтобы он ничего не узнал.

Препараторы могут недолюбливать друг друга, враждовать или соперничать, но всё же один препаратор для другого всегда будет ближе, чем кто-то чужой – и никакие деньги или лесть этого не изменят.

Он всё ещё думал об этом, заходя домой, а потом поймал на себе взгляд Хальсон, сидевшей у камина с тетрадкой, изрисованной непонятными каракулями – он замечал её не в первый раз.

– Что, хорош? – Он хотел пошутить, потому что его почему-то смутил этот пристальный взгляд, но она ответила неожиданно серьёзно:

– Очень. Но я бы не стала надевать этот красный платок. Красный вам не идёт… Извините. Не знаю, что на меня нашло. – Теперь смутилась уже она сама, и он усмехнулся, чтобы избавить её от неловкости.

– Ко двору – и вообще по особым случаям – охотники и ястребы обязаны надевать что-то красное. Так что ничего не поделаешь, надо нам обоим потерпеть.

– Обоим?

– Ну да. Тебе ведь придётся быть рядом со мной – во всяком случае, в первые пару часов, Хальсон. Представимся, помелькаем – а потом сможешь идти на все четыре стороны. Я бы на твоём месте времени даром не терял – но будь осторожна и не пей слишком много. – Он осёкся, поймав себя на том, что наставляет её, как строгий отец – дочурку. Возможно, Рагна была права – а он и вправду стареет.

– Не буду, – очень серьёзно пообещала она.

– А твой наряд уже готов?

– Да. Мне помогли в Гнезде.

– Кто-то из старших девушек?

– Кьерки.

– Мир и Душа. Ладно, Хальсон. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Я вас не посрамлю, – заверила она.

Они говорили как ни в чём не бывало, почти легко, но он не был бы ястребом, если бы не чувствовал: что-то не так. Что-то её тяготит – и не та недавняя боль, становящаяся постепенно привычной, а иное, что она хочет – но не решается – выложить.

– Мне нужно с вами поговорить. – По крайней мере, она быстро решилась, и он кивнул.

– Я тебя слушаю. – И уселся рядом с ней на диване – осторожно, чтобы не измять костюм. Следовало бы переодеться сразу, а костюм со всеми предосторожностями разместить в шкафу, но присутствие юной девушки в доме накладывало свои ограничения.

– Мне от вас кое-что нужно.

– Радует, что ты говоришь без обиняков, – заметил он, почувствовав тайное облегчение. По крайней мере, она не наткнулась на что-то неположенное, несмотря на все его предосторожности.

– Да, – ответила Хальсон невпопад, и Эрик Стром понял: она только притворяется спокойной, а на деле очень взволнована. – В общем… Это касается моей семьи.

– Я тебя слушаю, – повторил он, хотя знал, о чём именно она собирается просить.

– У меня осталось ещё две сёстры. Их зовут Ласси и Ада.

– Я помню. Конечно.

– После трясучки Ласси оглохла, – она заговорила быстрее – видимо, его реплика ободрила. – И они обе совсем малышки. Одной десять, другой семь. О них некому позаботится…

– В Ильморе у тебя отец и старший брат. Разве нет? Кажется, Седки даже старше, чем ты. На год.

– Вы всё помните верно, – она кивнула. – Но Седки хочет уехать из Ильмора. Он даже сказал об этом в письме – ну, в том письме… Спрашивал, не могу ли я помочь ему перебраться в Химмельборг… Работать на заводе. Сказал, «в Ильморе нечего ловить» и «теперь совсем невыносимо».

Стром промолчал, но, видимо, выражение его лица было красноречиво, потому что она взглянула в ответ с благодарностью.

– В общем… Остаётся отец, но он пьёт… То есть, он пил и раньше, а что с ним будет теперь, после смерти матери? Пока я жила с ними, он меньше… – Она осеклась, но Стром понял и так. Похоже на неё – потому что он успел неплохо узнать свою охотницу – взять на себя роль громоотвода, чтобы защитить сестёр. Она едва ли ощущала это как жертву и не хотела его жалости или одобрения, поэтому вернулась к тому, что её заботило. – Отец и Седки о них не позаботятся. Никто не позаботится, кроме меня.

– Ты ведь получила деньги, не так ли? – сказал Эрик, и тут же возненавидел себя за эти слова.

«Солидная компенсация».

«О нём позаботились».

«Ты должен быть по гроб благодарен Кьертании, парень».

– Получила. Но девочки слишком маленькие, чтобы распорядиться ими самостоятельно. У нас есть… Друг семьи, госпожа Торре. Но её дочь – душевнобольная, а сама она – слепа… Не думаю, что я могу просить её взять на себя такую ношу. Есть только один выход, – теперь она говорила так быстро, что он едва разобрал следующие слова, – я должна перевести их сюда. В столицу. В Химмельборг.

Он заговорил было, но она продолжила со страстью, которой он прежде никогда в ней не замечал.

– Я уже всё рассчитала. Деньги? У меня их куча. Я больше не буду посылать домой. Я узнавала… Есть пансион для девочек. Я смогу его оплатить. О них позаботятся… Я смогу их навещать. Водить в театр. И если… Если со мной что-то случится, пенсии хватит. Ведь можно написать какое-то условие, завещание или что-то вроде того? Наверняка можно. Главное, хватит! Когда я отслужу семь лет, Ада будет уже совсем взрослой. Она сможет найти работу, или выйти замуж, что угодно… И о Ласси сможет позаботиться, если что. Да и Ласси… Я слышала, глухие могут очень хорошо читать по губам. Разве она не сможет найти работу в таком городе? Что-то наверняка можно придумать… Что-то…

Иде Хальсон совершенно преобразилась. Он привык видеть её замкнутой и собранной, сосредоточенной или несчастной, задумчивой или уставшей – но, кажется, сейчас он впервые видел её настолько воодушевлённой, почти счастливой. И тем отвратительнее было то, что он не хотел, но обязан был ей сказать.

– Всё это было бы действительно хорошо, и я понимаю твои чувства… – На самом деле, нет. Одним из немногочисленных преимуществ его сиротства было то, что ему не о ком было заботиться – Барт и Рагна, способные отвечать сами за себя, не в счёт. – Но ты знаешь правила, Хальсон. Ты можешь оформить заявку и пригласить их погостить, но нужен ещё по меньшей мере год, чтобы тебе разрешили перевезти членов семьи. Для этого нужен высокий рейтинг, но я уверен, что…

– Нет, это слишком долго. – Впервые за время их знакомства она его перебила. – Вы не понимаете… За год что угодно может случиться. Мой отец… Если бы вы его знали, вы бы поняли. Мне нужно забрать их сейчас.

– И об этом ты хочешь попросить меня.

Она осеклась на мгновение, но тут же продолжила с новым пылом:

– Да, хочу. Я знаю… Что ещё недостаточно… Хорошо проявила себя, чтобы просить об услуге. Но я буду стараться, буду стараться лучше, изо всех сил. Сделаю, что угодно, если…

– Подожди, – он постарался говорить как можно мягче – и избегал смотреть ей в глаза. – Не стоит говорить то, о чём будешь потом жалеть.

– Я не буду жалеть. Если нужно будет сделать что-то – не только на охоте, вообще, я…

– Дело не в этом. Хальсон… Иде. – Она вздрогнула, но продолжила смотреть на него, натянутая, прямая, как струна. – Я не могу тебе помочь. Ты это знаешь. Есть правила, и их не нарушают. Они едины для всех.

– Но вы же один из Десяти. – Она успела поверить в успех своей затеи, и пока не готова была расстаться с этой верой. Он мог её понять. – Для вас ведь делали… Исключения. И, может быть…

– Эти, как ты говоришь, «исключения»… Поверь, для себя ты бы их не желала. Давай больше не будем об этом говорить. Если бы я мог помочь, я бы помог.

Он мог бы. Помочь ей – и поставить себя под удар, потому что каждое такое исключение, сделанное для себя или другого, ставило любого из Десяти в уязвимое положение. Порою – часто – грешки прощались… Но под него копали, кто-то догадывался – или знал наверняка – о его планах или связях – а значит, сейчас он не мог позволить себе дополнительный риск.

Она умела принимать поражения – плечи не согнулись, и на глазах не было слёз. Коротко кивнула и снова уткнулась в свою тетрадку – вот только вряд ли много в ней сейчас разглядела.

Глядя на неё, Стром думал: отказал бы он в просьбе Рагне, сиди сейчас она рядом с ним?

– Давай ложиться спать, – сказал он, хотя никакой сонливости не чувствовал. – Завтра будет тяжёлый день, нужно выспаться.

– Хорошо.

– Это не приказ, если что. Просто совет.

– Спасибо.

Неудивительно, что она так хорошо справляется в Стуже – плоть от её ледяной плоти.

Когда за ней хлопнула дверь на втором этаже, Эрик Стром с трудом поборол в себе желание разомкнуть связь, чтобы узнать, о чём она думает на самом деле, что чувствует. Может быть, ненавидит его?

Стоило подумать о том, как помочь её семье, не нарушая правил. Может быть, дополнительные дотации… Он устало откинулся на диван, потёр виски. Слишком о многом сразу приходилось думать – а он так и не произнёс своего «И кстати, когда ты собираешься вернуться в Гнездо?», хотя следовало.

* * *

На следующее утро он проснулся от негромкого шелеста и звона – его охотница, уже одетая к балу, варила кофе. Он наблюдал за ней из-за полусомкнутых век – по утрам человек особенно беззащитен.

Платье, которое помог подобрать Кьерки, оказалось совсем не ужасным, как он опасался, и всё же в следующий раз стоит помочь ей с выбором. Широкая белая юбка с чёрным узором по подолу, узкий лиф со шнуровкой на спине – платье спереди ему не было видно – рукава длинноваты, до самых кончиков пальцев, такие вышли из моды ещё в прошлом сезоне. Зато прозрачный тонкий чехол с длинным капюшоном, лежавшим на спине, был хорош – такой бы, наверное, и Омилия не погнушалась надеть.

– Я знаю, что вы проснулись.

По крайней мере, она не обижалась на него из-за вчерашнего – или приняла мудрое решение не показывать, что обижена.

– Вот как?

– Да. Вы так и проспали всю ночь в одежде?

– Дьяволы! – Его парадный костюм был теперь измят, а уже через несколько часов им предстояло выдвигаться в сторону дворцового парка. А ведь он рассчитывал успеть поработать до того – Барт передал ему десяток отчётов для магистрата.

– Если вы мне его отдадите, я могу отнести в чистку. Мне всё равно нужно пойти в город, чтобы сделать причёску. Когда доделают, я его заберу… И принесу сюда. Хотите?

– Был бы тебе очень признателен.

– И я хотела бы извиниться за вчерашнее. – Она говорила так же ровно, всё ещё стоя к нему спиной, словно продолжая обсуждать бытовые дела. – Мне не стоило ставить вас в неловкое положение… Но…

– Для тебя это важно, – быстро отозвался он. – Я понимаю.

Она повернулась к нему – глаза сухие, кофейник в руках не дрожит – и он видел, что воротник у платья, широкий, с острыми углами, тоже старомоден, впрочем, такие нравились ему до сих пор. Спереди платье тоже оказалось белым – чёрный узор из снежинок и изморози на воротнике повторял тот, что на подоле.

– Хорошее платье.

– Я передам Кьерки.

Кажется, мир между ними был восстановлен – и всё равно Стром почувствовал себя паршиво.

Омилия. Незнакомец

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Эрик до сих пор не появился, и Омилия чувствовала себя на грани помешательства. Конечно, не от отсутствия Строма, нет. Дело было вовсе не в том, что она не видела его слишком долго – так долго, что прежняя решимость начала слабеть.

Это Дерек, надёжно приклеившийся к её локтю, лишал её рассудка.

– Как красиво украшен зал, моя пресветлая госпожа! – говорил он, приветственно кивая кому-то за её плечом и подхватывая пирожок с подноса одновременно. – Эти свечи – какая прелесть! А гирлянды! Вы с вашей владетельной матушкой участвовали в выборе оформления зала?

– Лично вырезали каждую снежинку, – пробурчала Омилия, становясь на цыпочки, чтобы лучше видеть толпу приглашённых, текущую в приёмную.

Справедливости ради, Дерек вряд ли преувеличивал свой восторг. Зал действительно был великолепен – зима посреди лета. Искусственные сосульки свисали гроздьями с потолка и арок, испуская неяркое голубое сияние. Длинные столы с закусками и стройными рядами бутылок были усыпаны серебристым снегом, розами, остроцветом. Статуи Горре приветствовали гостей – три лёгких элемера с ветвистыми рогами, окованными в серебро, горящими глазами и цветочными гирляндами на шеях. С учётом пожеланий владетельницы Горре в кои-то веки пошёл на попятный и не стал делать своих обычных химер. Эти статуи были собраны из множества частей разных элемеров – должно быть, на то, чтобы создать этих трёх, ушло целое стадо пойманных. Изящное решение – ведь ненейтрализованного элемера никак не покажешь гостям. «Судороги и жалобные стоны – это так не празднично», – сказала бы Корадела. Ну, или что-то вроде того, наверняка.

– Как вкусно! Это что же, креветки? Мои родители тоже их обожают. На матушкин день рождения их обязательно подают с пряными травами и чесноком. Омилия, взять вам несколько?

«Омилия».

Интересно, эта фривольность объясняется тем, что Дерек достаточно глуп, чтобы принимать её отстраненность за благосклонность, или тем, что мать успела наговорить ему чего-то? Следовало бы хорошенько влепить ему, сказать что-то такое, после чего самодовольная улыбка мигом сбежала бы с его губ, а пальцы перестали бы придерживать её локоть так, словно его отец уже оплатил её и получил от Кораделы чек.

Но почему-то сегодня она чувствовала себя особенно грустно и одиноко – может, потому, что она слишком давно не говорила ни со Стромом, ни с Биркером.

Может, потому, что именно сегодня она как-то особенно остро ощущала: ловушка захлопывается, и она не знает, как этого избежать.

– Мне дурно. Я пойду на веранду, подышать.

– Вы позволите…

– Нет, не позволю, – отрезала она и добавила чуть мягче. – Мне нужна помощь служанки. Вон она, у колонны. Я скоро вернусь к вам. Полакомьтесь пока – здесь ещё десятки блюд, которые вы умудрились до сих пор не почтить своим вниманием.

Она ушла слишком быстро, чтобы расслышать, что именно он промямлил в ответ. У колонны и вправду стояла Ведела, уже приседающая в неглубоком поклоне.

– Госпожа…

– Проводи меня на веранду. А потом возвращайся в синий зал, только так, чтобы Раллеми тебя не заметил. Я хочу побыть одна.

Ведела кивнула. Они уже не раз проворачивали этот трюк. Пресветлой кьертанской наследнице не полагалось ходить без сопровождения, но имелись способы обойти запрет – если действовать осторожно и не привлекать внимания.

Многое можно делать не по правилам, если не привлекать внимания.

Идя за Веделой по коридору между людьми, приседавшими и умолкавшими при взгляде на неё, Омилия думала, что очень скоро её жизнь станет такой окончательно. Застынет, как бедолага во льдах Стужи. Она станет повторением матери – умной женой, умеющей всё делать по-своему, при дурне муже, который вечно будет пытаться показать ей её место.

Должно быть, Корадела хочет для неё именно этого. Но если у матери всё получится, в конце именно она, а не муж, сядет на верхний трон и будет принимать главные решения.

Одного мать не понимала: неважно, на каком троне сидишь – несвободна ты одинаково.

Веранду тоже украсили для бала. Остролист, душно и пряно пахнущий, с синими твердыми лепестками в окружении хвои, повсюду. Огоньки валовых фонариков. По углам – фонтаны с огненным пуншем и чаши с водой, на которой пляшут красные яблоки и лодочки с конфетами.

Ближе к ночи гости стекутся сюда любоваться на огненные цветы салюта. Здесь же будут танцевать ночной танец – самый интимный момент Летнего бала. Приглашение на танец – почти что признание в любви.

Но пока – здесь тихо. И хорошо видно сверху гостей, идущих по главной аллее парка ко входу во дворец.

– Оставь меня. Встретимся у большой ниши в синем зале.

Ведела кивнула:

– Да, пресветлая.

Омилия подошла к одному из фонтанов с пуншем, наполнила бокал. Что бы ни говорил на эту тему этикет, на трезвую голову ей всего этого не вынести.

Она выпила всё до дна маленькими глотками и наполнила бокал снова. Пусть мать с ума сходит от злости.

Прихватив пару конфет из лодочки, Омилия устроилась на скамейке у самого края веранды так, чтобы не пропустить ни одной пары из приезжающих.

Вот и Стром – конечно, появился именно тогда, когда она уже сбежала. Сердце ёкнуло – не так сильно, как ей хотелось бы, и всё-таки ощутимо. Будь она героиней романа, Стром бы забрел сюда, на её веранду, и вытащил бокал из её мигом ослабевших от волнения пальцев. А потом…

Омилия с силой втянула в себя воздух, стараясь прогнать мысли – запретные. Она решила забыть о Строме – вовсе не из-за угроз матери – и хотела быть твёрдой в этом решении.

Рядом со Стромом шла девушка – конечно, новая охотница. Сверху было ничего не разглядеть, кроме того, что волосы у неё необычайно тёмные для кьертанки, и над прической она потрудилась на славу, хотя эта сложная конструкция, перевитая алыми лентами, вышла из моды много сезонов назад. Белое платье с чёрным узором по подолу – цвета препараторов. Двигалась она без особой грации – судя по всему, в платье ей было неловко.

Стром, как обычно в последнее время, в чёрном – только алый шейный платок, как огонёк, как сигнал. Волосы уложены, убраны назад и скрывают изуродованное ухо – она точно высмотрела и тут же разозлилась на себя за то, что высматривала.

Он и девушка не смотрели друг на друга и шли под руку, как требовал этикет, а не держась за руки, как возлюбленные. Но почему-то – даже отсюда, с высоты веранды – между ними как будто звенела невидимая туго натянутая нить. Связь охотницы и ястреба – прочная и нерасторжимая.

Миг – и они пропали, зашли под арку, увитую остроцветом и розами.

Омилия поборола желание немедленно вернуться в зал. Пусть он не увидит её там сразу – так даже лучше.

Она пила пунш, заедая конфетами с ореховой обсыпкой, и разглядывала лысины и высокие прически, парики и сложные конструкции из кос, по сравнению с которыми её собственная скромная корзинка – на ней настояла мать, чтобы вид был более невинный, более девичий – меркла. По телу понемногу начинало разливаться приятное тепло, а нёбо горело от острых специй, но это было даже приятно.

На самом деле, Омилия редко позволяла себе что-то подобное – всего два-три раза, и каждый из них – в собственных покоях, с Веделой на страже. Но теперь она уже почти совсем взрослая – вот-вот станет невестой, а потом и женой. При мысли об этом пунш начал ощутимо горчить, а конфета стала до тошноты приторной.

– Омерзительно, – сказала Омилия вслух, жалея, что не знает достаточно крепких и грязных слов, которые могли бы в полной мере выразить, что она чувствует. – Гадость. Дрянь.

– Это всё потому, что вы пьете его в одиночестве! Не беда, я уже здесь, чтобы составить вам компанию.

Она обернулась, и обёртки от конфет выпали у неё из рук, зашуршали по полу.

– Я не слышала, как вы подошли, – пробормотала она с досадой, в полумраке ещё не видя лицо вошедшего.

Он сделал шаг вперёд, под свет фонарей, и она разглядела его. Незнакомец – она хорошо знала в лицо всех, из года в год ведущих одни и те же разговоры под сводами её дворца.

Молодой – старше неё самой, и очень красивый. Та самая аристократическая красота, которой Корадела хотела для неё самой до зубовного скрежета, – идеальные и открытые черты лица, синие блестящие глаза, золотые волосы, даже взъерошенные изящно, широкие плечи, лукавая улыбка. Светлый шрам на лбу – маленький изъян, скорее очаровательный, чем испортивший это лицо.

Наверняка сын – очередной – благородного динна или купца.

И, конечно, ему совершенно необходимо было прийти именно сюда, где она пыталась спрятаться от всего, что он – и такие, как он – воплощают в себе.

– Это даже хорошо. Я люблю делать сюрпризы.

– Зато я сюрпризов не люблю, – сказала Омилия, заговорив гладким и холодным, как льдинка, материнским голосом с лёгкостью, неприятно поразившей её саму. – И хотела побыть одна… На случай, если вы не заметили.

– Ох! – он вдруг пошатнулся, схватился за бок, и, кажется, чуточку побледнел. – Ай!

– Что? – Не хватало ещё, чтобы очередной купеческий сынок ещё и скончался у её ног на веранде. Вряд ли матери это понравится. – Что с вами такое?

– Это вот здесь, – слабым голосом сказал он, сильнее сжимая бок. Теперь она убедилась: он действительно побледнел, а в синих глазах плескался страх. Омилии стало по-настоящему не по себе. Ни души рядом, а она понятия не имеет, что делать, когда человеку рядом с ней вдруг стало плохо.

– Побудьте здесь, – велела она. – Я позову кого-нибудь.

– Не нужно… – сказал он прежним тоном умирающего, а потом вдруг резко выпрямился и улыбнулся. – Это просто уколы от ваших шпилек. Уже прошло.

Омилия поперхнулась кусочком конфеты, который, оказывается, всё это время держала за щекой. То, что сделал этот незнакомец, было настолько возмутительно и неожиданно, что долгие несколько секунд она не знала, что сказать – и он этим тут же воспользовался, сделав ещё один шаг вперёд. Тут она впервые обратила внимание на то, что одет он странно – слишком старомодно для аристократа, прибывшего на Летний бал.

– Я просто увидел, что вы сидите тут совсем одна, – продолжил он, как ни в чём не бывало, бесстыдно разглядывая её с каким-то весёлым удивлением, – и подумал: может, вы мне поможете?

– С чем? С оценкой уровня ваших шуток? Их уровень – сильно ниже среднего. Не за что. До свидания.

Если это окажется очередной жених от Кораделы, могли быть проблемы, но пунш и раздражение сделали своё дело. Омилия чувствовала себя смелой, свободной и злой.

– Вы даже не дали мне толком пошутить, – он покачал головой. Расстроенным или обиженным он не выглядел, а любой другой гость дворца уже, должно быть, испугался бы её неудовольствия. – Нет, мне нужна скорее помощь проводника. Я здесь никого не знаю… А мне очень нужно поскорее со всеми познакомиться.

– Вот как, со всеми? Желаете начать с пресветлого владетеля? – С ним определённо было что-то не так. Его одежда была не только старомодной – она была ещё и с чужого плеча. Омилия заметила булавку, поддерживающую подвёрнутый рукав камзола. А эти ботинки? Катастрофа. Мелькнула – и тут же пропала мысль о подосланном убийце, вышедшем прямиком из дымки отцовской паранойи. В парк и мыши не прошмыгнуть. Кроме того, тот, у кого были деньги, чтобы заказать убийство Омилии Химмельн, мог бы позаботиться о приличном костюме для исполнителя.

– Не думаю, что вы сумеете представить меня ему, так что не пытайтесь меня впечатлить. – Он вдруг подмигнул ей так, как мог бы подмигнуть кто-то из слуг Веделе. – Я и так впечатлён.

– Зато вы меня совершенно не впечатлили. Поэтому, повторю…

Она не успела договорить, потому что незнакомец сделал шаг назад, театрально поклонился, как будто собираясь с ней попрощаться, а затем резко выбросил вперёд – как будто из ниоткуда, с пустой ладони – три тонких ленты серпантина, синюю, белую, золотую.

Должно быть, он заметил промелькнувшее на её лице – всего на миг – изумление, потому что улыбка на его лице стала самодовольной. Омилия фыркнула, исправляя положение.

– Это ещё что?

– Это я пытаюсь вас впечатлить. Синий – цвет владетелей, белый – цвет бала, а золотой – цвет любви и красоты.

– Надо же, как хорошо вы подготовились.

– А то! Но это чистая импровизация, поверьте, никакой подготовки.

– Что же, у вас ленты всех цветов в рукаве припрятаны?

Он закатил глаза и раскинул руки, как будто собираясь её обнять:

– Это обидно. Можете проверить: никаких потайных карманов. Чистая магия.

– Ну, конечно… – Ужасно, но ей стало любопытно, и, чтобы приглушить это чувство, она отпила ещё пунша.

– Проверьте, если желаете. Проверьте-проверьте, прошу.

– Спасибо, не желаю.

Она привыкла сама провоцировать и смущать, и пока что ей совершенно не нравилось находиться по другую сторону.

Конечно, стоило приказать наглому незнакомцу убраться прочь, но почему-то она медлила, хотя ещё недавно жаждала остаться в одиночестве.

– Я не успокоюсь, пока вы мне не поверите. – Он отбросил со лба прядь волос, сощурился. – Как вам такое?

Снова она не успела поймать момент, когда в его пальцах замелькала, как огонь, золотая монета.

– Золотом в этом дворце никого не удивишь.

– Тогда как насчёт серебра? – он протянул другую руку и достал серебряную монетку мелкого достоинства у неё из-за уха. Его пальцы мельком коснулись края её щеки, и она размахнулась, чтобы отбросить его руку, но ударила только воздух, а юноша расхохотался.

– Или меди? – Новая монетка возникла буквально из воздуха. На этот раз Омилия была готова и смотрела во все глаза, но всё равно не смогла разглядеть, как именно ему удалось это провернуть.

– Ну что, теперь признаёте? – он смотрел на неё с видом победителя, как будто ничего важнее в мире не было, чем убедить её в своём мастерстве.

– Что именно?

– Что это магия, конечно!

– Хоть божественное вмешательство, если вы уйдёте с этой веранды. – Но ей больше не хотелось, чтобы он уходил.

– Можно мне тоже налить себе пунша?

– Нельзя.

– Я всё-таки налью. Вы ведь не будете утверждать, что планировали расправиться с ним в одиночку?

Не дождавшись ответа, он взял бокал у неё из рук – не спросив разрешения – наполнил его, налил себе, запустил руку в конфеты, зачерпнув целую горсть, а потом преспокойно пересыпал в карман камзола. Поймав на себе взгляд Омилии, снова подмигнул – на этот раз заговорщически.

– Не выдавайте меня, ладно?

Не стоило принимать пунш у него из рук, но она взяла стакан.

По крайней мере, не скучно – пока что. Поставить его на место она всегда успеет.

– Вы что, вор?

– Почему «вор»? Это ведь угощение для гостей, не так ли? Какая разница, где именно гость его съест? – Он отсалютовал ей стаканом. – За наше знакомство. Знаете, я ведь увидел вас со спины и не знал, какой вы окажетесь. Понятия не имел, что мне так повезёт. Теперь, даже если вы пошлёте меня к дьяволам – что, наверное, было бы вполне ожидаемо, потому что я несу чушь… Это от радости, честное слово… Я смогу вспоминать ваше лицо.

– Чему же вы радуетесь? – Она уже знала, что именно он скажет: белизна кожи, небесная синева глаз… Всё это – словно многочисленные ухажёры читали с листа – она знала уже наизусть.

– Тому, что увидел здесь такое живое лицо. – Он вдруг улыбнулся просто, мягко – это было совсем не похоже на недавние ухмылки и смешки. – Знаете, здесь это, кажется, такая редкость. Я ведь подошёл к вам не только потому, что ищу проводника… По правде говоря, мне здесь немного не по себе. И судя по тому, что вы прячетесь здесь ото всех, вам тоже. Неудивительно. Все эти люди, что, вставляют в задницу кочергу перед тем, как сюда заявиться?

Омилия фыркнула от неожиданности – хорошо, что не успела сделать новый глоток пунша.

– Вы не слишком-то вежливы к тем, кто пригласил вас на бал.

– Хотите, расскажу вам секрет? – он наклонился ближе и нахмурился. – О, у вас что-то запуталось в волосах. – Протянул руку и, улыбаясь, вручил ей цветок остроцвета. – Простите. Магия, она такая. Так вот, секрет. Я здесь, как бы сказать… Немного контрабандой. В смысле, не уверен, что в обычных обстоятельствах меня бы пригласили. Всё решают связи, так?

– Как и всегда при дворе. – Она сдалась. – Не хотите присесть? – и, предупреждая его ответ, добавила, – Потому что я устала стоять. И, когда я скажу, вы немедленно уйдёте.

– Как скажете! – он рухнул на скамейку рядом с ней так быстро, словно кто-то ударил его под колени. Вытянул длинные ноги – его поза была одновременно расслабленной и изящной.

– Вы не собираетесь представиться?

– А нужно, да? Простите, я пока не разбираюсь в местных тонкостях. Меня зовут Унельм Гарт. – Он протянул ей руку, и, хотя это-то уж точно не имело никакого отношения к «местным тонкостям», она слегка пожала её. Кажется, это было первое её рукопожатие.

– Гарт. Это родовое имя мне не знакомо. Откуда вы родом?

– Ильмор. Что-то мне подсказывает, что вы там не бывали.

Омилия нахмурилась: название звучало смутно знакомо… А потом вспомнила. Его упоминал Стром. А сразу вслед за этим ей стало ясно и остальное.

– Вы – препаратор. – Она вдруг почувствовала разочарование, и сразу вслед за ним пришло недоумение: с чего ей разочаровываться?

Омилия решила подумать об этом позже.

– Виновен. – Он, не спросив разрешения, поднялся со скамьи, чтобы налить ещё пунша и вернуться к ней. – Но я совсем не чувствую себя препаратором. Я, видите ли, детектив. Сыщик. Почти охранитель.

Омилия смотрела на него искоса: да, она поторопилась с тем, чтобы заподозрить в нём аристократа. Красивое лицо, но было в нём и что-то такое – открытое или, может быть, простое – чему не место в дворцовом парке. Следовало заметить сразу.

Возможно, дело было в том огоньке – она пока не сумела понять, что этот огонёк значит – в глубине его синих глаз. А может, в шраме – детям из знатных семей редко позволяется носиться так, чтобы получить такой. С другой стороны, с чего она взяла, что этот шрам – с детства?

– Смотрите на шрам? – он взъерошил волосы над ним и улыбнулся. – Он у меня с детства. Крови вылилось столько, что моя подружка потеряла сознание – а мы все считали, что ей такое нипочём.

– А что случилось? – Не то, чтобы ей было это интересно, но нужно было поддержать разговор, раз уж она сама предложила ему сесть рядом.

– Драка. Меня по голове камнем ударили.

– Камнем? – О таком она прежде не слышала. Некоторые её знакомые участвовали в поединках чести, бывало, и на них можно было получить удар фамильным костяным ножом или поймать пулю – но камень?

– Из-за чего же случилась эта драка?

– Из-за моего друга. – Унельм посерьёзнел, даже глаза потемнели, и ей стало любопытно.

– А что с ним?

– Мы дружили, сколько себя помню, – сказал он, доставая конфету из кармана. – Наши дома стояли рядом друг с другом. Мы вместе ходили в школу, играли, бегали по лесу, читали. У него дома было много книг, и я часами там просиживал. Выбирал те, которые были про путешествия и приключения, но Гасси иногда подсовывал мне другие. Он был особенным. Знаете, из тех, кто сильно умнее других. Читал в два года… Изобретал что-то всё время с тех пор, как ему исполнилось четыре. Как-то раз он собрал тележку, которая ехала сама – без дравта и препаратов, у нас ведь их не было. На тележке можно было проехать всю улицу – только нужно было вдвоём жать на такие плоские педали… Мы её потом в реке утопили. Не нарочно, конечно. В общем, в школе были ребята, которые всегда издевались над ним. Их раздражало, что он умнее их всех, вместе взятых. Я так думаю. Все учителя обожали его… Вообще все взрослые. И вот ребят из школы – их это очень бесило. Не могли пройти мимо, чтобы не толкнуть его или ещё что-то вроде того… Щипали, подкладывали лягушек в сумку… Мы – моя подруга Сорта и я – пытались его защищать. Мы втроём дружили. Но, конечно, мы не могли быть рядом постоянно.

Омилия жадно слушала. Дело было не только в том, что Унельм Гарт оказался хорошим рассказчиком. Когда он говорил, его глаза как будто смотрели сквозь тебя; будто он сам видел то, о чём говорил, прямо сейчас.

Дело было в том, что впервые, должно быть, кто-то вот так, запросто, рассказывал ей о жизни за пределами дворцового парка – более того, Химмельборга.

Не уроки географии и не доклады о прибыли на заседаниях, куда её стал брать время от времени отец, и не скупые ответы Строма… Это была настоящая жизнь, и, слушая, она как будто сама каталась на самодельной тележке с педалями, ходила в настоящую школу, где тебе в сумку могли положить настоящую живую лягушку.

– И что случилось?

– Мерзкая история, – Унельм нахмурился, – знаете, зря я начал вам это рассказывать…

– Нет, расскажите, – сказала она, едва не добавив «я приказываю». – Я хочу знать, что было дальше.

– Однажды они подстерегли его и вываляли в нужнике, – сказал Унельм мрачно, и она ахнула.

– Вы шутите? Дети… Этого ведь не могло быть на самом деле.

Он посмотрел на неё внимательнее:

– По вашему платью следовало догадаться, но, видимо, у вас была очень хорошая жизнь, если вам так кажется.

«Следовало догадаться». Он действительно не знает, кто она. Или хорошо притворяется. Втирается к ней доверие, чтобы потом обратиться с просьбой.

– Вы ничего не знаете о моей жизни.

– Справедливо. – Он наклонился к ней и улыбнулся заговорщически. – Может, вы тоже – самозванка и проникли сюда хитростью? Честно говоря, я уже думаю, что это было бы неплохо. Ладно… В общем, они сделали это, а я узнал. Шансов у меня не было никаких. Их была целая компания, и я не хотел говорить Сорте. Она всё же девчонка, и мне не хотелось, чтобы и её избили. Но я так разозлился, ничего не мог с собой поделать. И подумал, что, если застану их врасплох и закидаю камнями, у меня будет преимущество.

– Судя по тому, что вы сидите здесь, план сработал.

– В какой-то степени. – Унельм Гарт улыбнулся и потёр шрам. – Я бы хотел сказать, что им пришлось хуже, но это, увы, не так. Всё вышло довольно унизительно для меня.

– Зато вы защитили честь друга. Полагаю, он не забыл этого.

– Полагаю, не забыл. – Унельм улыбнулся как-то скованно. – Он остался в Ильморе, бедняга.

– При всех его талантах?

– На окраинах тоже нужны таланты. – Теперь уже он смотрел на неё как-то искоса. Догадывался о чём-то? Собирался наконец попросить о том, зачем пришёл?

– На что вы смотрите? У меня снова что-то в волосах?

– Если хотите. – Стремительное движение – и новая серебряная монета.

– Золотые закончились, простите.

– Вы же говорили, это магия.

Он ухмыльнулся:

– Конечно, магия. Кто же знает, почему она работает так, а не иначе?

Кто-то под верандой громко затянул гимн Кьертании, и Омилия вздрогнула от неожиданности. Разговор увлёк её, и она умудрилась почти забыть о том, что совсем рядом – рукой подать – продолжает колыхаться течение её обычной жизни, и уже совсем скоро ей придётся возвращаться к нему.

– Кажется, не мы одни начали праздновать, – заметил Унельм. – Хотите, я налью вам ещё пунша?

– Налейте. – Тело уже и без того окутывало приятным теплом, а голова слегка кружилась, но Омилия была уверена в том, что от ещё одного стаканчика ничего дурного не случится.

Мир вокруг качался приветливо и ласково, как кроны деревьев солнечным днём.

Они выпили ещё немного, и Омилия подвинулась ближе к Унельму Гарту.

– Объясните, как вы это делаете.

– Что именно?

– Не притворяйтесь. Эту вашу «магию».

Он нахмурился:

– Знаете, я обычно ни с кем не делюсь своими детскими воспоминаниями.

– При чём здесь это?

– Я понадеялся, что это окажется достаточно для того, чтобы вы поверили: мне действительно захотелось удержать вас… Здесь, со мной.

Парковые кусты зашуршали, и Омилия сжалась, ожидая появления Веделы, не понимая, почему её переполняет досада: «Только не сейчас!»

Но кусты замерли: видимо, парковыми тропами шла по своим делам кухонная кошка.

– Мне не нужно доказательств. Или вы думаете, что вы первый, кто захотел меня «удержать»? – она усмехнулась, но почему-то почувствовала: всё это не так, не то, она сбивается с тона. Обычные правила игры вдруг перестали работать. Может быть, из-за пунша.

Унельм вздохнул, и сделал движение вперёд: Омилия была уверена, что сейчас он встанет и уйдёт с веранды. Но вместо этого он достал из кармана пару монеток.

– Ладно. Смотрите очень внимательно. Я покажу вам один… Но кое-что попрошу взамен.

Вот оно! Само собой.

– Вы разрешите мне говорить вам «ты». Уж не знаю, как у вас это тут принято, но вряд ли ты старше меня, не так ли?

Не дождавшись её ответа, он подбросил монетку в воздух – быстро, она мелькнула в воздухе серебристой рыбкой – и ловко поймал ребром ладони.

– Итак, показываю один раз, очень медленно… Смотри внимательно. Потом сама попробуешь.

И она посмотрела и попробовала, потому что мир продолжал кружиться, в толпа внизу – гудеть, и уже совсем скоро ей предстояло покинуть это неожиданное убежище и вернуться к любезностям Дерека Раллеми, ледяному взгляду матери и неизбежной встрече со Стромом, который помнил – если в последнее время в Стуже ему на голову не обрушивалось ледяных глыб – о чём она просила его в беседке.

– Отлично выходит! – сказал он ей, когда монетка медленно и непослушно растворилась в её руках. – А что это? У тебя тоже есть шрам?

Он смотрел на её предплечье. Драгоценный браслет, который она по требованию матери всегда носила на левой руке, сполз ниже, чем положено, и обнажил пару тонких белых полосок.

– Я рассказал про свой. А ты как эти получила?

– Я разозлилась кое на кого. Это было давно. В детстве.

Его глаза расширились – в их тёмной синеве мелькнуло странное, тревожное выражение, и Омилия замерла. Она сама не знала, что дёрнуло её ответить честно.

Что же, всё к лучшему. Это маленькое развлечение всё равно пора было заканчивать.

– Ну, что сказать… Мне кажется, мой способ злиться на людей гораздо разумнее.

От неожиданности она рассмеялась:

– Ну, не уверена, что получить камнем по голове – такой уж хороший результат.

Он не успел ответить, потому что на этот раз кусты качнулись выше, и у входа на веранду появилась Ведела. Она не подходила ближе, завидев, что госпожа не одна, но, судя по её взгляду и тому, что она явилась сюда сама, не последовав приказу, Омилии действительно нужно было идти.

И тогда она решилась, потому что это было лучше, чем увидеть, как в последние минуты разговора и Унельм Гарт растворяется в дворцовой толпе, становится таким же, как все. При мысли об этом ей снова стало тоскливо – и мир, до сих пор кружащийся в ласковых тёплых объятиях пунша, остановился и похолодел.

– Что вы хотели попросить у меня?

– Что?

– Вам нужна была помощь. Не притворяйтесь: вы знаете или догадываетесь, кто я. Меня повеселили ваши фокусы… И наш разговор. Поэтому говорите быстрее: что вам нужно. Думаю, я сумею вам помочь.

Его губы дрогнули, сложились в улыбке – и снова в глазах появилось странное выражение, как когда она сказала о своих шрамах.

– Мы же договаривались: на ты. Скажи мне «ты», и на этом всё. Будем в расчёте.

– Не дурите вы, – с досадой огрызнулась она, – я же говорю: не нужно пытаться впечатлить меня. Мне пора идти, но я выполню эту вашу… Что там у вас?..

– Скажи мне «ты» – я, между прочим, тоже спешу. Пока болтал с тобой, если не заметила, ни с кем другим не познакомился.

– Ох, Мир и Душа… С кем вас познакомить? С магистром Химмельборга? С главным храмовым настоятелем?..

Он поднялся, поставил на столик стакан с недопитым пуншем и извлечённую из воздуха серебряную монетку.

– Это за конфеты – чтобы казна владетелей не пострадала. Мне было приятно с тобой познакомиться. – Он почтительно поклонился, а потом подмигнул ей и кивнул Веделе. – Дамы. – И неспешно прошествовал по парковой дорожке прочь, ступая в своём камзоле с чужого плеча так, будто он был пошит из настоящей золотой парчи.

– Странный какой-то, – заметила Ведела, глядя ему вслед и начисто забывая о субординации – судя по запаху, она тоже успела выпить пару стаканчиков. – Вы в порядке, пресветлая?

– В порядке, – пробормотала Омилия, и служанка посмотрела на неё внимательнее.

– Вы раскраснелись… Не хотите пойти и умыться? У меня есть костная пыль, а ещё…

– Потом, – отмахнулась она, – мне нужно, чтобы ты сделала кое-что.

– Конечно, госпожа, но нам нужно вернуться. Вас ищут господин Раллеми и пресветлая владетельница. – Ведела понизила голос, и в обычных обстоятельствах одно упоминание матери заставило бы Омилию напрячься.

– Я поняла, спасибо. Что же… Налей мне воды. Но потом мне нужно, чтобы ты нашла кое-кого для меня.

– Господина Строма? Я уже видела его, пресветлая. – Теперь голос Веделы звучал почти заговорщически, как будто они были подругами. – С его новой охотницей. Он представлял её госпоже Анне и господину Барту. Я заметила их, когда…

– Я не хочу искать Строма, Ведела, – сказала Омилия негромко. Ещё недавно она хотела, ещё как хотела как бы случайно появиться прямо перед ним в толпе, желательно с Раллеми под руку, сделать вид, что не заметила – но искоса наблюдать за малейшим изменением выражения глаз, каждым случайным жестом…

Но теперь она вспомнила насмешливую улыбку, насмешливый поклон: «Мне было приятно с тобой познакомиться».

Унельм Гарт, препаратор с окраины, не пожелал быть перед ней просителем… Так неужели она, пресветлая госпожа Кьертании, которой судьбой предназначено сидеть однажды на верхнем троне, будет просительницей перед Эриком Стромом?

Возможно, Унельм Гарт – вовсе не благородный гордец, решивший отказаться от помощи, которая шла ему прямо в руки, потому что она… Что? Действительно понравилась ему?

Очень может быть, что он – такой же, как Стром. Специально старался зацепить её, чтобы сорвать больший куш.

Омилия запрокинула голову и увидела звёзды в небе, одинаково темнеющем над дворцовым парком и окраинными городками.

Она устала от постоянных подозрений – и нуждалась в отдыхе.

– Я никого не хочу искать, Ведела. Забудь. Идём, мне действительно нужно привести себя в порядок. А потом – к Раллеми. Что до Строма… Сегодня я не хочу его видеть.

Хотя бы на время она решила забыть о Строме – и об Унельме Гарте тоже.

Сорта. Бал

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Я думала, что мы подъедем прямо ко дворцу, но всё предместье дворцового парка было заполнено каретами, оленями, прислугой… Никаких автомеханик – Стром рассказывал, что эту традицию здесь блюдут свято.

Он помог мне вылезти из кареты и предложил руку – это мы уже тренировали у него дома, поэтому я привычно взяла его под руку, будто мы были парой. Однополые охотники могли позвать на бал кого-то – хотя редко пользовались этим правом, предпочитая, как сказал Стром, свободу манёвра – но мы были обязаны войти на территорию парка вдвоём, во всяком случае, до поры до времени.

Полночи накануне я лежала без сна, снова и снова прокручивая в голове разговор с Эриком Стромом – тогда мне казалось, что я больше не захочу видеть его снова, а тем более идти с ним под руку через дворцовый парк.

Я понимала, что несправедлива, понимала, что сама виновата, что совершила промах – слишком поторопилась, слишком на многое надеялась… Но это я признала уже ближе к утру, стоя под душем. Тогда же я подумала: возможно, мне стоило упомянуть зелёный рог. Стоило намекнуть, совсем слегка, что я знаю, что… Но почти сразу я отмела эту идею как абсурдную.

Я жила в доме Эрика Строма, готовила ему ужины, играла с ним в тавлы, а однажды провела ночь, плача у него на груди. Я восхищалась им, беспокоилась за него, жаждала его одобрения, злилась на него – но понятия не имела, могу ли считать его своим другом.

Но даже если нет – безумием было бы приобрести в его лице врага.

Поэтому не стоило говорить с ним ни о знаке, который я увидела в его записях – ни тем более о зелёном роге, Унельме, который получил таки от меня свой злосчастный билет на бал, его расследовании… Может быть, когда-нибудь, потом – когда не будет другого выхода, или когда я стану достаточно уверена в нём.

Как и в тавлах, существовали стратегии, которые следовало всегда держать в голове. Мудрые стратегии, потенциально выигрышные, будучи использованы в неправильный момент, лишаются всякого смысла.

Лучшим, что я могла сделать теперь, чтобы помочь Ласси и Аде, было исправить сделанное, вернуть уважение Эрика Строма, – и ждать случая. Судя по тому, что я слышала за месяцы, проведённые в Гнезде, исключения для Десяти существовали, а значит, я просто не была достаточно важна для Строма… Пока что.

Мне всё ещё хотелось верить, что я смогу этого добиться – и не шантажом или хитростью. Я хорошо понимала, что, пытайся я хитрить, Стром легко раздавит меня, как птенца элемера.

Тогда, утром, стоя под горячим водопроводным дождём, я окончательно призналась себе в том, что всё ещё хочу добиться его уважения и дружбы ради них самих – не только ради благ, которые они могли бы мне дать.

Быть может, дело было в связи между ястребом и охотником, а может, в том, как он спас меня после письма Седки – я до сих пор думаю, что спас… Но, в любом случае, теперь я должна была думать о сёстрах больше, чем когда бы то ни было прежде, и это не делало всё проще.

Прямо сейчас мне не стоило думать об этом – и, опершись на руку своего ястреба, я постаралась выбросить из головы всё лишнее, совсем как перед выходом в Стужу…

Вот только теперь заполнить разум следовало не очертаниями мерцающих холмов и траекторией движения стаи эвеньев, а родословными гостей, цветами одежд и гербов, порядком вилок за столом и особенностями танцев.

– Я открою связь, – шепнул он, и это звучало как утверждение, а не вопрос, но я всё равно кивнула с благодарностью. Торопливо я спрятала за «дверку» то, что не хотела бы ему показать – мысли о маме, Ласси, Аде, вчерашнем разговоре, зелёном роге, дневнике…

Открыв связь в ответ, я почувствовала, как его разум мягко толкнулся в мой и вздрогнула.

«Хальсон».

«Стром».

«Не бойся».

«Я и не боюсь», – хотела сказать я в ответ, и в тот же миг почувствовала, что боюсь ужасно, до дрожи в коленях.

Мы ступили под высокую арку, увитую цветами и фруктами – рви и ешь, но никто их не трогал – и влились в толпу гостей.

Кого здесь только ни было. Охотники и ястребы, одетые в чёрное, белое и алое. Моим собственным элементом были алые ленты в волосах. Кьерки настоял на них, но самой мне казалось, что они всё только портят.

Кропари и механикеры – в камзолах, расшитых серебром по серому и золотом – по коричневому.

Кое-где – вкрапления синего, обозначавшего родство с Химмельнами. Зелёные, салатовые, лиловые, изумрудные одеяния благородных диннов, бордовые, оранжевые и бурые – богатых купцов, розовые и голубые платья дебютанток, бежевые балахоны храмовых служителей – даже самые высокопоставленные из них одевались просто и не украшали себя ничем даже по случаю бала.

Всевозможные оттенки, узоры, украшения; блеск камней, шелест чехлов и кружева, шуршание подолов, стук каблуков… Я помнила значение каждого цвета, контура, знака, повязки на рукаве – и постепенно мне становилось спокойнее.

«Молодец».

Я почти забыла, что Эрик Стром продолжал гостить в моей голове.

«Ты в порядке. Справишься. Я ухожу. Будь готова. Слушай. Могу вернуться».

«Подождите!»

Но его разум выскользнул из моего, и мне тут же стало холодно и неуютно – хотя, быть может, дело было в снеге, начавшем густо сыпаться на мои обнаженные плечи.

Увидев кружение белых снежинок я поняла, что умудрилась почти отвыкнуть от снега. Здесь он не был смертоносным врагом, саваном, готовым укутать любого, кто окажется слишком беспечен – нет, в дворцовом парке он был развлечением, элементом оформления, изготовленным препараторами по случаю Летнего бала, чтобы показать, что власти Химмельнов подчинялась сама природа. Гости восхищённо ахали, тянулись руки к кружению снежинок, смеялись. Белые звёздочки зажигались и гасли в их волосах.

Мы прошли в следующую арку, и я вздрогнула – теперь над нами нависали выстроившиеся вдоль аллеи чудовищные скульптуры, собранные из частей снитиров. Кощунственно – и завораживающе. Цепкие взгляды хааров, вялое шевеление ревкиных лап, изящный изгиб хвоста вурра…

Отвратительно – и прекрасно.

– Работы Горре, – сказал Эрик Стром. – Ты его ещё увидишь. Его творчество ценят многие при дворе… Поэтому на балах он обычный гость.

– Он механикер?

– Нет. Охотник. Начинал с картин с видами Стужи, потом перешёл на скульптуры… Дерево, мрамор, гипс. Он получил специальное разрешение Химмельнов на работу с плотью.

Я вдруг почувствовала новый толчок в свой разум и послушно открыла связь.

«Ему хотели также дать право не выходить в Стужу. Ценность для культуры. Не вышло».

Снова – разъединение, и моя голова слегка закружилась. Показывать этого не следовало – я была польщена тем, что Стром поделился со мной секретом.

Я подумала, что, может, этим он старается сгладить впечатление от вчерашнего разговора.

– Очень, – я помедлила, – интересные работы.

– Да? По-моему, они просто ужасны. Но не могу сказать, что я разбираюсь в искусстве.

Мы прошли мимо стражей, один из которых кивнул Строму, как старому знакомому, а по мне равнодушно скользнул взглядом, и свернули на одну из боковых дорожек. Теперь мы оказались посреди чёрно-бело-красной толпы; я различила несколько смутно знакомых лиц. На миг мелькнул – и тут же пропал – Маркус. Он успел помахать мне, и лицо его просветлело. Видимо, оба мы подумали, что позориться с первым танцем куда спокойнее будет в компании друг друга. Я и не думала, что его рейтинг так высок – неспроста же он единственный, кроме меня, из птенцов Гнезда очутился здесь.

На миг мне стало досадно от того, что для всех здесь я – прежде всего охотница Строма. Никому неинтересно, какого рейтинга достигла я сама – впрочем, я и сама не знала, сумела бы подняться так высоко, не став его охотницей.

Кьерки среди собравшихся не было, и на миг я ощутила угрызения совести. Узнав о постигшей меня беде, он не только ни разу не помянул отданный мне билет, но ещё и позаботился о выборе платья, в столовой только что с ложки меня не кормил… А ведь он, должно быть, долго набирался смелости, чтобы пригласить на бал Томмали.

С другой стороны, она бы наверняка отказалась, а значит, возможно, я избавила его от разочарования. Что приятнее – лишиться надежды, но получить право идти дальше, или пребывать в сладких иллюзиях? Я подозревала, что мы с Кьерки по-разному ответили бы на этот вопрос… Но ведь, думая о чьём-то благе, стоит учитывать его желания?

Злосчастный Унельм был где-то здесь же – на одной из боковых дорожек, в компании механикеров и кропарей…

Во всяком случае, Кьерки утверждал, что его точно пустят и всё пройдёт гладко, несмотря на то, что в соответствии с пропуском он «сопровождал» мужчину.

«Мы так не раз делали, главное, чтобы кропарь на входе пропустил, а дальше как по маслу».

Кропарь проверял проходивших по пропускам препараторов, чтобы, маскируясь под одного из нас, не проскользнул кто-то, не имевший отношения ни к Коробке, ни к Гнезду. Нас со Стромом не проверяли – потому что он был одним из Десяти, а я была с ним, под его личной ответственностью.

Нас так же не проверяли на оружие – а краем глаза я видела, как стражи просят открывать дамские сумочки и демонстрировать отвороты высоких сапог.

Видимо, Десять считались непогрешимыми – иного объяснения этой беспечности я найти не могла.

– Хальсон, познакомься. Это госпожа Анна… И господин Барт, мой учитель. Они оба из Десяти.

Это мне было хорошо известно и так, но Стром разумно решил не демонстрировать никому из них, как долго готовил меня к этому дню. Я постаралась поизящнее поклониться высокой статной даме с тяжёлыми косами и старику с цепким взглядом. Судя по шрамам на лице и следам вокруг глаз, оба они были ястребами или охотниками, хотя теперь дни выхода к Стужу остались для них позади.

– Очень необычная, – сказала госпожа Анна так, будто меня рядом не было. – Такие большие тёмные глаза – второй ведь был таким же тёмным от природы, верно?.. Что ж, Эрик всегда любил редкости.

– Не слушай её, девочка. – Учитель Строма пришёл мне на выручку; улыбнулся тепло, приветливо, хотя взгляд его оставался прохладным. – Анна любит мучить людей. Однажды мне довелось испытать это на собственной шкуре.

Госпожа Анна стрельнула в него взглядом из-под длинных ресниц и тихо рассмеялась:

– Не забыл? Как это мило. Простите, господа. Меня ждут. Вон там. – Она повернулась ко мне, шелестя многослойными юбками – слой чёрный, слой белый, и издалека казалось, что её платье кто-то художественно осыпал сажей. – Успехов тебе, милочка. Будь осторожнее с нашим Эриком. Он опасный человек – впрочем, если ты действительно такая умница, какой он тебя считает, ты и так это поняла. Правда?

– Думаю, любой снитир в Стуже с вами бы согласился, – осторожно ответила я, и она серебристо рассмеялась. Она вела себя, как молодая женщина, и я почувствовала, как попадаю под её очарование – в движении она превращалась в человека без возраста, и даже седина в волосах казалась продуманной.

– За словом в карман не лезешь – хорошо. Дипломатична – хорошо вдвойне. – Она кивнула Строму, Барту – и была такова.

Мне казалось, что оба вздохнули с облегчением.

– Ты понравилась Анне, – заметил Барт.

– Как вы это поняли?

– Она обратилась к тебе лично. Редкое явление. Анне нравится, когда ей не удаётся смутить человека.

– Я рада. А как мне понравиться вам?

Барт улыбнулся:

– Я оцениваю людей только по делам, девочка.

– Чистая правда, – заметил Стром.

Над головами у нас раздался звон, и я вздрогнула.

– Пора идти, – сказал Стром и добавил чуть тише, – как же я это всеё люблю. – Не нужно было знать его слишком хорошо, чтобы различить скепсис в голосе.

– По крайне мере, ты в хорошей компании, – заметил Барт и достал из-за пазухи маленькую флягу. – Хотите?

– Не ожидал от тебя.

– Думаешь, ты один такой страдалец, мальчик?

Забавно было слышать, как кто-то называет Строма «мальчиком». Впервые я подумала о том, что у него была когда-то семья, родители… Он никогда не упоминал, где они сейчас, общается ли он с ними.

По очереди мы все приложились к фляге, прежде чем идти дальше в нестройных рядах разодетых препараторов. Питьё обожгло горло, но я сдержалась и не поморщилась, чувствуя на себе внимательный взгляд Барта.

Мы прошли под очередными арками, и над нами будто парил на тонких резных сваях балкон, увитый синими и золотыми лентами. Оттуда на ястребов и охотников смотрели владетель с владетельницей – тогда я увидела их впервые.

Владетель, высокий, крепкий, абсолютно лысый человек с густой бородой и жёсткой линией рта, стоял в отдалении от своей владетельницы, которая, казалось, не могла и в самом деле принадлежать ему – как и любому другому мужчине в Кьертании. Красивее женщины я не видела; даже снизу было заметно, как сияет её кожа, как горят яркие синие глаза. Золотые волосы, перевитые нитками синих драгоценных брызг, спадали до самых пят, мантия, убранная белоснежным мехом… На груди соседствовали драгоценные ожерелья и простой знак храма Мира и Души – птица, раскинувшая крылья, замкнутая в круг. Владетельницу, видимо, не смущало, что знак висит на самой обыкновенной верёвочке, соседствующей с серебром и костью. Очевидно, она хотела его подчеркнуть.

Все мы остановились на площадке под балконом, чтобы повторить слова присяги от лица всех препараторов. К этому я была готова – Стром заставил меня вызубрить каждое слово, поэтому, когда владетель подал знак взмахом руки, мой голос зазвучал громко и чётко, сливаясь с общим хором – а иногда и ложась поверх него.

– Горячее сердце – и две дороги. Полёт над Стужей – и ход через Стужу. Вопреки холоду – ибо для меня нет холода. Вопреки боли – ибо я не чувствую боли. Вопреки страху – ибо во мне нет страха. Вопреки сомнению – ибо я не знаю сомнения. Вопреки смерти – ибо я бессмертен. Долг – перед Кьертанией. Долг – перед Химмельнами. Долг – перед людьми. Мы – грань между ними и Стужей. Мы – копьё в руке владетеля. Мы – воплощение людской воли. Мы – Душа Кьертании, а народ Кьертании – Мир.

– Ищите дураков, – пробормотал кто-то в толпе очень тихо, но я услышала.

Владетель сделал шаг вперёд и улыбнулся:

– Я принимаю эту присягу. И я приветствую отважных препараторов на Летнем балу в своём доме.

– Ешьте, пейте, танцуйте и веселитесь, – добавила владетельница, не глядя на своего супруга. Голос её был, как мёд, под стать остальному. – Наш дом – ваш дом, наш хлеб – ваш хлеб, и наше вино – ваше вино. Ибо сам наш дом не стоит без препараторов, как не стоит без них сама Кьертания. Мы перед вами в неоплатном долгу – взыщите с нас сегодня радостью и теплом сердца.

– Я бы предпочёл взыскать с тебя… – снова пробурчал кто-то, но окончания этих слов я не услышала, только кто-то хихикнул в ответ, а потом, судя по звуку, ткнул говорившего в бок.

– Можем идти, – Стром повёл меня вперёд. Мы прошли под балконом и оказались в новой части парка. Здесь снег кружил медленно, величественно, как будто танцуя под музыку, играемую огромным оркестром – я никогда не видела столько людей с инструментами, собравшихся вместе.

Да, Томмали наверняка оценила бы очарование этой музыки лучше меня, но даже мне было ясно, что музыка чудесна, а играют её на диво слаженно и хорошо.

Через площадку, окружённую длинными столами, туда-сюда прогуливались пары. Они оживленно болтали, смеялись, и по сравнению с их одеждами моё платье выглядело обносками – а ещё недавно мне казалось, что Кьерки с ним переборщил. То и дело кто-то подходил к столам, уставленным вазами с горами фруктов, огромными блюдами с закусками, серебряными чашами с водой и плававшими в ней яблоками, хрустальными графинами и серебряными кувшинами, пирожными и печеньем, мясом и рыбой, зеленью и икрой.

– Не ешь пока, – шепнул мне Стром. – И не пей, пока хорошенько не поешь.

Разумный совет – но поначалу мне казалось, что я обречена остаться и без еды, и без питья, потому что от волнения кусок не лез в горло.

Мы медленно фланировали по открытой площадке туда-сюда, и Стром представлял меня каким-то ещё препараторам, купцам, благородным диннам. Последние кокетничали с ним напропалую – а он то будто не замечал, а то нет-нет, да и улыбался одной из них улыбкой, какой я от него никогда раньше не видела. Он поднимал упавшие веера и платки, целовал кончики пальцев в танцевальных перчатках или даже без них – с тем, чтобы уже через мгновение вернуться к своему обычному, непроницаемому выражению лица.

В такие моменты он ловко отстранялся от меня – но потом всегда возвращался, снова брал под руку.

Ещё немного покрутившись на этой площадке, мы перешли к следующей, ещё красивее прежних – украшенная искусственными сосульками, ледяными фонтанами, статуями снитиров, она должна была, наверно, изображать Стужу, но куда больше походила на сахарную витрину городского кондитера. В центре – большая танцевальная сцена. Музыка оркестра звучала здесь тише, мягче, чем на предыдущей – и первые пары уже вставали в центр.

Лихорадочно я вспоминала уроки танцев в Гнезде – я так нервничала, что впервые за долгое время боль, надёжно поселившаяся в уголке души – дальнем, но всегда наготове, где-то неподалёку от воспоминаний о Гасси – на время отступила.

Я была уверена, что отвертеться не выйдет, и тоскливо высматривала в толпе Маркуса – но его, как назло, не было видно. Возможно, он прятался в уборной или каком-нибудь достаточно тёмном углу дворцового парка. Я и сама с тоской смотрела на убегающие во все стороны тёмные дорожки, ведущие в глубь пересечений плотных колючих кустов, подстриженных углами или волнами. Они были неярко освещены зелёными валовыми светильниками на изящных бронзовых ножках, где-то по боках от них виделись беседки, укрытые плющом, слышались взрывы смеха, хихиканье, звон струй фонтанов.

Если бы я могла выбирать, на что употребить эти часы в дворцовом парке, я бы сразу пошла именно туда – на тёмные дорожки, под таинственную сень подстриженных деревьев.

Почти лес – без хрусткого снега под ногами, но одетый тенистыми ветвями. Я смутно подозревала, что настоящие дела делаются именно там, в царстве отдалённых звуков и полумрака…

Но с чего-то нужно было начинать, поэтому я послушно знакомилась, раскланивалась, улыбалась и старалась быть остроумной, но сдержанной, милой, но строгой. Мне всё время казалось, что получается ужасно, но знакомые Строма смотрели на меня благосклонно, а его локоть под моими пальцами был расслабленным. Я чувствовала: Стром мной доволен.

Я представила, как Улли и Гасси потешались бы надо мной – и лишний раз порадовалась тому, что Гарта по-прежнему нигде не было видно. Не хватало ещё, чтобы этот паршивец вовсе не пришёл на бал, а жертва добрейшего Кьерки оказалась напрасной.

– Пора танцевать.

Этот миг настал, и рефлекторно я сделала было шаг назад, но Стром крепко держал меня за локоть – не убежать.

– Ну, что же ты, – теперь он улыбался мне, почти как тем дамам, ласково и насмешливо, – это ведь не может быть страшнее Стужи, так?

– Как сказать, – пробормотала я, но покорно последовала за ним. – Я не думала, что обязана танцевать именно с вами.

– Ты не обязана. – Он осторожно привлёк меня к себе, и я почувствовала бархат и тепло его рук сквозь ткань перчаток и платья на талии и плече. – Так что, если желаешь, я немедленно найду кого-нибудь другого. Но мне почему-то показалось, что если я оставлю тебя одну, ты немедленно растворишься где-нибудь в парке, а для этого рановато. Так что, не сбежишь?

– Не могу пообещать. Да и музыка…

Стром крепче прижал меня к себе, и мы закружились. Всё оказалось не так страшно, как я ожидала.

Он вёл уверенно и легко, двигался плавно, почти скучающе. От меня требовалось только позволить ему вести – а за время тренировок и охот это стало для меня естественно, как дышать. Мы не врезались в других танцующих, не наступали друг другу на ноги – и я расслабилась, стараясь не смотреть на пол или вбок.

– Партнёру нужно смотреть в лицо, Хальсон. Видимо, стоило потренироваться перед тем, как идти сюда.

Впервые я видела его лицо настолько близко – струи тьмы, расползавшиеся от золотистого глаза, и другой – почти чёрный. Седину в висках, едва заметные морщинки в уголках губ, карту шрамов на бледной коже. Он него пахло чем-то свежим, будто он пожевал мяты, прежде чем прийти сюда, и немного – чернилами. Было что-то волнующее, неправильное в том, чтобы оказаться так близко.

– А вы пили снисс, прежде чем прийти сюда, – сказала я, чтобы избавиться от этого чувства неправильности. Он ухмыльнулся:

– Почему ты так решила?

– Вы жевали мяту.

– Да ты прямо детектив, Хальсон.

– Значит, я права.

Музыка ускорилась, и мы тоже. Пола камзола Строма хлестнула меня по боку, из причёски, над которой так долго трудились, выбилась прядь.

– Может, передохнём?

– Рано, – тихо сказал он. – Мы закончим этот танец, а потом потанцуем ещё один. После этого ты протанцуешь ещё по меньше мере три… Лучше четыре.

– Четыре?

– Да. – Я разомкнула связь, ощутив его настойчивое присутствие, и Эрик Стром продолжил говорить уже у меня в голове.

«Не выбирай препараторов. Только если пригласит кто-то из Десяти. Динны – лучше всего. Про меня не говори. Лучше о себе».

«Я помню».

Он мог бы и не напоминать. Всё это мы обсуждали раньше – да я бы и без советов догадалась, что моя главная задача – для нас обоих, не только для меня – это перезнакомиться с как можно большим числом людей. Постараться им понравиться – потому что никогда не знаешь, кто, когда и кому может пригодиться.

«А зачем ещё один танец с вами?»

Но его разум уже выскользнул из моего, а музыка смолкла.

Мы выпили шипучего сладкого напитка, который успел подхватить с подноса проходящего мимо слуги Стром, а потом продолжили танцевать. Следующий танец был очень медленным, и в какой-то момент я почувствовала, что плыву в состоянии глубокого транса, похожего на момент между сном и явью. Время как будто замедлилось, голова стала пустой, а тело – лёгким. Было так приятно плыть сквозь пространство, опираясь на кого-то другого, ничего не решая самой – и я подумала, что могла бы двигаться так ещё очень долго.

– Хальсон? Всё же тебе стоило вначале поесть.

Я моргнула – мы стояли у стены, и Стром протягивал мне тарелку с закусками, улыбаясь одновременно насмешливо и обеспокоено.

– Ты в порядке?

– Да. Просто голова закружилась.

– Я могу тебя оставить?

– Да, конечно.

Странный транс, запах мяты, головокружение – с меня было довольно. Я вспомнила о том, как накануне он не помог мне, хотя мог, и очарование вечера мигом пропало.

Стром кивнул мне, и толпа танцующих поглотила его. Но я продолжала чувствовать его присутствие. Он всё ещё был где-то неподалёку. Наблюдал за мной?

Я машинально съела все закуски с тарелки одну за другой – крохотных рыбёшек, жареных в масле, ягоды с сыром на шпажках, солёные чёрные плоды, каких я никогда прежде не пробовала, кусочки оленины с соусом из кислицы.

Я как раз дожёвывала последний кусок, размышляя над тем, как именно лучше попытаться завязать с кем-то знакомство – теперь, когда Строма не было рядом – когда на меня упала чья-то тень.

– Вы позволите вас пригласить?

– Конечно, – пробормотала я, даже не глядя на пригласившего и отставляя тарелку. Ястреб велел мне протанцевать три или четыре танца перед тем, как можно будет передохнуть – значит, это будет первый.

Пригласивший меня мужчина оказался невысоким и грузным. Изумрудно-зелёный камзол с золотой цепью на нём указывал на принадлежность к знатному роду. Динн. Но из какого дома? Зелёный мог указывать на Лурли, Бегдов, Ассели…

– Меня зовут Рамрик, – представился он, касаясь моего плеча неожиданно мягкой, безвольной ладонью, и я тут же вспомнила – Ассели. Стром упоминал его в своих рассказах. Что-то такое было связано с его женой – что-то, частично додуманное мною за его рассказами, частично – вычитанное в газетах.

– Сорта Хальсон. Мне приятно познакомиться с вами, динн Ассели.

– О. – Его светлые глаза сощурились от удовольствия, и я быстро подумала: тщеславие и неудовлетворённость. Самые предсказуемые слабости для такого богатого и большого мужчины. – Значит, вы обо мне наслышаны.

– А кто нет, динн Ассели? Я… – я едва не сбилась с роли, но, к счастью, последняя прочитанная в газете статья пришла на помощь, – я много слышала о роли вашего дома во внутренней торговле и добыче дравта.

Возможно, я перестаралась – теперь, ведя меня на площадку, он выглядел сбитым с толку.

– Неожиданно, когда такая юная девушка интересуется такими вещами.

Просчёт, и глупый. Мне следовало сразу догадаться, что такой человек ищет в своей собеседнице не ума. Я попыталась исправиться:

– Я только прочитала об этом в газете. Там был ваш портрет, и мне стало интересно узнать.

Он довольно улыбнулся.

Следуя урокам, почерпнутым из книг, многочасовых тавлов и рассказов Строма, действовать правильно было не так уж сложно. Это оказалось как игра – услышав его следующие слова, я ощутила краткое внутреннее торжество – совсем как при удачном ходе.

– Вот как? Очень славно, очень. Я уж испугался было, что сейчас придётся развлекать вас прогнозами по дравтодобыче на следующий год.

Об этом мне и вправду интересно было бы послушать, но я хихикнула – непривычный звук сорвался с губ не без внутренней борьбы, но прозвучал вполне приемлемо.

– Может быть, лучше расскажете что-то о себе, динн Рамрик? Я приехала издалека, и мне так интересно было бы узнать, каково это – родиться и жить в столице.

Собственно, после этого дальше я могла не говорить ничего. Рамрик Ассели без особого изящества, но со старанием, прокружил меня два танца, рассказывая о своём доме в сердце Химмельборга, о матери, поддержавшей его решение заняться торговлей, о том, что в обществе далеко не все поддержали её прогрессивность, но что уже через несколько кварталов он показал им всем…

Рамрик Ассели собрался было пригласить меня и на третий танец, но тут я заметила женщину, стоявшую у высокой ледяной вазы с фруктами, и в упор глядящую на нас. Вода стекала с вазы на пол и мочила зелёный подол её платья, но она будто не замечала.

Внешность этой женщины мне до сих пор трудно описать, не скатываясь в банальность – золотые косы до пола, ясные синие глаза, высокая грудь, чистый лоб, алые губы с нижней, как будто припухшей, идеальные черты лица… Никогда раньше и никогда впредь я не видела никого красивее её. Даже владетельница Кораделия на её фоне померкла бы.

– Динн Ассели, – заговорщическим шёпотом спросила я, наклоняясь к нему чуть ближе – теперь он мог почувствовать мой запах так же, как ещё недавно я чувствовала запах Строма, – кажется, за нами наблюдают. Кто это?

Он бросил взгляд мне за плечо и вздрогнул.

– Это… Хм, боюсь, мне нужно отлучиться, Сорта… Ненадолго. Надеюсь, очень надеюсь на нашу новую встречу. Вы прелестная собеседница.

За наш последний танец я едва ли сказала два слова.

Рамрик поспешил к женщине у вазы, и тут я вспомнила: конечно, Адела.

Адела Ассели, знатная динна, боролась за права препараторов – и получала взамен насмешки и протест и от них самих, и от знати, но не сдавалась. Читая о ней в газетах, я представляла себе сухопарую немолодую женщину со строгой прической и даже вообразить не могла, что Адела Ассели окажется молодой, да ещё такой редкой красавицей.

Тогда же я почитала о её муже, не посетившем совет и не давшем газете комментариев. Собственно, именно из-за его портрета я и решила, что Адела вряд ли молода. Рамрик, которому было за сорок, был старше неё лет на двадцать, если не больше.

Музыка снова заиграла, а нового партнёра не нашлось – Рамрик бросил меня, когда танец уже начался, но, по правде сказать, я была этому только рада. На талии как будто всё ещё горели места, которые он сильно сжимал ладонями. Руки у него вспотели, пока мы танцевали.

Мне хотелось передохнуть – но Стром мог быть где-то поблизости. В нерешительности я нелепо перетаптывалась на границе площадки, когда кто-то пришёл мне на помощь.

– Можно вас пригласить?

Передо мной стоял юноша немногим старше меня самой, одетый в бордовое с золотым шитьём – значит, из богатой купеческой семьи – златовласый, синеглазый, будто прямиком с росписи храмовой стены.

Боль толкнулась в виски – Стром ломился в мой разум, и грубо, необыкновенно грубо. Я поспешила открыть связь, надеясь, что юноша не успел принять мое перекошенное лицо на свой счёт.

«Откажи ему».

Что ж, я была права – он наблюдал за мной, даже если был занят чем-то другим.

Мысленно я прокляла Строма страшным проклятьем – перед этим благоразумно закрыв связь.

– Простите, – пробормотала я, стараясь казаться смущённой и растерянной – в целом, это было нетрудно. – Простите, пожалуйста… Я… Я сама не знаю, что на меня нашло. У меня вдруг резко закружилась голова. Вы не проводите меня до ближайшей уборной? – Просьба смягчила мой отказ, и помрачневший было юноша тут же снова засиял улыбкой.

– Разумеется. Здесь такая толпа… Должно быть, вам стало душно. Позвольте предложить вам руку.

Опершись на его локоть, я покинула площадку.

– Я подожду вас здесь, – сказал юноша, доведя меня до ряда позолоченных дверец, благовоспитанно припрятанных за густыми кустами неподалёку от нашей площадки, но я торопливо замотала головой.

– Нет-нет, пожалуйста, не стоит. Мне правда нехорошо… Я надеюсь найти вас чуть позже.

Тот выглядел недовольным, но, видимо, настаивать ему не позволило воспитание.

– Как скажете. Хорошего вечера.

Видимо, моё поведение его всё же задело – но сейчас это тревожило меня куда меньше, чем странный поступок Строма. Впрочем, «тревога» – не то слово.

Я была в ярости – и постаралась толкнуться в его разум с неменьшей силой, чем до того он – в мой.

Тишина. Я почти не чувствовала его. Если Стром хотел, он мог отгородиться от меня без труда. Возможно, отвлёкся на что-то. Может, обхаживал очередную красотку в шелках и думать забыл, какому унижению подверг меня – и это после того, как сам велел протанцевать злосчастные три или четыре танца!

По крайней мере, два были протанцованы. Как бы я ни злилась, приказа ястреба нарушать было нельзя – а значит, надо было возвращаться на злосчастную площадку.

Я глубоко вздохнула несколько раз. В конце концов, с Рамриком всё получилось, так? Он заинтересовался мной и хочет увидеть снова. Вряд ли я любопытна ему в качестве личного стража или «прелестной собеседницы». Что ж, как говорил Стром, куда труднее научиться не вызывать в людях интерес, а удерживать его.

Зачем вообще мужчине с такой красивой женой искать приключений на стороне, да ещё и чуть ли не у неё на глазах? Видимо, у них не всё ладилось. Может, как раз из-за того, о чём я прочла в газете?

Сочтя, что я просидела в уборной достаточно, чтобы удалился даже самый настойчивый поклонник, я осторожно выглянула наружу. Вдалеке гудела толпа и играла музыка. Стемнело, и над головой плавали ажурные светящиеся цветы и гигантские снежинки – изобретение механикеров.

Казалось, я ушла совсем недалеко, но на обратном пути умудрилась повернуть не туда – и оказалась на незнакомой площадке. Здесь почти никого не было – а вместо столов с едой были расставлены по краям на каменных постаментах картины в тяжёлых рамах.

Все они изображали Стужу, и на миг я забыла о том, что должна возвращаться.

Человек, рисовавшей это, знал Стужу хорошо, иначе и быть не могло. Глядя на белизну, клубящуюся в рамах, на чёрные контуры снитиров на снегу, на редкие алые пятна в сценах охоты – удачна охота, на которой проливается кровь препаратора, а не снитира, как-то горько заметил Стром – и как будто слышала звон льдинок под ногами, шёпот далёких звёзд, тревожный вой далекого зверя… По коже над вырезом платья пробежали мурашки, и мне показалось, что ещё чуть-чуть – и я увижу пар, вырывающийся из губ вместе с дыханием.

– Горре – просто гений, – прошептала стоявшая неподалёку от меня одна пожилая дама другой. – Чистейший бриллиант Кьертании. Я купила две картины – и, если удастся перебить Магнуса, куплю ещё одну.

– Мерзкий выскочка, – пробормотала другая, и я сразу поняла, что она имеет в виду не художника. – Так подняться из ничего, не имея за душой ни гроша, ни капли знатной крови… Владетельнице следовало бы лучше…

– Тише. Нас могут услышать.

Они бросили взгляд на меня, но, видно, я не показалась им опасной, потому что разговор потёк дальше, став лишь немного тише.

– Выкупил с десяток…

– Ты была хоть на одном его приёме?

– Говорят… Говорят…

– Позвал Горре на ужин – я сделаю так же. Пусть не думает, что мы…

От подслушивания меня отвлёк невысокий молодой человек, одетый скромно, – судя по всему, слуга.

Возникший будто из ниоткуда, он неглубоко поклонился мне.

– Госпожа… Мой хозяин хочет побеседовать с вами. Здесь недалеко – вы позволите проводить вас?

«Хозяин» – не господин, не динн… Это звучало странно.

– Почему ваш хозяин не представится сам?

– Тому есть причины, – последовал ответ. Юноша не выглядел ни обиженным, ни раздражённым – не выказал никакой эмоции, спокойный, как корка льда.

– Ладно, идём. – Возможно, его «хозяин» был слишком важной шишкой, чтобы пригласить меня на танец самостоятельно. Если так – Стром определённо будет доволен. Я осторожно прислушалась к ощущениям. Кажется, он был далеко – или перестал за мной следить. Видимо, опозорить меня было достаточно для счастья. Или он – спасибо большое – решил, что следовать за мной в уборную не стоит.

Я вдруг почувствовала себя очень одиноко, следуя за юношей с прямой спиной.

Я ожидала, что он отведёт меня назад на танцевальную площадку – или, может, на одну из других, вроде той, с картинами Горре, но мы свернули на одну из боковых дорожек. Исполнилось моё желание увидеть глубины парка.

Никогда я не видела столько густой, сочной зелени, не чувствовала столько запахов сразу. Свежесть воды в поливальных ручьях и фонтанчиках, тяжёлая сочность земли, тонкие ароматы цветов, синих и белых, и что-то ещё, лёгкое, неуловимое. Так могло бы пахнуть птичье пение.

Кажется, накануне я перечитала рамашской поэзии.

– Нам сюда, госпожа.

«Госпожа». Фальшивая издёвка для тех, кого позвали сюда развлекать настоящих господ. Поворачивая за угол, я вдруг вспомнила свою комнатушку, которую делила с сёстрами – не думать, об этом не думать, стоп. Тяжёлый запах соломы и закопчённый – очага, бормотание кур за стеной.

Семь лет – достаточный срок, чтобы стать госпожой, одной из тех, настоящих… Госпожой, которая никогда туда не вернётся.

Должны быть способы – а чтобы найти их, не стоит отвергать предложения. Поэтому я отмахнулась от заворочавшегося в животе сомнения, когда мы свернули ещё раз.

Отсюда шум бала был почти не слышен, только время от времени доносились удары в барабаны – танцевали быстрый танец, музыка стала быстрее и как будто кралась за мной по земле: «Тум. Тум. Тум».

Всё ещё чувствуя её ступнями и сердцем, мимо посторонившегося слуги я вошла в просторную парковую беседку.

Она была так густо заплетена плющом, что мне пришлось наклониться, чтобы попасть внутрь. Здесь царил полумрак – только на круглом столе в центре горела неярко валовая лампа с резным абажуром. Причудливые пятна света и тени плясали по плющевым стенам, заваленным бархатными подушками лавкам и лицу пригласившего меня.

Теперь я поняла, почему он прибегнул к услугам слуги, чтобы меня пригласить.

«Хозяин» был старше меня – лет двадцати, может, и больше – но тело у него было хрупкое, как у подростка. Это бросалось в глаза даже под тёмным объемным одеянием, вроде халата, расшитым серебряной нитью, и пледом, закрывающим его колени. Левая рука лежала вдоль тела безвольно, неправильно – зато бледные длинные пальцы правой, похожие во мраке беседки на лапки большого белого паука, суетливо перебирали складки халата.

Лицо его было по-своему замечательно – очень тонкие черты, острый нос, бледные, но хорошо очерченные губы. Светлые, будто сквозь дымку – волосы, торчащие над головой коротким ёжиком, казались почти белыми… Особенно выделялись глаза – большие, светло-серые. В них будто туман клубился – туман и что-то полусекретное за ним, что с первого взгляда показалось мне долго сдерживаемой яростью. В остальном же он был спокойным, почти скучающим.

Такое лицо не назовёшь красивым – но и раз увидев, не забудешь.

Сидел он в резном деревянном кресле на колёсиках, с высокой прямой спинкой. За его плечом я увидела сложное костяное приспособление вроде телескопа, направленное в прореху в плюще – в сторону праздничных площадок.

На столе – горы книг, бумаги, золотая чернильница, поле для тавлов с расставленными фигурами, тарелка с начатыми закусками, тонкий кувшин, бокалы.

«Хозяин» кивнул слуге, всё ещё неподвижно стоявшему у меня за плечом с отсутствующим видом.

– Можешь идти.

Тот исчез – будто душа снитира мгновенно спряталась в тело.

– А ты – можешь сесть. – Я не двинулась с места. Он разглядывал меня с ног до головы так цепко и беззастенчиво, что мне стало неловко – но я не собиралась этого показывать. Его грубость меня задела. Он говорил со мной, будто я тоже была служанкой. Пока что больше всего мне хотелось уйти из беседки – тем более он не смог бы за мной последовать. Мысль об этом немного меня смягчила.

– Почему ты не садишься? – Видимо, осмотр был окончен. Он кивнул, будто сделав мысленный вывод.

– Потому что не хочу.

Его брови поползли вверх, а потом он вдруг улыбнулся, и лицо его изменилось.

– Я не хотел тебя обидеть. Просто редко общаюсь с людьми. Садись, пожалуйста. Так лучше?

Я села на скамейку неподалёку от него, к столу.

Мы оба молчали. Кажется, «хозяин» и не планировал заводить разговор. Глядя куда-то мимо меня, он, казалось, чутко вслушивался в отдалённый шум праздника и думал о своём.

– Ну, я пойду? – напомнила я о себе минут, наверное, через десять, и он рассмеялся.

– Посиди ещё, Иде Хальсон. Или лучше «Сорта»?

– Да, лучше «Сорта». – Было очень трудно не отреагировать логичным «Вы меня знаете?», но я справилась.

– Хорошо. Налей себе чего-нибудь и угощайся – я, увы, не могу помочь.

В кувшине оказался фруктовый сок, кислый и густой.

– Налить вам?

– Не стоит. Я слышал, ты любишь тавлы. Сыграешь со мной?

– Не уверена, что у меня есть время. Меня будут ждать, и…

– Сыграем по упрощённым правилам, – вкрадчиво сказал он. – С ограничением времени хода. Всего полчаса – а потом пойдёшь веселиться. Я заметил, ты это любишь. – В его голосе звучала неприкрытая ирония, и я снова бросила взгляд на его телескоп.

– Ну, хорошо. Давайте сыграем.

Орудуя правой рукой, он развернул своё кресло к столу, подвинул поле к краю. Я расставила фигуры.

Игра началась.

Мы играли быстро и молча. Он играл хорошо. Несколько секунд думал, нахмурившись, прежде чем коротко, по-змеиному, выбросить вперёд правую руку. Ходы были точными и безошибочными. Над некоторыми из них я бы думала дольше, но мне не хотелось уступать, поэтому я допустила ошибку и потеряла ястреба.

– Ну и ну, – он сокрушённо покачал головой, убирая с доски его, а вслед – охотника. – Какая незадача.

Игра продолжилось. Долгие и регулярные поединки со Стромом принесли плоды – несмотря на серьёзную ошибку, я быстро сравняла счёт. Я увлеклась – но не переставала чувствовать на себе внимательный взгляд каждый раз, когда наступал мой черёд думать над ходом.

– Как тебе дворец, Сорта? Наверное, после Ильмора всё здесь… Поражает.

– Конечно. Хотя… Наверное, не так сильно, как я ждала. После Стужи человека трудно удивить.

– Уверен, что это так. – Его рука снова порхнула вперёд в ходе-укусе. – Каково это, работать со Стромом? Его здесь любят. Можно сказать, он знаменитость.

– Вас интересует Стром? – Это бы многое объяснило.

– О нет. О Строме я знаю всё – или почти всё – и он мне не слишком интересен. Пока что. Мне интересна ты – поэтому я тебя и пригласил.

– Мы в неравных условиях, – заметила я, надеясь выгадать время для раздумий над следующим ходом. – Вы многое знаете обо мне. Я о вас – совсем ничего. Как вас зовут?

Он протянул мне руку.

– Биркер Химмельн. Рад знакомству.

Я коснулась его пальцев – холодных, как лёд.

– Химмельн, – повторила я. Это не имело никакого смысла.

– Отец не любит упоминать меня, – сказал он мягко, не рисуясь и не жалуясь. – Думаю, ты понимаешь почему.

Он так просто говорил о своей немощи, что я решилась спросить.

– Кропари ничего не сумели сделать? – Протезы из нейтрализованных препаратов уж точно могли быть доступны самой богатой семье в Кьертании.

– О, я – редкий неудачник, Сорта. – Он рассеянно глядел сквозь меня. – Родиться Химмельном с моими проблемами – и сильнейшей отторгающей реакцией на любые плоды Стужи… Касаться их, жить среди них я могу, но первая же попытка отца вживить в меня что-то, чтобы вернуть ногам подвижность, стоила мне почти полной утраты подвижности левой руки. Так что больше решили не экспериментировать – а то, боюсь, от меня бы совсем ничего не осталось.

– Мне жаль, – с запинкой сказала я, и Биркер рассмеялся:

– О, разумеется. Это не слишком интересно, Сорта. Говорить обо мне, в общем, нечего – я целыми днями сижу на одном месте, в отличие от тебя… Или Строма. Расскажешь мне что-нибудь интересное? А я тебя отблагодарю.

На мгновение бледные личики Ады и Ласси мелькнули передо мной… Мелькнули – и пропали.

– Я не думаю, что смогу помочь вам… Пресветлый.

– Очень трогательная преданность. – Он в первый раз, задумавшись, засмотрелся на поле. – И не стоит называть меня «пресветлым»… Наследница ведь моя сестра. Здесь у всего есть уши. Не хотелось бы, чтобы нас с тобой приняли за заговорщиков, Сорта.

– Вы младше сестры?

– Нет. Я старший.

Значит, сестру поставили вперёд него из-за увечья. Беспощадно. И очень по-химмельборгски.

– Я не имела чести её увидеть. Она похожа на вашу мать?

– Моя мать мертва. – Наконец он сделал ход, и ещё один мой охотник оказался за пределами поля.

– Мне жаль, – неловко повторила я.

– Как и мне. Ты ведь тоже недавно лишилась своей, Сорта? О, я знаю. Это ужасно больно. Ты – изо льда, раз танцуешь с этим идиотом Рамриком, воркуешь со здешними напыщенными кретинами и сидишь здесь, со мной… Так скоро после всего, что случилось.

Я промолчала – потому что перехватило дыхание… И постаралась сделать вид, что слишком погружена в игру, чтобы ответить.

– Да, жаль, что твой ястреб не пожелал помочь тебе, – вкрадчиво добавил Биркер. – Впрочем, после гибели Рагны Соэлли его положение стало более шатким, чем раньше. Да, наверное, неудивительно, что он не захотел рисковать из-за тебя.

На это я не купилась.

– Почему вы назвали Рамрика идиотом? – спросила я, двигая своего динна до доске. – Мне показалось, у него практический ум.

Я думала, Биркер разозлится, но он смотрел на меня с весёлым удивлением.

– Практический ум? Был бы у него практический ум, он бы сейчас лентой вился у ног моей прелестной мачехи. Бедолага думает, что вопрос экспорта дравта зависит от воли отца – и, так как к нему пока не подобраться, тратит время на то, чтобы лапать дебютанток.

– Он меня не лапал.

– Как скажешь.

– Я думала, право на экспорт дравта принадлежит только Химмельнам.

– Пока да. – Биркер внимательно смотрел на доску. – И, если у моего отца есть хоть капля здравого смысла, так оно и останется. Но рассчитывать на это не приходится. – Он покачал головой. – Ах, Сорта. Как же так? Я так легко делюсь с тобой своими секретами – а ты взамен не предложишь ни одного?

– Кажется, все мои вам известны, – я сделала особый акцент на этом «мои». – Да и ни одного вашего я пока не услышала.

– Справедливо, – Биркер вздохнул. – Что ж, видимо, пока мы не можем быть полезны друг другу, Сорта. Но ветер может и перемениться – и тогда найди меня. Я не разбрасываюсь людьми, как твой нынешний хозяин…

– Он не мой хозяин. Мой ястреб.

– Да, да… – он лениво махнул рукой. – Само собой. Можешь идти, Сорта. Но сперва… – он внимательно посмотрел на меня, как будто прикидывая в уме сложную задачу. – Как насчёт поцелуя? А может, и чего-то повесомее поцелуя?

– Что? – На миг мне подумалось, что я переборщила с напитками.

– А почему нет? В тебе что, нет ни капли сострадания к калеке? Сюда никто не войдёт.

– Мне нужно идти, пре… Биркер Химмельн. – Теперь я разозлилась не на шутку. – Было приятно по…

– Да брось, брось, – он рассмеялся. – Я просто пошутил. Погоди… – он сунул руку в карман халата и достал квадратную карточку. – Вот, здесь адрес. Захочешь поболтать – найдёшь там мои глаза и уши. Ну же. Я настаиваю. Не пригодится – выбросишь в ближайшую канаву.

Поколебавшись, я взяла карточку и сунула в карман.

– Вот молодец. – Он налёг на рычаг и повернул кресло от стола. На лбу у него выступили капельки пота, но о помощи он не попросил. – Если ты и в самом деле такая умница, какой кажешься, то не станешь рассказывать Строму о нашем разговоре. Это не заставит его изменить решение о твоих сёстрах… Поверь. Лишнее беспокойство – и ничего больше.

– Мы не доиграли, – заметила я, кивая на поле, по которому будто вьюга прошлась.

– Верно. Но это ничего – доиграем в другой раз. Почему-то я не сомневаюсь, что мы ещё увидимся, Сорта.

Кажется, наш разговор его утомил. Он не рисовался, когда тяжело откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, продолжая по-змеиному наблюдать за мной из-под полуприкрытых век.

– Позвать кого-нибудь к вам? – Сама не зная почему, я медлила на пороге.

– В этом нет нужды… Добрая девушка из Ильмора. Ступай, веселись за нас обоих. Непременно отведай пирог с утками и кислицей. Он, говорят, в этот раз особо удался.

Уходя, я услышала, как с тихим скрипом поворачивается его телескоп.

* * *

Я шла через парк в сторону площадки, когда вдруг почувствовала: Стром рядом. Обычно такого не случалось, но, видимо, из-за того, что мы то и дело открывали связь сегодня, его близость стала ощущаться как отдалённое ядовитое тепло – и я пошла ему навстречу.

Тепло уводило меня в глубины парка. Следуя за ним, я очутилась на границе между тенью и светом. Здесь, на небольшой площадке, я вдруг увидела… Стужу.

Творение рук препараторов – для Химмельнов. Ещё один способ показать собственное могущество – продемонстрировать, что их силами Стужа оказалась усмирена настолько, что её крошечную часть можно спокойно держать в парке, как домашнего зверька.

Молочно-белый свет, высокий столб, наполненный тенями и вьюгой… Я так засмотрелась на него, что не сразу заметила двоих, казавшихся на её фоне одинаково тёмными и безликими.

– Я не знаю, зачем вы преследуете меня и что надеетесь обнаружить, – произнёс первый голосом Строма. – Я не играю в игры. Я – не один из здешних… Я – препаратор.

– Тем не менее, в дворцовом парке Эрик Стром – частый гость. – Голос второго был мягким, вкрадчивым, негромким – и всё же я, стоявшая за пределами их видимости (мне оставалось только гадать, чувствует ли мое присутствие Стром), слышала каждое слово. – Некоторые здесь так ценят вас.

– А некоторые – вас. Что дальше?

– Не стоит злиться на меня, Эрик. Я хотел бы, чтобы мы стали друзьями… Пока это ещё возможно. Хотите верьте, хотите нет… Я хочу помочь вам.

– Я выбираю не верить. Теперь дайте мне пройти.

– Не дам. – Голос стал ниже, будто в отдалении Стужи родилась дрожь идущего на всех парах вала. – Оставим осторожность робким. Я знаю, что вы ищете, Эрик. Я давно слежу за вами… Я знаю, что вы ищете, лучше, чем вы сам.

Я почувствовала, как он вздрогнул, хотя внешне Стром оставался совершенно спокоен.

– Вы бредите.

– Отнюдь. Я знаю – и хочу помочь вам, потому что вы тратите время на мираж, пустяк. Поверьте… Есть другие способы добиться того, чего вы хотите. Куда более простые способы. Более приятные.

– Чего же, по-вашему, я хочу? – Стром говорил с издёвкой, но я слышала, что голос его напрягся.

– Всего, – просто ответил незнакомец. – О, я знаю людей вроде вас, Эрик. Вы говорите много красивых слов – о справедливости, равенстве, сострадании… Но, чем больше вы говорите, тем очевиднее, чего вы на самом деле жаждете. Реванша, отмщения, власти, искупления… Даже любви – постольку, поскольку она может оказаться частью этого. Обманывайте себя, Эрик. Меня вы не обманете.

– Отмщения? – Стром усмехнулся. – В гибели Рагны виноват только я сам. Если вы думаете…

– Соэлли здесь ни при чем, Эрик, и мы оба это знаем. О, ваша рана куда глубже. Это хорошо. Я люблю раны. Сотрудничать с людьми с ранами – одно удовольствие, когда умеешь врачевать. А врачевать я умею. Я могу исцелить ваши раны, Эрик… Могу дать вам всё, чего вы хотите. Но вы должны перестать искать его.

– Если вы просите меня перестать искать – вы понятия не имеете ни обо мне, ни о моих ранах. – Судя по голосу, Стром вдруг улыбнулся. – И вы не правы на мой счёт. Мне не нужны ни месть, ни власть. Такому, как вы, это действительно трудно представить. Мы закончили.

– Продолжат страдать невинные, – певуче произнес незнакомец, будто говоря о чём-то очень приятном. – Преданные вам. Любящие вас. И всё – из-за заблуждения, огромного заблуждения всего одного человека… Многие делали на вас ставку, Эрик. Я в том числе, признаюсь, некоторые ваши ходы всегда меня… Восхищали. Что же теперь?

– Невинные всегда страдают из-за чужих заблуждений, Магнус. Вам ли не знать? Не вам рассуждать о невинных, стоя здесь в шелках…

– Вы тоже стоите здесь, Эрик. Да и одеты не хуже моего… Это что, авденалийское сукно? Нужно будет подать идею моему портному. Хотите уйти? Дело ваше. И всё же подумайте – а подумав, приходите ко мне. Эрик… Я всё ещё ставлю на вас – но ветер удачи может и перемениться.

Стром что-то ответил – но в этот момент подул ветер, и я не расслышала ни слова. Медлить не стоило – воспользовавшись тем, что ветви всё ещё шумят, я тихо ретировалась, надеясь, что Стром меня не слышал.

* * *

Больше я не видела его до самого конца вечера – зато танцевала много. Он был бы доволен мной, если бы видел.

Теперь, глядя на чужие наряды, я поняла, что платье моё могло быть и удачнее – и всё же, должно быть, дело делали тёмные волосы – я была здесь не единственной с такими, но они бросались в глаза – и моя юность. Желающих потанцевать хватало. Я всё время боялась, что вот-вот явится златовласый красивый юноша, и мне снова придётся что-то выдумывать, но больше он не показывался.

Зато я успела познакомиться с несколькими другими отпрысками знатных семей. Общаться с ними оказалось немногим труднее, чем с ильморской молодежью на пирушках – не самое излюбленное моё занятие, как у Унельма, но нельзя сказать, чтобы я была в нём сильно хуже прочих.

Когда Стром нашёл меня мои ноги гудели от танцев, а голова – от мыслей.

Даже танцуя, даже говоря с кем-то, я продолжала прокручивать в памяти то свой разговор с Биркером Химмельном, то разговор Строма – с таинственным Магнусом.

Стром, появившийся под конец праздника, выглядел замученным и недовольным, и мне очень захотелось спросить его, в чём дело, но я не решилась – вдруг он был недоволен как раз моим подслушиванием.

Бок о бок мы наблюдали расцвет и угасание огненных цветов в небе, пока вокруг взрывались хлопушки и пьяно целовались и обнимались, кажется, все вокруг.

Только в автомеханике Стром заговорил со мной:

– Что, выполнила приказ?

– Даже перевыполнила, – и я перечислила всех, с кем успела познакомиться и потанцевать.

– Это всё? – спросил он.

– Всё. – В конце концов, с Биркером мы не танцевали, так что это не было совсем уж ложью.

– Прекрасно. Кто-нибудь пригласил тебя продолжить знакомство?

– Да. – Я рассказала о паре приглашений на ужин; одно – от некого Дерека Раллеми, молодого и расфуфыренного наследника знатной семьи, другое – от Рамрика Ассели, который умудрился отловить меня под конец вечера и, отфыркиваясь и плотоядно дыша, предложил приехать на одну из «больших охот, устраиваемых почти каждый месяц в его загородном поместье».

«Охота – это ведь по вашей части, прекрасная охотница», – заметил он, и я широко улыбнулась, хотя больше всего мне хотелось ему врезать – или, по крайней мере, высказать всё, что я думаю о нём и таких, как он.

– Очень хорошо, – задумчиво сказал Стром, хмурясь. – Думаю, тебе стоит принять оба приглашения. Но не теперь… Позже. Мне нужно узнать кое-что. Возможно, они смогут принести пользу нам обоим.

Я вспоминала жару и толчею бала, посреди которого он сперва – непонятно, зачем – был так близко, а потом оставил меня одну, липкость рук Рамрика Ассели, пустые разговоры, чужие тайны, которые текли мимо меня, секреты, в которые Стром не планировал меня посвящать. Каким-то образом всё это слилось с сонмом многочисленных и бесплодных попыток добиться переезда Ады и Ласси.

«Вот уж до чьей пользы вам нет дела, так это до моей».

Но я сдержалась.

– Тот юноша… Вы хотели, чтобы я принимала все приглашения, но не дали мне с ним танцевать. Почему?

Видимо, он не ждал прямого вопроса – нахмурился.

– Я готова быть вашим орудием не только в Стуже… Думаю, это вы и так поняли. Но я буду задавать вопросы. – Мне очень хотелось верить, что он не различил гнева в моих словах.

Но Стром не разозлился – усмехнулся.

– Что ж, это справедливо. Здесь нет никаких хитрых политических мотивов, Хальсон. Того юношу зовут Лери Селли. Богатенький сынок богатеньких родителей. Он ничем особенно не плох по сравнению с другими… гостями Химмельнов. Но это именно его несколько раз видели с твоей землячкой, Луми.

– Миссе… Миссе встречается с этим парнем?

– Полагаю, да, именно с ним. А почему тебя это так удивляет? Или ты думаешь, что, раз он так хорош собой, ей с ним ничто не угрожает?

– Я вовсе так не думаю. Просто не понимаю, почему вы предполагаете в нём худшее. – На самом деле, я прекрасно это понимала. Просто я была раздражена, и потеряна, и устала; думала о Биркере, Рамрике, Магнусе, – и в кои-то веки мне хотелось поспорить со Стромом, не соглашаться с ним. – Он показался мне, ну…

Стром смотрел на меня с плохо скрываемой иронией:

– Каким? Юным? Красивым? Галантным? Если он так галантен, почему же он не пригласил свою подружку на бал, но зато подошёл приглашать на танец другого препаратора? Прости. Не стоит требовать от тебя слишком многого. Иногда я забываю, что ты и сама ещё очень молода.

– Спасибо, что всё время прощаете мне этот недостаток, – буркнула я, и остаток пути мы проделали молча.

Тем не менее, Стром ничего не сказал, когда мы проезжали Гнездо – не велел мне выйти и идти туда. Я боялась этого – но в глубине души и сама понимала, что мне пора возвращаться туда или найти себе новое место.

Но не сегодня – ещё не сегодня.

– Там кто-то есть, – сказал Стром, когда мы поднялись на крыльцо его дома. Окна слепо и темно таращились на переулок, входная дверь была плотно закрыта… И всё же я тоже почувствовала смутное движение за дверью, в темноте.

– Не пойдём туда? – спросила я тихо, но Стром не удосужился понизить голос.

– Почему? Это наш дом. Тот, кто решил влезть, пожалеет.

Я вовсе не была в этом так уж уверена – возможно, у Строма и было при себе какое-то оружие, но от меня, без оружия, в бальном платье, вряд ли было бы много проку в схватке с грабителями.

«Наш дом». Ещё недавно я злилась на Строма – а вот теперь снова ощутила предательскую, щекочущую волну тоскливой, необоримой преданности, прошедшейся по мне от макушки до пяток.

Да, немного же мне нужно – идя вслед за ним, я твёрдо решила завтра же съехать.

Если, конечно же, уцелею после столкновения с теми, кто решился обнести дом знаменитого ястреба.

Стром взялся за ручку двери, отбросил полу пиджака, и я увидела револьвер, мелькнувший у пояса. Умудрился он пронести его во дворец, или оружие всё это время ждало его в автомеханике?

Следовало спросить его после, когда…

– Простите за вторжение.

Я моргнула от яркого света. Напротив камина, на диване, посреди разложенных Стромовых книг и рубашек, сидели двое – оба в простой городской одежде, и всё же, даже ещё не видя их разъёмы, я почему-то сразу поняла, что они – препараторы.

Старший, седой, с высокими залысинами у висков, цепко ощупывал нас обоих взглядом глаз, чернотой соперничающих с моими. Младший, полноватый, раскрасневшийся, то и дело ёрзал на диване. Он явно порывался встать, чтобы поприветствовать Строма, но, видимо, боялся разозлить старшего.

Когда тот поднялся сам, юноша вскочил так скоро, что скрипнул диван.

– Меня зовут Олке, – сказал пожилой, протягивая Строму руку, которую тот проигнорировал. – Полагаю, вы знаете, кто я и откуда.

– Наслышан, – ответил Стром, отворачиваясь, чтобы снять и повесить плащ на вешалку у двери. – Простите, что не предлагаю чай. Не имею привычки угощать тех, кто явился без приглашения.

– Я вас хорошо понимаю. Но нельзя сказать, чтобы у нас совсем не было приглашения… – Порывшись в кармане старого сюртука, Олке протянул Строму бумагу, которую тот внимательно изучил, а потом кивнул – коротко, порывисто.

– Что ж… Хорошо. Полагаю, вы не нашли того, что искали? По чьему бы… навету вы не явились, мне нечего скрывать. Так что, быть может, всё сложилось к лучшему.

– Да, очень может быть. – Олке кивнул, гася тёмный огонёк в глазах ресницами. Я заметила, что белки его глаз желтоваты и воспалены, а дышит он тяжело, как будто недавно поднимался по крутой лестнице.

Воздействие эликсиров или другая хворь? У препараторов одно от другого часто неотделимо.

– Я должен ещё раз извиниться за это вторжение. – Мальчик у него за спиной раскраснелся пуще прежнего. – Сами понимаете… При наличии подобных подозрений мы не можем предупреждать о прибытии заранее. Я очень рад, что подозрения оказались беспочвенными… Но мы были обязаны проверить.

Я заметила, что ни разу за время своего монолога Олке не обратился к моему ястребу как к «господину Строму». Взгляд его продолжал перебегать с него на меня, со входной двери на каминную полку… Как бы гладко не убеждал в обратном его мягкий, негромкий голос, он продолжал подозревать Строма.

Унельм. Проклятый, проклятый Унельм. И до чего я была глупа, когда поверила, что он и в самом деле хоть на что-то влияет.

– Что ж, здорово, что всё решилось. – Стром отбросил с лица растрепавшиеся волосы, открывая покалеченное ухо. – Я не задерживаю вас. Сейчас третий час ночи, и…

– Если вы не против, я хотел бы побеседовать с Иде Хальсон, – перебил его Олке, буравя меня взглядом. – Это ведь она, верно? Мы пытались найти её в Гнезде, но не сумели.

В тот вечер я впервые ощутила солидарность, соединяющую препараторов независимо от того, как они относились друг к другу, о которой столько говорил Стром. Многие знали, что я живу у Строма, но ни один не рассказал об этом Олке, которого его служба ставила ото всех особняком.

– Так что же, – повторил Олке вкрадчиво, – госпожа Иде Хальсон, родом из Ильмора… Это вы или нет?

– Это я. – Отпираться смысла не было.

– И, – теперь Олке снова смотрел на Строма, – что же, могу я поговорить с ней?

– Она свободный человек, – отозвался Стром резко, не глядя на меня, – и может говорить, с кем пожелает.

– Очень хорошо. Тогда что же, госпожа Хальсон? Вы согласитесь ответить на несколько вопросов? Это не займёт много времени.

Больше всего мне хотелось сказать нет, но я понимала, что сделаю только хуже.

– Да, хорошо.

Тёмные глаза Олке сверкнули – как будто ловушка захлопнулась.

– Очень хорошо. Благодарю вас. – Он повернулся к Строму. – Не смею больше отвлекать вас от заслуженного отдыха. – Теперь в его голосе звучала открытая насмешка. – Мы скоро вернём вам вашу охотницу.

Вслед за ним и его помощником я вышла в ночь.

Олке привёл нас в небольшой кабак на углу квартала – здесь моё платье привлекло бы всеобщее внимание. Но в такой поздний час только пара забулдыг сидели за угловым столиком, уткнувшись в кружки.

– Что ж, к делу. – Олке, севший напротив меня, положил подбородок на колыбель из скрещённых пальцев. – Буду говорить прямо, хорошо? Вы кажетесь серьёзной девушкой. Прежде всего… Разрешите принести соболезнования от лица нашего отдела… в связи с постигшей вас недавно утратой.

Я молчала, и он продолжил.

– После такой трагедии мне меньше всего хотелось бы подвергать вас новому потрясению, но наш вопрос… не терпит отлагательств. Вы не так давно начали служить в паре с Эриком Стромом, не так ли?

– Вы знаете о моих семейных делах. Наверное, это вам тоже известно? Вряд ли это большой секрет с учётом того, что я приехала в Химмельборг в прошлом году.

Помощник Олке вспыхнул ярче прежнего, но вот его начальник остался невозмутим.

– Это так. Госпожа Хальсон… Думаю, вы знаете, в чём мы подозреваем вашего ястреба.

– Откуда мне это знать? – Возможно, мне не стоило говорить с ним так резко, но я устала, а проклятое платье так сдавило талию, что думать о чём-то, кроме этого, было трудно – как и дышать.

– Кому знать о преступлениях ястреба, как не охотнику?

– Мой ястреб не совершал никаких преступлений… Насколько мне известно.

– Очень, очень важное уточнение, госпожа. Всё так. Вам не было известно, он не вводил вас в курс дела… Оно и понятно. Вы юны, служите недавно, и он, должно быть, не был уверен в том, что может на вас положиться… А может, не хотел вас впутывать? Подвергать опасности? Как вы думаете?

– Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Очень хорошо. – Олке молчал, когда хозяин из-за стойки подошёл к нам, выставил на стол три кружки со светлыми шапками пены, снова отступил в тень. – Скажите, госпожа Хальсон, вам известно, что контрабанда частей снитиров или дравта из Кьертании в другие страны карается, в соответствии с нашим законодательствам, строже, чем иные убийства?

– Известно.

– Вы интересовались этим вопросом специально?

– Я стараюсь интересоваться разными вопросами… по мере сил. – Со стариком следовало быть осторожнее. Он и помощник, словно по сигналу, пригубили пену из кружек, но я к своей не притронулась.

– Вы задумывались о том, почему?

Я пожала плечами.

– Это кажется очевидным. Устройства, которые продаются за рубеж, прежде всего протезы, должны регулярно обновляться, чтобы продолжать работать. Кьертания контролирует замену… Если кто-то начнёт чинить их через голову правящей династии, уведёт это в тень, деньги пойдут мимо казны… И, возможно, Кьертания лишится части влияния.

Он кивнул мне ободряюще, как ученице, давшей хороший ответ:

– Очень разумно. Вы всё разложили по полочкам… Меня удивило только, что вы ни разу не произнесли фамилии «Химмельн». «Правящая династия»… Ведь вам известно, что никакой другой, кроме Химмельнов, не было веками – и никогда не будет?

Я промолчала, и Олке отступил.

– Простите. Я не имел намерения пугать вас…

– Вы меня не напугали.

– …Но мне нужно понять, как обстоит дело. Я уверен – и планирую отстаивать эту точку зрения в дальнейшем – что вы ничего не знали о замыслах Эрика Строма. Но вы должны мне помочь.

– Это будет нетрудно. Я действительно ничего не знаю ни о каких замыслах – думаю, что и Стром ничего о них не знает.

– Может быть, так и есть, – вдруг пошёл на попятный Олке – его помощник недоумённо хрюкнул в кружку, – не подумайте, что у меня есть цель непременно обвинить вашего ястреба, госпожа. Я, как и вы или он, – препаратор. – Он задрал рукав, обнажив разъём. Кожа над ним, сухая, в красноватых трещинах, походила на пересохшее устье реки. Я отвела взгляд. – Что бы ни думали обо мне или моих коллегах, мы не перестали быть частью, если хотите… братства. Но есть кое-что, что для меня даже важнее братства, госпожа Хальсон. Это истина. Я служу истине, Кьертании, Химмельборгу – как и вы. И если господин Стром действительно виновен в преступлении, мой долг – докопаться до истины. Я понимаю: узы, связующие ястреба и охотника, крепки. А ещё я знаю: вы ходили в магистрат, а ещё в совет при Десяти… Не так ли?

– Причём здесь это? – я крепче сжала кружку – отхлебнуть из неё хотелось нестерпимо, просто ради того, чтобы смочить разом пересохшее горло.

– Думаю, вы понимаете. Никто не просит вас клеветать на господина Эрика Строма… Это было бы бесчестно. Повторю: у меня нет цели раскрыть дело во что бы то ни стало, просто чтобы повысить рейтинг своей команды. Будь это так, я бы давно «раскрыл» его. Но, поверьте, моя цель – истина и только истина. И если вы поможете мне доискаться до истины, госпожа… Я мог бы вам помочь. Я не обещаю – а рад бы обещать – но у меня есть свои каналы… Кое-какие привилегии, которыми я когда-то не воспользовался, хотя мог… Я был бы рад уступить их вам.

– С чего бы? – я всё же не удержалась, пригубила горькую, начавшую оседать пену.

– Вы молоды. Когда-то давно я был в Ильморе и видел, что людям там приходится нелегко… Если получится помочь вывезти оттуда двух юных девочек, я буду только рад. Но вы должны помочь нам. Ведь и вы приносили клятву препаратора, не так ли? Значит, служите Химмельнам – а следовательно, истине. Так скажете мне, госпожа Хальсон… Не замечали ли вы чего-то странного во время ваших последних охот? Может быть, в отношении добычи? Вы с господином Стромом ведь присутствовали при разделке снитиров, так? Это нам известно.

Это было плохо – я не думала, что об этом кто-то знает.

– Пожалуйста, не спешите. Вопрос серьёзный. И если вы боитесь какой-то мести со стороны господина Строма, то…

– Полагаю, вы не согласны помочь мне просто так, верно? – На этот раз мне удалось совладать со своим голосом. Он звучал спокойно, будто ледяной глоток остудил его. – Только во имя истины, так?

Олке промолчал.

– Мне нечем помочь вам… господа. Даже будь Стром виновен, я бы ничего не сказала вам. Но он не виновен – вот вам ваша истина. – Я отставила кружку и встала из-за стола. Стоило бы заплатить – хотя я толком ничего и не выпила – но я вышла из дома без единой монеты.

Не стоило говорить им, что я не выдала бы Строма, даже будь он виноват. Но я была слишком зла. Это был второй раз за прошедшую ночь, когда кто-то пытался манипулировать моей бедой… Но я слишком хорошо понимала: приняв услугу, всегда отдаёшь взамен больше, чем думаешь.

Боль при одной только мысли о маме, сёстрах, лежавших в мёрзлой земле Ильмора, о Ласси и Аде, которым никто не поможет, кроме меня, была острой и сильной. Что-то подобное я испытывала после операции по вживлению или в тот раз, когда снитир впился мне в ногу пилообразными клыками, разорвав снуд.

И всё же ни на миг – даже самый крохотный, молниеносный – я не задумалась о том, чтобы предать Строма. Дело было не в том, что я «боялась какой-то мести с его стороны».

Да, нужно было оказаться полной дурой, чтобы вставать поперёк пути такому человеку, как он.

Я сказала «нет» не поэтому.

Унельм. Предложения

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

– Я пойду, – сказал Унельм, привычно разгоняя облака едкого дыма. – Пока, Мем. До свидания, господин Олке.

– Смотри-ка, хоть для кого-то у тебя остались крупицы уважения, – проскрипела Мем, выдыхая целую вереницу аккуратных серебристых колечек. – Не расслабляйся, Гарт. Думаешь, повезло раскрыть одно дело, и теперь можно почивать на лаврах?

– Я сегодня двадцать папок разобрал, – заметил Ульм.

– А дома ещё пять разберёшь, – вставила Мем.

– …Думал, почивать на лаврах должно быть приятно.

– Пусть идёт. – Олке поморщился. – Нам всем не мешает хорошенько отдохнуть. Что-то надвигается… Попомните мои слова. Что-то надвигается – и скоро нам всем здесь будет не до отдыха.

– Он так всё время говорит, – шепнул Вэл печально, – но уже несколько месяцев только папки, дым…

– Отставить нытьё. – Мем погрозила ему пальцем – сверкнул перстень с алым камнем. – Во времена моей молодости…

Унельм знал её достаточно, чтобы понять: это идеальный момент для того, чтобы свалить. Что он и сделал – впрочем, перед этим не забыв изящно поклониться Мем и Олке и дружески помахать Орте.

– Завтра в восемь чтоб был здесь, как штык! Кроме работы, есть ещё и уроки – ты ведь не забыл, что я твой наставник, верно?

– Само собой! – крикнул он, уже выбегая на улицу.

Ему нужно было, совершенно необходимо было остаться в одиночестве. Он думал, что весь день будет клевать носом – спал-то он всего ничего, – но ему не сиделось на месте, так бурлила в нём кровь.

Утром, вводя эликсир, как обычно, он не почувствовал жжения, а поедая кашу на воде – делать с утра что-то сложнее ему всегда было лень – вкуса.

На службе он старался думать о содержимом папок – Олке приходил в ярость, если кто-то что-то путал, хотя эти архивные дела благополучно пылились, никому не нужные, лет сто… Но думать получалось только о вчерашнем вечере.

А если ещё конкретнее – о девушке, которую он встретил в дворцовом парке.

Унельм изо всех сил пнул ни в чём не повинный мешок мусора, который выставили у чёрного хода.

Что за девушка! Никогда прежде он не встречал такой.

И ведь ничего особенно красивого в ней не было. Некоторые девчонки в Ильморе – в том числе и те, кто был не прочь составить ему компанию в лодочном сарае у озера или на прогулке в лесу – были куда красивее.

Но он вспоминал её лицо – светлые глаза, веснушки у уголков глаз и на носу – она явно пыталась маскировать их пудрой, но безуспешно… Волосы, шея, руки, плечи – он лихорадочно вспоминал её всю, шаг за шагом, и не находил ничего такого, из-за чего стоило бы сходить с ума.

Но не в глазах дело – а в том, что можно в них увидеть.

Ни в одних глазах он никогда не видел столько силы, живого огня, любопытства – и при этом горечи, как будто она слишком многое видела, как будто заранее была разочарована, как будто…

Что такого могла видеть девушка – что там, почти девчонка – которая, судя по белизне лица и нежности рук, вряд ли хоть день в своей жизни трудилась? Её платье в синих и голубых тонах – такие позволено носить только тем, кто в родстве с Химмельнами. Значит, она, вероятно, всю жизнь только и делала, что спала на мягком и вкусно ела… Откуда было взяться такой живости, яркости за высокими стенами золотой клетки?

Ульм обнаружил, что пропустил нужный поворот.

…Почему с ней ему было так весело, так легко, что он напрочь забыл о своём первоначальном плане? Узнала бы Сорта, наверняка подняла бы его на смех.

«Ты неисправим».

Может, и так. Олке говорил, что его порывистость может сыграть с ним дурную шутку – и, видимо, был прав. Он думал перекинуться с ней парой слов, попросить о помощи, может, пофлиртовать пару минут, чтобы расположить к себе…

А в итоге дразнить её, говорить с ней, смеяться с ней оказалось так хорошо, что он забыл обо всём на свете – и, к моменту, как они расстались, миг был упущен… Гости Химмельнов успели перепиться, разбиться на группы, разбрестись по беседкам в глубинах парка. Те несколько маловразумительных разговоров, которые ему удалось завести уже после неё, вряд ли были полезны.

И всё-таки он ни на миг не жалел, что очутился на Летнем балу. Правда, теперь перед ним стояла новая проблема.

Как встретиться с той таинственной девушкой снова? Он не знал её имени, фамилии, не знал даже, живёт она в Химмельборге или приехала издалека. Где могли жить родственники Химмельнов, как не в столице? Дравтсбод, Тюр?

Одно Ульм знал точно. Об Ильморе до встречи с ним такая девушка наверняка не слыхивала.

Как найти её, с чего начать? На миг он приуныл, но тут же приободрился. В конце концов, он теперь детектив. В его распоряжении были архивы, а также Мем и Олке, которых можно было попытаться расспросить. Он сумел справиться с первым заданием, сумел найти контрабандистов, которых никто до него не мог найти – значит, и её найдёт. А потом…

Унельм сам не заметил, как оказался у двери дома, в котором поселился после того, как официально стал помощником Олке. Квартира была крошечной – сделав шаг от очага, сразу оказываешься на кровати – и всё же это была своя квартира, первый шаг к тому, чтобы оторваться от Коробки, где Ульму – особенно после разрыва с Луделой – совсем не нравилось.

Впервые за долгое время при мысли о Луделе он не ощутил ни тоскливого жара, ни досады – вообще ничего.

И тем невероятнее было обнаружить её на верхней лестничной площадке. Серый камзол кропаря сидел на ней потрясающе. Отрицать это было бы глупо, но Унельм отметил это безо всякого волнения.

– Привет, красавчик из Ильмора! – сказала она так весело, что он понял: ей от него что-то нужно. Впрочем, вряд ли бы она пришла сюда просто поболтать… Разве только паритер послал её куда подальше.

– Привет, красавица из Химмельборга. Как ты здесь очутилась? Я никому не говорил, где живу.

– Я способная. – Она кокетливо взмахнула ресницами, вздохнула. – Но я здорово устала, пока добиралась сюда. Квартир этажом пониже не было?

– Если хочешь посетить квартиру этажом пониже, прошу. Подо мной живёт кондитер с семьёй, а ты ведь любишь сладкое.

Она хихикнула:

– Люблю. Поэтому, пожалуйста, будь милым… И пригласи меня войти. Мне надо с тобой поговорить.

– Я уже понял. – Он посторонился, пропуская её вперёд. – У меня бардак.

– Не сомневаюсь.

С великим трудом они уместились на его незаправленной кровати. И всё же Унельм был уверен, что так прижиматься к его бедру совершенно необязательно.

– Что же тебе нужно, милая? Твой паритер опять ввязался во что-то, и нужно помочь?

– Вовсе нет. – Она надула губы. – Он у меня умница. Я заставила его пообещать, что он больше никогда и ни за что не ввяжется во что-то подобное. Это было так опасно, так глупо…

– Безусловно. Тогда что же тебе нужно? И отодвинься немного, пожалуйста. Здесь и так дышать нечем.

– Раньше тебе нравилось, когда я так близко, – заметила она тоном капризной девочки, но сразу же посерьёзнела. – Ну… В общем, он хочет тебя отблагодарить. За то, что ты ему помог. И я пришла… вроде как, предложить это тебе.

– Мир и Душа! Лу, не надо спать со мной, чтобы выразить его благодарность. Ты совершенно не умеешь выбирать мужчин.

– Дурак, – она хлопнула его по колену, но хихикнула беззлобно. – Речь не об этом. В общем… Ты же говорил, что мечтаешь выбраться из Кьертании. Побывать в других странах, увидеть что-то ещё… Верно?

– Допустим. – Он старался сохранить спокойствие, но сердце тут же забилось, как бешеное. – И что же?

– Ну… Мел может в этом помочь. Он говорит, такие возможности бывают. Если всё пройдёт хорошо… никто не узнает, куда ты делся. Просто сойдёшь в порту Линоры, например. Или Авденалии… А дальше ты сам по себе.

Унельм лихорадочно думал, от души надеясь, что Лудела не замечает, как мигом вспотели его ладони, не слышит, как заторопилось сердце.

Вот так просто? Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. В тот миг он забыл даже о незнакомке из дворцового парка. В конце концов, где-то там, за пределами ледяной Кьертании, навеки замкнутой самой в себе, его дожидались десятки, сотни, тысячи незнакомок – темноглазых островитянок с Вуан-Фо, рослых воительниц Кагадки, загадочных смуглых жительниц Рамаша. Для них он будет такой же диковинкой, как они – для него. Он и прежде не раз представлял себе, как долгими жаркими – непременно очень жаркими – вечерами рассказывает удивительные истории о своей холодной зачарованной родине какой-нибудь доверчиво прильнувшей к его плечу хорошенькой головке.

Но что девушки? Девушки были бы приятным дополнением, приправой к тому, что было по-настоящему важно, к тому, о чём он мечтал с тех пор, как в гостях у Гасси впервые со священным трепетом открыл книгу под названием «Энциклопедия странствий: за пределами Кьертании».

Когда-то тогда же он наивно заинтересовался ремеслом фокусника. Ему показалось, что это умение может прокормить его, куда бы ни занесло – а когда Сорта с Гасси подняли эту его идею на смех, Унельм уже успел освоить добрую сотню трюков, и останавливаться не собирался.

Лудела смотрела на него ожидающе, непривычно молчаливо, и Унельм подумал: «Думай быстрее. Не дай себя одурачить». На этот раз мысли зазвучали в его голосе насмешливым голосом Сорты.

– Да ладно? Что-то этот твой паритер не показался мне эдаким воителем света на службе справедливости. Зачем ему помогать мне?

Лудела вздрогнула:

– То есть? Я же сказала, он хочет отблагодарить тебя. Ты так ему помог, и вот…

– И вот, он хочет, чтобы я очутился подальше от него – и даже Кьертании, – медленно продолжил Унельм, пробуя каждое слово на вкус и чем дальше, тем больше убеждаясь в правильности догадки. – И это понятно. Я знаю его секрет… Опасный секрет. Одного этого было бы достаточно, чтобы хотеть от меня избавиться… И он наверняка знает, что мы с тобой были не только друзьями.

– Улли, что ты такое…

– Да брось, Лу. Быть обязанным кому-то, кто спал с твоей девушкой до тебя – что может быть отвратительнее? Я бы на его месте тоже хотел от себя избавиться.

Помолчав, Лудела кинулась в бой, вновь прижавшись к нему так, что кровать жалобно скрипнула.

– Что с того, даже если так? Может, он тебя и недолюбливает… Может, ему и… ну, неприятно знать, что ты в курсе его… ошибки. Главное, все получат то, чего хотят, разве нет? Ты – свои путешествия, Мел – спокойствие, и…

– Мне вот интересно, Лу, – ему и вправду было интересно, он вовсе не хотел её уязвить, – ты и вправду так влюблена в Мела, или дело в его семье и том, что он паритер?

Такого эффекта Унельм не ожидал: Лудела вдруг разом покраснела так, что он за неё испугался.

– Не твоё дело, – сказала она дрогнувшим голосом. – Я думала, ты обещал быть со мной милым, а ты, верно, всё ещё продолжаешь дуться, и поэтому всё время, всё время пытаешься меня расстроить… – Она моргнула раз, другой – и вдруг заплакала.

Этого он никак не мог ожидать – и неловко приобнял её, погладил по спине, успокаивая. Пару раз, всё ещё всхлипывая, она мазнула губами по его шее – только Мир и Душа знали, случайно или намеренно.

Но, наконец, она успокоилась, и Унельм сделал шаг к противоположной стене своей конуры, чтобы налить ей воды.

– Извини, милая, – он протянул ей воду, словно это был примирительный снисс, по меньшей мере. – Это не моё дело. Я не хотел тебя обидеть. Я – свинья. Хочешь, покажу фокус?

– Не хочу я твоих фокусов, – пробурчала Лудела, но взгляд её просветлел. Она не умела ни злиться, ни обижаться долго. Это её свойство не переставало восхищать Ульма. – Просто я вся изволновалась из-за Мела, потом из-за этого твоего… расследования. Теперь опять… А ты ещё и обвиняешь меня – в чём? Что Мел обманывает тебя, хочет от тебя избавиться, а я ему помогаю? За кого ты меня вообще принимаешь?

– Я ничего такого не имел в виду, – сказал он мягко, хотя именно это и имел в виду. – Но, согласись, это подозрительная история. Если он и вправду может помочь мне выбраться… Мне нужны гарантии. Я хочу знать план от и до, понимать риски… И уже тогда решить.

– Ладно, – Лудела шмыгнула носом. – Так ему и передам. Почему бы и нет. Может, он всё и расскажет… Только вот как ему знать, что ты не расскажешь об этих путях кому не надо? А?

– Это не моя проблема. – Весь этот странный разговор начинал ему надоедать. – Раз уж Мел так хочет от меня избавиться, пусть сам придумывает гарантии. Я дам ему любые, какие захочет. Если есть путь, которым можно уехать из Кьертании, стану я мешать? Ну нет. Кстати… Раз этот путь такой простой, почему он сам не хочет улететь? Увезти тебя, раз вы такая славная парочка?

Лудела пожала плечами:

– Зачем? Я никогда не хотела уезжать из Кьертании.

– Серьёзно? – Звучало невероятно, но с Луделы что угодно бы сталось. – Даже после того, как стала препаратором?

– Ну да. И Мел тоже. Зачем? Мне здесь всё знакомо. Я даже и не знаю, как живут люди в других странах… Что бы я там делала? Там же говорят на других языках. Если хочешь знать, я рада, что стала препаратором.

Прежде они никогда не говорили об этом.

– Серьёзно?

– Да. Рада. До того, как попасть в Коробку, я жила в трущобах, и из меня бы вряд ли вышло что-то путное. А теперь… Я делаю важную работу, меня уважают… И, думаешь, кто-то вроде Мела обратил бы на меня внимание, если б я не стала кропарём? Эликсиры… Что с того? Я их вроде неплохо переношу. Семь лет быстро пролетят… А там и на свой дом накоплю, и…

– Ладно, ладно, я понял твою мысль. – Свинством было перебивать, но Унельм почувствовал, что не может её больше слушать.

Ему стало тоскливо – и тут он снова вспомнил девушку из дворцового парка. Почему-то ни на секунду он не сомневался: она бы наверняка была счастлива улететь подальше отсюда… Пусть бы и в никуда.

– Неужели тебе ни чуточки не жаль будет уезжать? – вдруг спросила Лудела. – Как же друзья, родители?

Теперь уже она застала его врасплох.

Унельм никогда по-настоящему не задумывался о том, каково ему будет расстаться с родителями не на время, а навсегда. Может быть, потому, что в глубине души никогда по-настоящему не верил в то, что у него появится шанс бежать из Кьертании.

– Подумаю об этом, если твой паритер решится поделиться подробностями, – буркнул он, и вдруг Лудела подалась вперёд и потрепала его по волосам. Непривычный жест – мягкий, почти материнский. С Луделой, которую он знал, этот жест совсем не вязался.

– Бедный Улли, – нежно сказала она, и вдруг он впервые задумался: нет ли у неё своих причин желать, чтобы он оказался подальше отсюда? – Я вернусь, когда узнаю ещё что-нибудь. А ты пока будь умницей и не наделай глупостей.

Дверь за ней захлопнулась, и Ульм рухнул на кровать, тупо уставился в потолок.

Слишком много всего: дворцовый парк, девушка, Лудела, Мел, парители, родители, Рамаш, Авденалия… Великое множество жизней, которые можно прожить, став путешественником, – на одной чаше весов. На другой – всего одна, но впервые Унельм задумался над тем, что сделать выбор может быть не так просто.

Он начал дремать, когда в дверь постучали.

Унельм быстро пошарил руками по кровати – сон с него разом слетел – ища, не могла ли Лудела что-то забыть. Ничего такого не было.

На миг мелькнула безумная мысль – что, если девушка из дворцового парка нашла его?

Перед тем, как открыть дверь, он торопливо пригладил волосы, лихорадочно одёрнул рубашку. Она была мятой и, конечно, хорошо было бы переодеться – но в дверь начали стучать настойчивее.

Глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, Унельм рванул дверь на себя. За ней и вправду стояла девушка, но она была ему незнакома.

Невысокая, с круглыми румяными щеками и светлыми косами, она была одета просто, но аккуратно и со вкусом. Капюшон тёмной накидки был надвинут на лоб.

Унельм бросил взгляд на её руки. Рукава платья обнажали запястья – препаратором девушка не была.

– Привет, красавица, – сказал он медленно, всё ещё пытаясь угадать, кто она и зачем явилась. – Чем могу помочь?

– Унельм Гарт? – Сама она не поздоровалась, но в её тоне не было грубости – скорее деловитость.

– Да, это я, – осторожно ответил Ульм. Всё это слишком сильно напоминало сцену из остросюжетного романа – вот теперь, убедившись в том, что он тот, кого она ищет, девушка должна бы была выхватить из-за пазухи нож или револьвер.

Она действительно полезла в карман – Унельм отшатнулся с весёлым изумлением – но на свет явилось не оружие, а письмо.

– Мне нужен ответ теперь же, – сказала девушка. – И впустите меня – нехорошо выйдет, если меня увидят здесь, у вашей двери.

Унельм посторонился, пропуская её в комнату. Теперь ему казалось, что он не до конца проснулся – ни разу до сегодняшнего дня никто не заходил в его недавно обретённую обитель.

Девушка не сняла капюшона со лба, как будто даже в его убогой комнатушке хотела остаться неузнанной.

– У меня тут никого нет – ни в очаге, ни под кроватью, – заметил Унельм, но она проигнорировала намёк. Села на постель – в отличие от Луделы, чопорно, на самый краешек. Она даже старалась не смотреть на скомканную подушку и видневшуюся из-под сбившегося покрывала простыню. Судя по всему, будь её воля, она бы ни за что не пришла доставить ему это письмо. Видимо, деваться ей было некуда.

Надежда на встречу с дворцовой незнакомкой вспыхнула в нём с новой силой – а после, когда он распечатал письмо и торопливо прочитал написанное, сердце заколотилось, как бешеное.

Конверт был самым простым, серым – такой можно купить на любой почте – зато листок в нём, шелковистый, глянцевый, тонкий, отличался от всех, которые Унельм видел прежде. На нём было всего несколько строк, написанных изящным почерком с завитушками.

«Здравствуйте, господин фокусник.

Как вы поживаете? Уже съели все те конфеты? Если да – приходите на чай.

Если не придёте, больше меня не увидите.

Письмо отдайте той, что его принесла, вместе с ответом.

М.».

«М»! Магна? Маррит? Мегана? Ни одно имя не казалось ему достаточно подходящим ей, достойным её. «М». Он вглядывался в одну единственную букву так жадно, словно она могла рассказать о ней остальное.

– Вы намерены написать ответ? – посланница подала голос с его кровати, а он умудрился почти забыть о ней. Она суетливо потирала ладони – видимо, вспотели. Явно нервничала – почему?

– Конечно, намерен! Сейчас, я найду…

– Ни к чему. Вот бумага и карандаш. И не подписывайтесь. Госпожа и так поймёт, от кого это.

«Госпожа» – так можно было обращаться к богатой горожанке или, может, дочери купца. Будь она знатной аристократкой, посланница назвала бы её «динной». С другой стороны, со всей этой таинственностью… Она могла нарочно использовать неподходящее слово, чтобы ввести его в заблуждение.

Ульм взял у неё листок, такой же шелковистый и тонкий, как тот, первый, и на миг задумался. Поначалу он хотел написать, что хранит конфеты на память о встрече с ней, но М. явно не оценила бы такой банальщины. Лудела – другое дело. Помедлив и несколько тушуясь под взглядом сидевшей у него на постели девушки, он вывел:

«Все конфеты давно съедены, но я захвачу что-нибудь к чаю».

Подписываться он не стал.

– Теперь давайте письмо госпожи. – Он не без сожаления отдал тонкий листок. Девушка поднялась с постели и бросила листок в очаг. Огонь тут же слизнул тонкие завитушки почерка, обнажив угли.

– Если задачей было уничтожить письмо, я мог бы его съесть. Мне это доставило бы удовольствие.

Она бросила на него неопределённо-неодобрительный взгляд, но ничего не ответила.

– Как я понимаю, вы дали согласие на встречу. Верно я понимаю?

– Верно вы понимаете, дал. Что теперь? Вы принесёте новое письмо, или я найду его в дупле дерева или в своём ботинке?

– В этом нет необходимости. – Её лицо оставалось непроницаемым, но щёки покраснели. – Ждите ровно через две недели, ровно в десять, в переулке Огга и Вента, у старой башни с часами. Не привлекайте внимания. Возможно, вам придётся подождать какое-то время – потом узнаете, что делать дальше.

Унельм понятия не имел, где находится этот переулок – старая башня с часами тоже ни о чём ему не сказала – но кивнул.

– Хорошо, я буду там. Не хотите выпить чая? – Он был уверен, что она откажется, и она действительно замотала головой, возмущённая.

– В этом нет…

– Необходимости, – подхватил Унельм. – Я понял, понял. Было очень приятно познакомиться… Как вас зовут, кстати? Ладно, ладно… Шучу.

Она фыркнула, выходя за дверь. Закрывая за ней, Унельм подумал было выйти следом и попытаться проследить, куда она пойдёт, но удержался. Раз таинственной девушке из дворцового парка угодно было играть в загадочность – что ж, он поддержит игру. От кого угодно другого это бы его, наверно, взбесило – но сейчас он чувствовал только, что хочет видеть её больше прежнего.

Богатая девушка, своя в дворцовом парке Химмельнов… Ей, должно быть, отчаянно не хватало приключений.

Что ж, он к её услугам – стать для неё приключением, блажью, прихотью, как угодно. Для начала и этого довольно, но вот потом…

Что потом? Он и сам не знал.

О Луделе и её предложении он теперь и не вспоминал – до поры до времени запихнул их на отдалённые полки памяти… В конце концов, даже если из предложения Мела что-то и получится, это наверняка будет требовать подготовки и случится нескоро… А приключения богатых девушек вряд ли длятся долго.

Эта мысль расстроила его – глупо, с учётом того, что они ещё даже не встретились. Возможно, он попросту неверно понял её, и на самом деле её интересуют рассказы об Ильморе. Или фокусы.

До вечера оставалось много времени, а он обещал Мем и Олке перелопатить ещё несколько папок, взятых с работы домой.

Но, перебирая древние пожелтевшие дела о таинственных исчезновениях, зловещих покушениях и дерзких ограблениях среди бела дня, которые обычно увлекали его не хуже любопытной книги, Унельм то и дело ловил себя на том, что не понимает ни слова.

Две недели…

А ближе к восьми, сдавшись, отложил их в сторону и принялся изучать карту города в поисках переулка Огга и Вента. Он долго искал его без капли раздражения – а найдя, почувствовал, как сердце запело от радости.

Миссе. Капсула

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

– Ты неважно выглядишь. Возможно, нужны дополнительные проверки.

Зелёные воды в капсуле напоминали о нездоровье. Миссе машинально потрогала живот – жест, к которому она изо всех сил старалась не привыкать, чтобы не выдать себя, но всё равно привыкла.

– Живот болит? – спросила её как-то Сорта, чей тёмный взгляд, подсвеченный теперь жёлтым, стал ещё цепче, чем раньше.

– Переела за обедом, – пролепетала она тогда первое, что пришло в голову. – Было так вкусно…

В столовой в тот день их кормили рыбной запеканкой. Сама по себе она была ещё ничего, но её поливали отвратительным жирным соусом, и в такие дни большая часть птенцов разлеталась из Гнезда кто в кабак, кто к лоткам торговцев жареным. Сорта нахмурилась недоверчиво, но ничего не сказала.

Тогда – именно в тот самый момент – Миссе чуть было не рассказала ей всё. Желание затащить Сорту к себе было нестерпимым. Чтобы ей, а не один на один со стенами, прокричать: «Уже много недель прошло, почти целая вечность, а он всё ещё не вернулся, и я не знаю, что мне теперь делать».

Но потом Миссе представила себе, каким взглядом посмотрит на неё после этого Сорта, безупречная, неутомимая Сорта, с какой брезгливостью отодвинется от неё подальше…

Миссе представила, как Сорта ведёт её к кропарям – заплаканную, у всех на виду, и как госпожа Сэл, не глядя на неё, говорит куда-то в воздух: «А ведь я предупреждала. Но каждый год хоть одна такая дурёха да найдётся. Что теперь с ней делать? Срок слишком велик».

Миссе вовсе не была уверена в том, что срок слишком велик, что уж там, она даже не знала в точности, каков он, этот срок. Каждый вечер, вернувшись с тренировки или из Стужи, она долго простаивала перед зеркалом, ища изменения в теле. Живот слегка округлился. Пока что это было заметно только ей самой – но вечно это продолжаться не может. В ней зреет таинственный плод и она понятия не имеет, какими соками вскармливала его Стужа.

– Миссе? Ты меня вообще слушаешь?

Она моргнула. Её кропарь, Силла, смотрела на неё удивленно, ероша короткие волосы.

– Что? Извини…

– Ты сегодня сама не своя. Может, отменить охоту?

– Отменить охоту, – тихо повторила Миссе. – Нет, нет… Я в порядке. Ты же видишь, показатели в порядке. Значит, и я тоже.

Силла колебалась мгновение – а потом кивнула.

Миссе вспомнила, как ещё недавно прощалась с Рорри в главном коридоре корпуса. Он просил её о том же – отменить, отменить охоту – и смотрел просительно, жалобно, словно это именно ему необходимо было отвертеться от выхода в Стужу.

– Миссе, – говорил он, не сводя с неё взгляда так, словно довольно пары неосторожно упущенных мгновений, чтобы она исчезла, – если хочешь, давай отменим. Я уверен, что это можно… Я же вижу, что с тобой что-то не то. Всё это время…

– Со мной всё в порядке, Рорри. Я в порядке.

– Я же знаю, что это не так. Зачем ты мне врёшь? Я – твой охотник. Я знаю тебя.

– Может, не так хорошо, как ты думаешь?

Он дёрнулся, как от удара.

– О чём ты говоришь?

– Ни о чём, – поспешно поправилась она. – Просто… Просто я много подставляла тебя в последнее время, вот и всё. Я больше не хочу подводить тебя.

Это была чистая правда: их рейтинги неумолимо падали.

– Да мне плевать, что ты меня подводишь, – воскликнул Рорри с неожиданной горячностью. Она вдруг заметила, что он стал держать голову немного набок, как будто желая, чтобы краснота на лице не бросалась в глаза. Прежде она не обращала внимания на его привычки, и ей стало стыдно.

Ей всё время было стыдно рядом с Рорри – на тренировках, в Стуже, в мыслях.

Будь её воля, она бы не встречалась с ним вовсе. Передала бы его другому ястребу, который ценил бы его преданность, жизнерадостность, доброту. Который бы всё не испортил.

– Мне не плевать на тебя, Миссе. Сколько раз мне повторить, чтобы ты поверила?

Другие пары, проходившие через коридор, стали оглядываться, и Рорри понизил голос.

– Я вижу, последние недели ты сама не своя. И… Я чувствую, что тебе плохо.

Он запнулся, словно что-то скрывал, и Миссе привычно лихорадочно припомнила последние сеансы связи. Не забыла ли она затворить окно, открывающее друг другу их души? Не позволила ли лишним мыслям или чувствам просочиться куда не следует?

Их с Рорри наставник утверждал, что до чтения мыслей друг друга им обоим ещё очень далеко, но кто может знать наверняка.

Она улыбнулась так искренне, как могла, и коснулась его руки:

– Всё не так страшно, правда… У меня… У меня были проблемы, но сейчас всё позади. Честно. Я… справляюсь.

Рорри смотрел недоверчиво, но теперь он тоже улыбался – слабой, нерешительной улыбкой.

– Ты уверена?

Миссе кивнула, в ужасе думая про себя: «Что я делаю? Зачем снова и снова отвергаю помощь?»

Но всё зашло слишком далеко – и с каждым днём отступать становилось всё более невозможно.

– И если я приглашу тебя поужинать после охоты вместе, ты согласишься и, может, после чего-нибудь покрепче расскажешь мне, что именно тебя так тревожило?

Кажется, это было самое длинное предложение, которое она когда бы то ни было слышала от Рорри. Он даже вспотел от напряжения, и лицо, и без того раскрасневшееся после порции эликсиров, стало пунцовым.

– Да, конечно! – Сидеть за ужином рядом с Рорри, притворяясь, что всё в порядке, будет мучительно… Но она должна выдержать это – должна сделать хоть что-то ради его спокойствия.

Расставаясь с ней в коридоре, он улыбался так радостно, что на миг Миссе позволила себе представить, что всё будет хорошо. Вечером она пойдёт ужинать со своим охотником, который, наверное, стал бы ей лучшим другом, почти братом, не приходись ей столько от него скрывать. А потом, может быть, уже завтра, Лери вернётся в город…

Один раз она так отчаялась, что дошла до особняка Селли. Высокие ворота казались какими-то хищными, и ни одно окно не горело. Добрых полчаса Миссе кружила у ворот – но так и не решилась зайти.

– Ложись в капсулу, Миссе. Всё готово. – Голос Силлы, закончившей дополнительные проверки, вывел её из раздумий. Тело снова не подвело её. Измерения развеяли подозрения кропаря.

– У двадцатой вешки вас будет ждать группа под руководством госпожи Ивгрид. Сегодняшнюю охоту будет вести она. Ты помнишь?

Разумеется, она забыла. Госпожа Ивгрид…

Одна из Десяти! Даже сквозь дурман тяжёлых мыслей Миссе понимала: в этот раз ей нельзя ударить в грязь лицом.

Милый, милый Рорри. Он-то наверняка понимал, что сегодняшняя охота – его билет к самостоятельной охоте, к повышению рейтинга. И всё же был готов отказаться от шанса – ради неё, Миссе.

– Конечно, помню. Сегодня я…

Что-то толкнулось в рёбра – тяжёлое, горячее. Наверное, страх.

– Сегодня я постараюсь, вот увидишь. Всё будет не как… Обычно.

– Никто и не сомневается в тебе, Миссе. – Но Силла смотрела в сторону. – Всем препараторам требуется разное время, чтобы освоиться. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Дежурные, пустые слова. Миссе чувствовала: Силла устала её поддерживать.

В кои-то веки она должна доказать, что стоит добрых слов Рорри, Силлы, наставников.

Ложась в капсулу, Миссе загадала: если в этот раз на охоте она проявит себя хорошо, если поможет Рорри заслужить похвалу госпожи Ивгрид, Лери приедет уже на этой неделе. На этой неделе – может быть, даже завтра.

– Готова?

– Да. – Собственного ответа Миссе уже не услышала, потому что зелень капсулы начала заполнять её, толкаться внутрь, как… И что-то рвалось, рвалось наружу, как будто отвечая этим зелёным водам, и Миссе почувствовала, как горло сжало спазмом.

Такое случалось, и она постаралась дышать ровно, размеренно, как учили на утренних упражнениях.

Обычно это помогало – несколько глубоких вдохов и выдохов, расслабление мышц – одной за другой… Но сейчас что-то шло не так. Миссе вздохнула раз. Другой. Из горла, сведённого резким спазмом, вырвался всхлип.

Успокоиться. Она делала это уже много раз. Может, на слое Души она и не блистала, но с капсулой у неё никогда не было проблем. Она переборола отвращение к зелёной жиже – почему же сейчас она захлёбывается, как будто нырнула в воду?

В детстве она плавала только однажды.

То лето было невероятно тёплым. Мама отвела её в лес, на пруд. Маленькая Миссе, думавшая, что плавать окажется просто, сделала гребок, другой – а потом обнаружила, что под ней нет дна, и закричала, захлёбываясь, взбивая воду руками и ногами, и долго плакала даже после того, как мама достала её из воды, укутала покрывалом, утешая, жалея…

«Мама!»

Миссе вдохнула раз, другой, и почувствовала, что захлёбывается, тонет. Она открыла глаза – валовые огни через плотную оболочку капсулы казались далёкими, холодными, чужими. Миссе взмахнула руками.

«Помогите!»

Изо рта не донеслось ни звука.

Почему Силла ничего не сделает? Разве она не видит, что что-то не так?

В гаснущем сознании мелькнула спасительная мысль, и она открыла связь.

«Рорри. Рорри. Рорри!»

Он не отвечал. Он не слышал – даже он… Она была одна на свете, в темноте вязкой, засасывающей пустоты капсулы…

«Лери… Лери… Помоги мне».

В висках стучало, и голову как будто сдавило жёстким, колючим обручем. Пальцы рук и ног свело, и боль оттуда ринулась, метнулась в живот, расцвела там раскалённым цветком, забилась лёгким огненным шаром. Миссе закричала, не слыша крика, заплакала, не чувствуя слёз.

«Лери! Где ты? Почему ты оставил меня? Почему? Почему?»

Капсула разомкнулась, Миссе в лицо ударил луч света – но она его уже не видела.

– Помогите ей! Ну же!

– Давление падает.

– Что происходит? Всё было хорошо…

– Введите ещё один!

На мгновение Миссе открыла глаза, выплыла из тяжёлого, мутного дурмана и увидела над собой несколько лиц. Силла, белая, как снег, ещё кто-то, раскрасневшийся, незнакомый, и Стром – как всегда спокойный, собранный.

Увидев его взгляд, на миг Миссе поверила, что всё будет хорошо – и уцепилась, и ухватилась за эту мысль, мысль, которая должна была, не могла не помочь ей, не вытащить наружу…

– Смотри на меня, – сказал Стром, и Миссе повиновалась. Руки и ноги ходили ходуном, и ей вдруг стало жутко холодно – будто она всё же вышла в Стужу, но без струда, нагой, безо всякой защиты…

– Ещё один!

Разъём жгло, как огнём, а потом – ещё один удар в живот, будто попали камнем, будто… Миссе закричала, и что-то горячее, тёплое потекло по ногам…

– Давление падает.

«Лери».

– Не закрывай глаза. Смотри на меня.

Но на этот раз Миссе не послушалась.

Омилия. Свидание

Восьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Начиналось всё не слишком хорошо.

Старое платье Веделы было широко в груди и узко в бёдрах. На каждом шаге Омилия ожидала услышать сочный звук ткани, рвущейся по шву. По крайней мере, плащ – не синий, не голубой, хвала Миру и Душе – самый обыкновенный, шерстяной, серовато-коричневый, сидел неплохо… Вот только ощутимо покусывал кожу сквозь тонкую ткань платья.

– Как ты в этом ходишь?

Ведела невозмутимо пожала плечами:

– Он тёплый и удобный, пресветлая. Как сапоги?

– Жмут. Мне действительно нельзя надеть свои? Какие-нибудь попроще?

– Нельзя. Даже самые простые ваши сапоги стоят по меньшей мере тысячу химмов. Мои лучшие стоят пятнадцать. – Ведела говорила с ней, как с неразумным ребёнком, но в кои-то веки Омилии не хотелось спорить. Именно от служанки сейчас, как никогда прежде, зависела госпожа, и с этим нельзя было не считаться.

– Госпожа всегда зависит от служанки, – сказала Омилия вслух. – Сейчас я чувствую это с необыкновенной остротой. Напомнишь подарить тебе действительно красивые сапоги?

– Непременно, госпожа. Но в следующий раз, сбегая, надевать вам всё равно придётся эти.

Они обе шутили – и обе были напуганы.

– Ещё не поздно всё отменить, – заметила Ведела, словно прочитав её мысли. – Если пресветлая не…

– Пресветлая давно мечтает вырваться отсюда, – буркнула Омилия. – И это ведь всего на несколько часов. Утром буду на месте, как тиара в чехле.

– Как скажете, госпожа.

Некоторое время Омилия разглядывала пропуск, прикреплённый к плащу с внутренней стороны.

– Тут написано: «тридцать лет». По мне что, можно сказать, что мне тридцать?

Ведела улыбнулась:

– Конечно, нет, пресветлая. Но Мулли – надёжный вариант, поверьте. Ради денег она себе язык вырвет, а вы предложили много денег.

– Где она будет, пока мы будем снаружи?

– На кухне… Если желаете знать точнее – в мучном ларе.

– В мучном… Пять часов?

– Как я уже сказала пресветлой, Мулли действительно нужны деньги.

– Она там не задохнётся?

– Разве что от предвкушения доплаты. Не волнуйтесь за неё, пресветлая.

«Лучше волнуйтесь за себя».

Ведела не произнесла этого вслух, но угадать её мысли было нетрудно. Обе хорошо понимали, что, в случае неудачи, даже заступничество Омилии не спасёт Веделу от изгнания из дворца.

Впервые Омилия почувствовала, насколько привыкла к своей служанке, к тому, что может положиться на неё во всех – даже самых идиотских – авантюрах. Ведела стала ей почти подругой. Заменить её будет непросто…

– Не будем волноваться. Ведь мы всё продумали, не так ли?

– Да. Мулли взяла две смены, она так часто делает. В промежутке идёт домой, чтобы три часа поспать. Потом возвращается. Стражи не будут заглядывать под каждый капюшон выходящей служанки… Вернуться во дворец может оказаться куда труднее, чем выйти из него… Но у ворот будет брат Велы. Она сказала, что он не будет особо усердствовать. Денег он получил не меньше, чем Мулли…

– Не думала, что всех здесь настолько просто купить, – сказала Омилия, нервно кутаясь в колючий плащ. – Что будет, если кто-то захочет прирезать нас всех во сне?

– Такая услуга может быть оказана только и единственно вам, пресветлая. – Ведела говорила спокойно, но кончики ушей у неё покраснели. – Не думайте, что…

– Да брось, Ведела. Ничего такого я не думаю. – Но она была не вполне честна.

– Я сказала им, что вы мягки сердцем и сострадаете всем своим подданным, – сказала Ведела после минутного колебания. – Что вы хотите один-единственный раз выбраться в город, за пределы дворца, без охраны и сопровождения, дабы… Дабы узнать, как на самом деле живут ваши люди. Дабы помочь им, поддержать в горе и бедности, когда взойдёте на верхний трон.

– О. Красиво. Теперь мне стало по-настоящему неловко, – пробормотала Омилия. – Ладно… Главное, что это сработало, так? К тому же, проблемы с бедностью кое для кого точно решены, так?

Ведела кивнула, но во взгляде её мелькнуло что-то… Печаль? С этим Омилия решила разобраться позже.

– Есть что-то ещё, что мне нужно знать?

– Я уже несколько раз перечислила, что стоило бы иметь в виду пресветлой… – Ведела потерла ладони. – Разве что… будьте… сдержанны, ладно? В Химмельборге никто не будет знать, кто вы, госпожа. Поэтому вам лучше держаться меня и, если получится… по возможности…

– Помалкивать, – подсказала Омилия, и Ведела с облегчением кивнула.

– Именно.

– На этот счёт не волнуйся. Не то чтобы я горела желанием себя выдавать.

– Хорошо, пресветлая. Тогда нам остаётся только ждать.

Чтобы скоротать ожидание, Ведела читала ей вслух «Принца-ястреба», а потом стихи Имборга, но Омилия никак не могла сосредоточиться.

В тот вечер ни мать, ни отец не должны были заходить к ней – но что, если кому-то из них взбредёт в голову изменить традициям?

Что, если Мулли слишком громко чихнёт в своём ларе – кто вообще придумал прятаться именно там – с мукой, и кто-то из стражей, делающих ночной обход, услышит? Что, если брат Велы передумает? Если в последний момент его вдруг снимут с поста?

Если… Омилия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Пока что она не думала о том, что будет делать в городе – и тем более, когда увидит Унельма Гарта.

«Если буду думать ещё и об этом, лопну, как праздничная хлопушка».

Часы пробили десять раз, и Омилия вздрогнула.

– Вы в порядке, пресветлая? – тихо спросила Ведела.

– В полном порядке.

Ведела смотрела на неё с сомнением, и в её глазах Омилия читала: «Час от часу не легче».

– Ты, наверное, считаешь меня легкомысленной.

– Ну что вы, госпожа, – но Ведела отвела взгляд, – ничего такого я не считаю.

– Думаю, считаешь. – Омилия вздохнула. – Я не знаю… Может, я и сама считаю себя такой.

Долгую минуту Ведела молчала, а потом быстро спросила:

– Вы поссорились с господином Стромом?

Это было прямое приглашение к откровенности – большей, чем она могла бы позволить себе с кем бы то ни было… Кроме, разве что, Биркера.

Но Биркер, её любимый брат, больше не мог понять её. Омилии всё чаще казалось, что никто не может понять её – а Ведела, уже пару лет как бывшая рядом, почти ровесница… быть может, сумеет?

– Не думаю, что могла бы с ним поссориться, – медленно, будто пробуя откровенность на вкус, произнесла Омилия. – В смысле… Он иногда ведёт себя странно, но я чувствую, что нужна ему.

– Нужны, да… Вот только для чего? – Ведела испуганно вскинула на неё глаза – видимо, сейчас с её губ сорвалось то, о чём она уже не раз думала прежде. – Простите, ради Мира и Души, пресветлая госпожа… Я больше не посмею даже…

– Да брось, – Омилия поморщилась. – Ты думаешь, я сама об этом не думала? Смешно. Он – безродный ястреб, который взлетел высоко, и желал бы взлететь ещё выше, а я – наследница Кьертании. Считаешь меня дурочкой?

Ведела покачала головой и вдруг улыбнулась:

– Я слишком давно при вас, госпожа, чтобы так думать. Я думаю, вы очень умны. Гораздо умнее всех, кого я знаю.

Не бог весть какой комплимент из уст Веделы, но Омилия сдержалась. Теперь слишком хотелось поговорить о том, что тревожило, пока они не вышли – тогда обеим надолго стало бы не до разговоров.

– Иногда мне кажется, что Биркер прав. Что сама я интересовалась ястребом, только чтобы доказать… – она осеклась.

– Что именно доказать, госпожа? – спросил Ведела осторожно, видимо, сочтя, что достаточно долго ждёт ответа.

– Сама не знаю. – Омилия запустила пальцы в волосы. Жидковатые – сегодня она не прибегла к обычным ухищрениям с искусственными прядями или костной пудрой, втёртой в корни волос. – А этот… Этот человек…

– С ним всё иначе?

– Ох, да не знаю я. Я просто… просто хочу увидеть его ещё раз. Тогда мне станет ясно. Я уверена.

Ведела тихонько кашлянула.

– Что-то хочешь сказать?

– Если моя госпожа по…

– Позволяю. Что ты хочешь сказать?

– Только то, что… Как может моя госпожа быть уверенной в том, что этот, другой, тоже не подбирается ближе к вам из-за того, что…

– Он даже не знает, кто я. Он не знал…

– Он сказал вам, что не знал. – Ведела сделала акцент на «сказал», нахмурилась. – Как можно быть уверенной в том, что он на самом деле не знал, кто вы такая? Как мог он хоть мельком не видеть вашего портрета в газетах? Не обратить внимания на цвета вашего платья?

– Как я уже сказала, – пробормотала Омилия, – мне нужно увидеть его ещё раз, чтобы сказать наверняка.

– Но если…

– Ты ведь проверила его, так? Его знакомства, его дом. Он не вызвал у тебя подозрений, правда?

– Правда. Но, госпожа, я – ваша служанка, а не начальник секретной стражи…

– Твои друзья из Охраны будут следовать за нами, верно?

– Да. В сотне шагов.

– И они не знают, кто я, так?

– Да. Но, пресветлая…

– Хватит. – Омилия с силой дёрнула себя за волосы. – Что вообще за манера сомневаться и отговаривать, когда всё уже решено? Ты со мной, Ведела? Или, может, хочешь прямо сейчас уйти и доложить обо всём моей матушке?

Ведела отпрянула с выражением жгучей обиды, и Омилии стало стыдно.

– Ну, извини, – сказала она, примирительно касаясь Веделиного локтя. – Я не хотела… Просто волнуюсь, вот и всё.

Больше они не говорили – до того томительного момента, пока часы долго и величественно не пробили одиннадцать.

– Пора, – сказала Омилия пересохшими от волнения губами. – Идём.

И они пошли – через потайной ход, проделанный давным-давно, при прадеде Омилии, для побега на случай покушения или пожара.

Ход охранялся, поэтому они вышли из одного из промежуточных выходов – посреди тёмной галереи с портретами Химмельнов. Оттуда – через зелёную приёмную ровно в тот редкий миг, когда там не было ни одного стража. Затем – вниз по лестнице, и через гранатовый кабинет, направо по коридору, налево, вверх по лестнице на полуэтаж, через другую галерею, снова вниз…

Их маршрут был рассчитан до мелочей, и всё же Омилии было страшно. Всё в животе дрожало, и горло перехватывало, хотя на этом этапе, даже поймай их кто-то, ещё были способы отговориться…

И всё же за каждым поворотом ей чудилась тень – причём не какого-то там стража, а, ни много ни мало, Кораделы собственной персоной – даже среди ночи волосок к волоску, холодной, безупречной, ледяной… и разъярённой.

Но за новым поворотом не оказалось ничего – только отблеск валовых ламп, приглушённых на ночь, или тень ветки за окном.

До определённого момента они двигались по маршруту, придуманному Омилией, но потом ступили в вотчину Веделы. Это была часть дворца, в которой Омилия не бывала, потому что наследнице бывать там не полагалось.

Кухни, кладовые, комнаты прислуги… Здесь было как будто теплее, чем в просторных, пустых залах дворца, где проходила большая часть жизни Омилии. Повсюду, несмотря на поздний час, сновали люди. Повара и поварята в белых колпаках, с руками, перепачканными кровью или мукой, служанки с растрепавшимися волосами и усталыми лицами, кастелянши со звенящими связками ключей на поясе… Никто не обращал на них внимания.

Омилия осторожно, словно за это могло последовать наказание, втянула запахи кухни, чистящих средств, детства – тогда несколько раз она решалась сбежать сюда, и каждый раз обратно её возвращали с рёвом.

Приятно было чувствовать себя невидимкой, до которой никому не бывало дела. Просто одной из многих служанок – стоптанные, но ладные сапожки, шерстяной плащ. Дома, наверное, ждут родители – а может, и жених. Что она сделает перед тем, как отправится туда? Прогуляется по спящим городским улицам? Зайдёт пропустить стаканчик куда-нибудь, где шумно, весело и темно?

Она уже как будто воочию чувствовала всё это – давку, тепло, жар гудящего очага – слышала звон кружек и стаканов. И всё это причудливо смешивалось с тем, что уже было здесь – деловитость и усталость, и обрывки чужих разговоров – всего того, что было в сотни раз свободнее, веселее, удивительнее её повседневности, как будто этот хозяйственный блок был волшебной, иной страной, открывшейся ей за тайным ходом за шкафом или древним портретом…

– Куда это вы собрались? – она споткнулась, замерла, дрожа, и врезалась в Веделу, едва не сбив ту с ног.

Узкий коридор преградил высокий седой мужчина в белом колпаке, запыхавшийся от быстрого шага, раскрасневшийся, пахнущий кухней.

– Как работы навалом, так все бегут, будто крысы с тонущей лодки! На второй кухне нужна помощь. Ну-ка, марш, марш!

Омилия запаниковала – кажется, ещё миг, и она бы бросилась по коридору со всех ног – назад, назад, туда, где всё было привычно, а этот грозный человек в колпаке не посмел бы даже посмотреть ей в лицо…

– Смена наша закончилось! – буркнула Ведела, уперев руки в бока. – Мы и так отработали больше, чем надо. «Нужна помощь, нужна помощь»… Всем вечно нужна помощь… С меня хватит!

Мужчина что-то ответил, а потом снова заговорила Ведела. Омилия слушала их перепалку, не слыша, дрожа всем телом, а потом…

– Ну, а ты что? Язык проглотила? – Он обращался прямо к ней – как в дурном сне – и нужно было срочно что-то придумать. Ведела сделала было шаг, заслоняя её собой, но Омилия решилась:

– Вот ещё, язык проглотила! – Она постаралась изобразить простой выговор, подражая одной из старых нянек, что качала её в детстве на коленях, а потом однажды, когда наследница выросла, делась неизвестно куда. – Проглотишь тут его, пожалуй, когда с утра до ночи носилась, как сумасшедшая, то с тряпкой, то с тяпкой! – Это выражение она тоже слышала от няни. И – о чудо – оно подействовало, словно волшебный ключ. Мужчина в колпаке нахмурился, раскраснелся пуще прежнего – Омилия вдруг почуяла, что пахнет от него сниссом – но решимости в нём явно поубавилось.

Ведела тоже почувствовала это – и, схватив её за руку, потащила вперёд, мимо, больше не обращая внимания на бормотание, которое какое-то время неслось им вслед.

– Ладно, это было жутко, – прошептала Омилия, когда оно наконец стихло.

Ведела ничего не сказала ей, только крепче стиснула руку – служанке так хватать руку госпожи было не положено, но они уже чем дальше, тем больше уходили прочь от правил и условностей – вниз, вниз и дальше по тёмным тёплым замковым коридорам.

Отчего-то именно после встречи с мужчиной в колпаке, который преградил им путь, как страж Стужи из сказок, какими пугают детей, Омилия с замиранием сердца почувствовала: дальше всё пойдёт, как надо.

Так он и было. Вслед за Веделой она, будто в полусне, прошла все коридоры, кухни, закутки, в которых они, не дыша, пережидали смены стражи. Это почти наверняка было лишним – но кто-то из здешних стражей мог узнать Омилию, бросить ненароком слишком внимательный взгляд под капюшон, и рисковать не следовало.

Наконец – кажется, вечность блужданий по коридору спустя – они смешались с толпой служанок, стремившихся как можно скорее покинуть замок после работы. Омилия задержала дыхание, проходя мимо кастелянши, но та едва взглянула в её пропуск.

Впервые Омилия вышла из дворцового парка – не через главные ворота, не в карете, влекомой оленями.

Голова её не была покрыта тиарой и лёгким газовым покровом, без которых наследнице не полагалось появляться на людях.

Храмовые служители считали, что благословленная ими ткань защитит «драгоценное дитя» не только от взглядов – от мыслей завистников и недоброжелателей.

В детстве это смущало Омилию, ведь ей постоянно твердили, что у Химмельнов недоброжелателей не бывает.

Ветер сбросил с неё капюшон и растрепал волосы. Ни синих шелков и бархата, ни драгоценных мехов, ни серебра, ни камня, ни кости.

Омилия рассмеялась – раз, другой – и собственный смех прозвучал по-новому.

– Наденьте пока что, – тут же шепнула Ведела. – Так будет безопаснее.

Она послушно натянула капюшон на лоб, но чувство свободы никуда не делось.

Омилия глядела во все глаза – глядела и не могла наглядеться. Богатые, парадные улицы Химмельборга выглядели совсем иначе ближе к ночи, когда валовые огни высвечивали только красивое, скрывая остальное, а люди не жались к стенам домов, провожая её кортеж криками и рукоплесканиями, а были, кажется, везде, несмотря на поздний час – настоящие хозяева этого города.

Омилия взволнованно заглядывала в их лица – стараясь не задерживаться взглядом слишком надолго – вдыхала запахи, и слушала, слушала… Разговоры, шёпоты, окрики, смех… Дворцовый парк никогда не бывал таким живым – даже если там собирались сотни, тысячи гостей.

– Нам сюда. Теперь сюда.

Новый и новый поворот за Веделой – пару раз Омилия оборачивалась, пытаясь высмотреть их охранников, но ни разу никого не увидела.

Богатые районы сердца города сменились другими, незнакомыми.

При малейшем упоминании таких районов на совещаниях или во время приёма просителей ноздри Кораделы начинали трепетать, будто она учуяла что-то прокисшее, и, должно быть, ещё и поэтому, едва ступив туда, Омилия тут же ощутила, что ей дивно хорошо. Ведела напрягалась всякий раз, как они проходили мимо шумных компаний или нетрезвых мужчин, но Омилия чувствовала: бояться нечего.

Её город – город, которого она никогда не видела прежде – был ей рад.

Всё ей казалось волнующим, новым, восхитительным – даже кучи мусора, сваленные кое-где в тёмных углах, лоточники, громко расхваливающие свой товар, грязь и лужи, тёмные сухие листья, запахи перегара и гнили…

Когда Ведела сказала: «Это здесь», Омилия почувствовала себя едва ли не разочарованной. Даже встреча с Унельмом Гартом, к которой она так стремилась, ради которой всё это затеяла, сейчас отодвинулась на второй план.

Она бы гуляла всю ночь – но Ведела снова ухватила её за рукав и потянула за собой. Они зашли в приземистое каменное здание с горбатой красной крышей, и вдруг сбылась ещё одна мечта Омилии: они погрузились в тёплый чад харчевни, в мир звона кружек и стаканов, громкого хохота и стука быстрых каблуков.

Она потянулась было к длинной деревянной стойке, жадно выхватывая одно за другим – липкое пятно на тёмной поверхности, глиняный черепок, яблочный огрызок, побуревший сбоку, маленький стаканчик с чем-то прозрачным… Но Ведела ухватила её за подол.

– Мил, нам сюда, – прошептала она отчаянно, и Омилия едва не возмутилась, но вспомнила: они договорились, что в городе Ведела будет называть её именно так; так, как называли её только Биркер и отец… И вот служанка помнила об этом, а она сама – забыла. Вела себя, как ребёнок, что впервые оказался на пиру. Неудивительно, что Ведела совсем побледнела, а на её круглом лбу выступил пот.

– Хорошо, иду.

Они увернулись от пары не слишком твёрдо стоявших на ногах и из бушующих волн толпы выбрались наконец на безопасный островок лестницы – и пошли вверх и вверх. Лестница была узкой, крутой, и ступать по ней было непривычно – приходилось ставить ступни боком, чтобы не скатиться с неё кубарем.

– Это здесь. – Кажется, только доведя госпожу до неприметной тёмной двери – одной из многих на этаже, расположившихся справа и слева от коридора, Ведела наконец выдохнула воздух, с самого замка теснивший грудь. За одной из дверей кто-то протяжно стонал, и Омилии стало не по себе. – Заходите. Я буду ждать неподалёку… В соседней комнате. Если вдруг что-то пойдёт не так… Если он начнёт распускать руки, стучите в стену изо всех сил. Кричите только в самом крайнем…

– Ведела. Всё будет хорошо.

– Я надеюсь на это, – произнесла Ведела с лицом таким, будто её позвали на похороны. Кажется, сейчас она ещё больше прежнего жалела, что позволила Омилии впутать её в эту затею.

Что вообще ею двигало? Страх потерять расположение наследницы? Ведела никогда не давала Омилии провода заподозрить себя в жажде наживы.

Сейчас следовало думать не об этом.

Омилия потянула дверь на себя. Комната, обнаружившаяся за ней, оказалась маленькой – по меркам дворца, крошечной. Пыльное зеркало над широкой кроватью под тёмным покрывалом, умывальник, табурет, ширма – вот и вся обстановка. Единственное окно с жёлтыми стеклами выходило в тупик, и там, судя по звукам, свирепо дрались то ли дети, то ли кошки.

В комнате было душно, и Омилия попыталась открыть нижнюю створку окна, но ничего не вышло – её как будто заклинило намертво. Она побоялась тянуть сильнее, потому что стекло задребезжало, а окно заскрипело так, как будто вот-вот грозило упасть ей на голову.

За стеной кто-то снова застонал, и Омилия с досадой почувствовала, как неудержимо краснеет. Куда вообще привела её Ведела? И почему нельзя было найти более пристойное место встречи? Что вообще подумает о ней Унельм Гарт… Если, конечно, удосужится прийти.

В такой обстановке немудрено, если он и вправду начнёт распускать руки – он ведь понятия не имеет, кто она такая… Во всяком случае, Омилии хотелось верить, и при мысли о том, что Унельм Гарт её обманывает, что он – очередная хитроумная шутка, расставленная кем-то ловушка, ей стало грустно и противно. Стены комнаты как будто сжались сильней.

Кто и зачем вообще мог бы подстроить такое? Мать – чтобы проучить её и принудить к покорности раз и навсегда? Магнус?

Она сама не знала, почему после матери он первый пришёл ей на ум.

«Тень за троном».

Знал бы Биркер, где она сейчас и что делает, разочаровался бы в ней раз и навсегда. Биркер, её любимый братик, Биркер, которому не светит трон, Биркер, ночующий в библиотеке и плетущий паутину слов и интриг в парковой беседке…

Это из-за него – Омилия была посвящена в ту игру – динна Гелли выслали из столицы, а его жену освободили от брачных уз. Из-за него отец отказался от казавшейся выгодной сделки, что предложил посол из жаркого Рамаша. Из-за него на важной церемонии у храмовых служителей Корадела покрылась красной сыпью, которую была не скрыть никакими уловками, и расчихалась так громко, что обо всякой торжественности можно было забыть.

Омилия с досадой дёрнула створку окна ещё раз. Слишком душно – раз такие мысли начинают лезть ей в голову. Так можно до чего угодно додуматься – и из одного только нежелания думать о том, что действительно её волновало.

Она не привыкла не спать всю ночь напролёт – хотя иногда, зачитавшись или устроив вылазку к Биркеру, бывало, весь день зевала, из последних сил держась до вечера… Но сейчас Омилии казалось, что она никогда больше не захочет спать – да и как уснёшь, когда сердце колотится так громко?

Если эта ловушка, она попала в неё, и глупо – как выкрутиться и повернуть всё в свою пользу?

Если Ведела недооценила хитрость тех, кто плёл заговор против неё, и сейчас, в этот самый миг, найденные ею стражи не на жизнь, а на смерть бьются с заговорщиками, как в одном из её любимых романов?

Мир и Душа – если её пленят или убьют, мать просто убьёт её. Омилия в последний раз дёрнула створку, и тут дверь за её спиной тихо распахнулась.

На пороге стоял Унельм Гарт.

Он был ровно таким же, каким запомнился ей по встрече в дворцовом парке – даже лучше. Те же внимательные синие глаза, те же светлые волосы – он, кажется, пригладил их водой – шрам, о котором он ей рассказывал. На этот раз он был одет не в костюм с чужого плеча, а в хорошо сидящие на нём тёмные штаны, высокие сапоги на шнуровке, как у паритеров, кожаную куртку и рубашку – преувеличенно ярко-белую, как будто он купил её специально к их встрече. Тёмно-коричневый шейный платок был завязан, должно быть, щегольски с точки зрения любого здешнего жителя – но Омилии этот залихватский узел показался нелепым, и она нервно хихикнула.

И только тут осознала, что ведь и сама она сейчас не лучше – даже не успела снять Веделин плащ, и платье запачкалось по подолу, а волосы – растрепались.

Но Унельм Гарт смотрел на неё с таким восхищением, будто она явилась к нему в парадной мантии, при тиаре и покрове. Омилии вдруг разом стало безразлично, как она одета.

– Привет, – сказал он, стремительно входя в комнату и закрывая за собой дверь, – поверить не могу, что ты тут!

Он очень просто сказал это «ты» – как что-то, само собой разумеющееся – но почему-то в этом не было ничего оскорбительного. Скорее наоборот – он как будто удостоил Омилию чести, и от одной мысли об этом ей стало страшно и весело одновременно.

– Да я и сама не могу в это поверить, – пробормотала она, зачем-то продолжая дёргать злосчастное окно.

– Жарко? Дай, я помогу. – Он подошёл к ней и, касаясь её плеча собственным, одним сильным рывком отворил окно. Скрипнула рассохшаяся рама, и в комнату ворвался свежий ночной ветер, принёсший с собой запах листьев, близкого дождя и валового жира из прогоревших светильников.

Открыв его, Унельм Гарт вовсе не спешил отступить в сторону. Напротив, продолжил стоять рядом с ней, беззастенчиво сверля её взглядом. Очень близко – слишком близко – на миг Омилия подумала было, что точно, наверняка ошиблась, что приходить сюда не стоило – и в этот самый миг он моргнул, улыбнулся и отступил обратно к двери, туда, где притулился у стены единственный табурет.

– Я присяду?

– Пожалуйста. – Она села напротив, на самый краешек огромной кровати, с очень прямой спиной и гордо вскинутой головой – Корадела могла бы гордиться.

Некоторое время они сидели так же, молча, неподвижно; Омилия старалась не смотреть на Унельма Гарта – её взгляд метался от окна к стене и обратно – но в какой-то момент не удержался, соскользнул, и она увидела, что он нервничает – колени у него слегка подрагивали, несмотря на то, что лица так и не покидала восторженная и весёлая усмешка.

– Меня поразила секретность, с которой твоя подруга… Или служанка, так?.. Взялась за дело. Я уж думал, встречаться придётся где-нибудь в лесу под старым дубом или что-то вроде того, так что на всякий случай оделся потеплее. Кстати! Я принёс тебе подарок.

– Подарок?

– Ну, конечно. Понимаю, мы в Ильморе знаем о манерах меньше вашего, но приходить без подарка на свидание…

– Свидание? – она снова повторила за ним конец фразы, и тут же разозлилась на себя; вскинула бровь в духе Кораделы – высокомерно, холодно. – Никакое это не свидание.

– Как скажешь, – легко согласился он, а потом резко выбросил вперёд руку – словно из ниоткуда явилась и затрепетала на ночном ветру белая лента. Несколько колец взметнулись и опали – на их месте у него на ладони появилась маленькая деревянная шкатулка.

– Вот. – Он привстал с табурета, но не подошёл ближе, и Омилии тоже пришлось встать, чтобы дотянуться до шкатулки. Их пальцы на миг соприкоснулись – смешались воедино тепло рук и дерева – и она тут же отпрянула, села на кровать поглубже. Не сводя взгляда с Унельма Гарта, открыла.

Шкатулка была доверху наполнена конфетами – таких, завёрнутых в коричневую бумагу, местами промаслившуюся, она прежде не ела – даже не видела, и догадалась о том, что это, только по запаху жжёного сахара и орехов.

– Не хуже этих ваших, – заметил Унельм, – на мой вкус, так в чём-то и получше. Попробуешь? Мне интересно, что ты скажешь.

– Я попробую потом.

– Попробуй сейчас, – поговорил он. – Ну, пожалуйста. Я сегодня в такую рань поднялся, чтобы успеть купить их перед службой. К вечеру таких уже не найдёшь.

Дрогнув, Омилия развернула одну из конфет и сунула в рот. Липкая, горьковатая – но со сладкой сердцевиной – она и вправду была ни на что не похожа.

– Довольно вкусно, – признала она не без труда – конфета склеивала рот – и только тут подумала о том, в какой ужас пришла бы Корадела, узнав, что она приняла еду у незнакомца.

И развернула ещё одну.

– Ты, должно быть, удивился, когда я пригласила тебя увидеться, – страннее, чем слышать от него «ты», было говорить то же самой, но глупо было бы продолжать стоять на своём.

– Ещё как. То есть… Я все эти дни с ума сходил, так хотел снова с тобой встретиться.

– Правда? Почему же? – Она всё ещё старалась говорить с прохладцей, но сердце упрямо распевало от радости.

– Тот наш разговор… Знаешь, я всё вспоминал его снова и снова. Давно я ни с кем не разговаривал вот так, по душам. Я всё думал потом… – Он посмотрел куда-то мимо неё, за окно, туда, где ветер гнал по мостовой листья, – почему так вышло? Обычно я ни с кем не откровенничаю. Мне стало интересно снова увидеть тебя – чтобы понять.

– И что же, – спросила она тихо, – понял?

– Пожалуй, нет. – Унельм Гарт улыбнулся как-то по-новому – без прежней уверенности во взгляде. – Разве что… Понял только, что очень хочу говорить с тобой опять, вот и всё. Вообще-то, я понял это и раньше – примерно сразу после того, как тогда ушёл… Но теперь, когда я вижу тебя – и даже уже говорю с тобой – это чувство не ослабело. Наоборот.

– Всё это только слова, – пробормотала Омилия, в ужасе чувствуя, как мысли, обычно холодные, быстрые, точные, как рыбки, превращаются в безвольно закипающий суп.

– Ничего, кроме слов, у меня, к сожалению, для тебя нет, – Унельм Гарт развел руками, – слов, да фокусов, да меня самого. Думаю, парни, которые обычно крутятся около тебя, могут предложить чего получше…

– Это так. Могут.

– И всё-таки ты пригласила меня встретиться.

Омилия рывком поднялась с кровати, прошлась по комнате:

– Я вовсе не для того тебя пригласила, – отрезала она, стараясь на него не смотреть, – чтобы выслушивать любезности или есть конфеты. Я только, только…

– Только что? – он, судя по всему, и не думал на неё обижаться – сидел на жёстком табурете без спинки так же расслабленно, как до того – на дворцовой скамейке, и, запрокинув голову, следил за Омилией взглядом.

– Только… Только хотела понять, кто ты и зачем заставил меня думать о себе.

– Это действительно страшное преступление: заставить тебя думать обо мне против твоей воли. И раз уж я и вправду виноват, то готов понести наказание. Только скажи, какое?

– Хватит смеяться!

– Я вовсе не смеюсь. – Но он смеялся и, не в силах ничего с собой поделать, Омилия тоже тихо рассмеялась, и некоторое время так, смеясь, они глядели друг на друга.

– Я правда, правда очень хотел увидеть тебя опять, – сказал он, резко посерьёзнев, и Омилия призналась:

– Я тоже. – И сразу же она почувствовала себя легко, легко, как никогда, хотя все инстинкты, взращённые дворцом, восставали против подобной беспечности.

– Я почему-то так и подумал, получив твоё письмо.

Омилия вспыхнула:

– Я написала его от скуки.

– Да брось, – он улыбнулся ласково, как никто никогда – никогда – не улыбался ей. – Ни к чему защищаться. Я бы не стал на тебя нападать. Никогда не сделаю ничего, что могло бы тебя обидеть – я подумал об этом ещё тогда, когда в первый раз увидел тебя. Ты выглядела такой одинокой. И печальной.

Омилия не сразу нашлась с ответом. Их разговор напоминал ей движение наощупь сквозь туман – каждый раз, натыкаясь на неожиданное препятствие, они вздрагивали и отступали – чтобы потом вновь потянуться друг к другу.

– Я вовсе не была такой уж печальной… Мне просто нужно было побыть в одиночестве. Подумать. В последнее время меня редко оставляют в покое.

– Родители? – с понимающим видом уточнил он, и она с готовностью кивнула.

– Понимаю. Это бывает тяжело. Пока я не уехал, мне с моими тоже было не всегда просто. Им трудновато было смириться с тем, что я вырос. С другой стороны, они постоянно подумывали, на ком бы меня женить, да поскорее. Трудно быть родителем, да? Хочешь, чтобы твой ребёнок скорее повзрослел и никогда не взрослел – и желательно одновременно.

– Мне это знакомо. – Унельм Гарт как будто озвучивал её собственные мысли. – С моими всё точно так же. Они тоже… Постоянно думают, с кем бы меня свести.

– Разве ты для этого не слишком юна? Хотя у вас, знатных, всё, наверно, иначе.

– Я не так уж и юна, – буркнула Омилия. – Мне уже шестнадцать.

– Совсем дитя.

– Вовсе нет!

– А споришь, как дитя. – Омилия не удержалась, фыркнула.

– Возможно, есть немножко. Каждый раз, когда думаю о своих родителях, я и чувствую себя ребёнком… Таким же расстроенным и злым, как много лет назад. Сначала… Сначала я подумала даже, что тебя подослали мои родители.

– Подослали? Но зачем?

– Мало ли… – уклончиво ответила она, запоздало поняв, что допустила промах. – С ними никогда не знаешь, чего ожидать. Потом я подумала, что ты подошёл, потому что знаешь меня, и… – она запнулась.

– Понимаю, – сказал Унельм Гарт через некоторое время. – Наверное, если бы я был богатой барышней, и ко мне на балу привязался какой-то оборванец, да ещё препаратор, я бы тоже призадумался: что ему надо? Но вот тебе моё честное слово: я подошёл к тебе только потому, что ты сидела там совсем одна, и я надеялся, что ты мне поможешь. Я даже и не думал, что мы так заболтаемся, и что… – он запнулся и замолчал.

– Значит, хочешь убедить меня, что понятия не имел, кто я? – спросила Омилия, помолчав тоже. Она вдруг заметила, что рукав у него задрался, и виден стал разъём – продолговатая пластина под кожей, твёрдая с виду. Она отвела взгляд.

– Я и сейчас не знаю. Я собирался уже сдаться и начать искать… Ведь твоё платье кое о чём мне сказало. – Он подмигнул ей, и Омилия вздрогнула. – Синие цвета могут носить только родственники Химмельнов. Значит, как я и подумал сразу, ты из очень знатной семьи… – он вдруг добавил почти просительно. – Я угадал?

– Отчасти, – пробормотала она, отводя взгляд.

– Но, может быть, не слишком знатной? – вдруг спросил он почти умоляюще.

– Боюсь, тебя ждёт большое разочарование.

– Да ладно, – он подмигнул ей. – Ты ведь сидела там совсем одна. Не пытайся напугать меня или впечатлить, хорошо? Я и так впечатлён и напуган. Знаешь, вся эта таинственность…

– Ты прав. – Омилия рывком поднялась, подобрала юбку. – Всё это было ошибкой. Я поняла… Нам стоит попрощаться. Прости. Мне пора идти. – Пока не поздно, ей стоило поступить правильно. Это всё ещё было возможно… В отличие от её дружбы со слишком любопытным, слишком напористым Унельмом Гартом.

– Эй, погоди! – он улыбнулся, на этот раз растерянно. – Всё было хорошо, разве нет? Я просто подумал: ведь тебе, наверно, тоже хотелось бы встречаться как-то иначе? Я не хотел бы доставлять тебе таких неудобств. Ты ведь наверняка бываешь где-то в городе, так? Ну, в окружении служанок, поклонников… И, может, даже в компании премудрой нянюшки, как героиня какого-нибудь старого романа? Если это и вправду так, может, я имею шанс как-нибудь невзначай примкнуть к твоей свите? Или, если хочешь, могу пойти представиться твоему отцу. Правда, вряд ли он будет в восторге, но…

– Унельм… Гарт.

– …или ладно, как скажешь: никакого отца, долой нянюшку. Не будем говорить об этом. Серьёзно, я виноват, сам не знаю, с чего вздумал лететь впереди ястреба. Если прикажешь, буду приходить сюда хоть каждую ночь – в конце концов, сон здорово переоценён, не находишь?

– Унельм…

– Или, если это так уж необходимо, можем встречаться на кладбище или в дупле какого-нибудь особенно зловещего дуба. Почему бы и нет?

– Мне нужно…

– Да брось! – он сделал шаг вперёд, и она снова опустилась на краешек кровати. – Ну, зачем сейчас уходить? Давай не будем говорить ни о дуплах, ни о секретности, ни о твоей семье. По рукам? Хотя, конечно, было бы здорово узнать, как мне тебя называть. Можешь придумать псевдоним, как в приключенческом романе. Что-то красивое, вроде «Крисании» или «Лионелы». Или…

– Омилия.

– Отличный выбор! На мой вкус, слишком вычурно, но…

– Омилия – мое настоящее имя. Омилия Химмельн.

Всё замерло. Комната наполнилось тишиной, и сердце у Омилии колотилось, как сумасшедшее.

Сегодня она всё время ошибалась, всё делала не так. То, что ей следовало скрывать до последнего, разговора о чём она планировала избегать как можно дольше, сорвалось с языка как будто само собой – и пути назад не было.

Унельм Гарт смотрел на неё без улыбки. По его глазам Омилия видела: она поверил ей, сразу – и обратить всё в шутку не выйдет.

– Омилия… Химмельн, – медленно повторил он, нахмурившись и глядя куда-то в сторону. – Ну и ну. – Его лицо просветлело. – Это что же, ты точно могла бы познакомить меня с владетелем, а? – Он рассмеялся. – Прости. Глупая шутка. Но ты… Самую малость выбила меня из колеи.

– Не знаю никого, кого я не выбивала бы из колеи, – сказала Омилия и вдруг почувствовала, что слёзы готовы вот-вот навернуться на глаза. – Теперь ты видишь: мне действительно стоит уйти. Ошибкой было прийти сюда.

– А я так не думаю, – сказал он, снова поднимая на неё взгляд. – Зачем ты так?

– То есть, «зачем»? Всё это не игра, Унельм Гарт. Я подвергла тебя опасности, придя сюда, – и, если хочешь знать, теперь мне стыдно. Если родители узнают, что мы с тобой встретились, как думаешь, что они сделают?

– Буду надеяться, что ты защитишь меня своей наследной волей, пресветлая…

– Не надо называть меня «пресветлая», – отрезала Омилия, чувствуя, как краска заливает щёки.

– Или что? Велишь бросить меня в крепость?

– Может, и так.

– Тогда, пожалуй, наша дружба и вправду подвергает меня изрядной опасности, – Унельм сощурился, раздумывая. – Но я, пожалуй, рискну.

– Да не может быть никакой дружбы! Мне следовало сразу об этом подумать. Просто я… Я…

– …не думала, что увидев меня, захочешь, чтобы это повторилось снова.

– С чего ты взял?

– Потому что это то, что я чувствую. И я уверен, что ты чувствуешь то же самое. – Он говорил твёрдо и просто, и отчего-то Омилии стало вдруг очень спокойно, как будто от одного этого тона все проблемы могли бы каким-то чудесным образом разрешиться.

– Неважно, что я чувствую. Важно, что я сделала глупость, из которой не выйдет ничего хорошего… Если, конечно, ты не планируешь раскрыть десятки зловещих преступлений, и стать сыщиком настолько знаменитым, что двери дворцового парка будут открыты для тебя в любое время дня…

– Звучит, как план. Я подумаю над этим, спасибо за идею… Омилия.

– Не называй меня «Омилией»… Пожалуйста, – добавила она, и слово это было непривычным, незнакомым. Произносить его оказалось неожиданно приятно.

– Я в тупике. Как же тогда мне тебя называть? Раз нельзя ни «Омилией», ни «пресветлой».

Она подумала.

– Может, «Мил»? Меня так называет только брат.

– Вы с ним дружны?

– Насколько можно дружить с кем-то во дворце, – хмыкнула Омилия, – но да. Мы дружны.

– Тогда – я рад буду называть тебя так… Мил. – Из его уст это звучало как-то иначе, не так, как от Биркера, и Омилия вздрогнула – сама не зная отчего.

– Все равно всё это бессмысленно, – уныло сказала она. – Мне было непросто выбраться… Я не знаю, когда смогу сделать это снова. И скоро мне нужно будет идти. Если меня хватятся, мне страшно представить, какой будет скандал.

– Понимаю. Даже мои родители скандалили, если не обнаруживали меня дома под утро – а ведь от меня никогда не зависел целый континент.

В дверь резко постучали – один, два, три раза – и они оба вздрогнули.

– Это Ведела. Я попросила её постучать трижды. Значит, нам пора прощаться, Унельм Гарт.

– Может встречную просьбу, Мил? Зови меня Ульмом или Унельмом, если хочешь. Договорились?

Она кивнула:

– Хорошо. Прощай, Унельм.

– Я предпочитаю «до свидания». – Он вдруг шагнул вперёд, взял её за руку – не предупредив, не спросив разрешения – и прижал к губам. Кожу на запястье будто обожгло – и Омилии захотелось одновременно, чтобы он отпустил её и ушёл как можно скорее – и чтобы поцеловал опять.

– Полагаю, как-то так положено прощаться с наследницей? – спросил он, улыбаясь и наконец отпуская её руку. – Скажи, мы увидимся снова?

– Я не знаю. Я не думаю, что…

– Ну, скажи. Скажи, что мы увидимся снова, Мил. – Он укоризненно покачал головой. – Я думал, Химмельны пекутся о счастье каждого поданного. Ты бы осчастливила меня такой малостью… А ждать я буду, сколько потребуется, честное слово.

В дверь снова постучали.

– Может, я и не знаменит прямо сейчас, – Унельм заговорил быстрее, не сводя с неё взгляда, – но я поработаю над этим, вот увидишь.

– Я просто пошутила…

– Зато я не шучу. Мы увидимся ещё, Мил?

– Да, да, – прошептала она, вдруг, неожиданно для самой себя, сжимая его руку. – Мы увидимся. А теперь дай пройти.

Он отступил безропотно. Его глаза блестели, и улыбался он до ушей.

– Тогда до встречи, Мил.

– До встречи, Ульм. – Она вспомнила, что всё ещё держит в руке шкатулку. Унельм заметил её жест:

– Оставь себе, это ведь подарок. В следующий раз я принесу чего-нибудь ещё, чего ты не пробовала.

В дверь постучали ещё раз, сильнее. Судя по всему, Ведела была в панике – ещё чуть-чуть, и, вопреки приказу Омилии, решится войти.

– До встречи, – повторила Омилия, пьянея от сладкого ужаса, его торжествующей улыбки, этих слов, собственной смелости.

Ей казалось, что взгляд Унельма Гарта обжигает ей затылок даже тогда, когда дверь комнаты за ней захлопнулась.

* * *

За всю дорогу обратно во дворец Ведела не сказала ей ни слова, но осуждение в её взгляде было куда красноречивее.

Устыдиться не получалось.

Омилия думала об Унельме Гарте и его словах по дороге к замку, засыпая и сразу по пробуждении, за завтраком и в библиотеке – и даже невинно глядя прямо в глаза матери.

«Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? Вид у тебя усталый. Ты уверена, что не стоит нанести пыль на кожу перед тем, как идти на прогулку?»

Отвечая заученными, старыми фразами, Омилия с отстранённым удивлением отмечала, что всё это не трогает её, как прежде.

Мысли о Магнусе и Кораделе, «тени за троном», Биркере и его секретах, Строме и многочисленных претендентах на её руку, материнских атаках, отцовском равнодушии… Всё приобрело теперь новое значение.

Во всём – даже в привычном до зубовного скрежета дворцовом парке, где Омилия знала, казалось, каждое дерево, был теперь Унельм Гарт, и мысли о нём были ни на что не похожи.

– До встречи, – шептала она, с наслаждением чувствуя, как замирает сердце. – До встречи.

Эрик Стром. Миссе Луми

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Стром не торопился – он знал, что, даже если Иде Хальсон донесёт на него Олке, это – а затем возвращение сыщиков в дом – займёт ещё по меньшей мере полчаса.

Он был уверен в своих тайниках, но несмотря ни на что, извлёк на свет и сжёг в очаге несколько бумаг. Огонь пожрал их так же быстро и бесследно, как заметала свои дары Стужа… И так же надёжно.

Поборол секундное искушение послушать её разум – она могла заметить, а не выигрывал он этим ничего. К чему любопытствовать раньше времени?

Если охотница предаст его, причины будут уже не слишком важны.

Бежать Стром не планировал – пока что это не имело смысла. Даже если Хальсон – может быть, поддавшись на уговоры, может быть, пропустив ловушку – хоть чем-то выдаст его, у него останется ещё очень много возможностей оправдаться.

Конечно, репутация будет испорчена, и на восстановление понадобится время… И всё же, разве, затевая всё это, он не предполагал, что возможно и такое? Предполагал, само собой, и всё же сейчас он с изумлением почувствовал, что разочарован, разозлён куда сильнее, чем следовало бы.

– Успокойся, – сказал он вслух так, как не раз говорил ему Барт, уча игре в тавлы – Эрик Стром был тогда совсем мальчиком. – Разозлишься – считай, проиграл.

Почему вообще он злился? Он вдруг понял: из-за Хальсон. Заранее готовясь к худшему, он принял, что она может предать его, и разозлился заранее. На неё? На себя? На то, что целая цепочка неправильных решений привела их обоих к этому моменту?

Ему действительно нравилось служить с ней в паре – он вдруг осознал это только тогда, в тот самый миг… А ведь после гибели Рагны он был абсолютно убеждён в том, что не станет привязываться к новому охотнику.

Да, он принял много решений, беря Иде Хальсон в охотницы, – и вот к чему всё в итоге пришло. Ему снова некого было винить, кроме себя.

Рагна была права – тогда, накануне своей гибели. Можно долго идти в одиночестве, и не доверять никому – гораздо удобнее и безопаснее… До поры до времени. Ястреб никогда не бывает один. Быть может, будь Эрик умнее и смирись с этим давным-давно, Рагна осталась бы жива.

Потеряв её и приобретя взамен такую, как Хальсон – если вдуматься, удача, редкая удача – он снова предпочёл скрывать от неё всё, готовясь, в случае нужды, использовать вслепую – вместо того, чтобы хотя бы подумать о возможности ей довериться.

А ведь у неё были свои причины прислушаться к нему, пойти за ним…

«Как у всех здесь. И всё же доверять здесь можно единицам».

Кого он должен будет поблагодарить за всё это?

Магнус.

Он вспомнил его взгляд, бархатные речи, отблески Сердца Стужи на его лице.

О, если это и вправду он – Эрик Стром найдёт способ отблагодарить его, и никакой владетельнице не под силу будет этому помешать…

С другой стороны, что-то здесь не сходилось – слишком быстро после его угрозы последовал этот ход.

«Я всё ещё ставлю на вас, но ветер может и перемениться».

В этом по-прежнему не было никакого смысла. Как мог прихвостень владетельницы, делавшей всё, чтобы завладеть симпатиями храмовых служителей, «ставить» на него, если он хоть на малую толику представлял себе, чего он добивается?

«Я знаю, чего вы ищете. Знаю лучше, чем вы».

Блеф? Магнус мог надеяться на то, что Стром растеряется, потеряет равновесие, полетит прямиком в его ловушку…

Но если он и вправду знал – что это могло значить для Эрика?

– Ничего, – снова сказал он себе вслух.

Это ничего не меняло. Более того, Магнус – даже знай он что-то – не мог бы предъявить никаких доказательств. Попытайся он – его бы, должно быть, высмеяла даже столь благоволящая ему владетельница.

«Старые сказки, Эрик. Это только старые сказки».

Поднявшись на второй этаж – кровать аккуратно заправлена, книги Хальсон лежат стройными стопками, а на полях фигуры застыли в их недавней, недоигранной партии – значит, она острожно унесла их сюда, чтобы подумать над финалом – он отправил несколько писем на случай, если сегодня Олке заберёт его, если после они снова – с большим тщанием – будут обыскивать дом.

Новых не было – только одно, от госпожи Сэл, наверняка по поводу внутренних дел Гнезда или Коробки, но это могло подождать.

Рассеянно взял верхнюю книжицу из стопки Хальсон – нет, не книжицу, толстую тетрадь, почти целиком исписанную.

Знаки, написанные резким нажимом, кое-где почти протыкающие бумагу, были ни на что не похожи – ни на кьертанский, ни на какой-то иной язык – Стром худо-бедно знал только рамашский и авденалийский, но прежде предполагал, что представляет себе очертания всех существующих алфавитов.

Он перевернул ещё одну страницу, ещё…

И тут внизу хлопнула дверь.

Он напрягся, и сразу вслед за тем почувствовал, как тело расслабляется – мышца за мышцей – потому что Эрик услышал её лёгкие, тихие, быстрые шаги.

Она была одна.

Он быстро положил тетрадь на место.

– Хальсон? Это ты?

– Да. Вы наверху?

Обмен ничего не значащими репликами, вопросами, ответы на которые были очевидны каждому их них.

Так похоже на бессмысленную, но согревающую перекличку.

«Рагна».

«Стром».

Я здесь. Ты здесь.

Он сбежал по лестнице вниз, потому что она осталась там – ставила на очаг чайник, засыпала в воду горсть сушёной душицы.

– Как всё прошло?

Она обернулась – оба глаза, чёрный и золотой, глядели на него настороженно, тёмные косы растрепались и упали на обнажённые плечи. Напряжённые.

Она не доверяла ему – с чего бы, после того, как он не помог ей, а потом втянул её в историю с сыщиками – и снова недавние мысли о том, чтобы попытаться привлечь её, совсем юную, совсем мало знакомую, на свою сторону открыто, показались ему бредом.

– Нормально. То есть… Они задавали вопросы о… Об охоте, о вас. Бессмыслица. Я так и не поняла, чего они от меня хотели.

Эрик Стром боялся поверить щекочущей волне облегчения. Иде Хальсон казалась ему большой умницей, но она ничего не заметила. Она не выдала его – потому что выдавать оказалось нечего.

Редкое везение – хотя рассчитывать на то, что Олке и его отдел оставят его в покое так просто, не приходилось.

И всё же их следующее свидание теперь отсрочено – а значит, у него есть достаточно времени для того, чтобы избавиться от последних свидетельств собственной вины.

Избавиться от них – значило, что, если Олке продолжит упорствовать, придётся пожертвовать кем-нибудь другим, но об этом Эрику пока не хотелось думать.

– Очень хорошо, – медленно сказал он. – Прости за это.

Она промолчала. Вода в чайнике вскипела, и вскоре они оба пили обжигающий отвар, глядя на тлеющие в очаге угли. Он – всё ещё в своём парадном костюме, который Омилия так и на увидела – с тем, как они умудрились разминуться, предстояло разобраться отдельно. Она – в нарядном платье, помятом, поникшем.

– Знаете, – вдруг сказала Хальсон, не глядя на него, – до того, как попросить вас о помощи, я ходила в магистрат, потом в совет при Десяти… А ещё говорила с Кьерки. Кьерки с самого начала сказал мне, что никто не поможет, но я не поверила.

Эрик молчал, и она продолжила.

– В магистрате поначалу мне показалось, что всё будет хорошо… Потому что все говорили со мной очень вежливо. Знаете, называли «госпожой», предлагали чай и кофе, просили подождать… И говорили, что постараются помочь. Я считала: они сказали, что постараются помочь, шесть раз.

– Они? – с трудом выдавил он, и она кивнула.

– Да. Девушка, которая сидела в приёмной. Потом заместитель администратора по делам препараторов. Потом начальник системы довольствия, к которому меня отправил заместитель администратора. Потом – младший секретарь самого господина Варгна. Он повторил это дважды, но я видела, что ему тошно от меня, что он только и думает, как от меня отделаться. В общем, в итоге я вернулась к той, с кого начала. Тогда я в шестой раз услышала, как мне хотят помочь. Мне пообещали прислать письмо – полагаю, ждать мне его ещё по меньшей мере полгода… «Никаких исключений». – Она страшно улыбнулась. – Ловушка, да? На деньги, потраченные на один стол на Летнем балу, можно было бы вывезти и обеспечить всю мою семью сразу, как только меня приняли на службу… Они все были бы сейчас живы. Но если давать препараторам всё, чего они хотят, сразу, да ещё независимо от рейтинга, у них будет слишком мало поводов стараться по-настоящему, так?.. А ведь я ещё в совет при Десяти пошла. Представляете?

Он не хотел слушать об этом – слишком хорошо представил себе, что и как ей могли сказать – к счастью, Хальсон милосердно избавила его от подробностей. Казалось, она и сама устала. Плечи опали, и теперь она казалось куда более маленькой и хрупкой, чем обычно. Он вспомнил её в Стуже – быструю, смелую – и в который раз подивился преображению.

– Мне кажется, к ним нечасто решаются прийти с такими просьбами… Видимо, я оказалась слишком глупой.

– Это не так.

– Нет, так. – Снова она поспорила с ним, второй раз за эту беспокойную ночь. – Это так. Я дала Гнезду, Кьерки, всем этим клятвам, даже вам… Дала усыпить свою бдительность. Позволила поверить в то, что препараторы действительно защищают друг друга, что у нас и вправду есть какие-то привилегии… Что за то, что мы каждый день рискуем жизнью, нас будут чтить не только на словах. Но теперь я поняла… Героям воздают почести только тем, что ничего не стоит. А воздав почести – их убирают на полку, подальше от посторонних глаз… Потому что иначе… – она помедлила, всего на миг, но продолжила твёрдо, – иначе герои могут обрести слишком большое влияние.

Слова будто повисли в воздухе – и наступившую тишину нарушал только тихий треск в очаге.

Хальсон вдруг плеснула туда немного чая из своей кружки – и угли зашипели, как клубок змей.

– А им не нужны герои, имеющие влияние. – Он слушал её, как зачарованный, хотя давно следовало бы приказать ей остановиться. – Им нужны послушные герои… Комнатные. Ручные… Безопасные. Ищущие их одобрения на балах и раутах. – Ему показалось, что в её глазах блеснуло самое настоящее презрение. К нему? Возможно.

– Я думаю, мы оба устали, – мягко сказал он. – Давай продолжим этот разговор завтра… Если ты захочешь его продолжать.

Ей не нужно намекать дважды. Она встала с дивана, шурша юбкой, не глядя на него, всё ещё с чашкой в руке, – и вдруг, на нижней ступеньке лестницы остановилась и посмотрела на него через плечо. В её взгляде он различил что-то новое. Решимость?

– Я сказала им, что ничего не знаю. – И она быстро пошла наверх, придерживая юбку. Эрик мог бы окликнуть её, приказать вернуться, – но промолчал.

* * *

Когда он уходил утром, она, наверно, ещё спала. Лестница молчала, молчал второй этаж, дом целиком – и снова Эрик Стром подумал о том, что успел привыкнуть к Иде Хальсон, свернувшейся клубком неподалёку от очага, зарывшейся в книги или задумавшейся над очередной партией так, будто от этого зависела её жизнь.

По дороге в центр он снова и снова прокручивал в голове её «Я сказала им, что ничего не знаю». В его памяти она опять повторяла: «я сказала им», «я сказала», «сказала».

Сомнений быть не могло – но что именно она знала наверняка? О чём только догадывалась?

Тетрадь, в которую он заглянул вчера мельком, отчего-то не давала ему покоя. Непонятные символы, мелкие значки – Хальсон шифровала дневник или ещё какие-то записи? Зачем это могло быть ей нужно?

Мысль о том, что всё это время она могла шпионить за ним – для Магнуса или кого-то другого – мелькнула в темноте прочих мыслей – и почти сразу погасла.

Нельзя сказать, чтобы это предположение было слишком невероятным – охотница могла защитить его от Олке потому, что тому, кто её нанял, могло быть выгодно, чтобы он оставался чист как можно дольше… По-своему логично – и всё же Стром нутром чувствовал: нет, здесь что-то другое.

В другом он был уверен наверняка: ученичество Иде Хальсон подошло к концу. Эрик Стром должен принять решение – и почему-то желание довериться юной девочке не хотелось отбросить с такой естественной лёгкостью, с какой, несомненно, отбросить его следовало.

Ему нужно было подумать. И нужен был знак – один из знаков, что так щедро дарила Стужа. Но среди бела дня, без задания, без охотницы… Путь в Стужу ему был заказан.

Что ж, по крайней мере, никто не мог запретить ему приехать в центр. Как одному из Десяти, по счастью, ему всегда было несложно найти для этого предлог – достаточно весомый для того, чтобы за ним не закрепилась репутация человека суеверного или чересчур преданного Стуже… Многих тянуло к ней будто помимо воли – но многие же считали признаком слабости или дурного тона слишком явную демонстрацию этой тяги.

Поэтому, приехав на место, он сказал что-то о необходимости очередной проверки. Это ожидаемо не вызвало никаких вопросов.

Центр жил, гудел, бормотал – в зале ястребов кропари привычно проверяли нагих препараторов, дрожащих – кто от страха, кто от предвкушения, кто от холода…

Эрик Стром переходил от капсулы к капсуле, подбадривал одних, расспрашивал других; ему отвечали радостно и почтительно. Многим, особенно рекрутам этого года, льстило его внимание. Многих явно успокаивало его появление – как будто теперь, когда он говорил им своё «всё в порядке», удачная охота была гарантирована.

Заблуждение – безобидное, даже полезное. Ни к чему им было знать, что ему самому оно было даже нужнее. Иллюзия контроля… Всё, что у них – и у него самого – было, но об этом загружаемым в капсулу новичкам было знать необязательно.

Капсулы содрогались, впуская одних, выпуская других, мерно вибрировали, гоняя по бледным, русалочьим телам зелёную жижу. Капсулы жили – и, украдкой прикасаясь к их влажным тёмным бокам – Эрик Стром тоже жил, и, вместе с ускорением валовых токов, ускорялось течение его мыслей…

Не в первый раз он мельком задумался о том, что однажды, если он преуспеет, ему придётся обходиться без всего этого – суеты кропарей, быстрого пения эликсиров в жилах, стремительного полёта в тёмную пустоту чужих созвездий, чтения знаков, пения навеки прикованных к холоду Стужи душ… В такие моменты он мог признаться себе в том, как любил всё это.

И он верил – ему хотелось верить – что и Рагна, неуклюжая, смешливая, смелая, тоже это любила.

– Господин Стром! Господин Стром!

У одной из капсул суетились сильнее обычного. Два, три, четыре кропаря – все дежурные – сбегались к ней, что-то крича, переговариваясь… Он тоже подошёл туда.

– Что происходит?

– Что-то не так. Показатели падают.

– Нужно вытаскивать её.

Добежав, он увидел – бледную, парящую в капсуле – и сразу узнал по необыкновенно длинным и густым волосам.

Многие препараторы коротко остригали волосы, вопреки моде, чтобы не мешали под струдом, или чтобы не приходилось часами отмывать их после извлечения из капсулы. Когда-то он сам носил длинные – и хорошо помнил мерзкое ощущение склеенности зелёной жижей.

Но она – смешная, робкая, маленькая девочка из Ильмора – упорно продолжала лелеять свою густую золотистую копну – должно быть, для того, чтобы нравиться своему богатенькому беспечному динну, который наверняка знать не знал – и не хотел знать – каково это, раз за разом впускать в своё тело Душу Стужи.

– Миссе Луми.

– Уловители её видят?

– Нет.

– Сейчас?

– Всё ещё нет. Она не в Душе. Что-то её не пускает.

– Сворачивайте.

– Подождём ещё минуту, и…

А потом он увидел это. Чуждое, тёмное, то, чему в капсуле было не место – тонкие струйки, расходящиеся от её тела, как лучи, пронизывающие её парящие, будто водоросли, волосы…

Кровь.

– Сворачивайте! – крикнул он, и это – его страшный, громкий голос – тут же подействовало.

Кропари снова засуетились, взвизгнула женщина, запищали датчики, загудели уловители, которые не видели её – они не могли её видеть.

Капсула открылась – зелёное с алыми прожилками хлынуло наружу, и, как дохлые змеи, выпали эвеньевые кишки.

Она тоже скользнула на пол – безвольная, белая, нагая, похожая на выброшенную на берег сонную рыбку.

Эрик Стром первым склонился над ней, не обращая внимания на кропарей вокруг – кто-то отсоединял от её руки кишку, кто-то мерил пульс, кто-то вводил эликсир…

– Помогите ей! Ну же!

– Давление падает.

– Что происходит? Всё было хорошо…

– Введите ещё один!

Миссе Луми открыла глаза – в них была мука.

– Ввожу красный эликсир.

Красный – значит дело плохо, но это Стром понимал и без них.

– Смотри на меня, – сказал он, крепко сжимая её ледяную руку. Она слабо ответила, с трудом сфокусировала на нём взгляд, в котором теперь появилось нечто новое, и он видел это выражение прежде.

Тоска – как будто Миссе Луми уже знала, что именно её ждёт.

Всё её тело содрогнулось – эликсир начал свою работу, и руки, ноги Миссе забились, заскребли по полу.

– Ещё один!

Он хотел остановить их – это всё равно не помогло бы – но кропари делали своё дело.

Тело Миссе снова дёрнулось, выгнулось, как будто она силилась вырваться из его рук, из рук кропарей, из центра… Из самой себя.

– Давление падает.

Её глаза закатились, губы приоткрылись, как будто готовые к поцелую…

– Смотри на меня, – повторил Эрик Стром. – Ну же, смотри…

Всё стихло. Даже валовые капсулы, казалось, бормотали теперь совсем бесшумно, и бесшумно открывали и закрывали рты кропари.

Кто-то второпях наступил ей на волосы. Он заправил ей за ухо испачканную прядь – а потом бережно, осторожно укутал Миссе плащом.

Эрика Строма трясло.

Унельм. Убийство

Восьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Унельм проспал до середины дня – и проснулся от громкого стука в дверь, не предвещающего ничего хорошего.

Путаясь в одеяле, он скатился с кровати, натянул рубашку, штаны. Вернувшись из кабака, в котором он встречался прошлой ночью – ни много ни мало – с наследницей Кьертании, он ещё долго не мог уснуть – то дремал, то вскакивал и кружил по комнате, то выходил подышать на высокий порог дома. Око Души в ту ночь было особенно красиво – Унельм смотрел на него, пока глаза не начали слезиться, а голова – кружиться.

Ещё недавно он был переполнен мечтами о дальних странах, удивительных приключениях, невероятных вызовах… Всё это никуда не делось, но после встречи с Омилией – и после того, как он узнал, кто она такая на самом деле – во все мечты добавилось её хорошенькое личико с веснушками в уголках глаз.

Даже в горячечном бреду невозможно было представить, чтобы наследница Кьертании и в самом деле летела вместе с ним на парителе высоко над Стужей, или чтобы вместе они любовались подземным закатом искусственного солнца Ламара или бескрайними зелёными лесами Кагадки. Но Унельм снова полностью отдался тому, что всегда получалось у него лучше всего – мечтал, а потом сам же без жалости смеялся над своими мечтами, чтобы уже через мгновение опять погрузиться в них целиком.

Невозможно было представить даже, как именно и когда им удастся снова увидеться.

Всё это не сулило Ульму ничего, кроме проблем, – и, возможно, именно поэтому мечтать об этом было так приятно.

Неудивительно, что после такой ночи и пары часов лихорадочного, тяжёлого сна, он чувствовал себя так, будто всю ночь его били мокрыми тряпками. Умывшись и пригладив волосы водой из умывальника – в дверь колотили так яростно, что с полки упала и сломалась пополам совсем новая свеча – он наконец повернул ключ в замке, ожидая увидеть на пороге Олке.

Но на пороге стояла Лудела – хмурая, с волосами непричёсанными и свободно спадающими на спину. В руках у неё был конверт из тёмной бумаги, и сердце Унельма дрогнуло – точно в таком же он получил из рук Веделы записку от наследницы. Омилии. Мил. Не удивительно ли, что человек, облечённый такой властью – и такой ответственностью – мог при этом быть таким веснушчатым, светлоглазым, тонким, сладкоголосым?

– Что это с тобой? – Лудела внимательно смотрела на него, сощурившись. – Тебя как будто по башке треснули.

– Почти так и было, моя прелесть. – Сложно было представить кого-то, кого он был бы менее настроен видеть сейчас у себя на пороге, но Ульму не хотелось её обижать. Но следовало дать ей понять, что эти участившиеся визиты нужно прекратить – особенно пока у неё нет для него новой информации.

– У меня тоже ночь не задалась. – У неё и вправду был усталый вид. – Может, сходим куда-нибудь, позавтракаем? Тут рядом есть место, где пекут отличные…

– Нет. Извини… Может, в другой раз. Я думал, Олке или кто-то ещё из отдела пришёл узнать, где меня дьяволы носят. Но раз уж это не так, я бы лучше доспал. Скажусь потом больным, или что-то вроде того.

– А. Но, может, хоть впустишь меня на пару минут? Мне поговорить надо.

– Конечно, проходи, – сказал он самым любезным тоном, мысленно проклиная себя за мягкотелость. У него никогда толком не получалось проявлять жёсткости в общении с девчонками, с которыми его – пусть недолго – связывали особые узы. Все они были такими хорошенькими – и Лудела оставалась по-своему прелестной в этой утренней хмурости… Несмотря на то, что, кажется, теперь один-единственный образ грозил надолго затмить для него все остальные.

– Что за письмо? – спросил он, подвешивая чайник на крюк в очаге. – Не подумай, что лезу не в своё дело, но, кажется, на конверте моё имя.

– Так и есть. На, – она протянула ему письмо. – Оно было приколото рядом с твоей дверью… Ну я и взяла, чтобы тебе отдать.

– Очень любезно с твоей стороны. – Почерк, которым был надписан конверт, ничуть не походил на завитушки Мил, и всё равно ему трудно было сдержаться и не разорвать конверт тут же, на месте. Не хотелось читать письмо при Луделе – но оно прямо-таки жгло ему пальцы.

– Если хочешь, прочитай. – Лудела подлила масло в поджаривающий его огонь. – Я подожду.

– Да нет, я потом прочитаю… Не сочти за грубость, умоляю… Но напомни: зачем ты пришла? Правда ужасно не выспался, и…

– Мел готов всё тебе рассказать, – буркнула она.

Так скоро?

– …он сказал, что в главном тебе, конечно, придётся ему поверить… Но он готов рассказать в деталях, как всё будет. Говорит, такая возможность нечасто представляется, и риск, конечно, есть… Но он может вытащить тебя через неделю. Если ты, конечно, всё ещё этого хочешь.

– Через неделю? – переспросил он растерянно. – Так скоро?

– Да, да, через неделю! – вдруг буркнула она с неожиданным раздражением. – Я что, непонятно говорю? Через неделю, и если хочешь успеть всё подготовить, тебе надо встретиться с Мелом не позже…

– Эй, Лу, – мягко сказал он – и письмо продолжало занимать его мысли, – ты, кажется, не слишком хочешь, чтобы я уезжал, да?

– Ну тебя к дьяволам, – буркнула она, отворачиваясь. – И прочитай уже, ради Мира и Души, это письмо. Я не желаю, чтобы ты говорил со мной, а видел кого другого.

Ему следовало догадаться раньше – но Унельм ничем не мог ей помочь. Лудела сделала свой выбор… А ему, кажется, предстояло сделать свой – именно так, спросонок, под аккомпанемент закипающего чайника – ещё и под хмурым Луделиным взглядом.

– Не понимаю, чего ты, – сказал он примирительно. – Сейчас будет чай. И, раз ты так хочешь, я прочитаю… А потом мы договорим.

Он разорвал конверт слишком торопливо, чтобы Лудела могла поверить в то, что читает письмо сейчас Унельм только ей в угоду… Внутри обнаружился тонкий листок – почерк твёрдый, чёткий, с острыми углами букв – и газетная вырезка. Унельм бросил взгляд на дату в углу – совсем свежая, утренний номер.

Но начал он с письма.

«Приветствую, Унельм.

У меня не было случая поздравить вас со знакомством с нашим прекрасным и древним городом.

Зато теперь у вас появилось больше поводов для радости, не так ли? Так что я могу поздравить вас сразу и с ещё одним приятным знакомством.

Прошу вас ничего не бояться – я друг и вам, и известной нам обоим особе. Впрочем, своё участие в ней я всегда предпочитал держать в глубоком секрете… Прежде всего от неё самой, разумеется.

Ваша тайна в надёжных руках – и, поверьте, я сделаю всё, чтобы так оно и оставалось. Мне видится перст судьбы в случившемся. Вы производите впечатление человека целеустремлённого и незаурядного. Я бы не удивился, сумей вы в будущем ещё многих удивить.

Говорят, что удача сопутствует смелым, но я бы сказал иначе. Удача сопутствует тем, кто знает, где именно её ловить.

М.».

Унельм не успел ни обрадоваться, ни разозлиться, ни испугаться – теперь газетная вырезка притягивала взгляд.

«Единственный наследник динна Селли убит на пороге собственного дома».

Лудела сказала что-то – обиженно, возмущённо – но Унельм её не слышал.

«…убийство Лери Селли было осуществлено с поразившей даже сотрудников специального отдела комитета охранителей жестокостью.

Множественные колотые раны – лишь часть чудовищного преступления.

Левый глаз юноши оказался удалён – и заменён на ненейтрализованный глаз, извлечённый, по предварительным материалам следствия, у орма.

Следствию ещё предстоит выяснить природу этого артефакта Стужи – а также понять, кто и как мог похитить что-то подобное из хранилищ Химмельнов и пронести в город. И, само собой, весь город будет с трепетом следить за ходом расследования – без сомнения, сердце каждого химмельборгца требует мести за злодеяние, совершённое, бесспорно, препаратором, каждый из которых давал клятву каждодневно защитить кьертанцев от угроз, а не преумножать таковые.

Владетель, выразивший соболезнования семье Селли, пообещал заплатить 10 000 химмов вместе с наградой Химмельнов третьей степени тому охранителю – или частному лицу – что сумеет найти убийцу. Бесспорно, награда уже скоро найдёт своего героя.

Мы же пока что можем лишь молиться Миру и Душе за несчастных родителей и безутешных друзей. Лери Селли был всеобщим любимцем, добрым другом и…»

– Дьяволы. Я знаю, где Олке, – сказал Ульм, пряча письмо и вырезку в карман. – Лу, прости. Мне надо бежать.

– Чего? – с приоткрытым ртом вид у неё был глуповатый. – Ульм, ты с ума сошёл или как? Ты что, не понимаешь, как Мел рискует ради того, чтобы тебе помочь? Что мне ему сказать?

Соблазнительный мираж парителя, уносившего его далеко-далеко отсюда, мелькнул яркой вспышкой полосы заката над горизонтом – мелькнул и пропал.

– Скажи ему: может быть, позже.

– «Может быть, позже?» – переспросила она визгливо. – Очень мило… – она вдруг осеклась, глядя на него почти испуганно. – Ты влюбился, так? В кого?

– Не понимаю, какое это имеет значение, если ещё недавно ты пыталась выпихнуть меня из Кьертании, – отозвался он, стараясь говорить шутливо, но Лудела не смеялась.

– Я не пыталась «выпихнуть» тебя. Я пыталась тебе помочь!

– И я очень-очень признателен, – Унельм запрыгал на одной ноге, натягивая ботинок. – Ты не видишь, где второй?

– Поверить не могу.

– Я тоже. Кажется, Олке не преувеличивал, когда говорил, что у него чутьё на такие вещи…

– Какие ещё вещи? Ты меня с ума сведёшь!

– Убийство, Лу. Ночью кое-кого убили – и тот, кто расследует это преступление, получит крупный куш.

– Значит, теперь ты преступления расследуешь?

– Ну, это, собственно, моя работа, – заметил он, вытаскивая второй ботинок из-под кровати. – Я думал, ты помнишь.

– Всё, с меня хватит, – рявкнула она, и прежде Унельм и не думал, что в нежном Луделином голоске может звучать такая ярость. – Я ухожу. Делай, что хочешь.

Она развернулась на каблуках и побежала вниз по лестнице слишком стремительно, чтобы он успел её остановить.

Сейчас Унельм не мог думать об этом слишком долго.

Натягивая куртку на ходу, выбегая из дома под яркие лучи холодного солнца – дело шло к новой осени – он чувствовал, что готов разорваться от переполнявших его мыслей.

Мил, таинственное письмо, загадочный друг – друг ли – Лудела со своим паритером и убийство, зловещее, жестокое… Мало того – убийство человека молодого, красивого и такого знатного, что о нём говорил теперь весь город.

Убийство, совершённое препаратором – а значит, и раскрыть его должен препаратор.

И этот препаратор – если справится изящно и быстро – получит награду из рук самого владетеля. Из рук отца Мил – в доме Мил.

«Это очень нелепый план», – шепнул Гасси, ласково улыбаясь, как тогда, когда отговаривал Ульма от того, чтобы учиться фокусам.

Но Унельм Гарт снова его не послушал. Сама судьба звала его – и он бежал ей навстречу.

Эрик Стром. Она

Седьмой месяц 724 г. от начала Стужи

Когда Эрик Стром наконец добрался до дома, на Химмельборг опустился вечер, а сам он чувствовал себя очень усталым, старым и больным. Ему казалось, что вся его одежда – да что там одежда, кожа – пропахла зелёным содержимым капсулы и медицинскими запахами снадобий кропарей.

Но сильнее этих запахов был другой – железистый, сладковатый.

Запах крови.

Он толкнул незапертую дверь и увидел, что в очаге жарко пылает огонь, а стол накрыт к ужину – на большом блюде лежали овощи, сыр и хлеб, на блюде поменьше – жареное мясо.

– Я поставлю чайник. – Хальсон неслышно появилась из тёмного угла дивана, откладывая в сторону книгу.

– Не надо. Давай снисс – он там, на полке…

– Сейчас. – Кажется, она собиралась поспорить или переспросить, но вовремя увидела его лицо. На стол явились кувшинчик и стакан, а следом ещё один. – Что-то случилось?

– Садись. Нам надо поговорить.

Она послушно села напротив. Вид у неё был усталый, как будто всё это время она была с ним сначала в центре, а потом в больнице и у Совета.

– Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, так ведь?

Она кивнула.

– О том, про что спрашивал господин Олке.

– Да… Но не только. Сегодня днём погибла Миссе Луми, – он сказал это вот так сразу, потому что знал: к такой новости бесполезно пытаться подготовить.

Хальсон не расплакалась, не закричала – только побледнела, и её глаза, и до того блестящие, заблестели ещё сильней.

– Что?.. – она осеклась, глубоко вздохнула. – Как это случилось? На охоте?

– Нет. До охоты дело не дошло. Я сейчас всё расскажу, но сперва… – Она не дала ему закончить и торопливо наполнила стаканы до половины. Руки её не дрожали, и ни капли не пролилось.

Принимая стакан из её рук, Эрик Стром вымученно усмехнулся:

– Я дурно на тебя влияю.

– Нет, – тихо отозвалась она. – Не вы.

Молча, не чокаясь, они выпили – снисс обжёг горло, лязгнули зубы о стакан – и Эрик стал рассказывать. Он рассказал всё, даже то, о чём, возможно, не стоило… Но ему хотелось очиститься, смыть с себя этот день, хоть немного, хоть на половину, разделив с кем-то случившееся. Заново он блуждал в коридорах центра и больницы, заново сжимал хрупкие ледяные пальцы и вдыхал терпкий аромат эликсиров, которые без толку пытались разогнать кровь по остывающим сосудам.

– Они смогли понять, в чём было дело? – Иде Хальсон пытливо всматривалась в глубину стакана, словно ища там ответ. – Ведь она всегда сносила всё так… Идеально. С усвоением у неё всё было лучше, чем у меня… Лучше, чем у всех в Гнезде, мне кажется. Я… Я даже завидовала ей, когда… – Теперь одна-единственная слеза скатилась по её щеке и пропала. Она свирепо моргнула, запрокинула голову.

– Зависть – глупое чувство, – пробормотал Стром, заново наполняя свой стакан. – Никогда не завидуй никому из нас. И радуйся, что не можешь узнать, какие дьяволы владеют чужим сердцем. Но, Хальсон… Не думаю, что она бы на тебя обиделась.

– Я знаю. – Она отставила стакан и сжала виски с такой силой, будто мечтала раздавить собственную голову и выпустить на волю бьющиеся в ней мысли. – Она ведь этого не хотела… С самого начала… Думаю, она бы с радостью поменялась со мной, с Ульмом… А лучше с кем угодно в Ильморе, лишь бы не приезжать сюда. Ей и не нужно было приезжать сюда. Эрик, – впервые она вдруг назвала его «Эриком», и имя скользнуло с её губ так легко и естественно, что она, кажется, и не заметила, – ведь она чувствовала, она как будто чувствовала, что не выживет здесь. И, Мир и Душа, её мама… Кто сообщит ей? Ведь Миссе, Миссе у неё была одна…

– Я напишу ей, – хмуро сказал Стром, хотя меньше всего на свете ему хотелось писать женщине, чью дочь он – пусть от лица всех препараторов – обещал хранить и защищать. – Не беспокойся об этом.

– Нет, нет, – Хальсон вдруг замотала головой, будто в лихорадке. – Нельзя узнавать такое от чужого… Нельзя. Я сама напишу. Я придумаю, как написать, только… Скажите, что с ней случилось?

– Говори мне «ты», – сказал он, подливая снисса им обоим. – Ведь теперь у нас есть общий покойник.

– Значит, так братаются с препаратором? – спросила она с непонятным выражением, но он покачал головой.

– Нет. Так становятся препаратором, Иде.

Некоторое время они молчали, слушая ветер за окном, а потом она снова заговорила.

– Скажи мне. Пожалуйста… Я должна знать. И её мама тоже.

– Про её маму я вовсе не так уверен, – неохотно пробормотал он. – Но, раз ты будешь писать ей, решать тебе. Миссе Луми была беременна.

Хальсон побледнела ещё сильнее – теперь была белой, как снег, как Стужа – только ярче созвездий всё разгорались чудесные чёрные глаза.

– Она не заявляла о своём состоянии ни на одном из регулярных осмотров… Само собой. Ни один кропарь не оставил бы это вот так. Вам должны были говорить об этом с самого начала…

– Нам говорили. И не раз. Миссе не могла не знать…

– Само собой. Она знала. Знала и решила рискнуть. – Он прикрыл глаза и увидел другую, так же рискнувшую. – Порою такое случается. Но, как я уже говорил… Это игра. Без победителей. Тело женщины почти никогда не справляется и с ребёнком, и с усвоением. Если бы Миссе не продолжала выходы в Стужу, переставала использовать эликсиры, возможно…

– Но если бы она попросила об этом, – медленно произнесла Хальсон, – они бы заставили её избавиться от ребёнка. Разве не так?

– Так. Сэл предлагала однажды показывать девушкам-рекрутам заспиртованных младенцев, появившихся на свет в результате такого риска. Мало кто решается… И всё же – то здесь, то там – по паре раз в год… Такое случается.

Кажется, это он уже говорил.

Как будто от повторения получится хоть немного придать оттенок обыденности ужасу, ужасу без конца, внутри которого он сам – все они – жили из года в год, притворяясь, что никакого ужаса не существует, и что он – такой же прирученный любимец, как и сама Стужа… Белая, ручная болонка владетелей с льдистыми, злыми глазами, в глубине которых таится мрак.

– Заспиртованные младенцы, – повторила Хальсон. Лицо её слегка позеленело, и он испугался, что её сейчас стошнит. – И что же… Вы поддержали эту идею?

– Нет, – тихо сказал он. – Я не поддержал эту идею.

– Никто не должен заставлять женщину принимать такое решение, никто! – твёрдо сказала она с горячностью, которой он от неё не ждал.

– Так же, как заставлять людей менять свои тела, потихоньку убивая себя каждый день ради общего блага, – сказал он. – Можно сколько угодно говорить о том, что иначе Стужа поглотила всех нас, или что не будь её, наш континент, как и другие, утонул бы в бесчисленных войнах за дравт и препараты… Менее чудовищным это не становится, так ведь? Кстати, Хальсон, ты никогда не задумывалась над тем, существовали бы снитиры и дравт, не стань Стужи? Но всё это неважно. В этом не виноваты ни ты, ни я, ни даже Химмельны. Всё это случилось давным-давно… Разве что души в Стуже ещё помнят правых и виноватых. Так устроен наш мир.

– Но тебе ведь не нравится, как он устроен? – она говорила тихо, но уверенно, и Эрик Стром понял: пока он раздумывал, заводить ли с ней этот разговор, она готовилась к нему. Возможно, уже давно.

– Прежде, чем мы двинемся дальше, – сказал он, – я хочу предложить тебе кое-что. Я думал об этом сегодня ещё до того, что случилось с Луми, а теперь… В общем, неважно. Вот моё предложение. Ты перестанешь быть моей охотницей. Я передам тебя кому-то другому – хорошему ястребу, или, если пожелаешь, предложу тебя в группу коллективных охот. Вряд ли тебе дадут там засидеться… Но будет время осмотреться и решить, с кем дальше ты хотела бы работать. Кроме того… Я помогу тебе перевезти сестёр сюда, в Химмельборг.

Она не вздрогнула – только раздулись тонкие ноздри, задрожали губы. Глаза остались спокойны.

– Я не обещаю, что это произойдёт в ближайшие недели. Возможно, потребуется несколько месяцев. Даже для меня обойти правила в этом месте – непростая задача. Но это произойдёт быстрее, чем могло бы – за это я тебе ручаюсь. Взамен я прошу тебя об одном: забудь об истории Олке, о своих догадках… Зная тебя, предположу, что у тебя уже есть догадки, не так ли? По возможности… Забудь обо мне совсем, Иде.

– Почему ты просишь меня об этом? – спросила она, помолчав. Она запнулась на «ты» – ей было трудно привыкнуть. – Я не понимаю. Кроме того… Отказ от охотницы, обход правил. Всё это ударит по твоей репутации. Разве нет?

– Плевать. Я разберусь с этим. Я – безнадёжный идиот, Хальсон, и не учусь на собственных ошибках. Я позволил тебе – нам – слишком сблизиться, и это становится проблемой… Не потому, что ты начала подозревать о чём-то, во что влезать не следует. – Он ненавидел себя за то, что даже теперь продолжал наблюдать за ней, с холодной головой отмечая сомнение в глазах, дрожь пальцев на колене, закушенную губу.

Иде Хальсон была хорошим игроком, а хороший игрок отличается от плохого прежде всего тем, что владеет собой. В этом – а не в мастерстве – зачастую заключается залог успеха.

Но она была очень молода. Эрик Стром играл – и наблюдал за игроками – куда дольше.

– А почему?

– Ты знаешь. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И ещё меньше я хотел бы, чтобы что-то случилось помимо твоей воли, просто потому, что ты оказалась не в том месте не в то время…

– «Не в том месте» значит рядом с тобой?

– Пожалуй, что так. – Эрик Стром и сам уже не знал точно, говорит он искренне или играет, проверяет её – или надеется, что она пройдёт проверку.

Ни с того ни сего он вновь вспомнил чёрную ревку. Её внимательный взгляд, длинные клыки, лежащие на нижней губе, шерсть, серебрящуюся в мерцании Стужи.

Маленькая, прекрасная и смертоносная.

– Нет.

– Прости? – он ощутил совершенно неприличное ликование – но внешне оставался невозмутим.

– Нет. Я не принимаю это предложение.

Он приподнял брови:

– Почему же?

Иде Хальсон выпрямилась, глядя ему в глаза, и вдруг Строму стало неуютно – как будто на самом деле это она проверяла его.

– Потому что я знаю, что то, что ты ищешь… Ты ищешь, чтобы изменить то, как он… Как наш мир устроен. Полагаю, это не имеет никакого отношения к тому, что искал Олке. Кое-что я знаю… Узнала случайно. Мне просто повезло. Кое о чём догадалась… Так или иначе, я не хочу подробностей. – Она посмотрела на него в упор, и, будь он куда моложе, этот взгляд разбил бы ему сердце. – Я верю тебе. Во всём. Всё это время я была рядом, я наблюдала, и… Я знаю: ты сделаешь всё ради того, чтобы помочь. Помочь таким, как Ласси и Ада, как Миссе… Помочь нам всем. Я не жду, что ты сразу расскажешь мне всё, но… Я готова идти за тобой с открытыми глазами. И если что-то случится со мной – это будет не потому, что я оказалась не в том месте не в то время. Это будет потому, что я оказалась ровно там, где хотела быть.

– Я думал, для тебя нет ничего важнее сестёр, семьи… Это больше не так?

Она пожала плечами, заметно расслабленная – радовалась, что главное было сказано.

– Это всегда было и останется так. Но, пожив здесь, в самом сердце этого мира… Я поняла, что не смогу защитить их, пока он так плох, жесток, нестабилен. Я не знаю, как… Но ведь ты знаешь? – она спросила об этом жадно, почти требовательно, и он успел подумать, что зря, зря ввязался в неё, Иде Хальсон… А потом подвинул к ней забытое на столе поле для тавлов. Под её внимательным взглядом он поставил на поля охотника и ястреба – каждого на положенное ему место.

– Смотри. Ястреб и охотник связаны, но расположены каждый на своём поле, так?

Она кивнула.

– Сделай так, чтобы они встретились. Чтобы стояли на одном поле и могли сразиться с противником плечом к плечу.

Она нахмурилась – всего на мгновение:

– Это невозможно. Противоречит правилам.

– Верно. У каждой игры есть правила. Как бы хорошо мы ни играли, рано или поздно натолкнёмся на непреодолимое препятствие. Но что если… – он резко сложил поля, как птичьи крылья. Ястреб и охотник скатились в сгиб, встретившись с глухим лаковым стуком.

– Вы действительно ищете его, – тихо сказала Хальсон, и он вздрогнул. – Сердце Стужи. Способ сложить поля… Изменить правила.

Стром аккуратно расправил доску. Что ж, тем лучше.

– Давно ты догадалась?

– Вчера. То есть… Я начала догадываться раньше, что-то вертелось в голове. Но вчера ночью поняла окончательно.

– Ты подслушивала. – Он не спрашивал, но она кивнула.

– Это вышло не нарочно. Но я бы так… Вот. – Она встала, порылась в стопке книг и положила на стол ту самую тетрадь с каракулями. – Мой друг… Тот, о котором я рассказывала. Он вёл дневник. Я не разобралась до конца, но мне кажется… – Хальсон запнулась, – что Стужа… Говорила с ним. Я понимаю, звучит странно, ведь он был только ребёнком… Но он всё время пишет о каких-то координатах. В его записях повторяется знак, – она открыла тетрадь в середине, и Стром увидел его – круг, разбитый молнией. – И такой же знак…

– Ты рылась в моих вещах?

– Это вышло…

– Не нарочно, я понял. Многовато «не нарочно», не находишь? – Но он не злился. Отчего-то вместо этого он почувствовал облегчение.

– Она и с тобой говорит, так? Стужа.

– Надеюсь, ты ни с кем об этом не говорила? Не хотелось бы, чтобы мою охотницу сочли умалишённой.

– Я ни с кем об этом не говорила. И не стану – даже если ты велишь мне уйти.

– Но ты уходить не хочешь.

– Да. Не хочу. Я думаю, мы могли бы помочь друг другу… Дневник Гасси – и ты. Разве это может быть простым совпадением? Я думаю… Мы могли бы найти его вместе.

– Это может быть опасно. Ты это понимаешь? Олке – и проблемы с его отделом – детский лепет по сравнению с тем, с чем мы можем столкнуться там… Если действительно его найдём. Раз тебе известна легенда о Сердце… Ты знаешь и о том, кто его охраняет.

– Дьяволы, – прошептала она. – Но мне всегда казалось, что это метафора.

– Только если и Сердце – метафора.

– Олке тоже знает? Или догадывается?

Эрик хмыкнул:

– Вот уж нет. Олке расследует дело о контрабанде – и ничего больше его не заботит.

– Контрабанда… Связана с Сердцем Стужи?

– Сердце Стужи всё ещё может оказаться легендой. И если это так – что ж, оно – не единственный способ изменить правила игры, который я рассматриваю… Но ты обещала не интересоваться подробностями. И если ты действительно хочешь остаться со мной, Хальсон… Ты должна поклясться, что не будешь пытаться забегать вперёд, выяснять что-то, что я пока не готов тебе рассказать. Если узнаю хоть об одной такой попытке – нашему уговору конец.

– Уговору, – повторила она, и её голос наконец дрогнул. – Значит, ты разрешишь мне остаться? И искать вместе с тобой?

– Ты не выдала меня Олке, чтобы доказать, что я могу тебе доверять – или потому что я могу тебе доверять?

– А разве есть разница?

Он улыбнулся.

– Конечно. И ты это прекрасно понимаешь – значит незачем было и спрашивать. Это ещё одно моё условие. Не играй со мной в игры, Иде.

– Кроме тавлов, – быстро добавила она, и он не выдержал – рассмеялся.

– Да. Кроме тавлов.

Возможно, он только что совершил ошибку – и приблизил своё падение, которое временами – особенно часто во снах о чёрной и белой Стуже – виделось ему неизбежным – и тогда он просыпался, тяжело дыша, в холодном поту.

А возможно, на сей раз ему и вправду удалось обзавестись союзницей.

Союзницей – и очередной ниточкой, ведущей его к Сердцу, если слова Хальсон о дневнике хоть наполовину – правда… И если их встреча и вправду не была совпадением, как и исчезновение чёрной ревки – с появлением Иде Хальсон.

Сейчас – глядя на неё, улыбающуюся ему так счастливо, будто никакого будущего лучше, чем последовать за ним прямиком в пасть смерти, Иде Хальсон и вообразить себе не могла – он очень хотел верить во второе.

– Я всё равно помогу тебе с сёстрами. Помог бы, независимо от твоего решения. Хватит с Ильмора смертей.

– Я знала. – Она улыбнулась криво, отчаянно, и он понял, чего до сих пор стоила ей показная невозмутимость. – Но всё равно не хотела надеяться. Эрик… Спасибо.

Она коснулась его ладони. Он сжал её пальцы в ответ и позволил себе посидеть так совсем немного, прежде чем их руки разомкнулись.

Сорта

Десятый месяц 724 г. от начала Стужи

Эрик Стром дошёл со мной почти до самого перрона, но перед ним остановился.

– Думаю, дальше тебе лучше пойти одной.

Мы стояли друг напротив друга, одетые в чёрное и белое, и сверху, кружась, падали на влажную брусчатку редкие снежинки. Загудел поезд – протяжно, громко, как болотная птица. Он был уже совсем близко.

– Редкая погода для этого времени, – сказал Эрик. – Что-то механикеры из погодного контроля недосмотрели.

– Идём со мной. – Мне хотелось коснуться его руки – прикоснуться к нему – но я не осмелилась. – Если бы не ты, их бы здесь не было.

Он покачал головой:

– Нет, Иде. Это ни к чему. Сёстры хотят увидеть тебя… Кроме того, у меня ещё есть дела в городе.

– В Парящим порту?

– Ты обещала не вмешиваться, – напомнил Эрик, но голос его был мягок. – Удачи, Хальсон. Увидимся вечером.

– Спасибо, – сказала я вслед его удаляющейся спине.

У самого входа на вокзал он обернулся – долгий миг, когда мы смотрели друг на друга, напомнил мне о нашей первой встрече… Тогда я, краснея от неловкости, пробиралась к свободному месту в здании ильморского магистрата, а он – знаменитый ястреб – стоял на трибуне, готовясь произнести свою речь.

Теперь в наших взглядах было что-то, чего не было в тех – чего не было ни в одном другом взгляде на моей памяти.

И в глубине души уже тогда я знала – теперь это что-то никогда не закончится.

А потом двери станции за ним закрылись – а я пошла навстречу поезду.

Редкая толпа быстро схлынула. Люди торопились скорее уйти с вокзала, кутаясь в плащи и поднимая повыше воротники курток.

Ласси и Ада стояли на перроне. Обе крутили головами, но Ласси делала это как-то порывисто, по-новому. Завидев меня, они рванулись было вперёд, но замерли.

– Ты изменилась, – тихо сказала Ада, и я увидела себя её глазами – облачённую в цвета препараторов, испещрённую шрамами, с левым глазом, горящим золотом посреди выжженной на коже тёмной звезды.

Ласси – обычно такая бойкая, живая – молчала, исподлобья глядя на меня.

– Вы тоже изменились, – сказала я. – Но всё ещё будет снова.

И тогда Ада наконец обняла меня, а вслед за ней и Ласси. Я почувствовала запах дома.

Всегда оставалось то, чего я никогда не сумею исправить – но они были здесь. Тёплые. Живые.

Перрон совсем опустел, а я всё прижимала их к себе, не замечая ни снега, ни холода.

Content

Яна Летт
Препараторы. Зов ястреба

Эрик Стром. Охота

Газета «Голос Химмельборга»

Сорта. Разделка

Совет Десяти

Унельм. Шествие

Сорта. Прощание

Омилия. Дворцовый парк

Унельм. Поезд

Миссе. Поезд

Сорта. Поезд

Миссе. Химмельборг

Унельм. Парящий порт

Омилия. Сны

Сорта. Гнездо

Эрик Стром. Письмо

Омилия. Печенье

Унельм. Господин Олке

Сорта. Первый выход

Унельм. Детективы

Сорта. Пара

Эрик Стром. Его охота

Миссе. Лери

Эрик Стром. Операция

Миссе. Крах

Сорта. Охота на орма

Унельм. Зацепка

Миссе. Решение

Унельм. Контрабандисты

Сорта. Гром

Эрик Стром. Соседи

Эрик Стром. Перед балом

Омилия. Незнакомец

Сорта. Бал

Унельм. Предложения

Миссе. Капсула

Омилия. Свидание

Эрик Стром. Миссе Луми

Унельм. Убийство

Эрик Стром. Она

Сорта