Герберт Уэллс

Елена Ворон

Андре Лори

Евгений Эдуардович Сно

Юлия Чернова

П. Н. Г

МИРИАДЫ МИРОВ

ГЕРБЕРТ УЭЛЛС

ЛЮДИ КАК БОГИ

Перевод Л. М. Карнауховой (1929)

КНИГА ПЕРВАЯ

ВТОРЖЕНИЕ ЗЕМЛЯН

Глава первая

МИСТЕР БАРНСТЕЙПЛ РЕШАЕТ ОТДОХНУТЬ

1

Мистер Барнстейпл почувствовал, что самым настоятельным образом нуждается в отдыхе, но поехать ему было не с кем и некуда. А он был переутомлен. И он устал от своей семьи.

По натуре он был человеком очень привязчивым; он нежно любил жену и детей и поэтому знал их наизусть, так что в подобные периоды душевной подавленности они его невыносимо раздражали. Трое его сыновей, дружно взрослевшие, казалось, с каждым днем становились все более широкоплечими и долговязыми, они усаживались именно в то кресло, которое он только что облюбовал для себя; они доводили его до исступления с помощью им же купленной пианолы, они сотрясали дом оглушительным хохотом, а спросить, над чем они смеются, было неудобно; они перебивали ему дорогу в безобидном отеческом флирте, до тех пор составлявшем одно из главных его утешений в этой юдоли скорби; они обыгрывали его в теннис; они в шутку затевали драки на лестничных площадках и с невообразимым грохотом по двое и по трое катились вниз. Их шляпы валялись повсюду. Они опаздывали к завтраку. Каждый вечер они укладывались спать под громовые раскаты: «Ха-ха-ха! Бац!» – а их матери это как будто было приятно. Они обходились недешево, но вовсе не желали считаться с тем, что цены растут в отличие от жалованья мистера Барнстейпла. А когда за завтраком или обедом он позволял себе без обиняков высказаться о мистере Ллойд Джордже или пытался придать хоть некоторую серьезность пустой застольной болтовне, они слушали его с демонстративной рассеянностью… во всяком случае, так ему казалось.

Ему страшно хотелось уехать от своей семьи куда-нибудь подальше, туда, где он мог бы думать о жене и сыновьях с любовью и тихой гордостью или не думать совсем…

А кроме того ему хотелось на некоторое время уехать подальше от мистера Пиви. Городские улицы стали для него источником мучений – он больше не мог выносить даже вида газет или газетных афишек. Его томило гнетущее предчувствие гигантского финансового и экономического краха, по сравнению с которым недавняя мировая война покажется сущим пустяком. И все это объяснялось тем, что он был помощником редактора и фактотумом в «Либерале», известном рупоре наиболее унылых аспектов передовой мысли, и неизбывный пессимизм его шефа, мистера Пиви, заражал его все больше и больше. Прежде ему удавалось как-то сопротивляться мистеру Пиви, подшучивая над его мрачностью в частных беседах с другими сотрудниками, но теперь в редакции не было других сотрудников: мистер Пиви уволил их в особенно остром припадке финансового пессимизма. Практически теперь для «Либерала» писали регулярно только мистер Барнстейпл и мистер Пиви, так что мистер Барнстейпл оказался в полной власти мистера Пиви. Глубоко засунув руки в карманы брюк и сгорбившись в своем редакторском кресле, мистер Пиви весьма мрачно оценивал положение вещей, иногда не умолкая по два часа подряд. Мистер Барнстейпл от природы был склонен надеяться на лучшее и верил в прогресс, однако мистер Пиви безапелляционно утверждал, что вера в прогресс вот уже шесть лет как полностью устарела и что либерализму остается надеяться разве только на скорый приход какого-нибудь Судного Дня. Затем, завершив передовицу, которую сотрудники редакции – когда в ней еще были сотрудники – имели обыкновение называть его «еженедельным несварением», мистер Пиви удалялся, предоставляя мистеру Барнстейплу заботиться об остальной части номера для следующей недели.

Даже в обычные времена терпеть общество мистера Пиви было бы нелегко, но времена отнюдь не были обычными; они слагались из крайне неприятных событий, которые давали достаточно оснований для мрачных предчувствий. Уже месяц в угольной промышленности длился широчайший локаут, казалось, предвещавший экономическую гибель Англии; каждое утро приносило вести о новых возмутительных инцидентах в Ирландии – инцидентах, которые невозможно было ни простить, ни забыть; длительная засуха угрожала погубить урожай во всем мире; Лига Наций, от которой мистер Барнстейпл в великие дни президента Вильсона ожидал огромных свершений, оказалась жалкой самодовольной пустышкой; повсюду царили вражда и безумие; семь восьмых мира, казалось, стремительно приближались к состоянию хронического хаоса и социального разложения. Даже и без мистера Пиви было бы трудно сохранять оптимизм перед лицом таких фактов.

И действительно, организм мистера Барнстейпла переставал вырабатывать надежду, а для людей его типа надежда – необходимый фермент, без которого они оказываются неспособными переваривать жизнь. Свою надежду он всегда возлагал на либерализм и на его благородные усилия, но теперь он постепенно начинал склоняться к мысли, что либерализм способен только сидеть, сгорбившись и засунув руки в карманы и брюзгливо ворчать по поводу деятельности людей менее возвышенного образа мыслей, но зато более энергичных, чьи свары неизбежно погубят мир.

И теперь мистер Барнстейпл днем и ночью терзался мыслями о положении в мире. И ночью даже больше, чем днем, поскольку у него началась бессонница. А кроме того его неотступно преследовало отчаянное желание выпустить собственный номер «Либерала», целиком его собственный, – изменить макет после ухода мистера Пиви, выбросить все желчные излияния, все пустопорожние нападки на такую-то или такую-то ошибку, злорадное смакование жестокостей и несчастий, раздувание простых, естественных человеческих грешков мистера Ллойд Джорджа в преступления, выбросить все призывы к лорду Грею, лорду Роберту Сесилю, лорду Лэнсдауну, королеве Анне или императору Фридриху Барбароссе (адресат менялся из недели в неделю), воскреснуть, дабы выразить и воплотить юные надежды возрожденного мира, – выбросить все это и взамен посвятить номер Утопии! Сказать пораженным читателям «Либерала» «Вот то, что необходимо сделать! Вот то, что мы собираемся сделать!» Как ошарашен будет мистер Пиви, когда в воскресенье за завтраком он откроет свою газету! От такого удара у него, пожалуй, повысится выделение желудочного сока, и ему, быть может, удастся переварить хотя бы этот завтрак!

Но все это были только пустые мечты. Дома его ждали три юных Барнстейпла, и он был обязан всемерно облегчить им начало самостоятельной жизни. А кроме того, хотя в мечтах это представлялось замечательным, мистер Барнстейпл в глубине души испытывал крайне неприятную уверенность, что для осуществления подобного замысла у него не хватит ни ума, ни таланта. Он обязательно все испортит.

Ведь из огня можно угодить и в полымя. «Либерал» был унылой, пессимистической, брюзгливой газетой, но его, по крайней мере, нельзя было назвать ни подлой, ни вредной газетой.

Но как бы то ни было, во избежание подобного катастрофического взрыва мистеру Барнстейплу настоятельно требовалось некоторое время отдохнуть от мистера Пиви. Он и так уже раза два начинал ему противоречить. Ссора могла вспыхнуть в любую минуту. И совершенно очевидно, что в качестве первого шага к отдыху от мистера Пиви надо было посетить врача. И вот мистер Барнстейпл отправился к врачу.

– У меня шалят нервы, сказал мистер Барнстейпл. – Мне кажется, я становлюсь ужасным неврастеником.

– Вы больны неврастенией, сказал врач.

– Я чувствую отвращение к моей работе.

– Вам необходимо отдохнуть.

– Вы полагаете, что мне следует переменить обстановку?

– Настолько радикально, настолько это возможно.

– Не посоветуете ли вы, куда мне лучше всего поехать?

– А куда вам хотелось бы поехать?

– Да никуда конкретно. Я думал, вы посоветуете…

– Облюбуйте какое-нибудь место… и поезжайте туда. Ни в коем случае не насилуйте сейчас ваших желаний.

Мистер Барнстейпл заплатил доктору положенную гинею и, вооружившись этими наставлениями, приготовился ждать подходящего случая, чтобы сообщить мистеру Пиви о своей болезни и о том, что ему требуется отпуск.

2

В течение некоторого времени этот будущий отдых оставался всего лишь новым добавлением к бремени тревог, терзавших мистера Барнстейпла. Решиться уехать значило столкнуться с тремя на первый взгляд непреодолимыми трудностями: каким образом уехать? Куда? И – поскольку мистер Барнстейпл принадлежал к числу людей, которым весьма быстро надоедает собственное общество, – с кем? Уныние, последнее время не сходившее с лица мистера Барнстейпла, теперь порой внезапно сменялось хитроватой настороженностью тайного интригана. Впрочем, никто не обращал особого внимания на выражение лица мистера Барнстейпла.

Одно ему было совершенно ясно: домашние ни в коем случае не должны догадаться о его планах. Если миссис Барнстейпл проведает о них, то дальнейшее известно: она преданно и деловито возьмет на себя все заботы. «Тебе надо отдохнуть как следует!» – скажет она. Затем она выберет какой-нибудь отдаленный и дорогой курорт в Корнуэлле, Шотландии или Бретани, накупит массу дорожных вещей, будет то и дело что-нибудь добавлять, так что в последнюю минуту багаж обрастет множеством неудобных пакетов, и непременно захватит с собой сыновей. Она, возможно, кроме того, уговорит нескольких знакомых поехать туда же, «чтобы было веселей». А эти знакомые, если они поедут, наверняка прихватят с собой худшие стороны своего характера и будут надоедать ему с поразительной неутомимостью. Говорить будет не о чем. Все будут вымученно смеяться. Играть в бесконечные игры… Нет!!!

Но может ли муж уехать отдыхать так, чтобы об этом не проведала его жена? Надо ведь уложить чемодан, незаметно вынести его из дому.

Однако в положении мистера Барнстейпла имелось одно обстоятельство, которое, с точки зрения мистера Барнстейпла, обещало надежду на благополучный исход: у него был маленький автомобиль, и пользовался им только он один. Естественно, что в его тайных планах этому автомобилю отводилась существенная роль. Он, казалось, давал наиболее простую возможность уехать, он превращал ответ на вопрос «куда?» из точного названия конкретного места в то, что математики, если не ошибаюсь, называют траекторией; и в этой зверушке было что-то настолько уютно-добродушное, что она, хотя и в малой степени, но все же отвечала на вопрос «с кем?» Это был двухместный автомобильчик. В семье его называли «лоханкой», «горчицей Колмена» и «желтой опасностью» По этим прозвищам нетрудно догадаться, что это была низкая открытая машина пронзительно-желтого цвета. Мистер Барнстейпл ездил на ней из Сайденхема в редакцию, потому что она расходовала всего один галлон бензина на тридцать три мили, и это обходилось намного дешевле сезонного билета. Днем автомобильчик стоял под окнами редакции во дворе, а в Сайденхеме жил в сарае, единственный ключ от которого мистер Барнстейпл всегда носил с собой. Благодаря этому сыновьям мистера Барнстейпла пока еще не удалось ни завладеть автомобилем, ни разобрать его на составные части. Иногда миссис Барнстейпл, отправляясь за покупками, заставляла мужа возить ее по Сайденхему, но в глубине души она недолюбливала автомобильчик, потому что он отдавал ее на произвол ветра, который покрывал ее пылью и трепал прическу. Все, что автомобильчик делал возможным, и все, что он делал невозможным, превращало его в наилучшее средство для столь необходимого отдыха. А, кроме того, мистер Барнстейпл любил ездить на своем автомобиле. Правил он очень скверно, но зато крайне осторожно, и хотя автомобильчик порой останавливался и отказывался ехать дальше, он (во всяком случае, до сих пор) еще ни разу не позволил себе того, чего мистер Барнстейпл привык ожидать от большинства вещей, с которыми сталкивался в жизни, а именно не ехал прямо на восток, когда мистер Барнстейпл поворачивал рулевое колесо прямо на запад. И в его обществе мистер Барнстейпл чувствовал себя хозяином положения, а это было приятное чувство.

И все же окончательное решение мистер Барнстейпл принял почти внезапно. Ему неожиданно представился удобный случай. По четвергам он бывал в типографии и в этот четверг вернулся вечером домой совсем обессиленный. Палящая жара упорно не спадала и не становилась более сносной из-за того, что засуха сулила голод и горе половине населения земли. А лондонский сезон, элегантный и ухмыляющийся был в полном разгаре: глупостью он, пожалуй, умудрился превзойти даже лето 1913 года – великого года танго, который в свете последующих событий мистер Барнстейпл до сих пор считал глупейшим годом во всей истории человечества. «Стар» сообщала обычный набор скверных новостей, скромно ютившихся по соседству со спортивной и светской хроникой, занимавшими наиболее видное место. Продолжались бои между русскими и поляками, а также в Ирландии, Малой Азии, на индийской границе и в Восточной Сибири. Произошло еще три зверских убийства. Горняки по-прежнему бастовали, и вот-вот должна была вспыхнуть большая стачка машиностроительных рабочих. На скамьях пригородного поезда не нашлось ни одного свободного местечка, и он тронулся с опозданием на двадцать минут.

Дома мистер Барнстейпл нашел записку от жены: ее родственники прислали телеграмму из Уимблдона о том, что неожиданно возникла возможность посмотреть игру мадемуазель Ленглен и всех других теннисных чемпионов, – она уехала с мальчиками, и они вернутся очень поздно. Мальчикам необходимо посмотреть настоящий теннис, тогда они и сами станут играть лучше, писала она. Кроме того, сегодня у горничной и кухарки свободный вечер. Он не очень рассердится, если ему разок придется посидеть дома одному? Кухарка перед уходом оставит ему в столовой холодный ужин.

Мистер Барнстейпл прочел эту записку с чувством покорности судьбе. Ужиная, он просмотрел брошюру, которую ему прислал знакомый китаец, чтобы показать, как японцы сознательно уничтожают все, что еще сохранилось от китайской цивилизации и культуры.

И только когда мистер Барнстейпл после ужина устроился с трубкой в садике позади дома, он вдруг сообразил, какие возможности открывает перед ним его неожиданное одиночество.

Он начал действовать немедленно. Он позвонил мистеру Пиви, сообщил ему о заключении врача, объяснил, что именно сейчас его отъезд может пройти для «Либерала» почти безболезненно, и добился желанного отпуска. Потом он поспешил к себе в спальню, торопливо уложил необходимые вещи в старый саквояж, исчезновение которого вряд ли могло быть скоро замечено, и спрятал его в багажник автомобиля. Вернувшись в дом, он довольно долго трудился над письмом жене, которое затем засунул в нагрудный карман пиджака.

Когда с этим было покончено, он запер сарай и расположился в саду в шезлонге с трубкой и хорошей, обстоятельной книгой, посвященной банкротству Европы, чтобы жена и сыновья, вернувшись домой, не заподозрили ничего необычного.

Вечером он словно между прочим сообщил жене, что у него последнее время пошаливают нервы и что на следующий день он поедет в Лондон посоветоваться с врачом.

Миссис Барнстейпл хотела было сама выбрать для него доктора, но он вышел из затруднения, заявив, что в этом вопросе ему следует считаться с желаниями Пиви и что Пиви настоятельно рекомендовал ему своего доктора (того самого, с которым он на самом деле уже советовался). А когда миссис Барнстейпл сказала, что, по ее мнению, им всем нужно как следует отдохнуть, он буркнул в ответ что-то невнятное.

Таким образом, мистеру Барнстейплу удалось уехать из дому, захватив все необходимое для нескольких недель отдыха и не вызвав сопротивления, которое ему вряд ли удалось бы преодолеть. На следующее утро, выехав на шоссе, он повернул в сторону Лондона. Движение по шоссе было оживленным, но не настолько, чтобы затруднить мистера Барнстейпла, и «желтая опасность» вела себя так хорошо и мило, что ее стоило бы переименовать в «золотую надежду». В Камберуэлле он свернул на Камберуэлл-нью-роуд и остановился у почты в конце Воксхолл-бридж-роуд. Пугаясь и радуясь собственной смелости, он пошел на почту и отправил жене следующую телеграмму:

«Доктор Пейген настоятельно рекомендует немедленный отдых одиночество отправляюсь Озерный край предполагая это захватил саквояж вещи подробности письмом».

Затем, выйдя на улицу, он порылся в кармане, вытащил письмо, которое так старательно сочинял накануне, и бросил его в ящик. Оно специально было написано каракулями, долженствовавшими навести на мысль об острой форме неврастении. Доктор Пейген, говорилось в нем, прописал немедленный отдых и посоветовал «побродить по северу». Ему полезно будет несколько дней или даже неделю не писать и не получать писем. Он не станет писать, если только не произойдет какого-нибудь несчастья. Нет вестей – значит, хорошие вести. И вообще все будет отлично. Как только он решит, где остановиться, он протелеграфирует адрес, но писать ему следует только в случае крайней необходимости.

После этого мистер Барнстейпл снова уселся за руль с блаженным чувством свободы, какого не испытывал с тех пор, как в первый раз уехал из школы на каникулы. Он собирался выбраться на Большое Северное шоссе, но попал в затор у Гайд-парк Корнер и, следуя указанию полицейского, повернул в сторону Найтсбриджа, а когда оказался на перекрестке, где от Оксфордского шоссе ответвляется шоссе на Бат, то, не желая ожидать, пока тяжелый фургон освободит ему путь, свернул на дорогу в Бат. Это ведь не имело ни малейшего значения. Любое шоссе вело вдаль, а отправиться на север можно будет и позже.

3

День был ослепительно солнечный, как почти все дни великой засухи 1921 года. Однако он нисколько не был душным. В воздухе даже чувствовалась свежесть, очень подходившая к бодрому настроению мистера Барнстейпла, и его не покидала уверенность, что ему предстоят всякие приятные приключения. Надежда вновь вернулась к нему. Он знал, что этот путь уведет его далеко от мира привычных вещей, но ему и в голову не приходило, какая пропасть отделит его от мира привычных вещей в конце этого пути. Он с удовольствием думал, что скоро остановится у какой-нибудь придорожной гостиницы и перекусит. А если ему станет скучно то, отправившись дальше, он подвезет кого-нибудь, чтобы было с кем поговорить. А найти попутчика будет нетрудно. Он готов ехать в любом направлении, лишь бы не назад к Сайденхему и редакции «Либерала».

Едва он выехал из Слау, как его обогнал огромный серый автомобиль. Мистер Барнстейпл вздрогнул и шарахнулся в сторону. Серый автомобиль, даже не просигналив, скользнул мимо, и хотя, согласно лишь чуть-чуть привиравшему спидометру, мистер Барнстейпл ехал со скоростью добрых двадцати семи миль в час, эта машина обогнала его за одну секунду. В ней, заметил он, сидело трое мужчин и одна дама. Все они сидели выпрямившись и повернув головы, словно интересуясь чем-то, оставшимся позади. Они промелькнули мимо очень быстро, и он успел разглядеть только, что дама ослепительно красива яркой и бесспорной красотой, а ее спутник, сидящий слева похож на состарившегося эльфа.

Не успел мистер Барнстейпл опомниться от этого происшествия, как другой автомобиль, наделенный голосом доисторического ящера, предупредил, что собирается его обогнать. Мистер Барнстейпл любил, чтобы его обгоняли именно так после надлежащих переговоров. Он уменьшил скорость, освободил середину шоссе и сделал приглашающий жест. Большой стремительный лимузин внял его разрешению воспользоваться тридцатью с лишком футами освободившейся ширины дороги. В лимузине было много багажа, но из всех пассажиров мистер Барнстейпл успел заметить только молодого человека с моноклем в глазу, сидевшего рядом с шофером. Вслед за серым автомобилем лимузин исчез за ближайшим поворотом.

Однако даже механизированная лоханка возмутится, если ее столь высокомерно обгоняют в такое солнечное утро на свободной дороге. Акселератор мистера Барнстейпла пошел вниз, и он миновал этот поворот на добрых десять миль быстрее, чем позволяла его обычная осторожность. Шоссе впереди было пустынно.

Даже слишком пустынно. Оно отлично просматривалось на треть мили вперед. Слева его окаймляла низкая, аккуратно подстриженная живая изгородь, за ней виднелись купы деревьев, ровные поля, за ними – небольшие домики, одинокие тополя, а вдали – Виндзорский замок. Справа расстилался ровный луг, стояла маленькая гостиница, а дальше тянулась цепь невысоких лесистых холмов. Самым ярким пятном на этом мирном ландшафте была реклама какого-то отеля на речном берегу в Мейденхеде. Над полотном дороги колебалось жаркое марево, и крутились крохотные пылевые смерчи. И нигде не было видно серого автомобиля, и нигде не было видно лимузина.

Мистеру Барнстейплу потребовалось почти целых две секунды, чтобы осознать всю поразительность этого факта. Ни справа, ни слева от шоссе не ответвлялось ни одной дороги, на которую могли бы свернуть эти автомобили. Если они уже успели скрыться за дальним поворотом, это означало, что они мчались со скоростью двести, а то и триста миль в час!

У мистера Барнстейпла было похвальное обыкновение снижать скорость в тех случаях, когда он терялся. Он снизил скорость и сейчас он ехал не быстрее пятнадцати миль в час, изумленно озираясь по сторонам в поисках разгадки этого таинственного исчезновения. Как ни странно, у него не было ощущения, что ему угрожает какая-то опасность.

Но тут автомобиль словно наткнулся на что-то, и его занесло. Он повернул так стремительно, что на секунду мистер Барнстейпл совсем потерял голову. Он не мог вспомнить, что надо делать в таких случаях. Правда, ему смутно мерещилось, что полагается повернуть руль в сторону заноса, но в горячке волнения он никак не мог сообразить, в какую именно сторону занесло автомобиль.

Потом он вспоминал, что в это мгновение услышал какой-то звук. Именно такой, каким разрешается накапливавшееся давление, резкий, словно звон оборвавшейся струны, который слышишь, когда теряешь сознание под наркозом или когда приходишь в себя.

Ему казалось, что автомобиль завернуло к живой изгороди справа, однако дорога по-прежнему простиралась прямо перед ним. Он нажал было на акселератор, но тут же затормозил и остановился. Он остановился, пораженный удивлением.

Это было совсем не то шоссе, по которому он ехал всего тридцать секунд назад. Изгородь изменилась, деревья стали другими, Виндзорский замок исчез, и в качестве некоторой компенсации впереди вновь возник большой лимузин. Он стоял у обочины ярдах в двухстах дальше по дороге.

Глава вторая

УДИВИТЕЛЬНАЯ ДОРОГА

1

В течение некоторого времени внимание мистера Барнстейпла в очень неравной пропорции раздваивалось между лимузином, пассажиры которого тем временем вышли на дорогу, и окружавшим его ландшафтом. Этот последний был настолько удивителен и прекрасен, что группа людей впереди занимала мистера Барнстейпла лишь постольку, поскольку он предполагал, что они должны были разделять его изумление и восторг и, значит, могли как-то помочь ему рассеять его все растущее недоумение.

Сама дорога уже не была обычным английским шоссе из спрессованной гальки и грязи, покрытой варом, на который налип всякий мусор, пыль и экскременты животных. Оно, казалось, было сделано из стекла, то прозрачного, как вода тихого озера, то молочно-белого или жемчужного, пронизанного радужными прожилками или сверкающими облачками золотистых снежинок. Шириной она была ярдов в двенадцать-пятнадцать. По обеим ее сторонам зеленела трава, прекрасней которой мистеру Барнстейплу не приходилось видеть, хотя он был любителем и знатоком газонов, а за ней пестрело настоящее море цветов. У того места, где сидел в своем автомобиле ошеломленный мистер Барнстейпл, и еще ярдов на тридцать в обе стороны за полосой травы густо росли какие-то незнакомые цветы, голубые, как незабудки. Дальше они все больше вытеснялись высокими, ослепительно-белыми кистями и в конце концов исчезали вовсе. По ту сторону дороги эти белые кисти были перемешаны с буйной массой каких-то также незнакомых мистеру Барнстейплу растений, увешанных семенными коробочками; они перемежались венчиками синих, палевых и лиловых оттенков, переходивших в конце концов в огненно-красную полосу. За этой великолепной цветочной пеной простирались ровные луга, где паслись бледно-золотистые коровы. Три из них, стоявшие поблизости и, возможно, несколько пораженные внезапным появлением мистера Барнстейпла, жевали свою жвачку и поглядывали на него с задумчивым добродушием. У них были длинные рога и отвислые складки на шее, как у южноевропейского и индийского скота. Затем мистер Барнстейпл перевел взгляд от этих безмятежных созданий на бесконечный ряд деревьев, чья форма напоминала языки пламени, на бело-золотую колоннаду и на замыкавшие горизонт вершины гор. В ослепительно синем небе плыли курчавые облака. Воздух показался мистеру Барнстейплу удивительно прозрачным и благоуханным.

Если не считать коров и группы людей у лимузина, вокруг не было видно ни одной живой души. Пассажиры лимузина стояли, недоуменно озираясь по сторонам. До мистера Барнстейпла донеслись раздраженные голоса.

Громкий треск, раздавшийся где-то сзади, заставил мистера Барнстейпла обернуться. Возле дороги, примерно в том же направлении, откуда мог попасть на нее его автомобиль, виднелись развалины каменного здания, очевидно, разрушенного совсем недавно. Возле него торчали две только что сломанные яблони, скрученные и расщепленные, словно взрывом, а из развалин поднимался столб дыма и доносился рев разгорающегося огня. Поглядев на изуродованные яблони, мистер Барнстейпл вдруг заметил, что цветы у дороги рядом с ним тоже полегли в одном направлении, как будто от резкого порыва ветра. Но ведь он не слышал никакого взрыва, не чувствовал никакого ветра!

Несколько минут он недоуменно смотрел на развалины, а потом, словно ожидая объяснения, оглянулся на лимузин. Трое из пассажиров шли теперь по дороге, направляясь к нему, – впереди высокий, худощавый седой господин в фетровой шляпе и длинном дорожном пыльнике. Лицо у него было маленькое, дернутое кверху, а носик такой крохотный, что позолоченное пенсне еле-еле на нем удерживалось. Мистер Барнстейпл завел свой автомобиль и медленно поехал к ним навстречу.

Когда, по его расчетам, они сблизились настолько, что могли без труда расслышать друг друга, он остановил «желтую опасность» и перегнулся через борт, собираясь задать вопрос. Но в ту же секунду высокий седой господин обратился к нему с этим же самым вопросом.

– Не могли бы вы сказать мне, сэр, где мы находимся? – спросил он.

2

– Пять минут назад. – ответил мистер Барнстейпл, – я сказал бы, что мы находимся на Мейденхедском шоссе. Вблизи Слау.

– Вот именно! – убежденным н назидательным тоном подтвердил высокий господин. – Вот именно! И я утверждаю, что нет ни малейших оснований предполагать, что сейчас мы находимся не на Мейденхсдском шоссе.

В его тоне прозвучал вызов искусного спорщика.

– Но все это непохоже на Мейденхедское шоссе, – заметил мистер Барнстейпл.

– Согласен! Но должны ли мы исходить из видимости или из непрерывности собственного опыта? Мейденхедское шоссе привело нас сюда, оно непосредственно связано с этим местом, и поэтому я утверждаю, что это – Мейденхедское шоссе.

– А как же горы? – спросил мистер Барнстейпл.

– Там полагается быть Виндзорскому замку, – живо сказал высокий господин, словно делая гамбитный ход.

– Пять минут назад он там и был, – сказал мистер Барнстейпл.

– Отсюда неопровержимо следует, что эти горы – маскировка, – с торжеством заявил высокий господин, – а все происшедшее – какой-то как выражаются в наши дни, «розыгрыш».

– В таком случае это разыграно удивительно ловко, – заметил мистер Барнстейпл.

Наступило молчание, и мистер Барнстейпл воспользовался им, чтобы рассмотреть спутников своего собеседника. Его самого он узнал сразу, так как не раз видел его на различных собраниях н торжественных банкетах. Это был мистер Сесиль Берли, знаменитый лидер консервативной партии. Он прославится не только своей политической деятельностью, но и был известен как человек безупречной репутации, философ и эрудит. Чуть позади него стоял невысокий, коренастый человек средних лет, незнакомый мистеру Барнстейплу. Выражение высокомерной брезгливости, присущее его лицу, еще усиливалось благодаря моноклю. Их третий спутник показался мистеру Барнстейплу знакомым, но ему не удалось вспомнить, кто это такой. Чисто выбритая круглая пухлая физиономия, упитанное тело, а главное, костюм делали его похожим на священника Высокой церкви или даже на преуспевающего католического патера.

Теперь пронзительным фальцетом заговорил молодой человек с моноклем:

– Я проезжал по этому шоссе в Тэплоу-Корт всего месяц назад, и тут ничего подобного не было.

– Признаю, что мне не все ясно, – с наслаждением произнес мистер Берли, – Признаю, что мне многое неясно. Но все же осмелюсь полагать, что в своей основной предпосылке я прав.

– Вы ведь не думаете, что это Мейденхедское шоссе! – безапелляционно заявил мистеру Барнстейплу господин с моноклем.

– Все это выглядит слишком совершенным для того, чтобы быть подстроенным, – мягко, но упрямо сказал мистер Барнстейпл.

– Что вы, дорогой сэр! – запротестовал мистер Берли. – Это шоссе на всю страну знаменито своими садоводами, и они иногда устраивают самые поразительные выставки. Для рекламы, знаете ли.

– В таком случае, почему мы не едем сейчас в Тэплоу-Корт? – спросил господин с моноклем.

– Потому что, – ответил мистер Берли с легким раздражением человека, вынужденного повторять всем известный факт, с которым упрямо не желают считаться, – потому что Руперт утверждает, будто мы попали в какой-то другой мир. И отказывается ехать дальше. Вот почему. Он всегда страдал избытком воображения. Он считает, что несуществующее может существовать. А сейчас он внушил себе, что произошло нечто в духе научно-фантастических романов и мы очутились вне нашего мира. В каком-то ином измерении. Порой мне кажется, что для нас всех было бы лучше, если бы Руперт начал писать фантастические романы вместо того, чтобы пытаться воплощать их сюжеты в жизнь. Если вы, как его секретарь, полагаете, что вам удастся убедить его поторопиться в Тэплоу-Корт, чтобы не опоздать к завтраку с виндзорским обществом…

И мистер Берли взмахнул рукой, заканчивая мысль, для которой у него не нашлось достаточно весомых слов.

Мистер Барнстейпл уже заметил медлительного рыжеватого человека в сером цилиндре с черной лентой, прославленном карикатуристами. Он внимательно исследовал цветочную чащу около лимузина. Значит, это действительно не кто иной, как сам Руперт Кэтскилл, военный министр. И впервые в жизни мистер Барнстейпл почувствовал, что полностью согласен с этим чрезмерно склонным к авантюрам государственным мужем. Они действительно попали в иной мир. Мистер Барнстейпл вылез из автомобиля и сказал, обращаясь к мистеру Берли:

– Я полагаю, сэр, что мы получим гораздо более ясное представление о том, где мы находимся, если рассмотрим поближе вон то горящее здание. Мне кажется, дальше, на склоне, кто-то лежит. Если бы нам удалось поймать кого-нибудь из этих шутников…

Он умолк, так как на самом деле вовсе не верил в то, что они стали жертвой шутки. За последние пять минут мистер Берли чрезвычайно упал в его глазах.

Все четверо повернулись к дымящимся развалинам.

– Поразительно, что нигде не видно ни одной живой души, – заметил господин с моноклем, оглядывая даль.

– Ну, я не усматриваю ничего нежелательного в том, чтобы выяснить, что там горит, – сказал мистер Берли и первым направился к разрушенному дому среди сломанных деревьев – на его интеллигентном лице было написано ожидание.

Но не успел он сделать и пяти шагов, как их внимание было снова привлечено к лимузину: сидевшая в нем дама вдруг испустила громкий вопль ужаса.

3

– Нет, это уже переходит все границы! – воскликнул мистер Берли с искренним негодованием. – Несомненно, полицейские установления запрещают что-либо подобное.

– Он сбежал из какого-нибудь бродячего зверинца, – заметил господин с моноклем. – Что нам следует предпринять?

– С виду он совсем ручной, – сказал мистер Барнстейпл, не проявляя, однако, ни малейшего желания проверить свою теорию на практике.

– И все-таки он может опасно напугать людей, – заявил мистер Берли и с тем же невозмутимым спокойствием крикнул: – Не бойтесь, Стелла! Он, разумеется, ручной и не причинит вам ни малейшего вреда. Только не дразните его этим зонтиком. Он может броситься на вас. Стел-л-ла!

«Он» был крупным, необычайно пестрым леопардом, который бесшумно вынырнул из цветочного моря и, словно огромный кот, уселся на стеклянной дороге возле лимузина. Он растерянно мигал и ритмично поматывал головой, с недоумением и интересом наблюдая, как молодая дама, следуя лучшим традициям, принятым в подобных случаях, со всей возможной быстротой открывала и закрывала перед его мордой свой солнечный зонтик. Шофер укрылся за автомобилем. Мистер Руперт Кэтскилл стоял по колено в цветах и с удивлением взирал на зверя, очевидно, заметив его – как и мистер Берли со спутниками, только когда услышал вопль.

Первым опомнился мистер Кэтскилл и показал, из какого материала он скроен. Его действия были одновременно и осторожными и смелыми.

– Перестаньте хлопать зонтиком, леди Стелла, – сказал он. – Разрешите мне… я отвлеку его внимание на себя.

Он обошел лимузин и очутился прямо перед леопардом. Тут он на мгновение остановился, словно выставляя себя напоказ, – решительный человечек в сером сюртуке и в цилиндре с черной лентой. Осторожно, стараясь не раздразнить зверя, он протянул к нему руку.

– Ки-иса! – сказал он.

Леопард, очень довольный исчезновением зонтика леди Стеллы, поглядел на него с живым любопытством. Мистер Кэтскилл сделал шаг вперед. Леопард вытянул морду и понюхал воздух.

– Только бы он позволил мне погладить себя, – говорил мистер Кэтскилл, приблизившись к леопарду на расстояние вытянутой руки.

Зверь недоверчиво обнюхал его пальцы. Затем с внезапностью, заставившей мистера Кэтскилла отскочить назад, он чихнул. Потом чихнул второй раз – еще сильнее, с упреком посмотрел на мистера Кэтскилла, легко перескочил полосу цветов и длинными прыжками понесся в сторону бело-золотой колоннады. Мистер Барнстейпл заметил, что пасущиеся коровы смотрят ему вслед без малейшего страха.

Мистер Кэтскилл, выпятив грудь, стоял посреди дороги.

– Ни одно животное, – объявил он, – не может выдержать пристального взгляда человеческих глаз. Ни одно. Пусть-ка материалисты попробуют это объяснить!.. Не присоединимся ли мы к мистеру Сесилю, леди Стелла? Он как будто обнаружил там нечто интересное. Владелец желтого автомобильчика, возможно, знает, что это за место. Ну, так как же?

Он помог леди Стелле выйти из автомобиля, и они направились к группе мистера Барнстейпла, уже приблизившейся к горящему зданию. Шофер, не решаясь, по-видимому, оставаться наедине с лимузином в этом мире невероятных происшествий, следовал за ними настолько близко, насколько позволяла почтительность.

Глава третья

МИР КРАСИВЫХ ЛЮДЕЙ

1

Пожар, казалось, затихал. Над маленьким зданием теперь поднималось меньше дыма, чем в ту минуту, когда мистер Барнстейпл заметил его. Подойдя поближе, они обнаружили среди развалин множество скрученных кусков какого-то блестящего металла и осколки стекла. Больше всего это походило на остатки взорвавшейся научной аппаратуры. Затем они почти одновременно увидели в траве позади здания неподвижное тело. Это был труп молодого мужчины – совершенно обнаженного, если не считать нескольких браслетов, ожерелья и набедренной повязки. Из его рта и ноздрей сочилась кровь. Мистер Барнстейпл почти благоговейно опустился на колени рядом с погибшим и прижал руку к его груди – сердце не билось. Впервые в жизни видел он такое прекрасное тело и лицо.

– Умер, – сказал он шепотом.

– Посмотрите! – раздался пронзительный голос человека с моноклем. – Еще один!

Обломок стены помешал мистеру Барнстейплу увидеть, на что он указывает. Только поднявшись на ноги и перебравшись через груду мусора, он, наконец, увидел второй труп. Это была тоненькая девушка, тоже почти нагая. Повидимому, ее с огромной силой ударило о стену, и смерть наступила мгновенно. Лицо ее нисколько не пострадало, хотя затылок был размозжен; изумительно очерченные губы и зеленовато-серые глаза были чуть приоткрыты, словно она все еще размышляла над какой-то трудной, но интересной проблемой. Она казалась не мертвой, а просто отрешенной от окружающего. Одна рука все еще держала какой-то медный инструмент с ручкой из стекла, пальцы другой были бессильно разжаты.

Несколько секунд все молчали, как будто опасаясь прервать ее мысли.

Затем мистер Барнстейпл услышал позади себя голос человека, похожего на священника.

– Какая совершенная оболочка! – негромко сказал тот.

– Признаю, что я ошибся, – медленно произнес мистер Берли. – Я ошибся. Перед нами не земные люди. Это очевидно. Отсюда следует, что мы не на Земле. Не представляю, что случилось, и где мы находимся. Перед лицом достаточно веских фактов я всегда без колебаний отказывался от своего прежнего мнения. Мир, в котором мы сейчас находимся, – не наш мир. Это нечто… – Он помолчал и закончил: – Это нечто поистине чудесное.

– А виндзорскому обществу, – заметил мистер Кэтскилл как будто без малейшего сожаления, – придется завтракать без нас.

– Но в таком случае, – спросил человек, похожий на священника, – в каком мире мы находимся и как мы в него попали?

– На этот вопрос, – невозмутимо сказал мистер Берли, – мое скудное воображение не в состоянии подсказать никакого ответа. Мы находимся в каком-то мире, необыкновенно похожем на наш мир и необыкновенно на него непохожем. Между ним и нашим миром, несомненно, существует какая-то связь, иначе мы здесь не находились бы. Но что это за связь, притаюсь, сказать не могу для меня это неразрешимая тайна. Возможно, мы попали в другое, неизвестное нам пространственное измерение. Но при одной мысли об этих измерениях моя бедная голова идет кругом Я…я в недоумении… в полном недоумении.

– Эйнштейн, – коротко и внушительно обронил господин с моноклем.

– Вот именно! – отозвался мистер Берли. – Эйнштейн мог бы объяснить нам это. И милейший Холдейн мог бы взяться за объяснение и совсем сбил бы нас с толку своим туманным гегельянством. Но я не Холдейн и не Эйнштейн. Мы оказались в каком-то мире, который с практической точки зрения – в том числе и с точки зрения наших планов на воскресенье – можно назвать «Нигде». Или, если вы предпочитаете греческое слово, мы в утопии. И поскольку я не вижу, каким образом мы можем из нее выбраться, то нам, как разумным существам, следует как-то приспособиться к создавшемуся положению. И выжидать удобной возможности. Мир этот, вне всякого сомнения, прелестен. И прелесть его даже превосходит его загадочность. Кроме того, тут живут люди – существа, наделенные разумом. Судя по тому, что нас сейчас окружает, я заключаю, что это мир, где широко ставятся химические опыты – ставятся, чего бы это ни стоило, – среди поистине идиллической природы. Химия и нагота! Будем ли мы считать эту пару, по-видимому, только что взорвавшую себя, греческими богами или голыми дикарями, – по моему мнению, это зависит от наших личных вкусов. Что до меня, то мне больше импонирует греческий бог… и богиня.

– Этому мешает только одно: как-то трудно представить себе двух мертвых бессмертных! – победоносно взвизгнул господин с моноклем.

Мистер Берли собирался уже ответить – и, судя по негодующему выражению его лица, это была бы краткая, но энергичная нотация, – но вместо этого он испустил удивленное восклицание и обернулся. В тот же момент все общество заметило, что около развалин стоят два нагих Аполлона и смотрят на землян с не меньшим изумлением, чем те на них.

Один из новоприбывших заговорил, и мистер Барнстейпл был необычайно поражен, обнаружив, что в его мозгу, будто эхо, возникают вполне понятные и знакомые слова.

– Красные боги! – воскликнул утопиец. – Что вы такое? И откуда вы взялись?

(Родной язык мистера Барнстейпла! Если бы он заговорил по-древнегречески, это было бы менее поразительно. Но как поверить, что они говорят на одном из живых земных языков!)

2

Мистер Сесиль Берли был ошеломлен гораздо меньше остальных.

– Теперь, – заметил он, – у нас есть основания полагать, что мы сможем узнать нечто определенное, поскольку перед нами разумные, наделенные даром речи существа.

Он кашлянул, взялся длинными, нервными пальцами за лацканы своего длиннополого пыльника и заговорил от лица всех своих спутников.

– Мы не в состоянии, господа, объяснить наше появление здесь, – сказал он. – Оно кажется нам столь же загадочным, как и вам. Мы внезапно заметили, что из своего мира перенеслись в ваш, – вот и все.

– Вы появились из другого мира?

– Вот именно. Из совершенно иного мира. Где у каждого из нас есть свое естественное и надлежащее место. Мы ехали по нашему миру в… э… неких экипажах, как вдруг очутились здесь. Непрошеные гости, готов признать, но уверяю вас, не по собственному желанию и не по своей вине.

– Вы не знаете, почему не удался опыт Ардена и Гринлейк и почему они погибли?

– Если Арден и Гринлейк – имена этих красивых молодых людей, то мы ничего не знаем о них, кроме того, что нашли их здесь в том положении, в каком вы их видите, когда направились сюда вон с той дороги, чтобы узнать, а вернее сказать, осведомиться…

Он кашлянул и оборвал свою речь на этой неопределенной ноте.

Утопиец (если, удобства ради, нам будет позволено называть его так), первым заговоривший с ними, теперь посмотрел на своего спутника, словно безмолвно о чем-то его спрашивая. Затем он снова повернулся к землянам. Он заговорил, и опять мистеру Барнстейплу показалось, что этот мелодичный голос журчит у него не в ушах, а в мозгу.

– Вам и вашим друзьям лучше не бродить среди этих развалин. Вам лучше вернуться на дорогу. Пойдемте со мной. Мой брат потушит огонь и сделает для нашего брата и сестры все, что необходимо. А потом это место исследуют те, кто разбирается в опытах, которые здесь проводились.

– У нас нет иного выхода, кроме как прибегнуть к вашему гостеприимству, – сказал мистер Берли. – Мы всецело в вашем распоряжении. Позвольте мне только повторить, что эта встреча произошла помимо нашей воли.

– Хотя, разумеется, мы сделали бы все для того, чтобы она осуществилась, подозревай мы о такой возможности, – добавил мистер Кэтскилл, ни к кому в частности не обращаясь, но поглядев на мистера Барнстейпла, словно ожидая от него подтверждения. – Ваш мир кажется нам чрезвычайно привлекательным.

– При первом знакомстве, – подтвердил господин с моноклем, – он кажется чрезвычайно привлекательным.

Когда они вслед за утопийцем и мистером Берли по густому ковру цветов направились к шоссе, леди Стелла оказалась рядом с мистером Барнстейплом. Она заговорила, и на фоне окружавшего их чуда ее слова ошеломили его своей безмятежной и непобедимой обычностью:

– Мне кажется, мы уже встречались… на званом завтраке или… мистер… мистер…?

Быть может, все окружающее ему только чудится? Он несколько секунд растерянно смотрел на нее, прежде чем сообразил подсказать:

– Барнстейпл.

– Мистер Барнстейпл?

Он настроился на ее лад.

– Я не имел этого удовольствия, леди Стелла. Хотя, разумеется, я знаю вас – знаю очень хорошо благодаря вашим фотографиям в иллюстрированных еженедельниках.

– Вы слышали, что сейчас говорил мистер Сесиль? О том, что мы в Утопии?

– Он сказал, что мы можем назвать этот мир Утопией?

– Как это похоже на мистера Сесиля! Но все-таки это Утопия? Настоящая Утопия? – И, не дожидаясь ответа мистера Барнстейпла, леди Стелла продолжала: – Я всегда мечтала побывать в Утопии! Как великолепны эти два утопийца! Я убеждена, что они принадлежат к местной аристократии, несмотря на их… несколько домашний костюм. Или даже благодаря ему.

Мистеру Барнстейплу пришла в голову счастливая мысль.

– Я также узнал мистера Берли и мистера Руперта Кэтскилла, леди Стелла, но я был бы крайне вам обязан, если бы вы сказали мне, кто этот молодой человек с моноклем и его собеседник, похожий на священника. Они идут следом за нами.

Очаровательно-доверительным шепотом леди Стелла сообщила просимые сведения.

– Монокль, – прожурчала она, – это (я скажу по буквам) Ф-р-е-д-д-и М-а-ш. Вкус. Изысканный вкус. Он удивительно умеет отыскивать молодых поэтов и всякие другие новости литературы. Кроме того, он секретарь Руперта. Все говорят, что, будь у нас литературная Академия, он непременно стал бы ее членом. Он ужасно критичен и саркастичен. Мы ехали в Тэплоу-Корт, чтобы провести интеллектуальный вечер, словно в добрые старые времена. Разумеется, после того, как виндзорское общество нас покинуло бы… Должны были приехать мистер Госс и Макс Бирбом… и другие. Но теперь постоянно что-то случается. Постоянно. Неожиданности чуть-чуть даже в избытке… Его спутник в костюме духовного покроя, – она оглянулась, не слышит ли ее владелец костюма, – это отец Эмертон, ужасно красноречивый обличитель грехов общества и прочего в том же роде. Как ни странно, вне церковных стен он всегда застенчив и тих и пользуется ножами и вилками не слишком умело. Парадоксально, не правда ли?

– Ну, конечно же! – воскликнул мистер Барнстейпл. – Теперь я припоминаю. Его лицо показалось мне знакомым, но я никак не мог сообразить, где я его видел. Очень вам благодарен, леди Стелла.

3

Мистер Барнстейпл почерпнул какую-то спокойную уверенность в общении с этими знаменитыми и почитаемыми людьми, и особенно в разговоре с леди Стеллой. Она его просто ободрила: так много милого, прежнего мира принесла она с собой и такая в ней чувствовалась решимость при первом удобном случае подчинить его нормам и этот новый мир. Волны восторга и упоения красотой, грозившие поглотить мистера Барнстейпла, разбивались о созданный ею невидимый барьер. Знакомство с ней и с ее спутниками для человека его положения само по себе было достаточно значительным приключением, и это помогло ему в какой-то мере преодолеть пропасть, отделявшую его прежнее однообразное существование от этой чрезмерно бодрящей атмосферы Утопии. Эта встреча овеществляла, она (если позволительно воспользоваться этим словом в подобной связи) низводила окружающее их сияющее великолепие до степени полнейшей вероятности, поскольку и леди Стелла, и мистер Берли также видели Утопию и высказали по ее поводу свое мнение, и к тому же она созерцалась сквозь скептический монокль мистера Фредди Маша. И тем самым все это попадало в разряд явлений, о которых сообщают газеты. Если бы мистер Барнстейпл оказался в Утопии один, испытываемый им благоговейный трепет мог бы даже серьезно нарушить его умственное равновесие. А теперь учтивый загорелый бог, который в настоящую минуту беседовал с мистером Берли, стал благодаря посредничеству этого великого человека интеллектуально доступным.

И все же у мистера Барнстейпла чуть не вырвался восторженный возглас, когда его мысли вновь обратились от его высокопоставленных спутников к прекрасному миру, в который все они попали. Каковы на самом деле были люди этого мира, где буйные сорняки, казалось, уже не заглушали цветов и где леопарды, утратившие злобное кошачье коварство, дружелюбно посматривали на всех проходящих мимо?

И как удивительно, что первые увиденные ими два обитателя этого мира покоренной природы были мертвы – насколько можно было судить, пали жертвами какого-то рискованного опыта! Но еще более удивительным было то, что вторые двое, назвавшиеся братьями погибших юноши и девушки, не проявили при виде этой трагедии никаких признаков горя или отчаяния! Мистер Барнстейпл вдруг осознал, что они вообще не выразили никакой печали – не были потрясены, не заплакали. Их поведение говорило скорее о недоумении и любопытстве, а не об ужасе и горе.

Утопиец, оставшийся возле развалин, отнес тело девушки туда, где лежал ее мертвый товарищ, и, когда мистер Барнстейпл обернулся, он внимательно рассматривал обломки неведомого аппарата.

Но теперь к месту происшествия уже спешили другие утопийцы. В этом мире существовали аэропланы – два небольших летательных аппарата, быстрые и бесшумные, словно ласточки, как раз опустились на ближнем лугу. По шоссе к ним приближался человек на маленькой машине, похожей на двухместный автомобиль всего с двумя колесами расположенными друг за другом, как у велосипеда; эта машина была несравненно легче и изящней земных автомобилей и таинственным образом продолжала сохранять полное равновесие на своих двух колесах, даже когда остановилась. Взрывы смеха, раздавшиеся на шоссе, привлекли внимание мистера Барнстейпла к небольшой группе утопийцев, которые, по-видимому, находили невообразимо потешным мотор лимузина. Большинство из них было так же прекрасно сложено и столь же скудно одето, как и двое погибших экспериментаторов, хотя головы двоих-троих покрывали большие соломенные шляпы, а женщина, по-видимому, постарше, лет тридцати, носила белое одеяние с ярко-алой каймой. В это мгновение она заговорила с мистером Берли.

Хотя их разделяло еще шагов двадцать пять, ее слова отразились в мозгу мистера Барнстейпла с величайшей четкостью.

– Мы пока еще не знаем, какая связь существует между вашим появлением в нашем мире и недавним взрывом, не знаем даже, связаны ли они вообще. Мы собираемся исследовать оба эти вопроса. Мы полагаем, что разумнее всего будет проводить вас вместе со всем вашим имуществом в находящееся неподалеку отсюда место, удобное для совещания. Мы уже вызвали машины, которые доставят вас туда. Там вас можно будет накормить. Скажите, когда вы привыкли есть?

– Нам действительно не мешало бы перекусить в ближайшем будущем, – сказал мистер Берли, которому это предложение пришлось очень по душе. – По правде говоря, если бы мы не перенеслись так внезапно из нашего мира в ваш, то в настоящий момент мы бы уже завтракали – завтракали бы в самом избранном обществе.

«Чудо – и завтрак!» – подумал мистер Барнстейпл. Человек создан так, что должен есть, какие бы чудеса его ни окружали. И сам мистер Барнстейпл вдруг почувствовал, что сильно проголодался и что воздух, которым он дышит, необыкновенно способствует пробуждению аппетита.

Утопийке, казалось, пришла в голову новая мысль.

– Вы едите несколько раз в день? Что вы едите?

– Ах, неужели они вегетарианцы? Не может быть! – возмущенно воскликнул мистер Маш, роняя из глаза монокль.

Они все очень проголодались, что нетрудно было заметить по их лицам.

– Мы привыкли есть по нескольку раз в день, – сказал мистер Берли. – Пожалуй, мне следует сообщить вам краткий перечень потребляемых нами пищевых продуктов. Возможно, в этом отношении между нами существуют некоторые различия. Как правило, мы начинаем с чашки чая и тоненького ломтика хлеба с маслом, который нам подают в постель. Затем завтрак…

И он дал мастерское резюме гастрономического содержания своих суток, точно и заманчиво описывая характерные черты первого английского завтрака, яйца к которому следует варить четыре с половиной минуты, не больше и не меньше, второго завтрака, к которому подается легкое вино любых марок, чая – еды, имеющей более светскую, нежели питательную функцию, обеда – с приличествующими подробностями, и наконец, ужина – еды необязательной. Это была краткая и энергичная речь, которая, несомненно, пришлась бы по вкусу палате общин: нисколько не тяжеловесная, даже с блестками остроумия и все же достаточно серьезная. Утопийка смотрела на мистера Берли с возрастающим интересом.

– И вы все едите вот таким образом? – спросила она.

Мистер Берли обвел взглядом своих спутников.

– Я не могу поручиться за мистера… мистера…?

– Барнстейпла… Да, и я ем примерно так же.

Утопийка почему-то улыбнулась ему. У нее были очень красивые карие глаза, но, хотя ему нравилась ее улыбка, на этот раз он предпочел бы, чтобы она не улыбалась.

– А как вы спите? – спросила она.

– От шести до десяти часов, в зависимости от обстоятельств, – сообщил мистер Берли.

– А как вы любите?

Этот вопрос поверг наших землян в недоумение и до некоторой степени шокировал их. Что, собственно говоря, она имеет в виду? Несколько секунд все растерянно молчали. В мозгу мистера Барнстейпла пронесся вихрь странных предположений.

Но тут на выручку пришли тонкий ум мистера Берли и его умение быстро и изящно уклоняться от ответа, обязательное для всякого крупного политика современности.

– Не постоянно, уверяю вас, – сказал он. – Отнюдь не постоянно.

Женщина в одеянии с алой каймой несколько мгновений обдумывала его слова, затем чуть-чуть улыбнулась.

– Нам следует поскорее отправиться туда, где мы сможем подробно поговорить обо всем этом, – сказала она. – Вы, несомненно, явились из какого-то странного другого мира. Наши ученые должны встретиться с вами и обменяться сведениями.

4

Еще в половине одиннадцатого мистер Барнстейпл проезжал на своем автомобиле по шоссе через Слау, а теперь, в половине второго, он летел над страной чудес, почти забыв про свой привычный мир.

– Изумительно! – твердил он, – Изумительно! Я знал, что мое путешествие будет интересным. Но это, это…

Он был удивительно счастлив – тем ясным, безоблачным счастьем, которое бывает только во сне. Впервые в жизни познал он восторг открывателя новых земель – он и не надеялся, что ему когда-либо доведется испытать это чувство. Всего три недели назад он написал для «Либерала» статью, в которой оплакивал «конец века открытий», – статью настолько беспросветно и беспричинно унылую, что она чрезвычайно понравилась мистеру Пиви. Теперь он вспомнил эту статью, и ему стало немножко стыдно.

Компания землян была распределена по четырем маленьким аэропланам: когда мистер Барнстейпл и его спутник отец Эмертон взмыли в воздух, он поглядел вниз и увидел, что оба автомобиля вместе с багажом были без всякого труда погружены в два легких грузовика. Каждый грузовик выбросил пару сверкающих лап и подхватил свой автомобиль, словно нянька младенца.

По современным земным представлениям о безопасности авиатор вел их аэроплан слишком близко к земле. Иногда они пролетали между деревьями, а не над ними – благодаря этому мистер Барнстейпл, хотя сначала и несколько испуганный, мог подробно рассмотреть окружающую местность. Сперва они летели над цветущими лугами, где паслись бледно-золотистые коровы, – время от времени зелень травы перемежалась яркими пятнами неизвестной мистеру Барнстейплу растительности. Там и сям змеились узкие дорожки, предназначенные то ли для пешеходов, то ли для велосипедистов. Порой внизу мелькало шоссе, окаймленное цветочными газонами и фруктовыми деревьями.

Домов было очень мало, и он не увидел ни одного города или деревни. Отдельные же дома были самых разных размеров – от небольших отдельных зданий, которые он счел изящными летними виллами или небольшими храмами, до сложного лабиринта всяческих кровель и башенок, словно у старинных замков, – это могла быть большая сельскохозяйственная или молочная усадьба. Кое-где в полях работали люди, иногда кто-нибудь шел или ехал по дороге, но, в общем, создавалось впечатление, что этот край очень мало населен.

Он уже понял, что их аэроплан собирается пересечь горный хребет, так внезапно заслонивший далекий Виндзорский замок.

По мере приближения к горам зелень лугов сменялась широкими золотыми полосами хлебных злаков, а затем и других самых разнообразных культур. На солнечных склонах он заметил нечто похожее на виноградники; домов и работающих людей стало заметно больше. Маленькая эскадрилья летела вдоль широкой долины по направлению к перевалу, так что мистер Барнстейпл успел хорошо рассмотреть горный пейзаж. Внизу мелькали рощи каштанов, затем появились сосны. Бурные потоки были перегорожены гигантскими турбинами, рядами тянулись низкие здания с множеством окон – очевидно, заводы или мастерские. К перевалу поднималась искусно проложенная дорога, виадуки которой отличались удивительной смелостью, легкостью и красотой. Мистер Барнстейпл решил, что в горах людей значительно больше, чем на равнинах, хотя и гораздо меньше, чем в схожих районах у нас на Земле.

Около десяти минут аэроплан летел над пустыней занесенного снегом ледника, по краю которого высились скалистые пики, а затем снизился в высокогорной долине, где, очевидно, находилось Место Совещаний. Эта долина представляла собой своеобразную складку в склоне, пересеченную каменными уступами, так искусно сложенными, что они казались частью геологической структуры самой горы. Долина выходила на широкое искусственное озеро, отделенное от ее нижнего конца могучей плотиной. На плотине через правильные интервалы высились каменные столбы, смутно походившие на сидящие фигуры. За озером мистер Барнстейпл успел заметить широкую равнину, напомнившую ему долину реки По, но тут аэроплан пошел на посадку и верхний край плотины заслонил даль.

На уступах, главным образом на нижних, располагались группы легких, изящных зданий; дорожки, лестницы, бассейны с прозрачной водой делали всю местность похожей на сад.

Аэропланы мягко приземлились на широкой лужайке. Совсем рядом над водой озера виднелось изящное шале; его терраса служила пристанью, у которой стояла целая флотилия пестро раскрашенных лодок.

То, что деревень почти не видно, первым заметил Эмертон. И теперь он же сказал, что тут нигде нет церкви, и что во время полета они не видели ни единой колокольни. Однако мистер Барнстейпл предположил, что некоторые из небольших зданий могли быть храмами или святилищами.

– Религия здесь, возможно, имеет другие формы, – сказал он.

– А как мало тут младенцев и маленьких детей! – заметил отец Эмертон, – И я не видел ни одной матери с ребенком.

– По ту сторону горы мы пролетали над местом, похожим на площадку для игр при большой школе. Там было много детей и несколько взрослых, одетых в белое.

– Я заметил их. Но я говорил о младенцах. Сравните то, что мы видим тут, с тем, что можно увидеть в Италии. Такие красивые и привлекательные молодые женщины, – прибавил преподобный отец. – Чрезвычайно привлекательные – и ни признака материнства!

Их авиатор, загорелый блондин с синими глазами, помог им спуститься на землю, и они остановились, поджидая остальных. Мистер Барнстейпл с удивлением отметил про себя, что он необыкновенно быстро свыкся с красками и гармоничностью этого нового мира: теперь странными ему казались уже фигуры и одежда его соотечественников. Мистер Рупер Кэтскилл в своем прославленном сером цилиндре, мистер Маш с нелепым моноклем, характерная тощая стройность мистера Берли и квадратный, облеченный в кожаную куртку торс шофера казались ему гораздо более необычными, чем изящные утопийцы вокруг.

Интерес, с которым авиатор посматривал на них, и его усмешка еще усилили это ощущение. И вдруг его охватила мучительная неуверенность.

– Ведь это реальная реальность? – спросил он отца Эмертона.

– Реальная реальность? Но чем же еще это может быть?

– Нам ведь это не снится?

– Мог ли совпасть ваш сон с моим?

– Да, конечно. Но ведь кое-что в этом невозможно. Просто невозможно.

– Что, например?

– Ну, скажем, то, что эти люди говорят с нами на нашем языке, как будто он их родной.

– Я как-то не подумал об этом. Действительно, странно. Друг с другом они на нем не говорят.

Мистер Барнстейпл уставился на отца Эмертона остановившимися от изумления глазами – его вдруг поразил еще более невероятный факт.

– Они вообще друг с другом не разговаривают, – пробормотал он. – А мы этого до сих пор не замечали!

Глава четвертая

НА РОМАН ПАДАЕТ ТЕНЬ ЭЙНШТЕЙНА, НО ТУТ ЖЕ ИСЧЕЗАЕТ

1

Если не считать того непонятного факта, что все утопийцы, по-видимому, свободно владели его родным языком, мистер Барнстейпл не мог найти ни одной логической неувязки в своем непрерывно обогащающемся представлении об этом новом мире – несомненно, ни один сон не мог развиваться с такой последовательностью. Все было настолько оправданно, настолько упорядочение, что мир этот уже переставал производить на него впечатление чего-то необычного; ему начинало казаться, что они просто приехали в чужую, но высокоцивилизованную страну.

Кареглазая женщина в одеянии с алой каймой отвела землян в предназначенные для них необыкновенно удобные жилища вблизи от Места Совещаний. Шестеро юношей и девушек заботливо посвятили их во все тонкости домашнего утопийского обихода. Отдельные домики, в которых их поселили, все имели уютные спальни: кровати с тончайшими простынями и очень легкими пушистыми одеялами стояли в открытых лоджиях – чересчур открытых, заметила леди Стелла, но ведь, как она выразилась, «тут чувствуешь себя так спокойно». Прибыл багаж, и чемоданы разнесли по комнатам, словно в каком-нибудь гостеприимном земном поместье.

Однако прежде чем леди Стелла смогла открыть свой несессер и освежить цвет лица, ей пришлось выставить из своей спальни двух услужливых юношей.

Через несколько минут в убежище леди Стеллы раздались взрывы смеха и шум шутливой, но отчаянной борьбы, что вызвало некоторое замешательство. Оставшаяся там девушка проявила чисто женское любопытство к ее одежде и туалетным принадлежностям и, в конце концов, обратила внимание на необыкновенно очаровательную и прозрачную ночную рубашку. По какой-то непонятной причине эта тщательно спрятанная изящная вещица показалась юной утопийке чрезвычайно забавной, и леди Стелле лишь с трудом удалось воспрепятствовать ее намерению облачиться в нее и выбежать наружу, дабы представить ее на всеобщее обозрение.

– Ну, так сами ее наденьте! – потребовала девушка.

– Как вы не понимаете! – воскликнула леди Стелла, – Она же… она же почти священна! Ее никому нельзя видеть, никому!

– Но почему? – с глубочайшим недоумением спросила утопийка.

Леди Стелла не нашлась, что ответить. Поданная затем легкая закуска была, по земным представлениям, во всех отношениях превосходной.

Тревога мистера Фредди Маша оказалась напрасной: их угостили холодными цыплятами, ветчиной и отличным мясным паштетом. Кроме того, хлеб, правда, из муки довольно грубого помола, но очень вкусный, свежее масло, изумительный салат, сыр, напоминающий грюйерский, и легкое белое вино, которое заставило мистера Берли воскликнуть, что «Мозель не производил ничего лучше!».

– Значит, наша пища похожа на вашу? – спросила женщина в одеянии с алой каймой.

– Чудесно! – отозвался мистер Маш с набитым ртом.

– За последние три тысячи лет пища почти не менялась. Люди научились готовить наиболее лакомые блюда еще задолго до Последнего Века Хаоса.

«Это слишком реально, чтобы быть реальностью! – повторял про себя мистер Барнстейпл. – Слишком реально».

Он взглянул на своих спутников: они оживленно и с интересом посматривали по сторонам и ели с большим удовольствием.

Если бы только не одна эта нелепость – если бы только он не понимал утопийцев с такой легкостью, что ясность знакомых слов отдавалась в его мозгу ударами молота, – мистер Барнстейпл не усомнился бы в реальности происходящего.

За каменным, не покрытым скатертью столом никто не прислуживал: два авиатора и кареглазая женщина ели вместе с гостями, а те сами передавали друг другу требуемые блюда. Шофер мистера Берли хотел было скромно сесть в сторонке, но знаменитый государственный муж снисходительно подозвал его:

– Садитесь тут, Пенк. Рядом с мистером Машем.

На большую веранду с колоннами, где была подана еда, сходилось все больше утопийцев, дружески, но внимательно рассматривавших землян. Они стояли или сидели, как кто хотел, – не было ни официальных представлений, ни других церемоний.

– Все это чрезвычайно приятно, – сказал мистер Перли. – Чрезвычайно. Должен признать, что эти персики куда лучше четсуортских. Дорогой Руперт, в коричневом кувшинчике перед вами, по-моему, сливки?… Я так и думал. Если вам, правда, достаточно, Руперт… Благодарю вас.

2

Некоторые из утопийцев сказали землянам свои имена. Все их голоса казались мистеру Барнстейплу одинаковыми, а слова обладали четкостью печатного текста. Кареглазую женщину звали Ликнис. Бородатый утопиец, которому мистер Барнстейпл дал лет сорок, был не то Эрфредом, не то Адамом, не то Эдомом – его имя, несмотря на всю чеканность произношения, оказалось, очень трудно разобрать. Словно крупный шрифт вдруг расплылся. Эрфред сообщил, что он этиолог и историк и что он хотел бы как можно больше узнать о мире землян. Мистер Барнстейпл подумал, что непринужденностью манер он напоминает какого-нибудь земного банкира или влиятельного владельца многих газет: в нем не было и следа робости, которая в нашем будничном мире обычно свойственна большинству ученых. И другой из их хозяев, Серпентин, к большому удивлению мистера Барнстейпла – ибо он держался почти властно, – также оказался ученым. Мистер Барнстейпл не разобрал, чем он занимается. Он сказал что-то вроде «атомной механики», но это почему-то прозвучало почти как «молекулярная химия». И тут же мистер Барнстейпл услышал, что мистер Берли спрашивает у мистера Маша:

– Он ведь сказал «физико-химия»?

– По-моему, он просто назвал себя материалистом, – отозвался мистер Маш.

– А, по-моему, он объяснил, что занимается взвешиванием, – заметила леди Стелла.

– Их манера говорить обладает заметными странностями, – сказал мистер Берли. – То они произносят слова до неприятности громко, а то словно проглатывают звуки.

После еды все общество отправилось к другому небольшому зданию, по-видимому, предназначенному для занятий и бесед. Его завершало нечто вроде апсиды, окаймленной белыми плитами, которые, очевидно, служили досками для лекторов – на мраморном выступе под ними лежали черные и цветные карандаши и тряпки. Человек, читающий лекцию, мог по мере надобности переходить от одной плиты к другой. Ликнис, Эрфред, Серпентин и земляне расположились на полукруглой скамье, чуть ниже лекторской площадки. Напротив них находились сиденья, на которых могло разместиться до ста человек. Все места были заняты, и позади у кустов, напоминающих рододендроны, живописными группами расположилось еще несколько десятков утопийцев. В просветах между кустами виднелись зеленые лужайки, спускающиеся к сверкающей воде озера.

Утопийцы собирались обсудить это внезапное вторжение в свой мир. Что могло быть разумнее такого обсуждения? Что могло быть более фантастичным и невероятным?

– Странно, что не видно ласточек, – неожиданно прошептал на ухо мистеру Барнстейплу мистер Маш. – Не понимаю, почему тут нет ласточек.

Мистер Барнстейпл взглянул на пустынное небо.

– Вероятно, тут нет мух и комаров… – предположил он.

Странно, как он сам прежде не заметил отсутствия ласточек.

– Шшш! – сказала леди Стелла. – Он начинает.

3

И это невероятное совещание началось. Первым выступил тот, кого звали Серпентином: он встал, и, казалось, обратился к присутствующим с речью. Его губы шевелились, он жестикулировал, выражение его лица менялось. И все же мистер Барнстейпл почему-то смутно подозревал, что Серпентин на самом деле не произносит ни слова. Во всем этом было что-то необъяснимое. Иногда сказанное отдавалось в его мозгу звонким эхом, иногда оно было нечетким и неуловимым, как очертания предмета под волнующейся водой, а иногда, хотя Серпентин по-прежнему жестикулировал красивыми руками и смотрел на своих слушателей, вдруг наступало полное безмолвие, словно мистер Барнстейпл на мгновение делался глухим… И все же это была связная речь. Она была логична и заметила мистера Барнстейпла.

Серпентин говорил так, словно прилагал большие усилия, чтобы возможно проще изложить трудную проблему. Он словно сообщал аксиомы, делая после каждой паузу.

– Давно известно, – начал он, – что возможное число пространственных измерений, как и число всего, что поддается счету, совершенно безгранично.

Это положение мистер Барнстейпл, во всяком случае, понял, хотя мистеру Машу оно оказалось не по зубам.

– О господи! – вздохнул он. – Измерения! – И, уронив монокль, погрузился в унылую рассеянность.

– Практически говоря, – продолжал Серпентин, – каждая данная вселенная, каждая данная система явлений, в которой мы находимся и часть которой мы составляем, может рассматриваться как существующая в трехмерном пространстве и подвергающаяся изменениям, таковые изменения являются в действительности протяженностью в четвертом измерении – времени. Такая система явлений по необходимости является гравитационной системой.

– Э? – внезапно перебил его мистер Берли. – Извините, но я не вижу, из чего это следует.

Значит, он, во всяком случае, тоже пока еще понимает Серпентина.

– Всякая вселенная, существующая во времени, по необходимости должна находиться в состоянии гравитации, – повторил Серпентин, словно это само собой разумелось.

– Хоть убейте, я этого не вижу, – после некоторого размышления заявил мистер Берли.

Серпентин секунду задумчиво смотрел на него.

– Однако это так, – сказал он и продолжал свою речь.

– Наше сознание, – говорил он, – развивалось на основе этого практического восприятия явлений, принимало его за истинное; и в результате только путем напряженного и последовательного анализа мы сумели постигнуть, что та вселенная, в которой мы живем, не только имеет протяженность, но и, так сказать, несколько искривлена и вложена в другие пространственные измерения, о чем прежде и не подозревали. Она выходит за пределы своих трех главных пространственных измерений в эти другие измерения точно так же, как лист тонкой бумаги, практически имеющий лишь два измерения, обретает третье измерение не только за счет своей толщины, но и за счет вмятин и изгибов.

– Неужели я глохну? – театральным шепотом спросила леди Стелла. – Я не в состоянии разобрать ни единого слова.

– И я тоже, – заметил отец Эмертон.

Мистер Берли сделал успокаивающий жест в сторону этих несчастливцев, не отводя взгляда от лица Серпентина. Мистер Барнстейпл нахмурил брови и сжал руками колени в отчаянном усилии сосредоточиться.

Он должен услышать! Да, он слышит!

Далее Серпентин объяснил, что, как в трехмерном пространстве бок о бок может лежать любое число практически двухмерных миров, подобно листам бумаги, точно так же многомерное пространство, которое плохо приспособленный к таким представлениям человеческий разум еще только начинает с большим трудом постигать, может включать в себя любое число практически трехмерных миров, лежащих, так сказать, бок о бок и приблизительно параллельно развивающихся во времени. Теоретические работы Лоунстона и Цефала уже давно создали основу для твердой уверенности в реальном существовании бесчисленного множества таких пространственно-временных миров, параллельных друг другу и подобных друг другу, хотя и не вполне, как подобны страницы одной и той же книги. Все они должны обладать протяженностью во времени, все они должны представлять собой гравитирующие системы…

(Мистер Берли покачал головой в знак того, что он по-прежнему не видит, из чего это следует.)

…причем наиболее близко соседствующие должны обладать наиболее близким сходством. А насколько близким, они теперь получили возможность узнать совершенно точно. Ибо смелые попытки двух величайших гениев, Ардена и Гринлейк, использовать (неразборчиво) атомный удар, чтобы повернуть участок утопийской материальной вселенной в другое измерение, в измерение F, в которое, как давно уже было известно, он внедряется примерно на длину человеческой руки, – повернуть, как поворачиваются на петлях створки ворот, – эти попытки увенчались полным успехом. Створки захлопнулись, принеся с собой волну душного воздуха, пылевую бурю и – к величайшему удивлению утопийцев! – три экипажа с гостями из неведомого мира.

– Три? – с сомнением прошептал мистер Барнстейпл. – Он сказал, три?

(Серпентин не обратил на него внимания.)

– Наш брат и сестра были убиты непредвиденным высвобождением энергии, но их эксперимент раз и навсегда открыл путь из нынешних ограниченных пространственных пределов Утопии в бесчисленные вселенные, о существовании которых мы прежде и не подозревали. Совсем рядом с нами, как много веков тому назад угадал Лоунстон, ближе к нам, как он выразился, чем кровь наших сердец…

(– «Ближе к нам, чем дыхание, дороже рук и ног», – несколько вольно процитировал отец Эмертон, внезапно очнувшись. – Но о чем он говорит? Я почти ничего не могу расслышать.)

…мы открыли новую планету, примерно такого же размера, как наша, если судить по сложению ее обитателей, вращающуюся, как мы можем с уверенностью предположить, вокруг такого же Солнца, как то, которое озаряет наши небеса, – Планету, породившую жизнь и медленно покоряющуюся разуму, который, по-видимому, эволюционировал в условиях, практически параллельных условиям нашей собственной эволюции. Эта наша сестра-вселенная, насколько мы можем судить по внешним данным, несколько отстала во времени от нашей. Одежда наших гостей и их внешность напоминают одежду и внешность наших предков в Последний Век Хаоса… У нас еще нет оснований утверждать, что их история развивалась строго параллельно нашей. В мире не найдется двух абсолютно подобных материальных частиц, двух абсолютно подобных волн. Во всех измерениях бытия, во всех божьих вселенных не было и не может быть точного повторения. Это, как мы неопровержимо установили, – единственная невозможная вещь. Тем не менее, этот мир, который вы именуете Землей, явно близок нашей вселенной и очень ее напоминает… Мы очень хотим многое узнать от вас, землян, хотим проверить нашу собственную, еще далеко не познанную историю через вашу, хотим ознакомить вас с нашими знаниями, установить, какое общение и помощь возможны и желательны между обитателями вашей планеты и нашей. Мы тут постигли лишь самые начатки знания, мы пока сумели узнать лишь всю необъятность того, что нам еще только предстоит открыть и научиться делать. Есть миллионы сходных проблем, в разрешении которых два наших мира, наверное, могут оказать друг другу взаимную помощь, поделившись своими знаниями… Возможно, на вашей планете существуют линии наследственности, которые не стали развиваться или же захирели на нашей. Возможно, в одном мире есть элементы или минералы, в которых нуждается другой… Структура ваших атомов (?)… наши миры могут скреститься (?)… для взаимного жизненного толчка…

Речь его стала беззвучной именно тогда, когда мистер Барнстейпл был особенно глубоко взволнован и с нетерпением ждал его дальнейших слов. Однако глухой не усомнился бы, что Серпентин продолжает говорить. Глаза мистера Барнстейпла встретились с глазами мистера Руперта Кэтскилла – в них было то же тревожное недоумение. Отец Эмертон сидел, закрыв лицо руками. Леди Стелла и мистер Маш о чем-то шепотом переговаривались – они уже давно перестали притворяться, что слушают.

– Такова, – сказал Серпентин, вдруг снова становясь слышным, – наша первая примерная оценка вашего появления в нашем мире и возможностей нашего взаимного общения. Я изложил вам наши предположения, как мог проще и яснее. Теперь я хотел бы предложить, чтобы кто-нибудь из вас сказал нам просто и ясно, что вы считаете истиной о вашем мире и об его отношении к нашему.

Глава пятая

УПРАВЛЕНИЕ УТОПИИ И ЕЕ ИСТОРИЯ

1

Наступило молчание. Земляне переглядывались и один за другим поворачивались к мистеру Сесилю Берли. Государственный муж сделал вид, будто он не понимает, чего от него ждут.

– Руперт, – сказал он. – Может быть, вы?

– Я выскажу свое мнение потом, – ответил мистер Кэтскилл.

– Отец Эмертон, вы привыкли рассуждать об иных мирах.

– Однако не в вашем присутствии, мистер Сесиль. Нет, не в вашем.

– Но что я им скажу?

– То, что вы обо всем этом думаете, – посоветовал мистер Барнстейпл.

– Вот именно, – подхватил мистер Кэтскилл. – Скажите им, что вы обо всем этом думаете.

Других подходящих кандидатов, очевидно, не было, и мистер Берли, медленно поднявшись, задумчиво направился к середине полукружья. Взявшись за лацканы своего сюртука, он несколько мгновений стоял, опустив голову и словно собираясь с мыслями.

– Мистер Серпентин, – начал он наконец, повернув к слушателям дышащее искренностью лицо и устремив взгляд сквозь пенсне на небо над дальним берегом озера. – Мистер Серпентин, уважаемые дамы и господа…

Он собирался произнести речь! Словно он находился на званом чаепитии, устроенном «Лигой подснежника», или в Женеве. Это было нелепо, но что еще оставалось делать?

– Должен признаться, сэр, что, хотя это отнюдь не первое мое появление на ораторской трибуне, сейчас я несколько растерян. Ваше замечательное выступление, сэр, простое, деловитое, ясное, сжатое и временами истинно красноречивое, подало мне пример, которому я от души хотел бы последовать – но это, к сожалению, не в моих скромных силах. Вы просите меня со всей возможной ясностью изложить вам факты, известные нам об этом родственном вам мире, откуда мы столь неожиданно попали к вам. Насколько я вообще способен понимать или обсуждать столь сложные материи, я полагаю, что не могу не только расширить ваше замечательное изложение математического аспекта проблемы, но хотя бы что-либо к нему добавить. То, что вы говорили, воплощает самые последние, самые смелые идеи земной науки и намного их превосходит. По некоторым частностям, например, по взаимоотношению времени и гравитации, признаюсь, я не могу согласиться с вами, но не потому, что у меня есть какие-либо позитивные возражения, а просто потому, что мне трудно понять ваши предпосылки. Относительно общего взгляда на сущность вопроса между нами, видимо, нет никаких противоречий. Мы принимаем ваше основное положение безоговорочно; а именно, мы признаем, что обитаем в параллельной вселенной на планете, являющейся подлинной сестрой вашей планеты и удивительно похожей на вашу, даже принимая во внимание все те возможные отличия, которые мы тут наблюдали. Мы находим разумным и склонны принять ваше предположение, что наша система, по всей вероятности, несколько менее приблизилась к зрелости, несколько менее смягчена рукой времени, нежели ваша, и отстает от нее на столетия, если не на тысячелетия. Ввиду всего этого наше отношение к вам, сэр, неизбежно должно быть окрашено некоторым смирением. Как младшим, нам более к лицу учиться, нежели поучать. Это нам надлежит спрашивать: «Что вы сделали? Чего достигли?» – вместо того, чтобы с простодушной гордостью продемонстрировать вам все, чего мы еще не знаем, все, чего мы еще не сделали…

«Нет! – сказал себе мистер Барнстейпл. – Это сон… Будь это что-нибудь другое…»

Он протер глаза, а потом вновь открыл их, но он по-прежнему сидел рядом с мистером Машем, окруженный нагими олимпийцами. А мистер Берли, этот утонченнейший из скептиков, который никогда ничему не верил, который никогда ничему не удивлялся, стоял на носках, слегка наклонившись вперед, и говорил, говорил с уверенностью человека, произнесшего на своем веку десять тысяч речей. Он так же не сомневался в себе и в реакции своих слушателей, словно выступал в лондонской ратуше. И они действительно понимали его! А это была уже полная нелепость!

Оставалось только одно: смириться с этой беспредельной бессмыслицей, сидеть и слушать. Иногда мысли мистера Барнстейпла уводили его далеко от речи мистера Берли. Потом, очнувшись, он делал отчаянные попытки следить за его словами. С обычной медлительной парламентской манерой, то протирая пенсне, то берясь за лацканы сюртука, мистер Берли давал утопийцам общее представление о мире людей: стараясь говорить просто, ясно и логично, он рассказывал им о государствах и империях, о войнах и о Мировой войне, об организованной экономике и о хаосе, о революциях и о большевизме, о начинающемся в России страшном голоде, о коррупции государственных деятелей и чиновников, среди которых так редко можно найти честных людей, и о бесполезности газет – обо всех мрачных и смутных сторонах человеческой жизни. Серпентин употребил выражение «Последний Век Хаоса», и мистер Берли ухватился за него и всячески его обыгрывал…

Это была великолепная ораторская импровизация. Длилась она примерно час, и утопийцы слушали ее с напряженным вниманием и интересом, иногда кивали в знак согласия и понимания.

«Очень похоже, – отдавалось в мозгу мистера Барнстейпла. – Так же было и у нас – в Век Хаоса».

Наконец мистер Берли с рассчитанной неторопливостью искушенного парламентария завершил свою речь несколькими любезными фразами.

Он поклонился. Он кончил. Мистер Маш заставил всех вздрогнуть, энергично захлопав в ладоши, но никто к нему не присоединился.

Мистер Барнстейпл почувствовал, что не может больше выносить смятения своих мыслей. Он вскочил.

2

Он стоял, растерянно и умоляюще жестикулируя, как это обычно бывает с неопытными ораторами.

– Уважаемые дамы и господа! – сказал он. – Утопийцы, мистер Берли! Прошу у вас минуту внимания. Одна мелочь. Ею нужно заняться немедленно.

На несколько секунд он утратил дар речи. Внимательный взгляд Эрфреда ободрил его.

– Я кое-чего не понимаю. Это невероятно… Я хочу сказать, непостижимо. Маленькое несоответствие, но оно превращает все в бессмысленную фантасмагорию.

Интерес в глазах Эрфреда ободрял и поддерживал его. Мистер Барнстейпл отказался от попытки обращаться ко всему обществу и заговорил непосредственно с Эрфредом:

– Вы в Утопии живете на сотню тысяч лет впереди нас. Так каким же образом вам известен наш язык со всеми его современными особенностями? Каким образом вы говорите на нем с такой же легкостью, как и мы сами? Я спрашиваю вас, как это так? Это немыслимо. Это нелогично. Это превращает вас в сновидение. Но ведь вы все-таки не сон? От этого я чувствую себя… сумасшедшим.

Эрфред ласково улыбнулся ему.

– Мы не говорим на вашем языке, – сказал он.

Мистер Барнстейпл почувствовал, что земля разверзается под его ногами.

– Но ведь я слышу это своими ушами, – запротестовал он.

– И все-таки это не так, – сказал Эрфред. Улыбнувшись еще шире, он добавил: – Мы в обычных обстоятельствах вообще не говорим.

Мистер Барнстейпл, чувствуя, что голова у него идет кругом, сохранил позу почтительного внимания.

– Много веков назад, – продолжал Эрфред, – мы, разумеется, пользовались для общения различными языками. Мы издавали звуки и слышали их. Люди сначала думали, а потом подбирали необходимые слова и произносили их в соответствующем порядке. Слушающий слышал, воспринимал и вновь переводил звуки в мысли. Затем – каким образом, мы до сих пор полностью не понимаем, – люди начали воспринимать идею прежде, чем она облекалась в слова и выражалась звуками. Они начали слышать мозгом, как только говоривший организовывал свои мысли, – прежде, чем он подбирал для них словесные символы даже в уме. Они знали, что он хочет сказать, прежде чем он успевал это сказать. Этот прямой обмен мыслями вскоре широко распространился; оказалось, что ценой небольшого усилия почти всякий человек способен до некоторой степени проникать в мозг другого, и началось систематическое развитие этого нового способа общения. И в нашем мире он стал теперь наиболее обычным. Мы непосредственно мыслим друг другу. Мы решаем сообщить мысль, и она тут же сообщается – при условии, что расстояние не слишком велико. Мы в нашем мире пользуемся теперь звуками только в поэзии, для удовольствия, в минуты эмоционального возбуждения или чтобы крикнуть на далекое расстояние, или же в общении с животными, но не дли передачи идей родственным умам. Когда я думаю нам, эта мысль, в той же мере, в какой она находит соответствующие понятия и подходящие слова в вашем мозгу, отражается там. Моя мысль облекается в слова и нашем мозгу, а вам кажется, что вы эти слова слышите, – и естественно, что мыслите вы на своем языке с помощью наиболее привычной вам фразеологии, Весьма возможно, что эту мою речь, обращенную к нам, ваши товарищи слышат с некоторыми различиями за счет их индивидуальных речевых привычек и словаря.

На протяжении этого объяснения мистер Барнстейпл не раз энергично кивал в знак понимания, и порой казалось, что он вот-вот перебьет Эрфреда. Теперь он воскликнул:

– Так вот почему иногда – как, например, во время замечательной речи мистера Серпентина, – когда вы воспаряете к идеям, которые недоступны для нашего мозга, мы просто ничего не слышим!

– А разве такие паузы были? – спросил Эрфред.

– Боюсь, что неоднократно… и у всех нас, – ответил мистер Берли.

– Словно вдруг наступает полоса глухоты, – пояснила леди Стелла. – Большая полоса.

Отец Эмертон кивнул в знак согласия.

– И поэтому-то мы не могли разобрать, зовут ли вас Эрфред или Адам, а имя Арден казалось мне похожим на Лес.

– Надеюсь, ваше мучительное недоумение теперь исчезло? – сказал Эрфред.

– О, совершенно! – ответил мистер Барнстейпл. – Совершенно! И, принимая во внимание все обстоятельства, мы можем только радоваться, что у вас существует такой способ общения. Иначе нам пришлось бы потратить несколько томительных недель на изучение основных принципов вашей грамматики, логики, семантики и всего прочего, – по большей части вещей очень скучных, – прежде чем нам удалось бы достигнуть нашей нынешней степени взаимопонимания.

– Очень удачно схвачено, – сказал мистер Берли, поворачиваясь к мистеру Барнстейплу самым дружеским образом. – Очень, очень удачно. Я сам никогда бы этого не заметил, если бы вы не обратили на это мое внимание. Как странно! Я совсем не заметил этой… этой разницы. Впрочем, признаюсь, я был совершенно поглощен своими мыслями. Мне казалось, что они говорят на нашем языке. И я счел это само собой разумеющимся.

3

Теперь это удивительное происшествие обрело для мистера Барнстейпла такую логическую законченность, что удивляться оставалось лишь полнейшей его реальности. Он сидел в открытой апсиде прелестного здания, любовался волшебными цветниками и сверкающим озером, видел вокруг странное смешение английских загородных костюмов и более чем олимпийской наготы, которую уже переставал замечать, и слушал завязавшуюся теперь оживленную беседу, иногда сам вставляя какое-нибудь замечание или отвечая на вопрос. В течение этой беседы раскрылись разительные различия в этических и социальных воззрениях двух миров. Но, уверовав в абсолютную реальность окружающего, мистер Барнстейпл ловил себя на мысли, что скоро он отправится домой описывать случившееся в статье для «Либерала» и рассказывать жене – с некоторыми разумными опущениями – про обычаи и костюмы этого до сих пор неведомого мира. Он даже не чувствовал, что находится где-то далеко. Сайденхем был как будто совсем рядом, за углом.

Вскоре две хорошенькие девушки приготовили чай на передвижном столике среди рододендронов и подали его присутствующим. Чай! Своим тонким ароматом он напоминал наши китайские сорта, и подавали его в чашечках без ручек на китайский манер, но это был самый настоящий чай, и очень освежающий.

Прежде всего земляне осведомились о том, как управляется Утопия. Это было вполне естественно: ведь среди них находились два таких политических светила, как мистер Берли и мистер Кэтскилл.

– Какая у вас форма правления? – осведомился мистер Берли. – Самодержавие, конституционная монархия или же чистая демократия? Разделены ли у вас исполнительная и законодательная власть? И управляет ли вашей планетой одно центральное правительство, или их существует несколько?

Утопийцам после некоторых затруднений удалось объяснить мистеру Берли и остальным землянам, что в Утопии вообще не существует центрального правительства.

– Но все-таки, – сказал мистер Берли, – у вас же должно быть какое-то лицо или учреждение – совет, бюро или еще что-нибудь в том же роде – для принятия окончательного решения, когда дело касается коллективных действий, направленных на благо всего общества. Какой-то верховный пост или суверенный орган, мне кажется, необходим…

Нет, заявили утопийцы, в их мире подобного сосредоточения власти не существует. В прошлом это имело место, но постепенно власть вернулась к обществу во всей его совокупности. Решения в каждом конкретном случае принимаются теми, кто лучше остальных осведомлен в данном вопросе.

– Но предположим, это решение должно быть обязательно для всех? Правило, касающееся общественного здравоохранения, например? Кто будет осуществлять его принудительное выполнение?

– Но ведь никого не придется принуждать. Зачем?

– А предположим, кто-нибудь откажется выполнять это правило?

– Будет выяснено, почему он или она его не выполняет. Ведь могут быть особые причины.

– А если их нет?

– Тогда мы проверим, насколько этот человек душевно и нравственно здоров.

– Психиатры в роли полицейских, – заметил мистер Берли.

– Я предпочту полицейских, – сказал мистер Руперт Кэтскилл.

– Вы, Руперт? О, несомненно, – заявил мистер Берли, словно желая сказать: «Что, съел?»

– Следовательно, – с сосредоточенным видом продолжал он, обращаясь к утопийцам, – жизнью вашего общества управляют специальные учреждения или организации (право, затрудняешься, как их назвать) без какой-либо централизованной координации их деятельности?

– Вся деятельность в нашем мире координируется идеей обеспечения общей свободы, – ответил Эрфред. – Определенное число ученых занимается общей психологией всего нашего человечества и взаимодействием различных коллективных функций.

– Так разве эта группа ученых не является правящим классом? – спросил мистер Берли.

– Нет – в том смысле, что у них нет власти произвольно навязывать свои решения, – ответил Эрфред. – Они занимаются проблемой коллективных взаимоотношений, только и всего. Но это не дает им никаких особых прав и ставит их выше всех остальных не более чем стоит философ выше узкого специалиста.

– Вот это поистине республика! – воскликнул мистер Берли. – Но как она функционирует и как она сложилась, просто не могу себе представить. Ваше государство, вероятно, в высокой степени социализировано?

– А вы до сих пор живете в мире, в котором почти все, кроме воздуха, больших дорог, открытого моря и пустынь, принадлежит частным владельцам?

– Да, – ответил мистер Кэтскилл. – Принадлежит и составляет объект конкуренции.

– Мы тоже прошли через эту стадию. Но, в конце концов, мы обнаружили, что частная собственность на все, кроме предметов сугубо личного обихода, является недопустимой помехой на пути развития человечества. И мы покончили с ней. Художник или ученый имеет в своем распоряжении весь необходимый ему материал, у каждого из нас есть свои инструменты и приборы, свое жилище и личный досуг, но собственности, которой можно было бы торговать или спекулировать, не существует. Такая вот воинствующая собственность, собственность, дающая возможность для всяческих маневров, уничтожена полностью. Однако как мы от нее избавились – это долгая история. На это потребовалось много лет. Преувеличенная роль частной собственности была естественной и необходимой на определенном этапе развития человеческой натуры. В конце концов, это привело к чудовищным и катастрофическим результатам, однако только благодаря им люди постигли, какую опасность представляет собой частная собственность и чем это объясняется.

Мистер Берли принял позу, которая была для него явно привычной. Он откинулся в своем кресле, вытянув и скрестив длинные ноги и прижав большой и указательный пальцы одной руки к большому и указательному пальцам другой.

– Должен признаться, – сказал он, – что меня очень интересует эта своеобразная форма анархии, которая, судя по всему, здесь господствует. Если я хоть в какой-то мере правильно вас понял, каждый человек у вас занимается своим делом, как слуга государства. Насколько я понимаю – пожалуйста, поправьте меня, если я заблуждаюсь, – у вас значительное число людей занято производством, распределением и приготовлением пищи; они, если не ошибаюсь, определяют потребности всего населения и удовлетворяют их, но в том, как они это делают, – они сами для себя закон. Они ведут научные изыскания, ставят опыты. Никто их не принуждает, не обязывает, не ограничивает, никто не препятствует им. («Люди высказывают им свое мнение о результатах их деятельности», – с легкой улыбкой сказал Эрфред.) Другие, в свою очередь, добывают, обрабатывают и изучают металлы для всего человечества, и опять-таки в этой области они сами для себя закон. Третьи, в свою очередь, занимаются проблемой жилья для всей вашей планеты, создают планы этих восхитительных зданий, организуют их строительство, указывают, ми будет ими пользоваться и для каких целей они предназначены. Четвертые занимаются чистой наукой. Пятые экспериментируют с чувственными восприятиями и силой воображения – это художники. Шестые учат.

– Их работа очень важна, – вставила Ликнис.

– И все они занимаются своим делом в гармонии друг с другом, соблюдая надлежащие пропорции. Причем обходятся без центральной административной или законодательной власти. Признаюсь, все это кажется мне восхитительным – и невозможным. В мире, из которого мы попали к вам, никто никогда не предлагал ничего подобного.

– Нечто подобное уже давно было предложено «гильдейскими социалистами», – сказал мистер Барнстейпл.

– Неужели? – заметил мистер Берли. – Я почти ничего не знаю о «гильдейских социалистах». Что это было за учение? Расскажите мне.

Мистер Барнстейпл уклонился от такой сложной задачи.

– Наша молодежь прекрасно знакома с этой идеей, – сказал он только. – Ласки называет такое государство плюральным в отличие от монистичного государства, в котором власть концентрирована. Это течение существует даже у китайцев. Пекинский профессор господин Чан написал брошюру о том, что он называет «профессионализмом». Я прочитал ее недели две-три назад. Он прислал ее в редакцию «Либерала». В ней он указывает, насколько нежелательно и не нужно Китаю проходить стадию демократии западного образца. По его мнению, в Китае должно непосредственно возникнуть сотрудничество независимых функциональных классов – мандаринов, промышленников, крестьян и так далее, то есть примерно тоже, что мы находим тут. Хотя это, разумеется, требует революции в области образования и воспитания. Нет, зачатки того, что вы назвали здешней анархией, несомненно, носятся в воздухе и у нас.

– Неужели? – сказал мистер Берли с еще более сосредоточенным и внимательным выражением. – Вот как! А я не имел ни малейшего понятия.

4

Беседа и дальше велась так же беспорядочно, однако обмен мыслями шел быстро и успешно. За самое короткое время, как показалось мистеру Барнстейплу, у него сложилось достаточно полное представление об истории Утопии от Последнего Века Хаоса по настоящий день.

Чем больше он узнавал об этом Последнем Веке Хаоса, тем больше сходства находил в нем с современной жизнью на Земле. В те дни утопийцы носили множество одежд и жили в городах совсем поземному. Счастливое стечение обстоятельств, в котором сознательной деятельности принадлежала крайне малая роль, обеспечило им несколько столетий широких возможностей и быстрого развития. После долгого периода непрерывной нужды, эпидемий и губительных войн судьба улыбнулась населению их планеты: наступили благодетельные климатические и политические изменения. Впервые перед утопийцами открылась возможность изучить всю свою планету, и в результате этих исследований топор, лопата и плуг проникли в самые глухие ее дебри. Это принесло с собой резкое увеличение материальных богатств и досуга и открыло новые пути его использования. Десятки тысяч людей были вырваны из прежнего жалкого существования и при желании могли думать и действовать со свободой, о которой прежде нельзя было и мечтать. И некоторые воспользовались этой возможностью. Число их было невелико, но и его оказалось достаточно! Началось бурное развитие наук, повлекшее за собой множество важнейших изобретений, и все это чрезвычайно расширило власть человека над природой.

В Утопии и прежде бывали периоды подъема наук, но ни один из них не происходил при столь благоприятных обстоятельствах и не длился достаточно времени, чтобы принести такие обильные плоды. И вот за два века утопийцы, которые до тех пор ползали по своей планете, как неуклюжие муравьи, или паразитически ездили на более сильных и быстрых животных, научились стремительно делать и разговаривать с любым уголком своей планеты. Кроме того, они стали господами неслыханной доселе механической мощи, и не только механической: вслед за физикой и химией внесли свою лепту физиология и психология, и утопийцы оказались на пороге нового дня, обещавшего им колоссальные возможности контроля над человеческим телом и жизнью общества. Однако эти перемены, когда они, наконец, наступили, произошли так быстро и беспорядочно, что лишь незначительное меньшинство утопийцев отдавало себе отчет, какие перспективы открывает это колоссальное накопление знаний, выражавшееся пока только в чисто практическом применении. Остальные же принимали новые изобретения, как нечто само собой разумеющееся, и даже и не думали о необходимости приспосабливать свое мышление и привычки к новым требованиям, заложенным в этих нововведениях.

Первой реакцией основной массы населения Утопии на обретенные могущество, досуг и свободу было усиленное размножение. Человечество размножалось так же усердно и бездумно, как животные или растения в подобных же благоприятных обстоятельствах. Оно размножалось до тех пор, пока все новые ресурсы не были полностью истощены. В бессмысленном и хаотическом воспроизведении обычной убогой жизни оно транжирило великие дары науки с такой же быстротой, с какой их получало. В Последнем Веке Хаоса наступил момент, когда население Утопии превысило два миллиарда человек…

– А каково оно сейчас? – спросил мистер Берли.

Примерно двести пятьдесят миллионов, ответили утопийцы. Таково было максимальное число, которому площадь Утопии предоставляла до сих пор возможность для полной и гармоничной жизни. Но теперь, с увеличением материальных ресурсов, увеличивается и население.

У отца Эмертона вырвался стон ужаса. Его зловещее предчувствие оправдалось. Это было посягательство на основу основ его нравственных убеждений.

– И вы осмеливаетесь регулировать прирост населения?! Вы его контролируете?! Ваши женщины соглашаются рожать или не рожать в зависимости от статистики?!

– Разумеется, – ответил Эрфред. – А чем это плохо?

– Так я и знал! – воскликнул отец Эмертон. Он склонил голову и закрыл лицо руками, бормоча:– Это носилось в воздухе. Человечий племенной завод! Отказываются творить души живые! Что может быть гнуснее и греховнее! О господи!

Мистер Берли наблюдал сквозь свое пенсне за переживаниями преподобного отца с легкой брезгливостью. Он терпеть не мог банальностей. Однако отец Эмертон представлял очень влиятельные консервативные слои общества. Мистер Берли вновь повернулся к утопийцу.

– Это очень интересно, – сказал он. – Даже в настоящее время население, которое кормит наша Земля, в пять раз, если не больше, превышает эту цифру.

– Однако зимой этого года, как вы нам только что говорили, около двадцати миллионов человек должны умереть от голода в месте, которое называется «Россия». И ведь лишь незначительная часть остальных ведет жизнь, которую даже по вашим меркам можно назвать полной и ничем не стесненной?

– Тем не менее, соотношение этих цифр поразительно, – сказал мистер Берли.

– Это ужасно, – бормотал отец Эмертон.

Однако утопийцы продолжали утверждать, что перенаселенность планеты в Последнем Веке Хаоса была главным злом, порождавшим все остальные несчастья тогдашнего человечества. Мир захлебывался во все растущем потоке новорожденных, и интеллигентное меньшинство было бессильно воспитать хотя бы часть молодого поколения так, чтобы оно могло во всеоружии встретить требования новых и по-прежнему быстро меняющихся условий жизни. К тому же положение этого интеллигентного меньшинства не давало ему никакой возможности заметно влиять на судьбы человечества. Огромные массы населения, неизвестно зачем появившиеся на свет, покорные рабы устаревших, утративших смысл традиций, податливые на грубейшую ложь и лесть, представляли собой естественную добычу и опору любого ловкого демагога, проповедующего доктрину успеха, достаточно низкопробную, чтобы прийтись им по вкусу. Экономическая система, неуклюже и судорожно приспосабливавшаяся к новым условиям производства и распределения, становилась средством, с помощью которого алчная кучка хищников все более жестоко и бесстыдно эксплуатировала гигантские скопления простого люда. А этот слишком уж простой «простой люд» от колыбели до могилы знал только нищету и порабощение; его улещивало и обманывало, его покупало, продавало и подчиняло себе наглое меньшинство, которое было смелее и, несомненно, предприимчивее его, но в интеллектуальном отношении нисколько его не превосходило. Современный утопиец, сказал Эрфред, не в силах передать всю меру чудовищной глупости, расточительности и душевного ничтожества, которые были свойственны этим богатым и могущественным властителям Последнего Века Хаоса.

(– Мы не станем вас затруднять, – сказал мистер Берли. – К несчастью, нам это известно… слишком хорошо известно!)

И вот на это чудовищно раздувшееся разлагающееся население в конце концов обрушились всяческие беды – так слетаются осы на груды гниющих фруктов. Это была его естественная, неизбежная судьба. Война, охватившая почти всю планету, нанесла непоправимый удар ее хрупкой финансовой системе и экономике. Гражданские войны и неуклюжие попытки социальных революций еще больше способствовали всеобщему развалу. Несколько последовавших друг за другом неурожайных лет сделали обычную всемирную угрозу голода еще более грозной. А недальновидные эксплуататоры, по глупости своей не понимавшие происходящего, продолжали обманывать и надувать массы и втихомолку расправлялись с честными людьми, пытавшимися сплотиться против них, – так осы продолжают есть, даже если их туловище отсечено. Стремление творить исчезло из жизни Утопии, триумфально вытесненное стремлением получать. Производство постепенно сошло на нет. Накопленные богатства истощились. Жесточайшая долговая система, рои кредиторов неспособных поступиться своей выгодой во имя общего блага, сделали какую-либо новую инициативу невозможной.

Длительная диастола, которая наступила в жизни Утопии с эпохой великих открытий, перешла в фазу быстрой систолы. Чем меньше оставалось в мире изобилия и радостей, тем более жадно их захватывали напористые финансисты и спекулянты. Организованная наука давно уже была поставлена на службу коммерции и «прикладывалась» теперь в основном лишь для поисков выгодных патентов и перехвата необходимого сырья. Оставленный в пренебрежении светильник чистой науки тускнел, мигал и грозил совсем погаснуть, оставив Утопию перед началом новой вереницы Темных веков, подобных тем, которые предшествовали эпохе открытий…

– Право, это очень похоже на мрачные прогнозы нашего собственного будущего, – заметил мистер Берли. – Удивительно похоже! Какое удовольствие доставило бы все это настоятелю Ингу!

– Еретику его толка, конечно, это очень понравилось бы, – невнятно пробормотал отец Эмертон.

Их реплики раздосадовали мистера Барнстейпла, которому не терпелось услышать, что было дальше.

– А потом, – спросил он Эрфреда, – что было потом?

5

А потом, насколько мог понять мистер Барнстейпл, произошел сознательно подготовленный переворот в мировоззрении утопийцев. Все большее число людей начинало понимать, что с тех пор, как наука и высокая организация дали в руки человеку могучие и легко высвобождаемые силы, старая концепция социальной жизни государства, как узаконенной внутри определенных рамок борьбы людей, стремящихся взять верх друг над другом, стала слишком опасной, а возросшая мощь современного оружия сделала слишком опасной суверенность отдельных стран. Должны были появиться новые идеи и новые формы общества, иначе его история завершилась бы полной и непоправимой катастрофой.

До тех пор основой всякого общественного строя было обуздание с помощью законов, моральных запретов и договоров той первобытной воинственности, которую человек унаследовал от своего обезьяноподобного предка; этот древний дух самоутверждения теперь нужно было подчинить новым ограничениям, которые отвечали бы новому опасному могуществу, обретенному человечеством. Идея соперничества за право обладания как основной принцип общения людей между собой теперь, словно плохо отрегулированный котел, грозила разнести вдребезги ту машину, которую прежде снабжала энергией для движения вперед. Ее должна была заменить идея творческого служения. Социальная жизнь могла сохраниться только в том случае, если человеческий разум и воля воспримут эту идею. Мало-помалу выяснялось, что положения, которые в предшествующие века считались неосуществимыми идеалами, порожденными воображением вдохновенных мечтателей, представляют собой даже не просто трезвую психологическую истину, но истину, требующую немедленного практического применения. Объясняя это, Эрфред выражал свою мысль таким образом, что в мозгу мистера Барнстейпла всплыли отголоски каких-то очень знакомых фраз: Эрфред словно утверждал, что тот, кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет ее, а тот, кто потеряет жизнь свою, тот приобретет весь мир.

В мозгу отца Эмертона возникли, очевидно, те же ассоциации, так как он неожиданно перебил Эрфреда восклицанием:

– Но ведь вы цитируете Священное писание!

Эрфред подтвердил, что ему действительно пришла на ум цитата, отрывок из поучений человека, наделенного большим поэтическим даром и жившего, очень давно, в эпоху звучащих слов.

Затем Эрфред собирался продолжать свой рассказ, но отец Эмертон в сильном волнении засыпал его градом вопросов:

– Но кто был этот учитель? Где он жил? Каковы обстоятельства его рождения? Как он умер?

В мозгу мистера Барнстейпла проплыла картина: бледный, исполненный скорби человек, избитый, весь в крови, окруженный стражей, в самой гуще возбужденной толпы смуглых людей, колышущейся в узкой улочке между высокими стенами. Позади несли какое-то большое, зловещего вида приспособление, которое дергалось и покачивалось в такт движению толпы…

– Неужели он умер на кресте и в этом мире тоже? – вскричал отец Эмертон. – Он умер на кресте?

Этот утопийский пророк, узнали они, умер очень мучительной смертью, но не на кресте. Его сначала подвергли пыткам, но ни утопийцы, ни эти земляне не обладали необходимыми знаниями, чтобы получить ясное представление о том, в чем они заключались, а затем его как будто привязали к колесу, которое медленно вращалось, пока он не умер. Это была гнусная казнь, изобретенная жестокими завоевателями, и пророка казнили так потому, что его доктрина всеобщего служения напугала богатых и власть имущих, которые никому не служили. Перед глазами мистера Барнстейпла на миг возникло изломанное тело на пыточном колесе под палящим солнцем. Но какая великолепная победа над смертью! Из мира, способного на такие чудовищные деяния, родились окружающие его сейчас великий покой и всепроникающая красота!

Однако отец Эмертон еще не кончил свои расспросы:

– Но разве вы не поняли, кто это был? Ваш мир не догадался об этом?

Очень многие считали, что этот человек был богом. Но он обыкновенно называл себя просто сыном божьим или сыном человеческим.

Отец Эмертон продолжал настойчиво идти к своей цели:

– А теперь вы ему поклоняетесь?

– Мы следуем его учению, потому что оно было великим и в нем заключалась истина, – ответил Эрфред.

– Но не поклоняетесь ему?

– Нет.

– И никто не поклоняется? Ведь вы же сказали, что прежде были люди, которые ему поклонялись?

Да, были, те, кто отступил перед суровым величием его учения и в то же время мучительно сознавал, что в нем скрыта глубокая правда. И вот такие люди пытались одурачить свою встревоженную совесть, поклоняясь ему, как божку, наделенному волшебной силой, вместо того, чтобы признать его путеводным маяком своей души. Они придали его казни то же магическое значение, которое придавали некогда ритуальным убийствам царей. Вместо того чтобы просто и честно следовать его идеям, претворяя их в свое мировоззрение и волю, они предпочитали мистически вкушать его, претворяя в свое тело. Они превратили колесо, на котором он погиб, в чудотворный символ и видели его в экваторе, в солнце, в эклиптике – короче говоря, в любом круге. В случае неудачи, болезни, скверной погоды верующие считали очень полезным описать в воздухе указательным пальцем круг.

А так как память об учителе, благодаря его кротости и милосердию, была очень дорога невежественным массам, этим воспользовались хитрые властолюбцы, которые объявили себя защитниками и опорой колеса, во имя его богатели и становились все могущественнее, заставляли народы воевать за него и, прикрываясь им, оправдывали свою зависть, ненависть, тиранию и удовлетворение самых темных своих страстей. И, наконец, люди стали даже говорить, что, вернись древний пророк в Утопию вновь, его собственное торжествующее колесо вновь изломало бы его тело…

Эти подробности не заинтересовали отца Эмертона. У него была своя точка зрения.

– Но все же, – нетерпеливо сказал он, – хоть частичка этих верующих должна же была сохраниться? Пусть их презирают, но они все-таки есть?

Нет, и частички не сохранилось. Весь мир следует идеям этого Величайшего Учителя, но никто ему не поклоняется. На стенах некоторых старинных, тщательно охраняемых зданий уцелели вырезанные знаки колеса, иногда усложненные самыми фантастическими декоративными украшениями. Кроме того, в музейных коллекциях можно увидеть множество картин, статуй, амулетов и других предметов его культа.

– Не понимаю! – сказал отец Эмертон, – Как это ужасно! Я не знаю, что и подумать. Я не в силах этого понять.

6

Белокурый худощавый человек с тонкими изящными чертами лица, которого, как позднее узнал мистер Барнстейпл, звали Лев, вскоре освободил Эрфреда от тяжкой обязанности давать землянам объяснения и отвечать на их вопросы.

Он был одним из утопийских координаторов образования. Он рассказал, что наступившие в Утопии перемены не явились результатом внезапной революции. Новая система законов и обычаев, новый метод экономического сотрудничества, опирающийся на идею общего служения коллективному благу, вовсе не возникли в одно мгновение законченными и совершенными. На протяжении длительного периода перед Последним Веком Хаоса и во время него все возрастающее количество исследователей и творцов закладывало основы государства нового типа, работая без какого-либо заранее составленного плана или готового метода, но бессознательно сотрудничая друг с другом, потому что их объединяло присущее им всем желание служить человечеству, а также ясность и благородство ума. Только к самому завершению Последнего Века Хаоса в Утопии психологическая наука начала наконец развиваться в темпах, сравнимых с темпами развития географических и физических наук в предыдущие столетия. Это объяснялось тем, что социальный и экономический хаос, ставивший рогатки на пути экспериментальной науки и уродовавший организованную работу университетов, в то же время делал необходимым исследование процесса взаимообщения людей – и оно велось с напряжением отчаяния.

Насколько понял мистер Барнстейпл, речь шла не об одном из тех бурных переворотов, которые наш мир привык называть революциями, но о постепенном рассеивании мрака, о наступлении зари новых идей, под влиянием которых прежний порядок вещей медленно, но верно менялся, и, в конце концов, люди начали поступать, по-новому, так, как этого требовал от них простой здравый смысл.

Новый порядок зарождался в научных дискуссиях, в книгах и психологических лабораториях, его питательной средой стали школы и университеты. Старый порядок скудно оплачивал школьных учителей, и те, кто властвовал в нем, были слишком заняты борьбой за богатство и могущество, чтобы думать о вопросах образования и воспитания; их они оставили на усмотрение тех, кто был готов, не заботясь о материальном вознаграждении, посвятить свой ум и труд пробуждению нового сознания у подрастающего поколения. И они этого добились. В мире, где все еще правили демагоги-политиканы, в мире, где власть принадлежала хищным предпринимателям и ловким финансистам, в том мире все больше утверждалось учение о том, что крупная частная собственность является социальным злом и что государство не может нормально функционировать, а образование – приносить желаемые плоды, пока существует класс безответственных богачей. Ибо по самой своей природе этот класс должен был губить, портить и подрывать любое государственное начинание; их паразитическая роскошь искажала и компрометировала все истинные духовные ценности. Их надо было уничтожить для блага всего человечества.

– А разве они не боролись? – с вызовом спросил мистер Кэтскилл.

Да, они боролись – бестолково, но яростно. В течение почти пятисот лет в Утопии шла сознательная борьба за то, чтобы не допустить возникновения всемирного научного государства, опирающегося на воспитание и образование, или хотя бы задержать его возникновение. Это была борьба алчных, разнузданных, предубежденных и своекорыстных людей против воплощения в жизнь новой идеи коллективного служения. Стоило где-нибудь появиться этой идее, как с ней начиналась борьба: с ней боролись увольнениями, угрозами, бойкотами, кровавыми расправами, с ней боролись ложью и клеветническими обвинениями, с ней боролись судом и тюрьмой, веревкой линчевателей, дегтем и перьями, огнем, дубиной и ружьем, бомбами и пушками.

Но служение этой новой идее не прекращалось ни на миг; с непреодолимой силой она овладевала умами и душами людей, в которых нуждалась. Прежде чем в Утопии утвердилось научное государство, во имя его утверждения погибло более миллиона мучеников – а тех, кто просто терпел ради него беды и страдания, сосчитать вообще невозможно. Все новые и новые позиции отвоевывались в системе образования, в социальных законах, в экономике. Точной даты перемены не существует. Просто Утопия, в конце концов, увидела, что заря сменилась солнечным днем, и новый порядок вещей окончательно вытеснил старый…

– Да так и должно случиться, – сказал мистер Барстейпл, словно вокруг него не было преображенной Утопии. – Так и должно случиться.

Лев тем временем начал отвечать на чей-то вопрос. Каждого ребенка в Утопии обучают в полную меру его способностей, а затем поручают ему работу, соответствующую его склонностям и возможностям. Он рождается в самых благоприятных условиях. Он рождается от здоровых родителей – после того, как его мать решит иметь ребенка и достаточно подготовится к этому. Он растет в абсолютно здоровой обстановке; его природная потребность играть и любознательность удовлетворяются согласно самым тонким методам воспитания; его руки, глаза и тело получают все необходимое для тренировки и нормального развития; он учится рисовать, писать и выражать свои мысли, пользуясь для этого множеством самых разнообразных символов. Доброжелательность и вежливость воспитываются сами собой – ведь все вокруг добры и вежливы. Особенное внимание уделяется развитию детского воображения. Ребенок знакомится с удивительной историей своего мира и человеческого рода: он узнает, как боролся и борется человек, чтобы преодолеть свою изначальную животную узость и эгоизм и добиться полной власти над своей внутренней сущностью, которую он еще только-только начинает прозревать сквозь густое покрывало неведения. Все его желания облагораживаются. Поэзия, пример и любовь тех, кто его окружает, учат его в любви забывать о себе ради другого; его чувственная страсть, таким образом, становится оружием против его эгоизма, его любопытство превращается в одержимость наукой, его воинственность обращается против нарушения разумного порядка, его гордость и самолюбие воплощаются в стремление внести почетную долю в общие достижения. Он выбирает работу, которая ему нравится, и сам решает, чем ему заниматься.

Если индивид ленив, это не страшно, так как утопийского изобилия хватит на всех, но такой человек не найдет себе пары, у него не будет детей, потому что ни один юноша, ни одна девушка в Утопии не полюбят того, кто лишен энергии и не хочет ни в чем отличиться. Утопийская любовь опирается на гордость за друга или подругу. И в Утопии нет ни паразитического «светского общества» богачей, ни игр и зрелищ, рассчитанных на развлечение бездельников. Для бездельников в ней вообще ничего нет. Это очень приятный мир для тех, кто время от времени отдыхает от работы, но не для тех, кто вообще ничего не желает делать.

Уже несколько столетий назад утопийская наука научилась управлять наследственностью, и чуть ли не каждый ныне живущий утопиец принадлежит к типу, который в далеком прошлом именовался деятельным и творческим. В Утопии почти нет малоспособных людей, а слабоумные отсутствуют вовсе; лентяи, люди, склонные к апатии или наделенные слабым воображением, постепенно вымерли; меланхолический тип уже давно забыт; злобные и завистливые характеры уже в значительной степени исчезли. В подавляющем большинстве утопийцы энергичны, инициативны, изобретательны, восприимчивы и доброжелательны.

– И у вас нет даже парламента? – спросил мистер Берли, который никак не мог с этим примириться.

Нет, в Утопии нет ни парламента, ни политики, ни частного богатства, ни коммерческой конкуренции, ни полиции, ни тюрем, ни сумасшедших, ни слабоумных, ни уродов. А всего этого нет потому, что в Утопии есть школы и учителя, которые в полной мере осуществляют главную задачу любой школы и любого учителя. Политика, коммерция и конкуренция – это формы приспособления к жизни общества, еще очень далекого от совершенства. Утопия отказалась от них уже тысячелетие назад. Взрослые утопийцы не нуждаются ни в контроле, ни в правительстве, потому что их поведение в достаточной мере контролируется и управляется правилами, усвоенными в детстве и ранней юности.

И Лев закончил так:

– Наше воспитание и образование – вот наше правительство.

Глава шестая

КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ЗЕМЛЯН

1

В течение этого достопамятного дня и вечера мистеру Барнстейплу по временам начинало казаться, что он всего лишь разговаривает с кем-то о формах правления и об истории, но разговор этот непонятным образом обрел зрительное воплощение; ему чудилось даже, что все это происходит только в его мозгу, но тут же он вновь осознавал абсолютную реальность случившегося, и поразительность ситуации отвлекала его внимание от обсуждения, несомненно, интересных проблем. В такие минуты его взгляд скользил по лицам сидевших вокруг утопийцев, на мгновение переходил на какую-нибудь особенно красивую архитектурную деталь, а затем вновь обращался к этим божественно прекрасным людям.

Затем, словно не веря глазам, он поворачивался к своим собратьям-землянам.

У всех без исключения утопийцев лица были открытыми, одухотворенными и красивыми, как лица ангелов на итальянских картинах. Одна из женщин чем-то походила на Дельфийскую Сивиллу Микеланджело. Они сидели в непринужденных позах, мужчины и женщины вперемешку, и внимательно следили за беседой, однако порой мистер Барнстейпл встречал устремленный на него внимательный, хотя и дружеский взгляд, или обнаруживал, что какой-нибудь утопиец с любопытством рассматривает платье леди Стеллы или монокль мистера Маша.

Сначала мистеру Барнстейплу показалось, что все утопийцы очень молоды, но теперь он заметил, что многие лица помечены печатью деятельной зрелости. Ни на одном нельзя было отыскать признаков старости, обычных для нашего мира, но у губ, под глазами и на лбу Эрфреда и Льва пролегли складки, которые оставляют размышления и жизненный опыт.

При взгляде на этих людей мистер Барнстейпл испытывал двойственное ощущение: словно он видел что-то невероятное и в то же время очень знакомое. Ему казалось, будто он всегда знал о существовании подобных людей, и именно это сознание определяло его отношение к тысячам различных аспектов земной жизни, но в то же время он был настолько ошеломлен, оказавшись в одном с ними мире, что все еще опасался, не грезит ли он. Они одновременно представлялись ему и чем-то естественным и безмерно чудесным по сравнению с ним самим и его спутниками, которые, в свою очередь, казались одновременно и чем-то нелепым и само собой разумеющимся.

И вместе с горячим желанием стать близким и своим для этих прекрасных и милых людей, причислить себя к ним, обрести общность с ними через служение единой цели и взаимные услуги, в его душе жил благоговейный страх перед ними, который заставлял его избегать какого-либо контакта с ними и вздрагивать от их прикосновения. Он так жаждал, чтобы они признали в нем собрата и товарища, что ощущение собственной ненужности и недостойности совсем его подавляло. Ему хотелось пасть перед ними ниц. Ясность и прелесть того, что его окружало, порождали в нем невыносимо мучительное предчувствие, что, в конце концов, этот новый мир отвергнет его.

Утопийцы произвели на мистера Барнстейпла такое глубокое впечатление, он с такой полнотой отдался радостному созерцанию их изящества и красоты, что некоторое время не замечал, насколько мало разделяют его восторг некоторые из землян. Утопийцы были так далеки от земной нелепости, безобразия и жестокости, что он готов был безоговорочно одобрить любые их институты и весь их образ жизни.

Но тут поведение отца Эмертона открыло ему глаза на тот факт, что эти замечательные люди могут вызывать злобное неодобрение и даже прямую враждебность. Сначала округлившиеся глаза отца Эмертона и все его круглое лицо над круглым воротником выражали только простодушное изумление; он покорно следовал за тем, кто проявлял какую-нибудь инициативу, и не сказал ни слова до тех пор, пока нагая красота мертвой Гринлейк не вырвала у него восклицания излишне мирского восторга. Однако за время полета к озеру, завтрака и приготовлений к беседе его наивное и смиренное удивление успело смениться упрямым протестом и враждебностью. Словно этот новый мир из зрелища превратился в некую догму, которую он должен был принять или отвергнуть. Возможно, привычка порицать общественные нравы была в нем слишком сильна, и он чувствовал себя хорошо только тогда, когда начинал обличать. А возможно, его искренне возмущала и пугала почти абсолютная нагота прелестных тел вокруг. Но как бы то ни было, вскоре он принялся хмыкать и покашливать, ворчать себе под нос и всяческими другими способами выражать нетерпение.

В первый раз он дал волю своему негодованию, когда речь зашла о численности населения. Затем на короткий срок его рассудок взял верх над эмоциональной бурей – пока им рассказывали о колесованном пророке, – но теперь он вновь подпал под власть все растущего возмущения. Мистер Барнстейпл услышал, что он бормочет:

– Я должен говорить. Я не могу долее молчать.

И он начал задавать вопросы.

– Мне хотелось бы получить ясное представление о некоторых вещах, – сказал он. – Я хочу знать, каково состояние нравственности в этой так называемой Утопии. Прошу прощения!

Он вскочил. Несколько секунд он стоял, размахивая руками, не в состоянии говорить. Затем он прошел в конец ряда кресел и встал так, чтобы можно было положить руки на спинку крайнего из них. Он провел ладонью по волосам и глубоко вздохнул. Его глаза засверкали, лицо покраснело и залоснилось. В голове мистера Барнстейпла мелькнуло ужасное подозрение: наверное, именно в этой позе отец Эмертон начинал свои еженедельные проповеди, эти свои бесстрашные обличения всех и вся в вест-эндской церкви святого Варнавы. Это подозрение тут же перешло в еще более ужасную уверенность.

– Друзья, братья из этого нового мира! Я должен говорить с вами и не могу этого откладывать. Я хочу задать вам несколько проникновенных вопросов. Я хочу прямо говорить с вами о неких простых и ясных, но самых важных вещах. Я хочу откровенно, как мужчина с мужчинами, обсудить с вами без экивоков существеннейшие, хотя и очень деликатные вопросы. Позвольте мне без лишних слов перейти к делу. Я хочу спросить у вас: уважаете ли вы, почитаете ли вы еще в этом так называемом государстве Утопии самое священное, что только есть в жизни общества? Чтите ли вы еще узы брака?

Он умолк, и во время этой паузы мистер Барнстейпл уловил ответ кого-то из утопийцев:

– В Утопии нет никаких уз.

Однако отец Эмертон задавал вопросы вовсе не для того, чтобы получать на них ответы, это был всего лишь риторический прием опытного проповедника.

– Я хочу знать, – гремел он, – почитается ли здесь священный союз, открытый нашим прародителям в Эдеме? Является ли главным правилом вашей жизни благословенная свыше близость одного мужчины и одной женщины в счастье и в беде, близость, не допускающая никакой иной близости? Я хочу знать…

– Но он вовсе не хочет знать! – перебил кто-то из утопийцев.

– …была ли эта лелеемая и охраняемая обоюдная чистота…

Мистер Берли поднял руку с длинными белыми пальцами.

– Отец Эмертон, – сказал он настойчиво. – Будьте так добры…

Рука мистера Берли была весьма могущественной рукой, по-прежнему способной указать наиболее предпочтительный путь. Когда отец Эмертон отдавался во власть одной из своих душевных бурь, мало что в мире могло заставить его остановиться, но рука мистера Берли принадлежала к немногим исключениям.

– …отвергнута и отринута здесь вслед за другим еще более бесценным даром? В чем дело, мистер Берли?

– Мне представляется желательным, отец Эмертон, чтобы в настоящий момент вы более не касались этих вопросов. Погодите, пока мы не узнаем больше. Совершенно ясно, что здешние институты заметно отличаются от наших. Даже институт брака может быть здесь иным.

Лицо проповедника потемнело.

– Мистер Берли, – сказал он, – это мой долг. Если мои подозрения справедливы, я хочу сорвать с этого мира обманчивый покров здоровья и добродетели…

– Что уж тут срывать! – довольно громко пробормотал шофер мистера Берли.

Голос мистера Берли стал почти резким.

– В таком случае задавайте вопросы, – сказал он. – Задавайте вопросы. Будьте добры, обходитесь без риторики. Они не интересуются нашей риторикой.

– Я спросил то, что хотел спросить, – оскорбленно пробурчал отец Эмертон и, смерив Эрфреда вызывающим взглядом, остался стоять в прежней позе.

Он получил ясный и исчерпывающий ответ. В Утопии мужчин и женщин не обязывают разбиваться на пары, связанные нерасторжимым союзом. Для большинства утопийцев это было бы неудобно. Очень часто мужчины и женщины, которых тесно сближала общая работа, становились любовниками и почти все время проводили вместе, как, например, Арден и Гринлейк. Но на то была их добрая воля.

Такая свобода существовала не всегда. В былые дни перенаселения и противоречий мужчины и женщины Утопии, вступавшие в любовные отношения, связывались на всю жизнь под угрозой тяжких наказаний – особенно в среде сельскохозяйственных рабочих и других подчиненных сословий. Такие пары жили вместе в крохотном жилище, которое женщина убирала и содержала в порядке для мужчины, она была его служанкой и рожала ему как можно больше детей, а он добывал пищу для всех них. Иметь детей они хотели потому, что ребенок вскоре начинал приносить пользу, помогая обрабатывать землю или работая по найму. Но неблагоприятные условия, обрекавшие женщину на такого рода спаривание, давно исчезли.

Люди по-прежнему живут парами со своими избранниками, но поступают они так в силу внутренней потребности, а, не подчиняясь внешнему принуждению.

Отец Эмертон слушал все это с плохо скрываемым нетерпением. Наконец он не выдержал и закричал:

– Так, значит, я был прав, и вы уничтожили семью?! – Его указующий на Эрфреда перст превращал эти слова почти в личное обвинение.

Нет. Утопия не уничтожила семьи. Она освятила семью и раздвинула ее рамки, пока та не обняла все человечество. В давние времена колесованный пророк, который, как кажется, внушает отцу Эмертону большое уважение, проповедовал именно такое расширение древней узости домашнего очага. Как-то во время одной из его проповедей ему сказали, что снаружи его дожидаются мать и братья, но он не пошел к ним, а указал на слушавшую его толпу и ответил: «Вот моя мать и мои братья!»

Отец Эмертон ударил кулаком по спинке кресла с такой силой, что все вздрогнули.

– Увертка! Жалкая увертка! – крикнул он. – И Сатана может ссылаться на Писание!

Мистеру Барнстейплу было ясно, что отец Эмертон не владеет собой. Он сам пугался своего поведения, но остановиться не мог. В своем волнении он утратил ясность мысли и потерял власть над голосом – он кричал, он вопил, как безумный. Он «дал себе волю» и надеялся, что привычки, приобретенные на кафедре церкви святого Варнавы, помогут ему и тут.

– Теперь я понимаю, как вы живете. Слишком хорошо понимаю! С самого начала я догадывался об этом. Но я ждал – ждал, чтобы удостовериться, прежде чем выступить со своим свидетельством. Ваш образ жизни сам говорит за себя – бесстыдство ваших одеяний, распущенность ваших нравов! Юноши и девушки улыбаются, берутся за руки, чуть ли не ласкаются, когда потупленные глаза – потупленные глаза! – были бы наименьшей данью стыдливости. А эти гнусные рассуждения о любовниках, любящих без уз и без благословения, без установлений и ограничений! Что они означают? И куда они ведут? Не воображайте, что, будучи священнослужителем, человеком чистым и девственным вопреки великим искушениям я не способен понять всего этого! Или мне не открыты сокровенные тайны людских сердец? Или наказанные грешники – разбитые сосуды – не влекутся ко мне с исповедью, достойной гнева и жалости? Так неужели я не скажу вам прямо, кто вы такие и куда идете? Эта ваша так называемая свобода не что иное, как распутство. Ваша так называемая Утопия предстала передо мной адом дикого разгула всех плотских страстей! Дикого разгула!

Мистер Берли протестующе поднял руку, но эта преграда уже не могла остановить красноречия отца Эмертона.

Он бил кулаком по спинке кресла.

– Я буду свидетельствовать! – кричал он, – Я буду свидетельствовать! Я не побоюсь сказать всю правду. Я не побоюсь назвать вещи своими именами, говорю я вам! Вы все живете в свальном грехе! Вот слово для этого! Как скоты! Как непотребные скоты!

Мистер Берли вскочил на ноги. Подняв ладони, он жестом приказывал лондонскому Иеремии скорее сесть.

– Нет, нет! – воскликнул государственный муж. – Замолчите, мистер Эмертон! Право, вам следует замолчать. Ваши слова оскорбительны. Вы не понимаете. Сядьте же, будьте добры. Я требую, чтобы вы сели.

– Сядьте и успокойтесь, – сказал звонкий голос. – Или вас уведут.

Что-то заставило отца Эмертона оглянуться на неподвижную фигуру, возникшую чуть позади него. Он встретился взглядом со стройным юношей, который внимательно его рассматривал, словно художник нового натурщика. В выражении его лица не было ничего угрожающего, он стоял неподвижно, и все же отец Эмертон весь как-то удивительно съежился. Поток его обличительного красноречия внезапно иссяк.

Послышался невозмутимо-любезный голос мистера Берли, спешившего уладить конфликт:

– Мистер Серпентин, сэр! Я взываю к вашей терпимости и приношу извинения. Он не вполне отвечает за свои поступки. Мы, все остальные, очень сожалеем об этом отступлении, этом досадном инциденте. Прошу вас, не уводите его, что бы это ни означало. Ручаюсь, что такая выходка больше не повторится… Да сядьте же, мистер Эмертон, будьте так добры, и немедленно, или я умою руки.

Отец Эмертон колебался.

– Мое время настанет, – сказал он, несколько секунд смотрел в глаза юноши, а затем вернулся на свое место.

Эрфред сказал спокойно и внятно:

– Вы, земляне, оказались нелегкими гостями. И это еще не все… Совершенно очевидно, что у этого человека очень грязный ум. Его сексуальное воображение, несомненно, болезненно возбуждено и извращено. Он рассержен и стремится оскорблять и причинять боль. И производимый им шум невыносим для слуха. Завтра его придется осмотреть и заняться им.

– Что? – пробормотал отец Эмертон, и его круглое лицо вдруг приобрело землистый оттенок. – Как это «заняться»?

– Пожалуйста, замолчите, – сказал мистер Берли, – Пожалуйста, больше ничего не говорите. Вы и так уже наговорили много лишнего.

Инцидент, казалось, был исчерпан, но в душе мистера Барнстейпла он оставил странный осадок страха. Эти утопийцы были очень любезны, их манеры были удивительно мягки, но на мгновение над землянами словно нависла властная рука. Вокруг них сияла залитая солнечным светом красота, но, тем не менее, они были чужестранцами – и беззащитными чужестранцами – в неведомом мире. Лица утопийцев казались добрыми, их взгляды – любопытными и в какой-то мере дружелюбными, однако гораздо более наблюдающими, чем дружелюбными. Словно смотревшие находились на другой стороне непреодолимой пропасти различия.

Но тут совсем расстроившийся мистер Барнстейпл встретил взгляд карих, глаз Ликнис, и они показались ему добрее глаз остальных утопийцев. Во всяком случае, она, решил он, поняла, какой страх его мучает, и хочет его успокоить, заверить в своей дружбе. И мистер Барнстейпл, посмотрев на нее, почувствовал то же, что, наверное, чувствует заблудившаяся собачонка, когда, приблизившись к людям, которые могут оказаться и врагами, она вдруг встречает ласковый взгляд и слышит приветливое слово.

2

Другой душой, активно восстававшей против Утопии, была душа мистера Фредди Маша. Его ничуть не возмущали религия, нравственность или социальная организация Утопии. Он уже давно твердо усвоил, что истинный джентльмен-эстет не интересуется подобными вещами. Он исходил из гипотезы, что его восприятие слишком утонченно для них. Однако, как он вскоре заявил, научные методы утопийцев уничтожили нечто весьма древнее и прекрасное, именуемое «Равновесием Природы». В чем заключалось это его «Равновесие Природы» и как оно осуществлялось на Земле ни утопийцы, ни мистер Барнстейпл так и не смогли понять. Когда его попытались расспросить подробнее, мистер Маш порозовел, стал нервничать, и его монокль обиженно заблестел.

– Я сужу по ласточкам, – твердил он, – Если вы и это не считаете доказательством, то, право, не знаю, что еще я могу сказать.

Он вновь и вновь повторял только одно, что в Утопии не видно ласточек. Ласточек же в Утопии не было видно потому, что в ней не было комаров и мошкары. В Утопии произошло сознательное уничтожение значительной части мира насекомых, а это тяжело отразилось на всех существах, чья жизнь прямо или косвенно зависела от насекомых. Едва новый порядок прочно утвердился в Утопии и научное государство начало свою деятельность, утопийское общество обратилось к осуществлению давней мечты о систематическом уничтожении вредных и неприятных животных и растений. Проводилось тщательное исследование того, насколько вредны и подлежат ли уничтожению, например, домашние мухи, осы и шершни, различные виды мышей и крыс, кролики и жгучая крапива. Десять тысяч видов, начиная с болезнетворных микробов и кончая носорогами и гиенами, были подвергнуты суду. Каждому виду был дан защитник. О каждом спрашивалось: какую он приносит пользу? Какой вред? Как можно его уничтожить? Стоит ли его уничтожение связанных с этим хлопот? Или его можно обезвредить и сохранить? И даже когда тому или иному виду выносился окончательный смертный приговор, Утопия приступала к его уничтожению с большой осмотрительностью. В каком-нибудь надежно изолированном месте сохранялся достаточный резерв особей осужденного вида – в некоторых случаях он сохранялся еще и по сей день.

Большинство инфекционных лихорадок было уничтожено полностью – с одними удалось покончить без особого труда, но для того, чтобы избавить человечество от других, пришлось объявить им настоящую войну и подчинить все население планеты строжайшей дисциплине. Кроме того, были полностью истреблены многие виды, паразитировавшие на человеке и животных. Мир был совершенно очищен от вредных насекомых, сорняков, всяческих гадов и животных, опасных для человека. Исчезли москиты, домашняя муха, навозная муха и еще множество всяких мух; они исчезли в результате широчайшей компании, потребовавшей огромных усилий и длившейся несколько веков. Было несравненно легче избавиться от таких крупных врагов, как гиены и волки, чем от этих мелких вредителей. Война против мух потребовала полнейшей перестройки значительной части утопийских домов и проведения тщательной дезинсекции на всей планете.

Наиболее сложная проблема, которую пришлось разрешать утопийцам в этой связи, заключалась в возможных гибельных последствиях такой чистки для других растений и животных. Например, некоторые насекомые в стадии личинки были вредны и неприятны, были губительны в стадии гусеницы или окукливания, но затем либо радовали глаз своей красотой, либо были необходимы для опыления каких-нибудь полезных или красивых цветов. Другие, сами по себе вредоносные, оказывались единственной пищей нужных и приятных созданий. Неверно, что ласточки совсем перевелись в Утопии, но они стали очень редкими птицами, как и значительное число насекомоядных пичужек, вроде мухоловки, этой воздушной гимнастки. Однако они не вымерли: истребление насекомых не было доведено до такой крайней степени; было сохранено достаточно видов, чтобы сделать некоторые области планеты по-прежнему пригодными для обитания этих прелестных птичек.

Многие вредные сорняки в то же время были удобным источником сложных химических веществ, получать которые синтетическим путем было либо дорого, либо сложно, поэтому такие растения были в ограниченных количествах сохранены. Вообще растения и цветы гораздо легче поддаются гибридизации и другим внешним воздействиям, нежели животные, и поэтому в Утопии они сильно изменились. Земляне увидят сотни новых форм листвы и прелестных душистых цветов, о которых они не имеют ни малейшего представления. Путем отбора и особого ухода, как узнал мистер Барнстейпл, были выведены растения, вырабатывавшие новые и крайне ценные соки, смолы, эфиры, масла и другие полезные вещества.

Большие звери приручались и укрощались. Крупные хищники, вычесанные и вымытые, приученные к чисто молочной диете, забывшие былую злобность и превратившиеся, короче говоря, в ласковых кошек, стали в Утопии товарищами детских игр и украшением пейзажа. Почти вымершие слоны теперь вновь стали размножаться, и Утопия спасла своих жирафов. Бурый медведь всегда был склонен к сластям и вегетарианской пище, а, кроме того, его интеллект очень развился. Собаки перестали лаять и превратились в относительную редкость. Охотничьи породы и комнатные собачки перевелись вовсе.

Лошадей мистер Барнстейпл не видел в Утопии ни разу, но, будучи современным городским жителем, он попросту не заметил, что их нет, и не расспрашивал о них, пока находился там. Он так и не узнал, вымерли они или еще существуют.

Когда в первый день своего пребывания в этом мире он услышал о том, как человечество здесь меняло и переделывало, очищало и облагораживало царство природы, эта деятельность показалась ему вполне естественной и необходимой фазой человеческой истории.

«Что ни говори, – подумал он, – а миф о том, что первый человек был сотворен садовником, очень неглуп!»

И вот теперь человек очищал и облагораживал свою собственную породу…

Утопийцы рассказывали про зарождение евгеники, про новые и более точные способы отбора родителей, про все большую безошибочность науки о наследственности; и, сравнивая ясную, совершенную красоту лица и тела любого утопийца с негармоничными чертами и непропорциональным сложением своих собратьев-землян, мистер Барнстейпл понял, что, обогнав их всего на каких-нибудь три тысячи лет, утопийцы уже переставали быть людьми в привычном для него смысле и превращались в нечто более высокое и благородное. Их отличие от землян становилось уже видовым отличием.

3

Это был уже иной вид.

По мере того как продолжались вопросы, ответы и обмен мнениями, мистер Барнстейпл с все большей очевидностью убеждался, что телесные различия между ними были просто ничтожными по сравнению с различием в их духовном облике. Уже с рождения, наделенные большими умственными способностями, эти дети света росли в условиях, освобожденных от тех чудовищных противоречий, утаиваний, путаницы и невежества, которые калечат умы юных землян. Всем им была свойственна ясность мысли, откровенность и прямота. В них не развивалось то оборонительное недоверие к наставнику, то сопротивление воспитанию, которое является естественной реакцией на форму обучения, в значительной мере сводящуюся к насильственному навязыванию и подавлению. Они были изумительно доверчивы в своем общении с другими. Ирония, умалчивание, неискренность, хвастливость и искусственность земных разговоров были им незнакомы. Эта их духовная обнаженность показалась мистеру Барнстейплу столь же упоительной и бодрящей, как горный воздух, которым он дышал. Его поражали терпение и снисходительность, которые они проявляли в отношении столь неразвитых существ.

«Неразвитые» – именно это слово употребил он мысленно. И самым неразвитым он чувствовал себя. Он робел перед утопийцами, готов был заискивать и пресмыкаться перед ними, словно неотесанный земной мужлан, очутившийся в светской гостиной, и эта его приниженность вызывала в его душе горькое чувство стыда. Во всех других землянах, за исключением леди Стеллы и мистера Берли, чувствовалась злобная ощеренность людей, сознающих свою неполноценность и пытающихся подавить в себе это сознание.

Как и отец Эмертон, шофер мистера Берли был, по-видимому, возмущен и оскорблен наготой утопийцев; его негодование находило выражение в жестах, гримасах и саркастических замечаниях, вроде «Ну и ну!» или «Ишь ты!», с которыми он обращался к мистеру Барнстейплу, – владелец такого старого и маленького автомобиля внушал ему, очевидно, порядочное презрение, но в то же время казался почти своим. Он то и дело щурился, подымал брови и гримасничал, стараясь привлечь внимание мистера Барнстейпла к тем жестам или позам утопийцев, которые представлялись ему примечательными. При других обстоятельствах его способ указывать с помощью губ и носа мог бы позабавить мистера Барнстейпла.

Леди Стелла, которая сначала показалась мистеру Барнстейплу истинной леди, в самом лучшем и современном смысле этого слова, теперь, насколько он мог судить, испытывала большую растерянность и маскировала ее подчеркнуто светской манерой держаться. Однако мистер Берли в значительной мере сохранил свой аристократизм. На Земле он всю жизнь был великим человеком и, очевидно, не видел причин, которые помешали бы ему остаться великим человеком и в Утопии. На Земле он почти ничего не делал, ограничиваясь высокоинтеллектуальным восприятием, и с самыми счастливыми результатами. Его острый, скептический ум, свободный от каких-либо убеждений, верований или революционных желаний помог ему чрезвычайно легко приспособиться к позе почетного гостя, который с доброжелательным, но ни к чему не обязывающим интересом знакомится с институтами чужого государства. Любезное «скажите мне» было его лейтмотивом на протяжении всей беседы.

Уже вечерело, и ясное утопийское небо горело закатным золотом, а курчавые башни облаков над озером меняли цвета, становясь из розовых темно-лиловыми, когда внимание мистера Барнстейпла внезапно привлек мистер Руперт Кэтскилл. Он нетерпеливо ерзал на своем сиденье.

– Я хочу кое-что сказать, – бормотал он, – Я хочу кое-что сказать.

Затем он вскочил и направился к центру полукружия, где ранее произносил свою речь мистер Берли.

– Мистер Серпентин! – сказал он, – Мистер Берли, я был бы рад высказать кое-какие соображения, если вы мне разрешите.

4

Мистер Кэтскилл снял с головы серый цилиндр, вернулся к своему месту и положил его на сиденье, а затем вновь направился к центру апсиды. Он откинул полы своего сюртука, упер руки в бедра, выставил вперед голову, несколько секунд обводил своих слушателей испытующим и вызывающим взглядом, что-то бормоча себе под нос, а затем начал говорить.

Его вступление не было особенно внушительным. Он страдал некоторым недостатком речи, чем-то вроде пришепетывания, и, стремясь его преодолеть, говорил гортанно. Первые несколько фраз вырвались у него как бы толчками. Затем мистер Барнстейпл понял, что мистер Кэтскилл излагает очень четкую точку зрения – по-своему обоснованную и стройную картину Утопии. Мистер Барнстейпл не был согласен с его критикой, она его глубоко возмутила. Но он не мог отрицать, что она логически вытекала из определенного образа мышления.

Мистер Кэтскилл начал с того, что полностью признал красоту и упорядоченность Утопии. Он похвалил «румянец здоровья», который он видит «на каждой щеке», похвалил изобилие, безмятежность и удобства утопийской жизни. Они здесь «укротили силы природы и полностью подчинили их себе во имя единственной цели – материального благополучия своего человечества».

– А как же Арден и Гринлейк? – пробормотал мистер Барнстейпл, но мистер Кэтскилл либо не расслышал его слов, либо не обратил на них внимания и продолжал:

– В первый момент, мистер спикер, – мистер Серпентин, хотел я сказать, – в первый момент все это производит на земной ум поистине ошеломляющее впечатление. Нужно ли удивляться, – тут он взглянул на мистера Берли и мистера Барнстейпла, – что восхищение совсем вскружило голову некоторым из нас? Нужно ли удивляться, что на какой-то срок почти колдовская красота вашей планеты настолько зачаровала нас, что мы забыли о многом, заложенном в самой нашей природе, – забыли сокрытую в ней могущественную и таинственную жажду стремления, потребности и были готовы сказать: «Вот, наконец, страна блаженного покоя! Останемся же здесь, приспособимся к этому продуманному и упорядоченному великолепию, проведем здесь всю свою жизнь до самой смерти!» И я, мистер… э… мистер Серпентин, на время поддался этим чарам. Но только на время. Уже сейчас, сэр, меня начинают одолевать всяческие сомнения…

Его блестящий прямолинейный ум вцепился в тот факт, что каждый этап очищения Утопии от вредителей, паразитов и болезней сопровождался возможностью каких-то ограничений и утрат. Впрочем, точнее будет сказать, что этот факт вцепился в его ум. Он не хотел считаться с тем, что каждый шаг этого процесса надежного оздоровления мира и превращения его в безопасное поле человеческой деятельности рассчитывался с крайней осторожностью и предусмотрительностью. Он упрямо исходил из того, что каждое достижение сопровождалось потерями, сильно преувеличил эти потери, а затем умело подвел свою речь к неизбежной метафоре о младенце, которого выплескивают из ванны вместе с водой, – неизбежной, разумеется, для английского парламентского деятеля. Утопийцы, заявил он, ведут жизнь удивительно спокойную, легкую и – «если мне будет разрешено так выразиться – перенасыщенную удовольствиями». («Они же трудятся», – пробормотал мистер Барнстейпл.) Но вместе с тысячами опасностей и неудобств разве не исчезло из их жизни и нечто иное, великое и драгоценное? Жизнь на Земле, признал он, полна опасностей, боли и тревог, полна даже страданий, горестей и бед, но кроме того – а вернее, благодаря этому, – она включает в себя упоительные мгновения полного напряжения сил, надежд, радостных, неожиданностей, опасений и свершений, каких не может дать упорядоченная жизнь Утопии. «Вы покончили с противоречиями и нуждой. Но не покончили ли вы тем самым с живыми и трепещущими проявлениями жизни?»

Он разразился панегириком земной жизни. Он превозносил ее созидающую энергию, словно в окружающем его дивном великолепии не были заключены признаки самого высокого созидания. Он говорил о «громе наших перенаселенных городов», о «силе наших скученных миллионеров», о «приливной волне нашей коммерции, промышленности и войн», которые «накатываются и бушуют, сотрясая ульи и тихие гавани нашей расы».

Он умел облечь свои мысли в удачные фразы с той искрой фантазии, которая сходит за красноречие. Мистер Барнстейпл уже не замечал легкого пришепетывания, не замечал гортанности его голоса. Мистер Кэтскилл смело указал на земные опасности и беды, о которых умолчал мистер Берли. То, что говорил мистер Берли, было правдой. То, что он сказал, далеко не исчерпывало всей правды. Да, мы знаем голод и смертоносные эпидемии. Мы становимся жертвами тысяч болезней, о которых Утопия давно забыла. Мы страдаем от тысяч бедствий которые в Утопии известны только из древних легенд. Крысы грызут, мухи летом не дают покоя, сводят с ума. Порой жизнь бывает зловонной. Я признаю это, сэр, я это признаю. Вам неведомы наши бездны бедствий и печали, тревог, телесных и душевных страданий, горечи, ужаса и отчаяния. О да! Но доступны ли вам наши высоты? Ответьте мне на это! Что можете вы знать в нерушимой своей безопасности о напряжении всех сил, об отчаянном, подстегиваемом ужасом напряжении, которое порождает многие из наших свершений? Что можете вы знать о передышках, светлых промежутках, избавлении? Подумайте, какие глубины нашего счастья вовсе вам не доступны! Что вы знаете здесь о сладостных днях выздоровления после тяжелой болезни? О радости, которую дарит возможность уехать и отдохнуть от окружающего тебя убожества? О торжестве после благополучного завершения какого-нибудь рискованного предприятия, когда на карту была поставлена твоя жизнь или все состояние? О выигрыше безнадежного пари? Об освобождении из тюрьмы? И ведь известно, сэр, что в нашем мире есть люди, находящие упоение в самом страдании. Да, именно потому, сэр, что наша жизнь несравненно ужаснее вашей, в ней есть и должны быть такие светлые мгновения, каких вы не можете знать. Там, где у нас титаническая борьба, у вас – всего лишь упорядоченная рутина. И мы воспитаны этой борьбой, закалены в ней. Наша сталь несравненно тверже и острее вашей. Вот об этом-то я и хотел сказать. Предложите нам отказаться от нашего земного хаоса, от наших горестей и бед, от нашей высокой смертности и наших мучительных болезней, и на первое такое предложение каждый человек нашего мира ответит: «Да! От всего сердца – да!» Но на первое такое предложение, сэр.

На мгновение мистер Кэтскилл умолк, указуя перстом на своих слушателей.

– Но затем мы задумаемся. Мы спросим, как, по вашим словам, спрашивали ваши естествоиспытатели про ваших мух и подобную им докучливую мелочь, – мы спросим: «Что должно исчезнуть вместе со всем этим? Какова цена?» И когда мы узнаем, что за это придется заплатить отказом от той напряженности жизни, той бурной энергии, той рожденной в горниле опыта и бед закаленности, того крысиного, волчьего упорства, которым одаряет нас наша вечная борьба, когда мы узнаем это, наша решимость поколеблется. Да, она поколеблется. И, в конце концов, сэр, я верю, я надеюсь и верю, молюсь и верю, что мы ответим: «Нет!» Мы ответим: «Нет!»

К этому времени мистер Кэтскилл впал в настоящий экстаз. Он все чаще выбрасывал вперед сжатый кулак. Его голос становился то звонким, то тихим, то начинал греметь. Он раскачивался, поглядывал на своих собратьев-землян, ожидая их одобрения, посылал мимолетные улыбки мистеру Берли.

Он сам уже совершенно уверовал, будто наш жалкий, раздираемый сварами, бесхребетный, подчиненный случайностям мир на самом деле представляет собой стройную систему яростной и могучей борьбы, рядом с которой меркнет вечерняя благость завершенной и иссякшей Утопии.

– Никогда еще, сэр, я так ясно и отчетливо не понимал высокие, грозные, исполненные благородного риска судьбы нашей земной расы. Я смотрю на вашу страну безмятежного золотого покоя, на эту страну, доведенную до божественного совершенства, из которой изгнано самое понятие противоречий и столкновений…

Мистер Барнстейпл заметил легкую улыбку на губах женщины, похожей на Дельфийскую Сивиллу.

– …и я признаю и хвалю ее порядок и красоту – так запыленный паломник, неутомимо стремящийся к высокой и таинственной цели, может замедлить шаг, чтобы полюбоваться порядком и красотой ухоженного сада какого-нибудь богатого сибарита. И, как этот паломник, сэр, я беру на себя смелость усомниться в мудрости вашего образа жизни. Ибо я считаю, сэр, доказанным, что жизнь и вся ее энергия и красота порождены борьбой, конкуренцией, противоречиями и столкновениями; нас формирует и закаляет нужда, как когда-то она формировала и закаляла и вас, сэр. И все же вы здесь убаюкиваете себя уверенностью, что навсегда уничтожили самую возможность противоречий и столкновений. Ваша экономическая система, насколько я могу судить, является какой-то разновидностью социализма; вы уничтожили конкуренцию во всех отраслях мирного труда. Ваша политическая система представляет собой всемирное единство, и из вашего мира полностью исчезла подстегивающая и облагораживающая угроза войны, исчез ее устрашающий и очищающий пожар. Все продумано, все обеспечено. Воцарилось полное благополучие. Полное благополучие, сэр, если не считать одного… Мне неприятно тревожить вас, сэр, но я должен назвать вслух то, о чем вы забыли, – дегенерация! Что здесь может воспрепятствовать дегенерации? Чем вы препятствуете дегенерации? Как теперь наказуется лень? Как вознаграждается исключительная энергия и деятельность? Что может поддерживать в людях трудолюбие и что может поддерживать в них бдительность, когда наглядность личных опасностей, личных потерь исчезла и остается только отвлеченная мысль о возможном вреде для всего общества? В течение некоторого времени вы сможете продержаться на своеобразной инерции. Сможете поддерживать видимость успеха. Я признаю, на первый взгляд может показаться, что вы действительно добились прочного успеха. Осеннее золото! Великолепие заката! А рядом с вами во вселенных, параллельных вашей, параллельные расы все еще трудятся, все еще страдают, все еще конкурируют и через гибель слабых накапливают силу и энергию!

Мистер Кэтскилл торжествующе взмахнул рукой перед лицами утопийцев.

– Мне не хотелось бы, сэр, чтобы у вас создалось впечатление, будто эта критика вашего мира продиктована враждебностью к нему. О нет, она порождена самыми дружескими чувствами и желанием помочь. Я череп на вашем пиру, но дружески настроенный и смущенный череп. Я задаю тревожные и неприятные вопросы потому, что это мой долг. Действительно ли вами выбран правильный путь? У вас есть красота, и свет, и досуг. Согласен. Но раз существует это множество вселенных, о которых вы, мистер Серпентин, рассказали нам так понятно и исчерпывающе, и раз одна из них может внезапно открыться в другую, как наша открылась в вашу, то, спрошу я вас со всей серьезностью, действительно ли ничто не угрожает вашей красоте, вашему свету и вашему досугу? Вот мы разговариваем здесь, а от бесчисленных миров нас отделяет лишь тонкая преграда – мы даже не знаем, насколько тонкая. И при этой мысли, сэр, мне, стоящему здесь, среди безграничного золотого покоя вашей планеты, мне кажется, что я уже слышу топот голодных мириад, столь же яростных и столь же упорных, как крысы и волки, слышу рычание рас, закаленных в боли и жестокости, – слышу угрозу беспощадного героизма и безжалостной агрессии…

Он внезапно оборвал свою речь. Он чуть-чуть улыбнулся, мистеру Барнстейплу показалось, что он уже торжествует победу над Утопией. Он стоял, уперев руки в бока, и, словно согнув руками свой торс, вдруг угловато поклонился.

– Сэр, – сказал он с еле заметным пришепетыванием, устремив глаза на мистера Берли. – Я сказал все, что имел сказать.

Он повернулся и несколько мгновений смотрел на мистера Барнстейпла, сморщив лицо так, что казалось, будто он вот-вот подмигнет. Затем дернул головой, словно забивая затылком гвоздь, и вернулся на свое место.

5

Эрфред продолжал сидеть, опираясь локтем на колено и положив подбородок на ладонь. Он не столько отвечал мистеру Кэтскиллу, сколько рассуждал сам с собой.

– Энергия грызущей крысы, жадная настойчивость волка, механическое упорство ос, мух и болезнетворных микробов исчезли из нашего мира. Это верно. Мы уничтожили многие силы, пожиравшие жизнь. И при этом не потеряли ничего, о чем стоило бы жалеть. Боль, грязь, унижение как для нас самих, так и для любого другого существа уже исчезли без следа или же скоро исчезнут. Но неверно, что из нашего мира исчезло соревнование. Почему он утверждает это? Все наши мужчины и женщины работают в полную силу – ради общего блага и личной славы. Никому не дано освободить себя от труда и обязанностей, как освобождались от них люди в век хаоса, когда бесчестные и жадные жили и размножались в роскоши, пользуясь нерасчетливостью более благородных натур. Почему он утверждает, что мы дегенерируем? Ему ведь уже все объяснили. Для ленивых и малоспособных у нас нет питательной почвы. И почему он грозит нам воображаемыми вторжениями из других, более жестоких, более варварских миров? Ведь это мы по желанию можем открыть дверь в другую вселенную или опять ее захлопнуть. Ибо мы обладаем знанием. Мы можем пойти к ним – и когда мы будем знать достаточно, то так и поступим, – но они не могут прийти к нам. Только знание устраняет перегородки, разделяющие жизнь… Чем болен разум этого человека? Его собратья-земляне стоят еще только у самых начатков знания. С практической точки зрения они еще находятся на том этапе страха и религиозных запретов, который пережила и Утопия, прежде чем наступил век уверенности в себе и понимания. Именно этот этап и преодолевал наш мир в Последнем Веке Хаоса. Сознание этих землян изуродовано страхами и запретами, и, хотя они уже смутно чувствуют, что могут управлять своей вселенной, такая мысль слишком ужасна, чтобы они решились в нее поверить. Они чураются ее. Они по-прежнему хотят верить, как верили их отцы, что кто-то управляет их вселенной, и управляет лучше, чем способны это делать они сами. Ведь в таком случае они получают свободу любыми средствами добиваться своих мелких, своекорыстных целей. Предоставьте мир на усмотрение бога, вопят они, или на усмотрение конкуренции.

– Мы предпочитаем для этого словечко «эволюция», – заметил мистер Барнстейпл, глубоко заинтересованный его речью.

– Это одно и то же: бог ли, эволюция ли, – какое это имеет значение, если в любом случае вы подразумеваете силу, более могущественную, чем вы сами, оправдывая тем самым свое нежелание исполнять лежащий на вас долг.

Утопия говорит: «Не предоставляйте мир самому себе. Подчиняйте его». Но эти земляне все еще не умеют видеть действительность такой, какова она есть. Вон тот человек в белом полотняном ошейнике боится даже смотреть на мужчин и женщин в их естественном виде. Его охватывает гнусное возбуждение при взгляде на самое обыкновенное человеческое тело. Вот тот человек с оптической линзой в левом глазу изо всех сил внушает себе, что за внешним миром таится мудрая Мать Природа, сохраняющая его в равновесии. Что может быть нелепее его Равновесия Природы? Неужели, имея глаза и оптическую линзу, он совсем слеп? А тот, кто говорил последним, и говорил с таким жаром, считает, что эта же самая Старуха Природа становится неисчерпаемым источником воли и энергии, стоит нам только подчиниться ее капризам и жестокостям, стоит нам начать подражать самым диким ее выходкам и угнетать, убивать, обворовывать и насиловать друг друга… Кроме того, он проповедует древний фатализм, считая его научной истиной… Эти земляне боятся увидеть, какова на самом деле наша Мать Природа. В глубине их душ еще живет желание отдаться на ее милость. Они не понимают, что она слепа и лишена воли если отнять у нее наши глаза и нашу целеустремленность. Она не исполнена грозного величия, она отвратительна. Она не признает наших понятий о совершенстве – да и вообще никаких наших понятий. Она сотворила нас случайно. Все ее дети – незаконнорожденные, которых она не хотела и не ждала. Она лелеет их или бросает без ухода, ласкает, морит голодом или мучает без всякого смысла или причины. Она ничего не замечает. Ей все равно. Она может вознести нас на вершины разума и силы или унизить до жалкой слабости кролика или белой слизистой мерзости десятков тысяч изобретенных ею паразитов. В ней, безусловно, есть что-то хорошее, поскольку всем, что есть хорошего в нас, мы обязаны ей, но она исполнена и безграничного зла. Неужели вы, земляне, не видите ее грязи, жестокости и бессмысленной гнусности многих ее творений?

– Ого! Это, пожалуй, похуже, чем «Природа с окровавленными когтями и клыками»! – пробормотал мистер Фредди Маш.

– Все это очевидно, – размышлял Эрфред. – Если бы только они не боялись взглянуть в лицо правде! Когда мы впервые взялись за эту старую ведьму, нашу Матерь, на нашей планете многие живые организмы, даже более половины всех живых видов, тоже были безобразны или вредоносны, бессмысленны, несчастны, замучены всяческими сложными болезнями и до жалости не приспособлены к постоянно меняющимся условиям Природы. После долгих столетий борьбы мы сумели подавить ее наиболее отвратительные фантазии, умыли ее, причесали и научили уважать и почитать последнее дитя ее распутства – Человека. С Человеком в мир вошел Логос – Слово и Воля, чтобы наблюдать вселенную, страшиться ее, познавать и утрачивать страх, чтобы постичь ее, осмыслить и покорить. И вот теперь мы люди Утопии, уже перестали быть забитыми, голодными детьми Природы – мы теперь ее свободные и взрослые сыновья. Мы взяли на себя управление имением нашей родительницы. Каждый день мы добиваемся все новой власти над нашей маленькой планетой. Каждый день наши мысли с все большей уверенностью устремляются к нашему наследию – к звездам. И к безднам за звездами и под ними.

– Вы уже достигли звезд? – воскликнул мистер Барнстейпл.

– Пока еще нет. Мы не побывали даже на соседних планетах. Но уже близко время, когда эти колоссальные расстояния станут доступными для нас… – Он помолчал. – Многим из нас придется отправиться в глубины пространства… Чтобы никогда не вернуться… Отдать жизнь… И в эти непознанные пространства бесчисленные мужественные люди…

Эрфред повернулся к мистеру Кэтскиллу и обратился прямо к нему:

– Ваши откровенно изложенные мысли показались нам наиболее интересными из всего, что мы услышали сегодня. Они помогут нам яснее понять прошлое нашего собственного мира. Они помогут нам разрешить важнейшую проблему, о которой мы сейчас вам расскажем. В нашей древней литературе двух-трехтысячелетней давности содержатся мысли и идеи, подобные вашим, – та же самая проповедь своекорыстного насилия как некоей добродетели. Однако даже тогда умные люди понимали всю ее ошибочность, как могли бы понять и вы, если бы не цеплялись упрямо за неверные взгляды. Но ваша манера держаться и говорить ясно показывает, что, произвольно признав что-либо истиной, вы будете настаивать на ней вопреки очевидности. Вы должны признать, что ваша внешность не слишком красива, и, возможно, ваши удовольствия и самая манера жить также не очень красивы. Но вы наделены бурной энергией, и естественно, что вы любите волнения, связанные с риском, что лучшим даром жизни вы считаете ощущение борьбы и победы над противником. Кроме того, экономический хаос мира, подобного вашему, означает необходимость бесконечного и тяжкого труда – причем труда настолько неприятного, что всякий не совсем бесхарактерный человек старается, насколько возможно, избавиться от него и требует для себя исключения, ссылаясь на благородство происхождения, заслуги или богатство. Люди вашего мира, несомненно, легко внушают себе, что они имеют полное право на подобную привилегию, – это внушили себе и вы. Вы живете в классовом мире. Вашему плохо тренированному уму не пришлось самому отыскивать оправдания вашему привилегированному положению: класс, в котором вы родились, давно приготовил их для вас. И поэтому вы без малейших угрызений совести забираете себе все самое лучшее и пускаетесь во всевозможные рискованные авантюры, в основном за счет чужих жизней, причем ваше сознание, сформированное окружающей его средой, упорно отказывается допустить даже мысль о возможности обеспеченного и упорядоченного и в то же время деятельного и счастливого человеческого общества. Вы всю свою жизнь боролись против такой идеи, словно видели в ней своего личного врага. Она и была вашим личным врагом: она безоговорочно осуждает ваш образ жизни, она лишает ваши авантюры какого-либо оправдания. И теперь, своими глазами увидев прекрасную жизнь, сотворенную сознательно и последовательно, вы по-прежнему сопротивляетесь; вы сопротивляетесь, чтобы не впасть в отчаяние; вы пытаетесь доказать, что наш мир неромантичен, лишен деятельной энергии, упадочен, слаб. Ну… что касается вопроса о физической силе, пожмите руку юноши, который сидит рядом с вами.

Мистер Кэтскилл взглянул на протянутую ему руку и покачал головой с видом человека, которого не проведешь.

– Нет, лучше я послушаю вас, – сказал он.

– И все же, когда я говорю вам, что и наша воля и наши тела гораздо сильнее ваших, ваше сознание упрямо сопротивляется этому. Вы не хотите этому верить. Если на мгновение ваше сознание и признает это, оно тут же прячется за систему взглядов, предназначенную для защиты вашего самоуважения. Только один из вас приемлет наш мир, но и это объясняется тем, что его отталкивает ваш мир, а не тем, что его влечет наш. Я прихожу к заключению, что это неизбежно. Ваше сознание – это сознание Века Хаоса, воспитанное на противоречиях, на неуверенности в завтрашнем дне и на тайном своекорыстии. Так Природа и ваше государство научили вас жить, и так вы будете жить до самой смерти. Такие уроки могут быть забыты только через сто поколений, после трех тысячелетий правильного воспитания. И нас смущает вопрос: что с вами делать? Если вы будете уважать наши законы и обычаи, мы постараемся сделать для вас все, что в наших силах. Но мы понимаем, что это будет нелегко. Вы даже не представляете себе, насколько трудно будет вам преодолеть ваши привычки и предубеждения. Вы, здесь присутствующие, до сих пор вели себя очень разумно и корректно – если не в мыслях, то, по крайней мере, в поступках. Но сегодня нам пришлось узнать землян и с другой стороны – знакомство это было гораздо более трагичным. Ваше предсказание о вторжении к нам более жестоких и варварских миров уже сегодня нашло гротескное воплощение в реальности. Это правда: в людях Земли есть что-то хищное, крысиное и опасное. Вы не единственные земляне, проникшие в Утопию через дверь, которая на мгновение распахнулась сегодня. И другие тоже…

– Ну, конечно же! – воскликнул мистер Барнстейпл. – И как это я раньше не догадался? Третий экипаж!

– В Утопию попала еще одна из этих ваших странных самодвижущихся машин.

– Серый автомобиль! – сказал мистер Барнстейпл мистеру Берли. – Он был впереди вас ярдов на сто, не больше.

– Старался обойти нас от самого Хайнслоу, – заметил шофер мистера Берли, – Машина – зверь!

Мистер Берли повернулся к мистеру Фредди Машу.

– Кажется, вы тогда узнали кого-то из пассажиров этого автомобиля?

– Я уверен, что видел лорда Барралонга, сэр, и, по-моему, мисс Гриту Грей.

– Там были еще двое, – добавил мистер Барнстейпл.

– Они осложнят положение, – заметил мистер Берли.

– Они его уже осложнили, – сказал Эрфред. – Они убили человека.

– Утопийца?

– Эти другие земляне – их пятеро, – чьи имена вы, по-видимому, знаете, попали в Утопию перед вашими двумя экипажами. Вместо того, чтобы остановиться, как сделали вы, оказавшись на незнакомой странной дороге, они, насколько можно судить, значительно увеличили скорость своего передвижения. Они обогнали нескольких прохожих, нелепо размахивая руками и издавая отвратительные звуки с помощью инструмента, специально для этого предназначенного. Затем на дорогу перед ними вышел серебристый гепард – они повернули прямо на него, переехали его и сломали ему позвоночник. И даже не задержались, чтобы поглядеть, что с ним сталось. Юноша, по имени Золото, выбежал на дорогу попросить их остановиться, но их машина сконструирована удивительно нелепо: она крайне сложна и нерациональна. Оказалось, что она не способна остановиться сразу. Она не обладает единым, полностью контролируемым двигателем. Она работает на каком-то сложном внутреннем противоречии, и экипаж двигается вперед с помощью громоздкой зубчатой передачи на оси задних колес, на которых, как и на передних, расположены неуклюжие останавливающие устройства, основанные на принципе трения. По-видимому, можно, развив на этой машине предельную скорость, тут же заклинить колеса, чтобы помешать им вращаться. Когда юноша встал перед ними на дороге, они не были в состоянии остановиться. Возможно, они пытались это сделать. Так они, во всяком случае, утверждают. Их машина сделала опасный рывок в сторону и ударила его боком.

– И убила его?

– На месте. Его труп был страшно изуродован… Но даже это их не остановило. Они уменьшили скорость и начали торопливо совещаться, однако, заметив, что к дороге сбегаются люди, они вновь рванулись вперед и скрылись. По-видимому, ими овладела паника, страх перед лишением свободы и наказанием. Мотивы их поступков разгадать очень трудно. Как бы то ни было, они поехали дальше. Несколько часов они ехали все вперед и вперед, не останавливаясь. Один аэроплан был немедленно послан следовать за ними, а другой – расчищать им дорогу. Это было очень трудно, так как ни наши люди, ни наши животные не привыкли к подобным экипажам… и к подобному поведению. К середине дня они оказались в горах, и, по-видимому, наши дороги были слишком скользкими и трудными для их машины. Она испускала странные звуки, словно лязгала зубами, и за ней тянулся синий парок с отвратительным запахом. На одном из поворотов, где ей следовало резко замедлить ход, она заскользила, пошла боком, сорвалась с обрыва и с высоты примерно в два человеческих роста упала в горный поток.

– И они были убиты? – спросил мистер Берли с некоторым облегчением, как показалось мистеру Барнстейплу.

– Все остались в живых.

– А-а! – протянул мистер Берли. – Ну и что же было потом?

– Один из них сломал руку, а другой разбил лицо. Двое остальных мужчин и женщина остались целы, если не считать нервного шока. Когда наши люди подошли к ним, четверо мужчин подняли руки над головой. По-видимому, они опасались, что их убьют тут же на месте, и таким образом просили пощады.

– И как вы с ними поступили?

– Мы намерены доставить их сюда. Нам кажется, будет лучше, если вы, земляне, будете находиться в одном месте. В данный момент мы не представляем, что с вами делать. Мы многое хотим узнать от вас и хотели бы относиться к вам по-дружески, если это окажется возможным. Выдвигалось предложение вернуть вас в ваш мир. В конечном счете, это, пожалуй, наилучший выход. Но в настоящее время мы знаем еще слишком мало, чтобы осуществить это без всякого риска. Арден и Гринлейк, предпринимая попытку повернуть часть нашей материи в измерении F, предполагали, что она пройдет через пустое пространство. То, что вы оказались там и были увлечены в нашу вселенную, – это самое невероятное происшествие, какое только случалось в Утопии за многие тысячелетия.

Глава седьмая

ПРИБЫТИЕ КОМПАНИИ ЛОРДА БАРРАЛОНГА

1

На этом беседа закончилась, но лорд Барралонг и его спутники были доставлены в Сады Совещаний, только когда уже давно стемнело. Все это время наши земляне могли ходить, куда им угодно, и делать, что им заблагорассудится, без всяких помех. Мистер Берли в обществе леди Стеллы и психолога, которого звали Лев, направился к озеру, задавая вопросы и отвечая на вопросы утопийца. Шофер мистера Берли с унылым видом бродил неподалеку по дорожкам, не выпуская из виду своего хозяина. Мистер Руперт Кэтскилл удалился с мистером Машем, держа его под руку, словно желая дать ему кое-какие инструкции.

Мистеру Барнстейплу хотелось погулять в одиночестве, чтобы припомнить и хорошенько обдумать все удивительные откровения этого дня, а также чтобы свыкнуться с этим удивительно прекрасным миром – таким прекрасным и таким таинственным, теперь, в сумерках, когда его деревья и цветы превращались в смутные и бесформенные переливы более прозрачного и более густого мрака, а четкие и стройные очертания его зданий растворялись в надвигающейся тьме.

Его слишком земные спутники стояли между ним и этим миром – если бы не они, казалось ему, он был бы принят здесь как свой. А пока он в этом мире только непрошеный и неуместный пришелец. И все же он уже любил его, тянулся к нему и страстно желал стать его частью. Ему все время чудилось, что если только он сумеет ускользнуть от своих спутников, если только он каким-то образом сумеет освободиться от своего земного одеяния и от всего того, что было в нем от Земли и связывало его с Землей, то через самый этот акт освобождения он станет для Утопии родным, и тогда его перестанет томить эта щемящая тоска, это гнетущее ощущение неприкаянности. Он внезапно преобразился в подлинного утопийца, и Земля, а не Утопия станет невероятным сном, который постепенно изгладится из его памяти и будет забыт навсегда.

Однако потребность отца Эмертона в слушателе на некоторое время сделала невозможным подобное отрешение от земных мыслей и предметов. Священник ни на шаг не отходил от мистера Барнстейпла, оглушая его непрерывным потоком вопросов и рассуждений, придававших утопийскому саду странное сходство с выставкой в Эрлкорте, которую они вместе осматривают и которая им обоим не нравится. Для него все это было, очевидно, настолько условным и нереальным, что, как казалось мистеру Барнстейплу, он нисколько не удивился бы, если бы через какую-нибудь щель до них вдруг донесся шум Эрлкортской железнодорожной станции и за кустом блеснул готический шпиль церкви Святого Варнавы.

Вначале мысли отца Эмертона были в основном поглощены тем фактом, что на следующий день им обещали «заняться» из-за его выходки во время беседы.

– Как это они могут мной заняться? – вопросил он в четвертый раз.

– Прошу прощения? – отозвался мистер Барнстейпл.

На каждый вопрос отца Эмертона мистер Барнстейпл упорно отзывался этой фразой, желая показать священнику, что он мешает ему думать. Но каждый раз, когда мистер Барнстейпл говорил свое «прошу прощения», отец Эмертон только рассеянно советовал: «Вам следовало бы обратиться к специалисту, чтобы проверить слух», – и продолжал свою тираду.

– Как мной могут заняться? – осведомился он у мистера Барнстейпла и окружающей мглы. – Как это мной могут заняться?

– Ну, вероятно, с помощью чего-нибудь вроде психоанализа, – сказал мистер Барнстейпл.

– Чтобы играть в эту игру, нужны двое! – возразил отец Эмертон, но в его тоне мистеру Барнстейплу послышалось облегчение. – О чем бы они меня ни спрашивали, что бы они мне ни внушали, я не отступлю, я буду свидетельствовать…

– Не сомневаюсь, что им будет нелегко подавить ваше красноречие, – с горечью заметил мистер Барнстейпл.

Некоторое время они в молчании прогуливались среди высоких душистых кустов, усыпанных белыми цветами. Мистер Барнстейпл то убыстрял шаги, то замедлял их в надежде незаметно удалиться от отца Эмертона, но тот машинально следовал его примеру.

– Свальный грех, – вскоре вновь заговорил он. – Какое другое слово могли бы вы употребить?

– Прошу прощения, – почти огрызнулся мистер Барнстейпл.

– Какое другое слово мог бы я употребить вместо «свальный»? Чего еще можно ожидать от людей, разгуливающих в столь поразительно скудных костюмах, кроме нравов обезьянника? Они не отрицают, что у них практически не существует института брака.

– Это же другой мир, – с раздражением ответил мистер Барнстейпл. – Совсем другой мир.

– Законы нравственности обязательны для любого возможного мира.

– Даже для мира, где люди размножались бы почкованием и где не существовало бы полов?

– Требования нравственности были бы там проще, но суть их осталась бы прежней…

Вскоре мистер Барнстейпл вновь привычно попросил прощения.

– Я сказал, что это погибший мир.

– Он не похож на погибший, – возразил мистер Барнстейпл.

– Он отверг и забыл принесенное ему Спасение.

Мистер Барнстейпл сунул руки в карманы и начал тихонько насвистывать баркаролу из «Сказок Гофмана».

Неужели отец Эмертон так и не оставит его в покое? Неужели нет способа избавиться от отца Эмертона? На выставках в Эрлкорте имелись проволочные корзины для бумажек, окурков и другого ненужного мусора. Вот если бы можно было запихнуть отца Эмертона в такое полезное приспособление!

– Им было даровано Спасение, а они его отвергли и почти забыли. Вот потому-то мы и были ниспосланы к ним. Мы были посланы к ним, чтобы напомнить им о Единственной Истинно Важной Вещи, о Единственной Забытой Вещи. Вновь надлежит нам воздвигнуть целительный символ, как Моисей воздвиг его в пустыне. И долг, возложенный на нас, нелегок. Мы были посланы в этот ад чувственного материализма…

– О господи! – простонал мистер Барнстейпл и вновь принялся насвистывать баркаролу… – Прошу прощения! – вскоре воскликнул он вновь.

– Где Полярная звезда? Что случилось с Большой Медведицей?

Мистер Барнстейпл взглянул на небо.

Он как-то не задумывался о здешних звездах и, подминая голову, был готов увидеть в этой новой вселенной самые непривычные созвездия. Однако как сама планета, как жизнь на ней, так и они оказались сходными с земными, и мистер Барнстейпл увидел над собой давно знакомые звездные узоры. Но точно так же, как утопийский мир все же не был абсолютно параллелен земному, так и эти созвездия были словно немного искажены. Орион, решил мистер Барнстейпл, расползался вширь, и с одного его края виднелась огромная незнакомая туманность, а Большая Медведица действительно расплющилась и вместо Полярной звезды указывала на темный провал в небесах.

– Их Полярная звезда исчезла! Большая Медведица перекосилась! В этом заложен глубочайший символический смысл, – сказал отец Эмертон.

Да, в этом, несомненно, можно было усмотреть глубочайшую символику: мистер Барнстейпл понял, что отец Эмертон вот-вот разразится новым ураганом красноречия. Он почувствовал, что пойдет на все, лишь бы избавиться от этой чумы.

2

На Земле мистер Барнстейпл всегда был безропотной жертвой всевозможных докучных собеседников, так как деликатность заставляла его всячески считаться с умственной ограниченностью, лежавшей в основе их бесцеремонной навязчивости. Но вольный воздух Утопии уже ударил ему в голову и освободил стремления, которые его укоренившаяся привычка в первую очередь считаться с другими до сих пор держала в железной узде. Он был по горло сыт отцом Эмертоном; отца Эмертона нужно было отпугнуть, и он приступил к этой операции с прямолинейностью, которая удивила его самого.

– Отец Эмертон, – сказал он, – я должен сделать вам одно признание.

– О! – воскликнул отец Эмертон. – Пожалуйста… я к вашим услугам.

– Вы прогуливались со мной и кричали у меня над ухом столько времени, что я испытываю сильнейшее желание убить вас.

– Если мои слова попали в цель…

– Они не попали в цель. Они сливались в утомительный, бессмысленный, оглушительный шум. Я невыразимо от него устал. Он мешает мне сосредоточить внимание на окружающих нас чудесах. Мне не надо объяснять, какой символический смысл вы вкладываете в то, что здесь нет Полярной звезды. Вам незачем продолжать: этот символ напрашивается сам собой, но это натянутый и абсолютно неверный символ. Однако вы принадлежите к числу тех упрямых душ, которые вопреки очевидности верят в то, что вечные горы действительно вечны, а неизменные звезды останутся неизменными во веки веков. Я хочу, чтобы вы поняли, насколько мне чужда и противна вся эта ваша ерунда. Право, в вас воплотилось все неверное, безобразное и невозможное, что только существует в католической религии. Я согласен с утопийцами: в вашем восприятии пола есть что-то болезненное – вероятно, какое-то неприятное впечатление вашего детства оставило уродливый след в вашем сознании – и все ваши непрерывные утверждения и намеки на якобы царящий здесь разврат возмутительны и гнусны. И точно такое же отвращение, злость и досаду вызываете вы у меня, когда начинаете рассуждать о религии как таковой. В ваших устах она превращается в мерзость, как превращается в мерзость плотская любовь. Вы грязный ханжа. То, что вы зовете христианством, – не более, как темное и уродливое суеверие, всего лишь предлог для мракобесия и гонений. Это надругательство над Христом. И если вы христианин, то я со всей страстью заявляю, что я не христианин. Но христианство имеет и другие истолкования, кроме того, которое навязываете ему вы, и в определенном смысле эта Утопия – лучшее воплощение его заветов. И абсолютно недоступное вашему пониманию. Мы попали в этот великолепный мир, который по сравнению с нашим – то же, что хрустальная ваза по сравнению с ржавой жестянкой, и у вас хватает наглого бесстыдства утверждать, будто мы посланы сюда в качестве миссионеров, чтобы учить их бог знает чему!

– Да, бог знает, чему, – ответил несколько растерявшийся отец Эмертон, с честью выходя из положения.

– А… Э… – и, поперхнувшись, мистер Барнстейпл на несколько секунд онемел.

– Прислушайтесь к моим словам, друг мой! – возопил отец Эмертон, вцепляясь в его рукав.

– Ни за что на свете! – воскликнул мистер Барнстейпл, отшатываясь. – Поглядите! Вон там, на берегу озера, видны темные фигуры. Это мистер Берли, мистер Маш и леди Стелла. Они привезли вас сюда. Они для вас свои, и вы для них свой. Если бы ваше общество было для них нежелательно, вы не ехали бы в их автомобиле. Идите к ним. Я требую, чтобы вы оставили меня в покое. Я отвергаю вас и не желаю иметь с вами ничего общего. Вот ваша дорога. А эта – в сторону беседки – моя. Не смейте идти за мной, или я прибегну к физическому воздействию, и утопийцам придется нас разнимать… Простите мою откровенность, мистер Эмертон. Но уйдите от меня! Уйдите!

Мистер Барнстейпл повернулся и, заметив, что отец Эмертон поглядывает на разветвление дорожек весьма нерешительно, опрометью кинулся бежать.

Он пробежал по аллее, окаймленной высокой живой изгородью, свернул вправо, а потом влево, миновал изогнутый мостик над водопадом, обдавшим брызгами его лицо, нарушил уединение двух пар влюбленных, нежно шептавшихся во мраке, помчался зигзагами по цветочному газону и наконец, устало опустился на ступени лестницы, поднимавшейся к террасе, откуда открывался вид на озеро и горы, а вдоль балюстрады тянулся ряд каменных статуй, изображавших, насколько можно было судить в смутном свете, сидящих животных и людей, которые настороженно чего-то ждут.

– О милосердные звезды! – воскликнул мистер Барнстейпл. – Наконец-то я один!

Он долго сидел на ступенях, устремив взгляд на озеро и упиваясь сознанием, что хотя бы на краткий промежуток времени он и Утопия оказались лицом к лицу и между ними не стоит ничто земное.

3

Он не мог назвать этот мир миром своих грез, ибо никогда не осмеливался даже грезить о мире, который с такой точностью соответствовал бы самым заветным его желаниям и мечтам. Но, тем не менее, образ именно этого мира – или, во всяком случае, его точного подобия – стоял за мыслями и мечтами тысяч разумных, охваченных тревогой людей в мире хаоса и противоречий, из которого он попал сюда. Нет, Утопия не была местом застывшего покоя, безмятежного пресыщения, золотого декаданса, как пытался изобразить ее мистер Кэтскилл; мистер Барнстейпл видел, что этот мир был миром воинствующей энергии, побеждающей и стремящейся к победам, подчиняющей себе упрямые силы природы и самую материю, покоряющей безжизненные пустыни межзвездных пространств, торжествующей над всеми враждебными тайнами бытия.

В далеком прошлом Утопии, заслоняемые внешне блестящей, но пустопорожней возней политиканов вроде Берли или Кэтскилла и бешеной конкуренцией торгашей и эксплуататоров, во всех отношениях столь же гнусных и пошлых в своих устремлениях, как и их земные собратья, в этой Утопии без устали трудились незаметные и терпеливые мыслители и наставники, закладывая основы этой теперешней напряженной и благотворной деятельности. И как мало этих пионеров было вознаграждено хотя бы минутным провидением неизреченной прелести справедливого мира, который без них не возник бы!

Но даже и в дни Хаоса, во мраке ненависти, смятения и бед должно было существовать достаточно свидетельств прекрасных и благородных возможностей, которые таила в себе жизнь. Над самыми отвратительными трущобами сиял солнечный закат, взывая к людскому воображению, и снежные вершины, просторы долин, горные утесы и ущелья, вечно меняющееся грозное величие морей хоть на миг открывали людям великолепие вполне достижимого бытия. Каждый цветочный лепесток, каждый пронизанный солнцем лист, жизнерадостность юности, мгновения счастья, претворенные человеческим духом в произведения искусства, – все это должно было стать пищей для надежды, призывом к подвигу. И вот, наконец, этот мир!

Мистер Барнстейпл молитвенно простер руки к мириадам ласковых звезд над его головой.

– Мне было дано увидеть! – прошептал он. – Мне было дано увидеть…

То тут, то там в садах, спускающихся к озеру, в легких зданиях загорались огоньки, вспыхивали пятнышки золотистого света. Над головой, тихо жужжа, кружил аэроплан – еще одна звездочка.

Мимо него по ступеням сбежала тоненькая девушка, но, заметив его, остановилась.

– Вы ведь один из землян? – уловил он вопрос: неяркий луч, вырвавшийся из ее браслета, скользнул по его лицу.

– Я попал сюда сегодня, – ответил мистер Барнстейпл, щурясь и стараясь рассмотреть ее в темноте.

– Вы тот, который был один в жестяной машине с резиновыми воздушными мешками на колесах, очень ржавой снизу и выкрашенной в желтый цвет. Я ее видела.

– Это вовсе не такой уж плохой автомобильчик, – сказал мистер Барнстейпл.

– Сначала мы подумали, что жрец тоже ехал с вами.

– Он мне не друг.

– Давным-давно в Утопии тоже были такие жрецы. Они приносили людям много бед.

– Он был с остальными, – объяснил мистер Барнстейпл. – Они ехали отдыхать, и я сказал бы, что, пригласив его… они сделали ошибку.

Она уселась на ступеньку выше него.

– Как это странно, что вы вдруг попали из вашего мира сюда, к нам. А вам наш мир кажется удивительным? Наверное, очень многое из того, что для меня привычно и обыкновенно, потому что я знаю это с рождения, вам должно представляться удивительным.

– Вам ведь еще не так много лет?

– Одиннадцать. Я сейчас изучаю историю Века Хаоса, а в вашем мире, говорят, еще продолжается Век Хаоса. Вы словно явились к нам из прошлого, из истории. Я была в Месте Совещаний, и я наблюдала за вашим лицом. Вам очень нравится наш сегодняшний мир, во всяком случае, гораздо больше, чем другим вашим соплеменникам.

– Я хотел бы прожить здесь всю свою остальную жизнь.

– Но возможно ли это?

– Почему же нет? Оставить меня тут будет легче, чем отослать обратно. Я не был бы особенно большой обузой. Я ведь прожил бы здесь только двадцать, ну, самое большее, тридцать лет и постарался бы научиться всему, чему мог, и делал бы все, что мне говорили бы.

– Но разве в вашем собственном мире вас не ждет никакая работа?

Мистер Барнстейпл ничего не ответил. Он словно не расслышал. Через одну-две минуты девочка снова заговорила:

– Говорят, что пока мы, утопийцы, юны, пока наше сознание и характер еще полностью не сформировались и не созрели, мы очень похожи на людей Века Хаоса. Мы в этот период бываем более эгоистичны – так нам объясняли; жизнь, окружающая нас, еще полна для нас стольких тайн, что нам бывает присуща тяга к приключениям, к романтике. Наверное, я пока еще эгоистична… и меня тянет к приключениям. И мне по-прежнему кажется, что в этом прошлом, несмотря на множество ужасов и жестокостей, все же было немало такого, от чего дух захватывало, самого замечательного… В нашем прошлом, которое так похоже на ваше настоящее… Что должен был чувствовать полководец, вступая в покоренный город? Или король на своей коронации? Или богач, изумлявший людей своей властью, своими благодеяниями? Или мученик, когда он шел на казнь во имя благороднейшего дела, которое его слепым соплеменникам представлялось злом?

– В романах или исторических книгах такие вещи выглядят гораздо более заманчивыми, чем в жизни, – подумав, ответил мистер Барнстейпл. – Вы слушали мистера Руперта Кэтскилла, последнего из выступавших землян?

– Мысли его были романтичными, но вид у него совсем не романтичный.

– О, он прожил чрезвычайно романтичную жизнь. Он не раз доблестно сражался на войне. Его взяли в плен, а он бежал вопреки всем трудностям. Его буйное воображение принесло смерть тысячам людей. Скоро нам предстоит увидеть еще одну романтическую фигуру – лорда Барралонга, которого должны привезти сюда. Он сказочно богат – и он старается поражать людей своим богатством… совсем, как в ваших мечтах.

– Но это ему не удается?

– Трезвая действительность не похожа на романтические мечты, – ответил мистер Барнстейпл. – Он принадлежит к кучке богачей, бессмысленно прожигающих жизнь и разлагающих своим примером других. Они скучная обуза для самих себя и вредная помеха для всего остального мира. Они живут напоказ, и выдумки их всегда пошлы и вульгарны. Этот человек, Барралонг, в молодости был помощником фотографа и актером-любителем, но тут в нашем мире появилось изобретение, которое назвали кинематографом. Отчасти по воле случая, отчасти потому, что он бессовестно присваивал себе чужие изобретения, ему удалось стать одним из воротил в этом новом деле. Потом он занялся спекуляциями и прибрал к рукам торговлю замороженным мясом, которое мы в нашем мире должны привозить из далеких стран. Он заставил одних людей платить за пищу дороже, а других – у которых было мало денег – лишил ее вовсе и таким путем разбогател. Ведь в нашем мире богатства людям приносит не служение обществу, а цепкость и жадность. Разбогатев таким нечестным путем, он оказал кое-какие своевременные услуги некоторым нашим государственным деятелям, и они дали ему благородный титул лорда. Вам понятно то, что я говорю? Насколько ваш Век Хаоса был похож на нашу эпоху? Вы ведь не знали, что он был настолько безобразен. Простите, что я разрушаю ваши иллюзии относительно Века Хаоса и его романтического духа. Но ведь я только что покинул его пыль, шум и сумятицу, его ограниченность, жестокость и горе, его уныние, в котором гибнут надежды… Быть может, если мой мир влечет вас, вам когда-нибудь доведется, покинув все это, отправиться на поиски приключений среди его хаоса… это, бесспорно, будет замечательным приключением!.. Кто знает, как сложатся отношения между нашими мирами?… Но он вам, боюсь, не понравится. Вы даже представить себе не можете всю его грязь. Грязь и болезни – они, как шлейф, тянутся за всякой романтикой…

Наступила тишина. Мистер Барнстейпл погрузился в размышления, а девочка смотрела на него и удивлялась.

Наконец он снова повернулся к ней.

– Сказать вам, о чем я думал, когда вы заговорили со мной?

– Скажите.

– Ваш мир – это воплощение того, о чем со времен древности грезили миллионы. Он удивителен. Он чудо, огромное, как небо. Но мне горько, что здесь со мной нет двух моих лучших друзей и они не могут увидеть того, что вижу я. Странно, что я все время думаю о них! Один уже ушел за пределы всех вселенных, но другой еще живет на нашей Земле. Вы учитесь, дорогая моя; у вас, мне кажется, учатся все. Но у нас такие люди, студенты, составляют особый мирок. Нам троим было хорошо вместе, потому что мы были студентами и еще не попали в тиски бессмысленного, изнуряющего труда, и нас нисколько не тревожило, что мы были отчаянно бедны и часто все трое голодали. Мы разговаривали, мы спорили между собой и в нашем студенческом дискуссионном клубе, обсуждая пороки нашего мира и средства покончить с ними. Существовала ли в вашем Веке Хаоса такая увлеченная, полная надежд нищенская студенческая жизнь?

– Продолжайте, – сказала девочка, не отводя взгляда от его профиля, казавшегося в темноте смутным пятном. – В старинных романах я читала именно о таком мире голодных студентов-мечтателей.

– Мы все трое были согласны в том, что больше всего наш мир нуждается в просвещении. Мы были согласны, что это – самое благородное дело, какое мы только можем избрать. И мы все трое, каждый по-своему, старались служить ему, и от меня было меньше всего пользы. Пути моих друзей и мой несколько разошлись. Они издавали замечательный ежемесячный журнал, который помогал объединению мира науки, а кроме того, этот мой друг редактировал для весьма осмотрительной и прижимистой издательской фирмы школьные учебники, возглавлял учительскую газету и обследовал школы для нашего университета. Он не думал ни о жалованье, ни о доходах и так и остался бедняком, хотя фирма неплохо наживалась на его работе; вся его жизнь была служением делу просвещения, за всю свою жизнь он не выбрал времени, чтобы отдохнуть хотя бы месяц. Пока он был жив, я не слишком высоко ценил его деятельность, но после его смерти мне не раз доводилось слышать от учителей, чьи школы он обследовал, и от авторов, чьи книги он редактировал о том, как талантливо он работал, каким он всегда был терпеливым и доброжелательным. Вот на жизнях таких людей, как он, и возникла эта Утопия, где сейчас свободно расцветает ваша юная жизнь, моя дорогая; на таких жизнях и наш земной мир еще построит свою Утопию. Но жизнь моего друга оборвалась внезапно и настолько трагично, что мне и сейчас нестерпимо больно думать об этом. Последнее время он работал слишком напряженно, а обстоятельства не позволяли ему взять отпуск. Его нервная система с жестокой внезапностью сдала, он утратил ясность духа, им овладела острая меланхолия, и он… умер. Да, это правда: старуха Природа не знает ни справедливости, ни жалости. Это произошло несколько недель назад. Другой мой старый друг, я и его жена, которая всегда была его неутомимой помощницей, вместе провожали его в последний путь. И вот сейчас я вспоминаю все это с необычайной живостью. Я не знаю, как вы здесь поступаете со своими мертвецами, но на Земле их чаще всего погребают в земле.

– Нас сжигают, – сказала девочка.

– Наиболее свободомыслящие в нашем мире тоже предпочитают сожжение. К ним принадлежал и наш друг. После того, как закончился погребальный ритуал нашей древней религии, в которую мы больше не веруем, и его гроб, совсем скрытый под венками, медленно двинулся и исчез за воротами печи крематория, унося с собой такую огромную часть моей юности, Я увидел, что второй мой друг рыдает, и сам еле удержался от слез при мысли, что такая мужественная, отданная служению идее, исполненная трудов жизнь закончилась как будто столь бесславно и ненужно. Священник читал длинные поучения богословского писателя по имени Павел, полные путанных доказательств по аналогии и неубедительных утверждений. А я жалел, что мы вынуждены слушать мысли этого хитроумного писателя древности, вместо того чтобы услышать речь о глубоком благородстве нашего друга, о его замечательной и неутомимой работе, о его презрении ко всякой корысти. Всю свою жизнь он героически трудился во имя мира, подобного вашему, и все же не думаю, что он когда-либо подозревал о той более светлой, более благородной человеческой жизни, которую его жизнь, исполненная труда, и жизни других людей, таких же как он, сделали возможной в грядущем. Он жил верой. Он слишком напряженно жил верой. В его жизни было слишком мало солнечного света. Если бы я мог позвать его сюда – его и второго нашего друга, который так горько его оплакивал, – если бы я мог позвать их обоих сюда, мог бы обменяться с ними местом, чтобы и они увидели, как вижу я, истинное величие их жизни, отраженное в замечательных свершениях, ставших возможными благодаря людям, жившим, как жили они, – вот тогда, тогда радость, которую дарит мне Утопия, была бы поистине безграничной… А сейчас у меня такое чувство, словно я присвоил сбережения моего старого друга и трачу их на себя…

Мистер Барнстейпл внезапно вспомнил о возрасте своей собеседницы.

– Простите, милое дитя, что я позволил себе увлечься. Но ваш голос был таким добрым…

Вместо ответа девочка наклонилась, и его протянутой руки коснулись нежные губы.

Но она тут же вскочила, воскликнув:

– Взгляните на этот огонек среди звезд!

Мистер Барнстейпл тоже поднялся и встал рядом с ней.

– Это аэроплан, который везет лорда Барралонга и его спутников: лорда Барралонга, который сегодня убил человека! Скажите, он высокий и сильный, необузданный и замечательный?

Мистер Барнстейпл, охваченный внезапным сомнением, посмотрел на милое запрокинутое личико рядом с собой.

– Я никогда его не видел. Но, насколько мне известно, он довольно моложавый, плешивый низенький человек с больной печенью и почками. Благодаря этому последнему обстоятельству он не растратил свою юношескую энергию на забавы и развлечения, а всю ее посвятил приобретению собственности. И, в конце концов, смог купить высокий титул, который так поражает ваше воображение. Пойдемте со мной, и вы его сами увидите.

Девочка посмотрела ему в глаза. Ей было одиннадцать, но она была одного роста с ним.

– Неужели в прошлом не было никакой романтики?

– Только в юных сердцах. И она умерла.

– А теперь ее нет совсем?

– Романтика неисчерпаема – и она еще вся впереди. Она ждет вас.

4

После такого чудесного дня прибытие лорда Барралонга и его спутников было для мистера Барнстейпла неприятной разрядкой. Он устал, и вторжение в Утопию этих людей почему-то его раздражало.

Обе группы землян встретились в ярко освещенном зале, вблизи лужайки, на которую сел аэроплан, доставивший Барралонга. Новоприбывшие вошли тесной кучкой, растерянно мигая, измученные, испуганные. Несомненно, встреча с другими землянами их очень обрадовала: ведь они еще никак не могли понять, что, собственно, произошло. Они не присутствовали на спокойной и исчерпывающе ясной беседе в Месте Совещаний. Их прыжок в этот чужой мир по-прежнему оставался для них неразрешимой загадкой.

Лорд Барралонг оказался тем самым состарившимся эльфом, которого успел заметить мистер Барнстейпл, когда большой серый автомобиль обогнал его на Мейденхедском шоссе. Его приплюснутый череп напомнил мистеру Барнстейплу плоскую стеклянную пробку от флакона из-под лекарств. Раскрасневшееся лицо лорда Барралонга выглядело утомленным, костюм его был сильно помят, словно после драки, а одна рука висела на лубке; он хитро и настороженно поглядывал по сторонам карими глазками, словно беспризорный мальчишка, которого держит за шиворот полицейский. По пятам за ним, как тень, следовал щуплый, похожий на жокея шофер, которого он называл Ридли. Лицо Ридли также хранило выражение железной решимости вопреки трудным обстоятельствам, в которых он очутился, не выдавать своих подлинных чувств. Его левая щека и ухо, пострадавшие при падении автомобиля, были все в полосках липкого пластыря. Мисс Грита Грей, дама из серого автомобиля, оказалась вызывающе красивой блондинкой в очень дорогом белом костюме спортивного покроя. Странные события, участницей которых она оказалась, как будто не произвели на нее ни малейшего впечатления. Она словно не замечала их необычайности. Держалась она с привычным высокомерием женщины, для которой недостойные посягательства на ее особу составляют почти профессиональный риск, где бы она ни находилась.

С ними вошли еще двое: американец с серым лицом и в сером костюме, тоже хитро и настороженно посматривавший по сторонам, – кинокороль Ханкер, как сообщил мистеру Барнстейплу мистер Маш, – и взъерошенный француз, щегольски одетый брюнет, довольно скверно говоривший по-английски, – несомненно, случайный гость в обычном окружении лорда Барралонга. Мистер Барнстейпл пришел к выводу (который в дальнейшем ничем не был опровергнут), что этот господин каким-то образом связан с кинематографией, благодаря чему оказался в радиусе гостеприимства лорда Барралонга и, будучи иностранцем, неосмотрительно согласился участвовать в поездке, не отвечавшей его вкусам и привычкам.

Пока лорд Барралонг и мистер Ханкер здоровались с мистером Берли и мистером Кэтскиллом, француз осведомился у мистера Барнстейпла, говорит ли тот по-французски.

– Я не понимаю, – сказал он. – Мы должны были ехать в Вильтшир… Уилтшир, и вдруг одна ужасная вещь следует за другой. Куда мы прибыли? И какие это здесь люди, столь превосходно говорящие по-французски? Это шутка лорда Барралонга, или сон, или что это?

Мистер Барнстейпл попытался растолковать ему, что произошло.

– Другое измерение… – протянул француз. – Другой мир. Это весьма мило. Но меня ждет дело в Лондоне. Не надо было меня возвращать таким способом во Францию, в подобие Франции, в другую Францию в другом мире. Это шутка не самого лучшего вкуса.

Мистер Барнстейпл пустился в дальнейшие объяснения, но недоумение на лице француза сказало ему, что он оперирует не слишком понятными словами.

Он растерянно оглянулся на леди Стеллу и увидел, что она готова прийти к нему на помощь.

– Эта дама, – сказал он, – все вам объяснит. Леди Стелла, позвольте представить вам мосье…

– Эмиля Дюпона, – поклонился француз. – Я, как у вас говорят, журналист и публицист. Меня интересует кинематограф как средство просвещения и пропаганды. Вот почему я здесь с милордом Барралонгом.

Отличный французский язык составлял главный светский талант леди Стеллы. И теперь она с большой охотой пустила его в ход. Она принялась рассеивать недоумение мосье Дюпона и прервала это занятие только для того, чтобы сказать мисс Грите Грей, как ей приятно в этом чужом мире встретить другую женщину.

Освободившись от мосье Дюпона, мистер Барнстейпл отошел в сторону и оглядел землян в центре зала и стоящих вокруг внимательно слушающих, но каких-то обособленных утопийцев. Мистер Берли чуть-чуть свысока, но любезно беседовал с лордом Барралонгом, а мистер Ханкер как раз доканчивал фразу о том, как он рад познакомиться с «виднейшим государственным деятелем Англии». Мистер Кэтскилл стоял, дружески положив руку на плечо лорда Барралонга (они были давно знакомы), а отец Эмертон обменивался любезностями с мистером Машем. Ридли и Пенк минуту холодно посматривали друг на друга, а затем удалились в угол, чтобы шепотом обсудить техническую сторону происшествий этого дня. Никто не обращал внимания на мистера Барнстейпла.

Это было как встреча на вокзале. Как официальный прием. Это было совершенно невероятно и в то же время до ужаса обыденно. Как он устал! Он был невыносимо измучен непрерывным изумлением.

– Пойду спать! – Он неожиданно зевнул. – Пойду в свою кроватку!

Он прошел мимо дружески смотревших на него утопийцев и вновь оказался в тиши звездной ночи. Он кивнул неведомой туманности на краю Ориона, как замученный заботами отец может кивнуть шаловливому отпрыску. Этим он займется завтра. И, засыпая на ходу, он побрел через сад к отведенному ему домику.

Не успел он раздеться, как погрузился в глубокий сон, словно набегавшийся за день ребенок.

Глава восьмая

РАННЕЕ УТРО В УТОПИИ

1

Мистер Барнстейпл никак не мог очнуться от сладкой дремоты.

У него было смутное ощущение, что вот-вот оборвется чудесный сон. Он не открывал глаз, надеясь его продлить. Это был сон о замечательном мире красивых людей, избавившихся от тысяч земных бедствий. Но сновидения смешались, и мистер Барнстейпл забыл о них. Давно уже ему не снилось никаких снов. Он лежал не двигаясь, не открывая глаз, стараясь оттянуть минуту возвращения в обычную дневную колею.

Им уже вновь овладели заботы и тревоги последних двух недель. Удастся ли ему все-таки уехать отдохнуть в одиночестве? Тут он вспомнил, что уже спрятал саквояж с вещами в багажник Желтой Опасности. Но ведь это же было не вчера, а позавчера? И он уже отправился в путь – он вдруг вспомнил минуту отъезда и радостную дрожь, пробежавшую по его спине, когда он выехал за ворота, а миссис Барнстейпл так ничего и не заподозрила. Он открыл глаза и уставился в белый потолок, пытаясь сообразить, что было дальше. Он вспомнил, как свернул на Камберуэлл-нью-роуд, каким солнечным и пьянящим было утро… Потом Воксхолл бридж и чудовищный затор у Гайд-парк Корнер. Он всегда говорил, что по западной части Лондона передвигаться на автомобиле куда труднее, чем по восточной. А что потом? Он поехал в Оксбридж? Нет. Он вспомнил поворот на Слау, но дальше в его памяти был провал.

Какой прекрасный потолок! Ни трещинки, ни пятнышка!

Но все-таки как он провел остальную часть дня? Он, несомненно, куда-то приехал. Ведь сейчас он лежит в удобной постели – в превосходной постели. И слушает песенку малиновки. Он всегда утверждал, что хорошая малиновка поет лучше любого соловья, но эта была настоящим Карузо. Вот ей ответила другая! В июле-то! Пангборн и Кейвершем – чудесные соловьиные места. В июне. Но ведь сейчас июль… и вдруг малиновки… Но тут, заслоняя эти сонные призрачные мысли, в его мозгу всплыла фигура мистера Роберта Кэтскилла – руки уперты в бока, голова и подбородок выставлены вперед: он говорит… и говорит удивительные вещи. Он обращается к сидящему перед ним нагому человеку с серьезным внимательным лицом. А рядом с ним еще такие же фигуры. У одной – лицо Дельфийской Сивиллы. И тут мистер Барнстейпл припомнил, что каким-то образом оказался в обществе людей, отправившихся на воскресенье в Тэплоу-Корт. Может быть, эта речь была произнесена в Тэплоу-Корт? Но в Тэплоу-Корт люди ходят одетыми. Хотя, может быть, аристократия в тесном кругу…

Утопия?… Но возможно ли это?

Мистер Барнстейпл привскочил на постели вне себя от изумления.

– Невозможно! – отрезал он.

Он лежал в небольшой полуоткрытой лоджии. Между витыми стеклянными колонками он увидел цепь снежных гор, а совсем рядом – чащу высоких растений с кистями темно-красных цветов. Птичка по-прежнему распевала свою песенку – облагороженная малиновка в облагороженном мире. Теперь он вспомнил все. Теперь все стало ясно. Внезапный рывок автомобиля, звук лопнувшей скрипичной струны и… Утопия! И все, что было дальше, от мертвой красавицы Гринлейк до появления лорда Барралонга под чужими незнакомыми звездами. Это был не сон. Он взглянул на свою руку, лежавшую на удивительно легком одеяле. Он пощупал свой колючий подбородок. Этот мир был настолько реален, что в нем приходилось думать о бритье… и испытывать настоятельную потребность в обильном завтраке… Весьма настоятельную (ведь он вчера не ужинал). И, словно в ответ на эти мысли, на лестнице, ведущей в его спальню, появилась улыбающаяся девушка с подносом в руках. Нет, в пользу мистера Берли можно было бы сказать очень многое! Ведь это его быстрой государственной мысли мистер Барнстейпл обязан желанной чашкой утреннего чая.

– Доброе утро, – сказал мистер Барнстейпл.

– А почему бы и нет? – отозвалась юная утопийка, отдала ему поднос и, улыбнувшись материнской улыбкой, ушла.

– А почему бы утру и не быть хорошим – вот что, вероятно, она имела в виду, – пробормотал мистер Барнстейпл и на несколько секунд погрузился в размышления, упираясь подбородком в колени. Затем он воздал должное чаю и хлебу с маслом.

2

Маленькая туалетная, где его одежда валялась так, как он бросил ее накануне, была одновременно и очень просто обставлена и очень интересна для мистера Барнстейпла. Шлепая босыми ногами и что-то напевая себе под нос, он бродил по ней и внимательно все осматривал.

Ванна была гораздо менее глубокой, чем обычные земные ванны; по-видимому, у утопийцев не было привычки нежиться в горячей воде. И форма всех других предметов была необычна – они были проще и изящнее земных. На Земле, размышлял мистер Барнстейпл, искусство во многом сводилось к удачному выходу из трудного положения. Художник выбирал из очень ограниченного количества неподатливых материалов и подчинялся определенным потребностям, так что его труд сводился к остроумному примирению неподатливости и потребности, конкретных особенностей материала и эстетических представлений, укоренившихся в человеческом сознании. Какую изобретательность приходилось, например, проявлять земному столяру, умело использующему текстуру и свойства того или иного сорта дерева! Но здесь у художника был неограниченный выбор материалов, и элемент остроумного приспособления к необходимости исчез из его творчества. Он учитывал только потребности человеческого сознания и тела. В этой небольшой комнате не было ничего эффектного, но каждый предмет оказывался очень удобным и прямо говорил о своем назначении. Если вы начинали плескаться в ванне, продуманный желоб на ее краю спасал пол от воды.

В корзиночке над ванной лежала отличная и очень большая губка. Значит, утопийцы либо, как в старину, ныряют за губками, либо выращивают их искусственно, а может быть (тут всего можно ждать!), выдрессировали их добровольно всплывать на поверхность.

Расставляя свои туалетные принадлежности, мистер Барнстейпл смахнул со стеклянной полочки стаканчик, но он не разбился. Мистер Барнстейпл не мог удержаться от эксперимента и снова его уронил. Стаканчик опять не разбился.

Сперва он никак не мог отыскать кранов, хотя в комнате, помимо ванны, был и большой умывальник. Затем он увидел в стене несколько кнопок с черными значками, которые могли быть утопийскими буквами. Он начал экспериментировать. В ванну потекла сначала горячая, а потом ледяная вода; еще одна кнопка включала теплую и, по-видимому, мыльную воду, а две другие – какую-то жидкость, пахнущую сосной, и жидкость, чуть-чуть отдающую хлором. Утопийские буквы на этих кнопках дали ему новую пищу для размышлений – это были первые надписи, которые он здесь увидел. Судя по всему, каждая буква обозначала целое слово, но изображали ли они звуки или были упрощенными пиктограммами, он решить не мог. Тут он задумался совсем о другом: единственным металлом в комнате было золото. Оно тут виднелось повсюду. Стены были инкрустированы золотом. Светло-желтые полоски блестели и переливались. Золото в Утопии, по-видимому, было очень дешево. Возможно, они умели его делать. Он заставил себя очнуться и занялся своим туалетом. В комнате не было зеркала, но когда он дернул то, что принял за ручку стенного шкафа, перед ним открылось трехстворчатое трюмо. Впоследствии он узнал, что в Утопии все зеркала закрывались. Утопийцы, как ему удалось выяснить, считали неприличным такое напоминание человеку о его образе. У них было принято утром внимательно осматривать себя, убеждаясь, что все в порядке, а потом забывать о своей особе до конца дня.

Мистер Барнстейпл неодобрительно оглядел свою пижаму и небритый подбородок. Почему респектабельным пожилым людям положено носить такие омерзительные розовые пижамы в полосочку? Когда он достал из саквояжа щеточку для ногтей, зубную щетку, бритвенную кисточку и резиновую рукавицу для мытья, они показались ему грубыми, как площадные шутки. Особенно непристойный вид имела зубная щетка. Ну почему он не купил новую в аптеке у вокзала Виктория?

А какая неприятная, странная штука – его одежда.

На мгновение он поддался нелепому желанию последовать утопийской моде, но взгляд в зеркало отрезвил его. Тут он вспомнил, что захватил с собой теннисные брюки и шелковую рубашку. Так он, пожалуй, и оденется – не надо ни запонок, ни галстука; а ходить можно будет босиком.

Он посмотрел на свои ступни. С земной точки зрения они были даже очень недурны. Но на Земле их красота пропадала втуне.

3

Вскоре из домика навстречу утопийской заре вышел необыкновенно чистый и сияющий мистер Барнстейпл – одетый в белое, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и босой. Он улыбнулся, вскинул руки над головой и глубоко вдохнул душистый воздух. И вдруг на лице его появилась мрачная решимость.

Из другого спального домика, всего ярдах в двухстах от него, вышел отец Эмертон. Шестое чувство подсказало мистеру Барнстейплу, что преподобный отец намерен либо простить вчерашнюю ссору, либо быть за нее прощенным. Выберет ли он роль оскорбителя или жертвы, зависело от случайности, но, как бы то ни было, он испортит унылой жвачкой личных эмоций и взаимоотношений алмазную ясность и блеск этого утра. Чуть справа и впереди мистер Барнстейпл увидел широкую лестницу, ведущую к озеру. Три быстрых шага – и он уже мчался по ней вниз, прыгая через две ступеньки, Может быть, виной тому был испуг, но, во всяком случае, ему казалось, что за его спиной раздается голос кинувшегося в погоню отца Эмертона:

– Мистер Ба-а-арнстейпл!

Мистер Барнстейпл, петляя, как заяц, выскочил на мостик, перекинутый через глубокий овраг, – мостик, сложенный из огромных камней, с крышей, которую со стороны озера поддерживали легкие хрустальные колонки. Солнечные лучи дробились в их призматических гранях и рассыпались красными, синими и золотыми бликами. Затем в зеленом уголке, расцвеченном голубыми горечавками, он чуть было не сбил с ног мистера Руперта Кэтскилла. На мистере Кэтскилле был тот же костюм, что и накануне, только без серого цилиндра. Он прогуливался, заложив руки за спину.

– Ого! – сказал он. – Куда это вы так торопитесь? Мы ведь как будто встали первыми…

– Я увидел отца Эмертона…

– Все понятно. Предпочли избежать заутрени, обедни или как он их там называет? И скрылись. Мудро, мудро. Он помолился за нас всех. Включая и меня.

Не дожидаясь ответа мистера Барнстейпла, он продолжал:

– Вам хорошо спалось? Как вам показался ответ старичка на мою речь? А? Избитые увертки! Когда не знаешь, что сказать, ругай адвоката истца. Мы с ним не согласны потому, что у нас дурные сердца.

– О каком старичке вы говорите?

– О почтенном джентльмене, который выступал после меня.

– Об Эрфреде? Но ведь ему нет и сорока!

– Ему семьдесят три года. Он нам потом сказал. Они тут живут долго – прозябают, вернее сказать. Наша жизнь, с их точки зрения, – бурная лихорадка. Но, как сказал Теннисон: «Лучше двадцать лет в Европе, чем в Китае двести лет!» А? Он уклонился от ответа на мои доводы. Это Страна Золотого Покоя, Страна Заката; нам не скажут спасибо за то, что мы потревожили ее дремоту.

– Я не сказал бы, что они тут дремлют.

– Значит, и вас укусила муха социализма. Да-да, я вижу, так оно и есть. Поверьте мне, более полную картину декаданса и вырождения трудно себе представить. Налицо все признаки. И мы нарушим их сон, можете не сомневаться! Ведь, как вы еще убедитесь, Природа – наша союзница, и поможет она нам самым неожиданным образом.

– Но я не вижу никаких признаков вырождения, – сказал мистер Барнстейпл.

– Нет слепоты хуже слепоты тех, кто не хочет видеть! Да они повсюду! Это их избыточное, раздутое псевдоздоровье. Словно откормленный скот. А их поведение в отношении Барралонга? Они не понимают, что с ним надо делать. Они даже не арестовали его. Они уже тысячу лет никого не арестовывали. Он очертя голову мчится по их стране, убивая, давя, пугая, нарушая общественное спокойствие, а они впадают в отупение, поверьте мне, сэр, в полнейшее отупение. Словно взбесившаяся собака бесчинствовала в овечьем стаде. Если бы его автомобиль не перевернулся, он и сейчас, наверное, носился бы по стране, трубя, гремя и убивая людей. Они утратили инстинкт защиты общества.

– Сомневаюсь.

– Весьма похвальное состояние ума. Если им не злоупотреблять. Но когда вы кончите сомневаться, вы убедитесь в моей правоте. А? Позвольте! Вон там, на террасе… По-моему, это милорд Барралонг и его приятель-француз? Да, это они. Дышат свежим воздухом. С вашего разрешения, я пойду поболтать с ними. Как вы сказали, где сейчас может быть отец Эмертон? Я не хочу мешать его молитвам. Ах, вон там! Ну, так если я возьму правее…

И он удалился, дружески подмигнув через плечо.

4

Продолжая прогулку, мистер Барнстейпл увидел двух садовников-утопийцев.

Они срезали сухие веточки и осыпавшиеся цветы с колючего кустарника, который тянулся по каменному склону, весь в багряно-алой пене огромных роз. На садовниках были большие кожаные рукавицы и фартуки из дубленой кожи. Они орудовали крючками и ножницами. Рядом стояли две легкие серебристые тачки.

Мистеру Барнстейплу никогда не приходилось видеть таких роз. Воздух вокруг был напоен их благоуханием. И чтобы махровые розы росли так высоко в горах? В Швейцарии он на довольно большой высоте видел обыкновенные, красные розы, но не таких пышных гигантов. Рядом с этими цветами листья на кустах казались совсем крохотными. Длинные, усаженные шипами красноватые стебли змеились среди огромных камней, служивших им опорой, а большие лепестки, словно красная метель, словно алые бабочки, словно капли крови, падали на рыхлую землю между бурых камней.

– Вы первые утопийцы, которых я вижу за работой, – сказал он.

– Это не работа, – с улыбкой отозвался садовник, стоявший ближе к нему, белокурый, веснушчатый, голубоглазый юноша. – Но раз мы отстаиваем эти розы, нам приходится о них заботиться.

– Это ваши розы?

– Очень многие считают, что с махровыми горными розами слишком много возни, а их ползучие стебли и шипы вообще неприятны. Другие находят, что на такой высоте следует выращивать простые розы, а эта прелесть пусть вымирает! А вы за наши розы?

– За эти розы? Всей душой! – отозвался мистер Барнстейпл.

– Вот и хорошо! В таком случае пододвиньте-ка, пожалуйста, мою тачку поближе сюда, чтобы удобнее было складывать мусор. Мы отвечаем за хорошее поведение всей этой чащи, а она тянется вниз почти до самого озера.

– И вы должны сами о ней заботиться?

– А кто это сделает за нас?

– Но не могли бы вы нанять кого-нибудь… заплатить, чтобы кто-нибудь другой взялся ухаживать за кустами?

– О, окаменевший реликт седой старины! – ответил юноша. – О, ископаемый невежда из варварской вселенной! Или тебе непонятно, что в Утопии нет класса тружеников? Он вымер полторы тысячи лет назад. Наемное рабство, паразитизм – со всем этим давно покончено. Мы читаем о таких вещах в книгах. Тот, кто любит розу, должен служить розе… своими руками.

– Но ведь вы работаете.

– Не ради денег. Не потому, что кто-то другой что-то там любит или чего-то желает, но по лени не хочет служить этому сам или добыть для себя желаемое. Мы работаем – частица разума и частица воли всей Утопии.

– Могу ли я спросить, в чем заключается ваша работа?

– Я исследую недра нашей планеты и изучаю химию высоких давлений. А мой друг…

Он, очевидно, окликнул своего друга, и над цветочной пеной внезапно возникло смуглое лицо с карими глазами.

– Я занимаюсь пищей.

– Вы повар?

– В некотором роде. В данное время я занимаюсь едой для вас, землян. Ваши блюда чрезвычайно интересны и забавны, но, я бы сказал, довольно вредны. Я планирую ваше кормление… Вы как будто встревожились? Но вашим завтраком я занимался вчера. – Он взглянул на крохотные часы под раструбом кожаной рукавицы. – Он будет готов через полчаса. Как вам понравился утренний чай?

– Он был превосходен, – ответил мистер Барнстейпл.

– Отлично, – сказал смуглый юноша. – Я старался, как мог. Надеюсь, что завтрак вам тоже понравится. Мне вчера вечером пришлось слетать за двести километров, чтобы раздобыть свинью, и самому заколоть ее, разделать тушу и научиться ее коптить. В Утопии уже давно не едят копченой грудинки. Надеюсь, моя поджарка придется вам по вкусу.

– Вам, очевидно, пришлось заниматься копчением в большой спешке, – заметил мистер Барнстейпл. – Мы обошлись бы и без грудинки.

– Но ваш оратор – тот, кто говорил от имени всех вас, – очень настаивал на ней.

Белокурый юноша выбрался из кустов и покатил свою тачку по дорожке. Мистер Барнстейпл пожелал смуглолицему доброго утра.

– А почему бы и нет? – удивленно спросил смуглый юноша.

5

Тут мистер Барнстейпл заметил, что к нему приближаются Ридли и Пенк. Пластырь по-прежнему украшал щеку и ухо мистера Ридли, и весь его вид говорил о настороженности и тревоге. Пенк шел в нескольких шагах позади него, прижимая руку к щеке. Оба были одеты в свои профессиональные костюмы – кепи с белым верхом, кожаные куртки, черные гетры; никаких уступок утопийским вольностям.

Ридли заговорил еще издалека:

– Вы случайно не знаете, мистер, куда эти самые декаденты загнали наш автомобиль?

– Но ведь он разбился?

– «Роллс-ройс»?! Как бы не так! Ветровое стекло, может, и разбилось, крылья там помялись, подножки. Мы ведь опрокинулись набок. Надо бы на него поглядеть. И я ведь не перекрыл бензопровод. А карбюратор малость течет. Моя вина. Не прочистил отстойник. А если бензин весь вытечет, в этом чертовом эдеме другого, небось, не достанешь! Что-то тут с заправочными станциями не густо. А если машина не будет на ходу, когда лорд Барралонг ее спросит, жди грома.

Мистер Барнстейпл не имел ни малейшего представления о том, где могут находиться автомобили.

– А ведь вы вроде как на своей машине были? – спросил Ридли с упреком.

– Да. Но я о ней ни разу не вспомнил.

– Владелец-водитель, одно слово, – ядовито сказал Ридли.

– Но как бы то ни было, я ничем не могу вам помочь. А вы спрашивали про автомобили у кого-нибудь из утопийцев?

– Еще чего! Нам не нравятся их рожи.

– Но они вам сказали бы.

– И стали бы поглядывать, как там и что. Не так-то часто им выпадает случай заглянуть в «роллс-ройс». Не успеешь оглянуться, как они их угонят. Мне это место не нравится. И эти люди тоже. Они все тут тронутые. И про всякий стыд забыли. Его сиятельство говорит, что они дегенераты, все до единого, и, на мой взгляд, так оно и есть. Я сам не пуританин, а все-таки на людях нагишом расхаживать – это уж чересчур. Куда они только могли запрятать машины?

Мистер Барнстейпл поглядел на Пенка.

– Вы ушибли лицо? – спросил он.

– Так, немножко, – ответил Пенк. – Пойдем, что ли?

Ридли поглядел на Пенка и перевел взгляд на мистера Барнстейпла.

– Его маленько контузило, – заметил он, и выражение его лица стало не таким кислым.

– Пошли, а то мы так машин и не отыщем, – перебил его Пенк.

Губы Ридли расползлись в веселую улыбку.

– Он напоролся мордой на кое-что.

– Да ну, заткнись! – пробормотал Пенк.

Но шутка была слишком хороша, чтобы Ридли мог не поделиться ею.

– Одна из здешних девок съездила его по роже.

– Как же это? – спросил мистер Барнстейпл. – Неужели вы позволили себе…

– Ничего я не позволял! – огрызнулся Пенк. – Но раз уж мистеру Ридли захотелось языком потрепать, так уж лучше я сам расскажу, как все было. Отсюда и видно, что, попав к психованным дикарям, как мы теперь, так и жди чего угодно.

Ридли ухмыльнулся и подмигнул мистеру Барнстейплу.

– Ох, и въехала же она ему! Он сразу кувыркнулся. Он ей руку на плечо, а она – раз! И он уже валяется. В жизни такого не видел.

– Очень неприятное происшествие, – сказал мистер Барнстейпл.

– Да случилось-то все за одну секунду.

– Очень жаль, что это вообще случилось.

– А вы, мистер, не воображайте того, чего не было, а разберитесь, прежде чем говорить, – отрезал Пенк. – Я лишних разговоров не хочу… мистер Берли мне этого так не спустит. Жалко, конечно, что мистер Ридли не мог придержать язык. И чего она взъелась, я не знаю. Влезла ко мне в комнату, когда я одевался, а на самой-то и вообще ничего, и по виду – девчонка свойская, ну, и приди мне в голову сказать ей кое-что – так, пошутить. За своими мыслями-то не уследишь, так ведь? Мужчина – это все-таки мужчина. И если от мужчины требовать, чтобы он и в мыслях себе ничего не позволял с девками, которые расхаживают в чем мать родила, так уж… Дальше некуда, одно слово! Это значит идти поперек человеческой природы. Я ведь вслух не сказал… того, о чем подумал. Мистер Ридли – свидетель. Я ей ни словечка не сказал. Рта не раскрыл, а она драться. С ног сшибла, как кеглю. А сама вроде даже не рассердилась. Дала мне по скуле ни с того ни с чего. Я больше от удивления свалился.

– Но Ридли говорит, что вы прикоснулись к ней.

– Ну, может, положил ей руку на плечо, по-братски, так сказать, когда она повернулась уходить, – я ведь не отказываюсь, что хотел с ней заговорить. И вот вам! А если мне еще терпеть придется за то, что меня же избили без всякого повода с моей стороны!..

И Пенк завершил свою фразу выразительным жестом глубочайшего отчаяния и негодования. Подумав, мистер Барнстейпл сказал:

– Я не собираюсь навлекать на вас неприятности. Но, тем не менее, мне кажется, что мы должны быть очень осторожны с утопийцами. Их обычаи не похожи на наши.

– И слава богу! – вставил Ридли. – Чем скорее я уберусь из этой дыры назад в старушку Англию, тем приятней мне будет. – Повернувшись, чтобы уйти, он бросил через плечо: – Послушали бы вы его сиятельство! Он говорит, что это не мир, а сборище чистых дегенератов… паршивых дегенератов, а уж если правду сказать, то, с вашего разрешения, X! X! X! X! дегенератов. Э? Лучше про них не скажешь.

– Рука этой девушки как будто не была слишком уж дегенеративной, – заметил мистер Барнстейпл, с честью выдержав залп.

– Да? – злобно пробурчал Ридли. – Как бы не так! Самый что ни на есть первый признак дегенерации – это когда баба сшибает человека с ног. Это уж значит идти наперекор закону природы. В мире, где живут приличные люди, такого и быть не может. Это уж так.

– Это уж так, – подтвердил Пенк.

– В нашем мире такую девчонку научили бы, как следует себя вести. И скоро! Ясно?

Но в эту минуту рассеянно блуждавший взгляд мистера Барнстейпла упал на отца Эмертона, который торопливо шагал к ним по лужайке, жестами убеждая подождать его. Мистер Барнстейпл понял, что нельзя терять ни секунды.

– А! Вот идет тот, кто сумеет помочь вам отыскать автомобили, если только захочет. Отец Эмертон – это человек, который всегда готов прийти на помощь. И его взгляд на женщин совпадает с вашим. Вы с ним, несомненно, отлично поладите. Если вы остановите его и изложите все дело ясно и обстоятельно.

И мистер Барнстейпл быстрым шагом направился к озеру.

Где-то поблизости должно было находиться маленькое шале и пристань с пестрыми лодками.

Если ему удастся уплыть на одной из них на середину озера, он сильно затруднит отцу Эмертону его задачу. Даже если эта святая душа последует его примеру. Гоняясь по озеру за другой лодкой, трудно произносить душещипательные речи с надлежащим чувством.

6

Мистер Барнстейпл уже отвязывал облюбованную им белоснежную байдарку, на носу которой был нарисован большой синий глаз, когда на пристани появилась леди Стелла. Она вышла из беседки, стоявшей у самой воды, и торопливость ее походки заставила мистера Барнстейпла заподозрить, что она там пряталась. Оглянувшись, леди Стелла поспешно сказала:

– Вы собираетесь покататься по озеру, мистер Барнстейпл? Можно мне с вами?

Он заметил, что ее костюм представляет собой компромисс между земной и утопийской модами. На ней был не то чрезвычайно простой домашний туалет, не то весьма замысловатый купальный халат кремового цвета. Ее тонкие красивые руки были совсем обнажены, если не считать золотого браслета с янтарями, а босые ножки – очень хорошенькие ножки – обуты в сандалии. Она была без шляпы, а просто уложенные черные волосы покрывала черная с золотом сетка, очень шедшая к ее тонкому умному лицу. Мистер Барнстейпл отнюдь не был знатоком в дамских нарядах, но и он с одобрением заметил, что она сумела уловить утопийский стиль.

Он помог ей спуститься в лодку.

– Давайте, скорее отплывем… и подальше, – сказала она, вновь оглядываясь через плечо.

Некоторое время мистер Барнстейпл прилежно греб прямо вперед, так что он видел перед собой только сверкающую на солнце воду, небо, невысокие холмы, уходящие вдоль берегов озера к большой равнине, могучие быки далекой плотины и леди Стеллу. Она, словно завороженная красотою видов Места Совещаний позади него, не отводила взгляда от садов, изящных домиков и террас, но мистер Барнстейпл скоро заметил, что она не столько любуется всей картиной, сколько напряженно отыскивает какой-то определенный предмет или определенное лицо. Леди Стелла, чтобы нарушить невежливое молчание, обронила несколько фраз о прелести утра и о том, что птицы поют и в июле.

– Но ведь здесь сейчас не обязательно июль, – сказал мистер Барнстейпл.

– Как глупо с моей стороны не подумать об этом! Ну, конечно же!

– Здесь, по-моему, сейчас чудесный май.

– Кажется, еще очень рано, – заметила она. – Я забыла завести свои часы.

– В наших двух мирах, как ни странно, время суток, кажется, совпадает, – сообщил мистер Барнстейпл. – На моих часах семь.

– Нет, – сказала леди Стелла, по-прежнему устремив взгляд на удалявшиеся сады и отвечая на свои мысли. – Это утопийка. Вы встречали кого-нибудь еще… из наших… сегодня утром?

Мистер Барнстейпл повернул байдарку так, чтобы тоже видеть сады.

Отсюда они могли рассмотреть, с каким совершенством массивные террасы, стены, сдерживающие лавины, и водостоки вписываются в окружающий горный пейзаж, перемежаясь и сливаясь с отрогами и утесами вздымающегося позади могучего пика. Выше на склонах кустарник сменялся лепившимися по обрыву соснами, бурные потоки и водопады, питаемые вечными снегами, перехватывались плотинами и направлялись к изумрудным лужайкам и садам Места Совещаний. Террасы, которые удерживали почву и составляли основу всего парка, тянулись вправо и влево, теряясь в голубой дали, а в глубине смыкались с горными обрывами; они были сделаны из многоцветного камня – от темно-красного до белого с лиловыми прожилками – и переливались гигантскими арками, перекинутыми через потоки и ущелья, огромными круглыми отверстиями водостоков, из которых били мощные струи, и каскадами лестниц. На этих террасах и на травянистых склонах, которые они поддерживали, поодиночке и группами были разбросаны строения – лиловые, синие, белые, такие же легкие и изящные, как окружавшие их горные цветы. Несколько секунд мистер Барнстейпл созерцал эту картину в немом восхищении и только потом ответил на вопрос леди Стеллы.

– Я говорил с мистером Рупертом Кэтскиллом и двумя шоферами, – сказал он, – а кроме того, издали видел отца Эмертона, лорда Барралонга и мосье Дюпона. Мистера Маша и мистера Берли я не видел совсем.

– О, мистер Сесиль встанет еще не скоро. Он будет спать до десяти или одиннадцати часов. Он всегда проводит в постели все утро, если ему днем предстоит большое умственное напряжение.

Леди Стелла помолчала, а потом нерешительно спросила:

– А мисс Гриту Грей вы не видели?

– Нет, – ответил мистер Батнстейпл. – Я не искал общества наших соотечественников. Я просто гулял… и уклонялся от встречи…

– С блюстителем нравов и цензором костюмов?

– Да… Собственно говоря, потому-то я и решил покататься по озеру.

После минутного размышления леди Стелла, очевидно, решила быть с ним откровенной.

– Я тоже кое от кого спасалась.

– Не от нашего ли проповедника?

– От мисс Грей.

И, сказав это, леди Стелла, казалось, уклонилась от темы:

– Нам будет трудно в этом мире. У его обитателей очень тонкий вкус. Нам так легко оскорбить их!

– Они умны и поймут.

– А действительно ли достаточно понять, чтобы простить? Эта пословица никогда не внушала мне доверия.

Мистеру Барнстейплу не хотелось, чтобы их разговор перешел на широкие обобщения, поэтому он ничего не ответил и только усерднее заработал веслом.

– Видите ли, мисс Грей в одном ревю исполняла роль Фрины.

– Что-то припоминаю. Кажется, в прессе поднялась буря возмущения.

– Возможно, это воспитало у нее определенную привычку.

Весло опустилось в воду и второй раз, и третий.

– Во всяком случае, сегодня утром она пришла ко мне и сказала, что собирается выйти в полном утопийском костюме.

– То есть?

– Немножко румян и пудры. Он нисколько ей не идет, мистер Бастейпл. Это очень легкомысленно. Это неприлично. А она разгуливает по садам… Неизвестно, кто может попасться ей навстречу. К счастью, мистер Сесиль еще не встал. Если она встретит отца Эмертона!.. Но об этом лучше не думать. Видите ли, мистер Бастейпл, утопийцы такие загорелые… и вообще… они гармонируют с обстановкой. Их вид не вызывает у меня неловкости. Но мисс Грей… Когда земная цивилизованная женщина раздета, она выглядит раздетой. Облупленной. Какой-то выбеленной. Эта милая женщина, которая, кажется, взяла на себя заботу о нас, Ликнис, рекомендуя мне, во что одеться, ни разу даже не намекнула… Но, разумеется, я не настолько близко знакома с мисс Грей, чтобы давать ей советы, а кроме того, никогда нельзя знать заранее, как женщина такого сорта воспримет…

Мистер Барнстейпл внимательно осмотрел берег, но чересчур открытой взглядам мисс Гриты Грей нигде не было видно.

– Ликнис примет меры, – убежденно сказал он после секундного раздумья.

– Будем надеяться. Быть может, если мы покатаемся подольше…

– О ней позаботятся, – сказал мистер Барнстейпл. – Но, по-моему, мисс Грей и вообще компания лорда Барралонга может навлечь на нас много неприятностей. Очень жаль, что они проскочили сюда вместе с нами.

– Мистер Сесиль придерживается того же мнения, – сказала леди Стелла.

– Естественно, мы будем вынуждены почти все время проводить вместе, и судить будут о нас в целом.

– Естественно, – согласилась леди Стелла.

Некоторое время они молчали, но нетрудно было заметить, что она высказала далеко не все. Мистер Барнстейпл неторопливо греб.

– Мистер Бастейпл… – вскоре начала она.

Весло в руках мистера Барнстейпла замерло.

– Мистер Бастейпл… вам страшно?

Мистер Барнстейпл проанализировал свои ощущения.

– Я был слишком восхищен, чтобы бояться.

Леди Стелла решила довериться ему.

– А я боюсь, – сказала она. – Сначала мне не было страшно. Все, казалось, шло так легко и просто. Но среди ночи я проснулась… вне себя от страха.

– Нет, – задумчиво произнес мистер Барнстейпл. – Нет. Я этого еще не испытал – пока… Но, может быть, мне и станет страшно.

Леди Стелла наклонилась к нему и заговорила доверительным тоном, внимательно наблюдая, какое впечатление производят на него ее слова.

– Эти утопийцы… Сначала мне казалось, что они всего только простодушные здоровые люди, артистичные и наивные натуры. Но они совсем не такие, мистер Бастейпл. В них есть что-то жестокое и сложное, что-то недоступное и непонятное нам. И мы им не нравимся. Они глядят на нас холодными глазами. Ликнис добра, но остальные нет. И мне кажется, мы вызываем у них раздражение.

Мистер Барнстейпл взвесил услышанное.

– Возможно, вы правы, – сказал он. – Я был настолько полон восторга – здесь столько сказочно чудесного, – что не задумывался над тем, какое впечатление производим на них мы. Но… да, пожалуй, они заняты чем-то своим и не слишком интересуются нами. За исключением тех, кто, очевидно, приставлен наблюдать за нами и изучать нас. Ну, а безрассудное поведение лорда Барралонга и его спутников, которые мчались вперед, не разбирая дороги, несомненно, должно было вызвать у них раздражение.

– Он задавил человека.

– Я знаю.

И, задумавшись, они умолкли на несколько минут.

– И еще другое, – заговорила леди Стелла. – Они мыслят не так, как мы. По-моему, они уже презирают нас. Я заметила одну вещь… Вчера вечером вас не было с нами у озера, когда мистер Сесиль начал расспрашивать об их философии. Он рассказывал им про Гегеля, Бергсона, лорда Холдейна, про свой собственный замечательный скептицизм. Он дал себе волю, что для него большая редкость. И это было очень интересно – мне. Но я следила за Эрфредом и Львом и в самый разгар его объяснений увидела (я убеждена, что не ошиблась), что они переговариваются – без слов, как это у них принято, – о чем-то совсем другом. Они только делали вид, что слушают. А когда Фредди Маш попытался заинтересовать их неогрузинской поэзией и влиянием войны на литературу и сказал, что был бы счастлив, если бы в Утопии нашлось что-нибудь хоть наполовину равное «Илиаде», хотя он должен признаться, что не рассчитывает на это, – они и притворяться перестали. Они ему вовсе ничего не ответили… Наша культура их нисколько не интересует.

– В этих аспектах. Они же на три тысячи лет впереди нас. Но мы можем представлять для них интерес как ученики.

– А так ли уж интересно было бы водить по Лондону какого-нибудь готтентота и объяснять ему тонкости цивилизации? После того, разумеется, как его невежество перестанет казаться забавным! Впрочем, может быть… Но я убеждена, что мы им ни к чему и что мы им не нравимся, и я не знаю, как они с нами поступят, если мы начнем причинять им слишком много хлопот. И поэтому мне страшно.

Она продолжала как будто о другом – и все о том же:

– Ночью я вдруг вспомнила обезьянок моей сестры, миссис Келлинг. Это для нее пункт помешательства. Обезьяны свободно бегают по саду и по дому и вечно попадают в беду. Бедняжки никак не могут разобраться, что им можно делать, а чего нельзя; у них у всех недоумевающий и испуганный вид, и их то и дело шлепают, выбрасывают за дверь и всячески наказывают. Они портят мебель, а гостям их присутствие неприятно. Ведь никогда не знаешь заранее, что может взбрести в голову обезьяне. И у всех они вызывают досаду и раздражение – у всех, кроме моей сестры. А она без конца выговаривает им: «Немедленно спустись, Джако! Немедленно положи, Сэди!»

Мистер Барнстейпл засмеялся.

– Ну, это нам не грозит, леди Стелла. Мы все-таки не обезьяны.

Она тоже рассмеялась.

– Возможно, вы правы. И, тем не менее… ночью… я подумала, что так может быть и с нами. Мы же стоим на низшей ступени развития. Этого отрицать нельзя.

Она сдвинула брови. На ее красивом лице отразилось сильное умственное напряжение.

– А вы отдаете себе отчет, насколько мы отрезаны от нашего мира?… Возможно, вам это покажется глупым, мистер Бастейпл, но вчера вечером, перед тем как ложиться, я уже села писать письмо сестре, чтобы рассказать ей про случившееся, пока все подробности были еще свежи в моей памяти. И вдруг я поняла, что с тем же успехом я могла бы писать… Юлию Цезарю.

Мистеру Барнстейплу это в голову не приходило.

– Это гнетет меня, не переставая, мистер Бастейпл. Ни писем, ни телеграмм, ни газет, ни железнодорожных расписаний… Ничего из того, к чему мы привыкли… Никого из тех, для кого мы живем. Полностью отрезаны… И неизвестно, насколько. Совсем-совсем отрезаны… Долго ли они собираются держать нас здесь?…

Мистер Барнстейпл задумался.

– А вы уверены, что они когда-нибудь сумеют отослать нас обратно? – спросила она.

– Это как будто не вполне ясно. Но они удивительно талантливые люди.

– Попасть сюда было так легко! Словно мы просто завернули за угол… Но, разумеется, мы… как бы это сказать… вне времени и пространства… Даже больше, чем умершие… Северный полюс или дебри Центральной Африки на целую вселенную ближе к нашему дому, чем мы… Это трудно представить себе. Сейчас, при солнечном свете, все кажется таким безмятежным и знакомым… Но вчера ночью были минуты, когда мне хотелось кричать от ужаса…

Она вдруг умолкла и посмотрела на берег. А потом с большим интересом понюхала воздух.

– Да, – сказал мистер Барнстейпл.

– Это жареная грудинка к завтраку! – воскликнула леди Стелла, и ее голос почти перешел в восторженный писк.

– Точно по рецепту, сообщенному мистером Берли, – отозвался мистер Барнстейпл, машинально поворачивая байдарку к берегу.

– Жареная грудинка! Это меня почти успокаивает… Может быть, все-таки было глупо так пугаться. Вот они зовут нас! – Она помахала в ответ. – Грита в белом одеянии… как вы и предсказали… а с ней разговаривает мистер Маш в чем-то вроде тоги… Где он сумел раздобыть эту тогу?

До них снова донесся зов.

– Сейча-а-ас! – крикнула в ответ леди Стелла. – Мне очень жаль, – добавила она, – если я была слишком пессимистична. Но ночью я чувствовала себя просто ужасно!

КНИГА ВТОРАЯ

КАРАНТИН НА УТЕСЕ

Глава первая

ЭПИДЕМИЯ

1

Второй день пребывания группы землян в Утопии был омрачен тенью вспыхнувшей там страшной эпидемии. Утопийцы уже более двадцати столетий не знали никаких эпидемий и вообще инфекционных заболеваний. Из жизни людей и животных исчезли не только злокачественные лихорадки, различные кожные болезни, но были побеждены даже самые легкие недуги, вроде простуды, кашля, инфлюэнцы. Строгий карантин, контроль над бациллоносителями и другие меры помогли справиться с болезнетворными микробами, и они были обречены на вымирание.

Но это привело и к соответствующим изменениям в организме утопийцев. Деятельность желез и других органов, помогающих организму сопротивляться инфекциям, ослабела; энергия, которая расходовалась на это, нашла другое, более полезное применение. Физиология утопийцев, освобожденная от чисто защитных функций, упростилась, стала более устойчивой и жизнедеятельной.

Это великое очищение от заразных болезней было для Утопии настолько далекой древностью, что только специалисты по истории патологии еще имели какое-то понятие о страданиях, которые причиняли эпидемии их расе; но даже эти специалисты, видимо, очень смутно представляли себе, насколько утопийцы утратили сопротивляемость заразным болезням. Из землян первым об этом подумал мистер Руперт Кэтскилл. Мистер Барнстейпл вспомнил, как они встретились утром в Садах Совещаний, и Кэтскилл намекнул, что сама Природа – союзница землян и каким-то таинственным образом поможет им.

Если наделить кого-либо вредными свойствами означает быть союзником, тогда Природа действительно была союзницей землян. Уже к вечеру второго дня их пребывания в Утопии почти у всех, кто с ними соприкасался, кроме Ликнис, Серпентина и трех-четырех утопийцев, еще сохранивших в какой-то мере наследственный иммунитет, начался жар с кашлем, воспалилось горло, появилась ломота в костях, головная боль и такой упадок сил и душевная подавленность, каких Утопия не знала уже два тысячелетия. Первым обитателем Утопии, погибшим от этой болезни, оказался леопард, который понюхал руку мистера Руперта Кэтскилла. Леопарда нашли бездыханным на другое утро после его знакомства с землянами. К вечеру того же дня неожиданно заболела и вскоре умерла одна из девушек, помогавших леди Стелле распаковывать ее чемоданы.

Утопию это нашествие губительных микробов застало врасплох – даже в большей мере, чем появление самих землян. В последний Век Хаоса на планете было огромное множество общих и инфекционных больниц, врачей и аптек; но все это давно уже исчезло и изгладилось из памяти утопийцев. Медики оказывали только хирургическую помощь при несчастных случаях, наблюдали за физическим развитием подрастающего поколения и местами отдыха для дряхлых стариков, где им предоставлялся необходимый уход, но почти ничего не осталось от санитарной службы, которая в далеком прошлом ведала борьбой с эпидемиями. Теперь ученым Утопии вдруг пришлось решать давно решенные проблемы, наскоро конструировать забытую аппаратуру, создавать специальные дезинфекционные отряды и пункты помощи заболевшим и, наконец, возрождать стратегию войны с микробами, составившей некогда целую эпоху в жизни планеты. Правда, в одном отношении эта война оставила Утопии в наследство и некоторые преимущества.

Были истреблены почти все насекомые – носители инфекций: крысы, мыши, – и неопрятные, разносящие заразу птицы тоже перестали быть проблемой санитарии. Это весьма ограничило распространение эпидемических болезней и самые способы заражения. Утопийцы могли воспринять от землян только такие болезни, которые передаются через дыхание или через прямое соприкосновение с носителем инфекции. Ни один из пришельцев не был болен, но вскоре стало ясно, что кто-то из них был носителем кори, а двое или трое других – приглушенной лекарствами инфлюэнцы. У землян была достаточная сопротивляемость, чтобы не заболеть самим, но они стали очагом обеих инфекций; а их жертвы, кашляя, чихая, целуясь и перешептываясь, разнесли заболевания по всей планете. Только к вечеру второго дня после появления землян Утопия поняла, что произошло, и принялась бороться с этим рецидивом бедствий эпохи варварства.

2

Мистер Барнстейпл, вероятно, последним из землян узнал об эпидемии, потому что в то утро отправился на прогулку в одиночестве.

Ему с самого начала стало ясно, что утопийцы не собираются тратить много времени и сил на то, чтобы просвещать гостей, прибывших с Земли. После вечерней беседы в день их вторжения хозяева больше не пытались знакомить гостей с устройством и образом жизни Утопии и почти не расспрашивали их о положении дел на Земле. Землян большей частью оставляли одних с тем, чтобы они обсуждали интересующие их вопросы в собственном кругу. Некоторым утопийцам было, очевидно, поручено заботиться об их удобствах и благоустройстве, но те как будто не считали себя обязанными просвещать землян. Мистера Барнстейпла раздражало многое в суждениях и мнениях его спутников, и поэтому он отдался естественному желанию – изучать Утопию в одиночку. Огромная равнина за озером, которую он успел заметить, прежде чем их аэроплан спустился в Долину Совещаний, поразила его воображение, и на второе утро он пошел к озеру, взял маленькую лодку и поплыл к замыкавшей озеро плотине, чтобы осмотреть с нее заинтересовавшую его равнину.

Озеро оказалось намного шире, чем он подумал, а плотина гораздо массивнее. Вода в озере была кристально прозрачной и очень холодной, в нем, видимо, водилось мало рыбы. Мистер Барнстейпл вышел из дому сразу после завтрака, но лишь около полудня добрался до гребня гигантской плотины и смог, наконец, посмотреть с ее высоты на нижнюю часть Долины Совещаний и на бескрайнюю равнину за ней.

Плотина была сооружена из огромных глыб красного камня с прожилками золота. Несколько лестниц вели к шоссе на ее гребне. Гигантские сидячие фигуры из камня, высившиеся на ней, казалось, были созданы каким-то легкомысленным и веселым художником. Фигуры словно стерегли что-то или думали о чем-то, огромные, грубо вытесанные изваяния, не то скалы, не то люди. Мистер Барнстейпл на глаз определил их высоту примерно в двести футов; он промерил шагами расстояние между двумя фигурами, потом пересчитал их все и пришел к выводу, что длина плотины – семь – десять миль. Со стороны равнины плотина круто уходила вниз футов на пятьдесят и тут покоилась на мощных опорах, почти незаметно сливавшихся со скальным основанием. В пролетах между опорами гудели целые рои гидротурбин. Выполнив свою первую задачу, вода, яростно пенясь, низвергалась в другое широкое озеро, перегороженное новой большой плотиной – милях в двух дальше и примерно на тысячу футов ниже, еще дальше виднелось третье озеро и третья плотина, за ней, наконец, простиралась низменность. Среди всех этих титанических сооружений виднелись только три-четыре крохотных фигурки утопийцев.

Мистер Барнстейпл, песчинка рядом с одним из каменных колоссов, вглядывался в туманные просторы по-прежнему далекой равнины.

Что за жизнь течет там? Соседство равнинного и горного ландшафта напоминало ему Альпы и низменность Северной Италии, где он не раз бродил в годы юности, завершая этим свои путешествия в летние каникулы. Но лежавшая сейчас перед его глазами далекая равнина была бы в Италии застроена городами и деревнями и покрыта тщательно обработанными, заботливо орошаемыми полями. В этой густонаселенной местности люди трудились бы с истинно муравьиным усердием, чтобы добыть себе пропитание; население все возрастало бы, пока болезни и эпидемии – обычный результат перенаселения – не создали бы определенного равновесия между площадью этих земель и числом семей, которые на них работают, чтобы прокормиться. И поскольку труженик способен вырастить больше хлеба, чем сам может съесть, а добродетельная женщина – произвести на свет больше детей, чем требуется рабочих рук, излишек безземельного населения стал бы скапливаться в сильно разросшихся и без того перенаселенных больших и малых городах; впоследствии одни занимались бы там законодательной или финансовой деятельностью, направленной против земледельца, другие изготовляли бы различные изделия, кое-как отвечающие своему назначению.

Девяносто девять из каждой сотни этих людей на всю жизнь – с детства до старости – были бы обречены делать одно и то же тяжелое дело: зарабатывать себе на хлеб. И повсюду стали бы расти питаемые суевериями храмы и часовни, кормя паразитические орды священников, монахов, монахинь. Еда и продолжение рода – простейшие формы общественной жизни, возникшие вместе с человеческим обществом, сложность добывания пищи, ухищрения, стяжательства и дань страху – такова была бы картина жизни людей на Земле, на любом сколько-нибудь солнечном и плодородном ее клочке. Конечно, и там слышались бы иногда взрывы смеха, веселые шутки, бывали бы редкие праздники, цвела бы кратковременная юность, быстро угасающая в труде зрелых лет; но подневольная работа, злоба и ненависть, порождаемые скученностью населения, неуверенность бедняка в завтрашнем дне – вот что господствовало бы над всем. Дряхлость настигала бы человека в шестьдесят лет, к сорока годам женщины выглядели бы изнуренными и старыми.

Но равнина Утопии, лежащая там, внизу, такая же солнечная и плодородная, по-видимому, живет по совершенно иным законам. Прежняя человеческая жизнь с ее древними обычаями, старинными сказаниями и шутками, повторяемыми из поколения в поколение, с ее зимними и летними праздниками, благочестивыми страхами и редкими удовольствиями, с ее мелкими, упрямыми и по-детски жалкими надеждами, с ее вездесущей нищетой и трагической безысходностью – такая жизнь здесь отошла в прошлое. Она навсегда исчезла из этого более зрелого мира. Великий поток примитивного человеческого существования здесь отступил и иссяк, а почва осталась все такой же благодатной и солнце – таким же ярким.

Мистер Барнстейпл почувствовал нечто вроде благоговейного трепета, подумав о гигантском размахе этого полного очищения человеческой жизни за два десятка столетий и о том, как смело и бесстрашно разум человека подчинил себе плоть, душу и судьбы своей расы. Теперь мистеру Барнстейплу стало особенно ясно, что сам он существо переходного периода, глубоко погрязшее в отживших привычках, хотя он всегда смутно мечтал о новом мире, заря которого едва-едва занималась над Землей. С давних пор он ненавидел и презирал смрадную крестьянскую жизнь, это прошлое человечества; но только теперь он впервые понял, как сильно опасался он и той строгой и чистой жизни, которая человечеству предстоит в будущем, – такой жизни, как здесь, в Утопии. Мир, который предстал сейчас перед ним, казался очень чистым и в то же время путающим.

Что они делают там, на этой далекой равнине? Как течет там Повседневная жизнь? Он уже достаточно знал об Утопии, чтобы предположить, что вся она превращена в сплошной сад и что малейший проблеск красоты встречает здесь поддержку и получает развитие, а врожденное уродство исправляется и преодолевается. Он понимал, что здесь все готовы трудиться, не жалея сил, просто во имя красоты – пример двух утопийцев, ухаживавших за розами убедил его в этом. И всюду здесь трудятся: и те, кто приготовляет пишу, и те, кто строит дома, и те, кто направляет общий ход жизни, – все они помогают машине экономики работать плавно, без того скрипа, дребезжания, без тех внутренних поломок, которые составляют основную мелодию социальной жизни на Земле: Века экономических диспутов и экспериментов отошли здесь в прошлое; найден правильный путь развития общества. Население Утопии, одно время сократившееся до каких-нибудь двухсот миллионов, теперь снова растет вместе с постоянным ростом ресурсов планеты. Освободившись от тысячи зол – а их при других условиях становилось бы все больше по мере роста населения, – утопийцы создали здоровую основу для этого роста.

Там, внизу, на равнине, окутанной голубой дымкой, почти все те, кто не занят производством продуктов питания, строительством, здравоохранением, образованием или координацией всех сторон жизни общества, отдаются творческому труду; они неустанно исследуют мир, окружающий человека, и его внутренний мир путем научных изысканий и художественного творчества. И так же непрерывно укрепляется их коллективная власть над природой и накапливаются познанные ценности бытия.

Мистер Барнстейпл привык думать, что жизнь на Земле – это бурный поток технических новшеств и научных открытий; но теперь он понял, что весь прогресс, достигнутый на Земле за целое столетие, – ничто по сравнению с тем, что успевают сделать за один год эти миллионы сплоченных единым стремлением умов. Знания здесь распространялись с неудержимой быстротой, тьма рассеивалась и исчезала, как исчезает тень от облака в ветреный день. Там, на равнине, они, вероятно, достают минералы из самого сердца своей планеты и плетут невода, в которые собираются поймать солнце и звезды. Жизнь идет здесь вперед… даже страшно подумать, какими гигантскими шагами! Страшно подумать потому, что в глубине сознания мистера Барнстейпла, как и многих мыслящих землян, притаилось убеждение, что научное познание мира близится к завершению и скоро уже нечего будет познавать. А потом мы будем жить счастливо до скончания веков.

Мистер Барнстейпл всегда бессознательно опасался прогресса. Утопия с первого дня показалась ему воплощением безмятежности, где все определено и установлено раз и навсегда. Вот и сегодня все выглядит мирным и спокойным под ровной, мягкой дымкой, окутывающей эти просторы. Но он знал, что это спокойствие скорее напоминает мнимую неподвижность водяной струи, которая приводит в движение мельничное колесо, – до тех пор, пока какой-нибудь пузырек, клочок пены, щепка или листок не проскользнут по струе и не напомнят о стремительности падающей воды.

Как же все-таки живется в Утопии? Жизнь ее обитателей, должно быть, чем-то похожа на жизнь талантливых художников и ученых в земном мире: что ни день, то бодрящее открытие новых вещей и явлений, постоянные путешествия в неизведанное и неиспытанное. Когда приходит время отдохнуть, они путешествуют по своей планете, и жизнь их всегда полна веселого смеха, дружбы, любви и непринужденного и тесного общения с себе подобными. Игры, не способствующие физическому развитию, эти суррогаты умственной тренировки для тупиц, видимо, полностью исчезли здесь, но сохранилось много подвижных игр, в которые играют ради веселья, чтобы дать выход избыточной энергии… Должно быть, это хорошая жизнь – для тех, кто подготовлен к ней, жизнь, которой, право же, можно позавидовать…

И все здесь, наверное, пронизано радостным ощущением осмысленности жизни, ее непрерывного развития и совершенствования… В Утопии, несомненно, существует любовь, утонченная и красивая, может быть, немного суровая. На этих равнинах вряд ли часто проявляются жалость и нежность. Здесь живут одаренные и красивые, но отнюдь не жалостливые существа, у них просто нет нужды в таком чувстве…

Правда, та, которую зовут Ликнис, показалась ему доброй и отзывчивой.

Сохранилась ли у них верность в любви, нужна ли она им, как влюбленным там, на Земле? Какая она вообще, любовь утопийцев? Влюбленные и здесь шепчутся в темноте, но в чем суть их любви? Чувство предпочтения, приятная гордость, восхитительное чувство обретенного дара, чудесная умиротворенность души и тела!..

Какое бы это было ощущение – полюбить и быть любимым женщиной Утопии? Чувствовать ее пылающее лицо рядом с твоим, слышать, как сильнее забилось твое сердце от ее поцелуев…

Мистер Барнстейпл, в легком костюме, босой, сел в тени у подножия каменного коллоса. Он казался себе крохотным заблудившимся насекомым, влетевшим на эту гигантскую плотину. Он уже не допускал возможности, чтобы торжествующая раса утопийцев когда-нибудь отказалась от своего величественного наступления на окружающие миры. Да, они воспарили на потрясающую высоту и продолжают подниматься все выше. И, конечно, достигнутое ими теперь уже незыблемо. А ведь всю эту поразительную незыблемость, все это безраздельное владычество над природой они завоевали на протяжении каких-нибудь трех тысячелетий!..

Утопийцы, конечно, не могли коренным образом измениться за такой короткий промежуток времени. По существу, они все те же люди каменного века: ведь не прошло и двадцати тысячелетий с тех времен, когда они ничего не знали о металлах и не умели читать и писать. Где-то в глубине их натуры должны до сих пор таиться скованные, непроросшие семена злобы, страха, розни. Наверное, и в Утопии есть много непокорных душ. Евгеника здесь, по-видимому, в самом зачатке… Он вспомнил умное, милое лицо девочки, которая разговаривала с ним при свете звезд в ночь их появления в Утопии, нотку романтического любопытства, прозвучавшую в ее голосе, когда она спросила: правда ли, что лорд Барралонг – очень сильный и жестокий человек?

Что же, дух романтики все еще тревожит воображение утопийцев? Или только воображение подростков?

И вдруг этот всеобъемлющий порядок еще может быть нарушен каким-нибудь сильным потрясением или внезапной полосой раздоров и волнений? А вдруг их система воспитания и образования станет жертвой каких-нибудь беспокойных экспериментаторов, которым прискучат ее дисциплинирующие цели? А вдруг эту расу подстерегает еще что-то непредвиденное? А что, если религиозное рвение отца Эмертона или неизлечимое тяготение мистера Руперта Кэтскилла ко всяким фантастическим предприятиям окажутся для утопийцев заразительными?

– Нет! Это невероятно. Достижения этого мира слишком надежны и полны спокойного величия.

Мистер Барнстейпл встал и спустился по ступеням громадной плотины – туда, где далеко внизу, как крохотный лепесток, покачивался на прозрачной воде его маленький ялик.

3

Внезапно он заметил какое-то волнение и суету в Садах Совещаний.

В воздухе кружилось больше трех десятков аэропланов – одни спускались, другие взлетали, а по дороге, ведущей к перевалу, мчались большие белые машины. Между зданиями сновали люди – правда, на таком расстоянии нельзя было различить, что они делают. Мистер Барнстейпл с минуту стоял, вглядываясь, потом сел в свою маленькую лодку.

Пересекая озеро, он не мог видеть, что происходит на берегу, потому что сидел к нему спиной, но внезапно очень близко от него пролетел аэроплан, и он заметил, что авиатор внимательно на него смотрит. В другой раз, отдыхая от гребли, он обернулся и увидел двух человек, которые несли что-то вроде носилок.

Когда он стал подплывать к берегу, ему навстречу вышел катер. Мистера Барнстейпла удивило, что пассажиры катера были в стеклянных шлемах с белым остроконечным забралом. Все это его озадачило.

Катер приблизился, и в сознании мистера Барнстейпла прозвучали слова:

– Карантин! Вам нужно отправиться в карантин. Вы, земляне, занесли к нам эпидемию, и вас необходимо отправить в карантин.

Значит, эти стеклянные шлемы – нечто вроде противогазов!

Когда катер подошел вплотную к лодке, мистер Барнстейпл убедился, что это так и есть. Противогазы были изготовлены из какого-то очень гибкого и прозрачного материала…

4

Мистера Барнстейпла провели мимо лоджий-спален, где в кроватях лежали утопийцы; те, кто за ними ухаживал, были в противогазах. Оказалось, что всех землян со всем их имуществом, кроме автомобилей, собрали в тот самый зал, где происходила первая беседа. Ему сообщили, что землян перевезут вскоре на новое место, где они будут изолированы и где их будут лечить.

При землянах дежурили двое утопийцев в противогазах. Они стояли на открытой галерее в позах, вызывавших неприятное подозрение, что это не то часовые, не то стража.

Земляне расположились на сиденьях амфитеатра, и только мистер Руперт Кэтскилл расхаживал по апсиде и, не умолкая, ораторствовал. На нем не было его цилиндра, волосы его растрепались, он был красен и возбужден.

– Все идет так, как я предвидел, – твердил он. – Разве я не говорил вам, что сама Природа – наша союзница? Разве я не утверждал этого?

Мистер Берли был возмущен и протестовал.

– Право, не могу уловить логики в том, что происходит! – объявил он. – Мы здесь единственные, кто обладает полным иммунитетом, а нас, именно нас, сочли нужным изолировать.

– Они говорят, что мы их заражаем, – заметила леди Стэлла.

– Отлично! – возразил мистер Берли, делая выразительный жест длинной белой рукой. – Отлично! Тогда пусть их изолируют. Нет, это какая-то китайщина. Все шиворот-навыворот! Я совершенно разочаровался в них.

– Поскольку они здесь хозяева, – заметил мистер Ханкер, – нам приходится считаться с их порядками.

Мистер Кэтскилл обратился к лорду Барралонгу и двум шоферам.

– А я даже рад, что они так обращаются с нами, – сказал он. – Я рад этому.

– Что вы имеете в виду, Руперт? – удивился лорд Барралонг. – Они ведь лишают нас свободы действия.

– Нисколько, – отпарировал мистер Кэтскилл, – нисколько. Наоборот, мы выигрываем. Нас хотят изолировать. Нас поселят на каком-нибудь острове или горе. Великолепно! Это только начало наших приключений. Мы еще посмотрим, что будет дальше!

– А что же именно?

– Не спешите – подождите до тех пор, пока мы сможем разговаривать совершенно свободно… Их действия свидетельствуют о панике. Эпидемия только начинается. Все только начинается. Поверьте мне.

Мистер Барнстейпл сидел, насупившись, у своего чемодана, старательно избегая торжествующего взгляда мистера Кэтскилла.

Глава вторая

ЗАМОК НА УТЕСЕ

1

Карантин, куда отправили землян, находился, видимо, на весьма значительном расстоянии от Садов Совещаний, так как перелет продолжался около шести часов, а летели они на большой высоте и очень быстро. Теперь все они летели на одном воздушном корабле, просторном и удобном, рассчитанном, вероятно, на вчетверо большее число пассажиров. Их сопровождало около трех десятков утопийцев в противогазах, в том числе две женщины. На авиаторах были одеяния из белого пушистого материала, вызвавшего зависть у обеих дам – мисс Грей и леди Стеллы, Воздушный корабль пролетел над ущельем, над большой равниной, пересек узкий морской залив, пронесся над страной со скалистым побережьем и густыми лесами, а потом долго шел над огромным, совершенно пустынным морем. На этом море не было заметно почти никакого судоходства – мистер Барнстейпл подумал, что ни один океан на земле не был бы таким пустынным, только раз или два он заметил большие дрейфующие корабли, совершенно непохожие на земные суда и скорее напоминавшие плоты или плавучие платформы; потом встретились еще два-три судна, очевидно, грузовые пароходы, – на одном из них он разглядел мачты и паруса. В воздухе было так же пустынно: после того, как исчезла из виду суша, и вплоть до приземления корабля навстречу им попались всего три аэроплана.

Воздушный корабль миновал густонаселенную живописную прибрежную полосу и понесся дальше над безводной пустыней, где, видимо, находились рудники и шло какое-то промышленное строительство. Далеко впереди маячили высокие, покрытые снегом горные вершины, но корабль, не долетев до них, стал снижаться. Некоторое время земляне неслись над огромными отвалами породы – целыми горами, очевидно, извлеченными из гигантского колодца, уходящего в самые далекие, неизведанные глубины. Из этой бездны доносился оглушительный грохот машин и валил густой дым.

То там, то тут попадались большие группы рабочих – видимо, они жили в палатках среди всего этого хаоса. Рабочие явно находились здесь временно: нигде не было никаких признаков постоянного жилья. Воздушный корабль обогнул эту территорию и теперь летел над скалистой, почти лишенной растительности пустыней, прорезанной глубокими, похожими на каньоны ущельями. Люди попадались редко, хотя повсюду было заметно, что и здесь ведется большое строительство. На каждом горном потоке, на каждом речном пороге работали турбины, вдоль скалистых ущелий и над пустынями тянулись кабели. Там, где ущелья были шире, виднелись сосновые леса и густой кустарник.

На развилке двух каньонов, выступая вперед, как отделившийся от берега мыс, высилась огромная скала. Это и было место их карантина. Скала взметнулась в высоту не меньше чем на две тысячи футов над пенящимся хаосом потоков, внизу – гигантское нагромождение бледно-зеленых и лиловых утесов, ощетинившихся острыми зубцами, пересеченных пластами других пород, испещренных сетью белых прожилок горного хрусталя. С одной стороны скала была гораздо круче, чем с другой, и это ущелье с нависшими над ним утесами казалось туннелем; через ущелье, примерно в ста футах от его начала, был переброшен легкий металлический мост. В нескольких ярдах над ним виднелись выступы – возможно, остатки более древнего каменного моста. Задняя сторона скалы круто обрывалась вниз на сотни футов и переходила в длинный, покрытый скудной растительностью склон, поднимавшийся к горному массиву – сплошному нагромождению скал, увенчанному плоской вершиной.

Вот на этот-то склон и опустился их воздушный корабль, а рядом с ним три или четыре машины поменьше. На вершине утеса виднелись развалины старинного замка. Между стенами развалин лепилось несколько строений, где жила недавно группа ученых-химиков. Их исследования в области структуры атома, совершенно непонятные для мистера Барнстейпла, как раз недавно были закончены, и здания пустовали. В лабораториях еще оставалось множество всяких аппаратов и материалов; к ним были подведены водопроводные трубы и электрические провода. Были здесь и достаточные запасы провизии. Когда земляне сошли с воздушного корабля, они увидели несколько утопийцев, которые спешно приспосабливали здания к их новому назначению.

Появился Серпентин. Его сопровождал человек в противогазе, назвавшийся Кедром. Он оказался ученым-цитологом, и ему была поручена организация этого импровизированного санатория.

Серпентин объяснил, что он прилетел сюда заранее, так как знает местные условия и работу, которая здесь велась; наконец, он уже знаком с землянами, и его сравнительно стойкий иммунитет к инфекциям позволяет ему выступать посредником между ними и врачами, которые займутся их лечением. Все эти объяснения он давал мистеру Берли, мистеру Барнстейплу, лорду Барралонгу и мистеру Ханкеру. Остальные земляне стояли в стороне, у воздушного корабля, с которого только что сошли, и с явным недовольством разглядывали развалины на вершине утеса, жалкий кустарник на унылом склоне и торчащие над каньонами скалы.

Мистер Кэтскилл отошел в сторону, почти к самому краю обрыва, и остановился там, погруженный в раздумье, заложив руки за спину, – в почти наполеоновской позе, глядя вниз на эти пропасти, никогда не озарявшиеся солнцем. Шум невидимых потоков, то громкий, то почти затихающий, дрожал в воздухе.

Мисс Грита Грей неожиданно вытащила фотоаппарат «Кодак». Она вспомнила о нем, когда укладывала вещи для полета сюда, и теперь стала снимать всю группу.

Кедр сказал, что он сейчас объяснит метод лечения, к которому собирается прибегнуть. Лорд Барралонг крикнул: «Руперт!», – приглашая и мистера Кэтскилла послушать.

Кедр говорил так же сжато и ясно, как Эрфред на первой беседе. Совершенно очевидно, начал он, что земляне носят в себе самые разнообразные инфекционные организмы, деятельность которых подавляется антителами; утопийцы же не обладают больше необходимой защитой против болезнетворных микробов и смогли бы приобрести иммунитет только в результате тяжелой и опустошительной эпидемии. Чтобы предотвратить распространение этой грозной эпидемии по всей планете, есть только один путь – надо, прежде всего, изолировать и лечить всех заболевших, что уже и делается, – место Совещаний превращено в огромный лазарет, а землян пришлось изолировать и держать в карантине до тех пор, пока они не будут очищены от живущей в них инфекции. Разумеется, признал Кедр, это не очень гостеприимно по отношению к землянам, но, очевидно, другого выхода нет: пришлось доставить их в не совсем обычное место – в высокогорную засушливую пустыню и здесь найти способы, с помощью которых будет достигнуто полное очищение их организма. Если только такое лечение окажется возможным, оно будет проведено, и тогда земляне снова смогут свободно передвигаться по Утопии.

– Предположим, однако, что ваше лечение окажется невозможным? – перебил его мистер Кэтскилл.

– Я надеюсь, что оно возможно.

– А если вы все-таки потерпите неудачу?

Кедр с улыбкой взглянул на Серпентина.

– Наши физики продолжают сейчас исследования, которые вели Арден и Гринлейк. Пройдет немного времени – и мы будем в состоянии повторить их эксперимент. А затем и провести его в обратном направлении.

– При нашем участии в качестве подопытных животных?

– Мы сделаем это не раньше, чем полностью убедимся, что для вас это будет совершенно безопасно.

– Вы хотите сказать… – спросил м-р Марш, подошедший к землянам, окружавшим Кедра и Серпентина, – что собираетесь… отослать нас обратно?

– Если не сможем продолжать оказывать вам гостеприимство здесь, – ответил, улыбаясь, Кедр.

– Прелестная перспектива! – негодующе воскликнул мистер Маш. – Тобой выстреливают из пушки в космическое пространство. Да еще в виде опыта.

– А можно ли спросить, – раздался голос отца Эмертона. – Можно ли спросить: каков характер этого вашего лечения, этих опытов, для которых мы будем, так сказать, служить морскими свинками? Это будет нечто вроде вакцинации?

– Инъекции, – пояснил мистер Барнстейпл.

– Я еще не решил, – сказал Кедр. – Тут встает множество сложных проблем, о которых наш мир давным-давно забыл.

– Я сразу должен заявить, что являюсь убежденным противником вакцинации, – сказал отец Эмертон. – Решительным противником. Вакцинация – это оскорбление Природы. Если у меня были еще некоторые сомнения до того, как я попал в этот мир… пороков, то теперь мои сомнения исчезли. Исчезли бесследно! Если бы господь пожелал, чтобы наши тела содержали все эти сыворотки и ферменты, он создал бы для этого более естественные и пристойные средства, чем ваш шприц!

Кедр не стал спорить с ним. Он продолжал извиняться. Он вынужден просить землян на некоторое время ограничить свои передвижения – не уходить за пределы утеса дальше нижнего склона и скал у подножия горы. Он не может также поручить заботу о них молодежи, как это было до сих пор. Им придется самим готовить еду и вообще заботиться о себе. Все необходимое они найдут на вершине утеса, а он и Серпентин помогут им всеми нужными разъяснениями. Провизии здесь для них вполне достаточно.

– Значит, нас оставят здесь одних? – спросил мистер Кэтскилл.

– Временно. Когда мы найдем решение задачи, мы придем к вам и скажем, что собираемся делать дальше.

– Отлично! – сказал мистер Кэтскилл. – Отлично!

– Как жаль, что я послала свою горничную поездом! – вздохнула леди Стелла.

– У меня остался всего один чистый воротничок, – добавил мосье Дюпон с шутливой гримасой. – Не так-то просто отдыхать в обществе лорда Барралонга!

Лорд Барралонг вдруг повернулся к своему шоферу.

– Мне кажется, Ридли может стать очень недурным поваром.

– Что ж, я не против взяться за это, – ответил Ридли. – Чем я только не занимался, даже паровым автомобилем управлял!

– Человек, который имел дело с такой… такой штукой, может справиться со всем, – с глубоким чувством подхватил Пенк. – Я не возражаю стать на время подручным при мистере Ридли. Я начинал кухонным мальчиком и не стыжусь этого.

– Если этот джентльмен покажет нам посуду и прочую дребедень… – сказал Ридли, тыкая пальцем в Серпентина.

– Вот именно, – поддержал Пенк.

– И если все мы не будем слишком капризничать… – храбро добавила мисс Грита.

– Я полагаю, мы как-нибудь справимся, – заявил мистер Берли, обращаясь к Кедру. – Если вначале вы не откажете нам в совете и некоторой помощи.

2

Кедр и Серпентин оставались с землянами на Карантинном утесе до сумерек. Они помогли им приготовить ужин и сервировать его во дворе замка. Затем они улетели, обещав вернуться на следующий день, и земляне проводили глазами поднявшиеся в воздух аэропланы.

К своему удивлению, мистер Барнстейпл почувствовал, что очень расстроен отъездом утопийцев. Он уже видел, что его спутники затевают что-то недоброе, а отъезд утопийцев развязывает им руки. Он помог леди Стелле приготовить омлет, затем отнес блюдо и сковородку на кухню и поэтому сел за стол последним. И тут он увидел, что его опасения оправдываются.

Мистер Кэтскилл уже кончил есть и теперь, поставив ногу на скамью, держал речь перед остальным обществом.

– Я спрашиваю вас, леди и джентльмены, – говорил он. – Я спрашиваю вас: разве события сегодняшнего дня не указующий перст судьбы?… Недаром это место в древние времена было крепостью. И вот оно уже готово снова превратиться в крепость… м-да… именно в крепость. Здесь будет положено начало деяниям, перед которыми померкнут подвиги Кортеса и Писарро!

– Дорогой Руперт! – воскликнул мистер Берли. – Что еще взбрело вам в голову?

Мистер Кэтскилл эффектно помахал двумя пальцами.

– Завоевание целой планеты!

– Боже правый! – воскликнул мистер Барнстейпл. – Да вы сумасшедший?

– Такой же сумасшедший, – ответил мистер Кэтскилл, – как Клайв или султан Бабер, когда он пошел на Панипат!

– Предложение довольно смелое, – заметил мистер Ханкер, хотя чувствовалось, что в душе он уже подготовился к подобным планам. – Однако я склонен думать, что оно заслуживает обсуждения. Альтернатива, насколько я понимаю, может быть только одна: нас почистят и выбелят изнутри и снаружи, а потом выстрелят нами в сторону Земли, причем не исключено, что по пути мы можем обо что-нибудь ушибиться. Говорите, говорите, мистер Кэтскилл.

– Да, да, говорите! – поддержал лорд Барралонг, который, видимо, тоже заранее все обдумал. – Я полагаю, здесь есть некоторый риск. Но бывают случаи, когда идти ва-банк необходимо, иначе тебя самого обыграют. Я целиком за решительные действия.

– Да, безусловно, здесь есть риск, – подтвердил мистер Кэтскилл. – Но, сэр, на этой узенькой скале, на территории в одну квадратную милю, должна решиться судьба двух миров! Сейчас не время для малодушия и для расслабляющей осторожности. Быстро выработать план – и немедленно действовать!..

– Просто дух захватывает! – воскликнула мисс Грита Грей, обхватив руками колени и ослепительно улыбаясь мистеру Машу.

– Эти люди, – заговорил мистер Барнстейпл, – впереди нас на три тысячи лет. А мы уподобляемся кучке готтентотов из эрлкортского балагана, которые задумали бы завоевать Лондон.

Мистер Кэтскилл, упершись руками в бока, повернулся к мистеру Барнстейплу и посмотрел на него с полнейшим благодушием.

– На три тысячи лет старше нас – да! На три тысячи лет впереди нас – нет! Вот в чем мы расходится с вами. Вы говорите, это сверхлюди… М-м… Как сказать!.. А я говорю: это вырождающиеся люди. Разрешите изложить вам мои основания для такого мнения, несмотря на внешнюю красоту этих людей, их значительные материальные и духовные достижения и прочее. Идеальная раса, допустим!.. Ну, а дальше?… Я утверждаю, что они достигли вершины и уже прошли ее, а теперь движутся по инерции, утратив не только способность сопротивляться болезням – эта их слабость будет, как мы увидим, все больше сказываться, – но и вообще бороться против любой непривычной угрозы! Они кроткий народ. Даже слишком кроткий. Они ни на что не способны. Они не знают, что им делать… Вот перед вами отец Эмертон. Он грубо оскорбил их во время первой нашей беседы с ними. (Да, да, отец Эмертон, вы не можете этого отрицать. Я не виню вас. Вы весьма чувствительны в вопросах морали, и у вас были причины для возмущения.) Так вот, они угрожали отцу Эмертону, как старая бабушка грозит маленькому внуку. Они собирались что-то сделать с ним. И что же? Разве они выполнили свое намерение?

– Приходили мужчина и женщина и беседовали со мной, – сообщил отец Эмертон.

– А что сделали вы?

– Просто-напросто опроверг их. Возвысил голос и опроверг.

– А что говорили они?

– Что они могли сказать?

– А мы с вами, – продолжал мистер Кэтскилл, думали, что отца Эмертона ожидает нечто ужасное!.. Но возьмем более серьезный случай. Наш друг лорд Барралонг мчался, не разбирая дороги, в своем автомобиле – и убил одного из них. М-м-да… Даже у нас, как вы знаете, за это лишили бы права управлять автомобилем. И оштрафовали бы шофера. А здесь? Они и не упоминали больше об этом. Почему? Потому что не знают, что об этом сказать и как поступить… А теперь они упрятали нас сюда и просят быть паиньками – пока они не явятся и не станут устраивать над нами всякие эксперименты, вливать в нас всякую всячину и делать с нами бог знает что еще. Если мы этому подчинимся, сэр, если мы подчинимся, мы потеряем одно из самых сильных наших преимуществ над ними: способность заражать бациллами других, самим же оставаться здоровыми, а заодно, пожалуй, и нашу инициативность, возможно, связанную с этой физиологической стойкостью, которой нас лишат… Как знать, не станут ли они воздействовать на наши железы внутренней секреции? Но наука говорит, что в этих железах сосредоточена индивидуальность каждого. Мы исчезнем интеллектуально и морально, то есть если мы подчинимся этому, сэр, если только мы подчинимся! Но предположим, мы не подчинимся, что тогда?

– Вот именно, что тогда? – спросил лорд Барралонг.

– Они не будут знать, что делать! Только не давайте себя обмануть всей этой показной красотой и процветанием. Эти люди живут так, как жили древние перуанцы времен Писарро, – в каких-то расслабляющих грезах. Они вволю наглотались этого одурманивающего питья, именуемого социализмом, и теперь у них, как у древних перуанцев, не осталось больше ни физического здоровья, ни силы воли. Горстка решительных и смелых людей может не только бросить вызов такому миру, но и восторжествовать над ним. Поэтому-то я и излагаю перед вами свой план.

– Вы собираетесь овладеть всей этой планетой? – осведомился мистер Ханкер.

– Нелегкое дело, – заметил лорд Барралонг.

– Я собираюсь, сэр, утвердить права более активной формы общественной жизни над менее активной! Мы в крепости. Это настоящая крепость, которую можно оборонять. Пока вы все распаковывали чемоданы, Барралонг, Ханкер и я осмотрели ее. В крепости есть крытый колодец – в случае необходимости мы сможем доставать воду из ущелья внизу. В скале вырублены помещения и укрытия; стена задняя прочная, высокая и совершенно гладкая, по ней не взберешься. Большие ворота можно при нужде легко забаррикадировать. Лестница в скале ведет к тому легкому мостику – его можно разрушить. Мы еще не осмотрели все помещения в скале. В лице мистера Ханкера мы имеем химика – то есть он был химиком до того, как кинопромышленность провозгласила его своим королем, – и он утверждает, что в лабораториях достаточно материалов для изготовления большого запаса бомб. Наша группа, как я убедился, располагает пятью револьверами с достаточным количеством патронов. Это лучше, чем я ожидал. Что же касается продовольствия, – его хватит надолго.

– Как это нелепо! – воскликнул мистер Барнстейпл, вскакивая с места и тут же садясь снова. – Совершеннейший абсурд! Выступить против этих гостеприимных людей! Да стоит им захотеть – они разнесут вдребезги всю эту жалкую скалу!

– А! – вскричал мистер Кэтскилл и указал на него пальцем. – Мы и об этом подумали. Мы можем последовать примеру Кортеса: он в самом сердце Мехико держал взаперти Монтесуму в качестве пленника и заложника. У нас тоже будет заложник. Прежде чем начинать действовать, сперва заложник…

– А бомбы с аэропланов?

– А есть ли они в Утопии? Имеют ли они понятие о них? И опять-таки – у нас ведь будет заложник!

– Надо только, чтобы это была какая-нибудь важная персона, – сказал мистер Ханкер.

– Кедр и Серпентин – оба достаточно значительные люди, – сказал мистер Берли тоном беспристрастного наблюдателя.

– Неужели, сэр, и вы станете поддерживать эти мальчишеские пиратские фантазии! – воскликнул глубоко возмущенный мистер Барнстейпл.

– Мальчишеские! – вознегодовал отец Эмертон. – Перед вами член кабинета, пэр Англии и крупный промышленник!

– Дорогой сэр, – сказал мистер Берли, – мы ведь, в конце концов, только рассматриваем всякие возможные случаи. Право же, я не вижу, почему нам нельзя обсудить эти возможности. Хотя я молю небо, чтобы нам не пришлось ими воспользоваться… Итак, вы говорили, Руперт, что…

– Мы должны утвердиться здесь, и заявить о своей независимости, и заставить утопийцев с нами считаться.

– Правильно! – крикнул от всего сердца мистер Ридли. – Кое с кем из этих утопийцев я сам с удовольствием посчитаюсь!

– Мы должны, – продолжал мистер Кэтскилл, – превратить эту тюрьму в наш Капитолийский холм, где твердо станет нога земного человека. Это будет нога, всунутая в дверь, чтобы она осталась навсегда открытой для нашей расы!

– Дверь закрыта наглухо, – сказал мистер Барнстэйпл. – Только по милости утопийцев мы можем надеяться снова увидеть наш земной мир. Да и это еще сомнительно.

– Эта мысль не дает мне уснуть по ночам, – пожаловался мистер Ханкер.

– Эта мысль, видимо, приходит в голову всем нам, – заметил мистер Берли.

– И мысль эта чертовски неприятна, настолько, что о ней не хочется говорить, – заявил лорд Барралонг.

– А я как-то об этом до сих пор не подумал! – пробормотал Пенк. – Неужто и вправду, сэр, мы… мы не сможем выбраться отсюда?

– Будущее покажет, – сказал мистер Берли. – Именно поэтому я с большим интересом жду дальнейшего изложения идей мистера Кэтскилла.

Мистер Кэтскилл снова упер руки в бока и заговорил очень торжественно:

– В одном я согласен с мистером… мистером Барн… Барнаби… Я считаю, что у нас мало шансов снова увидеть когда-нибудь столь милые нашему сердцу города родной планеты.

– Я чувствовала это, – прошептала леди Стелла побледневшими губами. – Я это знала еще два дня назад.

– Подумать только, что мой воскресный отдых растянется на целую вечность! – добавил мосье Дюпон.

Несколько мгновений все молчали.

– Так как же это… – начал, наконец, Пенк. – Это же… Выходит, что мы вроде как померли?

– Но я непременно должна вернуться туда! – внезапно разразилась мисс Грита Грей, словно отмахиваясь от бреда сумасшедшего. – Это нелепо! Я должна выступать в «Альгамбре» второго сентября. Это совершенно обязательно! Мы сюда попали без всякого труда – почему же вы говорите, что я не могу вернуться тем же путем обратно?

Лорд Барралонг посмотрел на нее и сказал с нежным злорадством:

– Вам придется подождать.

– Но я должн-а-а! – пропела она.

– Бывают вещи, невозможные даже для мисс Гриты Грей.

– Закажите специальный аэроплан! – настаивала она. – Делайте что хотите!

Он снова посмотрел на нее с усмешкой состарившегося эльфа и покачал головой.

– Милый мой, – сказала она, – вы до сих пор видели меня только во время отдыха. Работа – это серьезное дело.

– Деточка, ваша «Альгамбра» так же далеко от нас сейчас, как дворец царя Навуходоносора… Это невозможно.

– Но я должна! – повторила она с обычным царственным видом. – И больше говорить не о чем.

3

Мистер Барнстейпл встал из-за стола, подошел к пролому в стене замка, откуда открывался вид на погружающийся в темноту дикий ландшафт, и сел там. Глаза его перебегали от маленькой группы людей, разговаривающих за столом, к озаренным лучами заходящего солнца утесам над краем ущелья и к угрюмым склонам горы, раскинувшимся под скалой. В этом мире ему, возможно, придется провести остаток своих дней…

А ведь этих дней будет не так много, если мистер Кэтскилл настоит на своем. Сайденхем, жена, сыновья – все это действительно так же далеко, «как дворец царя Навуходоносора».

Он почти не вспоминал о семье с тех пор, как опустил письмо жене. Сейчас у него мелькнуло смешное желание – подать им весточку о себе, хоть какой-нибудь знак, если бы только это было возможно! Как странно, что они никогда больше не получат от него письма и ничего не узнают о его судьбе! Как они будут жить без него? Наверное, у них будут затруднения с его счетом в банке. И со страховой премией? Он давно собирался завести с женой совместно-раздельный банковский счет, но почему-то решил не делать этого… Совместно-раздельный… Так должен бы поступать каждый муж и глава семьи… Он снова стал прислушиваться к речи мистера Кэтскилла, развивавшего свои планы.

– Мы должны привыкнуть к мысли, что наше пребывание здесь будет долгим, очень долгим. Давайте же не будем обманываться на этот счет. Пройдет много лет, возможно, даже сменится много поколений.

Это поразило Пенка.

– Я что-то не пойму, – сказал он. – Как это может быть – «много поколений»?

– Я еще скажу об этом, – ответил мистер Кэтскилл.

– Да уж! – заметил мистер Пенк и погрузился в глубокую задумчивость, устремив взгляд на леди Стеллу.

– Нам придется оставаться на этой планете небольшой самостоятельной общиной до тех пор, пока мы не покорим ее, как римляне покорили греков, пока не овладеем ее наукой и не подчиним ее нашим целям. Это потребует длительной борьбы. Да, очень длительной борьбы. Мы должны оставаться замкнутой общиной, считать себя колонией, если угодно, гарнизоном, пока не наступит день воссоединения. Мы должны иметь заложников, сэр, и не только заложников. Возможно, для нашей цели будет необходимо – а если необходимо для нашей цели, то и быть посему! – залучить сюда и других утопийцев, захватить их в юном возрасте, пока здешнее так называемое образование не сделает их непригодными для нашей цели – для воспитания их в духе великих традиций нашей империи и нашей расы.

Мистер Ханкер хотел что-то сказать, но воздержался.

Мосье Дюпон резко поднялся из-за стола, сделал несколько шагов, вернулся и продолжал стоя слушать мистера Кэтскилла.

– Поколений? – повторил мистер Пенк.

– Да, – сказал мистер Кэтскилл. – Поколений! Потому что здесь мы чужеземцы, такие же, как другой отряд искателей приключений, который двадцать пять столетий назад воздвиг свою цитадель на Капитолийском холме у вод стремительного Тибра. Наш Капитолийский холм здесь, и он намного величественнее, как и наш Рим величественнее и обширнее того, старого. И, подобно этому отряду римских искателей приключений, мы должны увеличить наши небольшие силы за счет окружающих нас сабинян – захватывать себе слуг, помощников и подруг! Нет жертвы слишком великой, если она будет принесена ради великих возможностей, которые таятся в нашем начинании.

Судя по виду мосье Дюпона, он уже готов был принести эту жертву.

– Но с обязательным бракосочетанием! – изрек отец Эмертон.

– Да, да, с бракосочетанием, – согласился мистер Кэтскилл и продолжал: – Итак, сэр, мы укрепимся, и утвердимся здесь, и будем держать в руках эту пустынную область, и будем внедрять наш престиж, наше влияние и наш дух в инертное тело этой вырождающейся Утопии. Мы будем делать это до тех пор, пока не овладеем секретом, которого искали Арден и Гринлейк, и не найдем путь обратно, к нашему собственному народу, открыв тем самым миллионам людей нашей перенаселенной империи доступ…

4

– Одну минуту, – перебил мистер Ханкер. – Одну минуту. Я насчет империи…

– Вот именно! – подхватил мосье Дюпон, словно вдруг очнувшись от каких-то романтических грез наяву. – Относительно вашей империи!

Мистер Кэтскилл задумчиво и несколько смущенно взглянул на них.

– Я употребил слово «империя» в самом широком смысле.

– Вот именно! – воинственно бросил мосье Дюпон.

– Я имел в виду… э… нашу Атлантическую цивилизацию вообще…

– Сэр, прежде чем вы начнете рассуждать об англосаксонском единстве и о народах, говорящих на английском языке, – заявил мосье Дюпон с все возрастающим раздражением, – позвольте напомнить вам, сэр, об одном важном факте, который вы, вероятно, упустили из виду. Язык Утопии, сэр, – французский язык! Я хотел бы напомнить вам об этом. Я хотел бы, чтобы вы удержали это в памяти. Я не стану здесь подчеркивать, сколько жертв понесла и сколько мук претерпела Франция во имя цивилизации…

Его прервал мистер Берли:

– Вполне естественное заблуждение. Простите меня, но я должен указать: язык Утопии не французский язык.

«Ну, конечно, – подумал мистер Барнстейпл, – мосье Дюпон ведь не слышал объяснений относительно языка».

– Позвольте мне, сэр, верить свидетельству своих собственных ушей, – ответил с надменной учтивостью француз. – Эти утопийцы, смею вас заверить, говорят по-французски, именно по-французски, это прекрасный французский язык!

– Они не говорят ни на каком языке, – сказал мистер Берли.

– Даже на английском? – насмешливо прищурился мосье Дюпон.

– Даже на английском.

– И даже на языке Лиги Наций? Ба, да зачем я спорю? Они говорят по-французски. Даже бош не посмел бы отрицать этого. Надо быть англичанином, чтобы…

«Очаровательная перепалка», – подумал мистер Барнстейпл. Поблизости не было ни одного утопийца, чтобы разубедить мосье Дюпона, и тот твердо отстаивал свое убеждение… Со смешанным чувством жалости, презрения и гнева мистер Барнстейпл слушал, как кучка людей, затерянных в сумерках огромного, чужого и, быть может, враждебного мира, все больше и больше распаляется, споря о том, какая из их трех наций имеет «право» на господство над Утопией, «право», основанное исключительно на алчности и недомыслии. Голоса то переходили в крик, то понижались до судорожного полушепота по мере того, как разгорался привычный национальный эгоизм. Мистер Ханкер твердил, что не знает никаких империй; мосье Дюпон повторял, что право Франции превыше всего. Мистер Кэтскилл лавировал и изворачивался. Мистеру Барнстейплу это столкновение патриотических пристрастий казалось дракой собак на тонущем корабле. В конце концов, упорный и находчивый мистер Кэтскилл сумел умиротворить своих противников.

Стоя во главе стола, он объяснил, что употребил слово «империя» в переносном смысле, извинился за то, что вообще употребил его, и указал, что под «империей» он подразумевал всю западную цивилизацию.

– Когда я произнес это слово, – сказал он, обращаясь к мистеру Ханкеру, – я имел в виду общее наше братство и согласие. Я имел в виду, – добавил он, поворачиваясь к Дюпону, – и наш испытанный и нерушимый союз.

– По крайней мере, здесь нет русских, – сказал мосье Дюпон. – И немцев тоже.

– Правильно, – подтвердил лорд Барралонг. – Мы опередили здесь бошей и не допустим их сюда.

– Я надеюсь, что японцы тоже полностью устраняются, – сказал мистер Ханкер.

– Не вижу причин, почему бы нам сразу не установить цветной барьер, – задумчиво произнес лорд Барралонг. – Мне кажется, мы нашли здесь уже готовый мир белого человека.

– И все-таки, – холодно и настойчиво добавил мосье Дюпон, – вы извините меня, но я попрошу вас несколько уточнить наши теперешние отношения и закрепить их соответствующими гарантиями, эффективными гарантиями, дабы величайшие жертвы, которые принесла и продолжает приносить Франция на алтарь цивилизации, могли получить надлежащее признание и соответствующее вознаграждение в предпринимаемом нами деле… Я прошу только справедливости, – заключил мосье Дюпон.

5

Негодование придало смелости мистеру Барнстейплу. Он спустился со своего насеста на стене и подошел к столу.

– Кто из нас сошел с ума? – спросил он. – Вы или я? Вся эта грызня вокруг флагов, престижа своей страны, фантастических притязаний, заслуг и прочего – безнадежная чепуха. Неужели вы до сих пор не понимаете, в каком мы положении?

На мгновение у него перехватило дыхание, но он справился с собой и продолжал:

– Неужели вы не способны разговаривать о человеческих делах иначе, как на языке войны, захватов, грабежа, национальных флагов? Неужели вы не ощущаете подлинную меру вещей, не видите, в какой мир мы с вами попали? Я уже говорил, мы похожи на кучку дикарей из эрлкортского балагана, задумавших покорить Лондон. Да, мы – как эти жалкие каннибалы в сердце гигантской столицы, мечтающие возродить в Утопии нашу старую мерзость, давно здесь забытую. На что мы можем рассчитывать в этой дикой затее?

Мистер Ридли укоризненно заметил:

– Вы забыли то, что вам только что сказали. Забыли начисто. Половина их населения валяется в инфлюэнце и кори. Во всей Утопии уже некому сопротивляться.

– Вот именно, – подтвердил мистер Кэтскилл.

– Хорошо, – не сдавался мистер Барнстейпл. – Предположим, что у вас есть какие-то шансы на успех, но тогда ваш план еще более отвратителен. Сейчас мы вырваны из тревог и волнений нашего земного века, и перед нами видение, вернее, реальность другой цивилизации, которую наш мир может обрести только через много десятков столетий! Здесь мир спокойствия, сияющий, счастливый, мудрый, полный надежды! А мы – если только наши хилые силенки и низкое коварство нам позволяют – хотим его разрушить! Мы собираемся уничтожить целый мир! Я говорю вам: это отнюдь не славное деяние. Это преступление. Это гнусность. Я не желаю участвовать в этом. Я протестую против вашей затеи.

Отец Эмертон попытался было возражать, но мистер Берли остановил его движением руки.

– А что предлагаете вы? – спросил он мистера Барнстейпла.

– Довериться их науке. Научиться у них всему, чему сможем. Возможно, мы очень быстро будем очищены от того яда, что носим в себе, и нам будет позволено снова вернуться из этой отдаленной пустыни, где одни шахты, турбины и скалы, в города-сады, которые мы даже и не разглядели по-настоящему. Там мы тоже кое-что узнаем о подлинной цивилизации… А, в конце концов, мы, вероятно, вернемся в собственный хаотичный мир с приобретенными знаниями, принесем ему надежду и помощь, как миссионеры нового социального порядка.

– Но позвольте!.. – начал отец Эмертон.

Его снова опередил мистер Берли.

– Все, что вы говорите, – заметил он, – опирается на недоказанные предпосылки. Вам угодно смотреть на эту Утопию сквозь розовые очки. Все остальные… – он пересчитал присутствующих, – все одиннадцать против вас одного, смотрят на вещи без такой благожелательной предвзятости.

– И могу ли я спросить, сэр! – воскликнул отец Эмертон, вскочив с места и так ударив по столу, что задребезжали все стаканы. – Могу ли я спросить, кто вы такой, чтобы брать на себя роль судьи и цензора над мнением всего человечества? Ибо я говорю вам, сэр, что перед нами отверженный, безнравственный и чуждый мир, а мы – все двенадцать – представляем здесь человечество. Мы авангард, пионеры в этом новом мире, который даровал нам господь, точно так же, как он даровал Ханаан своему избранному народу – Израилю – три тысячи лет тому назад… Я спрашиваю, кто вы такой…

– Вот именно? – подхватил Пенк. – Кто вы такой?

– Кто вы такой, черт побери? – поддержал его мистер Ридли.

Мистер Барнстейпл был слишком неопытным оратором и не знал, как встретить такую лобовую атаку. Он беспомощно молчал. К его удивлению, на выручку ему пришла леди Стелла.

– Это нечестно, отец Эмертон, – заметила она. – Мистер Барнстейпл, кем бы он ни был, имеет полное право высказать свое мнение.

– А высказав свое мнение, подхватил Кэтскилл, который все время ходил взад и вперед, по другую сторону стола, – м-да, высказав его, он даст нам возможность продолжать обсуждение стоящих перед нами вопросов. Я полагаю, неизбежно должно было случиться, чтобы даже здесь, в Утопии, среди нас оказался человек, уклоняющийся от воинской повинности из принципиальных соображений. Остальные же, я уверен, единодушны в своем мнении относительно положения, в котором мы находимся.

– Да, единодушны! – подтвердил мистер Маш, смерив мистера Барнстейпла злобным взглядом.

– Очень хорошо, – сказал мистер Кэтскилл. – Тогда мы должны следовать тем прецедентам, которые уже имели место в подобных случаях. От мистера… мистера Барнстейпла мы не станем требовать, чтобы он разделил с нами опасности и славу воинов. Мы попросим его нести какую-нибудь полезную вспомогательную службу.

Мистер Барнстейпл протестующе поднял руку.

– Нет, – сказал он, – я не собираюсь быть вам чем-либо полезным. Я отказываюсь признать эту аналогию с мировой войной, но так или иначе я решительно против вашего плана разгромить целую цивилизацию. Вы не можете назвать меня принципиально уклоняющимся от воинской обязанности, потому что я не отказываюсь воевать за правое дело. Но ваша авантюра не правое дело… Я умоляю вас, мистер Берли, вас, не только политика, но и человека высокой культуры, философа, еще и еще раз взвесить то, на что нас толкают: на акты насилия и разбой, после чего возврата уже не будет!

– Мистер Барнстейпл! – сказал мистер Берли с большим достоинством и легким упреком. – Я все взвесил. И осмелюсь сказать, у меня есть некоторый опыт, традиционный опыт в общественных делах. Я, может быть, не во всем согласен с моим другом мистером Кэтскиллом. Более того, в некоторых отношениях я с ним совершенно не согласен. Если бы я обладал единоличной властью, я сказал бы, что мы должны сопротивляться этим утопийцам, сопротивляться из уважения к себе, однако не путем насилия и агрессии, как предлагает мистер Кэтскилл. Я считаю, что нам следовало бы быть более гибкими, более осмотрительными, и тогда мы могли бы рассчитывать на больший успех, чем может надеяться мистер Кетскилл, но это – мое личное мнение. Ни мистер Ханкер, ни лорд Барралонг, ни мистер Маш, ни мосье Дюпон не разделяют его. И мистер… словом, наши друзья… э-э-э… наши друзья из технической службы тоже, кажется, его не разделяют. Но что, по моему мнению, абсолютно необходимо нашей группе землян, попавших в этот чуждый мир, – это единство действия. Что бы ни случилось, мы не должны пасть жертвами разногласия между нами. Нам надо держаться вместе и действовать как единое целое. Обсуждайте, если желаете – когда есть время обсуждать, – но, в конце концов, решайте. А решив, лояльно выполняйте это решение… Что же касается необходимости взять одного-двух заложников – я ее не отрицаю. В этом мистер Кэтскилл совершенно прав.

Мистер Барнстейпл был плохим спорщиком.

– Но ведь эти утопийцы такие же люди, как и мы, – возразил он. – Все, что есть в нас разумного, цивилизованного, говорит о необходимости признать их превосходство…

Его подчеркнуто грубо перебил мистер Ридли.

– О господи! – воскликнул он. – Долго мы еще будем болтать! Уже вечер, а мистер… вот этот джентльмен уже все сказал, даже больше, чем надо. Мы должны распределить обязанности, чтобы до наступления ночи каждый знал, что ему делать. Я предлагаю избрать мистера Кэтскилла нашим командующим с вручением ему всей полноты военной власти.

– Я поддерживаю предложение, – с внушительным смирением проговорил мистер Берли.

– Может быть, – сказал мистер Кэтскилл, – мосье Дюпон согласится быть моим заместителем, как представитель своей великой страны, нашего главного союзника?

– Только за неимением кого-нибудь более достойного, – согласился мосье Дюпон, – и для того, чтобы интересы Франции должным образом уважались…

– А мистер Ханкер, возможно, согласится быть моим лейтенантом?… Лорд Барралонг будет нашим квартирмейстером, а отец Эмертон – нашим капелланом и блюстителем нравов. Мистер Берли, само собой разумеется, станет нашим гражданским главой.

Мистер Ханкер кашлянул и нахмурился с видом человека, которому предстоит нелегкое объяснение.

– Я не буду лейтенантом, – сказал он. – Я не хотел бы занимать никакого определенного поста. Я не люблю брать на себя… международные обязательства. Я буду наблюдателем. Наблюдателем, который помогает. И вы убедитесь, господа, что на меня можно рассчитывать во всех случаях, когда моя помощь окажется необходимой.

Мистер Кэтскилл уселся во главе стола и указал на стул рядом с собой мосье Дюпону. По другую сторону мистера Кэтскилла, между ним и Ханкером, села Грита Грей. Мистер Берли остался на своем месте – через два стула от Ханкера. Остальные пододвинулись поближе и стали вокруг командующего, за исключением леди Стеллы и мистера Барнстейпла.

Мистер Барнстейпл почти демонстративно повернулся спиной к этому штабу. Он заметил, что леди Стелла осталась сидеть у дальнего конца стола, с большим сомнением посматривая на маленькую группу людей у другого конца; потом она перевела взгляд на мрачный горный кряж позади них.

Она вздрогнула и поднялась.

– После захода солнца здесь будет очень холодно, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – Я пойду и достану накидку.

Она медленно направилась в отведенную ей комнату и больше не появлялась.

6

Мистер Барнстейпл всячески старался показать, что не слушает того, о чем говорят на военном совете. Он отошел к стене старого замка, поднялся по каменным ступеням и прошел вдоль парапета до самой верхушки скалы. Здесь грозный шум потоков в двух сходящихся каньонах был слышен очень отчетливо.

Скалы напротив были еще позолочены солнцем, но все остальное уже обволакивалось синими тенями; курчавый белый туман клубился в каньонах, скрывая бурные потоки. Туман подымался все выше и почти достиг маленького мостика, перекинутого через более узкий каньон к огороженной перилами лестнице на противоположной стороне. Впервые после того, как он попал в Утопию, мистер Барнстейпл почувствовал холод и одиночество, мучившие, как приступ боли.

В отдалении, в более широком каньоне, шли какие-то работы, и наползающий туман время от времени озарялся вспышками света. Высоко над горами плыл одинокий аэроплан, временами сверкая в лучах заката и отбрасывая вниз ослепительные золотые отблески. Потом он повернул и пропал в сгущающихся сумерках.

Мистер Барнстейпл посмотрел вниз, на широкий двор старинного замка. Современные здания среди этих массивных каменных построек казались в сумерках какими-то сказочными беседками. Кто-то принес фонарь, и командующий Руперт Кэтскилл, новый Кортес, принялся писать приказы, а его отряд стоял вокруг него.

Свет фонаря падал на лицо и руки мисс Гриты Грей; она наклонилась через плечо командующего, стараясь разглядеть, что он пишет. Мистер Барнстейпл заметил, что она вдруг подняла руку, прикрывая невольный зевок.

Глава третья

МИСТЕР БАРНСТЕЙПЛ ПРЕДАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

1

Мистер Барнстейпл почти всю ночь просидел на своей кровати, размышляя о том, какими неисчислимыми сложностями чревато положение, в котором он очутился.

Что он может сделать? Что он должен сделать? И в чем заключается его долг? Из-за варварских обычаев Земли и ее болезней эта удивительная встреча с новым миром так внезапно породила уродливый и опасный антагонизм, что он не успел еще разобраться в своих мыслях. Теперь он видел только две возможности: либо утопийцы окажутся намного сильнее и мудрее их, и тогда он и все его спутники-пираты будут раздавлены и уничтожены, как вредные насекомые, либо безумные замыслы мистера Кэтскилла осуществятся, и земляне станут язвой, разъедающей здоровое тело этой благородной цивилизации, шайкой грабителей и разрушителей, которая станет год за годом, век за веком тянуть Утопию назад, к земному хаосу. Для него самого был только один выход: бежать из крепости к утопийцам, рассказать им о плане землян и отдать себя и своих спутников на их милость. Но сделать это надо поскорее – раньше, чем земляне успеют захватить заложников и начнется кровопролитие.

Однако ускользнуть от шайки землян будет, видимо, нелегко. Мистер Кэтскилл, наверное, уже расставил своих дозорных, а покинуть утес так, чтобы они не заметили, невозможно. Кроме того, в душе мистера Барнстейпла жило воспитанное с детства отвращение к ябедничеству и раскольническим действиям. Школа приучила его хранить верность той группе или организации, частью которой он был, – своему классу, своей команде, своему школьному отделению, своей школе, своему клубу, своей партии и так далее. Однако его ум и безграничная любознательность всегда боролись в нем с этой узкой отгороженностью от остального мира. И поэтому вся его жизнь была мучительным внутренним бунтом. Он питал отвращение к политическим партиям и политическим лидерам, презирал и отвергал национализм, «служение империи» и все связанные с ним мишурные традиции патриотического долга; он ненавидел агрессивного завоевателя, хищного финансиста, напористого дельца – так же, как ненавидел ос, крыс, гиен, акул, блох, крапиву и тому подобное; всю свою жизнь он, по существу, был гражданином Утопии, прозябающим на Земле. И по-своему он всегда старался служить Утопии. Почему же он не должен служить ей сейчас? Пусть эта шайка землян мала и решилась на все – это еще не причина, чтобы служить делу, которое тебе ненавистно! Пусть они полны решимости, но, тем не менее, они носители зла! Нельзя низводить либерализм до болезненного почитания меньшинства!

Из землян только двое, леди Стелла и мистер Берли, вызывали в нем симпатию. Впрочем, в отношении мистера Берли он был не так уж уверен. Мистер Берли принадлежал к тем странным людям, которые как будто все понимают, но ничего не чувствуют. Он производил на мистера Барнстейпла впечатление интеллектуальной безответственности. А это, пожалуй, еще хуже, чем быть таким антиинтеллектуальным авантюристом, как мистер Ханкер или Барралонг? Мысль мистера Барнстейпла вернулась от абстрактных этических норм к реальной действительности. Завтра он еще раз обдумает все, выработает план действий и, возможно, в сумерках постарается ускользнуть.

Это было в его характере – откладывать намеченное действие на следующий день. Вся его жизнь почти с самого начала состояла из таких отложенных действий.

2

Но события не собирались ждать мистера Барнстейпла.

На рассвете его разбудил Пенк, объяснивший, что отныне гарнизону будет даваться по утрам побудка электрической сиреной, которую изготовили они с Ридли. Не успел Пенк договорить, как оглушительный вой этого механизма возвестил начало новой эры. Пенк протянул мистеру Барнстейплу вырванный из записной книжки листок бумаги, на котором мистер Кэтскилл написал:

«Нестроевой Барнеби. Помогать Ридли готовить завтрак, обед и ужин, вывешивать меню на стене столовой, убирать и мыть посуду; в остальное время быть в распоряжении лейтенанта Ханкера в химической лаборатории для проведения опытов и изготовления бомб. Содержать лабораторию в полной чистоте».

– Вот ваши обязанности, – сказал Пенк. – Ридли ждет вас.

– Ну что ж, – сказал мистер Барнстейпл и встал. Не было смысла вступать в пререкания, раз он все равно собирался бежать. Он отправился к исцарапанному и забинтованному Ридли, и они вместе приготовили несколько недурных блюд британской кухни образца 1914 года, великого года сухоядения.

По второму воплю сирены все ровно в половине седьмого собрались к завтраку. Мистер Кэтскилл произвел смотр своего гарнизона: мосье Дюпон стоял рядом с ним, мистер Ханкер несколько в стороне, а все остальные выстроились в шеренгу, кроме мистера Берли, который нес обязанности гражданского главы Утопии и по этой причине пребывал в постели, и мистера Барнстейпла, как нестроевого. Мисс Грита Грей и леди Стелла сидели в солнечном уголке и шили флаг. Это должен был быть голубой флаг с белой звездой, не похожий ни на один из существующих национальных флагов, чтобы не задевать ничьих патриотических чувств. Этот флаг должен был символизировать Лигу Наций землян.

После смотра маленький гарнизон разошелся по своим постам, мосье Дюпон принял на себя главное командование, а мистер Кэтскилл, бодрствовавший всю ночь, отправился спать. Подобно Наполеону, он умел засыпать на часок в любое время дня.

Мистер Пенк поднялся на башню замка, где была установлена сирена, и занял там наблюдательный пост.

У мистера Барнстейпла выдалось несколько свободных минут после того, как он уже кончил помогать Ридли, а мистер Ханкер еще не позвал его, и эти свободные минуты он использовал для осмотра стены замка над обрывом. Пока он стоял на парапете, обдумывая, удастся ли ему сбежать сегодня вечером, над Карантинным утесом появился аэроплан и спустился на соседнем склоне. Из машины вышли двое утопийцев, они что-то сказали своему авиатору и повернулись лицом к крепости землян.

Сирена коротко рявкнула, и на парапете рядом с мистером Барнстейплом появился мистер Кэтскилл. Он вытащил полевой бинокль и стал разглядывать приближающихся утопийцев.

– Серпентин и Кедр, – сказал он, опуская бинокль. – Они идут сюда одни. Прекрасно.

Он обернулся, сделал знак Пенку, и сирена рявкнула дважды. Это был сигнал общего сбора.

Внизу, во дворе замка, появилось остальное Союзное войско и мистер Ханкер. Все выстроились, почти как настоящие солдаты.

Мистер Кэтскилл прошел мимо мистера Барнстейпла, не обратив на него никакого внимания, и, спустившись к Дюпону, Ханкеру и своим подчиненным, принялся объяснять им, как вести себя, когда настанет решительный момент. Мистер Барнстейпл не слышал, о чем шла речь. Он только отметил с ироническим неодобрением, что каждый, получив инструкции мистера Кэтскилла, щелкал каблуками и отдавал честь. Затем по команде все разошлись по своим постам.

С нижнего склона во двор замка можно было попасть через большие сводчатые ворота, к которым вела полуразрушенная каменная лестница. Ридли и Маш спустились по лестнице и притаились справа от нее, за каменным выступом, – так, чтобы их не мог увидеть человек, поднимающийся снизу. Отец Эмертон и мистер Ханкер спрятались с левой стороны. Отец Эмертон, как заметил мистер Барнстейпл, держал в руках свернутую веревку; затем он взглянул на мистера Маша и увидел в его руке револьвер, который тут же был спрятан в карман. Лорд Барралонг занял позицию несколькими ступенями выше, сжимая револьвер в здоровой руке. Мистер Кэтскилл, тоже с револьвером, стоял на верху лестницы. Он повернулся к башне замка, несколько мгновений изучал позицию Пенка, а затем сделал ему знак присоединиться к остальным. Мосье Дюпон, вооруженный массивной ножкой от стола, встал справа от мистера Кэтскилла.

Некоторое время мистер Барнстейпл глядел на все эти маневры, не понимая, что они означают. Потом его взгляд упал на двух ничего не подозревающих утопийцев, которые спокойно поднимались к воротам замка, где притаились земляне. Только тогда мистер Барнстейпл сообразил, что через несколько минут Серпентин и Кедр будут биться в руках своих врагов.

Он понял, что надо немедленно действовать. Однако всю жизнь он был только созерцателем и не умел мгновенно принимать решения и выполнять их.

Он дрожал, как в лихорадке.

3

Даже в эти роковые последние мгновения у мистера Барнстейпла оставалась смутная надежда, что все можно уладить. Он поднял руку и крикнул «Эй!», обращаясь больше к землянам в замке, чем к утопийцам за его пределами. Но никто не обратил внимания ни на его жест, ни на слабый возглас.

Тогда его воля словно освободилась от пут, и у него мелькнула самая простая мысль. Нельзя допустить, чтобы Серпентина и Кедра схватили! Ему уже было стыдно за свои колебания. Конечно же, этого нельзя допустить! Это безумие должно быть немедленно предотвращено. В несколько прыжков он очутился на стене над воротами и закричал громко и отчетливо.

– Берегитесь! – кричал он. – Опасность! Берегитесь!

Он услышал удивленный возглас мистера Кэтскилла, и тут же в воздухе рядом с ним просвистела пуля.

Серпентин резко остановился, посмотрел вверх, дотронулся до плеча Кедра и показал на стену.

– Земляне хотят захватить вас в плен! Не ходите сюда! Берегитесь! – кричал мистер Барнстейпл, размахивая руками.

«Щелк-щелк-щелк!» – Это мистер Кэтскилл лишний раз убеждался, какое ненадежное оружие револьвер.

Серпентин и Кедр повернули и пошли назад, но как-то медленно и нерешительно.

Несколько мгновений мистер Кэтскилл не знал, что делать. Потом он бросился вниз по лестнице, крича:

– За ними! Остановить их! Вперед!

– Уходите! – кричал мистер Барнстейпл вслед утопийцам. – Уходите! Скорее! Скорее!

Снизу до него донесся топот, и восемь человек – вся боевая сила землян в Утопии – появилась из-под арки ворот и побежали к двум изумленным утопийцам. Впереди, целясь из револьвера и что-то крича, мчался мистер Маш, за ним по пятам следовал мистер Ридли. Далее с весьма старательным и деловитым видом следовал мосье Дюпон. Отец Эмертон, размахивая своей веревкой, был в арьергарде.

– Уходите! – надрывался, почти лишившись голоса, мистер Барнстейпл.

Потом он замолк и стал глядеть, сжимая кулаки.

На помощь Серпентину и Кедру бежал вниз по склону от своей машины авиатор. В это время в небе появились еще два аэроплана.

Оба утопийца не желали бежать, и через несколько секунд преследователи настигли их. Атакующих возглавляли теперь Ханкер, Ридли и Маш. Мосье Дюпон, размахивая ножкой от стола, забирал вправо, видимо, намереваясь отрезать утопийцев от авиатора. Мистер Кэтскилл и Пенк несколько отстали от передней тройки; однорукий Барралонг был шагах в десяти позади них, а отец Эмертон и вовсе остановился, чтобы распутать свою веревку.

Несколько секунд они как будто переговаривались, затем Серпентин сделал быстрое движение, словно желая схватить Ханкера. Раздался выстрел, потом еще три подряд.

– О боже! – воскликнул мистер Барнстейпл. – О боже!

Он увидел, как Серпентин, раскинув руки, упал навзничь.

Кедр схватил мистера Маша, поднял его в воздух и швырнул в Кэтскилла и Пенка, свалив их всех в одну кучу. Мосье Дюпон с диким воплем подскочил к Кедру, но тот оказался проворнее. Он выбил из его рук дубину, схватил его за ногу, опрокинул и, завертев в воздухе, словно кролика, ударил им мистера Ханкера.

Лорд Барралонг отбежал на несколько шагов и принялся стрелять в приближающегося авиатора. Из клубка рук и ног, корчившегося на земле, снова возникли три человека. Мистер Кэтскилл, выкрикивая распоряжения, ринулся на Кедра, за ним Пенк и Маш и мгновением позже – Ханкер и Дюпон. Все они вцепились в Кедра, как собаки в кабана. Раз за разом он отбрасывал их прочь. Отец Эмертон со своей веревкой бестолково топтался рядом.

На несколько секунд внимание мистера Барнстейпла было поглощено этой свалкой вокруг Кедра. И тут он увидел, что по склону горы бегут другие утопийцы. Два аэроплана успели опуститься.

Мистер Кэтскилл заметил это подкрепление почти одновременно с мистером Барнстейплом. Он закричал:

– Назад! Назад! В замок!

Земляне отбежали от высокой, взъерошенной фигуры, несколько мгновений колебались и начали отступать к замку – сначала шагом, а потом бегом.

Вдруг Ридли обернулся и, прицелившись, выстрелил в Кедра; тот схватился за грудь и сел на землю.

Земляне отступили к подножию лестницы, ведущей через ворота в замок, и там остановились, запыхавшись, потирая ушибленные места. В пятидесяти шагах от них неподвижно лежал Серпентин, корчился и стонал авиатор, которого ранил Барралонг, и сидел Кедр с окровавленной грудью, ощупывая спину. Пятеро других утопийцев спешили к ним.

– Что это за стрельба! – спросила леди Стелла, внезапно появляясь рядом с мистером Барнстейплом.

– Взяли они заложников? – осведомилась Грита Грей.

– Боже мой! – воскликнул мистер Берли, который тоже поднялся на стену. – Этого не должно было случиться! Каким образом… все сорвалось, леди Стелла?

– Я предупредил утопийцев, – сказал мистер Барнстейпл.

– Вы… их предупредили? – не веря своим ушам, воскликнул мистер Берли.

– Вот уж не думал, что возможно такое предательство! – донесся из-под арки ворот гневный голос мистера Кэтскилла.

4

Несколько секунд мистер Барнстейпл не делал никаких попыток спастись от нависшей над ним угрозы. Он всегда жил в условиях полной личной безопасности, и, как у многих цивилизованных людей, у него был почти атрофирован инстинкт самосохранения. И по темпераменту, и по воспитанию он был наблюдателем. И сейчас он увидел себя словно со стороны – главным персонажем какой-то страшной трагедии. О бегстве он подумал не сразу и неохотно, словно в чем-то перед собой оправдываясь.

– Расстрелян как предатель, – сказал он вслух. – Расстрелян как предатель.

Он посмотрел на мостик через узкое ущелье. Можно было и сейчас еще перебежать его, если только сразу броситься туда. Надо только оказаться проворнее их. Но он был слишком благоразумен и не побежал туда опрометью – ведь тогда они сразу же кинулись бы в погоню. Он двинулся вдоль стены неторопливой походкой прогуливающегося человека и прошел мимо мистера Берли. Тот был слишком цивилизован, чтобы помешать ему. Все ускоряя шаг, мистер Барнстейпл дошел до лестницы, которая вела в башню. Там он на мгновение остановился, чтобы оглядеться. Кэтскилл был занят: расставлял часовых у ворот. Возможно, он еще не вспомнил о мостике или решил, что мистером Барнстейплом можно будет заняться и позже. Утопийцы несли вверх по склону своих убитых или только раненых.

Мистер Барнстейпл стал подниматься вверх по ступенькам, словно погруженный в задумчивость, и несколько секунд простоял наверху, заложив руки в карманы и делая вид, что любуется ландшафтом. Потом он повернул к винтовой лестнице, которая вела вниз, к чему-то вроде кордегардии. Как только он оказался вне поля зрения землян, он стал думать и двигаться гораздо быстрее.

В кордегардии он растерянно остановился. Тут было целых пять дверей, и любая из них, кроме той, через которую он вошел, могла вести к нужной лестнице. Одна из дверей была загорожена штабелем аккуратно составленных ящиков. Оставалось три двери, из которых надо было выбирать. Он распахнул их одну за другой. Каждая выходила на каменную лестницу с площадкой, за которой был поворот. Он стоял в нерешительности перед третьей дверью, как вдруг почувствовал, что оттуда потянуло холодным воздухом. Ну, разумеется, эта дверь ведет вниз, к обрыву, иначе откуда тут быть сквозняку? Несомненно, это так.

Закрыть остальные двери? Нет, лучше пусть все три останутся открытыми.

Он уже слышал топот шагов по лестнице, ведущей из башни. Бесшумно и быстро он сбежал по ступенькам и на секунду задержался на площадке – послушать, что делают преследователи.

«Вот дверь, которая ведет к мосту, сэр!» – услышал он голос Ридли. В ответ Кэтскилл сказал: «Тарпейская скала!» «Совершенно верно, – откликнулся Барралонг, – зачем тратить патрон? А вы уверены, что эта дверь ведет к мосту, Ридли?» Шаги послышались уже в кордегардии, потом ниже, на соседней лестнице.

– Всего лишь короткая передышка! – прошептал мистер Барнстейпл и замер на месте.

Он попал в западню! Лестница, по которой спускались сейчас преследователи, и была та, которая ведет к мосту!

Теперь они спустятся до самого моста и сразу увидят, что его нет ни там, ни на другой стороне ущелья, и, следовательно, он еще в крепости. Теперь этот путь закрыт: они либо запрут ведущую туда дверь, либо поставят на лестнице часовых, а потом вернутся и начнут, не торопясь, искать его.

Что сказал Кэтскилл?… «Тарпейская скала»?

Ужасно!

Нет. Живым он не сдастся!..

Он будет драться, как крыса, загнанная в угол, и заставит их пристрелить его…

Он стал спускаться дальше по лестнице. Становилось все темнее, потом вдруг снова забрезжил свет. Лестница кончалась в обыкновенном большом погребе, который когда-то был, вероятно, арсеналом или казематом. Погреб был довольно хорошо освещен двумя бойницами, прорубленными в скале. Теперь в нем хранились запасы всякой провизии. Вдоль одной стены тянулись полки со стеклянными флягами, в которых обычно хранилось вино в Утопии; вдоль другой стены были нагромождены ящики и какие-то бруски, обернутые в листовое золото. Он поднял за горлышко одну из фляг. Она могла сойти за недурную дубинку. А что, если соорудить баррикаду из ящиков поперек входа, стать сбоку и бить преследователей флягой по голове? Как будут разлетаться брызгами стекло и вино на их черепах!.. Но на сооружение баррикады потребуется время… Он выбрал и поставил у входа три самые большие фляги, чтобы они были под рукой. Потом его осенила новая мысль, и он посмотрел на бойницу.

Некоторое время он выжидал, прислушиваясь. Сверху не доносилось ни звука. Он подошел к бойнице, влез в нее и пополз вперед, пока не смог выглянуть наружу. Внизу был отвесный обрыв – мистер Барнстейпл мог бы плюнуть в поток, бурлящий в полутора тысячах футов прямо под ним. Скала состояла здесь из почти вертикальных слоев породы, то выступавших вперед, то уходивших внутрь; большой каменный контрфорс заслонял почти весь мостик, за исключением его дальнего конца: сам мостик был футов на сто ниже амбразуры, из которой выглядывал мистер Барнстейпл.

На мосту появился мистер Кэтскилл, казавшийся совсем крохотным, – он разглядывал лестницу в скале за мостиком; мистер Барнстейпл поспешно убрал голову. Затем он осторожно выглянул снова. Мистера Кэтскилла больше не было видно; видимо, он возвращался назад.

За дело! Медлить больше было нельзя.

В молодости, до того, как мировая война сделала путешествия дорогими и неудобными, мистер Барнстейпл лазил на скалы в Швейцарии, а кроме того, занимался этим в Камберленде и Уэльсе. Теперь он осмотрел соседние скалы взглядом опытного человека. Они были прорезаны почти горизонтальными пластами какой-то белой кристаллической породы – он решил, что это известковый шпат. Порода эта выветривалась быстрее, чем остальная масса скалы, образовывая неровные горизонтальные борозды. Если ему повезет, он сможет пробраться по этим бороздам вдоль обрыва, обогнуть контрфорс и вскарабкаться на мост.

Но тут ему показалось, что есть более надежный план. Он ведь легко может пробраться вдоль утеса до первой выемки, притаиться там и подождать, пока земляне не обыщут погреб. А когда они уйдут, он проберется обратно в погреб. Даже выглянув в окно, они не увидят его, а если он оставил в амбразуре какие-то следы, они все равно решат, что он либо выпрыгнул, либо сорвался в каньон. Правда, чтобы пробраться по обрыву, потребуется много времени… И, кроме того, он лишится своего единственного оружия – фляг…

И все-таки мысль о том, чтобы спрятаться на утесе, захватила его воображение. Он очень осторожно вылез из бойницы, нащупал опору для рук, нашел ногами выступ и начал пробираться по направлению к намеченному им углублению.

Но тут же возникло неожиданное препятствие: примерно на протяжении шести шагов скала на уровне его рук была совершенно гладкой, и держаться было не за что, оставалось только прижаться к скале и довериться ногам. Несколько секунд он стоял неподвижно.

Дальше он наступил на выветрившийся кусок породы и с ужасом почувствовал, что и нога лишилась опоры, но, к счастью, он сумел ухватиться за выступ и твердо стал другой ногой. Обломки зашуршали по обрыву, и тут же все стихло: они полетели в бездну. Некоторое время он стоял не двигаясь, словно парализованный.

– Нет, я не в форме, – прошептал мистер Барнстейпл. – Не в форме.

Все также, не шевелясь, он стал молиться.

Потом, сделав над собой усилие, он заставил себя двинуться дальше.

Он уже был у самой впадины, когда какой-то слабый шорох заставил его покоситься на бойницу, из которой он вылез. Из бойницы медленно и осторожно высовывалась голова Ридли. Глаза его под белой повязкой горели яростным огнем…

5

В первый момент он не заметил мистера Барнстейпла. Потом, увидев его, крикнул: «Ух, черт!» – и поспешно спрятался.

Изнутри донесся невнятный шум голосов.

Повинуясь какому-то смутному инстинкту, мистер Барнстейпл замер на месте, хотя он мог бы уже скрыться в выемке раньше, чем из бойницы выглянул мистер Кэтскилл с револьвером в руке.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

– Вернитесь, или я буду стрелять, – сказал мистер Кэтскилл, но это прозвучало как-то неубедительно.

– Стреляйте! – ответил мистер Барнстейпл после некоторого размышления.

Мистер Кэтскилл вытянул шею и посмотрел вниз, на окутанные синими тенями глубины каньона.

– В этом нет нужды, – сказал он. – Нам надо сберечь патроны.

– Просто смелости не хватает, – сказал мистер Барнстейпл.

– Не в этом дело, – возразил мистер Кэтскилл.

– Да, не совсем в этом, – согласился мистер Барнстейпл, – все-таки вы цивилизованный человек.

Мистер Кэтскилл нахмурился, но поглядел на него без всякой враждебности.

– У вас очень богатое воображение, – задумчиво продолжал мистер Барнстейпл. – Вся беда в вашем проклятом воспитании. В чем ваша беда? Вы пропитаны духом Киплинга. Империя, англосаксонская раса, бойскауты, сыщики – вот каким мусором начинена ваша голова. Если бы я учился в Итоне, я, наверное, был бы таким же, как вы.

– В Хэрроу, – поправил мистер Кэтскилл.

– Самая мерзкая из этих школ. Пригородное заведение, где ученики носят кок и соломенные шляпы. Можно было догадаться, что вы из Хэрроу. Но, как ни странно, я не питаю к вам ненависти. Если бы вас прилично воспитывали, вы, наверно, были бы совершенно другим. Будь я вашим школьным учителем… Но теперь поздно об этом говорить.

– Да, конечно, – подтвердил мистер Руперт Кэтскилл, любезно улыбаясь и поглядывая вниз, в каньон.

Мистер Барнстейпл начал ощупывать одной ногой уступ в выемке.

– Погодите еще одну минутку, – сказал мистер Кэтскилл. – Я не буду стрелять.

Изнутри донесся голос, возможно, лорда Барралонга, советовавшего сбросить на мистера Барнстейпла обломок скалы. Кто-то – должно быть, Ридли – свирепо одобрил это предложение.

– Только после судебного разбирательства, – сказал через плечо мистер Кэтскилл. Лицо его было непроницаемо, но у мистера Барнстейпла появилась фантастическая мысль: а вдруг мистер Кэтскилл не хочет его смерти! Может быть, он обдумал положение и теперь предпочел бы, чтобы мистер Барнстейпл спасся, добрался до утопийцев и как-нибудь уладил дело.

– Мы собираемся судить вас, сэр! – сказал мистер Кэтскилл. – Да, мы намерены судить вас. Мы предлагаем вам явиться в суд.

Мистер Кэтскилл облизнул губы и помолчал, как бы размышляя о чем-то.

– Заседание суда начнется немедленно, – продолжал он; его умные карие глаза быстро оценили положение мистера Барнстейпла; он вытянул шею и посмотрел на мост. – Мы не станем тратить время на долгие процедуры. Не сомневаюсь, каков будет приговор. Мы приговорим вас к смерти. Вот так обстоит дело, сэр. Думаю, что не пройдет и четверти часа, как ваша судьба будет решена на законном основании.

Он посмотрел вверх на скалы.

– Возможно, что мы сбросим на вас обломок скалы, – сказал он.

– Moriturus te saluto[1] – ответил мистер Барнстейпл тоном удачно сострившего человека. – Если позволите, я сейчас продвинусь вперед, чтобы устроиться немного поудобнее.

Мистер Кэтскилл по-прежнему пристально смотрел на него.

– Я нисколько на вас не в претензии, – сказал мистер Барнстейпл. – Будь я вашим школьным учителем, все было бы совсем по-иному. Благодарю вас за лишние пятнадцать минут, которые вы мне дадите… И если случится так, что…

– Вот именно, – сказал мистер Кэтскилл. Они поняли друг друга.

Когда мистер Барнстейпл обогнул уступ и забрался в свое убежище, мистер Кэтскилл все еще глядел из бойницы, а едва слышный голос лорда Барралонга настаивал, чтобы обломки скалы были пущены в ход немедленно.

6

Пути человеческого познания неисповедимы. Отчаяние в душе мистера Барнстейпла сменилось теперь радостным возбуждением. Тошнотворный страх, вызванный карабканьем по утесу на огромной высоте, уступил место почти мальчишеской самоуверенности. Мысль о неминуемой смерти исчезла. Ему уже нравилось это приключение, он даже наслаждался им, совершенно не задумываясь о том, чем оно может кончиться.

Он довольно быстро добрался до контрфорса, хотя у него сильно болели руки… И вдруг он снова похолодел. Теперь, когда он мог видеть полностью весь мост и узкое ущелье, оказалось, что карниз, по которому он пробирался, проходит футов на тридцать ниже моста. И что еще хуже – между ним и мостом были две расселины неизвестной глубины. Сделав это открытие, он впервые пожалел, что не остался в погребе и не дал там боя своим преследователям.

Несколько минут он не мог ни на что решиться. Боль в руках все усиливалась.

Из оцепенения его вывела какая-то мелькнувшая на скале тень – он сначала принял ее за тень пролетевшей мимо птицы. Тень промелькнула снова. Он надеялся, что на него хотя бы не нападут птицы, – он читал такой рассказ… впрочем, неважно.

Тут над головой у него раздался громкий треск; подняв глаза, он увидел, как камень, ударившись о выступ над ним, разлетелся в куски. Из этого он сделал два вывода: во-первых, суд вынес приговор раньше, чем предполагал мистер Кэтскилл, а во-вторых, его видно сверху. Он начал с лихорадочной энергией продвигаться в сторону расселины.

Расселина оказалась более удобной, чем он ожидал, – это был «камин». Мистер Барнстейпл подумал, что по нему было бы нелегко подниматься, но спуститься будет возможно. Сверху расселина была прикрыта выступами скал. Примерно в ста футах ниже виднелось что-то вроде ниши, образовавшей довольно широкую площадку, где, вероятно, можно было прилечь, чтобы дать отдохнуть рукам. Не теряя времени, мистер Барнстейпл пополз к «камину», спустился туда и предался восхитительному ощущению: ему не надо было больше ни за что цепляться! Теперь он был недосягаем и невидим для своих преследователей-землян.

По стенке ниши текла струйка воды. Он напился, подумал о том, что недурно было бы подкрепиться, и пожалел, что не захватил с собой немного еды из запасов, хранившихся в погребе, – можно было бы вскрыть один из обернутых в золото брусков и сунуть в карман маленькую фляжку с вином. Как подбодрил бы его сейчас глоток вина! Но об этом не приходилось и думать. Он долго, как ему показалось, просидел, не двигаясь, в этой уютной нише, внимательно разглядывая уходящий вниз «камин». Мистеру Барнстейплу показалось, что здесь была возможность для дальнейшего спуска. Правда, стенки «камина» были гладки, как отполированные, но они сходились достаточно близко – можно было упереться спиной в одну, а ногами в другую.

Он посмотрел на ручные часы. Было всего без десяти девять. Ридли вызвал его к себе в половине шестого. В половине седьмого он подавал завтрак во дворе, Серпентин и Кедр, должно быть, появились около восьми. Через десять минут Серпентин был убит. А потом – бегство и преследование. Как быстро произошло все это!

У него впереди еще целый день. Спускаться дальше он начнет в половине десятого. А до тех пор отдохнет. И незачем внушать себе, что он уже проголодался.

Около половины десятого мистер Барнстейпл уже продолжал спуск. Первые сто футов дались ему легко. А потом расселина начала незаметно расширяться. Он понял это только тогда, когда стал соскальзывать вниз. Он скользил, ожесточенно пытаясь уцепиться, наверное, около двадцати футов, потом пролетел футов десять, ударился о скалу и оказался на новом выступе, более широком, чем прежний. Он сильно ушибся и покатился, к счастью, внутрь ниши. Он был покрыт синяками, но серьезных повреждений не оказалось.

«Мне везет, – сказал он себе. – Счастье мне не изменяет».

Снова он некоторое время отдыхал, потом, уже твердо уверовав, что дальше все пойдет хорошо, стал рассматривать следующий этап спуска. Он долго не мог поверить, что дальнейший спуск абсолютно невозможен. Расселина совершенно вертикально уходила на двадцать ярдов вниз, и стенки ее отстояли друг от друга по меньшей мере на шесть футов. С таким же успехом он мог бы просто прыгнуть с обрыва. Тут же он убедился, что невозможно и вернуться назад. Он отказывался верить этому – настолько это было нелепо. Он даже рассмеялся, как человек, которого собственная мать не узнала после однодневной отлучки.

Потом он перестал смеяться.

Он снова все внимательно осмотрел. Он даже провел пальцами по гладкому камню.

– Но это просто бессмысленно, – сказал он, и холодный пот выступил у него на спине. Значит, из этой западни, куда он с таким трудом и усердием сам себя загнал, нет выхода! Он не может ни продолжать спуск, ни вернуться назад. Конец! Счастье изменило ему.

7

Когда стрелка на его часах показала полдень, он все еще сидел в своей нише, как бессильный, страдающий неизлечимой болезнью инвалид сидит в кресле, отдыхая между приступами боли, обреченный на бездействие и безнадежность. Не было и одного шанса на десять тысяч, что какой-нибудь счастливый случай сможет вызволить его из этой мышеловки. Рядом тоже текла струйка воды, но подкрепить силы было нечем – не было даже травинки, чтобы пожевать. Если он не бросится в пропасть, то умрет от голода. По ночам здесь холодно, хотя не настолько, чтобы холод мог убить его…

Так вот к какому концу привела его унылая работа в редакции лондонской газеты и семейная жизнь в Сайденхеме! Странную прогулку совершили они с Желтой Опасностью… Камберуэлл, Виктория, Хайнслоу, Слау, Утопия, горный рай, сотни захватывающих, дразнящих мимолетных впечатлений от мира подлинного счастья и порядка… долгий-долгий полет на аэроплане почти на другую сторону планеты… И вот теперь – смерть.

Мысль о прыжке вниз, который разом прекратил бы все мучения, была ему неприятна. Нет, он останется здесь и вытерпит все, что ему, возможно, придется вытерпеть перед концом. А в каких-нибудь трехстах ярдах отсюда его спутники-земляне тоже будут ждать свершения своей судьбы… Как все это удивительно! И как обыденно!..

Но ведь, в конце концов, такой или подобный исход уготован почти всем людям… Рано или поздно человеку приходится лечь на смертное ложе и думать, думать все лихорадочнее, а потом все туманнее, пока мысль не угаснет окончательно.

«Вообще говоря, – размышлял мистер Барнстейпл, – лучше умереть так, чем внезапно; ведь это чего-нибудь да стоит – глядеть некоторое время прямо в лицо смерти, успеть еще мысленно написать «конец» в своем сознании, подумать о жизни вообще и о жизни, которую прожил ты сам, оценить ее со стороны беспристрастно, твердо зная, что эту жизнь уже не изменишь ни на йоту».

Его мозг работал сейчас четко и спокойно; безмятежность, холодная, как ясное зимнее небо, охватила все его существо. Впереди будут страдания – он знал это, но он не верил в то, что эти страдания будут невыносимы. А если и так – что ж, внизу разверзает свою пасть каньон. В этом отношении его выступ не такое уж плохое смертное ложе, пожалуй, даже более удобное, чем другие. На одре болезни человеку дается большой срок, – он успевает узнать и изучить болезнь во всех ее подробностях. А голодная смерть не так страшна, он где-то читал об этом; голод особенно мучителен на третий день, а после этого человек слабеет и страдает уже меньше. Должно быть, это намного легче, чем мучения от некоторых форм рака или воспаления мозга. Голодная смерть и на десятую долю не так страшна, как это… Одиночество? Но разве человек менее одинок, когда умирает дома в собственной постели? К нему приходят, говорят: «Ну, полно, полно» – ухаживают, оказывают всякие услуги, но этим и исчерпывается твое общение с другими. Ты уже вступил на свою последнюю, одинокую стезю, от тебя уходят речь, движения, даже желание говорить или двигаться, и голоса людей постепенно замирают и исчезают для тебя. Нет, смерть повсюду – мгновение подлинного одиночества, человек уходит в небытие один.

Более молодого человека это полное одиночество над глубоким ущельем, наверно, ужаснуло бы, но мистер Барнстейпл давно уже вышел из того возраста, когда питают иллюзии относительно возможности близкого общения друг с другом. Он хотел бы в последний раз поговорить с сыновьями, ободрить жену, но даже это было скорее смутным сентиментальным самовнушением, чем реальным желанием. В разговорах с сыновьями он всегда как-то робел. По мере того как начинала складываться их индивидуальность и характеры и из подростков они превращались в юношей, он все больше приходил к выводу, что задушевные беседы с ними были бы посягательством на их право складываться в самостоятельную личность. Да и они, казалось ему, тоже были застенчивы с ним, как бы защищаясь. Может быть, позднее сыновья снова сближаются с отцом, но этого «позднее» у него уже никогда не будет. И все-таки ему хотелось бы дать им знать о том, что с ним случилось. Это его беспокоило. Тогда они думали бы о нем с уважением и он не нанес бы им душевной травмы, как нанесет теперь: ведь они почти, наверное, будут думать, что он просто сбежал от них, или помешался, или даже связался с преступниками и те его убили. И они будут очень тревожиться, стыдиться, хотя для этого нет никаких причин, или, что будет еще хуже, начнут его разыскивать, бесполезно тратя деньги…

Все люди смертны. Многие умерли той смертью, которой умрет и он: в странной и необычной обстановке, заблудившись в темной пещере, высаженные на необитаемый остров, затерявшись в австралийских зарослях, брошенные в тюрьму и оставленные там умирать. Хорошо умереть без тяжких мук, без оскорблений! Он подумал о несчетном числе людей, распятых на кресте в Древнем Риме… сколько их было, воинов Спартака, распятых вдоль Аппиевой дороги, – восемь тысяч или десять? Он вспомнил о неграх, подвешенных на цепях и оставленных умирать от голода, о бесконечном разнообразии таких смертей. Все это потрясло его воображение, но в мыслях они страшнее, чем в действительности… Немного больше мук, немного меньше – бог ведь не станет расточать напрасно лишние страдания. Крест, колесо, электрический стул или койка в больнице – суть одна: человек мертв, и с ним покончено.

Было даже какое-то приятное чувство в том, что он так мужественно размышляет обо всем. Он попал в западню и все-таки не обезумел от ужаса – в этом тоже есть что-то хорошее! К удивлению мистера Барнстейпла, его нисколько не заботил сейчас вопрос о бессмертии его души. Он вполне допускал мысль, что окажется бессмертным или, по крайней мере, часть его. Нелепо быть догматичным и отрицать, что эта частица – какое-то отражение его сознания или даже воли – может продолжать существовать самостоятельно. И в то же время он не мог представить себе, как это будет. Это было выше человеческого понимания. Этого нельзя было вообразить. Он не испытывал страха перед таким продолжением своего существования. Он не думал и о возможности суровой кары и не боялся ее. Ему часто казалось, что вселенная создана довольно небрежно, но он никогда не допускал, что она творение злобного глупца. Мир представлялся ему чем-то весьма беспорядочным, но вовсе не порождением злобы и жестокости. Сам он всегда оставался тем, чем был, – слабым, ограниченным человеком, иногда глупым, но ведь наказанием за такие недостатки являются они сами…

Мистер Барнстейпл перестал думать о своей собственной смерти. Он принялся размышлять о жизни вообще, о том, как убога она теперь, но какие благородные цели в ней заложены. Глубокую горечь вызывала в нем мысль, что он больше никогда не увидит этого мира Утопии, который во многом был прообразом того, чем мог бы стать его собственный мир. Его радовала мысль о том, что он увидел воплощение лучших человеческих стремлений и идеалов; и в то же время ему горько было подумать, что это видение отняли у него раньше, чем он мог к нему приглядеться. Он вдруг обнаружил, что задает себе вопросы, на которые у него нет ответа, – об экономике Утопии, о любви утопийцев, об их борьбе. Но все равно он счастлив, что увидел хотя бы столько, сколько ему удалось. Все-таки как хорошо, что он прошел через это очищение и навсегда вырвался из трясины унылой безнадежности, в которую его вверг мистер Пиви, и впервые увидел жизнь в ее подлинной перспективе!..

Страсти, конфликты и бедствия тысяча девятьсот двадцать первого года – все это было не более как лихорадкой не получившего оздоровительной прививки мира. Век Хаоса на Земле тоже в свое время изживет себя – об этом позаботится та смутная, но неодолимая правда, которая живет в крови человека. И эта мысль служила утешением для странно устроенного ума мистера Барнстейпла, когда он, скорчившись, сидел в расселине огромной скалы, среди недоступных вершин и бездонных пропастей, продрогший, голодный, измученный.

Утопия открывала перед ним великолепные возможности, и какими жалкими и ничтожными показали себя он и его товарищи! Ни один из них даже не попытался развеять мальчишеские фантазии мистера Кэтскилла и твердой рукой обуздать животную агрессивность его единомышленников. Как беспрепятственно взял на себя отец Эмертон роль обличающего, ненавидящего, проклинающего, сеющего рознь жреца! Каким безнадежно слабым и бесчестным оказался мистер Берли. Впрочем, и сам он, Барнстейпл, немногим лучше! Вечно что-то не ободряющий и вечно пребывающий в бездейственной оппозиции. Как глупа эта по-коровьи красивая женщина Грита Грей – жадная, требовательная, чуждая любой мысли, кроме мыслей самки о своей привлекательности. Леди Стелла – существо более тонкое, но обречена на полную бездеятельность. «Женщины, – подумал он, – не очень удачно представлены в этой случайной экспедиции: одна – полное ничтожество, другая – вялая посредственность. Нет, по ним нельзя справедливо судить о женщинах Земли».

Зрелище достижений Утопии вызвало у землян одно единственное желание: вернуть ее как можно скорее вспять – к насилию, завоеваниям, жестокостям Века Хаоса, в котором жили они сами. Серпентина и Кедра, ученого и врача, они хотели превратить в заложников, чтобы утвердить свое право разрушать, а когда это им не удалось, они убили их или пытались убить.

Они хотят вернуть Утопию к тому, чем живет сейчас Земля, а между тем, если бы не их глупость, злоба и ничтожество, Земля была бы Утопией. Да, наша старая Земля уже сейчас – Утопия, прекрасный сад, земной рай, но ее попирают, превращая все в прах и развалины, Кэтскиллы, Ханкеры, Барралонги, Ридли, Дюпоны и им подобные. И этому их злобному духу разрушения в земном мире не противостоит ничто, кроме жалкого повизгивания мистеров Пиви, снисходительного неодобрения мистеров Берли и нескончаемых бесплодных протестов таких людей, как он сам. И еще несколько писателей и учителей, чья деятельность пока не приносит видимых результатов…

Мистер Барнстейпл снова вспомнил о своем старом друге, школьном инспекторе и авторе учебников, который работал с величайшим упорством, но, не выдержав, умер так бессмысленно. Он всю свою жизнь трудился во имя Утопии! Быть может, на Земле есть еще сотни или тысячи таких утопийцев? Какая непонятная сила поддерживает их?

Ведь хотя сам он должен умереть голодной смертью, как сорвавшийся в пропасть зверь, Утопия победила и будет побеждать. Стяжатели и завоеватели, тираны и шовинисты, линчеватели и гонители и все остальные порождения близорукой людской жажды насилия сгрудились вместе перед окончательной гибелью. Даже когда они живут так, как им хочется, они не знают счастья, они мечутся от одного наслаждения к другому, от довольства к полному истощению. Все их предприятия и успехи, их войны и подвиги вспыхивают и гаснут, исчезая в небытии. Только настоящая правда растет непреодолимо, только ясная идея год за годом, век за веком растет медленно и непобедимо, как растет алмаз во мраке под страшным давлением земной толщи или как заря, разгораясь, затмевает мерцание гаснущих свеч какой-либо еще не окончившейся оргии.

Каков будет конец этих ничтожных людей там, наверху? Их жизнь находится в еще большей опасности, чем его собственная, потому что он будет лежать и умирать от голода медленно, долгими неделями, пока его сознание не угаснет совсем; они же бросили открытый вызов мощи и мудрости Утопии, и сейчас эта упорядоченная сила уже нависает над их головами и готова их уничтожить. Вопреки логике ему по-прежнему было немного неловко, что он выдал засаду, устроенную Кэтскиллом. Сейчас он уже не мог вспомнить без улыбки свою наивную мысль о том, что если Кэтскиллу удастся захватить заложников, то Земля возобладает над Утопией. Именно эта мысль и побудила его действовать с излишней поспешностью. Как будто один его слабый крик мог предотвратить эту чудовищную катастрофу. Ну, а если бы его там не было? Или если бы он поддался инстинкту товарищества, который побуждал его сражаться вместе с остальными? Что было бы тогда?

Он вспомнил, как Кедр одним толчком, словно назойливую собачонку, отбросил от себя мистера Маша; представил себе высокий рост, широкие плечи Серпентина и подумал, что земляне даже в своей засаде на ступеньках лестницы вряд ли одолели бы двух утопийцев. Все равно были бы пущены в ход револьверы, как это и случилось на склоне, и Кэтскилл получил бы не заложников, а только двух убитых.

Как невыразимо глуп был весь план Кэтскилла!

Впрочем, не глупее, чем поведение Кэтскилла, Берли и всех остальных государственных мужей Земли за последние несколько лет. Иногда в эти годы, когда мир корчился в муках мировой войны, ему казалось, что Утопия вот-вот придет на Землю. Черные тучи и дым этих лет были пронизаны проблесками смутных надежд на возрождение обетованного мира. Но националисты, финансисты, священники, патриоты не дали этим надеждам осуществиться. Они положились на старый яд, на бациллы прошлого и на низкую сопротивляемость цивилизованного сознания. Они подсчитывали силы, устраивали засады и поручали своим женщинам шить флаги розни и войны…

Они убили Надежду, но только на время. Ибо Надежда, эта искупительница рода человеческого, возрождается снова и снова.

– Утопия победит! – сказал мистер Барнстейпл и стал прислушиваться к звуку, который возник уже довольно давно, – к глухому рокоту в скале над ним, словно там катилась какая-то огромная машина, – этот звук все нарастал, потом стал стихать и замер.

Мысли его снова вернулись к его недавним спутникам. Ему хотелось надеяться, что они там, наверху, не так уж напуганы и несчастны. Он был бы особенно рад, если бы что-нибудь подбодрило леди Стеллу. Он искренне беспокоился о ней. Что же касается остальных, для них будет лучше, если они сохранят свой боевой дух. Сейчас они все, наверно, трудолюбиво приводят в исполнение какой-нибудь нелепый и безнадежный план обороны, придуманный Кэтскиллом. Все, за исключением мистера Берли, который, несомненно, отдыхает, убежденный, что для него, во всяком случае, найдется какой-нибудь достойный выход из положения. И мысль о том, что такого выхода не окажется, тоже, вероятно, его не пугает. Эмертон и, возможно, Маш скорее всего впали в религиозный экстаз, а остальных это, наверно, немного раздражает, но зато отвлекает мысли леди Стеллы и мисс Гриты Грей. Ну, а для Пенка есть вино в подвале…

Они, конечно, будут подчиняться законам своего существа и делать то, чего требует от них их натура и привычки. И разве возможно что-нибудь другое?

Мистер Барнстейпл погрузился в метафизические рассуждения…

И вдруг он поймал себя на том, что смотрит на часы. Было двадцать минут первого. Он смотрит на часы все чаще и чаще или время вдруг стало идти медленней?… Завести часы? Или дать им остановиться? Сейчас его уже начинает мучить голод. Впрочем, это еще не настоящий голод; просто у него разыгралось воображение.

Глава четвертая

КОНЕЦ КАРАНТИННОГО УТЕСА

1

Мистер Барнстейпл просыпался медленно и неохотно: ему снилась кухня. Он был Сойером, знаменитым поваром Реформ-клуба. Он изобретал и пробовал новые блюда. Однако по чудесным законам, управляющим страной снов, он был не только Сойером, но в то же время еще и очень талантливым утопийским биологом и, наконец, самим богом. Он мог не только готовить новые блюда, но и создавать новые овощи, новые виды мяса, которые могли пригодиться для этих блюд. Его особенно занимала новая порода кур, так называемая шатобриановская порода. Она сочетала в себе сочность хорошего бифштекса с нежным и тонким вкусом куриной грудки. Он собирался начинить кур стручковым перцем, грибами и луком, хотя грибы тут не совсем подходили. Грибы… он попробовал их, нужно было немножко подправить! И вот в сон вступил поваренок, несколько поварят, все обнаженные, как утопийцы; они принесли из кладовой кур, говорили, что куры эти лежалые, и, чтобы они не залежались совсем, начали подбрасывать их вверх, а затем сами полезли по стенам кухни, которые были скалистыми и для кухни чересчур близко сходились. Фигуры поварят вдруг потемнели, они казались черными силуэтами на фоне светящегося пара, валившего из котла с кипящим супом. Суп кипел, но все-таки это был холодный суп и холодный пар.

Мистер Барнстейпл проснулся.

Вместо светящегося пара он увидел заполнивший ущелье туман, освещенный яркой луной. На его фоне фигуры двухутопийцев казались черными силуэтами…

Как… утопийцы?

Его сознание металось между сном и реальностью. Он глядел вверх с напряженным вниманием. Да, утопийцы двигались, непринужденно жестикулируя, совершенно не подозревая, что он находится так близко от них. Очевидно, они уже закрепили где-то наверху веревочную лестницу, но как они это сделали, он не знал. Один все еще стоял на его уступе, другой, повиснув над ущельем, раскачивался на веревочной лестнице, упираясь ногами в скалу. Над краем уступа появилась голова третьего. Голова покачивалась из стороны в сторону: утопией, видимо, поднимался вверх по второй веревочной лестнице. Они что-то обсуждали. Мистер Барнстейпл понял, что третий предлагает остановиться здесь, а стоящий наверху настаивает, чтобы они поднялись еще выше. Через несколько мгновений спор был улажен.

Верхний утопиец рывком подтянулся и исчез из поля зрения мистера Барнстейпла. Его товарищи последовали за ним и один за другим тоже исчезли; теперь мистер Барнстейпл видел только судорожно раскачивающуюся веревочную лестницу да еще какой-то длинный канат, который они, казалось, поднимали на вершину утеса.

Напряженные мышцы мистера Барнстейпла расслабились. Он беззвучно зевнул, потянулся, расправляя затекшие руки и ноги, и осторожно встал. Потом он выглянул из своего убежища. Утопийцы как будто добрались до верхнего уступа и что-то там делали. Свободно висевший канат вдруг натянулся. Утопийцы начали медленно поднимать что-то снизу. Это был большой узел – возможно, инструменты, или оружие, или какие-то материалы, завернутые во что-то для смягчения ударов о скалу. Узел внезапно возник перед мистером Барнстейплом, несколько секунд покружился на месте, и затем утопийцы рывком подтянули его к себе. Несколько минут стояла полная тишина.

Потом он услышал какое-то металлическое позвякивание, затем – тук-тук-тук! – глухие удары молотка. Он отпрянул назад: тонкая веревка, видимо, бегущая по блоку, едва не задела его. Теперь сверху доносилось что-то вроде скрежета пилы, потом несколько обломков скалы пролетели мимо него и исчезли в пустоте.

2

Он не знал, что ему делать. Он боялся окликнуть утопийцев и тем раскрыть свое присутствие. После убийства Серпентина он не мог быть уверен в том, как поведут себя утопийцы, обнаружив одного из землян, притаившегося в этом укромном местечке.

Он стал разглядывать веревочную лестницу, по которой утопийцы поднялись до его убежища. Она держалась на большом костыле, конец которого был забит в скалу рядом с расселиной. Возможно, что этим заостренным костылем выстрелили из какого-то аппарата снизу, когда он спал. Сама лестница состояла из колец, соединенных веревкой на расстоянии примерно двух футов друг от друга, и была сделана из такого легкого материала, что мистер Барнстейпл не поверил бы, что она может выдержать вес человека, если бы не видел, как по ней поднимались утопийцы… Ему пришло в голову, что и он может спуститься по этой лестнице и сдаться на милость утопийцев, которые, наверное, находятся внизу. Что касается тех троих, работающих наверху, то их внимание он может привлечь разве только каким-нибудь внезапным движением, которое, пожалуй, вызовет неприятные действия с их стороны, а если утопийцы внизу увидят, как он тихо и медленно спускается к ним сверху, у них будет достаточно времени, чтобы обдумать, как поступить. А кроме того, ему очень хотелось поскорее покинуть этот мрачный уступ.

Он крепко ухватился за кольцо, стоя спиной к обрыву, нащупал ногой второе нижнее кольцо, несколько мгновений прислушивался к слабым звукам наверху и начал спускаться.

Это был невероятно долгий спуск. Вскоре мистер Барнстейпл пожалел, что не стал считать кольца лестницы. Он, наверно, уже миновал сотню их. Но когда он, вытянув шею, заглянул вниз, там все еще зияла темная пропасть. В ущелье царила непроницаемая мгла. Свет луны не мог добраться до самых глубин каньона, и только слабые его отблески на клочьях тумана боролись с темнотой. Да и в вышине лунный свет становился все слабее.

Мистер Барнстейпл то прижимался вплотную к скале, то она словно отодвигалась, и тогда казалось, что лестница уходит куда-то в черную бездонную пустоту. Ему приходилось нащупывать каждое кольцо – его руки и босые ноги были теперь натерты до крови. Вдруг ему в голову пришла новая и очень неприятная мысль. А что, если кто-нибудь из утопийцев вздумает подниматься снизу по этой же лестнице? Но нет, это будет сразу заметно: лестница натянется, задрожит, и он успеет крикнуть: «Я землянин. Я опускаюсь вниз! Я безобидный землянин!»

Он попробовал крикнуть это в виде опыта. Из ущелья отозвалось эхо, но никакого другого, ответного звука он не услышал.

Он продолжал молча, упорно спускаться, стараясь двигаться как можно быстрее. Нетерпеливое желание поскорее оставить эту проклятую лестницу, дать отдохнуть пылающим рукам и ногам преобладало над всеми другими чувствами.

Бум, бум!.. И вспышка зеленого света!

Он оцепенел и посмотрел вниз, на дно каньона. Снова зеленая вспышка! Глубина ущелья на мгновение осветилась, и ему показалось, что расстояние до дна все еще огромно. И над ущельем тоже что-то происходит, но за короткое мгновение вспышки он не успел уловить, что именно. Сначала ему показалось, что по ущелью ползет какая-то гигантская змея. Потом он сообразил, что это, вероятно, толстый кабель, и его тянут несколько утопийцев. Но как те три-четыре человека, которых он смутно разглядел, умудряются тащить этот огромный кабель, он не мог понять. Змеевидный кабель, казалось, полз вверх самостоятельно, наискось поднимаясь по скале. Может быть, его тянут вверх тросами, которых он не заметил? Он ждал третьей вспышки, но ее не было. Он прислушался, однако различил только рокочущий звук, который он уже отметил раньше, похожий на гул ровно работающей машины.

Он стал спускаться дальше.

Когда мистер Барнстейпл добрался наконец до выступа, куда можно было бы стать, его ожидал неприятный сюрприз. Веревочная лестница спускалась ниже этой площадки всего на несколько ярдов и там кончалась. По тому, как лестница все больше и больше раскачивалась, он еще раньше почувствовал это… Но тут он вдруг разглядел в темноте что-то вроде горизонтальной галереи, вырубленной в скале. Он вынул ногу из кольца, нащупал выступ и тут же откачнулся обратно. Он так устал и измучился, что долгое время не мог перебраться с лестницы на площадку. Наконец он сообразил, как это можно сделать. Повиснув на руках, он оттолкнулся ногами от скалы и, качнувшись к выступу, секунду держался над ним. Он проделал это дважды, потом собрался с духом и спрыгнул на выступ, отпустив лестницу. Она откачнулась, пропала в темноте, потом качнулась обратно и, словно играя, внезапно хлопнула его по плечу.

Галерея, в которой очутился мистер Барнстейпл, была проложена в большой кристаллической жиле какого-то минерала. Вглядываясь во мрак, он ощупью побрел по галерее. Если это была выработка, то, несомненно, она как-то соединялась с дном каньона. Шум потока сейчас был намного громче, и мистер Барнстейпл решил, что спустился с утеса примерно на две трети его высоты. Он решил, что лучше подождать утра. Он взглянул на светящийся циферблат часов: было четыре часа. Скоро наступит рассвет. Он выбрал удобное место и сел, прислонившись спиной к камню. Рассвет, казалось, наступил мгновенно, но на самом деле мистер Барнстейпл на некоторое время забылся: на часах было уже половина шестого.

Он подошел к краю галереи и посмотрел вверх, туда, где он видел в расселине кабель. В утреннем сумраке все предметы казались серыми либо белыми или черными, но очень отчетливыми. Стены каньонов, казалось, поднимались на бесконечную высоту и пропадали где-то в облаках. Внизу мелькнул утопиец, но его тотчас же заслонил выступ скалы. Мистер Барнстейпл подумал, что огромный кабель прижат вплотную к обрыву Карантинного Утеса и поэтому отсюда его не видно.

Он не нашел ступенек, которые вели бы вниз из галереи, но ярдах в тридцати – сорока он увидел пять тросов, которые под острым углом уходили к противоположной стене каньона. Тросы вырисовывались очень отчетливо. Он подошел к ним. По каждому тросу ходила маленькая вагонетка с большим крюком под ней. Это была маленькая подвесная дорога. Три троса были пусты, а на остальных двух вагонетки находились на этой стороне. Мистер Барнстейпл осмотрел вагонетки и отыскал тормоза, которые их удерживали на тросе. Он отпустил один тормоз, и вагонетка рванулась вперед, чуть не столкнув его в пропасть. Он спасся, ухватившись за другой трос. Он видел, как вагонетка полетела вниз, как птица опустилась на песчаный берег по ту сторону потока и там остановилась. Спуститься, по-видимому, было можно. Весь дрожа, он повернулся к последней вагонетке.

Его нервы были настолько истерзаны и воля настолько ослабела, что потребовалось некоторое время, прежде чем он заставил себя повиснуть на крюке и отпустить тормоз. Но вот он мягко и быстро полетел через ущелье на песчаный берег…

Там лежали большие груды кристаллического минерала. Откуда над ними висел канат? Должно быть, от невидимого в тумане подъемного крана. Но ни одного утопийца вокруг не было. Мистер Барнстейпл разжал руки и спрыгнул на песок. Песчаный берег расширялся вниз по течению, и он пошел вдоль потока.

Свет становился все ярче. Мир перестал быть миром серого и черного. Предметы обрели краски. Все вокруг было покрыто обильной росой. А он был голоден и невыносимо измучен. Песок стал каким-то другим, он сделался мягче, ноги в нем вязли. Мистер Барнстейпл почувствовал, что не в состоянии больше идти, и решил ждать чьей-нибудь помощи. Он уселся на камень и посмотрел на громаду Каменного Утеса.

3

Огромный утес уходил ввысь и торчал почти вертикально, словно нос гигантского корабля, разделившего два синих каньона. Клочья и полосы тумана все еще скрывали от мистера Барнстейпла вершину и мостик, перекинутый через более узкий каньон. Небо, проглядывавшее между полосами тумана, было густого синего цвета. Пока он всматривался, туман рассеялся, и в лучах восходящего солнца старый замок засверкал ослепительным золотом; крепость землян была отчетливо видна.

Мост и замок были бесконечно далеко, и вся верхняя часть скалы казалась маленьким шлемом на голове гигантского воина. Ниже моста, примерно на той высоте, на которой работали или еще продолжали работать три утопийца, тянулась темная змеевидная лента. Мистер Барнстейпл решил, что это и есть кабель, который он заметил ночью в свете зеленых вспышек. Потом он увидел какое-то странное сооружение – ближе к вершине, возле более широкого каньона. Это было нечто вроде огромной плоской спирали, поставленной у края обрыва, напротив утеса. Немножко ниже, над более узким каньоном, отчасти заслоненная выступом, виднелась вторая такая же спираль – почти возле самых ступенек, которые вели вверх от мостика. Двое или трое утопийцев, выглядевших на огромной высоте крохотными и приплюснутыми, копошились у края обрыва – они держали в руках какой-то аппарат, имевший отношение к двум спиралям.

Мистер Барнстейпл глядел на эти приготовления, ничего не понимая, как дикарь, никогда не слыхавший выстрела, глазел бы на человека, заряжающего ружье.

Послышался знакомый звук, слабый и далекий. Это сирена на Карантинном Замке дала сигнал к подъему. И почти одновременно на фоне голубого неба появилась маленькая наполеоновская фигура мистера Руперта Кэтскилла. Рядом с ним показались голова и плечи, очевидно, вытянувшегося перед ним Пенка.

Командующий вооруженными силами землян вытащил полевой бинокль и принялся разглядывать спирали.

– Интересно, понимает ли он, что это такое, – пробормотал мистер Барнстейпл.

Мистер Кэтскилл повернулся и что-то приказал Пенку; тот отдал честь и исчез.

Какой-то треск в более узком каньоне заставил мистера Барнстейпла обратить внимание на мостик. Его больше не было. Мистер Барнстейпл быстро посмотрел вниз и еще успел заметить падающий мост в нескольких ядрах от воды. Потом он увидел, как всплеснулась вода и металлическая рама, ударившись о камни, подпрыгнула и разлетелась на части. Только через несколько мгновений до ушей мистера Барнстейпла донесся грохот падения.

– Кто же это сделал? – спросил он самого себя.

На его вопрос ответил мистер Кэтскилл: он торопливо побежал к углу замка и стал глядеть вниз. Он был явно удивлен. Значит, мост обрушили утопийцы.

Возле мистера Кэтскилла почти тотчас же появились мистер Ханкер и лорд Барралонг. Судя по их жестам, они что-то взволнованно обсуждали.

Солнечные лучи все ниже скользили по Карантинному Утесу. Теперь они осветили кабель, окружавший подножие вершины, и при этом свете он засверкал, словно начищенная медь. Мистер Барнстейпл вновь увидел трех утопийцев, разбудивших его ночью, – они торопливо спускались по веревочной лестнице. И снова раздался рокот, который он не раз слышал ночью. Но теперь этот звук был гораздо громче, он словно доносился отовсюду и отдавался в воздухе, в воде, в скалах, в его костях.

Внезапно рядом с маленькой группой землян возник какой-то темный копьевидный предмет. Этот предмет словно выпрыгнул откуда-то – он подпрыгнул еще на высоту роста человека, потом выше и снова выше. Это был флаг; его поднимали на флагштоке, который мистер Барнстейпл заметил только сейчас. Флаг поднялся до конца флагштока и повис.

Затем ветерок на мгновение развернул его. Открылась белая звезда на голубом фоне, потом флаг опять повис.

Это был флаг Земли, флаг крестового похода за возвращение Утопии к конкуренции, хаосу и войнам.

Под флагом появилась голова мистера Берли – он тоже рассматривал в бинокль спирали утопийцев.

4

Рокот и гудение отдавались в ушах мистера Барнстейпла все громче и вдруг стали оглушительными. Внезапно над каньонами, между спиралями заметались фиолетовые молнии, пронзая насквозь Карантинный Замок с такой легкостью, словно его там и не было.

Однако он там был еще одно мгновение.

Флаг запылал, и клочья его свалились с флагштока. С головы мистера Берли слетела шляпа. Мистер Кэтскилл, фигура которого возвышалась до половины над парапетом, безуспешно боролся с полами сюртука, задравшимися и окутавшими ему голову. И в то же мгновение мистер Барнстейпл увидел, как замок стал поворачиваться вокруг оси, словно невидимый великан сжал пальцами верхушку утеса и стал ее откручивать. И тут же замок исчез.

На его месте поднялся огромный столб пыли; над потоками в каньонах взлетели фонтаны воды. Оглушительный грохот ударил в уши мистера Барнстейпла. Невидимая сила подняла его в воздух и отбросила на несколько шагов. Он упал среди града камней, тучи брызг и облака пыли, избитый и оглушенный.

– Боже мой! – простонал он. – Боже мой! С трудом, едва превозмогая отчаянную тошноту, он поднялся на колени.

Он бросил взгляд на вершину Карантинного Утеса – она была срезана аккуратно, как верхушка сыра острым ножом. Истощение и усталость окончательно одолели его, он упал ничком и потерял сознание.

КНИГА ТРЕТЬЯ

НЕОФИТ В УТОПИИ

Глава первая

МИРНЫЕ ХОЛМЫ У РЕКИ

1

«Бог создал больше миров, чем страниц в книгах всех библиотек; и среди множества божьих миров человек может познавать новое и становиться все совершеннее вечно».

У мистера Барнстейпла было ощущение, что он плывет от звезды к звезде через бесконечное многообразие чудес мироздания. Он перешагнул границы бытия; долгими столетиями он спускался по обрывам несчетных утесов; переходил от вечности к вечности в потоке неисчислимых малых звезд… Наконец наступила полоса глубочайшего покоя. Явилось небо с легкой пеленой облаков, озаренных лучами заходящего солнца, пологие холмы на горизонте с вершинами, покрытыми золотистой травой, с темно-лиловыми лесами и рощами и бледно-желтыми полями по склонам. То там, то тут были разбросаны увенчанные куполами строения террасы, цветущие сады, уютные виллы, большие бассейны со сверкающей на солнце водой.

Поблизости все склоны поросли деревьями вроде эвкалиптов, только листья у них были потемнее; весь этот ландшафт уходил вниз, к широкой долине, по которой лениво петляла светлая река, исчезая в вечерней дымке.

Мистер Барнстейпл, заметив какое-то легкое движение, перевел взгляд – рядом с ним сидела Ликнис. Она улыбнулась ему и приложила палец к губам. Ему смутно захотелось что-то ей сказать, но он только слабо улыбнулся в ответ и повернул к ней голову. Она встала и скользнула куда-то мимо его изголовья. Он был еще настолько слаб и безразличен ко всему, что не смог даже посмотреть, куда она пошла. Все-таки он заметил, что она сидела за белым столиком, на котором стоит серебряная ваза с синими цветами, – их яркая окраска приковывала его взор, и он сосредоточил на них все то вялое любопытство, которое пробудилось в нем. Он старался понять, действительно ли в Утопии краски ярче или чистота и прозрачность воздуха так обостряют его зрение.

Стол стоял у белых колонн спальной лоджии, а между ними низко свесилась ветвь похожего на эвкалипт дерева с темно-бронзовыми листьями.

Зазвучала музыка. Звуки сочились тонкой струйкой, падали каплями, текли – ненавязчивый ручеек маленьких, ясных нот. Музыка звучала где-то на пороге его сознания – вроде песни какого-нибудь Дебюсси из волшебной страны… Покой…

2

Мистер Барнстейпл снова проснулся.

Теперь он изо всех сил старался вспомнить…

Что-то швырнуло его и оглушило. Что-то слишком огромное и мощное, чтобы можно было удержать это в памяти.

Потом какие-то люди окружили его и что-то говорили: он видел только их ноги – должно быть, он лежал ничком, уткнувшись лицом в землю. Потом его перевернули, и он был ослеплен яркими лучами восходящего солнца.

В ущелье, у подножия высокого утеса, две милые богини дали ему выпить какого-то лекарства. Потом женщина несла его на руках, как ребенка… Какие-то туманные, отрывочные воспоминания о долгом полете по воздуху… И тут ему представился огромный сложный механизм, не имевший к остальному никакого отношения. Он попытался было разобраться, в чем тут дело, но сознание сразу устало работать… Чьи-то голоса о чем-то совещались. Боль от укола. Потом он вдыхал какой-то газ. И беспробудный сон. Вернее, сон, перемежающийся какими-то видениями…

Но что же это было за ущелье? Как он попал туда?

Да, ущелье, только в каком-то другом освещении, при вспышке зеленого света. Утопийцы тащат огромный, тяжелый кабель.

И вдруг перед его глазами четко встал Карантинный Утес на фоне яркого синего утреннего неба. Он вновь увидел, как вершина начала медленно поворачиваться вместе с развевающимся флагом, растрепанными фигурками, словно большой корабль, выходящий с флагами и пассажирами из гавани, увозя их в невидимое и неведомое… И вдруг мистер Барнстейпл вспомнил все свое невероятное, чудесное приключение от начала и до конца.

3

Он приподнялся на своем ложе. Лицо его выражало нетерпеливый вопрос, и тут же появилась Ликнис.

Она села рядом с ним, немного взбила подушки и стала его убеждать лежать спокойно. Она сообщила, что его вылечили от какой-то болезни и что он больше не носитель инфекции, но пока еще он очень слаб. «После какой же болезни?» – спросил он себя. Тут он вспомнил новые подробности недавнего прошлого.

– У вас вспыхнула эпидемия, – сказал он. – Какая-то смесь из всех наших инфекций.

Она улыбнулась успокаивающе. Эпидемия кончилась. Организованность и наука Утопии уничтожили опасность в самом зародыше. Сама Ликнис не участвовала в профилактических и санитарных работах, так быстро прервавших распространение вторгшихся микробов; она занималась другим – ухаживала за больными. Что-то сказало мистеру Барнстейплу, что Ликнис даже огорчена тем, что эта милосердная деятельность больше уже не нужна. Он поднял голову и посмотрел в ее красивые, добрые глаза, в которых светилось ласковое сострадание. Конечно, она огорчена не тем, что Утопия избавилась от эпидемии, это было бы невероятно; видимо, она опечалена тем, что больше не может отдавать всю себя страждущим, и рада хотя бы тому, то он еще нуждается в ее помощи.

– А что стало с этими людьми на Утесе? – спросил он. – Что стало с остальными землянами?

Она не знала, но думала, что их изгнали из Утопии.

– Назад на Землю?

Нет, она не думает, чтобы они вернулись на Землю. Возможно, они попали в другую вселенную. Но она не знает точно. У нее никогда не было призвания к математическим или физико-химическим наукам, и сложные теории о пространственных измерениях, которыми интересовалось в Утопии столько людей, были ей недоступны. По ее мнению, вершина Карантинного Утеса была выброшена за пределы утопийской вселенной. Множество утопийцев сейчас заинтересовалось проблемой иных измерений, но все это только пугало ее. Она отшатывалась от этого, как отшатывается очутившийся на самом краю пропасти.

Ей не хотелось думать о том, куда девались земляне, над какими безднами они проносятся, в какие необозримые пространства они погружаются. Когда она думала об этом, словно черные пропасти разверзались у нее под ногами и ее покидала спокойная уверенность в незыблемости мира. У нее был консервативный склад мышления; она любила жизнь такой, как она есть и какой была всегда. Она посвятила себя уходу за мистером Барнстейплом, когда выяснилось, что он избежал судьбы остальных землян; ее не очень занимали подробности того, что с ними произошло. Она просто не думала об этом.

– Но где же они? Куда они исчезли?

Этого она не знала.

Постепенно она рассказала ему, но как-то запинаясь и бессвязно, о своем смутном несочувствии этим новым открытиям, которые воспламенили сейчас воображение утопийцев. Толчком к этому энтузиазму был опыт Ардена и Гринлейк, благодаря ему земляне попали в Утопию. Это была первая брешь, пробитая в непреодолимом ранее барьере, который удерживал их мир в трехмерном пространстве. Их опыт открыл путь к этим безднам. Он положил начало исканиям, заполонившим сейчас всю Утопию. Он был первым практическим результатом целой сложной системы теорий и научных выводов. Мистер Барнстейпл вспомнил о более скромных открытиях, сделанных на Земле: о Франклине, поймавшем воздушным змеем молнию, и о Гальвани с его дергающей лапками лягушкой – они оба размышляли над этим чудом, и в итоге электричество стало служить людям. Но потребовалось полтора столетия, чтобы электричество вызвало ощутительные перемены в человеческой жизни: ищущих умов на Земле было мало, а общественная система была враждебна ко всему новому. В Утопии сделать новое открытие значило воспламенить умы. Сотни тысяч экспериментаторов в свободном и открытом сотрудничестве работали теперь, следуя тем плодотворным путем, который открыли Арден и Гринлейк. Ежедневно, даже ежечасно открываются все новые, казавшиеся до сих пор фантастическими возможности взаимоотношения вселенных, лежащих в разных пространственных измерениях.

Мистер Барнстейпл потер рукой лоб и глаза, откинулся на спину и, прищурившись, стал смотреть на лежавшую внизу долину – закат медленно одевал ее золотом. Чувство какой-то безопасности и устойчивости охватывало его: ему казалось, что он в самом центре сферы, сияющей величием и безмятежностью. И все же это ощущение безграничного спокойствия было иллюзорным заблуждением: этот тихий вечер слагался из миллиардов и миллиардов спешащих и сталкивающихся атомов.

Весь этот покой и неподвижность, доступные человеку, не что иное, как мнимоспокойная поверхность потока, мчащегося с невероятной скоростью от водопада к водопаду. Было время, когда люди говорили о вечных горах. Теперь всякий школьник знает, что горы выветриваются от мороза, ветра и дождя и уносятся в море ежедневно и ежечасно. Было время, когда люди считали Землю у себя под ногами неподвижной. Теперь они знают, что Земля, кружась, мчится в пространстве, влекомая слепой силой, среди мириадов звезд. Вся эта праздничная завеса перед глазами мистера Барнстейпла – тихая и мягкая роскошь заката и огромная пелена звездного пространства, висящая за синевой неба, – все теперь должно быть пронизано человеческим разумом, разъято и познано…

Его еще вялые мысли вернулись к тому, что занимало его больше всего.

– Но где же они, мои соотечественники? – спросил он. – Где их тела? А может быть, они все-таки не погибли?

Ликнис ничего не могла сказать ему.

Он лежал и думал… Естественно, что его поручили заботам несколько отсталой женщины. Более действенные умы Утопии нуждаются в нем не больше, чем мыслящий человек на Земле в собаке или кошке. Она не хотела и думать о связях различных вселенных; этот предмет был слишком труден для нее; она представляла собой одну из редких неудач утопийской системы образования. Она сидела рядом с ним с какой-то божественной мягкостью и спокойствием на лице, и он почувствовал, что его суждения о ней – что-то вроде предательства. Но он все-таки хотел получить ответ на свой вопрос.

Он решил, что вершина Карантинного Утеса была повернута и выброшена в пространство иного измерения. И маловероятно, что на этот раз земляне тоже попадут на какую-нибудь пригодную для жизни планету. Скорее всего их выбросили в пустоту, в межзвездное пространство еще одной неизвестной вселенной…

Что с ними произойдет? Они замерзнут. Или воздух будет мгновенно выжат из них, и их собственная тяжесть вдруг сплющит их… По крайней мере мучения их будут недолгими. Только один раз захватит дыхание, как у человека, внезапно брошенного в ледяную воду…

Он обдумал эти возможности.

– Выброшены! – сказал он вслух. – Словно клетка с мышами за борт судна…

– Не понимаю, – сказала Ликнис, поворачиваясь к нему.

Он умоляюще смотрел на нее.

– Но скажите мне, что будет со мной?

4

Некоторое время Ликнис молчала. Она сидела, устремив кроткие глаза на голубоватую дымку, постепенно окутывающую реку и долину. Потом повернулась к нему и ответила вопросом:

– Хотите вы остаться в нашем мире?

– Конечно! Любой землянин пожелал бы остаться здесь. Мое тело очищено. Почему бы мне не остаться?

– Наш мир вам нравится?

– Красота, порядок, здоровье, энергия, ищущая мысль – разве это не все то лучшее, во имя чего мучается и страдает мой мир?

– И однако наш мир все еще не удовлетворен.

– Мне этого достаточно.

– В вас говорят усталость, слабость…

– Этот воздух быстро вернет мне здоровье и силы. Я даже смог бы помолодеть в вашем мире. По вашей оценке возраста я еще далеко не стар.

Снова она некоторое время молчала. Огромная долина заполнилась смутной синевой, и только на горизонте темные силуэты деревьев на холмах ясно рисовались на фоне желто-зеленого вечернего неба. Никогда в жизни мистер Барнстейпл не видел такого мирного прихода ночи. Но слова Ликнис разрушили впечатление.

– Здесь, – сказала она, – нет покоя. Каждый день мы просыпаемся и спрашиваем себя: «Что нового сделаем сегодня? Что нам предстоит изменить?»

– Они превратили пустынную планету, полную болезней и беспорядка, в мир красоты и благополучия. Они заставили дикие джунгли человеческих инстинктов отступить перед союзом людей, перед знанием и властью над природой…

– Но наука никогда не успокаивается на достигнутом. Любознательность, жажда все нового и нового могущества снедают наш мир…

– Это здоровый аппетит, – возразил мистер Барнстейпл. – Я теперь устал. Я слаб и беспомощен, как только что родившийся младенец, но когда я окрепну, быть может, я тоже разделю эту любознательность, приму участие в великих открытиях, которые вдохновляют сейчас утопийцев. Кто знает!

Он улыбнулся и поглядел в ее добрые глаза.

– Вам придется многому учиться, – сказала она. Казалось, она думала о своей собственной неполноценности, когда произносила эти слова.

Мистер Барнстейпл вдруг смутно почувствовал, что тысячелетия прогресса должны были внести в идеи, в способы мышления этого человечества глубочайшие изменения. Он внезапно вспомнил, что в общении с утопийцами воспринимает лишь то, что способен понять, а все, что находится вне круга его земных идей и представлений, он просто не слышит. Пропасть непонимания, возможно, была даже шире и глубже, чем ему казалось. Неграмотный негр с Золотого Берега, пытающийся постигнуть принципы термоэлектричества, и тот был бы, несомненно, в гораздо более выгодном положении по сравнению с ним.

– В конце концов меня влечет вовсе не участие в этих открытиях, – сказал он. – Вполне возможно, что они мне не по плечу; я просто хочу жить этой совершенной, красивой, повседневной жизнью, воплотившей в себе лучшие мечты моего собственного века. Я просто хочу жить здесь. Этого было бы для меня достаточно.

– Вы еще слабы и больны, – повторила Ликнис. – Когда вы окрепнете, у вас, возможно, появятся другие мысли.

– Какие же?

– Вы вспомните ваш собственный мир, вашу собственную жизнь.

– Вернуться обратно на Землю?!

Ликнис поглядела на сгущающиеся сумерки.

– Вы землянин по рождению и по сути. Чем же еще вы можете быть?

– Чем еще могу я быть?

Мистер Барнстейпл лежал и уже не размышлял больше, отдавшись охватившему его неопределенному чувству, а в сгущающейся синеве уже вспыхивали огоньки Утопии, образуя цепи, кольца, расплываясь светлыми пятнами.

Он мысленно боролся против той правды, которая таилась в словах Ликнис. Этот величественный мир Утопии, совершенный, уверенный в себе, готовящийся к грандиозным прыжкам в иные вселенные, был миром благородных великанов и недоступной красоты – миром планов и свершений, в которых жалкий, малоразвитый, слабовольный землянин никогда не сможет принять участия. Они уже взяли от своей планеты все, что она могла им дать – как человек, вытряхивающий из кошелька последние монеты. И теперь они намерены испробовать свои силы среди звезд…

Они добры. Они очень добры. Но они совсем другие…

Глава вторая

БЕЗДЕЙСТВИЕ В ДЕЯТЕЛЬНОМ МИРЕ

1

Через несколько дней мистер Барнстейпл совершенно выздоровел – телом и душой. Он больше не лежал в своей лоджии, полный жалости к себе, безучастный к красоте окружающего; он уже свободно передвигался и совершал длительные прогулки по долине, искал знакомств и открывал для себя все больше чудес и осуществленных человеческих чаяний.

Утопия казалась ему именно страной чудес. Почти все, что портит и искажает человеческую жизнь, было здесь преодолено; войны, эпидемии и болезни, голод и нищета – от всего этого человечество было освобождено. Мечты художников – о совершенном, прекрасном человеческом теле, о мире, преображенном гармонией и красотой, – эти мечты стали здесь действительностью; дух порядка и организации царил безраздельно. Все стороны человеческой жизни коренным образом изменились.

Климат Долины Отдыха, мягкий и солнечный, напоминал южную Европу, но здесь не было почти ничего характерного для пейзажа Италии или Испании. Не было дряхлых старух, согбенных под тяжестью ноши. Не было назойливых попрошаек, ни рабочих в лохмотьях, сидящих на обочинах дорог. Вместо жалких, крохотных террасок, вспаханных вручную, вместо корявых оливковых деревьев, искромсанных виноградных лоз, крохотных полей или фруктовых садов, вместо скудных, примитивных оросительных каналов, предмета вечных споров и тяжб, здесь, в Утопии, все говорило о широких планах сохранения растительного мира, об умном и дальновидном использовании всей почвы, всех горных склонов, всех солнечных лучей. Здесь не было детей, пасущих среди камней тощих коз и овец, не было коров на привязи, пасущихся на жалких полосках травы; не было и лачуг вдоль дороги, ни часовен с кровоточащими распятиями, ни бездомных собак, ни ослов, которые, изнывая под тяжестью перегруженных корзин, задыхаясь, останавливаются перед крутым участком дороги, изрезанной рытвинами, усыпанной камнями и навозом. Вместо всего этого ровные и прочные дороги, без единого крутого подъема или спуска, пролегающие по широким виадукам над ущельями и долинами, ведущие сквозь горы, через туннели, подобные приделам собора, через скалы, заслоняющие пейзаж. Множество мест для отдыха, живописных убежищ, лестниц, взбирающихся к уютным верандам и беседкам, где друзья могли встретиться и поговорить, а влюбленные – найти уединение. Мистер Барнстейпл любовался рощами и аллеями – таких деревьев он никогда не видал, потому что на Земле редко встречаются совершенно здоровые взрослые деревья: почти все они источены паразитами, поражены гнилью и наростами, еще более изуродованы, искалечены и изъедены болезнями, чем само человечество.

Чтобы создать такой пейзаж, потребовался терпеливый и продуманный труд утопийцев на протяжении двадцати пяти столетий. В одном месте мистер Барнстейпл увидел большие строительные работы: заменяли мост, но не потому, что он обветшал и стал ненадежным, а потому, что кто-то сумел создать более смелый и более изящный проект.

Некоторое время мистер Барнстейпл не замечал отсутствия телефонной и телеграфной связи; нигде не было видно характерных для современной сельской местности столбов и проводов. Причину этого он узнал позднее. Не замечал он вначале и отсутствия железных дорог, станций, придорожных гостиниц. Он обратил внимание на то, что многие здания, видимо, имеют какое-то особое назначение, что люди входят туда и выходят из них с выражением интереса и деловой сосредоточенности. Из некоторых зданий доносится гудение и жужжание: здесь шла какая-то разнообразная работа; но его представления об индустрии этого нового мира были слишком туманны и отрывочны, чтобы пытаться угадать назначение того или другого здания. Он гулял, озираясь по сторонам, словно дикарь, очутившийся в роскошном цветнике.

Он не видел ни одного города. Причины возникновения этих нездоровых людских скоплений исчезли. Как он узнал, существовали места, где люди собирались для научных занятий, для взаимного обогащения знаниями, для обмена мыслями, – для этой цели и строились специальные комплексы зданий; но мистер Барнстейпл ни разу не побывал в этих центрах.

По всему этом миру двигались рослые люди Утопии, необыкновенно красивые утопийцы, они улыбались или дружески кивали ему, проходя мимо, но не давали ему даже возможности задать вопрос или вступить в беседу. Они мчались в машинах по дорогам или шли пешком, а над ними то и дело беззвучно проносилась тень аэроплана. Мистер Барнстейпл немного побаивался их и благоговел перед ними, чувствуя себя какой-то нелепой диковиной, когда встречался с ними взглядом. Ибо, подобно богам Греции и Рима, они были облагороженными и совершенными людьми, и ему казалось, что они и в самом деле боги. Даже ручные звери, которые свободно расхаживали по этому миру, носили на себе отпечаток какой-то божественности, и это сковывало желание мистера Барнстейпла выразить им свои дружеские чувства.

2

Вскоре он нашел спутника для своих прогулок. Это был мальчик тринадцати лет, родственник Ликнис по имени Кристалл, кудрявый подросток, с такими же карими глазами, как у нее; он изучал историю – предмет, который он выбрал для самостоятельных занятий.

Насколько удалось понять мистеру Барнстейплу, главной частью учебных занятий мальчика была не история, а математика, связанная с физикой и химией. Но все это выходило за круг сведений, доступных землянам. Над основными предметами Кристалл работал вместе с другими мальчиками, и эти занятия носили исследовательский характер, как сказали бы о них на Земле. Мистер Барнстейпл не был в состоянии понять характер и других предметов – например, того, что называлось культурой выражения мыслей. Однако история их сблизила. Мальчик как раз изучал сейчас возникновение социальной системы Утопии из первых ее зачатков, утверждавшихся еще в Век Хаоса. Воображение мальчика было занято этой трагической борьбой, из которой родился нынешний строй Утопии; у него были сотни вопросов к мистеру Барнстейплу, а сам он мог служить источником всяческих сведений, которые затем должны были стать само собой разумеющейся основой его зрелого мышления. Мистер Барнстейпл был для него чем-то вроде книги, а он для Барнстейпла – своего рода гидом. И они гуляли вместе, беседуя, как равные, этот обладающий незаурядным умом землянин и утопийский мальчик, который был выше его ростом на целый дюйм.

Основные факты истории Утопии Кристалл знал назубок. Он с увлечением объяснял, что нынешний порядок мира и красоты до сих пор поддерживается в Утопии во многом искусственно. Утопийцы, по его словам, в основном остались теми же, что и их далекие предки начала нового каменного века, тысяч пятнадцать или двадцать лет назад. Во многом утопийцы еще подобны землянам того же периода. С тех времен сменилось всего 600 или 700 поколений – срок очень малый для коренных изменений биологического вида. Не произошло даже сколько-нибудь серьезного смешения рас: в Утопии, как и на Земле, были белые и цветные народы, и они до сих пор сохранили свои различия. Расы уравнялись в социальном отношении, но почти не смешивались, скорее каждая раса культивировала свои особенности и дарования. Часто бывает, что люди разных рас страстно любят друг друга, однако они редко решаются иметь детей… В Утопии произведено сознательное уничтожение уродливых, злобных, ограниченных, глупых и угрюмых типов характера, и это длилось примерно около десяти столетий; но средний житель Утопии, если не считать более полного выявления заложенных в нем способностей, мало чем отличается от деятельного и способного человека позднего каменного века или раннего бронзового. Утопийцы, разумеется, бесконечно лучше питаются, несравненно более развиты умственно и тренированы физически, они ведут здоровую и чистую жизнь, но плоть у них была в конечном счете такой же, как у нас.

– Неужели, – сказал мистер Барнстейпл, не в силах сразу освоиться с этой мыслью, – по-вашему, добрая половина детей, рождающихся сейчас на Земле, могли бы вырасти такими богами, каких я вижу здесь?

– Если бы они жили в нашем воздухе, в нашем окружении…

– И если бы у них была такая наследственность…

– И наша свобода…

Мальчик напомнил мистеру Барнстейплу, что в Век Хаоса каждый человек вырастал с изуродованной и искалеченной волей, был опутан всякими бессмысленными ограничениями или подпадал под власть обманчивых иллюзий. Утопия и сейчас помнит, что людская натура была низменной и дикой и ее нужно было приспосабливать к условиям общественной жизни; но Утопия сумела найти наилучшие методы этого приспособления – после многих неудач и попыток добиться этого принуждением, жестокостью и обманом.

– На Земле мы укрощаем зверей раскаленным железом, а себе подобных – насилием и обманом, – заметил мистер Барнстейпл, и он принялся рассказывать своему изумленному спутнику о школах и книгах, газетах и публичных диспутах начала XX века. – Вы не можете себе представить, как на Земле подчас забиты и боязливы даже порядочные люди. Вы изучаете сейчас Век Хаоса вашей истории, но вы не знаете, что такое эта атмосфера смятенных умов, недейственных законов, ненависти, суеверий. Когда ночь спускается на Землю, сотни тысяч людей лежат без сна, охваченные страхом перед грубой силой, жестокой конкуренцией, боясь, что они не смогут свести концы с концами, мучимые непонятными болезнями, удрученные какой-нибудь бессмысленной ссорой, доведенные почти до безумия неутоленными желаниями, подавленными извращенными инстинктами…

Кристалл признался, что ему трудно представить себе печали и горести Века Хаоса. Многие из теперешних страданий на Земле он тоже не может вообразить. Очень медленно Утопия создавала нынешнюю гармонию между законом, обычаем и воспитанием. Люди больше не подвергаются принуждению, которое только уродует и принижает их; было признано, что человек является животным, и его повседневная жизнь должна вращаться в кругу удовлетворенных потребностей и освобожденных инстинктов. Повседневное существование в Утопии состоит из бесконечного многообразия вкусной еды и напитков, разнообразных и увлекательных физических упражнений, труда, спокойного сна, счастливой любви, не знающей страха и злобы. Запреты были сведены к минимуму. Только тогда, когда животное начало в человеке получило полное удовлетворение, оно стало сходить на нет – тут вступила в свои права власть воспитания, принятого в Утопии. Драгоценным алмазом в голове змеи, лучи которого вывели Утопию из хаоса этого примитивного существования, была любознательность, стремление к игре, которые у взрослых перерастали в ненасытную жажду знаний, в привычную тягу к творчеству. Все утопийцы, как дети, – одновременно учатся и творят.

Было удивительно слышать, как просто и ясно этот мальчик рассуждает о процессе воспитания, которому подчинен он сам, и в особенности как откровенно он рассуждает о любви.

Земная застенчивость чуть было не помешала мистеру Барнстейплу задать вопрос: «Но вы… Неужели вы уже любили?»

– Я испытывал определенное любопытство, – сказал мальчик, по-видимому, отвечая так, как его учили. – Но желанию любить не следует слишком рано поддаваться. Молодых это только расслабляет, если они легко уступают желаниям, от которых часто уже нелегко избавиться. Это портит и калечит воображение. А я хочу хорошо работать, как работал до меня мой отец.

Мистер Барнстейпл искоса поглядел на красивый профиль юноши и вдруг поморщился, вспомнив темную комнату номер четыре для самостоятельных занятий и некий отвратительный период своего отрочества, душную, темную комнату и горячечное и уродливое, что там произошло. Он вновь остро ощутил себя грязным землянином.

– Ах! – вздохнул он, – Ваш мир чист, как звездный свет, и приятен, как холодная вода в жаркий день!

– Я люблю многих, – ответил мальчик, – но не чувственно. Когда-нибудь придет и это. Не надо быть нетерпеливым и беспокойным и спешить навстречу чувственной любви; иначе можно обмануться и обмануть других… Торопиться незачем. Никто не помешает мне, когда придет моя пора. Все приходит в свое время… Только труда нельзя просто дожидаться, – своему призванию, поскольку это касается только тебя самого, надо идти навстречу.

Кристалл много размышлял о той работе, которой он сможет заняться. И мистеру Барнстейплу показалось, что труд в смысле непривлекательной и нелюбимой работы исчез в Утопии. И в то же время вся Утопия трудилась. Каждый выполнял работу, которая соответствовала его естественным склонностям и была ему интересна. Каждый трудился радостно и увлеченно – как те люди, которых на Земле мы называем гениями.

И вдруг мистер Барнстейпл стал рассказывать Кристаллу о счастье настоящего художника, подлинного ученого или мыслителя, возможном и на нынешней Земле. Они тоже, подобно утопийцам, делают дело, которое становится частью их души, высокой целью их жизни. Из всех землян только им и можно позавидовать.

– А если даже такие люди несчастливы на Земле, – добавил мистер Барнстейпл, – так это потому, что они еще не до конца избавились от людской пошлости, еще сохранили свойственную вульгарным людям жажду дешевого успеха и почестей и все еще слишком чувствительны к невниманию или притеснениям, хотя это не должно было бы их волновать. Но для человека, который увидел, как сияет солнце над Утопией, самые высшие почести и самая громкая земная слава означали бы не больше и были бы не более желательны, чем награда от какого-нибудь вождя дикарского племени – поощрительный плевок или нитка бус.

3

Кристалл был еще в том возрасте, когда хочется похвастаться своим жизненным опытом. Он показал мистеру Барнстейплу свои книги и рассказал о наставниках и занятиях.

В Утопии все еще употреблялись печатные книги; книги по-прежнему оставались простейшим способом довести до сосредоточенного ума какую-нибудь истину. Книги Кристалла были великолепно переплетены в мягкую кожу, которую искусно приготовила для него его мать, и напечатаны на бумаге, изготовленной ручным способом. Буквы представляли собою какие-то скорописные фонетические письмена, Барнстейпл не мог их понять. Они напоминали арабские. Почти на каждой странице были чертежи, схематические карты и диаграммы. Домашним чтением Кристалла руководил наставник, которому он готовил нечто вроде отчета о своих упражнениях; чтение дополнялось посещением музеев. Однако в Долине Отдыха не было ни одного учебного музея, который мистер Барнстейпл мог бы посетить.

Кристалл уже прошел начальную ступень обучения; как он рассказал, оно проводилось в учебных центрах, всецело приспособленных для этой цели. В Утопии детей до одиннадцати-двенадцати лет, видимо, воспитывали значительно заботливее, чем на Земле. Со всякого рода душевными травмами, детскими страхами или дурными привычками здесь боролись со всей настойчивостью, как борются с инфекцией или стихийным бедствием; к восьми или девяти годам уже прочно закладывались основы утопийского характера, навыки чистоты, правдивости, искренности, доброжелательности, доверие к окружающим, бесстрашие и сознание своего участия в общевеликом деле всего человечества Утопии.

Только после девяти или десяти лет ребенок выходил из сада, где он рос, и вступал в повседневную жизнь. До этого возраста забота о нем возлагалась на воспитательниц и учителей, а затем все больше усиливалось влияние родителей. Родители обычно старались быть поближе к ребенку, посещать его в яслях или детском саду; но если на Земле родители обычно отдалялись от детей в тот период, когда ребенок отправлялся в школу или начинал работать, то в Утопии родители как раз в этот период становились ближе к детям. В Утопии исходят из той идеи, что между родителями и ребенком обязательно существует определенная внутренняя связь. Подрастающий ребенок мечтал о дружбе и обществе родителей, а родители мечтали о том, как они помогут формированию интересов подростка, и хотя родители в Утопии практически не имеют власти над сыном или дочерью, они естественно играют роль защитников, советчиков, добрых друзей. Эта дружба была тем искреннее и теснее, что она не основывалась на родительской власти, как это имеет место на Земле. И дружба эта тем легче завязывается, что утопийцы одного возраста с землянами были намного моложе их телом и духом.

Кристалл, по всей видимости, был очень привязан к матери. Он очень гордился отцом, который был замечательным художником и декоратором, но сердцем мальчика владела мать. Во время второй прогулки с мистером Барнстейплом он сказал, что собирается сейчас получить весточку от матери. И тут мистер Барнстейпл увидел то, что заменило в Утопии почтовую переписку. У Кристалла была с собой маленькая связка проводов и какие-то легкие стержни; подойдя к колонне, стоявшей посреди лужайки, он собрал свой аппарат – получилось что-то вроде рамы. Потом постучал по маленькой кнопке в колонне ключом, который носил на шее на тонкой золотой цепочке. Затем он взял приемник, прикрепленный к его аппарату, и что-то громко сказал, потом прислушался, и вскоре раздался чей-то голос.

Это был приятный женский голос. Женщина некоторое время что-то говорила Кристаллу. Кристалл ответил, а потом раздались и другие голоса. Одним из них мальчик отвечал, других просто выслушивал. Наконец он сложил свой аппарат.

Так мистер Барнстейпл узнал, чем заменены в Утопии письма и телефон. Оказалось, что утопийцы не разговаривают по телефону, разве только по особому уговору. Нужное сообщение попросту передается на районную станцию, где известен адресат; там сообщения хранятся, пока получатель не пожелает их услышать. Если ему захочется, чтобы сообщение повторили, он может прослушать его еще раз. Потом он отвечает своему корреспонденту и передает ему все, что пожелает. Все эти передачи беспроволочные. Колонны дают электрическую энергию для таких передач, а также и для других потребностей. Например, садовники пользуются ими, чтобы пустить в ход механическую косилку, копатель, грабли, каток и прочее.

Кристалл показал рукой куда-то на край долины – там находилась окружная станция, на которой собирается и откуда передается корреспонденция. Станцию обслуживает всего несколько человек: все виды связи автоматизированы. Сообщения можно получить из любого места Утопии.

Это вызвало у мистера Барнстейпла целый ряд вопросов.

Он узнал, что служба связи в Утопии располагает сведениями о местонахождении каждого жителя планеты. Она следит за их передвижением и всегда знает, в каком округе связи они находятся. Каждый зарегистрирован и отмечен.

Мистер Барнстейпл, привыкший к грубым приемам, к бесчестности земных правительств, даже испугался.

– На Земле все это превратилось бы в средство шантажа и насилия, – сказал он, – Каждый мог бы стать жертвой слежки. В нашем Скотланд-Ярде служил один человек. Попади он в вашу службу связи, он за неделю сделал бы жизнь в Утопии невыносимой. Вы не можете себе представить, что это было за вредное существо…

Тут мистеру Барнстейплу пришлось подробно объяснять Кристаллу, что такое шантаж. Кристалл сказал, что когда-то и в Утопии было все это. Так же, как на Земле, здесь старались использовать осведомленность и силу во вред своим ближним, и поэтому люди ревниво оберегали свою частную жизнь. Когда в Утопии был каменный век, жители держали в тайне свои настоящие имена и отзывались только на клички. Они боялись злых чар…

– Некоторые и сейчас поступают так на Земле, – заметил мистер Барнстейпл.

Медленно и постепенно утопийцы учились доверять врачам и дантистам, и опять-таки прошло много времени, пока те стали заслуживать доверие. Это продолжалось десятки столетий, но наконец злоупотребление доверием и правдивостью, свойственное современной организации общества, было повсеместно преодолено.

Каждый молодой утопиец должен был усвоить Пять Принципов свободы, без которых невозможна истинная цивилизация.

Первым был Принцип уважения к частной жизни. Это означало, что факты, относящиеся к отдельному индивидууму, являются его личной собственностью и тайной между ним и общественной организацией, которой он их доверил; эти факты могут быть использованы только для его блага и с его согласия. Разумеется, подобные факты могут быть использованы для целей статистики, но без указания источника.

Вторым принципом был Принцип свободы передвижения. Гражданин, выполнив определенные обязательства перед обществом, может отправиться без всяких разрешений или объяснений в любую часть Утопии. Все средства транспорта предоставляются ему бесплатно. Каждый утопиец может по своей воле менять местожительство, климат и общественную среду. Третьим был Принцип неограниченного знания. Все, что известно в Утопии, кроме фактов личной жизни, регистрируется и записывается, и доступ к ним открыт каждому, кто пожелает воспользоваться полнейшим каталогом, библиотеками, музеями и справочными бюро. Все, что утопиец желает знать, он может узнать с полнотой и точностью, соответствующими его способностям и трудолюбию. Ничто не может быть скрыто от него или представлено ему в ложном свете. Отсюда, как узнал мистер Барнстейпл, вытекал четвертый Принцип свободы, объявлявший ложь самым черным из всех преступлений. Определение лжи, которое дал ему Кристалл, было всеохватывающим: ложь – это неточное изложение фактов или даже умолчание.

– Там, где есть ложь, не может быть свободы.

Мистера Барнстейпла глубоко захватила эта идея.

Она показалась ему необычайно новой и в то же время давно знакомой и привычной.

– Добрая половина различий между Утопией и земным миром, – сказал он, – заключается именно в этом: наша атмосфера насыщена и отравлена ложью и притворством.

– Стоит подумать, и это становится ясно! – воскликнул мистер Барнстейпл и принялся рассказывать Кристаллу, на какой системе лжи строится жизнь людей на Земле.

Все основные начала, которыми руководствуются земные людские сообщества, – это все еще в значительной мере ложь. Тут и лживые теории о неизбежности различий между нациями и странами, и лицемерное распределение функций и власти при монархии, и всякие ложные научные теории, религиозные и моральные догмы и прочий обман. И человеку приходится жить среди всего этого, быть частицей всего этого! Его изо дня в день ограничивают, сковывают, мучают, убивают все эти бессмысленные фикции…

Ложь – высшее преступление! Как это просто! Как это верно и необходимо! В этой мысли – основное отличие научно организованного всемирного государства от всех ему предшествовавших.

Отправляясь от это мысли, Барнстейпл разразился длинной тирадой против дезориентации и фальсификации, которыми занимаются земные газеты.

Это была тема, которая всегда задевала его за живое. Лондонские газеты давно перестали быть объективными передатчиками информации; они умалчивали о фактах, искажали их, просто лгали. Они ничем не отличались от бульварных листков. Журнал «Природа» в пределах своей тематики блистал точностью и полнотой, но ведь это был чисто научный журнал, и он не касался повседневных дел! Пресса, утверждал он, была единственной солью, возможной для современной жизни, но что поделаешь, если эта соль потеряла свою силу!..

Бедный мистер Барнстейпл ораторствовал так, словно вернулся в Сайденхем и сидел за завтраком, раздосадованный только что прочитанной утренней газетой.

– В далекие времена и Утопия была в таком же тяжелом положении, – сказал Кристалл, стараясь его утешить. – Но есть пословица: «Правда возвращается туда, где она уже раз побывала». Не надо так огорчаться. Когда-нибудь и ваша печать будет чистой.

– А как у вас здесь обстоит с газетами, с критикой? – спросил мистер Барнстейпл.

Кристалл объявил, что в Утопии проводится строгая граница между информацией и дискуссиями. Есть здания – вот там как раз виднеется одно из них, – где устроены читальные залы. Туда ходят узнавать всевозможные новости. В эти залы поступают сообщения обо всем, что случается в Утопии, об открытиях, о том, что придумано и сделано. Сообщения составляются по мере необходимости; не существует никаких рекламных обязательств, заставляющих ежедневно сообщать строго определенный объем новостей. Кристалл добавил, что в течение некоторого времени поступало очень подробное и забавное сообщение о попавших в Утопию землянах, но сам он уже давно не читал газет, так как появление землян пробудило в нем интерес к истории. В газете всегда можно найти увлекательные новости о последних научных открытиях, огромный интерес обычно вызывают сообщения, излагающие какой-нибудь план значительной научно-исследовательской работы. Особенно большой шум вызвала информация об опытах по проникновению в другие измерения, во время этих опытов погибли Арден и Гринлейк. Когда в Утопии кто-нибудь умирает, принято сообщать историю его жизни…

Кристалл обещал проводить мистера Барнстейпла в читальный зал и позабавить его, прочитав описание жизни на Земле, составленное утопийцами со слов землян. Мистер Барнстейпл сказал, что хотел бы узнать что-нибудь и про Ардена и Гринлейк, которые были не только великими первооткрывателями, но и любили друг друга, а также о Серпентине и Кедре, которые внушили ему глубокое уважение и восхищение.

Утопийские новости, разумеется, были лишены того перца, которым сдабриваются земные газеты, – сенсационных отчетов об убийствах или забавных скандалах, о смешных следствиях, неосведомленности и неопытности в вопросах пола, раскрытых мошенничествах, о судебных разбирательствах по искам о клевете, о торжественном появлении членов королевской фамилии на улицах столицы, и о захватывающих дух колебаниях цен на бирже, и о спорте. Но если информации в Утопии не хватало пикантности, это восполнялось оживленнейшими спорами. Ибо пятым Принципом свободы в Утопии был Принцип свободного спора и критики.

Каждый утопиец свободен обсуждать и критиковать все что угодно, разумеется, при условии, что он не будет лгать ни прямо, ни косвенно; он может уважать или не уважать кого-либо или что-либо, как ему угодно. Он может вносить любые предложения, даже самые подрывные. Может обличать в стихах или в прозе, как ему понравится. Он вправе выражать свои мысли в любой удобной для него литературной форме или с помощью рисунка или карикатуры. Единственно, что требуется, – это воздерживаться от лжи, это – единственное правило любого спора. Всякий вправе требовать, чтобы сказанное им было напечатано или разослано в центры информации. А будут ли читать его сообщение, зависит от того, согласен с ним посетитель или нет. Если прочитанное понравилось, можно взять с собою копию. Среди книг Кристалла было несколько научно-фантастических романов об исследовании космического пространства – увлекательные повести, очень нравившиеся мальчикам, страниц в тридцать – сорок, напечатанные на красивой бумаге, которая делалась, как сообщил Кристалл, из чистого льна и некоторых видов тростника. Библиотекари отмечают, какие книги и газеты читаются или уносятся посетителями; унесенное заменяется новыми экземплярами. Из груды книг или газет, которые не находят читателей, оставляются лишь одиночные экземпляры, остальные отсылаются для переработки. Но произведения поэтов, философов и беллетристов, творчество которых не находит широкого отклика, тем не менее сохраняются в библиотеках, и преданные этим авторам немногие почитатели заботятся о том, чтобы память о них не угасла.

4

– Мне все-таки не совсем понятна одна вещь, – сказал мистер Барнстейпл, – Я не видел здесь монет и вообще ничего похожего на деньги. Может показаться, что тут существует какая-то форма коммунизма, как он изображен в книге, очень ценимой нами на Земле, – книга эта называется «Вести ниоткуда». Написал ее один землянин по имени Уильям Моррис. Это очаровательная книга о невозможном. В этой фантазии каждый трудился из-за радости самого труда и получал все, что ему было нужно. Но я никогда не верил в коммунизм, потому что признаю, как признали и вы в Утопии, что человек от природы жаден и воинствен. Разумеется, есть радость творчества на пользу другим, однако невозмещенная услуга не может вызвать естественной радости. Себялюбие говорит в человеке сильнее, чем желание служить другим. Очевидно, вы установили какое-то равновесие между работой, которую каждый делает для Утопии, и тем, что он потребляет или уничтожает. Как вы этого достигли?

Кристалл на мгновение задумался.

– В Утопии в последний Век Хаоса были коммунисты. В некоторых местах нашей планеты они пытались внезапно и насильственно уничтожить деньги и вызвали глубокое экономическое расстройство, нужду и нищету. Эта попытка сразу установить коммунизм потерпела неудачу, и очень трагическую. И тем не менее в сегодняшней Утопии практически осуществлен коммунизм. Если я и брал в руки монеты, то только как исторические редкости.

Он объяснил дальше, что в Утопии, так же как и на Земле, деньги явились великим открытием, средством к достижению свободы. В древние времена, до того как были изобретены деньги, услуги между людьми осуществлялись в форме рабства или путем натурального обмена. Сама жизнь превратилась в рабство, и выбор был крайне узок. Деньги открыли новую возможность: работающему был предоставлен выбор в использовании платы за свой труд. Утопии потребовалось более трех тысяч лет, чтобы достигнуть истинного осуществления этой возможности. Идея денег была чревата опасностями и легко извращалась, Утопия с трудом пробивала себе дорогу к более разумному экономическому строю через долгие столетия кредита и долгов, фальшивых и обесцененных денег, невероятного ростовщичества, всякого рода спекуляций и злоупотреблений. Деньги больше, чем какая-либо область жизненного обихода, порождали коварство, подлое стремление хищнически наживаться на нужде ближних. Утопия, как сейчас Земля, несла на себе тяжелый груз всяких паразитических элементов: биржевых дельцов, перекупщиков, шулеров, хищных ростовщиков – шейлоков, использующих любые мыслимые способы извлечения прибыли из слабостей денежной системы. Чтобы оздоровить ее, потребовались столетия. И только тогда, когда в Утопии установились начатки общепланетарного единства, когда был проведен полный точный учет ресурсов и производительных сил планеты, общество смогло наконец обеспечить каждому отдельному работающему деньги, которые и сегодня, и завтра, и в любое время имели одну и ту же неизменную ценность. И поскольку на всей планете воцарились мир и общественная стабильность, проценты – это мерило всякой шаткости и неуверенности – наконец ушли в небытие. Банки стали в силу вещей обыкновенными общественными учреждениями, поскольку уже невозможной была прибыль для отдельного банкира.

– Класс рантье, – сказал Кристалл, – никогда не был постоянным элементом какого-либо общества. Это – порождение переходного периода от эры неустойчивости и высоких процентов к эре полной обеспеченности без всяких процентов. Рантье – это явление преходящее, как предрассветные сумерки.

Мистер Барнстейпл долго размышлял над этими объяснениями Кристалла, которым в первый момент не мог поверить. Задав еще несколько вопросов молодому утопийцу, он убедился, что Кристалл действительно имел довольно правильное представление о классе рантье – о его нравственной и умственной ограниченности и роли, которую он может сыграть в интеллектуальном развитии человечества, порождая класс независимых умов.

– Жизнь не терпит никаких независимых классов, – сказал Кристалл, видимо, повторяя прописную истину. – Либо вы зарабатываете на жизнь, либо вы грабите… Но мы избавились от грабежа.

Мальчик, все еще придерживаясь своих учебников, продолжал объяснять, как постепенно исчезали деньги. Это было результатом создания прогрессивной экономической системы, замены конкурирующих предприятий коллективными, розничной торговли – оптовой. Было время, когда в Утопии оплачивалась деньгами каждая мелкая сделка или услуга. Человек платил деньги за газету, спички, букетик цветов или за право воспользоваться средствами передвижения. У всех карманы были набиты мелкой монетой, которая непрерывно расходовалась. С успехами экономической науки получили распространение методы, применяемые в клубах или при различных подписках. Люди получили возможность покупать билеты, годные для проезда на всех видах транспорта в течение года, десятилетия, всей жизни. Государство переняло у клубов и отелей метод снабжения спичками, газетами, письменными принадлежностями, транспортом за определенное ежегодное возмещение. Из отдельных и случайных областей это распространилось на более важные стороны жизни: обеспечение жилищем, продовольствием, даже одеждой. Государственная почтовая система, располагающая сведениями о местонахождении каждого гражданина Утопии, теперь могла вместе с общественной банковской системой гарантировать ему кредит в любой части планеты. Люди перестали получать наличными деньгами за проделанную работу; различные учреждения по обслуживанию населения, экономические, образовательные и научные органы стали кредитовать каждого через общественные банки и предоставлять ему в долг все необходимое под обеспечение его заработка.

– Нечто вроде этого есть на Земле уже сейчас, – сказал мистер Барнстейпл, – Мы пользуемся наличными деньгами в крайних случаях, а большая часть коммерческих сделок – это уже просто дело бухгалтерии.

– Сотни лет, которые протекли в обстановке единства и упорного труда, дали Утопии полный контроль над источниками природной энергии планеты, – это стало наследством, получаемым каждым новорожденным. Родившись, он получал кредит, достаточный для того, чтобы получать воспитание и полное содержание до 20- 25-летнего возраста, а затем он должен был избрать какое-либо занятие и возмещать эти затраты.

– А если он не захочет? – спросил Барнстейпл.

– Этого не бывает.

– А если все-таки случится?

– Тогда ему трудно будет жить. Я ни разу не слыхал о подобном случае. Я думаю, что это стало бы предметом обсуждения. Им занялись бы психологи… Каждый должен что-то делать.

– Но предположим, что Утопия не может дать ему работу!

Кристалл не мог себе этого представить.

– Работа всегда есть.

– Но ведь в Утопии когда-то, в старое время, была безработица?

– Да, это было следствием хаоса. Мир был опутан сетью долгов, вызвавших нечто вроде паралича. Ведь одновременно с отсутствием работы существовала неудовлетворенная потребность в жилье, еде, одежде. Безработица – и рядом нужда. Этому трудно поверить.

– У вас каждый получает примерно одну и ту же плату за свой труд?

– Энергичные, творчески активные люди часто получают большой кредит, особенно если им нужны помощники или какие-либо редкие материалы… Художники тоже иногда становятся богатыми, если их произведения имеют большой успех.

– Такие золотые цепочки, как эта у вас на шее, приходится покупать?

– Да, у мастера, который ее сделал. Мне ее купила мама.

– Значит, у вас есть магазины?

– Вы увидите некоторые из них. Это места, куда люди ходят, чтобы увидеть какие-либо новые и красивые вещи.

– А если художник становится богатым, что он может сделать на свои деньги?

– Он может не торопясь делать особенно красивые вещи из самых дорогих материалов, чтобы оставить по себе память, может собирать коллекции или помогать другим художникам. Или тратить эти деньги на то, чтобы учить утопийцев пониманию прекрасного. Или вообще ничего не делать… Утопия может себе это позволить – если он выдержит безделье…

5

– Кедр и Лев, – сказал мистер Барнстейпл, – объясняли нам, что ваше правительство, так сказать, растворено среди тех, кто имеет специальные познания в какой-либо области. Равновесие между различными интересами, как мы поняли, поддерживается теми, кто изучает общественную психологию и воспитательную систему Утопии. Вначале для наших земных умов показалось странным отсутствие в Утопии всемогущего органа, сосредоточившего в себе все знание и всю реальную власть, какого-либо лица или собрания лиц, чье решение могло бы быть окончательным. Мистер Берли и мистер Кэтскилл убеждены, что это абсолютно необходимо, и я всегда тоже так полагал. Кому принадлежит право решать – вот что они пытались выяснить. Они предполагали, что их пригласят на прием к президенту или в Высший Совет Утопии. Вероятно, вам кажется вполне естественным, что у вас нет ничего подобного и что любой вопрос должен решаться теми, кто наиболее сведущ в нем…

– Но и их можно подвергнуть свободной критике, – добавил Кристалл.

– Значит, всякий подвержен тому самому процессу, который сделал его выдающимся и ответственным. Но разве люди и здесь не стараются выдвинуться хотя бы из тщеславия? Разве у вас нет таких, которые стараются оттеснить лучших из зависти?

– Зависти и тщеславия еще много в душе каждого утопийца, – сказал Кристалл. – Но все привыкли к откровенности друг с другом, а критика очень глубока и свободна. Поэтому мы всегда стараемся хорошо обдумать наши побуждения, прежде чем хвалить или порицать кого-либо.

– Истинная ценность всего того, что вы говорите и делаете, очевидна, – сказал мистер Барнстейпл. – У вас невозможно обливать кого-либо грязью исподтишка или, улучив удобную минуту, очернить человека ложными обвинениями.

– Несколько лет назад был у нас один художник, – сказал Кристалл, – который всячески мешал работе моего отца. В области искусства критика у нас бывает очень острой, но у этого человека она носила ожесточенный характер. Он рисовал карикатуры на моего отца и все время оскорблял его. Он следовал за ним по пятам. Он пытался даже добиться, чтобы отцу отказали в материалах для работы. Но все это было впустую. Некоторые отвечали ему, но большинство не обращало внимания на его выпады…

Мальчик вдруг осекся и замолчал.

– Ну и что же?

– Он покончил с собой. Он уже не мог избежать последствий своей глупости. Ведь всем было известно, что он говорил и делал…

Мистер Барнстейпл решил вернуться к главной теме разговора.

– У вас в Утопии были когда-то и короли, государственные советы и разные конгрессы?

– Мои книги учат меня, что другим путем наше государство не могло бы и возникнуть. Нельзя было обойтись без всех этих профессиональных посредников между людьми: политиков, юристов – это был неизбежный этап в политическом и социальном развитии. Так же, как нужны были солдаты и полиция, чтобы удерживать людей от насилия друг над другом. Правда, потребовалось много времени, чтобы и политики и юристы поняли, что даже для их деятельности нужны какие-то знания. Политики проводили на карте границы, не имея элементарных знаний в этнологии и экономической географии, юристы решали вопросы о человеческой воле и намерениях, не смысля ничего в психологии. Они с серьезным видом вырабатывали нелепые, ни к чему не пригодные правила и законы.

– Все равно как приходский бык в Тристраме Шенди, который попробовал заложить в Версале основу всеобщего мира, – вставил мистер Барнстейпл.

Кристалл поглядел на него в недоумении.

– Это сложный и непонятный вам намек на чисто земную проблему, – объяснил мистер Барнстейпл. – Полное растворение политических и правовых профессий в массе людей, обладающих действительными знаниями, – это одно из самых интересных для меня явлений в вашем мире. Такой процесс начинается и на Земле. Например, люди, разбирающиеся в вопросах общественной охраны здоровья, решительно выступают против существующих политических и законодательных методов так же, как и наши лучшие экономисты. А большинство людей никогда не бывает в судах по своей воле и не знает их от колыбели до могилы… Но что же стало с вашими политиками и юристами? Они пытались бороться?

– По мере того как распространялись знания, эти профессии потеряли смысл. В дальнейшем люди этих профессий стали собираться изредка только для того, чтобы назначить каких-либо экспертов по определенной отрасли, но потом и это потеряло смысл. Все слилось в общей системе критики и обсуждения. Кое-где сохранились старые здания, где помещались совещательные палаты или суды. Последний профессиональный политик, избранный в законодательное собрание, умер около тысячи лет назад. Это был эксцентричный и болтливый старик; он оказался единственным кандидатом в собрание, и за него голосовал всего один человек. Однако он заседал в единственном числе и требовал, чтобы велась стенограмма всех его речей. Мальчики и девочки, учившиеся стенографии, охотно ходили записывать все это. В конце концов им занялись психиатры.

– А последний судья?

– Этого я не знаю, – сказал Кристалл, – Надо будет расспросить моего наставника. Наверное, последний судья был, но он вряд ли уже судил кого-нибудь. Так что ему пришлось найти себе более разумное занятие.

6

– Я начинаю постигать повседневную жизнь этого мира, – сказал мистер Барнстейпл, – Это жизнь полубогов, очень свободная и индивидуализированная, где каждый следует своим личным склонностям и каждый вносит вклад в великое дело всей расы. Жизнь эта не только чиста, радостна и прекрасна, но она еще исполнена достоинства. Да, я вижу, что практически это коммунизм, заранее когда-то задуманный и осуществленный после долгих столетий подготовки, просвещения и воспитания всех в духе коллективной дисциплины. Я никогда раньше не думал, что коммунизм может возвысить и облагородить человека, а индивидуализм сделать его хуже, но теперь убеждаюсь, что здесь это доказано на деле. В вашем счастливом мире – и в этом я вижу венец всех его совершенств и счастья – не существует Толпы. Старый мир, к которому принадлежу я, был и, увы, еще остается миром Толпы, миром отвратительных скоплений, безликих, зараженных бесчисленными болезнями индивидов… Вы никогда не видели Толпы, Кристалл, и за всю свою счастливую жизнь не увидите. Вы никогда не видели, как Толпа устремляется на футбольный матч, на скачки, бой быков, на публичную казнь или подобные зрелища, услаждающие ее. Вы не наблюдали, как Толпа теснится и задыхается в какой-нибудь узкой загородке и улюлюкает и ревет, словно в припадке безумия. Вы не видели, как Толпа медленно течет по улицам, чтобы поглазеть на короля, криками требовать войны или – с таким же шумом – мира. Наконец, вам не довелось видеть Толпу, охваченную паникой, мгновенно превратившуюся в Чернь, начинающую все крушить и искать жертв. Зрелища, устраиваемые для Толпы, ушли в прошлое на вашей планете – все, что сводит с ума Толпу: скачки, спорт, военные смотры, коронации, торжественные похороны и подобные зрелища. Только ваши маленькие театры… Счастливый Кристалл! Вы ведь никогда не видели Толпы!

– Но ведь я видел Толпы! – возразил Кристалл.

– Где?

– Я видел синематографические картины, где были Толпы, снятые более трех тысяч лет назад, их показывают в наших исторических музеях. Я видел, как Толпа расходится после скачек – ее фотографировали с аэроплана; и Толпы, бушующие на площади, – их разгоняла полиция. Тысячи и тысячи сбившихся вместе людей. Но то, что вы сказали, верно. У нас нет больше Толп и стадного инстинкта Толпы.

7

Когда через несколько дней Кристаллу пришлось уехать – настало время занятий математикой, – мистер Барнстейпл почувствовал себя совсем одиноким.

Другого собеседника он так и не нашел. Ликнис всегда была где-нибудь поблизости, чтобы составить ему компанию, но отсутствие у нее широких духовных интересов, столь необычное в этом мире интенсивнейшей умственной жизни, заставляло его сторониться ее. Он встречал и других утопийцев, очень дружественных, веселых, учтивых, но они целиком были поглощены своими занятиями. Они с любопытством расспрашивали его, отвечали на два-три вопроса, заданные им, и тут же уходили, словно куда-то торопясь.

Ликнис – он все больше в этом убеждался – была непохожа на остальных утопийцев. Она принадлежала к еще не совсем исчезнувшему романтическому складу и таила в душе неизбывную скорбь. У нее когда-то было двое детей, и она их страстно любила. Они были на редкость бесстрашны, и из глупой материнской гордости она уговорила их заплыть подальше в море; их захватило быстрое течение, и они утонули. Вместе с ними утонул и отец, который пытался их спасти, да и сама Ликнис чуть не разделила их участи. Но ее спасли. Однако вся ее эмоциональная жизнь с этого времени кончилась, словно застыла. Она жила только этой трагедией. Она отворачивалась от смеха и счастья и тянулась к скорби. В ней снова проснулось утраченное утопийцами чувство жалости – сначала к себе самой, а затем и к другим. Ее больше не привлекали мощные и цельные натуры: единственным утешением для нее было утешать других. Она пыталась излечиться, излечивая других. Ей не хотелось разговаривать с мистером Барнстейплом о счастье Утопии; она предпочитала, чтобы он рассказывал ей о горестях Земли и своих собственных страданиях, – этому она могла бы сочувствовать. Но и он не рассказывал ей о своих страданиях: таков уж был склад его характера, что он не страдал, а лишь сердился или сожалел о чем-нибудь.

Он заметил, что она мечтает о том, чтобы очутиться на Земле и отдать свою красоту и нежность больным и бедным. Ее сердце жаждало облегчить людские страдания и немощи, тянулось к страждущим жадно и ненасытно…

Прежде чем он уловил ее умонастроение, он все-таки успел рассказать ей кое-что о болезнях и нищете людей. Но говорил он об этом не с соболезнованием, а скорее с возмущением, как о том, чего не должно быть. И когда он заметил, как жадно она впивает его рассказы, он стал говорить об этом меньше или в оптимистическом тоне, как о вещах, которые обязательно скоро исчезнут.

– Но до тех пор люди еще будут страдать, – говорила она.

Ликнис всегда была рядом, и она поневоле начала занимать непропорционально большое место в его представлениях об Утопии. Она омрачила их, как некая тень. Он часто думал о ней, о ее жалостливости и о том отвращении ко всему жизнелюбивому и сильному, которое воплощалось в ней. В мире страха, слабостей, эпидемий, темноты и бесправия жалость, то есть акты милосердия, все эти приюты и убежища, вся эта благотворительность могли еще казаться привлекательными, но в мире Утопии, в этом мире нравственного здоровья и смелой предприимчивости, жалость оказывалась пороком. Кристалл, юный утопиец, был тверд, как его имя. Когда однажды он споткнулся о камень и вывихнул щиколотку, он хромал, но все время смеялся. А когда мистер Барнстейпл однажды задохнулся, поднимаясь по крутой лестнице, Кристалл держался скорее вежливо, чем сочувственно. Ликнис не находила единомышленников в своем стремлении посвятить жизнь несчастным; даже у мистера Барнстейпла она не встречала отклика. Он даже решил, что по характеру он, пожалуй, стоит ближе к утопийцам, чем она. Он, как и утопийцы, считал, что смерть детей и мужа, показавших свое бесстрашие, могла служить скорее поводом для гордости, чем для горя. Пусть они погибли, но смерть их была прекрасна, и волны моря все так же сверкают на ярком солнце. По-видимому, эта утрата разбудила в ней какие-то атавистические черты, нечто весьма древнее, еще не окончательно изжитое в Утопии – темное стремление к жертвенности. Мистеру Барнстейплу казалось странным, хотя, возможно, и не случайным, что он столкнулся в Утопии с человеческой душой, которая так часто попадается на Земле, – с душой, которая отворачивается от Царства Небесного, чтобы поклоняться терниям и гвоздям, этим излюбленным атрибутам, превращающим бога Воскресенья и Жизни в жалкого, поверженного мертвеца.

Она иногда заговаривала с ним о Его сыновьях, словно завидуя ему, – ведь это еще сильнее подчеркивало ее потерю; ему же это только напоминало о несовершенстве земного школьного воспитания, о жалком будущем его сыновей и о том, насколько более содержательной, красивой и радостной могла бы быть их жизнь здесь. Он бы рискнул утопить их десять раз, лишь бы спасти от превращения в клерков, в жалких прислужников. Он чувствовал теперь, что даже по земной мерке не дал детям того, что должен был дать; многое в их жизни, да и в своей собственной и в жизни жены, он и вовсе пустил плыть по течению. Если бы он мог начать жизнь сначала, он, наверное, постарался бы пробудить в сыновьях интерес к политике, к наукам, не дал бы им целиком погрузиться в мелочи жизни пригорода – игру в теннис, любительские спектакли, пустой флирт и прочее. Они, в сущности, хорошие мальчики, казалось ему теперь, но он их полностью передоверил матери. А ее слишком уж предоставил самой себе, вместо того чтобы переубеждать, прививать ей свои идеи. Они жили серенькой жизнью, в тени великой катастрофы, не уверенные в том, что за ней не последует другая; они жили в мире пустых трат и мелких нехваток. Вся его собственная жизнь была пустой тратой сил.

Эта жизнь в Сайденхеме мучила его теперь, как кошмар.

«Я все осуждал, но не изменил ничего, – говорил он себе. – Я был таким же, как Пиви. Был ли вообще от меня какой-нибудь прок на Земле? Или и там я был таким же никчемным, как здесь? Впрочем, все мы на Земле были расхитителями самих себя…»

Он стал избегать Ликнис, скрывался от нее на день или два и в одиночку бродил по долине. Он заглядывал в читальный зал, перелистывал книги, которые не мог прочесть; ему позволяли постоять в какой-нибудь мастерской, наблюдая, как скульптор делает из золота фигуру обнаженной девушки – несравненно более прекрасную, чем любое земное изваяние, – а потом бросает статуэтку в печь и расплавляет ее, недовольный своим творением; он видел людей, возводивших здания, работающих на полях, в глубоких шахтах, прорытых в холмах, где что-то сверкало и рассыпалось искрами, – туда ему не разрешали входить; он сталкивался с тысячей других вещей, недоступных его пониманию. Мистер Барнстейпл начал чувствовать себя так, как, наверное, чувствует себя умный пес в обществе людей; только у него не было хозяина, не было и инстинктов, которые могли бы послужить утешением в его собачьей сиротливости. В дневное время утопийцы занимались своим делом, улыбались ему, когда он проходил мимо, и это вызывало в нем непереносимую зависть. Они знали, что им делать. Они были у себя. В вечерний час они гуляли по двое, по трое, о чем-то беседовали, иногда пели. Проходили влюбленные, близко склонившись друг к другу. И тогда его одиночество становилось мучительным из-за неосуществленных надежд.

Ибо, как бы ни боролся с этим Барнстейпл, как ни старался спрятать это в самой глубине своего сознания, ему хотелось любить и быть любимым в Утопии. И понимание того, что никому не нужна близость с ним, еще больше унижало его, чем ощущение своей бесполезности. Красота утопийских девушек и женщин, поглядывавших на него с любопытством или проходивших мимо со спокойным безразличием, растаптывала его уважение к себе и делала для него мир Утопии совершенно невыносимым. Молча, бессознательно эти богини Утопии вызывали в нем жгучее ощущение кастовой и расовой неполноценности. Эти мысли о любви преследовали его. Ему казалось, что каждый любит в этом мире Утопии, а для него любовь была здесь чем-то недоступным и невозможным…

Однажды ночью, когда он лежал без сна, сверх всякой меры измученный этими мыслями, ему пришел в голову план, как восстановить свое достоинство и завоевать нечто вроде прав гражданства в Утопии. Добиться того, чтобы утопийцы хотя бы вспоминали и говорили о нем с интересом и симпатией.

Глава третья

ЗЕМЛЯНИН ОКАЗЫВАЕТ УСЛУГУ

1

После некоторых расспросов Барнстейпл отправился побеседовать к человеку, которого звали Золотой Луч. Видимо, он был стар: вокруг его глаз и на красивом лбу лежали морщины, в широкой темно-каштановой бороде пробивалась седина. Глаза под густыми бровями были карие и живые, но ниспадавшие гривой, почти не поредевшие волосы утратили уже свой былой медно-красный оттенок. Он сидел у стола за разложенными бумагами и делал на них какие-то пометки. Он улыбнулся мистеру Барнстейплу – видимо, ждал его – и указал на стул движением крепкой, веснушчатой руки. Потом с той же улыбкой стал ждать, когда гость заговорит.

– Ваш мир – это торжество порядка и красоты, о которой мечтают люди, – начал мистер Барнстейпл. – Но в нем нет места для единственной бесполезной души. Здесь все заняты плодотворной деятельностью. Все, кроме меня… Я здесь чужой. У меня нет своего дела. И нет… никого близких.

Золотой Луч наклонил голову, показывая, что он все понял.

– Землянину с его слабыми земными знаниями трудно найти себе место в вашем обществе. Найти какую-либо обычную работу или обрести какие-нибудь обычные отношения с другими. Словом, я тут чужак… А еще тяжелее быть никому не нужным. Но мне кажется, что я мог бы оказаться полезен не меньше утопийцев, – в новых научных работах, в которых, мне рассказывали, вы осведомлены больше, чем кто-либо другой, и во главе которых вы, собственно говоря, стоите. Да, я хотел бы быть вам полезен, если возможно. Быть может, вам понадобится человек, готовый пойти на смертельный риск, ну, скажем, отправиться в какое-нибудь неизведанное место… Человек, который хочет служить Утопии… но не обладает особыми знаниями и умением, красотой или талантами…

Мистер Барнстейпл осекся и замолчал.

Золотой Луч ответил, что он хорошо понял мысль своего собеседника.

Мистер Барнстейпл сидел, дожидаясь ответа, а Золотой Луч некоторое время размышлял.

Потом в мозгу мистера Барнстейпла начали вновь складываться фразы.

Золотой Луч спросил, представляет ли себе мистер Барнстейпл весь размах великих открытий, которые совершаются сейчас в Утопии, все связанные с ними трудности.

– Утопия, – объяснил он, – переходит в фазу мощного интеллектуального подъема. Новые виды энергии и новые возможности воспламенили воображение ее человечества. И естественно, что необученный, неспособный обучиться и растерявшийся землянин чувствует себя подавленным и не находит себе места в той обширной и непонятной ему деятельности, которая сейчас начинается. Даже многие из самих утопийцев, наиболее отсталые, охвачены возбуждением. В течение столетий философы и ученые Утопии критиковали, пересматривали и перестраивали прежние инстинктивные и традиционные представления о пространстве и времени, о форме и сущности; сейчас новые представления становятся все более ясными и простыми и уже приносят плоды в самых неожиданных практических областях. Преграды, которые ставило мировое пространство и которые казались раньше непреодолимыми, теперь уже можно переступить, они устраняются, в необычной и поразительной форме, но они устраняются. Теперь не только доказано теоретически, но и быстро становится возможным практически перенестись с планеты Утопии, к которой пока были прикованы утопийцы, в другие точки их вселенной, то есть достичь других планет и далеких звезд… Таково нынешнее положение.

– Я не могу представить себе этого, – сказал мистер Барнстейпл.

– Вы не можете этого себе представить, – приветливо согласился Золотой Луч. – Но это так. Сто лет назад это было бы и здесь чем-то невообразимым.

– Вы попадете туда как бы с черного хода, через другое измерение? – спросил мистер Барнстейпл.

Золотой Луч помолчал, обдумывая его догадку.

– Это курьезный образ, – заметил он, – но, с точки зрения землянина, он годится. Во всяком случае, он передает некоторые стороны открытия. На деле все это гораздо более удивительно. Новая, потрясающая воображение эра началась в нашей жизни. Мы на нашей планете давно уже разгадали главные секреты счастья. Жизнь в нашем мире хороша. Вы ведь считаете ее хорошей?… И в течение тысячелетий этот мир по-прежнему будет нашей опорой и нашим домом. Но ветер новых исканий и замыслов веет над Утопией. Вся она напоминает зимний лагерь геологов, когда уже близится весна…

Он перегнулся через свои бумаги к мистеру Барнстейплу, поднял палец и заговорил вслух, словно стараясь получше довести свои мысли до сознания слушателя. Мистеру Барнстейплу казалось, что каждое слово переводится как бы само. Во всяком случае, он все понимал.

– Соприкосновение планеты Утопии с планетой Земля было довольно любопытной случайностью. Но случайностью весьма незначительной. Я хотел бы, чтобы вы это поняли. Ваш мир и наш – это всего лишь два мира среди гигантского количества мирозданий, существующих во времени и тяготении и объединяемых неисчерпаемой бесконечностью бога. Наши миры схожи, но ни в чем не идентичны. Ваша планета и наша находятся, так сказать, рядом друг с другом, но они движутся совсем не с одинаковой скоростью и не по строго параллельным орбитам. И вскоре они вновь разойдутся и будут следовать каждая своему предназначенному пути. Когда Арден и Гринлейк осуществили свой эксперимент, возможность того, что они нащупают что-нибудь в вашей вселенной, была бесконечно мала. И они не учли этого, они просто вывели часть нашей материи за пределы нашего мироздания и затем заставили вернуться обратно. Так попали к нам вы – столь же неожиданно для нас, как и для вас… Однако главное применение наши открытия найдут в нашей вселенной, а не в вашей. Мы не собираемся проникать в вашу вселенную, ни снова допускать вас к нам. Вы слишком похожи на нас и слишком темны и беспокойны, вы носите в себе болезни, а мы, мы пока не можем помочь вам, потому что мы не боги, а люди.

Мистер Барнстейпл молча кивнул.

– Что могли бы мы, утопийцы, делать с землянами? У нас нет достаточно сильного инстинкта поучать другие зрелые существа и тем более властвовать над ними. Этот инстинкт давно исчез в результате долгих веков равенства и свободного сотрудничества. И вас слишком много для того, чтобы нам вас учить; у большинства из вас сложившиеся характеры и дурные привычки. Ваши нелепости мешали бы нам, ваши споры, зависть, традиции, ваши национальные флаги и религии, закоренелая злоба, деспотизм – все это создавало бы нам помехи во всех наших начинаниях, и мы стали бы нетерпеливыми по отношению к вам, несправедливыми, а затем и деспотичными. Вы слишком похожи на нас, чтобы мы могли терпеть вашу неумелость. Нам было бы трудно постоянно помнить о том, что вы плохо воспитаны. Мы уже очень давно убедились в Утопии, что не может быть расы настолько великой, умной и сильной, чтобы она могла думать и действовать за другую расу. Возможно, что и вы на Земле убеждаетесь в этом по мере того, как ваши расы вступают в более тесное соприкосновение. Но тем более это применимо к отношениям между Утопией и Землей. Из того, что мне известно о ваших соплеменниках, об их невежестве и упрямстве, ясно следует, что мы стали бы презирать вас, а презрение есть первопричина всякой несправедливости. Могло бы кончиться тем, что мы истребили бы вас… Зачем же рисковать подобной возможностью? Нам лучше не соприкасаться с вами, раз мы не можем положиться на себя… Поверьте мне, для нас это единственно разумный путь.

Мистер Барнстейпл так же молча выразил согласие.

– Другое дело – вы и я, два индивида: мы можем быть друзьями и понимать друг друга.

– Все то, что вы говорите, – правда, – сказал мистер Барнстейпл. – Да, правда. Но мне горько, что это так… Очень горько… И все же, если я правильно понял, лично я мог бы чем-то быть полезен Утопии.

– Да.

– Но чем?

– Тем, что вернетесь в свой мир.

Мистер Барнстейпл несколько секунд обдумывал этот ответ. Случилось то, чего он боялся. Но ведь он уже предложил свои услуги.

– Я сделаю это.

– Мне следовало бы сказать – попытаетесь вернуться. Это связано с риском. Вы можете погибнуть.

– Я готов рискнуть.

– Мы хотим проверить имеющиеся у нас данные о соотношении нашей вселенной и вашей. Мы хотим провести эксперимент, обратный тому, который проделали Арден и Гринлейк, – выяснить, можем ли мы вернуть живое существо в ваш мир. Сейчас мы уже почти уверены, что можем сделать это. И этот человек должен настолько любить и нас и свой мир, чтобы вернуться туда и дать нам знак, что он вернулся.

– Я сделаю это, – внезапно охрипшим голосом сказал мистер Барнстейпл.

– Мы поместим вас в вашу машину и оденем в ту одежду, которую вы носили. Вы будете выглядеть снова совершенно таким, каким оставили ваш мир.

– Да-да. Я понимаю.

– Ваш мир порочен, его раздирают неурядицы, но в нем, как ни странно, встречаются поразительно одаренные умы. И мы не хотим, чтобы ваши люди знали о том, что мы так близко от вас, ибо мы останемся вашими соседями по крайней мере еще несколько сотен лет; мы не хотим, чтобы они узнали про нас, ибо опасаемся, что они ворвутся к нам с помощью какого-нибудь неразумного гения, ворвутся жадными, тупыми, бесчисленными ордами, станут грубо стучаться в наши двери, угрожать нашим жизням, мешать нашим высоким исканиям, и мы в конечном счете будем вынуждены истребить их, как нашествие крыс или паразитов.

– Да, – сказал Барнстейпл. – Люди смогут быть допущены в Утопию не раньше, чем они научатся жить так, как живут здесь. Утопия, насколько я понял, – дом только для тех, которые научились этому.

Он помолчал, потом сказал, отвечая на свои мысли:

– Когда я вернусь, смогу ли я забыть Утопию?

Золотой Луч улыбнулся и промолчал.

– До Конца моих дней меня будет томить воспоминание об Утопии.

– Оно будет поддержкой для вас.

– Я снова буду продолжать мою земную жизнь – с того самого момента, на котором ее оставил; но на Земле… я буду утопийцем, ибо чувствую, что, предложив свои услуги и получив согласие, я уже больше не отщепенец Утопии. Я здесь дома…

– Помните, что эксперимент может кончиться вашей гибелью.

– Пусть.

– Что ж, хорошо, брат!

Дружеская рука пожала руку мистеру Барнстейплу, а умные глаза улыбнулись.

– После того, как вы вернетесь и подадите нам знак, некоторые из ваших спутников-землян тоже могут быть отправлены обратно.

Барнстейпл подскочил на стуле.

– Как? – крикнул он изменившимся от изумления голосом, – Я думал, что их вышвырнули куда-то в пространство другого мироздания и что все они погибли!

– Некоторые погибли. Они погубили себя, выбежав из крепости, когда скала вращалась. Погиб человек, одетый в кожу…

– Лорд Барралонг?

– Да. И еще француз, который все пожимал плечами и говорил: «Что поделаешь?» Остальные вернулись, после того как в конце дня вращение закончилось, задыхающиеся, замерзшие, но живые. Их вылечили, и теперь мы не знаем, что с ними делать… Они совершенно бесполезны на нашей планете. Они нам в тягость.

– Это само собой разумеется, – сказал мистер Барнстейпл.

– Человек, которого вы зовете Берли, видимо, важное лицо в ваших земных делах. Мы исследовали его разум. Сила его убеждений весьма невелика. Он верит только в одно – в жизнь цивилизованного богатого человека, занимающего скромное, но видное положение в законодательных учреждениях какой-то почти фиктивной империи. Мы сомневаемся, чтобы он серьезно поверил в то, что ему пришлось здесь испытать. Мы постараемся сделать так, чтобы все это показалось ему причудливым сновидением. Он будет думать, что о подобной фантастике рассказывать не стоит: он, очевидно, побаивается своего разыгравшегося воображения. Он вернется в ваш мир через несколько дней после вас и постарается незаметно проникнуть к себе домой. Он будет вторым после вас. Вы узнаете об этом, когда он возобновит свою политическую деятельность. Возможно, он станет мудрее.

– Возможно, – сказал мистер Барнстейпл.

– А тот… как звучит его имя? Да, Руперт Кэтскилл. Он тоже вернется. Его будет недоставать в вашем мире.

– Этот никогда не поумнеет, – убежденно сказал мистер Барнстейпл.

– Вернется и леди Стелла.

– Я рад, что она жива. Она не будет говорить об Утопии. Она не болтлива.

– Что касается священника, то он сумасшедший. Его поведение становится крайне буйным и вызывающим, и поэтому он содержится под надзором.

– А что он натворил?

– Он изготовил несколько черных шелковых передников и кинулся надевать эти передники на нашу молодежь, совершая это в непристойной форме.

– Вы могли бы вернуть его на Землю, – сказал мистер Барнстейпл после некоторого размышления.

– А на вашей планете разрешается вести себя так?

– Мы называем такого рода вещи целомудрием, – объяснил мистер Барнстейпл. – Но, конечно, если вам хочется, оставьте его здесь.

– Он тоже отправится назад, – сказал Золотой Луч.

– Остальных вы можете оставить, – сказал мистер Барнстейпл. Собственно, вам и придется их оставить – никто на Земле их не хватится. В нашем мире так много людей, что постоянно кто-нибудь теряется… А ведь возвращение даже тех немногих, которых вы назвали, может вызвать шум. Местные жители могут заметить странных путешественников, свалившихся неизвестно откуда и расспрашивающих на Мейденхедском шоссе, как им добраться до дома. Они могут проболтаться… Нет, остальных не следует возвращать. Устройте их на каком-нибудь острове или еще где-либо. Я посоветовал бы вам оставить и священника, но его отсутствие будет замечено многими. Его прихожане будут страдать от подавленной нравственности и начнут вести себя беспокойно. Кафедра церкви святого Варнавы удовлетворяет определенные инстинкты. Священника же будет легко убедить, что Утопия не более как сон и обманчивое видение. Любая Утопия, естественно, покажется священнику сном. А этот сочтет ее, если вообще про нее вспомнит, просто нравоучительным кошмарным испытанием, – наверное, так он и выразится.

2

Все было решено, но мистеру Барнстейплу не хотелось уходить.

Он посмотрел Золотому Лучу прямо в глаза и встретил все тот же добрый взгляд.

– Вы мне сказали о том, что мне предстоит сделать, – начал он. – И мне пора уходить, так как одно мгновение вашей жизни стоит больше, чем целый день моей. Но именно потому, что я скоро покорно покину этот огромный сверкающий мир и вернусь в наш хаос, у меня хватает смелости просить, чтобы вы рассказали мне, по возможности просто, о великих свершениях, заря которых уже занялась над вашим миром. Вы говорите о том, что вскоре сможете выйти за пределы Утопии и отправиться в самые отдаленные уголки вашей вселенной. Это меня озадачивает. Возможно, я не в силах постичь такую идею, но она очень важна для меня. В нашем мире давно существует убеждение, что в конце концов жизнь на Земле должна прекратиться, поскольку наше Солнце и другие планеты остывают, и что нет никакой надежды спастись, переселившись куда-нибудь с нашей маленькой Земли, Мы зародились на ней и вместе с ней должны умереть. Это лишало многих из нас надежды и жизненной энергии. Ибо для чего же работать, добиваться прогресса в мире, который обречен на то, чтобы замерзнуть и погибнуть?

Золотой Луч рассмеялся.

– Ваши философы сделали слишком поспешный вывод.

Он снова наклонился через стол к своему слушателю и пристально посмотрел ему в лицо.

– Сколько времени существуют на Земле точные науки?

– Два-три столетия.

Золотой Луч поднял два пальца.

– А ученые? Сколько было у вас ученых?

– В каждом поколении несколько сот, достойных этого имени.

– А нашей науке примерно три тысячи лет. И более ста миллионов выдающихся умов были подобны гроздьям винограда – они выжаты прессом науки… И все-таки мы знаем теперь… что знаем очень мало. На каждое научное открытие приходится сто неудачных попыток, которые послужили ему лишь сырым материалом. Стоит провести измерение, и какая-нибудь важнейшая истина, как призрак, скроется в допустимой ошибке. Я представляю себе положение ваших ученых – всех им успехов, бедным дикарям, – так как я изучал истоки нашей собственной науки в далеком прошлом Утопии. Как могу я выразить разделяющее нас расстояние? С тех пор мы изучили, испробовали, проанализировали и снова и снова испробовали ряд новых путей осмысления мирового пространства, в котором Время – лишь некая особая его форма. Мы не в силах сообщить вам те формы выражения, благодаря которым явления, казавшиеся нам трудными – а вам они, я полагаю, и сейчас кажутся невероятно трудными и парадоксальными, – утрачивают всю свою видимую сложность. Сообщить вам что-либо – тяжелая задача. Мы мыслим понятиями, в которых пространство и время образуют связное целое, а понятия, которыми мыслите вы, есть лишь частность этого целого. Наши и ваши чувства, инстинкты, повседневные привычки находятся в одной и той же системе; другое дело – наши знания и те виды энергии, которыми мы располагаем. Наше мышление ушло далеко за пределы нашего бытия. Так будет и с вами. Мы по-прежнему существа из плоти и крови, по-прежнему надеемся, желаем, мечемся из стороны в сторону; но то, что казалось бесконечно далеким, становится близким, недоступное склоняется перед нами, то, что было непостижимо, лежит у нас на ладони.

– И вы не думаете, что ваше человечество – и раз уж на то пошло – и наше должны будут когда-нибудь погибнуть?

– Погибнуть? Да мы ведь только начали!

Старик сказал это очень проникновенно. Бессознательно он почти цитировал Ньютона.

– Мы как маленькие дети, которых привели на берег необъятного океана. Все знание, накопленное нами за короткий ряд поколений с тех пор, как мы вообще начали приобретать знания, не более как горсть камешков, собранных детьми на берегу этого безбрежного океана… Перед нами, – продолжал Золотой Луч, – лежит бесконечное Знание, и мы можем черпать и черпать из него и, черпая, расти сами. Растет наша сила, растет наша смелость. Мы вновь и вновь обретаем юность, и, заметьте, наши миры все молодеют. У поколений обезьян и полулюдей, которые предшествовали нам, ум был дряхлый – вся их узкая неподвижная мудрость была скудным плодом бесчисленных жизней, плодом, тщательно хранимым, утратившим свежесть и кислым. Они боялись всего нового, потому что все старое далось им тяжелой ценой. Постигать новое – это, в сущности говоря, значит становиться моложе, освобождать себя, начинать все вновь. Ваш мир по сравнению с нашим – это мир неспособных к учению, заскорузлых душ, закостенелых, дряхлых традиций, ненависти, обид. Но когда-нибудь и вы снова уподобитесь детям и проложите себе путь к нам, и мы будем ждать вас. Два мира встретятся, и обнимутся, и породят новый, еще более величественный мир… Вы, земляне, даже еще и не начали понимать значение Жизни. Но и мы, утопийцы, ненамного ушли в этом дальше вас… Жизнь все еще остается лишь обещанием. Она еще только ждет подлинного своего рождения из того жалкого праха… Когда-нибудь здесь и повсюду проснется Жизнь, для которой вы и я – лишь ничтожные атомы-предвестники, крохотные завихрения атомной пыли. Она обязательно проснется, единая, целостная и прекрасная, как дитя, просыпающееся к сознательному бытию. Она откроет сонные глаза, потянется, улыбнется, глядя в лицо божественной тайне, как улыбаются восходу солнца… Там будем и мы, все непреходящее в нас… Но и это явится только началом, не более, чем началом…

Глава четвертая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕМЛЯНИНА

1

Скоро, слишком скоро, наступило то утро, когда мистеру Барнстейплу осталось только бросить последний взгляд на прекрасные холмы Утопии, а затем подвергнуться великому эксперименту, для которого он предложил себя. Ему не хотелось спать, и он провел бессонную ночь. На рассвете он вышел из дому, в последний раз надев сандалии и легкую белую одежду, которые стали уже привычными для него в Утопии. Через несколько часов ему придется напяливать на себя носки, ботинки, брюки, воротничок – всю эту нелепую амуницию. Он знал, как будет задыхаться в этом костюме; протянув обнаженные руки к небу, он полной грудью вдохнул воздух. Долина еще дремала под легким одеяльцем курчавого тумана; он поднялся на холм, чтобы скорее увидеть солнце.

Никогда еще он не выходил бродить среди цветов Утопии в такой ранний час; было занимательно видеть сонно поникшие, огромные венчики, плотно сложенные лепестки пушистых шапок. Листья тоже казались съежившимися, как только что покинувшие кокон бабочки. Пауки деловито ткали тонкую паутину, и все вокруг было окроплено росой. Из боковой дорожки вышел большой тигр и несколько мгновений смотрел на мистера Барнстейпла в упор круглыми желтыми глазами, может быть, пытаясь вспомнить давно забытые инстинкты своей породы.

Выше на склоне мистер Барнстейпл прошел под темно-красной аркой и стал подниматься по лестнице из каменных ступенек – это был кратчайший путь на вершину холма.

Его провожала стайка дружелюбных маленьких птичек в пестром оперении, и одна из них храбро вспорхнула ему на плечо; он поднял руку, чтобы приласкать ее, – она увернулась и улетела прочь. Он все еще поднимался по лестнице, когда взошло солнце. Склон холма словно сбросил с себя серо-голубое покрывало, обнажив сверкающее золотым загаром тело.

Мистер Барнстейпл остановился на площадке, следя за тем, как лучи восходящего солнца будят сонную глубину долины.

Далеко-далеко, словно, стрела, пущенная с востока на запад, обозначалась полоса ослепительного сияния – это было море.

2

– Безмятежность, – пробормотал он. – Красота… Все, что создано человеком, – в безукоризненной гармонии. Полная гармония духа…

По своей журналистской привычке он пробовал разные словесные обороты:

– Покой, насыщенный энергией… Рассеявшийся хаос… Мир кристально чистых душ…

Но что было толку в словах?

Несколько минут мистер Барнстейпл стоял неподвижно и прислушивался: со склона над ним взвился в небо жаворонок и рассыпал нежные трели. Он попытался разглядеть это крохотное поющее пятнышко, но его ослепила сверкающая голубизна неба.

Жаворонок слетел на землю и затих. Утопия молчала, и только где-то снизу раздавался детский смех.

Мистера Барнстейпла вдруг поразило то, как тих и спокоен в Утопии воздух по сравнению с беспорядочным земным шумом. Здесь не было слышно лая усталых или обозленных собак, ослиного рева, мычания или визга встревоженных домашних животных, суеты скотного двора, перебранки, злобных ругательств, кашля; не было оглушительного стука молотков, визга пил, скрежета, воя, свиста и гудения всяческих машин; не грохотали издали поезда, не тарахтели автомобили и другие, плохо сконструированные механизмы. Исчезли утомительные и безобразные звуки, издаваемые надоедливыми насекомыми. В Утопии ничто не раздражало ни зрения, ни слуха. Воздух, некогда загрязненный мешаниной всяческих шумов, был теперь прозрачен и тих. А звуки, которые все же ложились на эту тишину, напоминали четкие красивые буквы на большом листе прекрасной бумаги.

Он снова окинул взглядом весь пейзаж внизу – там уже рассеивались последние клочья тумана. Бассейны, дороги, мосты, здания, набережные, колоннады, рощи, сады, каналы, каскады, фонтаны – все это уже четко вырисовывалось в своем многообразии сквозь темную листву белоствольного дерева, росшего среди скал возле того места, где он стоял.

– Три тысячелетия назад этот мир еще был похож на наш… Только подумать: каких-нибудь сто поколений!.. За три тысячи лет мы тоже переделаем нашу запущенную, захламленную землю и превратим ее джунгли и пустыни, шлаковые отвалы и трущобы в такой же прекрасный и величественный рай.

…Да, два мира – схожих, но совсем разных…

…Если бы только я мог рассказать им о том, что видел!

…Если бы все люди могли увидеть Утопию!..

… Они не поверят, если я расскажу им… Нет…

…Они стали бы кричать на меня по-ослиному и лаять по-собачьи… Им не нужно другого мира, кроме их собственного. Им обидно даже думать о каком-либо другом мире. Ничто не может быть создано, кроме того, что уже создано. Думать иначе было бы унизительным… Смерть, муки, нищета – все, что угодно, только не унижение!.. И вот они сидят среди своих сорняков и отбросов, почесываются и мудро кивают друг другу, дожидаясь какой-нибудь доброй драки, злорадствуя по поводу чужих горестей и тяжкого труда, которые им неведомы, и твердо веря в то, что человечество смердело, смердит и должно всегда смердеть, и что этот запах, собственно, довольно приятен, и что нет ничего нового под луной…

Мистера Барнстейпла отвлекло от этих мыслей появление двух юных девушек, бежавших вверх по лестнице. Одна, смуглая до черноты, несла охапку голубых цветов; другая, бежавшая за ней следом, была на год или два моложе, светлая, с золотистыми волосами. В них играла неуемная радость расшалившихся котят. Первая была так занята своей преследовательницей, что, поравнявшись с мистером Барнстейплом и увидев его, удивленно вскрикнула. Она метнула на него быстрый вопросительный взгляд, улыбнулась с шаловливым лукавством, бросила ему в лицо два голубых цветка и помчалась вверх по ступенькам. Ее подруга, все еще стараясь ее поймать, бросилась за ней. Они промелькнули, как две бабочки, шоколадная и розовая, на мгновение остановились высоко над ним, что-то сказали друг другу о чужестранце, махнули ему рукой и исчезли.

Мистер Барнстейпл ответил на их приветствие, на душе у него стало весело.

3

Площадка для обозрения, куда Ликнис посоветовала мистеру Барнстейплу подняться, находилась на вершине кряжа, разделявшего большую долину, где он провел последние несколько дней, и дикое, обрывистое ущелье, на дне которого шумел поток, впадавший после сотни миль изгибов и поворотов в реку на равнине. Площадка находилась на вершине кряжа, она опиралась на кронштейны и нависала над излучиной потока; по одну сторону вздымались дикие горы, словно обрызганные зеленой пеной растительности в ущельях, по другую раскинулся пейзаж, облагороженный человеком. Несколько минут мистер Барнстейпл вглядывался в ущелье, которое видел впервые. Футов на пятьсот ниже, прямо под ним, парил сарыч – мистеру Барнстейплу казалось, что он мог бы бросить в него камешек.

Он решил, что большинство деревьев внизу фруктовые, но расстояние было слишком велико, чтобы утверждать это наверняка. То там, то здесь глаз различал тропинку, петляющую между деревьями и камнями, а из гущи зелени выглядывали беседки, – он знал, что путник может там отдохнуть, приготовить чай и закусить, найти постель и книгу. Вся планета была усеяна такими вот легкими строениями и другими гостеприимными убежищами для путешественников…

Потом он подошел к другому краю площадки и снова стал глядеть на большую долину, простирающуюся до моря. В голове его мелькнуло слово «Фасги» – под ним и в самом деле была Обетованная Земля, венец человеческих стремлений. Здесь навсегда утвердились мир, сила, здоровье, радость творчества, долголетие, красота. Все, что ищем мы на Земле, здесь найдено, и любая мечта стала действительностью.

Сколько еще времени пройдет, сколько столетий или тысячелетий, пока человек сможет взойти на такую вот вершину на Земле и увидеть человечество торжествующим, единым, живущим в вечном мире!..

Он облокотился о парапет, скрестив на нем руки, и глубоко задумался.

В Утопии не было ни одной науки, зародыша которой не существовало бы на Земле, ни одного вида энергии, которым не пользовались бы земляне. Здесь была та же Земля – только без невежества, темноты, злобы, коварства, столь обычных в земной жизни…

К миру, подобному Утопии, мистер Барнстейпл стремился всю жизнь по мере своих слабых сил. Если опыт, в котором ему предстоит принять участие, окажется успешным и если он благополучно вернется на Землю, вся его жизнь будет посвящена Утопии. И в этом он не будет одиноким. На Земле, наверно, есть тысячи, десятки тысяч, может быть, сотни тысяч людей, которые и мечтой и делом стремятся найти для себя и своих детей выход из беспорядка и злобы земного Века Хаоса; сотни тысяч, которые хотят положить конец войнам и разрушениям, хотят лечить, воспитывать, восстанавливать разрушенное, воздвигнуть знамя Утопии там, где царит обман и рознь, которые губят человечество.

– Да, но у нас ничего не получается, – сказал себе мистер Барнстейпл и, раздосадованный, принялся расхаживать взад и вперед, – Десятки и сотни тысяч мужчин и женщин! А мы сделали так мало! Ведь, наверно, у каждого юноши, у каждой девушки всегда бывает хотя бы мечта – посвятить себя улучшению, усовершенствованию окружающего мира. Но мы разобщены и только губим себя по-пустому, и старые, прогнившие понятия, обычаи, заблуждения, привычки, ненаказуемое предательство, подлая повседневность – все это господствует над нами!..

Он снова подошел к парапету и остановился, поставив ногу на скамью, упершись локтем в колено и положив подбородок на ладонь. Он не мог оторвать взгляда от красоты этого мира, который он так скоро должен будет покинуть…

– А ведь мы могли бы сделать это!

И тут мистер Барнстейпл понял, что теперь он душой и телом принадлежит Революции – Великой Революции, которая уже зреет на Земле, которая уже началась и не прервется и не угаснет, пока старушка Земля не станет единым государством и на ней не воцарится Утопия. Он ясно видел теперь, что эта Революция и есть Жизнь, что все другие формы человеческого существования – лишь жалкая сделка между жизнью и смертью. Все это четко выкристаллизовалось в его мозгу, и он был убежден, что такие же мысли будут складываться в сознании тех сотен тысяч людей на Земле, души которых стремятся к Утопии.

Он выпрямился и снова принялся шагать взад и вперед.

– Мы сделаем это, – сказал он вслух.

Земное мышление еще даже не в силах охватить стоящие перед человечеством цели и возможности их осуществления. Вся земная история до сих пор была не более чем движениями, которые делает человек во сне, беспорядочно нарастающим недовольством, протестом против навязанных жизнью ограничений, неразумным бунтом неутоленного воображения. Вся борьба, восстания и революции, какие когда-либо видела Земля, были только смутным вступлением к Революции, которая еще впереди.

Мистер Барнстейпл понимал теперь, что, отправляясь в этот свой фантастический отпуск, он был в подавленном настроении и земные дела казались ему в высшей степени запутанными и непоправимыми; но, познакомившись с осуществленной Утопией, поздоровевший, он отчетливо видел, как неуклонно от неудачи к неудаче, человечество нащупывает путь к грядущей последней Революции. Он и сам был свидетелем того, как его современники старались разорвать сети лжи, которыми их опутывала монархия или догматическая религия и догматическая мораль, и стремились утвердить подлинную гражданственность, чистоту духа и тела. Они боролись за международную помощь нуждающимся, за освобождение всей экономической жизни от окутывающей ее паутины махинаций, бесчестия и обмана. В любой борьбе бывают отступления и поражения; но отсюда, с этой мирной высоты Утопии, он видел, что человечество непреклонно и упорно продвигается вперед…

Случались на этом пути и грубые промахи и длительные задержки, ибо до сих пор силы Революции действовали в полутьме. Мистер Барнстейпл сам был свидетелем великой попытки социалистического движения создать новое общество и неудач этого движения. Социализм был евангелием его юности; он разделял надежды этого движения и его сомнения, участвовал в его острых внутренних раздорах. Он видел, как это движение в узких рамках марксистских формул теряет кротость, свежесть и набирает силу. Он видел, как социализм жертвовал своей созидательной энергией в пользу воинствующей активности. На примере России он увидел способность социализма ниспровергать и неспособность его планировать и строить. Как и всех либерально настроенных людей, его отпугнула самонадеянность большевиков и их неудача. Некоторое время мистеру Барнстейплу казалось, что это явное банкротство большого творческого порыва есть победа реакции, что это снова открыло простор для обмана, мошенничества, коррупции, традиционной анархии и тирании, которые сковывают и калечат человеческую жизнь… Но теперь он видел ясно, что Феникс Революции сгорает и испепеляется только для того, чтобы возродиться снова. Революции возникают и умирают, но Великая Революция надвигается, неустанно и неотвратимо.

Это время близится – и сколько бы ни осталось жить ему самому, он все-таки может помочь приблизить тот час, когда силы последней, подлинной Революции больше не будут блуждать в полумраке, а выйдут на яркий свет дня. Тысячи и тысячи людей, сейчас очень далеких друг от друга, разобщенных и даже взаимно недоброжелательных, соберутся вместе, сплоченные видением вожделенного мира… Марксисты в течение полустолетия бесцельно растрачивали силы Революции; они не обладали предвидением, а лишь осуждали установившийся порядок вещей. Они оттолкнули от себя талантливых ученых своей чванной псевдоученостью, напугали их своей нетерпимой ортодоксальностью; их ошибочная уверенность, что все идеи обусловлены материальными обстоятельствами, заставила их пренебрегать воспитанием и критикой. Они пытались построить социальное единство на ненависти и отвергали всякую другую движущую силу, кроме ожесточенной классовой войны… Но теперь, в дни его сомнений и усталости, видение нового мира снова возвращается к социализму, и унылое зрелище диктатуры пролетариата снова уступает дорогу Утопии, требованиям общества справедливого и мирного, где все богатства будут создаваться и использоваться для общего блага, где каждый гражданин будет освобожден не только от принудительного труда, но и от невежества и где излишек энергии будет разумно направлен на развитие знаний и красоты. Проникновению этой идеи во все новые и новые умы сейчас уже нельзя помешать. Земля пройдет тот путь, который прошла Утопия. Земля доведет закон, долг и воспитание до такого совершенства, какого не знали люди. Они будут смеяться над тем, чего раньше боялись, отметут прочь обман, перед которым замирали в священном трепете, все нелепости, которые мучили их и уродовали их жизнь. И когда эта Великая Революция будет завершена и Земля вступит в свет дня, бремя человеческих страданий будет снято и мужество изгонит скорбь из людских сердец. Земля, которая сейчас только дикая пустыня, то страшная, то, в лучшем случае, живописная, пустыня, по которой разбросаны убогие поля, лачуги, трущобы и кучи шлака, – эта Земля тоже обретет сокровища красоты и станет такой же прекрасной, как Утопия. Сыны Земли, очищенные от болезней, умиротворенные, сильные и красивые, будут с гордостью шагать по своей вновь обретенной планете и устремят свои дерзания к звездам.

– Нужно только желание, – сказал мистер Барнстейпл. – Нужно только желание…

4

Откуда-то издалека донесся звон мелодичного колокола, отбивавшего время.

Пришла пора свершить обещанное, то, чему он посвятил себя. Теперь ему надо спуститься, и его увезут в то место, где должен быть осуществлен эксперимент.

Он бросил последний взгляд на ущелье и стал спускаться вниз, к долине, с ее озерами, бассейнами, террасами, с ее беседками, общественными зданиями и высокими виадуками, с ее широкими склонами и освещенными солнцем полями, с ее беспредельными и щедрыми благами.

– Прощай, Утопия! – сказал мистер Барнстейпл и сам удивился глубине своего волнения.

– Прекрасное видение надежды и красоты, прощай!

Он стоял неподвижно, охваченный чувством скорбного одиночества, слишком глубокого, чтобы он мог дать волю слезам.

Ему казалось, что душа Утопии, словно богиня, склонилась над ним, ласковая, восхитительная – и недоступная.

Мозг его оцепенел.

– Никогда, – прошептал он наконец, – никогда это не будет моим… Остается одно: служение… Только это…

Он начал спускаться по ступеням, уводившим вниз с площадки. Некоторое время он ничего не замечал вокруг себя. Потом его внимание привлек аромат роз. Он увидел, что идет между шпалерами кустов роз, смыкающихся над его головой, а среди крупных белых цветов весело порхают маленькие зеленые птички. Он резко остановился и стал глядеть на листья, пронизанные солнечным светом. Потом протянул руку, наклонил к себе один из больших цветков, и тот коснулся его щеки.

5

Мистера Барнстейпла переправили на аэроплане к тому месту на стеклянной дороге, где он впервые очутился в Утопии. С ним летели Ликнис и Кристалл: мальчику хотелось посмотреть эксперимент.

Мистера Барнстейпла ждала группа из двадцати – тридцати утопийцев, среди них был и Золотой Луч. Разрушенная лаборатория Ардена и Гринлейк уже была восстановлена, а по ту сторону дороги высилось новое здание; но мистер Барнстейпл легко узнал то место, где с ним заговорил мистер Берли, а мистер Кэтскилл подошел к леопарду. Расцвели здесь новые цветы, но голубые венчики, так очаровавшие его тогда, все еще преобладали. На дороге стоял его старый автомобиль, «желтая опасность», показавшийся ему невообразимо неуклюжим сооружением. Мистер Барнстейпл подошел к автомобилю и осмотрел его. Он был в отличном состоянии: заботливо смазан, и бак был полон бензина.

В маленьком павильоне стоял его чемодан и лежала его земная одежда. Она была тщательно вычищена, выглажена. Он переоделся. Рубашка как будто слишком плотно обтягивала грудь, воротничок был решительно узок, пиджак слегка резал под мышками. Может быть, одежда немножко села после дезинфекции? Он уложил чемодан, и Кристалл поставил его в машину.

Золотой Луч очень коротко и просто объяснил все, что должен был сделать мистер Барнстейпл. Поперек дороги, вблизи от восстановленной лаборатории, была протянута тонкая, как паутина, проволочка.

– Направьте вашу машину на эту проволоку и разорвите ее, – сказал Золотой Луч. – Вот и все. Возьмите еще с собой этот красный цветок. Вы его положите на землю точно в том месте, где следы колес покажут вам границу перехода.

Мистер Барнстейпл остался один возле своего автомобиля. Утопийцы отступили на двадцать или тридцать ярдов, образовав круг, в центре которого находился он. Несколько мгновений все молчали.

6

Мистер Барнстейпл сел в автомобиль, запустил мотор, дал ему поработать с минуту, потом включил скорость. Желтая машина двинулась к пересекающей дорогу проволоке. Он помахал рукой остающимся, и ему ответила Ликнис. Золотой Луч и остальные тоже дружески подняли руки. Только Кристалл был так увлечен происходящим, что не помахал ему…

– Прощай, Кристалл! – крикнул мистер Барнстейпл, и мальчик, очнувшись, ответил ему.

Мистер Барнстейпл нажал на акселератор, крепко стиснул зубы и, хотя ему не хотелось делать этого, закрыл глаза как раз в то мгновение, когда автомобиль коснулся нити. Снова наступило ощущение невыносимого давления, и он услышал тот же звук, напоминающий звон лопнувшей струны. У него мелькнуло непреодолимое желание остановиться, повернуть назад. Он убрал ногу с акселератора, но автомобиль словно стал падать куда-то, потом остановился так внезапно и резко, что мистера Барнстейпла бросило вперед, на рулевое колесо. Давление прекратилось. Он открыл глаза и огляделся.

Автомобиль стоял на недавно скошенном лугу. Он накренился на один бок из-за покатости почвы. Живая изгородь, в которой виднелись раскрытые черные ворота, отделяла луг от шоссе. Вблизи торчала реклама какого-то Мейденхедского отеля. По ту сторону шоссе тянулись ровные поля, а за ними цепь невысоких лесистых холмов. Слева виднелась маленькая гостиница. Мистер Барнстейпл повернул голову – в отдалении, за лугами и одинокими тополями, виднелся Виндзорский замок. Утопийцы немного ошиблись: он покинул Землю не совсем точно на этом месте, но оно находилось ярдах в ста отсюда, не дальше.

Некоторое время он просидел молча, обдумывая, что ему делать. Потом снова завел мотор и подвел «желтую опасность» к черным воротам.

Он вышел из автомобиля и остановился, держа в руке красный цветок. Теперь надо было пройти немного назад, к той черте, на которой он снова вступил в свой мир, и положить цветок на землю. Черту было легко определить: там начинался след шин автомобиля. Но мистер Барнстейпл вдруг почувствовал сильнейшее желание нарушить полученные инструкции. Ему хотелось оставить цветок у себя. Ведь это было последнее, единственное, что оставалось у него от того золотого мира. Цветок – и слабое благоухание, которого еще не утратили его руки.

Почему он больше ничего не захватил оттуда? Он мог взять с собой целый букет цветов! Почему они ничего не уделили ему из необъятной Сокровищницы Красоты, которой владеют? Он уже подумал было заменить его веточкой жимолости из изгороди. Но потом вспомнил, что эта веточка: может занести к ним новую инфекцию. Нет, он поступит так, как ему сказано! Он сделал еще несколько шагов по следу шин, мгновение постоял в нерешительности, оторвал от цветка один-единственный лепесток, потом бережно положил цветок в самую середину следа. Лепесток он спрятал в карман и с тяжелым сердцем медленно вернулся к автомобилю и стал смотреть на сверкающую в колее красную звездочку.

Его скорбь и волнение были очень велики. Только сейчас ощутил он, как горько было ему расстаться с Утопией.

Видимо, здесь продолжалась великая засуха. Луг и изгородь совсем высохли и побурели. Это было для Англии редкостью. Над дорогой стояло облако пыли – ее беспрерывно поднимали проезжающие автомобили. Этот старый мир, казалось, весь состоял из некрасивых, уже наполовину забытых вещей, звуков, запахов. Доносились гудки автомобилей, грохот проезжавшего поезда, где-то жалобно мычала корова, видимо, прося пить; пыль раздражающе щекотала его ноздри, как и запах расплавленного гудрона; изгородь была увита колючей проволокой, она шла и по верхней части черных ворот. Под ногами валялся навоз, обрывки грязной бумаги. Прекрасный мир, из которого он был изгнан, свелся теперь лишь к этой сверкающей красной точке на лугу.

И вдруг что-то произошло. Словно появилась на мгновение чья-то рука и забрала цветок. В одно мгновение он исчез. Поднялся только маленький фонтанчик пыли, опал и исчез…

Это был конец.

При мысли о движении на шоссе Барнстейпл сгорбился, словно пряча лицо от проезжих. Несколько минут он не мог овладеть собой. Он так и стоял, закрыв руками лицо, прислонившись к облезлому коричневатому капоту своего автомобиля…

Наконец мистер Барнстейпл справился с приступом горя. Он снова сел за руль, завел мотор и выехал на шоссе. Он машинально повернул на восток. Черные ворота в изгороди он за собой не закрыл. Ехал он медленно, все еще не зная, куда же, собственно, ему направиться. Потом он сообразил, что в этом старом мире его, быть может, разыскивают, как исчезнувшего загадочным образом. В таком случае, если кто-нибудь его узнает, ему придется отвечать на тысячу всяких немыслимых вопросов. Это будет страшно утомительно и неприятно. В Утопии он не подумал об этом. Там ему казалось вполне вероятным, что он вернется на Землю никем не замеченный. Теперь, на Земле, эта уверенность казалась нелепой. Он увидел впереди вывеску скромного кафе и решил, что ему следует здесь остановиться, прочесть газету и осторожно разузнать, что произошло в мире за это время и замечено ли его отсутствие.

Он сел за накрытый столик у окна. В середине комнаты стоял стол и на нем большой зеленый вазон с азиатскими ландышами и куча старых газет и иллюстрированных журналов. Но здесь был и сегодняшний, утренний выпуск «Дейли-экспресс».

Он схватил газету, заранее боясь, что она вся будет посвящена загадочному исчезновению мистера Берли, лорда Барралонга, мистера Руперта Кэтскилла, мистера Ханкера, отца Эмертона, леди Стеллы, не считая прочих, менее крупных светил. Но постепенно, по мере того как он листал газету, страх его испарялся. О них не было ни одного слова!

«Как же так! – мысленно заспорил он, не желая теперь отказываться от своего предположения. – Их друзья должны были заметить, что они исчезли».

Мистер Барнстейпл прочел всю газету. Но нашел упоминание лишь о том, о ком он как раз и не думал: о мистере Фредди Маше. Премия имени принцессы де Модена Фраскатти (урожденной Хаггинсботтом) за труды об английской литературе никому не была вручена мистером Грейс-фулом Глоссом «ввиду того, что мистеру Фредди Машу понадобилось уехать за границу».

Мистер Барнстейпл еще долго терялся в догадках, почему никто не заметил отсутствия всех остальных, затем его мысли снова обратились к сверкающему красному цветку, лежавшему на скошенном лугу, и к руке, которая словно убрала цветок. В это мгновение чудом открывшаяся дверь между прекрасным и удивительным миром Утопии и Землей опять захлопнулась навсегда.

И снова мистер Барнстейпл был охвачен изумлением. Утопия, мир честности и нравственного здоровья, лежала вне самых удаленных границ нашей вселенной; этот мир навсегда останется недостижимым для него; и все-таки, как было ему сказано, это лишь один из бесчисленных миров, движущихся вместе во времени, находящихся бесконечно близко друг от друга, как листки книги. И Земля и Утопия – ничто в безграничной множественности космических систем и пространств, которые их окружают.

«Если бы я мог, вращая свою руку, разогнать ее за пределы, которые ей поставлены, – сказал ему кто-то из утопийцев, – я мог бы проткнуть ею тысячи миров…»

Подошедшая с чаем официантка вернула его к земной действительности.

Еда показалась ему безвкусной и какой-то нечистой. Он проглотил чай, потому что его мучила жажда. Но есть он не мог.

Случайно засунув руку в карман, он нащупал что-то мягкое. Это был лепесток, оторванный от красного цветка. Лепесток уже потерял свой огненно-красный цвет, а соприкоснувшись с душным воздухом комнаты, и вовсе свернулся, сморщился и почернел; его нежный аромат сменился неприятным сладковатым запахом.

– Ну, разумеется, – сказал мистер Барнстейпл, – этого надо было ожидать.

Он бросил сгнивший лепесток на тарелку, потом снова взял его и положил в вазон с ландышами.

Он снова принялся за «Дейли-экспресс». Перелистывая газету, он на этот раз старался пробудить в себе интерес к земным делам.

7

Долгое время мистер Барнстейпл просидел над «Дейли-экспресс» в кафе в Колкбруке. Мысли его были сейчас очень далеко, и газета соскользнула на пол. Он вздохнул, очнулся и попросил счет. Расплачиваясь, вдруг увидел, что бумажник его по-прежнему полон фунтовыми банкнотами.

«Это самый дешевый отпуск, какой у меня был когда-либо, – подумал он. – Я не истратил ни одного пенни».

Он спросил, где почта, так как решил послать телеграмму…

Через два часа мистер Барнстейпл затормозил у ворот своей маленькой виллы в Сайденхеме. Он открыл ворота; толстая палка, которой он обычно совершал эту операцию, была на своем месте. Как и всегда, он провел «желтую опасность» мимо полукруглой клумбы к дверям сарая. На крыльце появилась миссис Барнстейпл.

– Альфред! Наконец-то ты вернулся!

– Да, я вернулся. Ты получила мою телеграмму?

– Десять минут назад. Где же ты пропадал все это время? Ведь уже больше месяца прошло.

– О, просто ездил и мечтал. Я прекрасно провел время.

– Все-таки тебе следовало написать. Право же! Нет, Альфред, ты…

– Мне не хотелось. Доктор советовал мне избегать любого напряжения. Я ведь писал тебе. Нельзя ли выпить чаю? А где мальчики?

– Мальчики отправились на прогулку. Я сейчас заварю тебе свежего чая. – Она ушла на кухню, потом вернулась и уселась напротив него за чайным столиком. – Я так рада, что ты вернулся, хотя могла бы тебя побранить. Ты прекрасно выглядишь, – продолжала она. – Никогда еще у тебя кожа не была такой свежей и загорелой.

– Я все время дышал чудесным воздухом.

– Ты побывал в Озерном крае?

– Нет, собственно говоря… Но и там, где я был, всюду воздух чудесный. Здоровый воздух.

– И ты ни разу не заблудился?

– Ни разу.

– Мне почему-то казалось, что ты потерял память. Такие вещи бывают. С тобой этого не случилось?

– Моя память ясна, как алмаз.

– Но где же ты был?

– Я просто путешествовал и мечтал. Грезил наяву. Часто я не спрашивал названия тех мест, где останавливался. Был в одном месте, потом в другом. Я не спрашивал названий. Я не затруднял этим свой мозг. Он у меня совершенно бездействовал. И я великолепно отдохнул от всего… Совершенно не думал ни о политике, ни о деньгах, ни о социальных вопросах, то есть о том, что мы называем социальными вопросами, ни о прочих неприятностях с той минуты, как пустился в путь… Это свежий номер «Либерала»?

Он взял газету, полистал ее и бросил на диван.

– Бедняга Пиви, – сказал он. – Конечно, я уйду из этой газеты. Она, как обои на сырой стене: вся в пятнах, шуршит и никак не приклеится… От нее у меня ревматизм мозга…

Миссис Барнстейпл удивленно уставилась на него.

– Но я думала, что «Либерал» – это обеспеченная работа…

– Мне теперь больше не нужно обеспеченной работы. Я могу делать кое-что получше. Меня ждут другие дела… Но ты не беспокойся, после такого отдыха я управлюсь с любым делом… А как мальчики?

– Меня немного беспокоит Фрэнки.

Мистер Барнстейпл взял «Таймс». Ему бросился в глаза странный текст в колонке объявлений о пропажах. Текст гласил: «Сесиль! Твое отсутствие вызывает толки. Что сообщать посторонним? Пиши на шотландский адрес. Д. заболела от беспокойства. Все указания будут исполнены».

– Прости, я не расслышал тебя, дорогая, – сказал он, откладывая газету.

– Я говорила всегда, что у Фрэнки нет деловой жилки. Его к этому не влечет. Я хотела бы, чтобы ты хорошенько с ним поговорил. Он растерян, потому что мало знает. Он говорит, что хочет изучать точные науки в политехническом институте – хочет продолжать учиться.

– Что ж, пусть будет так. Очень разумно с его стороны. Я не предполагал, что он настолько серьезен. Я и сам хотел поговорить с ним, но это облегчает мне задачу. Конечно, ему следует изучать точные науки…

– Но ведь мальчику придется зарабатывать на жизнь!

– Это придет. Если он хочет заниматься точными науками, пусть занимается.

Мистер Барнстейпл говорил тоном, совершенно новым для миссис Барнстейпл, – тоном спокойной и уверенной решимости. Это удивило ее тем больше, что делал он это вполне бессознательно.

Он откусил кусочек от ломтика хлеба с маслом, и она заметила, как он поморщился и с сомнением посмотрел на остаток ломтика в руке.

– Ну, конечно, – сказал он, – Лондонское масло. Трехдневной давности. Валялось где-нибудь. Забавно, как быстро меняется вкус у человека.

Он снова взял «Таймс» и принялся пробегать колонки.

– Нет, решительно наш мир склонен к ребячествам, – сказал он наконец, – Да, это так. А я было забыл… Воображаемые заговоры большевиков… Воззвания синфейнеров… Принц такой-то… Польша… Явная ложь насчет Китая… Явная неправда о Египте… Вечное подшучивание над Уикхэмом Стидом… Мнимо благочестивая статья о троицыном дне… Убийство в Хитчине… Гм!.. Довольно отвратительная история! Картина Рембрандта из коллекции Помфорта… Страховые компании… Письмо пэра Англии, возмущенного налогами на наследство… Унылые страницы спорта… Гребля… Теннис… Школьный крикет… Поражение команды Хэрроу!.. Будто это имеет хоть малейшее значение! Как все это глупо – все! Словно бранятся горничные и лепечут ребятишки.

Он увидел, что миссис Барнстейпл внимательно к нему приглядывается.

– Я не читал газет с того времени, как уехал, – объяснил Барнстейпл.

Он положил газету и встал. Несколько мгновений миссис Барнстейпл казалось, что у нее нелепая галлюцинация. Потом она поняла, что это реальный поразительный факт.

– Да, – сказала она. – Это именно так! Не двигайся. Стой на месте! Я знаю, это покажется смешным, Альфред, но ты стал выше ростом. Ты не просто перестал горбиться. Ты вырос – о! – на два или три дюйма!

Мистер Барнстейпл поглядел на нее, потом протянул вперед руку. Да, действительно, рукав был решительно коротковат. Он поглядел, не коротки ли брюки.

Миссис Барнстейпл приблизилась к нему даже с некоторым почтением. Она стала рядом, плечом к его плечу.

– Твое плечо всегда было на одном уровне с моим, – сказала она. – Посмотри, где оно теперь.

Она подняла на него глаза. Она очень рада его возвращению.

Но мистер Барнстейпл погрузился в размышления.

– Наверно, это все воздух. Я все время дышал удивительным воздухом. Удивительным!.. Но в моем возрасте – вырасти!.. Хотя я, право, чувствую, что действительно вырос. Душой и телом…

Миссис Барнстейпл принялась убирать чайную посуду.

– Ты, видно, избегал больших городов?

– Да.

– И держался больше проселочных дорог?

– Да, почти… Это были совершенно новые для меня места… Красивые… Изумительные…

Жена все так же приглядывалась к нему.

– Ты должен когда-нибудь взять туда и меня с собой, – сказала она. – Я вижу, что это принесло тебе пользу. Очень, очень большую пользу!..

1923

МУРАВЬИНАЯ ИМПЕРИЯ

The Empire of the Ants (1905).

Перевод В. А. Азова.

I

Когда капитан Гэрилльо получил приказание отправиться со своей новой канонеркой «Бенжамен Констан» в Бадаму, на Батэме, рукаве Гуарамадемы, чтобы оказать местному населению помощь в борьбе против муравьев, он заподозрил власти в желании посмеяться над ним. Отдание этого приказа произошло несколько романтическим и не совсем правильным образом, – чувства одной знатной бразильской дамы и нежные глаза капитана сыграли в этом деле не последнюю роль, и газеты высказались по этому поводу с прискорбным неуважением. Теперь он чувствовал, что снова готовится дать им предлог к непочтительности.

Сам капитан был креолом, а его представление об этике и дисциплине – чистокровно португальским, и только Холройду, инженеру из Ланкашира, – да и то больше ради практики в английском языке, – он открыл свою душу.

– Это все для того, – сказал он, – чтобы поставить меня в дурацкое положение. Что может поделать человек против муравьев? Они приходят и уходят.

– Говорят, – сказал Холройд, – что эти не уходят. Этот малый, которого вы называете Самбо…

– Цамбо, – мы так называем особый вид метисов.

– Так вот, этот Самбо. Он говорит, что уходят-то люди. Капитан некоторое время сердито курил.

– Такие вещи случаются сами собой, – сказал он наконец. – В чем дело? Все эти нашествия муравьев и прочей пакости – от Бога. Случилось раз такое же вот нашествие в Тринидаде: маленькие муравьи, которые объедают листья. Все апельсинные деревья, все манговые… Какое вам до этого дело? Иногда муравьиные армии нападают на дома, – это уже воинственные муравьи, другая порода. Вы уходите, а они очищают дом. Потом вы можете вернуться снова: дом чист, точно новенький. Ни тараканов, ни блох – ничего.

– Этот маленький Самбо, – сказал Холройд, – говорит, что существуют разные муравьи.

Капитан пожал плечами, выпустил дым и сосредоточил все свое внимание на папиросе. Немного погодя, он возобновил разговор:

– Дорогой мой Холройд, что я стану делать с этими дьявольскими муравьями?

Капитан задумался.

– Это просто нелепо, – сказал он.

После обеда, однако, он надел полную форму и сошел на берег. Вскоре на судно стали прибывать бутылки и ящики, а вслед за ними вернулся и капитан. Холройд сидел на палубе, дыша вечерней прохладой, курил и дивился на Бразилию. Шесть дней уже шли они вверх по Амазонке и находились на расстоянии нескольких сот миль от океана, а между тем и к западу и востоку все еще расстилалось до самого горизонта водное пространство, напоминавшее море, и лишь на юге виднелась песчаная отмель с редкими зарослями хворостинника. Вода неслась стремительно, словно ее выпустили через шлюз, – загустевшая от ила, оживленная крокодилами и носящимися над ней птицами, питаемая какими-то неистощимыми источниками. Заброшенность, которой веяло от всего этого, наполняла его душу тоской. Город Алемкуэр со своей маленькой церковкой, крытыми тростником сараями вместо домов и выцветшими развалинами, свидетелями лучших дней, казался маленькой безделушкой, затерянной в этой пустыне, монетой в шесть пенсов, оброненной в Сахаре. Холройд был молодым человеком. Это было его первое знакомство с тропиками. Он приехал прямо из Англии, где природа, скованная изгородями, канавами и дренажами, доведена до совершенного подчинения, – тут же он впервые обнаружил незначительность человека. В течение шести дней они плыли, удаляясь от моря, по пустынному речному пути, и человек встречался здесь так же редко, как какая-нибудь редкая бабочка. Один день им навстречу попался челнок, на другой день они проплыли мимо уединенной стоянки, на третий день они не видели ничего, кроме воды. Холройд начал приходить к убеждению, что человек действительно редкостное животное, обладающее лишь весьма ненадежной властью над этой страной.

Холройд все более убеждался в этом, по мере того как проходили дни, и он продолжал свой извилистый путь к Батэмо, в обществе этого замечательного командира, которому была предоставлена власть над одной большой пушкой, но строго запрещено тратить боевые припасы. Холройд усиленно изучал испанский язык, но все еще должен был ограничиться в разговоре настоящим временем и существительными; кроме него, единственной персоной, владевшей несколькими английскими словами, был негр-кочегар, безбожно их коверкавший. Помощником командира был португалец Да-Куна, говоривший по-французски, но это был совсем другой французский, чем тот, которому Холройд обучался в Саутпорте, и их беседа ограничивалась обменом любезностями и простейшими замечаниями о погоде.

И погода, как и все остальное в этом поразительном новом мире, была какая-то нечеловеческая: жаркая ночью и жаркая днем. Воздух казался паром; даже ветер был здесь горячим паром, пропахшим запахом гниющей растительности. Аллигаторы, странные птицы, мухи разных видов и величин, жуки, муравьи, змеи и обезьяны – все, казалось, недоумевали, что может делать здесь человек – в этой атмосфере, где солнечный свет не дает, радости, а ночь прохлады. Ходить в платье было невыносимо, но сбросить его значило быть опаленным днем и предоставить еще более обширное поле деятельности москитам ночью; если вы выходили днем на палубу, вас ослеплял безжалостный блеск, а оставаясь внизу, можно было задохнуться. Днем появлялись какие-то мухи, чрезвычайно умные и зловредные, увивавшиеся вокруг рук и лодыжек. Капитан Гэрилльо, единственное существо, отвлекавшее Холройда от этих физических страданий, стал наводить на него невыносимую скуку; он повторял изо дня в день незамысловатую историю своих сердечных чувств к целой плеяде анонимных женщин, точно перебирал четки. Иногда они стреляли в аллигаторов, и в редкие дни наталкивались на человеческие поселения в лесной пустыне и оставались там на денек-другой, чтобы выпить и отдохнуть. Раз ночью им даже удалось потанцевать с креольскими девушками, которые нашли жалкие познания Холройда в испанском языке, исключавшие употребление прошедшего и будущего времени, вполне удовлетворительными для своих надобностей. Но это были лишь светлые проблески в унылом, сером коридоре струящейся реки, вверх по которой продвигалась трепещущая машина. Некое великодушное языческое божество в образе большой оплетенной бутылки принимало поклонение в кают-компании, а также, по всей вероятности, и на баке.

Но Гэрилльо все больше и больше узнавал о муравьях, – то на той, то на этой остановке, – и начинал интересоваться своей миссией.

– Это новая порода муравьев, – говорил он, – нам придется набраться этой… как ее… энтомологии, что ли? Огромные! Пять сантиметров! А некоторые и того больше. Чудно, что нас, словно обезьян, посылают уничтожать насекомых.

Он разразился негодованием:

– Представьте себе, что выйдут какие-нибудь осложнения с Европой, а я прозябаю здесь – скоро мы будем в Рио-Негро – и моя пушка бездействует!

Он обнял свое колено и задумался.

– Эти люди, в том месте, где мы танцевали, были оттуда. Они потеряли все, что имели. Раз днем муравьи нагрянули на их дом. Все выбежали. Знаете, когда муравьи появляются, ничего другого не остается: все убегают, и они занимают дом. Если вы останетесь, они съедят вас, понимаете? Хорошо… Затем они вернулись. Они думали, что муравьи ушли… но муравьи не ушли. Они попытались войти – сын вошел. Муравьи сейчас же набрасываются…

– Карабкаются на него?

– Кусают. Он выбежал назад и побежал мимо своих прямо к реке. Понимаете? Бросается в воду и топит муравьев. Да, – Гэрилльо остановился и, приблизив свои влажные глаза к лицу Холройда, постучал по его колену суставом пальца. – В ту же ночь он умер, словно его укусила змея.

– Он был отравлен… муравьями?

– Кто знает! – Гэрилльо пожал плечами. – Быть может, они сильно искусали его… Когда я поступал на службу, я шел, чтобы сражаться с людьми. Эта пакость – муравьи… они приходят и уходят. Это не человеческое дело.

После этого он часто заговаривал с Холройдом о муравьях, и всякий раз, когда ему удавалось наткнуться на какое-нибудь человеческое подобие в этой пустыне из воды, солнечного света и далеких деревьев, Холройд, благодаря увеличившемуся знанию языка, убеждался, что грозное слово Sauba приобретает все более и более полную власть над всем.

Он заметил, что муравьи начинают становиться интересными, и чем больше приближался к ним, тем интереснее они казались. Гэрилльо внезапно забросил свои прежние темы, а португалец-лейтенант превратился в разговаривающую величину. Он кое-что знал о муравьях, уничтожающих, листья, и излагал, как мог, свои познания, Гэрилльо иногда переводил Холройду то, что он хотел сказать. Лейтенант рассказывал о маленьких строителях, которые работают и вступают в бой, и о больших строителях, которые повелевают и правят; о том, как эти последние всегда ползут к шее, и как на месте их укусов появляется кровь. Он рассказывал, что они срезают листья и собирают целые пласты их, и что муравейники в Каракасе местами достигают сотни ярдов в поперечнике.

Холройд, португалец и капитан потратили два дня на спор о том, если ли у муравьев глаза. На второй день прения приняли очень ожесточенный характер, и Холройд спас положение, отправившись в лодке на берег, чтобы наловить муравьев и проверить это. Он поймал несколько образчиков и вернулся на судно, причем оказалось, что у одних были глаза, а у других нет. Они поспорили также о том, кусаются ли муравьи или жалят.

– У этих муравьев, – сказал Гэрилльо, собрав сведения на одном ранчо, – большие глаза. Они не накидываются слепо, как большинство муравьев. Нет, они забиваются в углы и следят за тем, что вы делаете.

– А они жалят? – спросил Холройд.

– Да, жалят. В их жале есть яд, – он задумался. – Не понимаю, что могут поделать люди против муравьев? Они приходят и уходят.

– Но эти, говорят, не уходят.

– Уйдут, – уверенно сказал Гэрилльо.

За Таманду тянется миль на восемьдесят длинный низкий берег, совершенно необитаемый, а за ним – слияние главной реки с рукавом Батэме, при чем на этом месте река расширяется в большое озеро. Дальше начинается лес, спускающийся все ближе к воде и, наконец, подходящий вплотную к берегу. Характер реки меняется – в этой части она изобилует затопленными деревьями. В ту же ночь «Бенжамен Констан» ошвартовался в самой тени больших деревьев. В первый раз за много дней почувствовалась прелесть прохлады, и Холройд с Гэрилльо просидели до поздней ночи, куря сигары и наслаждаясь этим восхитительным ощущением. Мысли Гэрилльо были о муравьях и о том, что можно предпринять против них. Наконец, он решился лечь спать и растянулся на матрасе на палубе; он производил впечатление человека, попавшего в безнадежный тупик, и его последними словами, когда он, казалось, уже спал, был полный отчаяния вопрос: «Что может поделать человек против муравьев?… Все это одна ерунда».

Холройд, оставшись один, принялся чесать свои искусанные руки и размышлять.

Он сидел на палубе и прислушивался к легкому дыханию Гэрилльо, пока тот не заснул окончательно. Затем его мысли привлекли рябь и переливы реки, снова пробуждая в нем ощущение необъятности, зародившееся у него, как только он оставил Пара и отправился вверх по реке. Сначала раздавались кое-какие разговоры, потом наступила тишина. Он перевел глаза с неясных, темных очертаний средней части канонерки на берег, на мрачную подавляющую тайну леса, изредка прорезаемую светляками; там никогда не прекращались шорохи, говорящие о чуждой и таинственной деятельности…

Именно эта нечеловеческая необъятность страны поражала и угнетала его. Он знал, что в небесах нет людей, звезды казались пятнами в невероятной огромности пространства; он знал, что океан велик и неукротим, но в Англии он привык думать, что Земля принадлежит человеку. Дикие существа живут, поскольку их терпят, растут на привязи; повсюду дороги, ограды и полная безопасность. В атласе Земля принадлежит человеку и раскрашивается разными цветами, чтобы указать его права на нее, в противоположность однообразной независимой синеве моря. До сих пор он твердо верил, что настанет день, когда повсюду на Земле воцарятся плуг и культура, свет, трамвай, хорошие дороги, и организованная безопасность; но теперь он сомневался.

Этот лес представлялся ему бесконечным и непобедимым, а человек, казалось, являлся в лучшем случае лишь одиноким ненадежным пришельцем. Можно было проходить милю за милей, и повсюду аллигатор, черепаха и бесконечное разнообразие птиц и насекомых казались у себя дома, жили на своем месте – но человек, человек держался главным образом коварных прогалин, сражался с травами, зверями и насекомыми за каждый шаг, делался добычей змеи и зверя, насекомого и лихорадки и, наконец, изгонялся. Во многих местах на реке были ясно видны следы его отступления: то тот, то другой пустынный ручей сохранял еще название casa, а развалившиеся белые стены и разрушенные башни подчеркивали урок. Пума и ягуар были тут более властными господами.

Но кто же властвовал здесь по-настоящему?

В этом лесу, на несколько миль в глубину, должно быть больше муравьев, чем существует людей на всем белом свете. Это показалось Холройду совершенно новой мыслью. За несколько тысяч лет люди перешли из состояния варварства к той стадии цивилизации, которая им позволяет чувствовать себя господами будущего и владыками земли. Но что могло бы помешать муравьям развиться таким же образом? Те муравьи, которых мы знаем, живут маленькими общинами в несколько тысяч индивидуумов, не делая совместных усилий против большого мира. Но у них есть язык, у них есть разум. Почему же они должны застыть на этом? Ведь люди же не остановились на варварской стадии? Предположите далее, что муравьи начали накоплять знания так же, как это делали люди, при помощи книг и воспоминаний, употреблять оружие, основывать большие государства, вести систематическую и организованную войну.

Холройду пришли на память сведения, собранные Гэрилльо о муравьях, к которым они приближались теперь. Они выделяли яд, похожий на змеиный. Ими руководили более сильные вожди, чем муравьями, срезывающими листья. Они были плотоядными, и если куда приходили, оставались там…

В лесу было совсем тихо. Вода беспрерывно ударялась о борт. Вокруг фонаря наверху кружился бесшумный водоворот призрачных ночных бабочек. Гэрилльо шевельнулся в темноте и вздохнул. – Что тут можно поделать? – пробормотал он, повернулся и снова затих.

Жужжание москита отвлекло Холройда от размышлений, начинавших принимать мрачный оборот.

II

На следующее утро Холройд услышал, что они находятся в сорока километрах от Бадамы, и его интерес к берегу усилился. Всякий раз, как ему представлялся случай, он сходил на землю, чтобы ближе познакомиться с окружающей местностью. Ему не удалось, однако, найти никаких следов человеческих поселений, кроме поросших травой развалин одного дома и покрытого зелеными пятнами фасада монастыря Моху; из пустого окна его росло лесное дерево, а пустой портал был окутан сетью разросшихся ползучих растений. Стаи странных бабочек с полупрозрачными крыльями перелетали через реку; многие из них садились на канонерку, и люди убивали их. К полудню они подошли к заброшенной куберте[2].

Сначала она не произвела на них впечатления заброшенной; оба ее паруса были подняты и вяло висели в дневном штиле, а на носу около большого весла сидела человеческая фигура. Другой человек, казалось, спал лицом вниз наподобие продольного мостика, который имеется обыкновенно на этих судах посредине. Но вскоре, по вилянию ее руля и по тому, как она пошла по течению вслед за канонеркой, стало ясно, что на куберте что-то не ладно. Гэрилльо начал рассматривать куберту в полевой бинокль и заинтересовался необычайно темным цветом лица сидящего человека; лицо у него было очень красное, на нем не было носа, и он скорее скорчился, чем сидел; и чем больше капитал смотрел, тем неприятнее ему становилось смотреть и тем менее он чувствовал себя в силах опустить бинокль.

Однако, в конце концов, он сделал это и отошел немного, чтобы позвать Холройда. Затем он вернулся обратно и окликнул куберту.

Он окликнул ее снова, но она так и проплыла мимо, не ответив. Ее название – «Санта Роза» – ясно выступало на борту. Проходя мимо, она слегка накренилась, и фигура скорчившегося человека вдруг упала, точно все суставы сразу подались. Шляпа скатилась, открыв изуродованную голову, тело вяло распласталось, покатилось за бульварк и скрылось из виду.

– Карамба! – воскликнул Гэрилльо и тотчас же обратился к Холройду. Холройд был на полпути к мостику. – Видели?

– Мертвый? – сказал Холройд. – Да. Следовало бы послать туда лодку. Там что-то неладно.

– Вы… случайно не разглядели его лицо?

– Нет. А что?

– Брр… просто слов не подберу! – Капитан повернулся спиной к Холройду и сразу превратился в деятельного и решительного командира.

Канонерка изменила курс и, держась параллельно неправильному ходу куберты, спустила лодку с лейтенантом Да-Куна и тремя матросами. Когда лейтенант поднялся на борт куберты, любопытство заставило капитана подойти к ней почти вплотную, и вся «Санта Роза» – палуба и трюм – оказались как на ладони перед Холройдом.

Теперь он ясно видел, что всю команду судна составляют эти два мертвеца. Он не мог видеть их лиц, но по распростертым рукам, сплошь покрытым изодранным мясом, заключил, что они подверглись какому-то странному, исключительному процессу разложения. На минуту его внимание сосредоточилось на этих двух загадочных грудах грязного платья и вяло разбросанных членах, затем он перевел глаза дальше, вперед – на открытый трюм, доверху нагруженный сундуками и ящиками, и опять назад – туда, где зияла необъяснимой пустотой маленькая каюта. Тут только он заметил, что доски средней палубы испещрены точками.

Эти точки приковали его внимание. Они все двигались по радиусам от упавшего человека, точно толпа (образ сам собой возник в его голове), расходящаяся после боя быков.

Он почувствовал рядом с собой присутствие Гэрилльо.

– Капитан, – сказал тот, – при вас бинокль? Можете вы поставить его так, чтобы разглядеть вот эти доски?

Гэрилльо попробовал, фыркнул и протянул ему бинокль. Исследование длилось минуту.

– Это муравьи, – сказал англичанин и вернул полевой бинокль обратно Гэрилльо.

Он вынес впечатление множества больших черных муравьев, отличающихся от обыкновенных только величиной и тем, что на некоторых, самых крупных из них, было что-то вроде серого одеяния. Но в ту минуту наблюдения его были слишком поверхностны, чтобы он мог разглядеть подробности. Голова лейтенанта Да-Куна показалась на лодке. Произошел короткий разговор.

– Вы должны подняться на борт, – сказал Гэрилльо. Лейтенант возразил, что судно полно муравьев.

– Вы в сапогах, – сказал Гэрилльо. Лейтенант переменил тему.

– Отчего умерли эти люди? – спросил он.

Капитан Гэрилльо пустился в рассуждения, за которыми Холройд не мог следить, и оба моряка начали спорить с возрастающей запальчивостью. Холройд снова взял полевой бинокль и возобновил свои наблюдения над муравьями, а потом над мертвым человеком посреди судна.

Они превосходили по величине муравьев, каких ему доводилось когда-либо видеть, и двигались с неизменной рассудительностью, сильно отличающейся от бессмысленной суетни обыкновенных муравьев. Один из примерно двадцати особей был значительно крупнее своих товарищей и обладал необыкновенно большой головой. Это сразу напомнило Холройду главных строителей, которые, как говорят, правят муравьями, уничтожающими листья. Крупные муравьи эти, казалось, направляли и координировали массовые движения. Они как-то странно откидывали свои туловища назад, точно пользовались каким-то образом передними конечностями, и ему померещилась причудливая подробность: будто на большей части этих муравьев было что-то вроде обмундирования – какие-то штуки, прикрепленные вокруг туловища широкими белыми полосами, напоминающими металлические нити…

Он резко опустил бинокль. Возникший между капитаном и его подчиненным спор о дисциплине обострился.

– Это ваш долг, – говорил капитан, – подняться на борт. Я приказываю вам сделать это.

Лейтенант, казалось, был готов отказаться. Голова одного из мулатов-матросов появилась около него.

– Я полагаю, что эти люди были убиты муравьями, – резко сказал по-английски Холройд.

Капитан впал в бешенство. Он не ответил Холройду.

– Я приказал вам подняться на борт! – крикнул он своему подчиненному по-португальски. – Если вы сейчас же не подниметесь, это будет бунт, – бунт и трусость! Где мужество, которое должно воодушевлять вас? Я закую вас в кандалы, я прикажу пристрелить вас, как собаку!

Капитан разразился потоком проклятий и оскорблений; он метался взад и вперед, он потрясал кулаками и, казалось, был вне себя от ярости, а лейтенант стоял, бледный и безмолвный, глядя на него.

Команда взошла на нос с удивленными лицами.

Вдруг во время какой-то паузы, прорезывавшей эту бурю, лейтенант принял героическое решение. Он отдал честь, взял себя в руки и взобрался на палубу куберты.

– А! – произнес Гэрилльо, и рот его захлопнулся, как западня. Холройд увидел, как муравьи отступали перед сапогами Да-Куна. Португалец медленно направился к упавшему человеку, нагнулся, заколебался на минуту, потом схватил его за платье и перевернул. Черный рой муравьев устремился из его одежды, и Да-Куна быстро отступил и два или три раза топнул ногой по палубе.

Холройд поднял бинокль. Он увидел, как муравьи рассыпались около ног незваного пришельца и проделали то, чего никогда не делали прежде на его глазах муравьи. У них не замечалось ничего похожего на бесцельные движения обыкновенных муравьев; они смотрели на португальца, как толпа людей могла бы смотреть на какое-нибудь гигантское чудовище, рассеявшее ее.

– Отчего он умер? – крикнул капитан.

Холройд понял из ответа португальца, что тело слишком изъедено, чтобы это можно было узнать.

– Что там впереди? – спросил Гэрилльо.

Лейтенант прошел несколько шагов вперед и начал отвечать по-португальски. Вдруг он резко остановился, сбил что-то с своей ноги, сделал несколько странных движений, как будто хотел раздавить ногами что-то невидимое, и быстро направился к борту. Затем, овладев собой, он снова повернулся и осторожно пошел вперед к трюму. Он забрался наверх, на переднюю палубу, с которой работают длинными веслами, некоторое время постоял, нагнувшись над вторым человеком, громко проворчал что-то и вернулся обратно к каюте, двигаясь очень напряженно. Он обернулся и обратился к капитану. Разговор с обеих сторон велся в холодном официальном тоне, резко отличавшемся от злобных, оскорбительных выпадов, которыми они обменивались за несколько минут до этого.

Холройд только урывками улавливал содержание этого разговора. Он снова вернулся к биноклю и удивился, увидев, что муравьи исчезли со всех открытых поверхностей палубы. Он направил бинокль на тени под палубой, и ему показалось, что они кишат там, посматривая вокруг настороженными глазами.

Было установлено, что куберта покинута, но она была слишком полна муравьями, чтобы можно было перевезти на ней людей; решили взять ее на буксир. Лейтенант пошел на нос, чтобы взять и укрепить канат, а люди в лодке встали и приготовились помогать ему. Глаза Холройда искали шлюпку.

Ему все больше и больше начинало казаться, что на куберте идет какая-то значительная, хотя незаметная и скрытая, деятельность. Он заметил, что значительное количество гигантских муравьев – они, казалось, имели по нескольку дюймов в длину – перебегало из одного темного пункта в другой. По открытым местам они двигались не колоннами, а развернутыми рассыпными линиями, странно напоминающими перебежки современной пехоты, наступающей под огнем. Многие укрывались под одеждой мертвеца, а у спуска, через который Да-Куна должен был вскоре пройти, собрался целый муравейник.

Холройд не заметил, как они бросились на лейтенанта, но не сомневался, что нападение было произведено согласованно. Вдруг лейтенант начал кричать, ругаться и топтать ногами. – Меня ужалили! – крикнул он, обратив в сторону Гэрилльо полное ненависти и упрека лицо.

Затем он исчез за бортом, упал в лодку и сразу погрузился в воду. Холройд услышал плеск. Три человека из лодки вытащили его и подняли на борт. В ту же ночь он умер.

III

Холройд и капитан вышли из каюты, в которой лежало распухшее и скорченное тело лейтенанта, и остановились на корме канонерки, глядя на зловещее судно, которое они тащили за собой. Ночь была темная, душная, освещаемая лишь призрачным мерцанием зарниц. Куберта – смутный черный треугольник, – колыхаясь, двигалась по следу канонерки; паруса ее висели, болтаясь; черный дым из трубы канонерки, то и дело освещаемый искрами, струился над качающимися мачтами.

Мысли Гэрилльо неуклонно обращались к нелюбезным словам, который лейтенант произнес в жару своей предсмертной лихорадка:

– Он сказал, что я убил его! – протестовал он. – Это просто нелепо! Надо же было кому-нибудь подняться на борт? Не можем же мы, в самом деле, бежать от этих проклятых муравьев, как только они покажутся?

Холройд ничего не ответил. Он думал о дисциплинированном нападении, произведенном этими маленькими существами на освещенных солнцем голых досках.

– Он должен был подняться туда, – твердил свое Гэрилльо. – Он был укушен при исполнении своего долга. На что он может жаловаться? Я убил его!.. Просто бедный малый сошел с ума… Он был не в себе. Как он раздулся от этого яда… Брр…

Наступило долгое молчание.

– Мы потопим эту лодку… сожжем ее.

– А потом?

Этот вопрос привел Гэрилльо в ярость. Плечи его поднялись, руки распростерлись, образуя прямой угол с туловищем.

– Что же тут можно сделать? – сказал он, и голос его поднялся до злобного визга. – Во всяком случае, – продолжал он мстительно, – вcex муравьев до единого на этой куберте я сожгу живьем.

Холройд был в неразговорчивом настроении. Отдаленные вопли обезьян наполняли знойную ночь зловещими звуками; по мере того как канонерка приближалась к таинственным, мрачным берегам, к этой симфонии прибавлялось угнетающе громкое кваканье лягушек.

– Что тут можно сделать? – повторил капитан после паузы и вдруг, сделавшись сразу деятельным и свирепым, забогохульствовал и решил сжечь «Санта Розу» без дальнейших проволочек. Все на борту обрадовались этой мысли и с усердием принялись помогать. Они втащили канат, спустили лодку, подожгли судно паклей и керосином, и куберта весело затрещала и запылала среди необъятности тропической ночи. Холройд следил за желтым пламенем, поднимавшимся на фоне сплошной черноты, и за багровыми вспышками зарниц, появлявшихся в исчезавших над верхушками леса, обращая людей на мгновение в силуэты. Кочегар стоял за ним, тоже наблюдая. Он был взволнован до глубины своих лингвистических познаний…

– Sauba хлоп, хлоп, вся полопалась, – сказал он и громко расхохотался.

Но Холройд думал о том, что эти маленькие существа там на палубе тоже обладают глазами и мозгом.

Все это производило на него впечатление чего-то очень нелепого и неправильного. Но что тут можно сделать?… Этот вопрос с новой силой возник перед ним на следующее утро, когда канонерка пришла, наконец, в Бадаму.

Это местечко, с покрытыми тростниковыми крышами хижинами и навесами, с обросшим ползучими растениями сахарным заводом, маленькой пристанью из строевого, леса и тростника, казалось таким мирным в утреннем зное; людей не видно было и следа, а муравьи были слишком малы, чтобы их можно было заметить на таком расстоянии.

– По-видимому, все люди ушли, – сказал Гэрилльо. – Но все-таки мы сделаем одну вещь: мы начнем гикать и свистеть.

Итак, Холройд загикал и засвистел. Но вскоре капитан ощутил прилив сомнений самого мучительного свойства.

– Мы можем проделать еще одну штуку, – сказал он вскоре.

– Что именно? – спросил Холройд.

– Снова погикать и посвистеть.

Так они и сделали.

Капитан шагал по своей палубе и жестикулировал, обращаясь к самому себе. В его голове, казалось, было много планов. С губ срывались отрывки речей: он словно обращался то по-испански, то по-португальски к какому-то воображаемому общественному трибуналу. Опытное ухо Холройда уловило что-то насчет боевых припасов. Гэрилльо перешел вдруг на английский язык.

– Дорогой Холройд! – воскликнул он, – ну что тут можно сделать?

Они сели в лодку, взяли полевые бинокли и подъехали вплотную к берегу, чтобы осмотреть место. Они увидели множество больших муравьев, облепивших край грубо сколоченной пристани. Спокойные позы насекомых внушали мысль, будто они наблюдают за людьми. Гэрилльо попробовал, без всякого успеха, выстрелить в них несколько раз из револьвера. Холройду показалось, что он различил странные земляные работы, тянувшиеся между ближайшими домами; это могло быть работой насекомых, завоевавших человеческие поселения. Наблюдатели проплыли мимо пристани и заметили лежавший невдалеке человеческий скелет без всяких признаков мяса, – очень яркий, чистый и блестящий. Они молчали, рассматривая его…

– Я должен, однако, беречь жизнь своих людей! – сказал вдруг Гэрилльо.

Холройд повернулся и уставился на капитана, медленно соображая, что под названием людей он подразумевает помесь рас, из которой состояла его команда.

– Высадить партию на берег?… Невозможно, совершенно невозможно! Они будут отравлены, они распухнут и умрут, обвиняя меня… Это совершенно невозможно! Если уж высаживаться, то я должен один… Один, в толстых сапогах, крепко держа себя в руках… Быть может, я останусь жив. Или еще – я могу не высаживаться. Не знаю, не знаю…

– Вся эта штука, – сказал вдруг Гэрилльо, – придумана для того, чтобы поставить меня в дурацкое положение. Вся штука в этом!

Они объехали кругом, осмотрели чистый белый скелет с различных пунктов и вернулись в канонерку. Тут нерешительность Гэрилльо приняла ужасающие размеры. Днем он приказал развести пары, и канонерка двинулась вверх по реке с таким видом, точно она собиралась спросить у кого-то о чем-то, а к закату она вернулась обратно и стала на якорь. Собралась и разразилась гроза, а за ней наступила великолепная ночь, прохладная и тихая, и все улеглись спать на палубе.

Все, кроме Гэрилльо, который бродил взад-вперед и бормотал. На заре он разбудил Холройда.

– Господи! – произнес Холройд. – Что еще?

– Я решил, – сказал капитан.

– Что? Высадиться? – сказал Холройд, вскакивая.

– Нет, – ответил капитан и замолчал. – Я решился, – повторил он…

Холройд начал проявлять признаки нетерпения.

– Ну да, – сказал капитан, – я решил выстрелить из большой пушки.

Он так и сделал. Бог знает, что подумали об этом муравьи, но он сделал так. Он дал два залпа, с большой серьезностью и со всеми церемониями. Вся команда заткнула себе уши, и впечатление было такое, точно они, наконец, решительно взялись за дело. Первый выстрел попал в старый сахарный завод и нанес ему повреждение, а второй разрушил покинутые склады за пристанью. Но тут Гэрилльо испытал неизбежную реакцию.

– Это не годится, – сказал он Холройду, – совсем не годится, ни к черту! Нам нужно вернуться обратно за инструкциями. Кошмарная выйдет история из-за этих снарядов. О, чертовская шумиха! Вы не знаете, Холройд…

Он стоял некоторое время, созерцая мир в бесконечном недоумении.

– Но что еще можно было сделать? – воскликнул он.

Днем канонерка снова двинулась вниз по реке, а вечером команда отвезла тело лейтенанта и похоронила его на берегу, в том месте, где до сих пор еще не появились муравьи.

IV

Мне рассказал эту историю Холройд, отрывками, недели три назад. Эти новые муравьи засели у него в голове, и он вернулся в Англию с мыслью, как он говорит, «возбудить людей» против них, «пока еще не поздно». Он говорит, что они угрожают Британской Гвиане, которая находится не далее тысячи миль от их теперешней сферы распространения, и что министерство колоний должно немедленно приступить к работе, чтобы подготовиться к борьбе с ними. Он с пафосом восклицает: «Ведь это разумные муравьи! Подумайте только, что это значит!»

Несомненно, это серьезное бедствие, и бразильское правительство поступило правильно, предложив премию в пятьсот фунтов за действенное средство для уничтожения муравьев. Так же несомненно, что муравьи одержали необычайные победы с тех пор, как они впервые появились на холмах под Бадамой около трех лет назад. Весь южный берег реки Батэмо фактически в их владении: они совершенно изгнали оттуда людей, заняли плантации и поселения и захватили одно судно. Говорят даже, что они каким-то необъяснимым образом переправились через очень значительный рукав Капуарану и подвинулись на много миль по самой Амазонке. При этом едва ли можно сомневаться в том, что они значительно умнее и лучше организованы социально, чем все известные до сих пор виды муравьев. Вместо того, чтобы жить рассеянными общинами, они слиты в одно целое, являющееся по существу единой нацией; но своеобразная и непосредственная угроза их заключается не столько в этом, сколько в разумном пользовании ядом, который они пускают в ход против более крупных врагов. Яд их, очевидно, очень похож на змеиный, и они, по всей вероятности, сами вырабатывают его. Самые большие по размеру особи, нападая на человека, похоже, носят на себе кристаллы яда в виде иголок.

Конечно, чрезвычайно трудно получить какие-нибудь точные сведения об этих новых конкурентах в борьбе за суверенитет над миром. Ни один очевидец, кроме таких поверхностных наблюдателей, как Холройд, не пережил встречи с ними. В области Верхней Амазонки ходят самые необычайные легенды об их храбрости и способностях, и эти легенды обрастают подробностями с каждым днем, по мере того как упорное наступление муравьев подстегивает человеческое воображение страхом… Этим странным маленьким существам приписывают не только пользование орудиями и знакомство с огнем и металлами, но и сознательное применение инженерного искусства. Так, например, в 1841 году муравьи в Рио-де-Жанейро прорыли тоннель под Парахибой, в том месте, где она напоминает шириной Темзу у Лондонского моста. До сих пор их деятельность сводится к упорному распространению и оседанию, влекущему за собой бегство и уничтожение всех человеческих существ в новых местностях, которые они наводняют.

Число муравьев быстро возрастает, и Холройд убежден, что они, в конце концов, отвоюют у человека по крайней мере всю тропическую Южную Америку.

А почему они должны остановиться на тропической Южной Америке?

Как бы то ни было, сейчас они там. К 1930 году, продолжая двигаться с той же быстротой, они перережут Капуаранскую железную дорогу и заставят европейских капиталистов обратить на себя внимание.

К 1940 году они пройдут уже полдороги к устью Амазонки. В 1950 или в 1960 году они… откроют Европу.

ЕЛЕНА ВОРОН

ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ И НЕМНОГО ЛЮБВИ

ШПИОН

Бронетранспортер останавливается на площади, и мы вылезаем.

– Вы свободны, полковник, – говорит водителю генерал Абрамс, который встречал нас на космодроме.

БТР отъезжает и скрывается в подземном гараже.

Перед нами – здание серого камня, выстроенное «под средневековый замок», с застекленными бойницами. Генеральный штаб.

Нас ожидают: генерал-майор, два генерал-лейтенанта, три генерала и генерал армии. У ворот «замка» почетный караул – тоже высшие офицеры. Недурно.

На планету Генерал мы прибыли этим утром. Считается, что я состою при наблюдателе Кэссиди; на самом же деле… Знали бы они!

Встречающие жмутся и таращатся на меня: в жизни не видели настоящего каниссанина.

– Сэр Джеймс Поллак, – представляет меня наблюдатель Кэссиди; в интересах дела, я позволяю называть себя дурацким земным именем. – Мой телохранитель.

Молча принимаю их благоговейный ужас.

– Прошу вас, – указывает на ворота генерал Абрамс. Мнется: – Надеюсь… э-э… сэр Джеймс останется здесь?

– Джеми, пожалуйста, – ласково просит Фрида Кэссиди.

Так и быть; могу и тут подождать. Генералы оживляются, едят глазами Фриду. Вся компания скрывается за воротами Генерального штаба, почетный караул разбегается кто куда. Остаюсь на площади один.

Планета Генерал – своего рода дурдом, куда недальновидное человечество пристроило помешавшихся на войне политиков и кадровых вояк. Свобода совести: желаешь поклоняться Марсу – поклоняйся, но без вреда для общества. И вот они здесь, играют в свои бронированные игрушки, составляют карты и разрабатывают планы военных действий. От таких только и жди беды. Наблюдатели… Что может кучка наблюдателей, которые даже не знают, куда смотреть и за чем наблюдать? Впрочем, я прислан сюда не для того, чтобы тыкать их носом.

Отворяются ворота «замка», появляется сияющая Фрида. В руках у нее пакет.

– Сэр Джеймс, прошу вас.

Пирожки с мясом. Искоса гляжу на Фриду. «Я для тебя могу все», – выражает мой взгляд. Умница; жаль, что она не каниссанка.

Фрида уходит.

Я жду.

По дороге с раскрошенным покрытием громыхает танк, выезжает на площадь. Из люка выскакивает бригадный генерал и рысью мчится к штабу. Замечает меня и встает как вкопанный.

– Это еще что?! Убрать!

Он так на меня? На МЕНЯ? Уставившись ему в лицо, делаю шаг навстречу. Бригадный генерал бледнеет и тянется к кобуре, но под моим взглядом опускает руку.

– Пошел прочь, – ворчу сквозь зубы, и он пятится к танку.

Не отводя от меня глаз, нащупывает броню и прыгает в люк. Танк ревет и грохочет по площади, сбрасывает скорость у ворот штаба; бригадный генерал юркает в приоткрывшуюся щель. Трус. На Каниссе такого бы и дня не потерпели.

Жду Фриду.

На Генерале совсем нет младших офицеров. И уж подавно я не встречал ни одного рядового. Однако войн без солдат не ведут. Диву даешься: отчего наблюдатели до этого не додумались? Думать не умеют, вот что. Не каниссане.

Из штаба выходят женщина и молодой полковник; у него по золотому орлу на погонах. Она – второй лейтенант женской вспомогательной службы, на рукаве профиль Афины Паллады в шлеме с гребнем. Всего лишь второй лейтенант! Женщина, что с нее возьмешь. Она косится на меня с опаской. Вежливо отворачиваюсь, но слежу краем глаза. Полковник храбрится, идет прямиком ко мне.

– Дитрих, не надо, – просит она.

– Не робей. Он не обидится, вот увидишь.

Навостряю уши. В руках у полковника сверток в вощеной бумаге.

Пирожок с мясом. А он ничего, этот парень, не из слабонервных.

– Пойдем! – Женщина тянет его за рукав.

Дитрих улыбается. Как же, герой. Стоп. Он же… Сейчас, сейчас, минуточку… Я разберусь… Ага: он офицер по вопросам личного состава. О радость!

Дитрих откровенно меня разглядывает. Гляди-гляди, когда еще доведется повстречать настоящего каниссанина. Он решается и кладет руку мне на плечо. Ради знакомства позволяю такую фамильярность. У женщины сияют глаза от гордости за своего героя.

Наконец они уходят.

Жду Фриду.

Честное слово, родись на Каниссе, Фрида заняла бы там достойное место. Но даже ей невдомек, что происходит на Генерале. Как рассуждает рядовой наблюдатель? На планете находится сотня-другая офицеров, и нет солдат. Война без солдат невозможна, значит, тутошние вояки – горстка безобидных чудаков, только и всего. Как рассуждаю я, каниссанин? Я не рассуждаю, а знаю точно: солдаты есть. Генералы готовятся к войне, но это меня не касается. Меня интересуют солдаты, и я найду подходы к Дитриху.

Из-за выстроенных в ряд тягачей в камуфляжной раскраске на площадь трусцой выбегает лохматый пес. Обомлев, глядит на меня.

– Поди сюда, – велю я.

Он идет, припадая на передние лапы, затем ползет на брюхе.

– Ближе, ближе.

Он скулит, отворачивает голову, подставляя шею.

– Что, собачья жизнь? – спрашиваю его снисходительно.

– Собачья, – соглашается он, униженно виляя хвостом.

Заморыш. Его счастье, что родился не на Каниссе. Наши собаки – ого-го, молодец к молодцу. Сильные, выносливые, отличные работяги. Правда, некоторые дурные головы считают, будто держать в рабстве наших братьев меньших – преступление. К счастью, аболиционистов не слушают, истинные каниссане всегда отличались светлым умом.

Отпускаю перепуганного заморыша.

С Дитрихом мы найдем общий язык, он парень что надо. Офицер по вопросам личного состава! Вот уж мне повезло так повезло.

Армию сейчас не наберешь. В солдаты никто не идет, а коли мозги набекрень, то метят сразу в генералы, не меньше. И на Генерале отыскали выход: личный состав выращивают в пробирках. Неплохие, доносит разведка, солдаты получаются. Хотя Каниссу они бы не устроили; такими даже на Генерале недовольны. Рост, вес – в норме, команды выполняют, скорость реакции высокая, но коэффициент интеллекта – увы. Низок, безнадежно низок. Рассказывали, на стрельбах случай был. Дали такому недоделанному солдату пулемет, а он его развернул, да и жмет на гашетку, своих офицеров поливает. Позор. Сразу видно, что среди разработчиков нет ни одного с Каниссы.

Возвращается Дитрих – без своей боязливой спутницы и с блюдом жареных бифштексов. Догадливый. Каким бы он был каниссанином!

Дитрих улыбается.

– Судя по виду, дружище, ты предпочитаешь человечье мясо, но чего нет, того нет. Извини.

Бифштексы изумительны. Я люблю Дитриха, я могу для него все.

Ворота «замка» распахиваются, выходит Фрида Кэссиди и генералы.

Мы с Дитрихом преданно глядим друг на дружку; заодно держу в поле зрения последний бифштекс.

– Джеми! Ах ты, продажная тварь! – хохочет Фрида.

Пристально смотрю на нее, и она замолкает. Испуганно молчат и генералы. Дура. Придержала бы язык!

А впрочем, ладно, на первый раз прощаю.

Дитрих кланяется, Фрида любезно ему кивает. Превосходно, пусть сойдутся поближе. Через Дитриха мне откроется доступ к секретам производства личного состава. Не то чтобы мы на Каниссе сами не могли такого придумать… Но зачем тратить силы, когда уже есть готовая технология?

А потом мы наладим массовый выпуск мозговых косточек. Ах, косточки! За них я могу все. Иду за Дитрихом и виляю хвостом, как последняя дворняжка.

АРМИЯ СПАСЕНИЯ

Двадцатый век; конец восьмидесятых. Перестроечная нищета. Талоны на мясо. Животные, которых хозяева выкинули на улицу.

Помните, как это было?

В город начала прибывать Армия Спасения. Группами и поодиночке они появлялись на чердаках и в темных подвалах, осматривались, осваивались и затем выходили на улицы и во дворы. Они учились избегать автомобильных колес и спасаться от бездомных собак, не попадаться жестоким мальчишкам и добывать себе пищу на помойках. Они терпеливо сидели у подвальных оконец, или возле мусорных контейнеров, или в пустых унылых скверах, ожидая, когда их заметят и позовут с собой.

С виду кошки как кошки: серые, черные, полосатые. Лишь глаза необычно серьезные, вдумчивые. В них читалась надежда, что однажды – ведь не может быть, чтобы этого не случилось! – кто-нибудь наконец обратит на пришельцев внимание. И возьмет к себе в дом. И тогда они смогут выполнить то, ради чего покинули родину.

Задача Армии Спасения была проста: прибиться к людям, прижиться в домах и учреждениях – а после всем своим существом, каждым усом и шерстинкой нести голодным, озлобившимся, одиноким людям тепло, радость и утешение. Они ждали. Они надеялись. Но люди проходили мимо – озабоченные, усталые, сердитые, равнодушные. Им не было дела до других людей. Тем более они не замечали кошек.

Лишь изредка солдаты Армии Спасения ловили на себе сочувственный взгляд:

– Ах ты, бедняга! Голодная… Да нечего тебе дать, совсем нечего.

А им ничего и не было нужно. Они подходили и выгибали спинку, и громко мурлыкали, и терлись головой, торопясь отдать хоть немного тепла. А человеческие глаза наливались тоской. И тогда они отходили, смущенные, ведь человек страдал – оттого, что не может помочь голодной бездомной кошке. Армия Спасения была в растерянности.

* * *

Миррана Каммиата, втиснувшись на подоконнике между цветочными горшками, вылизывала заднюю лапу. Было грустно. Хозяйка, Анастасия Григорьевна, вернулась из магазина чуть не плача. Кассирша облаяла. Вечно они торопятся, молодые. А старая бабка с трешками, которыми выдали пенсию, возится, считает их, путается. И пенсия тает – глазом не успеешь моргнуть. Рыбы дешевой уж не найдешь…

Миррана Каммиата с урчанием вгрызлась в шерсть, словно у нее блоха, как у настоящей кошки. Хозяюшка, милая, не нужно рыбы, я и кашки поем, и булочки; ты только не огорчайся.

– Ох, девочка моя… – вздохнула Анастасия Григорьевна. – Горе мне с тобой. Чем же кормить-то?

Миррана Каммиата спрыгнула с подоконника и стала тереться о хозяйкины ноги – распухшие, в уродливых черных венах. Великие боги, как она вообще ходит?

– Кушать хочешь? Сейчас я тебе, девочка, кошечка… что-нибудь… Бедная ты моя…

Миррана Каммиата поднялась на задние лапы, уцепилась передними за хозяйкину юбку. Хозяюшка, не жалей! Не жалей ты меня, пожалуйста. Ведь это я должна любить и жалеть тебя – старую, немощную, одинокую. Я здесь, чтобы греть твои ноющие ноги, чтобы рассказывать тебе свои сказки, доставать укатившуюся под шкаф катушку ниток, подносить в зубах пузырек с лекарством, если тебе станет плохо…

– Умница, – улыбнулась хозяйка. – Понимаешь: баба Настя без еды не оставит. Да уж пойдем, дам тебе. Наголодалась на помойках-то… Кто ж тебя выбросил? Ох, люди, никого не жалеют.

На кухне Миррана Каммиата опять вспрыгнула на подоконник и выглянула во двор. Там, у мусорного контейнера, сидели рядком три кошки. Одна – обычная, две – из Армии Спасения. Миррана Каммиата выгнула спину и победно распушила хвост, махнув им, как флагом. Те, снизу, подали знак: счастливица, поздравляем! Она скребнула лапкой по стеклу и соскочила на пол.

Хозяйка накрошила в блюдце кусочки булки и полила водой, в которой вчера варилась сосиска.

– Кушай, девочка моя, кушай. Одна ты у меня…

А во дворах, в скверах, на улицах ждали и надеялись кошки.

Где вы, люди, – те, кому мы нужны?

Двадцать первый век; много лет спустя. Все еще живем – и не так уж скверно.

А как, по-вашему, мы выжили ТОГДА?

Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ…

Жемчужная дымка приглушала свет полуденного солнца. Небо, пронзительно-синее с утра, выцвело и стало бледно-голубым. Пожелтевшие лиственницы казались медовыми, безлюдные дорожки старого парка были запорошены их мягкой хвоей.

С севера наползали серые тучи; осень вздохнула порывом холодного ветра.

Зябко вздрогнув, Он заботливо коснулся Ее плеч.

– Как ты?

Она молчала. В молчании угадывалась нежность и необъяснимая тоска.

– Я люблю тебя, – прошептал Он, целуя Ее нежную щеку.

На щеке лежало пятнышко солнечного света. Свет и тепло уходящего лета. Последняя, прощальная ласка.

На волосы Ей упала хвоинка, следом еще – лиственницы одаривали своим золотом землю, замшелые каменные скамьи, на которых давно никто не сидел, и двоих влюбленных. Мягкие иглы лежали на Ее небрежно сколотых, готовых рассыпаться белых локонах. Локоны были теплые и, казалось, светились. Да: летний свет и тепло таились в Ее волосах, в печальном лице, во всем Ее теле – в изящной шее, округлых плечах, в тонких пальцах… Пальцы просвечивали, когда на них падал солнечный свет, и Он любил касаться их и поглаживать.

На небе осеннее солнце пряталось в дымку, а наплывающие тучи съедали жемчужную голубизну.

– Я буду любить тебя всегда, – шепнул Он, целуя прохладную кожу под маленьким ушком, на которое спадал завиток белых волос. – Всегда! – повторил Он, точно поклялся. – Даже после смерти.

Грустная улыбка тронула Ее губы. Или же ему почудилось, и Она вовсе не улыбнулась, а лишь подумала: «Что ты знаешь о смерти?» Он всегда с легкостью угадывал Ее мысли. А потом Она молча ответила: «Я тоже тебя люблю».

Он вздрогнул – то ли от стылого вздоха неожиданной осени, то ли от предчувствия беды.

Тучи подбирались к солнцу, дымка сгущалась. Лиственницы потускнели и беззвучно роняли хвою – скорбные прощальные дары.

– Ты не уйдешь? – спросил Он тревожно.

«Это ты уйдешь от меня», – отозвалась Она. Спадающий на ухо белый завиток остывал, но бледная щека помнила солнечный луч, еще недавно даривший жизнь и тепло.

– Я тебя не покину!

Она молчала. И размышляла о том, что Он нарушит слово. Как Она может так о Нем думать?

– Как ты можешь? – упрекнул Он печально, целуя милую ямку под горлом, пытаясь согреть остывшую кожу.

«Я знаю».

Откуда Ей знать? Ведь лиственницы еще никогда так щедро не сыпали хвою… Какая Она красивая с этими иглами на волосах!

– Ты самая красивая, – шепнул Он восхищенно. – Единственная моя.

Порыв студеного ветра смел наземь несколько драгоценных золотых игл.

Он обнял любимую, пытаясь укрыть от дыхания неизвестной беды. Как защитить Ее от того, что несет с собой ветер?

– А я? – спросил Он, чтобы не молчать. – Я у тебя – единственный? – Глупый вопрос. Кроме них, здесь больше нет ни души. И все же Он повторил: – Единственный? Скажи мне.

«Нет», – призналась Она.

– Как это – нет? – Он не поверил и отшатнулся. Это было невозможно, немыслимо! – Нет?!

Налетевший ветер злобно бросил Ей в лицо пригоршню игл.

Он ощутил, что Ей больно. И холодно. Ее кожа сделалась ледяной. Она виновато попросила: «Прости», – и Он не колеблясь простил… неверность? Или нечто иное?

«Ты ничего не знаешь о смерти», – подумала Она торопливо, и Он вынужден был согласиться.

Что такое смерть? Ее измена?

– Я все равно тебя люблю, – сказал Он, и Его слова были правдой. – И я тебя не оставлю.

Она не возразила, но Он понял, что любимая Ему не верит. И Она почему-то права.

Он обнял ее, как мог крепко, целуя лицо, плечи, руки; Он целовал Ее и клялся в любви, и дрожал от сырого студеного ветра, и в его острых сухих поцелуях уже не было летнего тепла, но еще тлели жизнь и любовь. Ее неподвижное лицо было холодным, тонкие белые пальцы не просвечивали под солнцем. Она дрогла под ветром, и Он неожиданно понял, что не в Его силах укрыть Ее и согреть в объятиях. Быть может, это и есть смерть – когда не можешь уберечь любимую?

«Я любила тебя всю твою жизнь», – подумала Она с горькой нежностью.

– Ты будешь любить после смерти? – прошептал Он, замерзая.

«Я буду помнить».

– Спасибо…

Угрюмые тучи закрыли солнце, сыпанули первые в этом году, крупные и жесткие снежинки. Потемневшие, в бурых пятнах, побитые осенними дождями и заморозками, листья плюща шелестели и бессильно скребли по белому мрамору, а оплетшие каменную фигурку стебли безнадежно пытались удержать тепло ушедшего лета.

АНДРЕ ЛОРИ

(ПАСКАЛЬ ГРУССЕ)

РАДАМЕХСКИЙ КАРЛИК

Первая часть дилогии «Изгнанники Земли»

Библиотека П. П. Сойкина, СПб, 1900 (без указания переводчика).

ГЛАВА I. В Суакиме

Обед подошел к концу, и гости перешли в гостиную, широко распахнутая стеклянная дверь которой вела на террасу, выходившую на море. Неподвижная гладь Красного моря заволакивалась понемногу прозрачным январским сумраком.

Господин Керсэн, французский консул в Суакиме, принимал у себя в этот вечер Норбера Моони, молодого астронома, особо рекомендованного ему Министром иностранных дел.

В официальном письме консулу предлагалось оказать возможное содействие господину Моони в выполнении его ученой миссии, а в интимной приписке к этому письму упоминалось, что эта миссия носит еще, кроме того, секретный характер. Вот почему господин Керсэн пригласил сегодня к обеду, кроме молодого ученого, только одного лейтенанта флотской службы, господина Гюйона, командира французского пакетбота «Levrier», плававшего в водах Суакима.

Консул был вдовцом, и роль хозяйки в его доме выпадала на долю его дочери Гертруды. Исполнив эту роль приветливо и мило во время обеда, она теперь тихонько подошла к роялю и чуть слышно наигрывала один из ноктюрнов Шопена. Ночь была тихая, теплая. Этот обед вчетвером, хотя и официальный, прошел весело и оживленно, как это почти всегда бывает у парижан, где бы и при каких бы условиях они ни встретились. Говорилось и о последних бульварных новостях, и об общих знакомых, которых всегда нетрудно найти людям, принадлежащим к одному и тому же кругу общества. За кофе беседа оживилась еще более, стала более дружественной и бесцеремонной, и консул полагал, что это как раз подходящий момент для того, чтобы задать своему гостю вопрос, сильно задевавший его любопытство.

– Мне известно, конечно, что вы приехали в Судан с научной целью, что на вас возложена какая-то ученая миссия, – проговорил он, обращаясь к Норберу Моони, – но скажите, не будет ли это нескромностью с моей стороны, если я спрошу вас, какого рода эта миссия?

– Отнюдь нет, – ответил улыбаясь молодой человек, – вопрос ваш вполне естественный, но прошу извинить меня, если я в данный момент не в состоянии удовлетворить вашего любопытства, так как дело это по возможности должно оставаться абсолютной тайной для всех!

– Даже и для командира Гюйона, и для меня? – удивленно спросил господин Керсэн. – Надеюсь, ваша миссия не имеет ничего общего с политикой? Министр говорит мне в своем письме о вас, что вы астроном, – астроном, состоящий при Парижской обсерватории – и, если не ошибаюсь, один из самых выдающихся молодых ученых нашего времени?

– Я астроном, в качестве такового прибыл в Судан; ничего общего с политикой дело мое не имеет; мало того, это чисто частное предприятие, осуществляющееся на английские капиталы. Все мои компаньоны, прибывшие вместе со мной на судне «Dover-Castle», иностранцы. Все, на что я мог надеяться от нашего правительства, это на чисто нравственную поддержку в случае надобности, и господин Министр иностранных дел был действительно настолько добр, что не отказал мне в этом и уверил меня, что я встречу в вас во всякое время полную готовность облегчить мне мою трудную задачу, насколько это будет в ваших силах!

Слушая эти объяснения Норбера Моони, консул и лейтенант внимательно приглядывались к нему.

Это был высокий молодой брюнет лет двадцати шести или тридцати; высокий, прекрасной формы, открытый лоб, ясные, полные жизни глаза, прямой красивый нос, небольшой рот и энергичный, гордый подбородок, – все это вместе взятое дышало прямодушием, смелостью и доброжелательством и придавало его красивой наружности нечто особенно привлекательное. Это был прекрасный тип француза, вернее, избранного француза, так как на нем лежала несомненная печать превосходства.

Теперь господин Керсэн приложил все свое старание, чтобы умело и незаметно перевести разговор на другую тему. Это был дипломат старого, закала, весьма высоко ценимый своим начальством, ему предстояла блестящая карьера, если бы страсть к изучению каких-то нубийских древностей и слабое здоровье его дочери не привязали его на неопределенный срок к берегам Красного моря.

Гертруде было двадцать лет. Тонкая, гибкая, как тростинка, она казалась хрупкой и нездоровой. Молочно-белый цвет ее лица и удивительное обилие роскошных белокурых волос, казавшихся слишком большой тяжестью для этой маленькой головки, подтверждало это. Стоило только взглянуть на нее, чтобы понять, какая тонкая нить связывала ее с жизнью. Мать ее умерла от чахотки, и эта потеря была самым тяжелым горем в жизни господина Керсэна. Теперь он ужасно боялся, чтобы та же участь не постигла и его дочь. Временами слабый кашель и внезапно выступавшие на щеках девушки красные пятна пугали его, усиливая его тревогу. Гертруда мало думала об этом: милая и кроткая, любимая всеми, кто ее знал, она чувствовала себя счастливой и по натуре своей была склонна мечтать и надеяться на лучшее будущее.

Но отец ее не мог ошибаться на этот счет, тем более, что врачи предупреждали его не раз, что влияние менее сухого и мягкого климата было бы безусловно пагубно для Гертруды, и вот, таким образом, из-за нее он решил оставаться в Суакиме, где, собственно говоря, и началась его консульская карьера. Он посвящал все свое свободное время заботам о своей дочери, о ее здоровье, стараясь удовлетворять не только все ее потребности и желания, но даже и все ее капризы, которых у нее, к счастью, было немного. Вопреки общему желанию, скрытность и утайки молодого астронома нарушили до некоторой степени общее оживление и дружественную бесцеремонность, какими отличался разговор этих четырех лиц, а потому все были чрезвычайно рады появлению нового гостя, человека лет пятидесяти, румяного, веселого и словоохотливого доктора Бриэ, дяди Гертруды Керсэн. Это был доктор-путешественник, поселившийся вот уже несколько месяцев в Суакиме, главным образом для того, чтобы лечить свою племянницу, нуждавшуюся, по его мнению, в уходе.

Не проходило вечера, чтобы он не заходил в посольский дом, где ему всегда были рады.

– Здравствуйте, дядя! – воскликнула Гертруда, идя к нему навстречу.

– Милый друг, позвольте познакомить вас с нашим молодым соотечественником, Норбером Моони… доктор Бриэ! – добавил консул, представляя их друг другу.

Те обменялись поклонами, и доктор, со свойственной ему простотой и добродушием, тотчас же заявил:

– Я уже слышал о приезде господина Моони, и, конечно, знаю его отчасти по слухам. Никто, читающий отчеты Академии наук, не может не знать о том, что господин Моони представил прекраснейшие труды по спектральным анализам и открыл две планеты Prescilla и…, как ее зовут, другую-то?…

– Она до настоящего момента не носит еще никакого названия и обозначается просто номером! – смеясь ответил молодой ученый.

– В настоящее время открывают такое множество планет, что, право, трудно найти всем им названия, – скромно добавил он.

– Назовите ее Gertrudia! – сказал командир Гюйон, взглянув на молодую девушку.

– Ах, командир, – воскликнула она, – что вы говорите!

– Нет, почему же, это прекрасная мысль, – возразил Норбер, – я буду очень рад воспользоваться ею, если только мадемуазель и ее батюшка не будут иметь ничего против. Для этих маленьких планет именно и нужны такого рода отличительные имена, которые походили бы как можно меньше на другие. Gertrudia – прекрасно во всех отношениях, и я остановлюсь именно на нем!

– Ах, папочка! Какое счастье, теперь у меня будет своя собственная звезда! – весело воскликнула молодая девушка, – но вы ведь покажете ее мне, чтобы я могла узнавать ее, месье Норбер?

– Очень охотно, когда ее можно будет видеть. Месяцев через семь или восемь, если погода будет благоприятная, вы ее увидите!

– О, значит ее нельзя видеть каждый вечер? – спросила немного разочарованная Гертруда.

– О, нет! Иначе она давно была бы нанесена на карту и названа каким-нибудь именем. Но мы теперь уже достаточно ознакомились с ней, чтобы не дать ей пройти мимо, не шепнув ей словечка «до свидания!»

– Вот подношение, которое не в состоянии поднести даме каждый мужчина! – засмеялся доктор Бриэ. – Вам, очевидно, поручена какая-нибудь астрономическая миссия? – обратился к Моони доктор.

– Не совсем так! – возразил Норбер, невольно улыбаясь, – я вижу, что хранить тайну – дело нелегкое, в особенности, если не хочешь врать и выдумывать небылицы. Я, конечно, мог бы сказать вам, что приехал в Судан, где небо вечно ясное, для новых интерпланетных исследований, но предпочитаю сказать вам часть истины… Я приехал сюда с целью изучить пути, способы и средства для задуманной довольно химерической экспедиции, или вернее, для экспедиции, которая многим показалась бы именно таковой. Тем более, что даже и теперь уже я прослыл в Обсерватории за сумасброда, потому-то я чувствую себя вынужденным никому ничего не говорить о моем проекте, раньше чем он мне не удастся, из опасения, чтобы меня не прозвали умалишенным. Если я буду настолько счастлив, что достигну своей цели, то это станет всем известно, если же нет, – то к чему вызывать насмешки и нагромождать новые препятствия сверх всех тех, какие уже и теперь встают на моем пути!

– Впрочем, в данный момент главной моей целью является просто устройство астрономической станции на плоскогорье Тэбали в пустыне Байуда…

– Опытная станция в пустыне Байуда! – воскликнул доктор. – Нечего сказать, прекрасно выбрали время!.. Неужели вы думаете, что господа суданцы так и позволят вам устраивать беспрепятственно вашу опытную станцию?

– Да я не дам и нескольких су за шкуру того европейца, который попробует добраться до верховьев Нила, а вы мечтаете переправиться через него и проникнуть в самую глубь Дарфура!.. Извините, но позвольте мне вместе с тем сказать вам, что это чистое безумие!

– Ведь я говорил вам, что с первого же слова меня назовут сумасшедшим! – спокойно возразил Норбер. – Вы сами видите, господа, что я не ошибался!

– Как хотите, а я от своих слов не отказываюсь! – продолжал добродушно возмущаться доктор Бриэ, – забираться теперь в самое сердце Судана, – это по крайней мере так же рискованно, как отправиться к туарегам. Вы, вероятно, забыли, какая участь постигала всех, кто решался проникнуть южнее Триполи: Дурно-Дюпере в 1874 году, моего смелого, доброго друга полковника Флаттерса в 1881 году, капитана Массона, капитана Диану, доктора Гюгара, инженеров Роша и Берингера и многих других!

– Нет, я ничего этого не забыл, – все так же спокойно отвечал молодой астроном, – но так как те геологические и астрономические условия, которые мне необходимы, я могу встретить только в пустыне Байуда, на плато Тэбали, то мне приходится отправляться именно туда.

– Смотрите, как бы вы не нашли там нечто совсем другое, чем то, что вы ищете! – многозначительно воскликнул господин Керсэн, – поверьте старому африканеру, в настоящее время есть только один способ с некоторой безопасностью отправиться в Дарфур, а именно, с полком алжирских стрелков и конвоем в три тысячи верблюдов, – не иначе!

– Я не могу даже вообразить себя во главе целого полка стрелков и такого множества верблюдов, – весело заметил Норбер, – я, как и всякий из нас, уже два раза отбывал воинскую повинность, но никогда не добирался выше чина капрала и не командовал более чем четырьмя солдатами. А потому мне придется удовольствоваться слугой моим Виржилем, который служил когда-то в африканских стрелках, и хорошим проводником, если я сумею найти такого; это, мне кажется, заставит суданцев понять, что я являюсь к ним как друг, а не как неприятель!

– Как друг?… Гяур-то!.. Подите же, спросите их, что они на это скажут! Да расскажите мне потом об этом, если только они оставят вам язык для того, чтобы вы могли рассказать!

– Право, доктор, вы заставите меня думать, что я предпринимаю нечто такое, что свыше человеческих сил. Неужели эти суданцы в самом деле такие свирепые?

– Не скажу – свирепые, но решившие не выпускать живым из своих лап ни одного европейца, кто бы он ни был; и их, по меньшей мере, две-три тысячи человек, прекрасно дисциплинированных, слепо повинующихся своему начальству, вооруженных с головы до ног. Разве вы не слыхали о Махди?

– Махди? Это что-то вроде мусульманского ясновидца, который устроил восстание на берегах Бахр-эль-Газаля, в двух или трехстах лье отсюда?…

– Ну, да, так вот этот самый Махди, если мы только не будем постоянно настороже, не позже, как через год, скушает всех нас. Он изгонит нас из Суакима, из Хартума и Ассуана. Мало того, он, быть может, выгонит нас и из Каира, и из Александрии!..

– Но если не ошибаюсь, против него выслали египетские войска!

– Он их проглотит разом и не поперхнется, если только они не встанут сами под его знамена. Об этом я имею верные сведения, могу вас в том уверить. Начинается так называемая священная война. Через каких-нибудь полгода или чуть больше, – Махди будет в Хартуме!

– Год – срок порядочный; быть может, мне понадобится меньше времени для осуществления моей идеи!

Доктор молча воздел руки к небу.

– Итак, – сказал лейтенант Гюйон, – вы все-таки хотите идти волку в пасть?

– Да, командир!

Все слушали этот разговор с живым интересом, но никто не принимал его так близко к сердцу, как Гертруда Керсэн. В то время, как Норбер Моони объявлял о своем намерении, а доктор излагал ему свои возражения, она слушала молча с широко раскрытыми глазами, бледная при мысли о тех страшных опасностях, которым будет подвергать себя молодой ученый, и восхищаясь его спокойным мужеством и непоколебимой решимостью выполнить принятую на себя задачу. Волнение ее было настолько заметно, что отец не на шутку встревожился за нее и знаком дал понять доктору, чтобы тот переменил разговор… Одновременно с этим он позвонил, приказав подавать чай, а Гертруда, по своему обыкновению, стала разливать его и угощать присутствующих. Пользуясь этим перерывом в общем разговоре, консул взял Норбера Моони под руку и увел его на террасу.

– Серьезно, – сказал он, – мне очень трудно решиться поддерживать такого рода предприятие, как ваше, оно так безнадежно, так безрассудно, скажу я, что мне страшно за ту ответственность, какую я этим принимаю на себя!

– Но что я могу сделать? – просто возразил молодой человек, – я не один, меня сопровождает целый наблюдательный комитет, доставивший меня сюда на «Dover-Castle». Затрачены весьма значительные капиталы. А то, что я хочу попытаться осуществить, возможно сделать только в Судане. Насколько мне известно, я только там могу найти совокупность всех тех физических условий, которые для меня необходимы. Даже самое состояние анархии, в каком в данный момент находится страна, удобно для нас; это избавляет нас от необходимости выпрашивать различного рода разрешения, каких нам не дало бы, может быть, ни одно правительство. Мы будем действовать не только в пустыне, но еще в такой пустыне, которая в данный момент принадлежит к области никому не подчиненной, так как египетское правительство не в состоянии водворить там своего номинального владычества. Все это такого рода выгодные для нас условия, которыми грешно было бы не воспользоваться!

– Но скажите мне, чем вы думаете победить явную, непримиримую враждебность к вам, как к европейцу, всех этих арабских племен, с которыми вам все время придется сталкиваться на вашем пути?

– Весьма просто: делая их своими союзниками вместо того, чтобы иметь врагов!

– И вы полагаете, это удастся вам?

– Надеюсь!

– Мне трудно разделять ваши надежды… Но раз решение ваше непоколебимо, то надо, во всяком случае, принять всевозможные меры предосторожности. У нас есть здесь, в Суакиме, человек, который может быть вам весьма полезен своим знанием нравов, обычаев и характера тех людей, с которыми вам придется сталкиваться. Это старый Мабруки-Спик, негр-проводник, сопутствовавший Буртону, Спику, Ливингстону и Гордону. Если желаете, я познакомлю вас с ним.

– Буду весьма обязан. Я, конечно, буду весьма рад всему, что может облегчить мою задачу… но мою экспедицию не так-то легко будет организовать уже вследствие одного того, что я имею при себе очень грузные инструменты и материалы; прежде, чем я оставлю Суаким, мне еще, вероятно, не раз придется обратиться к вам за помощью и содействием.

– Сделайте одолжение и не стесняйтесь! – сказал консул, дружески пожимая руку своего гостя, – я рад служить всем, чем могу!

Они вернулись в гостиную, где их ожидал чай.

Гертруда тотчас же подошла к ним с чашкой чая, которую предложила Норберу.

– Вы уезжаете, это решено? – спросила она в то время, как он запускал серебряные щипчики в сахарницу.

И в кротком взгляде ее милых глаз было такое наивное чувство симпатии, которое невольно тронуло сердце молодого человека. Ему вдруг стало жаль оставить ее, так болезненно жаль, что сам он этому удивился. Как будто он расставался с горячо любимой сестрой или другом детства. Он с трудом подавил вздох и сделал над собой усилие, чтобы сказать обычным тоном с легкой улыбкой:

– Да, я уезжаю, но не сейчас еще – у меня две-три недели на сборы и приготовления, и я еще не прощаюсь с французским консульством!

Гертруда ничего не сказала, но глаза ее затуманились слезами. С легким наклоном головы она отошла в сторону и вышла на террасу смотреть на звезды, которыми искрилось все небо.

ГЛАВА II. Чай на море

– Господин Моони мне очень нравится, – сказал французский консул, садясь на другой день за утренний чай к столу, за которым, как и всегда, хозяйничала его дочь. – Доктор говорит, что это выдающийся ученый и при этом благовоспитанный человек, с большим запасом энергии. Притом он чрезвычайно красив, что, во всяком случае, не может повредить ему.

– Словом, он вас победил, папа! – смеясь воскликнула молодая девушка, как бы желая скрыть легкое замешательство. – Впрочем, мне кажется, он скорее был бы доволен, чем удивлен вашей оценкой, если бы он мог ее слышать…

– Вот они, молодые барышни, вечно они стараются подметить какой-нибудь недостаток в своих самых искренних поклонниках! – смеясь воскликнул консул. – Я успел уже заметить, что ты понравилась этому молодому ученому; однако, если он не сумел тебе понравиться, то я очень рад узнать об этом теперь же, потому что только что получил от него записку, в которой он приглашает меня, а также и тебя, сегодня на чай на свое судно «Dover-Castle». Я, конечно, могу туда поехать и один и извиниться за тебя, придумав какой-нибудь предлог.

– Придумывать предлог, чтобы не ехать на «Dover-Castle»? Вы шутите, папа; я скорее стала бы искать предлога, чтобы туда ехать, в случае, если бы в том представилась надобность!.. Я весьма благодарна господину Моони, что он упоминает и обо мне в своем приглашении. Поверьте, я недаром упомянула вчера за обедом о том, что это судно возбуждает всеобщий интерес в Суакиме, – но признаюсь, думала, что мои слова пропадут даром, что молодой астроном слишком занят своими научными соображениями, чтобы принять во внимание слабый намек такой незначительной маленькой особы, как я!

– А, вот как вы изволите рассуждать, сударыня; ну, прекрасно, в таком случае будь готова к пяти часам перед закатом солнца, шлюпка будет ожидать нас у набережной.

Консул принялся за свои газеты, он имел привычку просматривать их за утренним чаем, а Гертруда вскоре пошла к себе готовиться к предстоящей поездке на судно, весело болтая со своей маленькой служанкой-арабкой по имени Фатима. Уже за час до назначенного времени Гертруда была совершенно готова, и отец, придя за ней, застал ее даже в перчатках.

Суаким не велик, и в три минуты отец с дочерью были уже на набережной, где Норбер, по-видимому, уже поджидал их в обществе какого-то незнакомца. Увидя гостей, он поспешно пошел к ним навстречу.

– Мы едва смели надеяться, что мадемуазель Керсэн сделает нам честь и согласится сопровождать вас, господин консул! – сказал астроном, пожимая протянутые ему руки. – Позвольте мне представить вам моего друга, сэра Буцефала Когхилля, состоящего участником нашей экспедиции, который вместе со мной будет иметь честь принять вас на «Dover-Castle».

Сэр Буцефал Когхилль, баронет, был молодой человек лет двадцати пяти, высокий, стройный блондин, чрезвычайно изысканно одетый, типичный юный англосакс, казавшийся с первого взгляда более пригодным в качестве зрителя на скачках, чем в качестве участника трудной научной экспедиции. Тем не менее он уже очень много путешествовал, что дало ему тему для весьма оживленного и интересного разговора с консулом и его дочерью.

Что же касается Норбера, то он казался весьма заинтересованным тем, что происходило в нескольких шагах. Там, среди кучки арабов и трех европейцев, стоял старый негр и оживленно переговаривался с туземцами, очевидно, служа переводчиком господам европейцам.

– Да это Мабруки-Спик! Вы уже успели разыскать его? – сказал господин Керсэн молодому астроному, заметив, что тот смотрит по направлению вышеупомянутой группы.

– Да, это он, он договаривается с верблюжатниками, нанимает верблюдов для нашей экспедиции, но, кажется, никак не может прийти с ними к какому-нибудь соглашению…

В самом деле, все там кричали, гомонили, божились, ругались, словом, происходило все то, что происходит на востоке каждый раз, как приходится решать хотя бы самое пустячное дело. Громадный тощий араб с ястребиным взглядом, сильно крючковатым носом и длинной черной бородой, в тюрбане, горячился более всех, уверяя, что не может сбавить ни единого гроша, призывая в свидетели своей добросовестности и самого Аллаха, и все нечистые силы, клянясь сединами своего отца и головами своего потомства, что в противном случае он должен будет умереть с голоду со всей своей семьей. Но все его красноречие, в сущности, мало действовало на европейцев.

Вдруг один из них отделился от группы, и подойдя к Норберу, произнес:

– Эти собаки просят по десять пиастров за верблюда и ни за что не хотят уступить…

– Господин Игнатий Фогель, один из комиссаров нашей экспедиции! – холодно представил его Норбер Моони.

Надо заметить, что комиссар был человек вида весьма непривлекательного, увешанный брелками, с множеством колец на пальцах, в клетчатом костюме с крошечной шапочкой, едва державшейся на макушке, с неприятной улыбкой, желтыми зубами и маленькими бегающими глазками. Субъект этот производил весьма удручающее впечатление.

– Вы позволите мне покинуть вас на одну минуту, ради крайне важного дела? – сказал Норбер, извиняясь перед своими приглашенными, которые утвердительно, наклонили головы.

– По десять пиастров, говорите вы? – спросил он, отводя Фогеля в сторону. – А сколько верблюдов?

– Двадцать пять, по десять пиастров, я нахожу, что это безобразная цена!

– О, нет!., напротив, это крайне дешево. Подумайте только, какое громадное расстояние им надлежит пройти!.. Я жалею только о том, что мы не можем достать за эту цену пятисот вместо двадцати пяти! Соглашайтесь скорее и оставляйте их за нами, но сделайте это так, чтоб эти люди не заметили, насколько они необходимы нам.

– Прекрасно! Будет исполнено по вашему желанию, – ответил Фогель. – Я не прощаюсь с вами, милостивый государь и милостивая государыня, – обратился он к консулу и его дочери, – я буду иметь удовольствие в самом непродолжительном времени увидеть вас на нашем судне!

Затем, неуклюже шаркнув правой ногой, он поспешно удалился к группе верблюжатников.

«Странный компаньон для господина Моони и его приятеля, этого молодого англичанина, такого корректного и элегантного», – подумали господин Керсэн и Гертруда.

Однако удовольствие прогулки в шлюпке заставило их вскоре позабыть неприятную физиономию Игнатия Фогеля. Менее чем в пять минут приглашенные были доставлены на «Dover-Castle», где их встретил очень любезно и радушно капитан, предложивший им с полной готовностью осмотреть судно.

Гости любовались порядком, дисциплиной и необычайной чистотой и опрятностью, царившими на судне.

Конечно, гости расспрашивали, как водится, обо всем, интересовались решительно всем, даже и тем, о чем до того не имели ни малейшего представления; когда же все это было исполнено, то перешли и к главному, то есть к закуске, приготовленной под тентом на корме.

На столе, украшенном цветами и заставленном мороженым, фруктами, пирожным и печеньем самого изысканного вкуса, господин Керсэн и Гертруда заметили множество драгоценного фарфора, массивного серебра и дорогого хрусталя и невольно похвалили столь богатую и роскошную сервировку.

– Всей этой роскошью мы всецело обязаны сэру Буцефалу, а отнюдь не мне! – смеясь заметил молодой ученый. – Что же касается меня, то я, поверьте, вовсе не привык кушать на дорогом фарфоре и пить чай из китайских чашек. Но теперь сэр Буцефал, господа комиссары экспедиции и я, мы кушаем за одним столом, и вы видите, к какой роскоши нас приучает баронет.

– Никакая роскошь не может быть излишней, когда имеешь честь принимать у себя таких гостей, как сегодня! – любезно заметил сэр Буцефал. – Но прошу верить, – продолжал он, – что я отлично мог бы обходиться без всего этого, если бы не находился в этом отношении безответным орудием в руках моего тирана слуги.

– Сэр Буцефал имеет при себе лакея, – пояснил Норбер, – образцового во всех отношениях, выросшего и воспитанного в наследственном замке баронетов. Этот слуга счел бы величайшим из всех преступлений, если бы не устраивал жизнь своего господина согласно всем правилам фамильного этикета.

– За ним, во всяком случае, следует признать заслугу уменья прекрасно украсить стол! – сказала Гертруда.

Так как в этот момент появился сам Тиррель Смис с шампанским, то и разговор перешел на другие темы. Вскоре веселый смех и остроты стали почти без перерыва разноситься над тихой поверхностью Красного моря.

Во время полного разгара разговора и веселья явился Игнатий Фогель в сопровождении двух незнакомцев, которых гости уже видели мельком там, на набережной. Норбер поспешил тотчас же представить их:

– Господин Питер Грифинс… Господин Костерус Вагнер, комиссары экспедиции.

Все трое без особых церемоний присели к столу.

«Ох, еще комиссары! – подумала Гертруда. – Они похожи на лакеев в отпуске. Очевидно, господин Моони не особенно счастлив в выборе своих комиссаров!»

– Что же, вам удалось уладить ваше дело без новых потерь? – осведомился консул, которому эти три физиономии сильно претили. Но из любезности он счел нужным заговорить и с ними.

– Проклятие! – воскликнул, хлопнув себя по колену, Питер Грифинс, который, казалось, явился сюда прямо из конюшни в своей поношенной куртке, брюках, засунутых в голенища, в бумажном белье, с физиономией хорошо выбритого конюха. – Нам едва удалось собрать тридцать пять верблюдов вместо обещанных пятидесяти.

– Эти подлецы сговорились и издеваются над нами, – сказал Игнатий Фогель, – я сильно сомневаюсь, чтобы нам удалось собрать нужное количество этих вьючных животных.

– А вам требуется много верблюдов и вожаков? – спросил консул.

– Да по меньшей мере восемьсот верблюдов и соответствующее количество людей, – ответил Норбер, – нам необходимо выгрузить весь наш материал и перевезти его полностью на возвышенность Тэбали, то есть приблизительно на расстояние ста двадцати миль отсюда, в глубь страны по пустыне… Это штука нелегкая, я это вполне понимаю, но, во всяком случае, это было бы возможно, если бы недоверие этих людей не создавало нам ежеминутных затруднений.

– Что же вы мне раньше не сказали о ваших затруднениях, – воскликнул консул, – я бы избавил вас от множества бесполезных хлопот!.. Знайте, что для таких громадных транспортов вы ничего не сумеете сделать здесь, в Суакиме и прилежащей к нему местности, если только вы не обратитесь к настоящему господину этой страны, к местному «святому» Сиди-Бэн-Камса, радамехскому Могаддему, вождю могущественного племени Шерофов… Вы не только не найдете верблюдов без его разрешения, но если бы даже вздумали привести их из Сирии или из Египта, то наверное подверглись бы нападению и были бы ограблены в пустыне!

– Неужели вы говорите серьезно? – спросил молодой астроном.

– Совершенно серьезно. Вам во что бы то ни стало следует или заручиться расположением этой великой персоны, или же совершенно отказаться от своей затеи!

– Но каким способом я, простой смертный, могу заручиться симпатиями этого святого Могаддема? Это кажется мне еще более трудным, чем собрать этих неуловимых верблюдов! – сказал Норбер.

– Вы забываете, что золотой ключ отворяет почти все двери!

– Неужели и этот святой муж доступен корыстным чувствам?

– Между нами будет сказано, господа, я полагаю, что никаких иных чувств он и не знает; Сиди-Бэн-Камса один из наиболее любопытных феноменов. К нему прибегают во всех случаях жизни и советуются обо всем. Он каждое утро с восходом солнца дает аудиенцию приходящим к нему за советом, судом и защитой, как Глава Верных в сказке Тысяча и Одна Ночь. На приемах этих бывает очень много людей, и никто не является туда с пустыми руками.

– Ну, за этим дело не станет! – весело воскликнул Норбер. – Мы, все до единого, готовы отправиться к нему с полными руками, если он только может помочь нам. А далеко это отсюда?

– На расстоянии двух дней или, вернее, двух ночей пути! – сказал Керсэн.

– Мне кажется, нам не мешало бы завтра же отправиться к этому великому Могаддему. Что вы на это скажете, Когхилль?

– Я скажу, что это путешествие будет истинным наслаждением, если господин Керсэн и мадемуазель Керсэн согласятся отправиться вместе с нами! – ответил баронет, не моргнув.

– Как?! Мадемуазель Керсэн?

– Моя дочь?

– Благодарю! очень благодарю вас, баронет! – воскликнула горячо молодая девушка. – Право, вы не могли бы предложить мне ничего более приятного для меня. Если только отец мой будет столь добр позволить мне осуществить мое желание, я берусь доказать вам, господа, что и женщина может путешествовать по пустыне, не будучи никому в тягость. О, папа, согласитесь, прошу вас. Вы знаете, что я давным-давно мечтала видеть этого знаменитого Могаддема!.. Обещаю вам, что буду совершенно здорова, что не буду нисколько утомляться; поверьте, это будет таким громадным удовольствием для меня!

– Слышу, слышу! – сказал господин Керсэн, вовсе не желавший отказывать дочери в этом удовольствии, но опасавшийся быть чересчур навязчивым. – Уверены ли вы, господа, что мы не будем лишними? – обратился он главным образом к Норберу Моони.

– Ах, что вы говорите, господин консул! – воскликнул Моони, – вы слышали, что баронет рисует это путешествие как истинное удовольствие для всех нас, если вы и дочь ваша согласитесь почтить нас своим присутствием.

– Трудно быть более милым и любезным, – сказал консул, – следовательно, это дело решенное. Мой шурин, доктор Бриэ, давным-давно предлагает нам с дочерью совершить эту интересную поездку, и если вы ничего не имеете против, то и он присоединится к нам, и я уверен, что доктор будет готов отправиться с нами в любое время, когда вам это будет угодно!

И баронет, и Норбер почтительно склонили головы в знак согласия; что же касается трех комиссаров, то, казалось, никто не принимал их всерьез, как будто они вовсе не должны были участвовать в этой поездке. Однако один из них, принадлежавший, судя по его длинным волосам и широкополой шляпе, к типу неудачников-ученых, сказал: – А находите ли вы необходимым, чтобы я и Фогель приняли участие в этой экспедиции?

– Нисколько! – поспешно ответил Норбер. – Если вы полагаете, что вам необходимо будет остаться для наблюдения за выгрузкой материалов, то…

– Выгрузка – дело капитана! – довольно сердитым тоном заметил Питер Грифинс. – А в инструкциях сказано, что мы обязаны не расставаться с вами ни на час…

– Так как за эти инструкции, или постановления, было проголосовано по моему предложению, то не мне, конечно, противоречить им! – сказал Норбер с тонкой иронией, которая не укрылась ни от консула, ни от комиссаров, которые на это только поморщились.

– Я полагаю, что лучше всего поручить заботу обо всех необходимых приготовлениях Мабруки-Спику? – продолжал Норбер, обращаясь к консулу, – и если это для вас удобно, то назначим отъезд наш на завтра!

– На завтрашний вечер, понятно; так как вам, вероятно, известно, что в этих странах путешествуют только вечером и ранним утром… Если хотите, мы назначим сборным пунктом посольский дом, а время – шесть часов вечера?

– Шесть часов? Прекрасно!

– Ах, как я рада! Как я довольна! – весело воскликнула Гертруда. – Благодарю, папа! Благодарю вас, господа! Сэр Буцефал, вы предложили мне участвовать в этой поездке, а потому я вам особенно благодарна за то удовольствие, какого я ожидаю от нее!

Как ни естественно было это выражение благодарности, обращенное к баронету, оно невольно вызвало в душе Норбера чувство досады, которое он с трудом мог подавить в себе.

«Черт побери этого Когхилля! – подумал он, – вот они уже близкие друзья с мадемуазель Керсэн!.. Я никогда, кажется, не сумею расположить ее к себе. Это такого рода дар или талант, в котором мне совершенно отказано судьбой… Я, очевидно, так много беседовал с телескопами, что совершенно разучился беседовать с дамами!..»

Господин Керсэн, видя его немного опечаленным и чем-то озабоченным, встал и начал прощаться. Молодые люди настояли на том, что проводят гостей до самого подъезда посольского дома.

Возвращаясь на «Dover-Castle», они застали на набережной Мабруки-Спика. Воспользовавшись этим обстоятельством, они сообщили о своем намерении и приказали позаботиться о необходимых приготовлениях. Старый проводник хорошо знал свое дело: внимательно выслушав Норбера Моони, он сказал, что завтра к назначенному времени все будет готово.

ГЛАВА III. В Нубийской пустыне

Маленький караван, под предводительством Мабруки-Спика, сначала направился прямо к востоку, по дороге к Берберу, а затем свернул к югу, по направлению к Радамехскому оазису. Дорога эта вначале, поблизости от Суакима, пролегала по местности гористой и разнообразной, но после нескольких часов пути вид совершенно изменился, постепенно переходя в едва заметные волнистые бесплодные дюны, сливавшиеся с горизонтом. Дорога эта была проложена караванами и казалась простой тропой. Такого рода тропы, впрочем, постоянно заметаются самумом, и если бы только остов какого-нибудь павшего в пути верблюда или коня не служил, так сказать, путеводным столбом, то подобная дорога совершенно бы исчезла. Такова Нубийская пустыня на всем своем протяжении между Нилом и Красным морем. По виду она не имеет ничего общего с Сахарой, но вместе с тем она, быть может, еще более безотрадна, однообразна и печальна.

После весьма продолжительных переговоров все три «комиссара»: Костериус Вагнер, Игнатий Фогель и Питер Грифинс, единогласно решили остаться в Суакиме и, хотя Норбер Моони заподозрил, что под этим решением кроется какая-то недоброжелательная мысль, но общество этих людей было так неприятно для молодого астронома, что он в душе был рад их решению. Итак, на этот раз экспедиция состояла из господина Керсэна, его дочери, доктора Бриэ, баронета и Норбера Моони; все они были верхом в сопровождении нескольких слуг. Впереди всех ехала Гертруда в белой летней амазонке и маленьком английском полотняном шлеме с синей вуалью, что чрезвычайно шло к ней; подле нее, на маленьком черном муле, ехала ее служанка Фатима в арабском наряде; кроме того, Гертруду окружили со всех сторон ее четыре спутника, а старый Мабруки-Спик то шагал впереди, то сбоку, то немного позади.

Люди с различными походными предметами и провиантом, распределенным на семи верблюдах, составляли арьергард, придавая маленькому каравану еще более живописный вид. Впереди ехали пятеро арабов, ловко примостившихся на самой шее своих верблюдов, среди тюков и всякой клади, высунув только часть медно-коричневых лиц из-под объемистых белых покрывал. Далее следовали две совершенно разнородные фигуры: то были Тиррель Смис, слуга сэра Буцефала, который, очевидно, весьма неохотно знакомился с ездой на верблюде; другой – громадный черномазый детина, с веселым и довольным лицом, одетый в серую тужурку с алжирской феской на голове, был Виржиль, денщик господина Моони.

Мы говорим «денщик», потому что Виржиль никогда сам не называл себя иначе, как денщиком, когда кто-либо интересовался его социальным положением. Бывший алжирский стрелок, он до сего времени никогда не служил никому, кроме французских офицеров, в качестве денщика или ординарца. Зная, чего стоит этот Виржиль, брат господина Моони, капитан алжирской армии, выбрал именно его в спутники Норберу, узнав о намерении последнего совершить путешествие в Судан.

Действительно, Виржиль был человек незаменимый во всех отношениях, хотя, конечно, не мог претендовать на роль камердинера, повара или грума, как человек совершенно незнакомый даже с самыми элементарными понятиями этикета и даже обычаев цивилизованной жизни. Это действительно был денщик, и не более того, но денщик незаменимый, находчивый, предусмотрительный, сметливый и догадливый.

В данный момент выражение крайнего недовольства, сказывавшееся на гладко выбритой физиономии Тирреля, по-видимому, ужасно забавляло Виржиля.

– Ну, что же, друг, – сказал он, бесцеремонно похлопав его по плечу в тот момент, когда верблюд Тирреля своими боками коснулся боков верблюда, на котором сидел он сам, – вы бы предпочли, конечно, вагончик первого класса на железной дороге? не так ли, друг?

Не говоря уже о том, что такого рода фамильярность вовсе не входила в привычки корректного Тирреля Смиса, и что он плохо понимал французский язык, сам тон и манера обращения Виржиля шокировали чопорного слугу, и тот отвечал презрительной миной, не проронив ни слова и мысленно решив, что такого рода безмолвный ответ яснее всего должен показать неизмеримо громадную пропасть, разделявшую камердинера и мажордома баронета от денщика простого астронома. Но Виржиль нимало не смутился этим или, вернее, вовсе не заметил презрительной гримасы и величавого высокомерия Тирреля, да если бы даже и заметил, то, по простоте душевной, не сумел бы ни понять, ни оценить их. Сняв с шеи художественной работы флягу, висевшую у него на толстом шнурке того же цвета, как и его феска, добродушный парень радушно протянул ее своему спутнику со словами:

– Попробуйте-ка этого, приятель, и тогда вы скажете мне спасибо! – При этих словах лицо денщика озарилось широкой веселой улыбкой. Такого рода вежливость и любезность подоспела как раз вовремя, чтобы тронуть уже наполненное негодованием сердце Тирреля Смиса, затронув именно самую слабую его струну. К французской водке Тиррель Смис питал особое уважение, и потому, не заставив долго просить себя, он поднес горлышко бутылки к своим губам и возвратил ее Виржилю только после довольно продолжительного наслаждения ею.

Это возлияние Бахусу, очевидно, благотворно подействовало на почтенного Тирреля Смиса, развязав ему язык и пополнив все его познания во французском языке.

– В котором часу мы прибудем в отель? – осведомился он, делая видимое усилие казаться любезным.

– В отель?! – воскликнул Виржиль, – вы, конечно, не думаете, что отели, подобно грибам, вырастают на каждом шагу в Нубийской пустыне. Мы, вероятно, сделаем привал около полуночи, чтобы отдохнуть часочка три-четыре, под сенью наших походных палаток и, закусив для подкрепления сил, двинемся дальше.

– Но… эти джентльмены… и леди… – возразил Тиррель Смис.

– Ну, и они, наши джентльмены, и леди сделают точно так же, как мы, проспят часок-другой на своих пледах и одеялах, съедят по корке хлебца и тоже поедут дальше!

– О, я этого совсем не одобряю для сэра Буцефала… совсем не одобряю… – Он не докончил своей фразы: настолько был взволнован и негодовал на такой режим. У камердинера даже горло сдавило при одной мысли, что его господин, сэр Буцефал, будет вынужден ужинать и провести ночь таким странным образом. Перспектива такого ужасного положения повергла его в такой сплин, что он покинул его лишь, когда маленький караван по знаку Мабруки сделал привал на том месте, где дорога разветвляется, причем одна ведет в Радамех, а другая – в Бербер. Все без исключения молодцами совершили этот первый переход; в несколько минут привычные арабы развели огонь, зажгли факелы, вбили колья, раскинули палатки и разостлали ковры. Все расселись кругом и с аппетитом принялись за ужин. Шестичасовая прогулка на свежем, теплом воздухе сильно способствовала усилению аппетита; все были веселы и довольны.

Только Тиррель Смис был сильно опечален совершенным отсутствием ценного фарфора и серебра. Он даже счел долгом протестовать против такого нарушения священных правил этикета, стоя, безмолвный и неподвижный, во фраке, белом галстуке и белых перчатках за спиной своего господина все то время, пока длился этот походный ужин, причем лицо мажордома хранило выражение самого мрачного уныния.

Закусив и подкрепив свои силы вкусным ужином, Гертруда и Фатима удалились в особо приготовленную для них палатку; их примеру последовали трое французов и баронет, расположившийся в другой палатке. Все думали только об отдыхе и сне.

Но отдых этот был непродолжителен. Не прошло и часа с тех пор, как наши путешественники успели заснуть, как внезапно были разбужены звуками голосов, шумом шагов и топотом конских копыт. Фатима крадучись выскользнула из палатки, чтобы узнать, в чем дело.

– Это берберийское племя, отправляющееся на поклонение Могаддему Радамехскому, – сказала она вернувшись. – Их по меньшей мере человек до ста, и все верхом на ослах.

– Я хочу посмотреть на этих паломников! – воскликнула Гертруда, встала и присоединилась к отцу и остальным путешественникам, вышедшим также из своей палатки посмотреть на пилигримов.

Берберы ехали верхом на малорослых осликах, которыми управляли простыми недоуздками. Были тут и женщины, и совершенно нагие дети, которые при виде лужи стоячей воды вблизи лагеря тотчас же принялись барахтаться в ней. Очевидно, вновь прибывшие намеревались также расположиться здесь.

К счастью, устраивались они недолго. Соскочив со своих мулов, они улеглись прямо на землю и тотчас же уснули. Тишина и спокойствие снова воцарились над спящей пустыней.

Но вдруг странный звук снова нарушил сон наших путешественников.

– Что это? – испуганно воскликнула Гертруда, вскакивая на ноги.

– Это просто осел кричит, – сказала Фатима. Действительно, то кричал один из осликов, вероятно, обрадованный тем, что ему посчастливилось найти клочок зеленой травы, и таким образом выражал свою радость. Крик этого ослика не был так резок и пронзителен, как крик его европейских собратьев, но продолжительность его заставила путешественников сильно обрадоваться окончанию этого пения.

– Ну, наконец-то! – воскликнула Гертруда, когда осел замолк, – он допел свою арию, а то я уже думала, что он пропоет так до самого утра.

Однако, едва только один певец закончил свою партию, как другой начал в другом тоне.

– Увы! – воскликнула Фатима, – теперь нам не дождаться конца! Теперь все они, один за другим, будут проделывать то же самое. Я знаю их привычку.

– Неужели?

– Да, непременно, они всегда так делают: если только один начнет, то все последуют его примеру, а ведь их более шестидесяти… этот концерт, наверное, будет продолжаться более трех часов!

– Да ты уверена ли в этом?

– Вы сами услышите!., я не ошибаюсь! – жалобно сказала Фатима.

– Но, в таком случае, нам нечего и думать о сне!

– Ну, конечно! Какой тут сон!

– Так это весьма невесело!

Подобного же рода разговоры происходили, вероятно, и в соседней палатке. Отовсюду слышались раздраженные голоса, ропот и воркотня, а между тем третий, четвертый, пятый и шестой ослы затянули свои монотонные серенады.

Наиболее гневным и нетерпеливым слушателем этого ослиного концерта являлся, конечно, Тиррель Смис.

– Замолчите ли вы, скверные, неблагородные животные! Вы не можете даже дать покоя такому джентльмену, как сэр Буцефал!.. – яростно рычал он.

Схватив попавшуюся ему под руку палку, он устремился с ней туда, где находились ослы, и принялся тузить что было мочи очередного певца.

Тогда ослами овладело какое-то музыкальное бешенство. Заслышав жалобные звуки истязаемого товарища, все они хором завели такой громкий концерт, что он сделался положительно нестерпимым. А Тиррель Смис, ослепленный яростью и своим великим усердием, принимая это crescendo за личный вызов, тузил несчастного концертанта все сильнее и сильнее, невзирая на крики и угрозы берберов, озлобившихся на англичанина до последней крайности.

Виржиль также подоспел к месту происшествия.

– Оставьте! Перестаньте! – кричал он мажордому, – вы только хуже раздразните их так. Я знаю верное средство успокоить ослов и заставить их замолкнуть. Пойдемте со мной.

Затем денщик призвал и остальных слуг, сделал им необходимые указания, и, к величайшему удивлению всех, через несколько минут водворилась полнейшая тишина после ужаснейшего шума и гама.

Мысль Виржиля и средство, примененное им, были весьма просты. Зная, что ослы, как это всем известно, только тогда кричат с полным удовольствием, когда задирают хвосты вверх, Виржиль придумал заставить их опустить хвосты весьма остроумным способом. Он пригнал их всех к тому месту, где были свалены тюки, и с помощью своих товарищей стал привязывать к их хвостам концы веревок, которыми были перевязаны товары. Ослы нашли такого рода аргумент весьма убедительным и перестали кричать, потеряв всякую охоту концертировать при новых условиях. Посмеявшись от души над средством, примененным находчивым Виржилем, все с величайшим удовольствием отправились отдохнуть еще немного перед отправлением в дальнейший путь. В четыре часа утра голос Мабруки возвестил нашим путешественникам, что пора двинуться дальше. Наши друзья один за другим выходили из своих палаток и весело оглядывались по сторонам, как вдруг голос Виржиля привлек всеобщее внимание:

– Ах, проклятые собаки арабы! Этакие висельники! Уж поплатитесь же вы у меня за это! – восклицал он.

– Что там такое, Виржиль? Что случилось? – осведомился господин Моони, выбежавший на его крик.

– Да то случилось, сударь, что эти канальи, эти черные собаки, убрались отсюда раньше нас и увезли с собой все наши запасы, все ящики и тюки с провизией!

– Неужели? Что же мы будем делать?

– Да вот, смотрите, эти черти все увезли, ведь ничего не оставили… И мясо, и все консервы, и сухари, и печенье… не исключая даже бурдюков с водой, которая была им вовсе не нужна, потому что здесь больше воды, чем им нужно. Нет, эти черти забрали нашу воду просто для того, чтобы досадить нам, этакие негодяи!

– Надо отправиться за ними в погоню, – сказал Норбер, – они, вероятно, не могли еще далеко уйти за это время!

– Как вы думаете, Мабруки? – обратился к проводнику господин Керсэн, – что вы на это скажете?

– Я полагаю, что это будет бесполезно, – сказал старик, – даже если мы их нагоним, что, вероятно, вовсе не трудно, они уж, во всяком случае, успеют к тому времени припрятать всю нашу провизию в песок и, как только завидят нас, тотчас же бросятся все врассыпную!

– Но что же нам делать в таком случае? Ведь не умирать же нам с голоду по их милости!

– Горю помочь можно… – сказал Мабруки.

– Как?

– Можно отправиться в залив Даис и купить там съестные припасы.

– А далеко это?

– Приблизительно около трех миль к востоку отсюда, – сказал Мабруки, – но дорога слишком плоха для лошадей.

– Если так, то как же нам быть?

– Я могу отправиться туда с двумя верблюдами и их вожаками и нагнать вас на следующей остановке, если хотите. Сбиться с дороги вы здесь не можете, вам следует идти все время прямо на юг. Любой из этих арабов может вам указать дорогу!

Предложение это было принято и тотчас же приведено в исполнение. Мабруки отправился с двумя арабами и двумя верблюдами, тогда как остальные принялись убирать палатки.

В этот момент появилось какое-то странное существо, в котором очень трудно было узнать всегда столь безупречно корректного Тирреля Смиса. Тем не менее это был он, мокрый, облепленный грязью с головы до ног, в самом жалком виде.

Общий взрыв хохота приветствовал его появление.

– Я положительно не понимаю, что со мной случилось. Надо полагать, что был настоящий ливень для того, чтобы я мог пробудиться в таком виде.

– Хм, это не шутка! – пробормотал Виржиль, как будто озаренный какой-то новой мыслью.

Не сказав никому ни слова, он побежал в ту палатку, где образцовый камердинер и мажордом провел ночь, и нашел ее буквально затопленной. Вся палатка представляла собою сплошную лужу, в которой плавали пустые бурдюки.

– Ведь это еще новая шутка этих каналий берберов! – сказал Виржиль. – Ведь это они вас отблагодарили за избиение их ослов, вы думали, что они простят вам это! Нет, не такой это народ!..

– Надо еще благодарить за то, что они бурдюки нам оставили! – весело воскликнул доктор Бриэ, человек очень оптимистического темперамента. – По крайней мере, мы можем наполнить их водой из этой лужи.

– Из этой лужи! – воскликнул Виржиль, – отплесками этих грязных арабчат?

– Как так?

– Они все так прекрасно выкупались в этой луже, что теперь в ней не осталось ни одной капли чистой воды. Это не более как помои!

Все с прискорбием согласились с тем, что Виржиль прав, но гнев Тирреля Смиса положительно не знал границ.

– Нет воды! Ни одной капли воды!! – отчаянно восклицал Тиррель задыхающимся голосом.

– Да, ни капли!..

– Но тогда как же я приготовлю tub… tub – для сэра Буцефала?! – восклицал Тиррель Смис, весь красный от злобы и негодования.

– Приготовить что для сэра Буцефала?

– Tub… ванну… вот что!

– Ну, вот! – весело воскликнул Виржиль, рассмеявшись, – это последняя из всех наших забот; клянусь вам, что сэр Буцефал, ваш господин, от этого наверное не умрет!

Но это уверение нисколько не успокоило негодование почтенного Тирреля Смиса.

Двинулись в путь, но настроение путешественников было не столь веселое; надо сознаться, что всякий из них был бы доволен закусить чем-нибудь перед дорогой. В последний момент отъезда все видели, что Виржиль усердно занялся собиранием остатков топлива, сухой травы и сухих прутиков, и связывал их в большую вязанку.

– Разве вы боитесь замерзнуть в пути, или собираетесь развести костер на луке вашего седла? – спросил Тиррель, злобствовавший на него за его насмешки.

– Вот именно, вы совершенно верно угадали! – отозвался Виржиль, нимало не смущаясь.

Усердный парень до тех пор не тронулся с места, пока не нагрузил своего верблюда двумя большими вязанками топлива и четырьмя пустыми бурдюками.

Солнце еще не показывалось на горизонте; воздух был чист и прохладен: в пути наши друзья совершенно забыли о том, что они остались без раннего завтрака, и что второй завтрак, ожидавшийся в будущем, тоже был весьма сомнительным.

Доктор Бриэ, которого по-прежнему ужасно интересовало, что именно привело Норбера Моони и его надзирателей в Судан, не мог удержаться от попытки еще раз выведать кое-что об этом. Но молодой ученый умел очень удачно избегать и обходить все такого рода вопросы, а баронет едва отвечал односложными словами, из которых трудно было вывести какое бы то ни было заключение.

После трехчасового пути путники наши прибыли к небольшой купе деревьев тощего вида, жидких и редких, росших на значительном расстоянии друг от друга на площади, поросшей тощим мхом и местами зеленой травкой, бледной и бессильной.

Это место было назначено Мабруки для остановки. Солнце успело уже высоко подняться, жара становилась томительной, и все ощущали сильный голод.

– У нас у всех есть ружья; я положительно не понимаю, зачем нам ждать завтрака! – сказал Виржиль.

И прежде чем кто-либо успел спросить его, что он хочет этим сказать, он вскинул ружье и двумя следующими один за другим выстрелами убил наповал двух птиц из породы фазанов. Зоркий глаз охотника заметил их приютившимися на вершине одной из пальм. Этого было достаточно для того, чтобы взволновать все пернатое население этого маленького оазиса, которое с неистовым криком взвилось в воздухе и вслед затем опустилось на прежнее место. Тогда Норбер, видя, что догадливый Виржиль уже развел огонь и проворно принялся ощипывать своих фазанов, последовал его примеру, и вскоре с полдюжины птиц были ощипаны. Этого было более чем достаточно для жаркого. Но кусочек хлеба не испортил бы обеда, как весьма основательно заметила Гертруда.

– Хлеба?… – воскликнул Виржиль, – нет ничего легче, как добыть хлеба! это дело четверти часа!.. Эй, приятель, – крикнул он обращаясь к Тиррелю Смису, который, разинув рот и развесив руки, смотрел на его работу, – подите-ка сюда, милейший друг!..

И он увлек мажордома в маленький овражек, прорытый, по-видимому, дождевой водой, где рос высокий тростник, метра в два или три вышиной.

– Ну, что вы сделаете с этим, скажите мне, пожалуйста? – спросил он, не без лукавства посматривая на англичанина.

– Из этих тростников?… Право, я не знаю, что с этим делать…

– Это совсем не тростники: в Алжире это называется сорго, а здесь арабы называют это дурра… правда, это не самый первый сорт, но все же, если нет другого выбора, то можно удовольствоваться и им!.. Прежде всего, нам придется приступить к жатве, а затем превратимся в хлебопеков!

И достав из кармана нож, Виржиль принялся проворно срезать сорго, связывать в снопы и, взвалив их на спину, вернулся в лагерь. Зерна сорго были совершенно зрелы, так что их без труда можно было давить между двумя камнями.

– Прекрасно, но для того, чтобы изготовить хлеб, необходимо иметь воду! – заметил доктор.

– И я так думаю! – весело отозвался Виржиль.

Он пошарил в карманах и достал оттуда свинцовую пулю, которую опустил в дуло своего ружья. Тщательно зарядив, он огляделся кругом и, по-видимому, с особым вниманием вглядывался в громадное фиговое дерево странной формы и вида, без ветвей и листвы. Затем, вскинув к плечу ружье, Виржиль спустил курок, целясь в самую середину ствола.

– Вот прекрасно! – воскликнул Тиррель Смис, – теперь он уже начинает стрелять в деревья!..

Действительно, раздался выстрел, пуля пробила ствол финиковой пальмы, – и в тот же момент из отверстия, пробитого пулей, полилась струя чистой свежей воды.

Фатима широко раскрыла глаза от удивления и готова была принять добродушного Виржиля за колдуна и волшебника. Что же касается его самого, то он успел уже ухватить в это время один из пустых бурдюков, захваченных им с прежней стоянки, и наполнял его теперь водой у своего импровизированного источника.

– Смотрите, что значит практический ум! – восхищенно воскликнул доктор Бриэ. – Я, конечно, знал, что жители Судана имеют привычку выдалбливать стволы старых деревьев, чтобы превращать их в водовместилища, тщательно заделав их потом. Но мне никогда не пришло бы в голову, что такого рода цистерной может быть и эта фиговая пальма, не говоря уже о том, что я наверное не догадался бы откупорить эту цистерну так просто и так ловко.

– О, прием этот выдумал не я! – скромно отозвался Виржиль. – я заимствовал его от туарегов. Они всегда имеют привычку откупоривать эти водовместилища выстрелом из ружья, а так как этот старый ствол мне показался весьма похожим на такие водохранилища, то я и захотел убедиться в этом… Однако мой бурдюк уже почти полон… господин Смис, потрудитесь подержать его одну минуту, пока я сбегаю за остальными тремя, оставшимися на спине моего верблюда.

Между тем доктор, вернувшись в палатку, в которой укрывались от палящих лучей солнца остальные путешественники, рассказал им о новом подвиге Виржиля. Все пожелали тотчас же пойти посмотреть диковинное дерево и испить несколько глотков свежей холодной воды.

Придя к достопримечательной фиговой пальме, все увидели подле нее Виржиля в крайне возбужденном состоянии.

– Что случилось? – спросили его сразу несколько голосов.

– Случилось то, что нет больше воды! – воскликнул он, – и я не знаю, что сталось с англичанином, которому я поручил почти полный уже бурдюк… Смис!.. Смис!.. – кричал он что было мочи.

– Что случилось? – отозвался издали голос англичанина из одной палатки.

– Я спрашиваю, где вы, а главное, где моя вода?

– Вода! да здесь, конечно! где же ей быть? – отозвался Тиррель Смис, и его флегматичная, исполненная величавого сознания собственного достоинства физиономия показалась у входа палатки. Виржиль тотчас же побежал туда, а за ним последовали и остальные.

Неожиданное зрелище представилось глазам удивленных зрителей.

Примерный слуга, достав из одного из многочисленных чемоданов, составлявших багаж его господина, великолепную каучуковую ванну, расправил ее как следует и наполнил водой, находившейся в бурдюке, вылив все, до последней капли, не воспользовавшись лично ни одним глотком для того, чтобы утолить томившую его жажду. Затем, вылив в нее банку туалетного уксуса и бросив громадную греческую губку, он с довольным видом стоял теперь, держа на руке белоснежный купальный халат и, почтительно склонившись перед сэром Буцефалом, произнес обычным торжественным тоном:

– Ванна готова, сэр!

Пришлось употребить насилие, чтобы удержать Виржиля, наскочившего уже на корректного и самодовольного Тирреля и готового задушить его.

– Идиот! – воскликнул в то же время баронет, – вот уже который раз ты мне устраиваешь подобные штуки! Мадемуазель, господа, я, право, не знаю, чем оправдать себя в ваших глазах, но прошу вас поверить мне, что положительно непричастен к невероятной глупости моего слуги!.. Я не знаю, что удерживает меня в данный момент швырнуть его самого в эту ванну головой вниз и держать под водой до тех пор, пока он не захлебнется!

Тиррель Смис, более удивленный, чем огорченный всем происшедшим, казалось ничего не понимал в этой странной сцене. Бедный англичанин не знал, в чем, собственно, его могут упрекать. То, что он сделал, было вполне естественно и в порядке вещей. Разве не лежит на обязанности каждого хорошего камердинера приготовить поутру ванну для своего господина? Очевидно, Виржиль, предоставь ему действовать по его усмотрению, заставил бы Тирреля Смиса окончательно изменить свое мнение на этот счет, но по счастью для ушей Тирреля Смиса и для всех остальных присутствующих в этот момент пришли сообщить, что Мабруки-Спик вернулся.

Его задержали в пути прежде всего ужасная дорога, а затем медлительность и неповоротливость обитателей зауиа. Но, тем не менее, он привез с собой большие запасы всякой провизии, свежей воды, хлеба, словом, всего, что только требовалось нашим путешественникам… Теперь оставалось только посмеяться несчастью бедного Виржиля и злополучной заботливости о своем господине Тирреля Смиса. Виржиль теперь первый же сам смеялся над этим, в сущности, весьма забавным происшествием, но внутренне давал себе слово отныне смотреть в оба за своим приятелем англичанином, зная по опыту, что ему вполне доверять нельзя.

Дальнейшее путешествие обошлось без всяких приключений. С закатом солнца маленький караван снова двинулся в путь, а около полуночи сделал опять привал. На этот раз ночь прошла благополучно, а в четыре часа утра все поднялись и снова отправились дальше для того, чтобы по возможности раньше достигнуть цели своего путешествия, то есть прибыть в резиденцию Могаддема.

ГЛАВА IV. Могаддем и его карлик

Было около семи часов утра и солнце начинало уже палить нещадно, когда Мабруки-Спик, указав рукой на край горизонта, где на вершине небольшого холма виднелось белое пятно, сказал:

– Вот Радамех!..

Все разом вынули из футляров свои подзорные трубы и бинокли: с их помощью можно было различить мечеть, минарет и длинные ряды стен ослепительной белизны, мелькавших в яркой зелени садов.

– Через сорок минут мы будем там! – сказал проводник.

– И слава Богу! Давно пора!.. – сказала Гертруда Керсэн, поднося руку к своему маленькому полотняному шлему. – Этот воинственный головной убор положительно давит меня, но снять его под этими палящими лучами солнца я все-таки боюсь!

– Ради Бога, не делайте этого! – заботливо воскликнул Норбер, – вы можете получить таким образом солнечный удар!

– Вы, конечно, предпочли бы, чтобы этот удар обрушился на чью-нибудь другую голову, лишь бы только не на ее головку, ну, хоть на мою, например! – смеясь заметил доктор Бриэ, утиравший пот обеими руками. – Удивительно! как непредусмотрительны эти молодые господа астрономы, подумайте только, что стало бы с экспедицией, если бы она лишилась своего главного врача… Ведь это просто жалость подумать! а вместе с тем, сколько я ни снимаю своей полотняной каски, сколько ни подвергаю себя опасности, вы даже и не замечаете, не только что не останавливаете меня!

Менее чем через полчаса маленький караван прибыл к подножию холма, на вершине которого раскинулся Радамех, и кони и верблюды бодро поднялись по крутой каменистой дороге, и вслед за тем вскоре остановились на площади или, вернее, пустыре, ограниченном с восточной стороны стенами зауиа. Так называют на востоке в магометанских странах монастыри и местечки, служащие резиденциями должностного лица духовного звания.

Здесь путешественники сошли с коней. Тотчас же их окружила громадная толпа пилигримов, увеличивавшаяся с каждой минутой; толпа самая разнородная, самая пестрая, какую только можно себе представить. Тут были лица всех классов и всех возрастов, пришедшие за советом и наставлением к прославленному Могаддему. Были здесь и негры из Дарфура и из Кордофана, и арабы в длинных бурнусах, и турки в сборчатых шальварах, были даже и евреи-купцы, разложившие свои скудные товары тут же, между лошадьми, верблюдами и ослами. Некоторые из последних удивительно походили на тех, которых в предпоследнюю ночь так быстро излечил Виржиль от музыкальной мании, но как удостовериться в том, что это именно они самые и есть? Как узнать в этой громадной толпе, пестревшей всевозможными красками, мужчин, женщин и детей того берберийского племени, которое повстречалось нашим путешественникам в первую ночь их пути? Впрочем, никто теперь об этом и не думал: все заботились лишь о том, как бы скорее устроить свои дела и увидеть Могаддема.

Этот великий человек принимал поклонение верных в громадной зале, пол которой был вымощен крупными плитами, а широкая двустворчатая дверь выходила прямо на площадь. Вход в это святилище был доступен для каждого, и наши путешественники вошли туда вместе с другими.

Когда европейцы очутились в высоком сводчатом зале, напоминавшем христианский собор с высокими окнами из цветных стекол, их охватило состояние какого-то физического довольства и истомы. Прохладное и тенистое убежище это казалось особенно заманчивым после томительного зноя и палящего солнца, там, на припеке, в горячий ослепительно-яркий полдень. Когда глаза вошедших успели привыкнуть к приятному полумраку, царившему в этом помещении, они увидели в другом конце залы того, кого желали видеть и ради кого совершили это путешествие.

Святой отец сидел на полу по-арабски на дорогом, редкого рисунка квадратном ковре, единственном видимом украшении голых холодных плит каменного пола и стен. Облаченный в просторную, бумажной ткани рубашку с широкими рукавами, с узким высоким белым тюрбаном на голове, Могаддем сидел неподвижно, как статуя, с опущенными даже глазами, как бы погруженный в глубокую задумчивость. Он был необычайно худ. На вид этому святому нельзя было дать более сорока лет, хотя в черной как уголь, густой бороде его виднелось множество серебряных нитей.

Своими тонкими, худыми пальцами, иссохшими, как пальцы мумии, он перебирал тяжелые янтарные четки. Если бы не это едва заметное движение пальцев, его можно было бы принять за безжизненное подобие человека, потому что из полуоткрытых уст его не вылетало ни малейшего дыхания, и даже длинные, густые ресницы его опущенных век не вздрагивали.

Вокруг ковра теснились правоверные, следившие жадным, напряженным взглядом за ходом отдельных зерен в четках Могаддема. Время от времени кучка музыкантов, сидевших чинно в ряд вдоль левой стены, принималась мерно ударять ладонями по своим тамтамам (бубнам). Нечто похожее на стон или протяжный вопль раздавалось тогда под сводами залы, и священный трепет пробегал по сердцам всех присутствующих. Все они, казалось, ожидали чего-то особенного, необычайного, и это ожидание не обманывало их. Сухая палка, сук, случайно брошенный перед Могаддемом на ковре, вдруг начинал шевелиться, поднимал голову и, с шипеньем извиваясь, подползал к самым ногам святого старца. То была большая змея!.. Правоверные готовы уже были броситься на змею, спасать своего пророка от ядовитой гадины, но злобно шипевшая змея покорно вытягивалась у ног старца и снова превращалась в простую суковатую палку!

В крошечное отверстие в самом верху свода влетали белые голуби и садились вокруг Могаддема, а затем, по одному его знаку, чуть слышному вздоху, взлетали на высоту трех метров от земли и оставались неподвижно висеть в воздухе, как будто они были спущены сверху на веревочках… спустя немного, по новому знаку, такому же едва внятному вздоху, все они разом улетали.

Правоверные, объятые благоговейным трепетом, не могли прийти в себя от удивления при виде таких чудес. При каждом новом чуде они спешили принести этому святому, этому чудотворцу в дар то, что имели самого ценного и редкого: кинжал с серебряной рукояткой и шелковый кошелек, кокосовый орех, украшенный искусной резьбой, – все это они бросали к ногам пророка с сердечным трепетом, растроганные до глубины души.

Но сам он оставался безучастным ко всему, находясь все в том же состоянии экстаза. Чтобы привлечь его внимание, требовались подношения высокой ценности: кусок дорогой шелковой ткани, слоновая кость, ложка золотого песку… словом, что-нибудь подобное, выходящее из ряда обычных приношений. Тогда он издавал глубокий вздох, медленно подымал свои отяжелевшие веки и бормотал несколько слов в ответ на вопрос, предлагаемый ему просителем.

Первое место по правую его руку занимало странного вида существо вроде кривляющегося безобразного гнома, привлекавшее на себя прежде всего внимание посетителей, и в такой степени, что они часто забывали на время даже самого Могаддема.

Ростом он был не выше четырехлетнего ребенка, но плечи были необычайно широки, слишком широкие даже для взрослого человека. В буквальном смысле слова, он имел столько же в вышину, как и в ширину. Мускулистые руки, свидетельствовавшие о присутствии в этом крошечном человечке необычайной силы, почти касались земли, прикасаясь к громадным ступням его ног. Если прибавить еще ко всему этому угольно-черный цвет кожи, рот до ушей, широкий, сильно вздернутый кверху нос и узкие, в виде щелок, глаза, скрытые громадными очками, то получится довольно полный портрет этого урода. Наряд его состоял из индийской шелковой блузы ярко-красного цвета, ниспадавшей на белые шальвары и обмотанной вокруг пояса широким синим шарфом; желтые сафьяновые сапоги и громадный белый тюрбан, из-под которого почти непосредственно выбивалась его густая борода, – так мало было расстояние между лбом и ртом этого человека.

Казалось, этот карлик нем. Стоя на краю ковра, в двух-трех аршинах от Могаддема, он неотступно смотрел на последнего и, казалось, вовсе не замечал многолюдной толпы, собравшейся вокруг. Время от времени Могаддем и карлик обменивались какими-то таинственными знаками, заменявшими им слова, и этот таинственный способ переговоров повергал правоверных в ужас. Присматриваясь внимательно к этим знакам, доктор Бриэ шепнул Норберу, что ему кажется, будто он узнает в них азбуку глухонемых.

В тот момент, когда наши путешественники приблизились к Могаддему, обычная неподвижность карлика на мгновение изменила ему. Нечто похожее на жест, выражавший удивление и восторг, невольно вырвался у него, – глаза его метнули молнию, но почти тотчас же вся его физиономия и фигура снова приняли свое обычное пассивное выражение, и он принялся снова смотреть на Могаддема, по-прежнему погруженного в экстаз.

Между тем проводник Мабруки только что положил на ковер перед Могаддемом дары европейцев, без чего было бы совершенно неприлично явиться перед магометанским пророком. И вот мрачное и суровое лицо Могаддема осветилось на миг лучом земной радости при виде положенных к его стопам золотого хронометра, подзорной трубы, прекрасного двуствольного ружья и куска дорогого крепдешина. Под набожно опущенными веками старика глаза его сверкнули живым огнем; с глубоким вздохом, вырвавшимся у него из груди, он на мгновение вышел из своего безмолвного созерцательного состояния и удостоил своих новых почитателей кротким благодушным взглядом.

Тогда Норбер выступил вперед и через посредство Виржиля, который переводил на арабский язык каждое его слово, изложил ему свою просьбу по всем правилам.

Могаддем снова погрузился в полнейшее состояние недвижимости. Закрыв глаза и скрестив руки над четками, казалось, он застыл в этой позе и только спустя некоторое время как бы пробудился для того, чтобы взглядом спросить совета своего уродливого карлика. Этот последний быстро сделал ему несколько таинственных знаков, затем распростерся на полу и трижды ударился лбом о землю.

После вторичного довольно продолжительного молчания и полной неподвижности Могаддем сильно и резко возвысил голос и затем пробормотал следующие слова, которые Виржиль сейчас же поспешил перевести. Святой старец выразил свое полное согласие и готовность предоставить в распоряжение путешественников своих верных сынов, храбрых и смелых детей племени Шерофов, и их верблюдов и все остальное, потребное для путников, но прежде всего следовало допросить оракула…

– Какого оракула? – осведомился Норбер.

– Оракула, святого Шейха Сиди-Магомет-Жераиба! – таинственно пояснил Мабруки, между тем как Могаддем, снова погрузившийся в свою глубокую думу, не подавал теперь ни малейших признаков жизни.

– А где он торчит, этот новый святой? – досадливо спросил Норбер, негодуя на новую задержку.

– В своей могиле, на расстоянии каких-нибудь пятисот шагов отсюда! – кротко ответил старый проводник. Долголетняя привычка к европейцам приучила его не удивляться смелости их речей. – Только ведь это будет опять-таки порядочно стоить вам…

– Ну, это еще не беда! раз это нужно, то об этом не стоит и разговаривать!..

– И затем, это может быть очень забавно и интересно! – заметила Гертруда, которой прежде всего хотелось как можно больше новых чудес и новых впечатлений.

Не обращая больше внимания на Могаддема и его карлика, полнейшая неподвижность и безмолвие которых ясно говорили, что аудиенция окончена и что наши путешественники ничего более не дождутся от них, последние незаметно вышли из приемной залы Могаддема, чтобы направиться к могиле Шейха. Эта могила виднелась в трех-четырехстах метрах, за оградой зауиа, на совершенно открытом месте.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы садиться на коней ради такого незначительного пути, а потому все маленькое общество двинулось 'пешком по направлению к этой священной могиле.

Не успели они отойти и двадцати шагов, как Гертруда Керсэн случайно споткнулась о какой-то камень. В тот же момент и баронет, и Норбер одновременно подбежали к ней, предлагая ей руку.

Не желая отказать ни тому, ни другому, она приняла руки обоих. Но такого рода оборот дела, по-видимому, был не по душе как Норберу, так и баронету, потому что оба они приняли недовольный, сердитый вид. Это как нельзя более развеселило и рассмешило Гертруду Керсэн.

– Противное чудовище! – смеясь воскликнула она, – заметили вы, господа, как он похож на обезьяну? Я желала бы знать, чем объясняется то странное влияние, какое он, по-видимому, имеет на Могаддема… не подлежит сомнению, что этот святой муж не делает ничего без его совета!

– Они, вероятно, совершили вместе какое-нибудь скверное дело! – трагическим тоном сказал Норбер.

– Почему именно такое предположение? – возразил баронет. – Не достаточно ли общей веры для того, чтобы связать людей самыми тесными узами?

– Веры в могущество денег, не так ли? – иронически подхватил Норбер Моони, от наблюдательности которого не ускользнул довольный, радостный взгляд мгновенно разгоревшихся чувством алчности глаз Могаддема, устремленных на его богатые подношения.

– Такая вера вполне совместима и с более благородными побуждениями! – заметил сэр Буцефал. – Что, в самом деле, можно сделать без денег? деньги везде и во всем нужны!

– Я же склонен думать, что этот омерзительный карлик просто ловкий фокусник при Могаддеме! – сказал доктор, прислушивавшийся вместе с господином Керсэном к разговору молодых людей.

– Заметили вы его индийский наряд? Я не раз видел этот самый костюм на местных фокусниках и жонглерах, проделывавших все те же фокусы, или чудеса, и со змеей, и с голубями, и еще много других, гораздо более удивительных!

– Да и эти достаточно удивительны! – воскликнула Гертруда. – Я желала бы знать, как это можно заставить голубей вдруг разом замереть в воздухе, заставить их оставаться в течение довольно продолжительного времени совершенно неподвижными?

– Вероятнее всего, что они чуть заметно трепещут крыльями и только кажутся неподвижными, и что кроме того находятся под влиянием гипноза. Но в Индии я видел нечто несравненно более замечательное, а именно: я видел семилетнего ребенка, парившего в воздухе совершенно так же, как эти голуби.

– И вы видели это своими глазами?

– Да, своими глазами! Мало того, это делалось под открытым небом – на площади, следовательно, без всякой возможности плутовства вроде спускных проволок и бечевок или каких-либо незаметных подставок. Этот феномен положительно невозможно ничем объяснить, никакими данными современной европейской науки… И это не единственный подобного рода фокус, какой мне случалось видеть… Так, например, в другой раз мне случилось быть свидетелем такого поразительного явления. Один бенгальский фокусник, или колдун, словом, маг, в моем присутствии и в присутствии еще нескольких других лиц, поцарапав почву старинной сухой аллеи, затвердевшей и плотно укатанной и утоптанной, посеял семя камелии, которое тут же, на наших глазах, пустило корни, дало росток, который вырос до размеров кустика, и наконец кустик этот зацвел, так что весь покрылся цветами! Все это произошло менее чем в четверть часа…

– Нет! Это что-то неслыханное! Что-то непостижимое.

– Все же это чудо может быть объяснено простой иллюзией, результатом необычайной, поразительной ловкости и проворства рук чудодея! Но есть вещи из числа проделываемых индийскими фокусниками и факирами, которые положительно ничем не объяснимы, и я едва могу решиться рассказать вам о них, потому что всякому, кто не видал этого собственными глазами, они должны казаться положительно невероятными. Люди эти обладают множеством различных тайн, переходящих по наследству из поколения в поколение, которые объясняются такого рода физиологическими феноменами, к которым современная наша физиология едва осмеливается приступать.

Разговаривая таким образом, маленькое общество незаметно пришло к могиле Шейха. То было небольшое сооружение кубической формы, высеченное из цельного громадного камня, имевшее до пяти метров в длину и около четырех в ширину и украшенное небольшим куполом, над которым три развесистых пальмы простирали свои тенистые кроны.

У входной двери два дервиша с пергаментными лицами и наголо обритыми головами ожидали посетителей. Завидя пришедших, они приблизились к ним с низкими поклонами и, узнав через Виржиля, что посетители желают вопрошать оракула, начали с того, что потребовали с них предварительную контрибуцию в размере пяти пиастров с человека. Получив требуемую сумму и поспешно прикарманив ее, они объявили путешественникам, что тем необходимо разуться для того, чтобы войти в самое святилище. Волей-неволей нашим путешественникам пришлось снять обувь и оставить ее за дверью.

Но вот представилось еще новое неожиданное затруднение: дервиши воспротивились пропустить Гертруду Керсэн и Фатиму в ту залу, двери которой уже отворились перед путешественниками. Чтобы удалить и это препятствие, потребовалась еще одна золотая монета.

И вот наконец торг окончен, и всякого рода препятствия для входа в усыпальницу Шейха устранены. То была зала с совершенно голыми стенами и полом, за исключением одного истертого старого ковра, износившегося вследствие частых коленопреклонений верных на этом месте. В правом углу виднелась чаша, или подобие урны, из серого мрамора, не имевшая, по-видимому, никакого отверстия или углубления. Указывая на нее, один из дервишей объяснил путешественникам через посредство Виржиля, что эта чаша принимает вопросы, обращенные к оракулу, и дает на них ответы; прежде всего следовало произнести священное заклинание.

– Ну, пусть себе, раз это нужно! – сказал Норбер, пожимая плечами.

Оба дервиша распростерлись на ковре и, воздев руки к потолку, стали произносить вместе какую-то арабскую молитву.

Виржиль медленно повторял ее за ними так, чтобы его господин в свою очередь мог повторять за ним. Норбер хотя и произнес всю эту молитву от слова до слова, но сделал это с видимой досадой и нетерпением.

– Ну, а теперь, – сказал один из дервишей, – пусть господин чужеземец прямо обратится к самому Сиди-Магомет-Жераибу…

– Черт побери! – воскликнул Норбер вполголоса, – этот оракул, кажется, должен был бы говорить по-французски!

– Я говорю по-французски!.. – ответил тотчас же какой-то замогильный голос, который, казалось, исходил из серой мраморной урны.

Посетители, не ожидавшие, конечно, ничего подобного, были до того поражены этим заявлением в первый момент, что оставались некоторое время как бы ошеломленными. Гертруда Керсэн даже побледнела, а Фатима, широко раскрыв глаза от удивления и ужаса, казалось, была готова лишиться чувств.

Но Норбер, быстро овладев собой после того, как на мгновение поддался всеобщему чувству удивления и недоумения, улыбаясь склонился слегка в сторону вазы или чаши и произнес:

– Сиди-Магомет-Жераиб, – сказал он, – раз ты так хорошо владеешь французским языком, мы поговорим с тобой откровенно и по душам. Я нуждаюсь в твоем всесильном содействии, чтобы получить от племени Шерофов, возлюбленного тобой, средству для перевозки, необходимые мне. Согласен ли ты доставить их мне?

При имени святого оба дервиша бросили в свои маленькие кадильницы, привешенные у них на поясе уже зажженными, по щепотке мирры и принялись кадить. Вся зала наполнилась острым ароматом, и маленькие голубоватые струйки дыма стали медленно восходить от кадильниц к сводам.

– Прежде всего, – ответил голос, исходящий из мраморной чаши, – я хочу, чтобы ты сказал мне, что привело тебя сюда, в Судан, и какую цель ты преследуешь в своем предприятии?

Молодой астроном не мог удержаться от невольного жеста удивления. Что же касается спутников Норбера, то те поспешили подойти ближе, в высшей степени заинтересованные ходом и характером этого разговора.

После минутного колебания Норбер Моони решился продолжать свою речь.

– Я приехал сюда изучать чудеса небесных явлений, и с этой целью намеревался устроить обсерваторию на возвышенности Тэбали! – ответил он.

– Ты говоришь мне не всю правду! – возразил оракул, – твоя цель гораздо отважнее и смелее!

На мгновение Норбер смутился и молчал.

– Ведь я всезнающий, – продолжал оракул, – ничто не может утаиться от меня. Я знаю все настоящее, все прошедшее и все будущее. Хочешь, я докажу тебе это, сказав, зачем ты приехал сюда и что ты хочешь делать на горной возвышенности Тэбали?

– Охотно! – весело смеясь, ответил Норбер.

– Не смейся… смеяться здесь ни к чему… предприятие твое положительно безумно… Ты явился сюда, чтобы бороться с природой, бороться против вечных законов, правящих миром, против законов природы… Если ты нам друг, то нам остается только пожалеть тебя, потому что ты выйдешь побежденным из этой борьбы… Если же ты нам враг, то природа сама отомстит тебе за нас!..

Ничто не в силах передать того удручающего впечатления, какое произвело на слушателей, с напряженным вниманием ловивших каждое слово оракула, это мрачное предсказание, произнесенное невидимым голосом. Даже и Норбер перестал теперь смеяться. Несмотря на все доводы и усилия своего рассудка, ему трудно было побороть невольное чувство недоумения, вызванное словами оракула. А между тем ему трудно было поверить, чтобы кто-либо в Радамехе мог действительно владеть его столь ревниво оберегаемой тайной.

– Неужели ты думаешь, что для меня может остаться тайной что-либо, касающееся возлюбленного Аллахом народа? – продолжал голос грозным, гневным тоном. – Не успел еще план созреть в твоей безумной голове, как он уже стал известен мне!.. Ты хочешь остановить течение Луны, приблизить ее к земле и сделать ее доступной для алчности человеческой!.. Вот твой безумный замысел! Но я говорю тебе здесь, на этом месте, ты не осуществишь его!.. Знай, что это тебе никогда не удастся!

Норбер и сэр Буцефал удивленно переглянулись. Возможно ли, чтобы их тайна перестала быть тайной? Как мог этот мнимый оракул знать все это? Оставалось только одно возможное для них предположение, а именно, что один из их комиссаров, оставшихся в Суакиме, вероятно, проговорился и выдал их тайну, – и что эта тайна была известна в Радамехе раньше, чем туда прибыл их караван.

Предположить это было возможно, но удивительно было то, что здесь, в гробнице Шейха, нашелся человек, способный уразуметь тайну экспедиции и точно и кратко сформулировать ее в немногих словах, сказанных на французском языке, а не на каком-нибудь местном наречии.

Доктор Бриэ не скрывал своего удовольствия, слушая эти разоблачения тайны молодого астронома; его блестящие глазки, разгоревшиеся от удовольствия, перебегали с Норбера на сэра Буцефала и с сэра Буцефала обратно на Норбера Моони, пытливо всматриваясь в их лица и стараясь прочесть в них подтверждение слов оракула. Господин Керсэн и Гертруда также были очень удивлены, но не подавали никакого вида. Что же касается Фатимы, то она с того самого момента, как послышался голос, упала на колени, закрыв лицо обеими руками и не помня себя от какого-то безотчетного страха и суеверного ужаса. И весьма понятно, что этот грозный, гневный голос, исходивший, как казалось, из-под земли, эти беспрерывные то громкие, то подавленные вздохи дервишей, присевших на коленях на ковре, и этот бальзамический аромат мирры, восходивший вместе с голубоватыми струйками дыма из кадильниц к своду, – все это как нельзя более было способно действовать на нервы столь впечатлительной и суеверной маленькой особы, как эта служанка Гертруды Керсэн… Только один Виржиль философски относился ко всему этому, и спокойный взгляд его ясных веселых глаз с обычной добродушной беспечностью блуждал по лицам всех присутствующих.

Прежде всех очнулся Норбер и сразу овладел собой.

– Если так, если тебе известны наши замыслы и намерения, то ты знаешь, что в них не кроется никакой враждебности, ничего такого, что шло бы во вред арабскому народу… Скажи же, – настойчиво продолжал Норбер, – хочешь ты нам оказать содействие и доставить средства к перевозке – или не хочешь? Согласен ты сделать это для нас или нет?

– Я согласен! – ответил голос оракула.

И вдруг, снисходя к земным, меркантильным расчетам, оракул продолжал:

– Ты уплатишь вперед по десяти пиастров за каждого верблюда и каждого человека, и по прошествии семи суток необходимые тебе восемьсот верблюдов с их вожаками будут ждать твоих приказаний под стенами Суакима.

– Вот это я называю – говорить толково! – весело воскликнул Норбер Моони, лицо которого теперь сияло радостной улыбкой, – поистине, этот оракул хорошо умеет обделывать дела!.. Кому я должен уплатить эти шестнадцать тысяч пиастров?

– Посланному Могаддема, который явится с его распиской во французское консульство в Суакиме.

– Значит, дело улажено! Ну и прекрасно! А теперь скажи мне, Сиди-Магомет-Жераиб, этот союз, который мы теперь заключим с тобой, окончится ли он с доставкой моей клади на возвышенность Тэбали?

– Нет, он будет продолжаться до тех пор, пока ты исправно будешь платить Могаддему подобающую ему дань!

– Какую дань? За что?

– Ту дань, которую ты ему должен уплачивать, если желаешь, чтобы сыны его охраняли тебя в пустыне и доставляли тебе необходимое для твоих работ и сооружений количество рабочих рук, в которых ты нуждаешься!

– Как! – иронически воскликнул Норбер Моони, – неужели они согласятся содействовать успеху того предприятия, которое ты осуждаешь и порицаешь?

– Да, согласятся, если ты будешь аккуратно уплачивать подать; какое им дело до твоих планов и намерений?

– А как велика будет сумма этой контрибуции? – осведомился молодой астроном.

– Двадцать раз двадцать пиастров в месяц! – отвечал голос из мраморного сосуда.

– Я совершенно согласен! – сказал Норбер.

– Ну, так прощай… и Аллах да сопутствует тебе!..

И вслед за этими словами из мраморной чаши послышался протяжный, унылый стон. Дервиши тотчас же вскочили на ноги и затянули медленное песнопение вполголоса и затем стали медленно пятиться к двери, не переставая размахивать своими кадильницами. Посетители, невольно следуя их примеру, так же почти неожиданно для самих себя очутились у двери и, выйдя за порог, все еще под впечатлением испытанного ими чувства недоумения, стали молча обуваться. Фатима, совершенно ошеломленная чудесами, коих она была свидетельницей, все еще не могла прийти в себя, натыкалась на свои туфли и, наверное, еще долго не отыскала бы их, если бы предупредительный Виржиль не подобрал их и не подал их ей прямо в руки. Все двинулись в обратный путь по направлению к тому отдаленному местечку, где Мабруки уже распорядился разбить палатки, принести припасы и прохладительные напитки, которые он раздобыл в зауиа. Спустя некоторое время все свидетели сцены в усыпальнице Шейха, за исключением Норбера Моони, по-видимому, погруженного в какие-то серьезные размышления, стали обмениваться своими впечатлениями и замечаниями относительно всех, этих странных явлений.

В сущности, никто не мог удовлетворительно истолковать или объяснить их, все решительно ничего не понимали. Никто, конечно, не сомневался, что под этими таинственными приемами и атрибутами скрывается какой-нибудь ловкий фокусник, но указать на то, как именно все это происходило, не было никакой возможности.

Слова оракула относительно планов и намерений молодого астронома возбуждали всеобщее любопытство, особенно задевали за живое доктора Бриэ.

– Послушайте, сэр Буцефал, ведь вы один из тайных заговорщиков, и потому вам известно, правду ли сказал этот оракул относительно планов господина Моони!.. Племянница моя, как видите, буквально сгорает от желания узнать разгадку этой тайны. Или, быть может, вы желаете предоставить удовольствие сообщить ей об этом господину Моони?

– Говорите за себя, дядя, а меня, прошу вас, не приплетайте напрасно! – весело крикнула ему Гертруда, – не пытайтесь прикрывать ваше непростительное любопытство моим желанием. Вы ведь отлично знаете, что вот уже трое суток, как тайна этих господ не дает вам покоя ни днем, ни ночью!

– Да, я в этом признаюсь, – сказал доктор. – Но клянусь, что любопытство мое чисто научное!

– Несомненно, что господин Моони не отрицал того, на что намекал или указывал оракул, – заметил господин Керсэн. – Но раз он не считает почему-либо удобным доверить нам своих планов и намерений, то не нам упрекать его в этом!

– Баста! – воскликнул на это доктор. – Ведь теперь это уже стало тайной Полишинеля!

В этот момент Норбер Моони, шедший все время молча, поднял голову и сказал:

– Тот прием, к которому прибегает этот оракул, весьма прост. Вероятно, это большая слуховая труба, соединяющая зауиа с могилой Шейха; посредством этой трубы Могаддем может слышать вопросы, задаваемые оракулу, и отвечать на них; или же это просто голос какого-нибудь чревовещателя. Но тем не менее крайне удивительно то обстоятельство, что говорящий так свободно и так прекрасно изъясняется по-французски, а главное, что он успел пронюхать о моих намерениях, потому что, как бы там ни было, оракул не соврал!.. Я действительно приехал в Суда» с намерением заставить спуститься Луну настолько, чтобы она стала для меня доступной. И вот теперь, чтобы не прослыть в ваших глазах за сумасшедшего, – сказал он, обращаясь к господину Керсэну и его дочери, – я должен объяснить вам, каким образом я намерен попытаться достигнуть этого… Не так ли, баронет? – добавил он, обращаясь к сэру Буцефалу.

– Да, конечно! – поддержал его тот.

– Итак, – продолжал молодой астроном, – если мадемуазель Керсэн и эти господа согласны уделить мне немного терпения и внимания, я за завтраком постараюсь рассказать им, каким образом у меня зародилась мысль, которая на первый взгляд должна казаться им бессмысленной и сумасбродной… Хотя я и после того не буду считать себя вправе ожидать, чтобы они признали ее вполне разумной, – я могу только просить их поверить мне на слово, что имею веские основания, чтобы не считать ее столь безумной и сумасбродной, как говорит голос тени Шейха.

Решив таким образом этот вопрос, к неожиданной радости и удовольствию доктора Бриэ, наше маленькое общество добралось до своих палаток и почти тотчас же село за завтрак. За десертом, когда все успели утолить свой голод, молодой ученый стал говорить. Не следя за каждым словом его рассказа, мы передадим в кратких словах всю суть, добавив к этому некоторые необходимые подробности, которые он, вследствии врожденного чувства деликатности и сдержанности, не считал возможным высказывать, так как они относились к его компаньонам.

ГЛАВА V. Бюро Королевской улицы в Мельбурне

За семь лет до прибытия «Dover-Castl» в Суаким трое мужчин собрались на нижнем этаже одного большого дома на Королевской улице, одной из самых красивых и широких улиц города Мельбурна, этой красы и гордости Австралии. Несмотря на то, что было уже около полудня, то есть самое деловое и горячее торговое время во всех англосаксонских городах, эти трое мужчин совершенно бездействовали, лениво и небрежно почитывая утренние газеты: «Аргус», «Герольд» и «Трибуна».

Все трое сидели в покойных зеленых сафьяновых креслах перед высокими красного дерева пюпитрами в большой зале, отделенной от высокого светлого вестибюля перегородкой из матовых стекол, а от улицы большими витринами, на которых прохожие читали следующую надпись медными буквами:

«Electric Transmission Company (limited)».

Peter Gryphins, Fogel, Wagner and C®

Sole agents.

у правой стенки стоял великолепный несгораемый шкаф с тяжеловесными стальными дверцами и замысловатыми запорами. Слева красовался пузатый мраморный камин и на нем модели различных электрических машин и подводных телеграфов. Планы, чертежи и графические изображения в роскошных рамах заполняли все пустые пространства на стенах. В одном из углов скромно притаился телефон, ожидая конфиденциальных сообщений. Форточки, проделанные в матовых стеклах перегородки, во всякое время были готовы отвориться для «приема сумм», для «выдачи справок», для «дивидендов». Весь паркет был устлан дорогим турецким ковром.

Все вместе взятое было прекрасно, богато, роскошно и покойно; слишком даже покойно, судя по бездействию трех компаньонов.

– Игнатий Фогель! – произнес вдруг один из них.

– Что, Питер Грифинс?…

– Сколько в кассе наличности?

– Семь фунтов стерлингов, одиннадцать шиллингов и три пенса!

– Каких поступлений мы можем еще ожидать до конца этого месяца?

– Мы имеем вексель на двадцать фунтов с Вольфа, по которому он, вероятно, так же не уплатит, как и в прошлый месяц; Иоханзен должен нам четыре фунта, да еще мы должны получить у Крузе восемнадцать шиллингов.

– А сколько нам придется уплатить?

– Три тысячи фунтов стерлингов, шесть шиллингов и два пенса!

– Это неотложный, непременный долг?

– Неотложнее и обязательнее его не может быть: за подписью компании, со штемпелем фирмы, с номером ордера на гербовой бумаге!

– Но в эту цифру не вошли ни квартирная плата, ни отсроченные счета?

– Нет, Питер Грифинс!

– Ни твой оклад, ни мой, ни оклад Костеруса Вагнера, ни жалованье Мюллера?

– Нет, Питер Грифинс; тут нет даже и вознаграждения мистрис Кюмбер, нашей экономки.

– А если так, Игнатий Фогель, то это похоже на то, что фирма Питер Грифинс, Фогель, Вагнер и К® числа седьмого будущего месяца будет фигурировать в официальном списке крахов.

– Скажите лучше, в списке умышленных или злостных банкротств – это будет вернее, Питер Грифинс!

После такого разговора, скорее иронического, чем прискорбного, оба компаньона снова погрузились в чтение своих газет.

Тогда тот из них, который до сего времени не проронил ни слова, отложил в сторону свою газету и сказал:

– Мы сами в этом виноваты! Мы вздумали включить в наше дело все возможные и невозможные применения электричества! Что это говорит воображению публики? Да ровно ничего! Нет, господа, нам следовало удовольствоваться одной простой мыслью, – продолжал Костерус Вагнер, – будь она даже совершенно невозможной и нелепой, все равно, лишь бы только она была проста и нова, главное, нова! Что-нибудь вроде, «Перенесения волн и прибоя посредством электричества!» Публика бы поняла это! Да, если бы можно было дело начать опять сначала!

– Ну, вот, Костерус опять уже пустился сумасбродствовать, вечно у него одна дурь в голове! – сказал Питер Грифинс, вздернув нос кверху.

– Эх, черт возьми! Да вы же сами видите, что в наше время идет хорошо и успешно из всех этих компаний на акциях!.. Ведь это чистейшая фантазия, эти «Платиновые прииски на Конго», эти «Ласточкины гнезда на Формозе», эти «Фальшивые волосы из Герцеговины» и все тому подобные абсурды, только на них-то теперь и ловятся все мухи. А ваши трансатлантические телеграфы, электрические аккумуляторы, что все это говорит воображению разных кухарок, жокеев, отставных теноров, которые в настоящее время являются действительными владельцами и распорядителями капиталов?

Звонок, раздавшийся у дверей вестибюля, мгновенно прервал эти излияния. Послышались шаги и два коротких сухих удара в одну из форточек, в ту, над которой значилась надпись «Уплата».

Игнатий Фогель отворил её не спеша и очутился нос к носу с физиономией, обрамленной густыми рыжими баками.

Завязался следующий разговор:

– Господин директор, Питер Грифинс?

– В настоящую минуту его здесь нет!

– Постоянно отсутствует? Странно!

– Да-с, он сейчас находится в отсутствии!

– Когда же он вернется?

– Как только успеет устроить одно очень важное дело в Сиднее!

Наступило непродолжительное молчание.

Спустя немного голос незнакомца продолжал сильно недовольным тоном:

– Я явился сюда относительно того неуплаченного вами счета за несгораемый шкаф… не можете ли вы уплатить мне по нему?., я одиннадцатый раз предъявляю вам этот счет к уплате!

– Мы не получали ордера. Но если вам это очень необходимо и вы сильно нуждаетесь в деньгах, то мы можем спросить у господина директора разрешения уплатить вам следуемую вам сумму. Мы будем писать ему сегодня же, если хотите…

– Дело не в том, что я нуждаюсь в деньгах, я вовсе не так нуждаюсь в них, как вы думаете, – сказал господин с рыжими баками, видимо обиженный, – но…

– В таком случае вы не желаете, чтобы мы писали господину директору в Сидней?… Прекрасно! мы ничего не будем ему писать – это совершенно как вам угодно! – с величайшей поспешностью проговорил Игнатий Фогель таким тоном, точно этим улаживались все затруднения и больше говорить было не о чем.

Он проворно захлопнул форточку и снова уселся в свое спокойное кресло.

Послышались нерешительные, медленные шаги, несколько вполголоса произнесенных фраз, что-то похожее на гневную воркотню, – и затем стукнула дверь.

Непрошенный посетитель ушел.

Прошло еще четверть часа, в бюро царила полная тишина. Затем звонок у двери опять зазвонил, послышались тяжелые шаги, под которыми слегка заскрипел паркет вестибюля, и чья-то рука постучала в форточку, над которой значилось «Акции». На этот раз сам Питер Грифинс отворил ее.

– Пакет для «Electric Transmission Company», – сказал грубый, сиплый голос посыльного, и в отверстии форточки показалась голова рассыльного в клеенчатой фуражке. – От мистера Симпсона, менялы на улице Геркулеса, 27. Прошу расписаться в получении!

Питер Грифинс обменялся прискорбным, горестным взглядом со своими двумя товарищами, расписался в получении и отворил дверь бюро, у порога которого рассыльный оставил пакет и при нем письмо, затем удалился.

Питер Грифинс вскрыл письмо и прочел его вслух:

«Весьма сожалею, что принужден возвратить вам прилагаемые при сем пятьсот акций вашей компании, которые вы поручили мне распространить. Несмотря на все мои старания, мне не удалось пристроить ни одной из них по какой бы то ни было цене. Кроме того, состояние рынка не позволяет рассчитывать даже и в более или менее близком будущем на более благоприятный оборот дела. Примите уверения в совершенной моей готовности служить вам.

Артур Реджинальд Симпсон».

– Это, кажется, последние акции, какие у нас еще находились в чужих руках? – спросил Питер Грифинс.

– Последние. Все остальные давно уже вернулись к нам обратно и лежат в чинном порядке в этом шкафу, – отозвался Игнатий Фогель, отворяя дверцы шкафа, искусно замаскированного в стене.

– Десять тысяч прелестных листов английской бумаги, каждый лист которой стоил бы два пенса, если бы на нем ничего не было напечатано, а теперь все они вместе не стоят ни одного лиара, потому что на них красуется наша виньетка! – добавил он с глубоким вздохом.

Убрав присланные господином Симпсоном акции на единственную оставшуюся еще свободной полку, он закрыл дверцу потайного шкафа и вернулся к своему пюпитру.

– Ну, скажите! – жаловался Костерус Вагнер, – право, можно думать, что акции эти или заколдованные, или отравленные, что все их так избегают! Я понимаю, что он не мог пристроить всех, – ну, продал бы, положим, всего тысячу акций, ну, скажем, даже сто!., пятьдесят наконец! Но ни одной! ведь это что-то совсем невероятное! Подумать только, что на целом австралийском континенте нашлось ни одного, – ни одного человека, который отнесся бы сочувственно к нашей идее, к нашему труду и пожертвовал бы двадцать фунтов стерлингов делу.

В этот самый момент, как будто укоризненный ропот Вагнера, подобно заклинанию, вызвал из недр вселенной ту редкую птицу, о существовании которой он мечтал теперь, дверной звонок возвестил о посетителе, – и вслед за тем кто-то робко постучался в форточку «Справок».

– «Electric Transmission Company»? – спросил господин с бледным, желтоватым, свежевыбритым лицом, выплывающим из высокого пристежного воротничка, туго накрахмаленного, безукоризненной белизны.

– Здесь! – отозвался Костерус Вагнер, в обязанности которого входило давать все справки.

– Разве подписка уже закрыта? – с видимой тревогой осведомился бледнолицый господин.

– Какая подписка?

– На акции компании – limited…

– Да, милостивый государь, – ответил Костерус Вагнер довольно брюзгливым тоном, предполагая в словах незнакомца злую мистификацию.

– Ах, как я жалею!., как я жалею!.. – воскликнул бледнолицый господин. – Я только вчера прочел ваше объявление в старом номере «Герольда», но надеялся, что я еще успею подписаться на несколько акций! Боже мой, как я, право, жалею, я вам сказать не могу!..

Несмотря на эти уверения и несомненное прискорбие, отразившееся на физиономии незнакомца, Костерус Вагнер продолжал подозревать в его словах злую шутку.

Однако лицо бледного господина казалось настолько серьезным и опечаленным, в его маленьких сереньких глазах так ясно читалось сожаление о том, что он опоздал и теперь должен лишиться возможности участвовать в несомненных выгодах этого блестящего дела, что Костерус Вагнер невольно почувствовал себя обнадеженным, а по некотором размышлении даже несказанно обрадованным и восхищенным.

– Когда я говорю, что подписка закрыта, – заговорил он тоном опытного дипломата, – то говорю это об общей подписке… Как вы, вероятно, и сами можете понять, у нас не осталось более на руках ни одной акции нашего Общества; нам пришлось сильно ограничить число требований, поступавших к нам со всех сторон с первого же дня открытия подписки…

После этих слов бледная физиономия незнакомца стала еще печальнее и тихий вздох прискорбия слетел с его уст.

– Но, – продолжал Костерус Вагнер, – если бы вы пожелали кое-чем пожертвовать и уплатить хотя бы небольшую премию за громадное преимущество стать обладателем нескольких наших бумаг, то, быть может можно было бы побудить кого-нибудь из наших акционеров уступить вам несколько таких акций… Много ли вы желали бы иметь их?

– О, нет! совсем немного!., штук тридцать-сорок, не больше!., если только это возможно…

Сорок акций!.. Это составляло около тысячи фунтов стерлингов!.. Костерус Вагнер обменялся многозначительным взглядом со своими двумя компаньонами, онемевшими от недоумения и радости.

– Я полагаю, что сумею вам это устроить, – покровительственным тоном продолжал Вагнер, – если вы намерены уплатить за каждую акцию по двадцати одному фунту стерлингов вместо номинальных двадцати. Но для этого необходимо будет произвести зачет!

– Я имею всю эту сумму при себе! – сказал посетитель, вытаскивая из бокового кармана с лихорадочное поспешностью пачку банковых ассигнаций.

– Прекрасно! Я сейчас приму от вас деньги… Игнатий Фогель, будьте любезны приготовить расписку. Потрудитесь перейти вон к тому окну, милостивый государь. Позвольте узнать ваше имя, фамилию и общественное положение.

– Тиррель Смис, камердинер сэра Буцефала Когхилля, баронета из Лондона, Керзон-стрит, 29, в настоящее время в отеле «Виктория», в Мельбурне!

– Превосходный дом, – одобрительно покачав головой, произнес Костерус Вагнер. – В случае, если бы сэр Буцефал также пожелал приобрести несколько акций на тех же условиях, то мы будем очень счастливы служить ему, предоставив желаемое количество наших бумаг… Вот наша расписка, милостивый государь… Вы не имеете при себе марки?… Нет!.. Игнатий Фогель, будьте любезны передать марку господину Смису… До скорого приятного свидания, господин Смис!.. по прошествии двух-трех дней акции будут готовы к вашим услугам. – И форточка закрылась, поглотив банковые билеты Тирреля Смиса, который удалился торжествующий и довольный.

Восемьсот сорок фунтов стерлингов! Такого богатства никогда еще не видала касса «Electric Transmission Company»!

– Прежде всего, – воскликнул Игнатий Фогель без малейшего вступления, – я предлагаю, господа, серьезный ленч!

Предложение это было единодушно принято остальными компаньонами. Беседовать за столом с яствами несравненно приятнее, чем за высоким бюро с газетой на коленях.

Мюллер, рассыльный мальчик, состоявший при конторе и проводивший целые дни в пустынном вестибюле, позевывая во весь рот и томясь удручающей скукой, был немедленно послан в ближайшую гостиницу, – и вскоре на столе в конторе появился пышный завтрак, а места перед высокими красного дерева конторками опустели.

– Мое мнение таково, – сказал Питер Грифинс, когда челюсти стали уже менее энергично работать и запас яств значительно убавился, – что нам следует немедленно приступить к разделу дивиденда и сегодня же вечером тихонько улизнуть. Тот акционер, о котором мы так долго тщетно мечтали, нашелся наконец, он существует, да, но он единственный в своем роде, и нет ему второго подобного! Ни на какие другие взносы мы не можем рассчитывать, так воспользуемся же разумно той щедрой лептой, которая выпала нам сегодня на долю.

– Одобряем! – воскликнул Игнатий Фогель.

– Уделив Мюллеру в счет его жалованья около сорока шиллингов, на долю каждого из нас придется по двести семьдесят шесть тысяч девятьсот франков французской монетой, или пять тысяч девятьсот двадцать марок германской монетой. Это довольно кругленькая маленькая сумма, которая не принесла бы никакой пользы нашим кредиторам, но которая для каждого из нас может оказаться весьма и весьма полезной!..

– Удивительно, как это много – эти двести семьдесят фунтов стерлингов! – презрительно воскликнул Костерус Вагнер. – Как вы только можете думать о столь нелепом дележе!

– Неужели, имея в своем распоряжении прекраснейшую контору в одной из лучших улиц, полную ценной обстановки, и восемьсот сорок фунтов стерлингов в кассе, да сверх всего этого приобретенный нами за это время опыт, мы не сумеем как должно воспользоваться всем этим? Нет! Это было бы непростительна глупо!

Веским ударом кулака по столу Костерус Вагнер как бы придал еще более силы и убедительности своему заявлению.

– Да, это было бы непростительно глупо! нелепо! – повторил он еще раз. – Как я только что перед тем говорил вам, нашему проекту Общества недоставало только одного, а именно того, что действует на воображение публики. Затроньте только это воображение, и вы увидите, что найдете не одного какого-то лунатика-акционера, как сегодня, а десять тысяч, двадцать тысяч акционеров!.. Затроньте только их воображение, – и вам принесут не восемьсот сорок фунтов стерлингов, а восемьсот тысяч фунтов! восемьсот миллионов! Вот что я вам говорю! И что для этого надо сделать, спрашиваете вы? Вот что! У меня появилась такая мысль, которая несомненно порядком раззадорит воображение публики!

– Ну-ка! Какая это мысль, Костерус? – воскликнули хором Игнатий Фогель и Питер Грифинс.

Здесь следует сказать, что Костерус Вагнер имел над своими компаньонами тот громадный перевес, какой всегда дают человеку положительные знания и высшее образование. История Костеруса Вагнера крайне любопытная. Он представлял собой типичнейший пример того, чем может стать человек с выдающимися способностями и самым гениальным дарованием к высшим наукам, когда при этом отсутствуют самый простой и здравый смысл и практическое умение вести себя. Костерус Вагнер был одним из лучших учеников берлинской гимназии Фридриха Карла и одним из блистательнейших питомцев Геттингенского университета. Двадцати лет от роду он был уже доктором физики и стоял в ряду наиболее выдающихся молодых физиков Германии, где он был приставлен в качестве главного помощника при Гильдесгеймской обсерватории. Когда ему исполнилось двадцать пять лет, он стал уже известен всему ученому миру как автор очень дельных и серьезных записок по астрономии. Но, к несчастью, его личный характер не соответствовал его громадному уму и способностям. Костерус Вагнер еще на университетской скамье имел привычку пить, и эта привычка не только не покинула его впоследствии, но превратилась в постоянное пьянство. Он при этом до крайности пренебрегал всеми своими общественными обязанностями и всеми общепринятыми приличиями. Сверх всего того, он ценил себя безмерно высоко и, не стесняясь, давал это чувствовать другим. Он считал себя даже униженным, обойденным в своих правах тем, что занимал при обсерватории второстепенный пост и еще не был зачислен в члены Академии Наук. Его резкое обращение, презрительное, непочтительное отношение к начальству, постоянные скандалы, которыми отличалась его частная жизнь, исподволь подготовили его окончательную гибель и падение. Первое время Костерус Вагнер пробовал было бороться против силы подавляющих его обстоятельств: он попробовал существовать лекциями в качестве приват-доцента, но его пороки, следовавшие за ним повсюду, явились и теперь главной причиной его неудач.

От неудачи к неудаче он, незаметно для самого себя, падал все ниже и ниже и наконец очутился на последней ступени нищеты и общественного презрения. Тогда он эмигрировал и прибыл в Мельбурн, где случайно столкнулся с Игнатием Фогелем, своим соотечественником, и Питером Грифинсом, американцем, приобревшим кое-какие деньжонки благодаря антрепризе странствующего цирка, в котором, главным образом, показывался какой-то уродливый карлик. Так как несмотря на такое падение разум Вагнера все еще сохранил известную долю превосходства, то у него явилась мысль о промышленном применении новейших открытий по части замещения механической силы электричеством. И вот, в компании с своими австралийскими приятелями, Игнатием Фогелем и Питером Грифинсом, он открыл знакомое уже читателю бюро на Королевской улице. И на этот раз успех не увенчал его предприятия, несмотря на то, что основная идея его была, быть может, вполне верна; она, несомненно, была основана на экспериментах и фактах чрезвычайно интересных, но ее недостаток заключался в том, что она была слишком нова, а представителями ее являлись люди пришлые, никому не известные, совершенно незнакомые с требованиями и характером австралийского рынка. Вскоре наши три компаньона истощили дотла небольшие имевшиеся у них запаси капиталов, деятельности и энергии. Наибольшая часть денег ушла на устройство, обзаведение и публикации затем на содержание их самих и премии разным посредникам и комиссионерам, обольщавшим их ложными надеждами и обещаниями. Словом, по прошествии каких-нибудь шести месяцев они совершенно израсходовались и стояли на рубеже разорения и полного банкротства.

В этот-то роковой момент явился Тиррель Смис со своими восемьюстами сорока фунтами, благодаря которым Костерус Вагнер задался новой блестящей мыслью и собирался начать дело сначала, но на этот раз рассчитывая главным образом на людскую доверчивость и легковерность, которые он хотел эксплуатировать в свою пользу.

– Имеете ли вы, господа, какое-нибудь представление об астрономии? – продолжал он, обращаясь к своим двум компаньонам.

– Нет? ни малейшего?., тем хуже, или, вернее, тем лучше, господа! Лучше, потому что вы будете находиться именно в том самом положении, как и публика, которую нам следует заманить в наши сети… Так знайте же! Земля, на которой мы живем, – одна из тех многочисленных планет, которые вращаются вокруг Солнца, получая от него свет и тепло. Это, то есть Земля, такое же светило, как и все остальные, шар, не имеющий, собственно говоря, особого значения в мире, шар, который можно сравнить с громадным, вращающимся наподобие волчка или веретена, пушечным ядром, и описывающий в то же время годичную линию вокруг Солнца, но не кольцеобразную линию, а эллипсообразную… Другие однородные планеты, большей и меньшей величины, чем Земля, так же висят в пространстве на разном расстоянии от Солнца, одни ближе, другие дальше от него. Какая сила заставляет их висеть в пространстве? – спросите вы меня, на это я отвечу вам, не входя в болей подробные разъяснения, что они держатся силой того; самого движения, которое придает им жизнь, и затем силой взаимного притяжения, существующего между отдельными планетами. В числе этих планет есть такие, которые находятся довольно близко от нас, настолько близко, что нам уже можно предвидеть тот момент, когда земное человечество, то есть обитатели Земли, войдет в отношения с этими планетами путем оптических телеграфов или же каким-нибудь иным путем.

– Быть может, даже настанет время, когда люди найдут средства и возможность путешествовать с одной из этих планет на другую точно так, как мы отправляемся теперь из Лондона в Париж, Мельбурн или Сан-Франциско.

– Конечно, до этого еще нам далеко, но тем не менее это не так невозможно, как кажется с первого взгляда.

– В числе этих планет, или миров, которые нас окружают и являются ближайшими соседями земного шара, которые современная астрономия изучает с величайшим вниманием и точностью, и с которыми она начинает знакомиться весьма подробно, – есть одно такое светило, которое, так сказать, составляет часть нашей системы и является, если можно так выразиться, осколком Земли, находясь от нее в сильной зависимости. Эта планета – спутница Земли, Луна.

– Надо заметить, что, по всей вероятности, Луна некогда представляла собой часть той расплавленной, раскаленной материи, из которой первоначально состояла Земля, и отделилась, или откололась, от нее в сравнительно не очень отдаленном прошлом. Она обладает самостоятельным вращательным движением вокруг земного шара, и в то же время повинуется и тому движению Земли, которое заставляет нашу планету вращаться вокруг Солнца. Что же касается расстояния, отделяющего Луну от Земли, то оно так незначительно, что, в сравнении с обычными астрономическими цифрами, может считаться почти нулевым, то есть несуществующим вовсе. Чтобы уяснить вам это, достаточно будет сказать, что Земля отстоит на расстояние сорока миллионов миль от Марса, ближайшей к нам, после Луны, планеты, тогда как Луна отстоит от Земли всего на девяносто тысяч миль. Следовательно, разница расстояния является пропорционально такой же, как между городами, отстоящими друг от друга на сто пятьдесят шесть миль и на одну милю.

Депеша, посланная по телеграфу на Луну, могла бы Дойти туда в полторы секунды. Не подлежит сомнению, что множество туристов и альпийских гидов прошли пешком по Земле все то расстояние, какое отделяет нас от Луны. Все это расстояние является увеличенным не более как в двадцать раз расстоянием между Лондоном или Парижем – и Мельбурном. Из этого вы видите, что мы можем и даже должны смотреть на Луну, как на своего рода пригород или отдельный квартал нашей планеты…

– Очевидно! – подтвердили почти одновременно Питер Грифинс и Игнатий Фогель, которые, силясь понять то, что разъяснял им Костерус Вагнер, выпучили глаза и уставились на него, точно собирались поглотить его целиком со всей его премудростью, но, несмотря на то, усваивали лишь отчасти его рассуждения, в сущности, совершенно элементарные.

– Так вот, – продолжал ученый, который, выйдя; теперь из-за стола, принялся крупными шагами расхаживать по комнате, – раз это близкое соседство Земли и Луны является несомненным, вполне установленным фактом, не странно ли кажется вам, что никто до сих; пор не попытался еще отправиться туда и не установил сообщение между этими двумя планетами?

– Если не ошибаюсь, мне помнится, уже была сделана попытка в этом направлении в Америке при помощи громадного орудия, какой-то невероятной величины пушки и ядра-вагона! – сказал Питер Грифинс.

– Да, совершенно верно, один француз попытался сделать такую штуку и даже осуществил ее с полным успехом. Его предприятие имеет громадную цену именно с той точки зрения, которая должна главным образом интересовать нас. Но это предприятие не имело продолжателей и осталось единственным в своем роде; случилось это потому, что он воспользовался для осуществления своего предприятия совершенно исключительным способом, весьма трудно исполнимым и доступным или возможным далеко не всем. Моя же мысль, та, которую я хочу предложить вам, чтобы заманить публику или, вернее, чтобы превратить ее? акции, имеет практическое значение… Надо окончательно завоевать Луну, – под этим я подразумеваю, конечно, что надо завести с ней прямое сообщение, не временное, а постоянное, чтобы всегда можно было по желанию отправляться на Луну и возвращаться оттуда обратно, когда пожелаешь, – словом, присоединить ее к Земле, со всеми ее известными и неизвестными еще сокровищами и богатствами, чтобы быть в состоянии воспользоваться ими!..

– Но разве это возможно? – осведомился Игнатий Фогель, – разве это действительно осуществимо?

– Я в этом искренно убежден. Но позвольте мне заметить вам прежде всего, мои юные и наивные друзья, что это совершенно не важно и не имеет почти никакого значения!.. Всякое дело переводится на наличные деньги, как говорят умные люди. Для нас вся суть дела заключается в том, чтобы основать компанию на акциях для приобретения Луны. Дело заключается отнюдь не в том, возможно ли это завоевание или приобретение на самом деле, то есть в действительности, но в том, чтобы оно только «казалось возможным»… Ну, а за это я берусь!.. К этому я добавлю еще, что то путешествие на Луну, о котором только что упоминал Питер Грифинс, также сослужит нам немалую службу и поможет нам в нашем деле…

– Но какой же может быть интерес для покупщика в приобретении подобных акций!

– Какой интерес? Да мне кажется, что это и так достаточно ясно! Положим, вам предложат новый мир, совершенно еще не исследованный, девственный, изобилующий самыми разнообразными минеральными богатствами: золотом, серебром, платиной, драгоценными камнями, углем, мрамором, солями и тому подобное; как вы полагаете, неужели это недостаточно заманчиво, чтобы возбудить интерес толпы, жаждущей обогащения?

– И все это имеется в изобилии на Луне?

– Несомненно! Все это и еще многое другое, чего мы, быть может, не знаем, – все же это исследовано и установлено – это является результатом всех астрономических исследований за последнее столетие, это напечатано во всех научных сочинениях… В настоящее время Луна уже настолько знакома нам, как если бы мы, то есть человек, окончательно поселились на ней. Мы уже начертили ее географическую карту; нам известны ее моря, ее материки, мы измерили высоту ее гор; мы дали им имена и названия, мы сфотографировали ее наружный вид, нам известен по аналогии ее химический состав… Короче говоря, остается только завладеть этим новым миром, о котором мы имеем более подробные описания, чем даже о Центральной Африке, или центральной Австралии, Новой Гвинее и полярных странах земного шара!..

– Ну, так отправимся туда теперь же, я сейчас готов взять билет! – воскликнул Питер Грифинс.

– Билет этот обойдется вам немного дорого, – многозначительно заметил Костерус Вагнер, – и потому, друзья мои, мы вернемся, если вы согласны, прежде всего к тому, кто может покрыть все наши расходы по этому путешествию, к тому, кто имеет в своей казне больше денег, чем даже сами господа Ротшильды, – а именно, к господину Всему Свету!..

– Костерус! – восторженно воскликнули Питер Грифинс и Игнатий Фогель, – позвольте нам обнять и расцеловать вас! Если только ваше объявление будет так же ясно и понятно, как ваше пояснение нам, то мы, несомненно, можем считать себя богачами! Тысячами, миллионами станут люди приносить нам звонкие английские гинеи!..

– Ну, так составим же сейчас эту публикацию, – сказал Костерус Вагнер, – и пусть она завтра же появится во всех газетах и журналах!..

Он тут же присел к бюро и, вооружившись пером и большим листом бумаги, написал на заголовке крупным четким шрифтом:

«Selene Company» (Лунное общество) limited. Общество для исследования и приобретения минеральных богатств Луны. Основной капитал общества – два миллиона фунтов стерлингов».

ГЛАВА VI. «Selene Company» (Лунное общество)

Костерус Вагнер не ошибся, когда говорил, что в делах акционерных обществ главное – это затронуть воображение публики и рассчитывать главным образом на глупость человеческую и легковерие толпы.

Тому, что в его проекте было самого безумного, тому-то именно и было обязано своим невероятным успехом это предприятие. Самая несообразность такой претензии послужила к тому, что все о ней заговорили. Два самых крупных и серьезных органа печати, которые, без сомнения, никогда не посвятили бы двух даровых строк для объявления какого-нибудь самого благонадежного общества для мощения мостовых, посвятили теперь по несколько столбцов рассмотрению и обсуждению нового дела «Selene Company»(Лунного общества), льстившего в высшей мере колониальной гордости и тщеславию. Даже те, кто менее всех верили в возможность осуществления подобного предприятия, все же радовались тому, что эта мысль зародилась в Австралии. Короче говоря, дело это прогремело с невероятной быстротой и наделало много шума во всех слоях общества; повсюду, в самых отдаленных, забытых уголках, заговорили о нем. Спрос на акции этого общества возрастал с каждым часом с невероятной быстротой; публика толпами валила в бюро Королевской улицы, и деньги в кассе нового общества прибывали, как вода во время наводнения.

Вскоре явилась надобность в особом почтальоне или рассыльном, который каждое утро обязан был привозить в тележке под замком денежные и заказные письма, летевшие со всех концов света в бюро компании. Питер Грифинс, Костерус Вагнер, Игнатий Фогель и К®, единственные агенты, вынуждены были, к немалому своему восторгу, прибегнуть к помощи какого-нибудь банка для хранения своих капиталов. Желая обставить это дело как нельзя лучше, они избрали с этой целью знаменитый банкирский дом Буттс и К®. Самое странное в этом деле было то, что Костерус Вагнер не потрудился даже указать, каким именно способом он рассчитывал осуществить свой план и выполнить предначертанную им программу. И эта хитрость сослужила ему прекрасную службу, потому что систематические недоброжелатели и враги, каких встречает на своем пути всякое новое предприятие, должны были, при данных обстоятельствах, довольствоваться одними догадками и предположениями и, следовательно, не могли серьезно ополчиться и разгромить план, которого они не знали, и о котором сами не могли сказать решительно ничего.

Костерус Вагнер между тем заявил, что его план составляет его тайну и что он до поры до времени намерен сохранить ее в строжайшем секрете, чтобы кто-нибудь не воспользовался его мыслью. Легковерное большинство чрезвычайно одобряло такой образ действий, считая это очень разумным и предусмотрительным, и с еще большей охотой и готовностью вкладывало свои деньги в дело, находившееся в руках столь мудрых людей.

В сущности же, единственный план Членов-Основателей Selene Company, заключался в том, чтобы собрать в кассу компании сумму в два миллиона фунтов стерлингов, а если можно, то и более. И надо признаться, что такого рода цель представляет собой в сем подлунном мире практическую философию громадного числа различных финансовых обществ.

Как бы там ни было, но спрос на акции был так велик, что на этот раз действительно пришлось отвечать отказом на требования, а в день, назначенный для выборов членов общества, пришлось удержать за собой большую залу «Victoria Hotel», самую большую в Мельбурне. Заседание это должно было состояться под председательством одного юного аристократа, бывшего проездом в Австралии, лорда Рандольфа Клэдероу, который один подписался сразу на пятьсот акций и, кроме того, держал крупное пари с сэром Буцефалом Когхиллем, мало верившим в успех данного предприятия. Сэр Буцефал Когхилль действительно так мало верил в возможность осуществления этой идеи, что обязался уплатить тридцать тысяч гиней в случае, если бы это дело увенчалось успехом и осуществилось, соглашаясь в противном случае получить всего тысячу гиней, то есть ставя тридцать против одного. Такого рода пари, предложенное самим сэром Буцефалом Когхиллем, достаточно ясно доказывало, какую слабую надежду возлагал молодой баронет на прославленную Лунную Компанию, объявление которой ему преподнес его образцовый камердинер Тиррель, Смис.

15 октября стечение народа в зале гостиницы Виктория было громадное. Здесь были и биржевики, и крупные негоцианты, и судовладельцы, и биржевые маклеры, и представители самых различных профессий, преимущественно доходных. На эстраде, устроенной в конце зала, перед столом, покрытым зеленым сукном, сидел в кресле лорд Рандольф Клэдероу, имея по обе стороны крупного виноторговца и чаеторговца. Лорд Рандольф Клэдероу был высокий, длинный, худощавый блондин, чрезвычайно близорукий, с моноклем в глазу, почти безусый, одетый с изысканной элегантностью.

Покончив с различными вступительными церемониями и провозгласив лорда Рандольфа Клэдероу председателем по предложению торговца чаями, которого поддержал в свою очередь виноторговец, Костерус Вагнер выступил вперед и стал говорить, собираясь высказать свой план, предъявить присутствующим свою программу.

– Настал тот час, – говорил он, – когда все материки и острова земного шара уже поделены различными народами, населяющими землю, а потому необходимо открыть новое поле для деятельности и колонизационных способностей бриттов. Англосаксы заселили почти всю Северную Америку, Австралию, Индию, часть Африки; флаг их гордо развевается на трех четвертях земного шара, и на поверхности его теперь уже не остается более простора для их завоеваний, так как сравнительно недавняя конференция дипломатов постановила признать Центральную Африку интернациональной.

– Следовательно, всякая надежда расширить еще более свое поле деятельности отныне закрыта для предприимчивого духа бриттов? Нет! По крайней мере Костерус Вагнер был на этот счет другого мнения.

– В ближайшем соседстве от земли, всего в каких-нибудь нескольких десятках тысяч миль от нее, в пространстве существует другой мир, мир нетронутый, не исследованный, который только того и ждет, чтобы открыть и предоставить в распоряжение человечества свои несметные богатства и сокровища, который только того и ждет, чтобы мы пришли и завладели им… (Слышится гром рукоплесканий). Этот мир, в сущности, является естественным дополнением земного шара, с которым он некогда был нераздельно слит, и которому он и теперь неизменно сопутствует в его годичном пути вокруг солнца… Мир, столь близкий к нам, что наши астрономы могли определить очертания его материков, высоту его гор, размеры и расположение его морей… Мир, столь тесно связанный с нашей жизнью, что с самых незапамятных времен фазы его служили для измерения нашего времени. Словом, это Луна, которую необходимо вырвать из ее одиночества и присоединить ее к матери-земле, слить ее с настоящей родиной ее повелительницей и покровительницей!.. (Новые рукоплескания, новые возгласы одобрения в толпе).

Костерус Вагнер не захотел обижать своих слушателей, повторив им еще раз все то, что в настоящее время знает каждый мало-мальски образованный человек, а именно, что этот лунный мир, исследованный до мелочей нашими астрономами, пронизанный, так сказать, насквозь нашими телескопами, представляет собой шар, имеющий восемьсот шестьдесят девять миль в диаметре, и что поверхность Луны равняется тринадцатой доле поверхности земного шара, или превосходит в четыре раза поверхность Европы и в сорок один раз площадь Франции, и что, следовательно, Луна может представлять собой весьма завидную колонию. Что же касается расстояния, отделяющего Луну от земли, то оратор заговорил о нем только лишь для того, чтобы констатировать, что оно столь незначительно, что равняется временами девяноста шести тысячам миль, а временами – девяноста тысячам миль, иначе говоря, девятикратной окружности земного шара, или взятому двадцать раз расстоянию между Мельбурном и Лондоном!

Костерус Вагнер не побоялся сказать жадно внимавшим ему слушателям, что в настоящее время, благодаря средствам, какими располагает теперь наука, Луна несравненно ближе от нас, чем были Мыс Доброй Надежды или остров Куба для греков времен Перикла или римлян времен Августа. Главное, на что он всячески старался обратить внимание своих слушателей, было следующее: до настоящего момента еще нельзя было сказать с уверенностью, обитаема ли Луна или нет. Но как бы там ни было, необходимо было завязать с ней отношения, как в том, так и в другом случае!.. Если она обитаема людьми достаточно многочисленными, достигшими известной степени цивилизации – то было крайне важно превратить этих граждан Луны в клиентов английских мануфактур. Если же Луна, напротив того, была необитаема, то и в таком случае было необходимо открыть для британской промышленности широкое поле деятельности, предоставив в ее распоряжение громадные минеральные богатства, которые, несомненно, хранятся в недрах этой девственной еще природы!..

Эта смелая задача вызвала у слушателей Костеруса Вагнера такой сильный энтузиазм, что посыпавшиеся отовсюду аплодисменты заглушили на мгновение даже голос оратора. «Слушайте! слушайте!» – кричали голоса. «Мы все здесь собрались! приступим к выборам!» – кричало несколько лиц, подписавшихся на акции и сгоравших от нетерпения знать тех, кто будет избран.

– Я слышу, господа, что от меня требуют приступить к выборам! – сказал Костерус Вагнер, когда шум аплодисментов и крики немного утихли и водворилась сравнительная тишина. – Для того мы и собрались здесь; и я имею честь и удовольствие объявить вам, господа, объявить всему нашему уважаемому собранию, что те десять тысяч акций, которые мы выпустили, уже давно разобраны, и что мы были вынуждены, к великому нашему сожалению отвечать отказом на множество требований (новый взрыв аплодисментов). Теперь нам остается только приступить к выборам, если только наш уважаемый и высокочтимый председатель ничего против того не имеет. Но прежде чем приступить к голосованию, я считаю своим долгом, согласно существующему в подобных случаях обычаю, пригласить лиц, желающих сделать какие-либо возражения, высказать свое мнение, предоставив им слово.

Но никто не пожелал на этот раз ничего возражать, и потому никто не выступил вперед и не воспользовался приглашением Костеруса Вагнера. Только в самом конце залы, где-то в отдаленном углу, поднялся со своего места какой-то молодой человек, как бы намереваясь задать какой-то вопрос, но тотчас же опять опустился на свое место, не разжав рта. Выждав минуты три, лорд Рандольф Клэдероу, встал и, вежливо склонившись сперва в сторону одного, а затем и другого из своих заседателей, торжественно произнес:

– Господа, честь имею объявить, что вопрос о выборе членов и окончательном составе «Selene Company» limited, Анонимной компании на акциях, для исследования и разработки минеральных богатств Луны, с основным капиталом в два миллиона фунтов стерлингов, разделенных на десять тысяч акций, поставлен мной на голосование. Пусть все те, кто желает принять участие в выборах Общества, потрудятся поднять руку…

Все руки разом поднялись вверх, как будто невидимые нити вздернули их к потолку.

– Кто хочет сказать что-либо против?

Ни одна рука не выразила протеста против всеобщего голосования.

– Кажется не может быть никаких сомнений относительно настроения почтенного собрания, – продолжал лорд Рандольф Клэдероу (новые аплодисменты и одобрительные возгласы). – В таком случае честь имею объявить собранию, что Лунное Общество («Selene Company») утверждено… и засим имею честь приступить к чтению устава, который по требованию закона должен быть подвергнут голосованию по отдельным статьям! Статья первая! «Заведывание делами есть и останется, вплоть до полного осуществления задуманного плана, в руках господина Костеруса Вагнера и его помощников, господ Питера Грифинса и Игнатия Фогеля, инициаторов этого смелого предприятия». Ставлю этот первый параграф устава на голосование: приглашаю всех, кто с этим постановлением согласен…

– Прошу слова! – послышался в конце залы голос с весьма заметным французским акцентом. И тот самый молодой человек, который уже раз собирался высказаться во время первого голосования, встал и передал свою карточку, которая, переходя из рук в руки, быстро дошла до председателя. Последний, взглянув на нее, произнес:

– Господин Норбер Моони, доктор, астроном, состоящий при Парижской обсерватории, находящийся по распоряжению Академии наук в настоящее время в командировке в Новой Зеландии и Тасмании, имеет слово!

Глаза всех присутствующих мгновенно обратились в сторону молодого иностранца, направлявшегося к эстраде и теперь уже поднимавшегося на нее.

– Господа, – начал он, – я просил слова, чтобы сделать одно небольшое замечание. Я сам подписался на двадцать акций «Selene Company» (Лунного общества), что должно служить несомненным для вас доказательством того, что и я сторонник этого предприятия, что и я считаю его вполне осуществимым и надеюсь видеть его осуществившимся. Но если я вполне понимал до настоящего момента то молчание, какое инициаторы считали нужным хранить относительно способов, какими они рассчитывают достигнуть осуществления своего предприятия, то теперь, когда состав общества уже утвержден, я положительно не могу понять, как можно переходить к голосованию отдельных статей и параграфов устава, не ознакомившись, хотя бы в общих чертах, с теми средствами, на которые господа инициаторы рассчитывают для осуществления своей программы. И вот по этому-то поводу я и желал бы попросить некоторых объяснений, прежде чем вручить интересы всех нас, а, главным образом, интересы науки, в руки комитета инициаторов!

Справедливость и скромность этого требования как-то разом поразили всех присутствующих.

– Он прав! он прав! – послышалось несколько голосов в толпе.

Костерус Вагнер, видимо, раздосадованный этимвмешательством чужеземца, все же вынужден был выступить на эстраду и держать ответ.

– Господа, – смело сказал он, – одно из первых и необходимейших условий успеха такого рода предприятия – соблюдение абсолютной и безусловно тайны касательно самой операции. Вы до настоящего времени делали мне честь, удостаивая меня свои полным доверием, позвольте же мне и далее требован того же доверия, как единственной надежной гарантии против всякого рода подражателей и недоброжелателей!..

– Есть средство совместить и то, и другое, – возразил на это Норбер Моони, – пусть инициаторы сообщат свой план не всему собранию, а избранным этим собранием делегатам, которые могут быть избраны сейчас я из людей, компетентных в этом деле. Делегаты могут удалиться в отдельную комнату и, переговорив с членами комитета инициаторов, сделать нам краткий отчет в общих чертах, сохранив в тайне все то, что они найдут нужным не сообщать публике, но ознакомив ее со всем остальным… Тогда мы можем сознательно приступить и к утверждению устава общества во всех его мельчайших подробностях.

– Да, это правда!., это правда!.. – крикнули несколько акционеров.

– Нет! нет! мы не хотим делегации!.. Мы требуем ясных и точных объяснений в присутствии всего собрания, а отнюдь не в отдельной комнате! – кричали другие.

Послышался шум, гам, разные голоса. Председатель, собрав достаточное количество голосов, требовавших публичного объяснения, счел своим долгом заявить, что общее настроение умов требует объяснения при всем собрании и что, следовательно, такого рода объяснение, будь оно хотя бы и со многими ограничениями, все же необходимо.

Костерус Вагнер, после непродолжительного совещания со своими компаньонами, по-видимому, довольно охотно примирился с необходимостью.

– Могу вас уверить, господа, – начал он весьма развязно, возвращаясь в третий раз на эстраду, – что я предпочел бы, несомненно, полнейшую тайну, и признаюсь, что и теперь держусь того же мнения, что это было бы самое лучшее и самое разумное, а главное, самое осторожное во всех отношениях… Тем не менее, признавая вполне естественным и законным ваше настоящее требование, я полагаю, что в общем не представится особых затруднений, раз общество наше окончательно утверждено, изложить вам в главных чертах мой план! (Гул аплодисментов)…

(Тс…Тс!) – Вот в кратких словах самая суть дела. Расстояние, или, вернее, близость Луны к Земле равняется, как я уже имел честь напоминать раньше, девяноста тысячам миль. А что такое, в сущности, девяносто тысяч миль? Это взятый тридцать раз диаметр земного шара; это меньше, чем сумма протяжений всех железнодорожных линий на поверхности нашей планеты! И может ли остановить это сынов конца девятнадцатого века, то поколение, которое сумело и провести туннель под Сет-Готардом, и прорыть Суэцкий и Панамский каналы? Конечно, нет! Я не могу даже допустить этого. Весь вопрос, по-моему, заключается в том, чтобы построить воздушный туннель в виде трубы, достаточно надежно укрепленный в почве и простирающийся вертикально по направлению к Луне. Этот туннель, или труба, называйте его как хотите, должен быть построен из чугунных сегментов, соединенных между собою. Допустим только, что один из этих сегментов уже стоит на своем месте, – и затем все остальное уже дело простого умножения… Понятно, что такого же рода предприятие может для многих показаться смелым, да, но оно осуществимо! Собственно говоря, это не что иное, как утвердить на апельсине, имеющем шесть сантиметров в диаметре, тонкую, как волосок, трубочку длиною в один метр и сорок два сантиметра… Попробуйте заменить этот маленький апельсин земным шаром, а тонкую, как волосок, трубочку – трубоютребуемых размеров, и задача останется практически совершенно одна и та же… Вот в общих чертах моя мысль, господа… причем я, конечно, оставляю за собой право сохранить до поры до времени в тайне все те мелкие подробности, те пути и средства, которые сумеют облегчить мне эту кажущуюся столь трудной задачу. Простой здравый смысл подскажет вам, господа, что было бы крайне неуместно и даже небезопасно говорить обо всем этом здесь. Я полагаю, что вполне достаточно будет, если скажу вам, что считаю себя вправе смело уверять вас в том, что все планы уже готовы, что все они основательно обдуманы, что в них нет решительно ничего призрачного, и что как только они будут приведены в исполнение, то покажутся всем вам простыми и несложными.

Несколько хлопков приветствовали речь Костеруса Вагнера, но аплодисменты эти были немногочисленны и как-то нерешительны, робки. Ясно было, что в общем собрание было скорее разочаровано, чем очаровано этим объяснением, и скорее недовольно, чем довольно оратором и его речью.

Все глаза были обращены теперь на Норбера Моони, слушавшего Костеруса Вагнера с плохо скрываемым пренебрежением.

– Позвольте еще один простой вопрос, – сказал последний, когда оратор закончил свою речь, – к какого рода средству намерены вы прибегнуть, чтобы путешествовать в вашей трубе? Уж не к веревке ли, как трубочисты?

– Эта задача может иметь несколько различных решений, – отвечал Костерус Вагнер, – можно будет заняться их рассмотрением в то время, когда будет строиться туннель.

– Да, у вас действительно хватит на это времени, – насмешливо согласился французский астроном, – потому что это предприятие, то есть сооружение этого гигантского воздушного туннеля, если даже и считать его возможным, во всяком случае потребует целого ряда лет для своего осуществления!

– Не так уж много, как вы, по-видимому, полагаете! – воскликнул Костерус Вагнер, – я берусь окончить всю эту работу в течение пяти лет!

– В пять лет! – воскликнул в свою очередь Норбер Моони, доставая из кармана свою записную книжку. – Ну, нет, до этого далеко!.. Если не ошибаюсь и если я хорошо понял вашу мысль, вы собираетесь, по-видимому, построить нечто вроде Вавилонской башни, не так ли? Громадный маяк, воздвигнутый на возможно широком основании, и притом на возможно высоком, какое можете встретить где-нибудь на Гималаях например, и этот-то маяк должен вырастать, этаж за этажом, вплоть до Луны. Я уже не буду настолько нескромен, чтобы спросить у вас, откуда вы добудете вашим рабочим воздух, которым они могли бы дышать, когда работа их продвинется настолько, что им придется строить на такой высоте, где воздух уже слишком разрежен. Вот что я вам скажу, и скажу не голословно, а на основании самых точных математических данных: допустим, что ваша башня в течение первого года достигнет высоты в сто метров – что будет уже выше всех ныне существующих зданий, построенных руками человеческими, кроме двух-трех исключений, – и тогда, знаете ли, сколько вам потребуется времени на окончание вашей постройки? – три миллиона шестьсот тысяч лет! Допустим даже, что вы ежегодно будете строить по целой миле в вышину, что почти невероятно, – и тогда на ваше сооружение потребуется девяносто тысяч лет! При условии, что вы будете строить по сто двадцать пять миль в год, вам необходимо будет потратить на это семьсот двадцать шесть лет. При условии одной тысячи миль (что составляет четыре миллиона метров) вам надо будет девяносто лет…

– Для того, чтобы выстроить вашу башню в пять лет, вы должны ежегодно строить по семнадцать тысяч миль в высоту, иначе говоря, по шестьдесят восемь миллионов метров! Вот результаты самого элементарного арифметического расчета… Итак, с этой точки зрения план ваш прямо-таки неосуществим и непригоден, если допустить даже, что во всех других отношениях он вполне осуществим!

Холодный душ, который бы вдруг окатил все почтенное собрание, конечно, не произвел бы более охлаждающего, скажем, леденящего впечатления, чем эта аргументация. Костерус Вагнер чувствовал себя буквально пришибленным и не мог возразить ни слова.

– Надо признать голосование недействительным и потребовать назад наши деньги! – крикнул вдруг один крупный хлеботорговец.

– Да!., да!., да!., потребовать назад наши деньги! – точно эхо загудели разом сотни голосов.

– Вы не можете этого сделать! Вы не имеете на это права! – закричал Питер Грифинс, выскочив вперед к самому краю эстрады и грозя кулаками почтенному собранию. – Раз дело решено голосованием и составлен протокол, то и сам Парламент не может изменить принятого решения! Все акции принадлежат компании!.. Кто недоволен дирекцией этой компании, может уходить, но деньги останутся в кассе общества!

– А в этом-то, по вашему, и вся суть, не так ли? – крикнул чей-то злобный, резкий голос, заглушая общий шум и гам. Председатель тщетно пытался водворить порядок. Он собирался уже встать и надеть шляпу, выразив этим, что считает заседание закрытым, но Норбер Моони сделал знак, что он еще не досказал своей мысли.

Тотчас же воцарилась тишина.

– Но то, что я сейчас сказал, еще вовсе не значит, чтобы самая мысль компании была нелепа и неосуществима, – продолжал молодой оратор, – отнюдь нет! Признаюсь даже, что прежде, чем я увидел заявления «Selene Company», я был уже убежден, что мысль эта осуществима. Вот уже несколько лет, как сам я занимаюсь той задачей, которая лежит в основе этого Общества, и признаюсь, я того мнения, что для человечества положительно стыдно, что оно до сих пор не завоевало еще Луны, не сделало ее, эту спутницу свою, эту столь близкую соседку свою, безусловной собственностью!..

– Как и господин Вагнер, я тоже убежден, что если мы теперь не решимся взяться за дело завоевания Луны, то наши сыновья или внуки непременно сделают это и будут смеяться над теми, кто считал это дело невозможным… Вот почему, как только я узнал из газет о том, что нашлись предприниматели, которые решили попытаться осуществить эту мысль, я тоже пожелал принести свою малую лепту этому благому начинанию и сам поспешил сюда. То, что я позволил себе критиковать, это отнюдь не саму мысль Общества, отнюдь не его задачу, а то решение этой задачи, которое нам было предложено. Мне оно кажется неосновательным, необдуманным, пустым и трудно осуществимым. Но я считаю, что все эти трудности легко преодолимы иным путем!

– А, так! Так это следовало сказать с самого начала, что вы имеете свой личный маленький план на этот счет! – зарычал Костерус Вагнер.

– Да, я имею свой личный план, и если уважаемое собрание разрешит мне, то позволю себе тут же изложить его вкратце! – сказал Норбер Моони. – Я нарочно с этой целью приехал в Мельбурн. Но прежде всего, чтобы меня не приняли за какого-нибудь мечтателя или шарлатана, или за утописта, я считаю нужным сказать, кто я такой!

– Да! да! говорите! – кричали слушатели, очарованные его теплой, живой речью.

Ободряемый аплодисментами, Норбер Моони в кратких чертах, с подобающей скромностью, рассказал без лжи и утаек свою личную повесть. Он заявил, кто он в данный момент, какие именно предметы он преимущественно изучал, над чем именно более всего работал. Сын лесного инспектора, он с раннего детства почувствовал влечение к математическим наукам, с успехом выдержал экзамен морского училища, а затем и Парижской политехнической школы, и на двадцать втором году был причислен к Академии наук в качестве астронома.

Будучи последовательно прикомандирован к обеим научным экспедициям, отправлявшимся: первая на Тап-пи, вторая на остров Кергелен, он имел счастье открыть две новые планеты, еще никем не описанные, и награжден Академией наук одной из ее больших наград за свои труды по спектральному анализу. Вскоре после того он получил путем наследования небольшое состояние и затем прикомандировался к новой астрономической миссии, отправлявшейся в Тасманию. Вот в этот-то момент он из газет узнал о вновь образовавшемся в Мельбурне акционерном обществе.

Такого рода спекуляции были как раз по душе Норберу Моони, потому что они на крыльях смелой гипотезы уносят далеко за пределы современной науки, открывая уму и предприимчивости широкие горизонты. Как часто, занимаясь исследованиями Луны, изучая ее горы, кратеры, долины и моря, делая фотографические снимки ее поверхности, он мечтал о средствах перенестись в эти заманчивые, далекие страны. И, не довольствуясь одними мечтами, он пробовал говорить об этом. Многие старые астрономы, привыкшие ксвоим профессиональным шорам, привыкшие к рутине своих ежедневных наблюдений, которые они затем установленным порядком разрабатывали при помощи классических формул, с негодованием выслушивали его смелые теории, которые он не старался скрывать от них. Напрасно молодой астроном указывал им на громадные успехи, какие делает ежегодно физика и исследования Луны, доказывая, что столь близкое знакомство с этим спутником, что его карты, более точные и подробные, чем карты африканского материка на земном шаре, – все это указывает на путь, по которому нам следует идти вперед, все это обещает нам в близком будущем более тесные и прямые связи с Луной.

Но з а такие речи старые астрономы смотрели на него, как на еретика, и возмущенный такой рутиной Норбер Моони поклялся в душе сохранить все свои мечты и планы до поры до времени про себя и дождаться того дня, когда ему представится возможность применить их на деле.

Уже давно ему казалось, что он нашел решение этой трудной задачи. Единственное затруднение, представлявшееся ему, это – необходимость больших денежных затрат: на это требовался крупный капитал, которого он не имел в своем распоряжении. Но теперь этот капитал был налицо. Весьма возможно, что собрание потеряло уже право вернуть обратно свои деньги, да, но оно во всяком случае сохранило з а собой право располагать по своему усмотрению этими деньгами, или вернее, управлять ими. Теперь весь вопрос заключался в том, одобрит ли и примет ли уважаемое собрание то решение вопроса, какое он, Норбер Моони, собирался предложить.

– Говорите! говорите! – кричали ему со всех сторон.

– Итак, я приступаю теперь к самому плану достижения поставленной «Selene Company» цели, плану, который я, по-своему глубокому убеждению, считаю осуществимым! – сказал молодой ученый, выпивая стакан воды, чтобы прочистить горло.

ГЛАВА VII. Sic vos non vobis

– Прежде всего, – продолжал Норбер Моони, обращаясь к собранию, очарованному его ясной, увлекательной речью, – нам следует прояснить себе сам характер той задачи, которая теперь представляется!

– Чего все мы, собравшиеся здесь, собственно говоря, желаем?… Съездить на Луну с чисто научной целью и вернуться оттуда с большой тетрадью любопытных записок и заметок?… Конечно, многие удовольствовались бы и этим, но ядумаю, что не ошибусь, если скажу, что акции «Selene Company» нашли стольких охотников отнюдь не ввиду этой прекрасной цели… (Одобрительные улыбки на всех лицах). Нет, то, чего требует громадное большинство наших акционеров, – это установление постоянного сообщения с Луной, такого рода способа общения, который, будучи раз установлен, дал бы каждому из нас возможность ездить туда и обратно в любое время с тем, чтобы заняться там исследованиями и изысканиями минеральных богатств Луны, иметь возможность перевозить на землю продукты этих изысканий… Кроме того, необходимо, чтобы этот способ сообщения не представлял собой никаких особых затруднений, никаких чрезвычайных трудностей и притом не был очень дорогостоящим – одним словом, чтобы он был практичен и доступен для многих, чтобы это сношение с Луной могло стать делом обычным для обитателей земного шара наравне с мореплаванием или путешествиями по железным дорогам.

Да, но вот, господа, какие два препятствия стоят на нашем пути к изобретению подобного способа сообщения: первое – это расстояние между землей и Луной, совершенно незначительное в теории, но весьма серьезное на самом деле; а второе – это то, что относительно атмосферы Луны до настоящего момента нельзя еще сказать ничего положительного. Существует ли эта атмосфера? Многие астрономы сомневаются в этом… Я лично не принадлежу к их числу и мог бы представить вам в подтверждение своего мнения такого рода факты и доказательства, которые считаю неоспоримыми и неопровержимыми. Но что касается того, можно ли человеку жить и дышать в этой атмосфере, то это дело другого рода: в данный момент, строго опираясь на нашу науку и исследования, никто не может дать положительного ответа на этот вопрос!.. Во всяком случае, осторожность требует, чтобы мы, отправляясь на Луну, имели при себе достаточный запас необходимого нам для дыхания воздуха, по примеру того, как это делают водолазы, спускающиеся на дно океана. Уже из одного этого явствует, что дело это неосуществимо в этих условиях для большого числа людей, неосуществимо для массы в широких размерах, а следовательно, непригодно для промышленных целей, если даже и допустить, что это возможно в отдельных случаях, для единичных личностей в целях научных исследований… (Разнородное движение в толпе).

– Такого рода соображения привели меня к тому, что для разрешения этой задачи есть еще другой, более практичный способ, заключающийся главным образом в том, чтобы прежде всего одарить Луну такой же атмосферой, как наша, – а единственное средство достигнуть подобного результата – это «заставить Луну спуститься в нашу атмосферу»… (Невольные восклицания, выражения удивления и неожиданности). При этом заметьте, что мы одновременно в самой сильной степени сократим расстояние, отделяющее нас от Луны, и вместе с тем удалим и множество других затруднений… Если это нам удастся, с того самого момента наш спутник в полном смысле этого слова станет легко доступен для нас; ничто не помешает нам тогда отправляться на Луну на воздушных шарах, или в поездах железных дорог, устроить там по всем правилам горные работы, прииски, шахты, рудники, изыскать из недр Луны ее нетронутые еще минеральные богатства и отправлять, доставлять или перевозить их таким же путем на Землю… если только мы не пожелаем окончательно устроиться и поселиться там, чтобы основать на Луне постоянную, цветущую колонию! (Громкие аплодисменты и веселый смех).

– Следовательно, в общей сложности мы можем сформулировать нашу задачу так: «Не надо нам отправляться на Луну, надо заставить Луну спуститься к нам!»

– И на это есть множество причин и оснований. Во-первых, уже потому, что это будет менее утомительно и более удобно для нас! Затем потому, что тогда Луна станет обитаемой для нас, тогда как теперь она, быть может, необитаема в силу атмосферных причин. И, наконец, потому, что наша задача, вероятно, разрешимая таким способом, кажется совершенно неразрешимой иным путем.

– Замечу, кстати, что нас не должен даже смущать вопрос о том, что мы потревожим в жизни и привычках почтенных обитателей Луны, потому что, судя по всему, они уже давно исчезли, если только когда-либо существовали. Луна – не живой мир. Это дочь Земли, охладившаяся и отжившая прежде матери своей, потому что масса ее – менее значительная. И так мы только окажем ей несомненную услугу, сделаем по отношению к Луне доброе дело, возвратив ей немного тепла и использовав те громадные залежи различных горючих веществ, которые, вне всякого сомнения, таятся в недрах Луны! (Громкие аплодисменты).

– Но, скажут мне, вы так прекрасно и свободно рассуждаете о том, что следует заставить Луну спуститься к нам… Но знаете ли вы такое средство, с помощью которого могли бы воздействовать на нее, заставить ее повиноваться вашему желанию?… На это я мог бы ответить, как некогда ответил Архимед: дайте мне рычаг достаточной длины и надежную точку опоры, – и я подыму весь мир! да, но такой ответ, в сущности, не был бы ответом, а потому я предпочитаю сказать вам, господа: да, я глубоко и искренне убежден, что мы имеем в своем распоряжении такую силу, которая может повлиять на Луну и заставить ее приблизиться к нам! (Признаки усиленного внимания в толпе слушателей).

– Называйте эту силу как хотите – электричеством или магнетизмом – все равно.

– Несомненно, мы обладаем этой силой, имеем ее у себя под руками. Так же неоспоримо и то, что эта сила применима для каких бы то ни было целей и может, в умелом применении, выполнить какую угодно работу… Значит, все сводится к тому, чтобы развить ее в достаточном количестве. А это, как я надеюсь сейчас доказать, не более, как простой арифметический вопрос… Но прежде всего нам следует, конечно, представить себе земной шар и Луну такими, какими они есть на самом деле, то есть в действительности; иначе говоря, в виде двух шаров, вращающихся вместе в пространстве, поддерживаемых в воздухе многосложными силами, но вместе с тем, несмотря на свой объем и тяжесть, являющихся сравнительно столь легкими и столь чувствительными ко всякому малейшему случайному влиянию, какими только могут быть в нашей атмосфере два мыльных пузыря неравной величины. Что эти два шара неразрывно связаны между собой какой-то невидимой нитью, это видит каждый. Что они постоянно оказывают друг на друга сильное влияние, подвергаясь различным изменениям, в настоящее время уже в точности определенным, это и наши прибрежные рыбаки знают так же хорошо, как и астрономы. Приливы, например, находятся в непосредственной зависимости от Луны. В первую свою четверть она тянет нас за собой, в последнюю – заставляет нас запаздывать или отставать в нашем движении. Мы же, со своей стороны, безусловно держим ее прикованной неразрывными узами к нашей собственной участи и судьбе непреодолимой силой притяжения… И не одна Луна подчиняет нас своему влиянию, точно так же, как мы подчиняем ее своему; нет, мы находимся еще под влиянием многих других планет. Наш земной шар, кажущийся нам таким невероятно громадным и тяжелым, в действительности в беспредельном пространстве является едва заметной точкой, одним из тех маленьких потешных шаров, которыми так забавляются дети, держа их на привязи на длинной нитке, шаров, которые отгоняет далеко в сторону малейшее движение или колебание воздуха.

Достаточно того, чтобы Венера прошла между нами и солнцем, и земной шар тотчас же почувствует сильное притяжение к светилу дня и заметно приблизится к нему. Юпитер, держащийся в эфире на расстоянии двухсот миль от нашего земного шара, притягивает его к себе по пути и изменяет наш курс. На расстоянии целого миллиарда миль Нептун подвергается силе притяжения Солнца, так же как и наша планета на расстоянии тридцати семи миллионов миль. И та же непреодолимая сила действует на кометы, отстоящие на тридцать и сорок миллиардов миль от Солнца в невидимой дали беспредельного пространства, заставляет их повиноваться себе – и они послушно спешат в его раскаленное горнило. На расстоянии триллионов и квадрильонов миль миры во сто тысяч раз более обширные и тяжеловесные, чем наш земной шар, взаимно поддерживают друг друга в пространстве все той же силой притяжения. Что это за таинственная сила, связующая таким образом и поддерживающая висящими в пространстве все эти бесчисленные миры, населяющие безбрежный воздушный океан? Не я отвечу на этот вопрос, господа, но моими устами ответит вам известный, прославленный директор римской обсерватории, покойный Секки: «Та таинственная связь, которая связует между собой бесчисленные миры, – это магнетизм, по преимуществу сила космическая, так как не существует такого тела, которое не подвергалось бы его влиянию. Сила эта отнюдь не является специальным свойством земли. Все миры обладают ею и взаимно действуют друг на друга, подобно громадным магнитам необычайной силы!»

– Этот вывод самого выдающегося из современных астрономов не заключает в себе ничего такого, что должно было бы удивить вас. Вы уже по элементарным учебникам физики знаете, что земля есть магнит, и что этот магнит, подобно всем другим, имеет магнитный экватор и два магнитных полюса, и магнитные меридианы и параллели, что интенсивность магнитной силы усиливается от экватора к полюсам; вы знаете, что именно потому компасная стрелка мгновенно принимает определенное направление; кроме того, вы знаете, что если отклонение магнитной стрелки не всегда одинаково в различных пунктах одной и той же параллели, и если ее магнитная сила не вполне постоянна, то это объясняется местными особенностями, различными физическими условиями, например присутствием в данном месте гор, содержащих железо в большем или меньшем количестве, или же чем-нибудь подобным…

– Не подлежит сомнению, что это в одинаковой степени относится и к Луне, потому что нельзя же, в самом деле, допустить, чтобы она была единственным исключением из всех бесчисленных миров вселенной.

– Крейль, Сабин, Баш и многие другие констатировали, что наш спутник влияет на магнетометр, и что действие его изменяется.

– Ваш соотечественник Гаусс пошел еще дальше: он нашел возможность измерить и определить силу гигантского магнита, какой представляет собой Земля, и по его вычислениям выходит, что эта сила равняется 8,469 триллионам железных шестов, каждый весом в один фунт и намагниченный до насыщения!

– Господа, теперь я подхожу к цели моего рассуждения, быть может, несколько сухого и не занимательного, но, во всяком случае, необходимого для того, чтобы объяснить вам мою мысль. Дело в том, что мы не только знаем, какого именно рода сила приковывает к нам Луну, заставляя ее держаться на дистанции девяносто тысяч миль, не позволяя ей уноситься в пространство, повинуясь собственному ее движению; нам не только известна степень этой силы, но и, кроме того, мы имеем еще возможность увеличить ее по мере надобности на столько, на сколько того пожелаем, потому что от нас одних зависит устроить электромагнит произвольной силы… Из этого не следует ли само собой, как логический вывод всего вышесказанного, что для того, чтобы сократить расстояние, отделяющее земной шар от его верной спутницы, Луны, и заставить Луну спуститься к нам настолько, чтобы она стала легко доступной для нас, достаточно искусственным образом увеличить силу земного притяжения?…

На этом гром рукоплесканий и громкое «ура» прервали речь молодого ученого.

Вся эта толпа слушателей, только что так глубоко разочарованная и обескураженная внезапным разрушением всех своих мечтаний и надежд, затем немного ошеломленная и недоумевающая, когда Норбер Моони против воли увлек ее за собою на головокружительную высоту астрономических вычислений, теперь вздохнула свободно и ликовала, внезапно увидев перед собой разрешение этой казавшейся уже им совершенно неразрешимой задачи.

Эти люди еще ничего не знали, наверное не имели ни малейшего представления о возможности осуществимости этой мысли, но уже не сомневались в ней, почему-то были заранее вполне уверены, что она должна быть осуществима. Они снова стали надеяться и с полным доверием устремлялись вперед по пути, указанному им молодым оратором.

– Господа, – продолжал Норбер Моони, когда председателю собрания удалось наконец водворить тишину и порядок, – как я уже сказал раньше, Гаусс считает, что естественная сила земного магнетизма равняется 8,464 триллионам железных шестов, намагниченных до насыщения, весом в один английский фунт каждый. Но следует заметить, что имеются довольно веские основания полагать, что эта цифра слишком высока. Принимая, однако, эту цифру за вполне точную, согласимся считать ее за основную, для дальнейших вычислений. Итак: 8,464 триллионов английских фунтов равняются 3,834 триллионам килограммов; плотность железа превышает приблизительно в семь раз плотность дистиллированной воды (точнее, в 7,7); 3,834 триллиона килограммов мягкого железа представили бы собою объем приблизительно в пятьсот триллионов кубических дециметров, или, иначе говоря, пятьсот миллиардов кубических метров. Эта масса должна представлять собой плоскость в один метр вышиной, или толщиной, занимающую площадь в пятьдесят миллионов гектаров, или, другими словами, плоскость или пласт в десять метров толщиной с поверхностью в пять миллионов гектаров, или же, наконец, во сто метров вышиной при протяжении в пятьдесят тысяч гектаров занимаемой им поверхности.

– Вот что должен представлять собою искусственный магнит, равный по силе естественного магнита земли. Устроить нечто подобное было бы делом далеко нешуточным, притом стоящим больших денег.

– Но, судя по всему, нет и надобности в добавочном магните такой «громадной силы, чтобы повлиять требуемым образом на Луну и нарушить равновесие космических сил, держащих ее на расстоянии девяноста тысяч миль от Земли. Принимая во внимание все пертурбации и изменения, происходящие с Луной вследствие простого прохождения какой-нибудь планеты, мы имеем основание думать, что добавочный магнит, равный по силе своей лишь одной тысячной доле природного магнетизма Земли, имел бы вполне достаточную силу притяжения, чтобы в очень значительной мере воздействовать на такую маленькую планету, как наша спутница – Луна.

А такого рода магнит (то есть представляющий собой 1/1000 долю земного магнита), по только что приведенному мной расчету, должен будет представлять собою сплоченную массу в пятьсот миллионов кубических метров, или пласт площадью в пятьдесят тысяч гектаров и толщиною в один метр, или, что то же, плоскость площадью в пять тысяч гектаров при вышине в пятьдесят метров или, наконец, всего в пятьсот гектаров при вышине или толщине в сто метров, а при желании – даже площадь в пятьдесят гектаров при высоте в тысячу метров.

– Таким образом, мы окончательно приблизились к размерам работ, вполне доступных в настоящее время современному строительному искусству. При проведении самой незначительной линии железных дорог зачастую встречается необходимость в более значительных затратах.

– Но и такой идеальный магнит, построенный из мягкого вполне однородного железа, тем не менее должен стоить очень больших денег, приблизительно около двух или трех миллиардов франков. И хотя человечество вообще не скупится на такого рода траты, когда дело идет о подобных расходах на какую-нибудь более или менее глупую и бессмысленную войну; хотя одни ежегодные военные расходы в Европе в мирное время превосходят намного эту цифру, – то же самое человечество не доросло еще до того, чтобы свободно и охотно жертвовать двумя-тремя миллиардами разом на предприятие, стремящееся к общей пользе. Итак, нам придется устраивать наш магнит возможно удешевленным способом.

– К счастью, сама природа доставляет нам необходимые элементы в особого рода веществе, которое может быть применено в своем естественном виде для той цели, какую мы имеем в виду: такого рода веществом является магнитный пирит, или сернистое железо. Это вещество, весьма часто встречающееся в некоторых местностях, можно приобрести за цену, равную стоимости самой разработки. Я предлагаю устроить наш магнит в виде искусственной горы из железного пирита. Избрав для этой цели местность, изобилующую пиритом, где бы рабочие руки не были слишком дороги, а само место было безвозмездно отдано в наше распоряжение, мы могли бы, как я смею утверждать по моим вычислениям и расчетам, построить такой электромагнит, обладающий требуемой для нашего предприятия силой, на какие-нибудь десять или двенадцать миллионов франков, что не составляет даже и четвертой доли нашего общего основного капитала. Само собой разумеется, что это составит только часть необходимых расходов, так как, кроме того, придется приобрести аппараты для вырабатывания электричества и оплачивать двигательную силу. Но я берусь доказать, что пятнадцати или шестнадцати миллионов франков может хватить на покрытие всех расходов. А между тем, что значит подобная сумма в сравнении с теми результатами, на которые можно, рассчитывать в случае удачи? Это чуть ли не меньше годового дохода некоего известного пэра Англии или известного банкира, которых я мог бы назвать по имени, вот это что! Это меньше, чем одна семьдесят пятая часть того, что только Англия и Франция ежегодно вносят в свой бюджет военного министерства. Мы имеем с избытком всю сумму, требуемую для осуществления нашего предприятия. Надо только умеючи расходовать ее. Таков, господа, в общих чертах тот план, который я осмеливаюсь предложить вам. Войти во все его подробности будет вовсе не так трудно: для этого потребуется прежде всего избрать местом действия местность легко доступную, притом изобилующую магнитным железом, мало возделываемую, чтобы само место не могло стоить дорого в случае, если нам нельзя будет получить это место, или землю, совершенно даром, и по возможности местность безусловно чуждую общей цивилизации, не подлежащую никаким стеснительным законам, чтобы мы могли действовать совершенно свободно, заранее уверенные в том, что цель неизвестна и даже непонятна для окружающих нас людей. Если вы того мнения, что вам следует принять мой проект, как наиболее практичный и удобоисполнимый, то я считаю долгом заявить, что всегда готов служить вам в этом деле!

– Возьмете ли вы на себя лично управление всем этим сложным делом? – спросил кто-то из акционеров.

– Да, охотно! – ответил Норбер Моони, – но с одним только условием, – а именно, чтобы у меня руки были ничем не связаны в технических вопросах этого Дела, а чтобы для контроля надо мной в денежных делах был избран особый контрольный комитет, в обязанности которого входила бы вся финансовая отчетность!

Желание всего почтенного собрания было до такой степени ясно и несомненно и до такой степени единогласно, что лорд Клэдероу не попытался даже вернуться назад, к первому вопросу, поставленному им на голосование, и без дальнейших околичностей предложил его в торично, уже в измененной форме.

– Господа, – сказал он, – я ставлю на голосование статью первую устава настоящего общества, о замене именем господина Норбера Моони имена трех господ инициаторов этого нового общества, которых я называл раньше!

– Вы не имеете на это никакого права! – ярости крикнул Костерус Вагнер, весь побледнев.

– Это было бы настоящим хищничеством, воровством… вы хотите обворовать нас, ограбить нас в наши правах…

– Я не стану останавливаться на том, как прискорбно и отвратительно слышать подобные слова в собрании порядочных людей! – с достоинством произнес молодой председатель. – Скажу только, что мы – учредители общества для завоевания и исследования Луны, но при этом не подлежит сомнению то, что мы отнюдь не отказались от права доверить бразды правления тому, кто по нашему убеждению кажется нам наиболее способным хорошо вести это дело и довести его до желанного конца. (Самые дружные аплодисменты). Вот почему я полагаю, что являюсь выразителем единодушного желания всего уважаемого собрания, ставя на голосование статью первую устава, измененную, как я уже сказал раньше!

– Если же я ошибаюсь, то голосование, без сомнения, докажет это. Итак, господа, те, кто желает избрать директором акционерного общества «Selene Company» господина Норбера Моони, со всеми присущими этому званию полномочиями, пусть потрудятся поднять руку.

Все руки разом поднялись вверх, кроме трех.

– Обратный вопрос! – провозгласил председатель.

Три руки одиноко поднялись над толпой; то были руки Костеруса Вагнера, Игнатия Фогеля и Питера Грифинса.

– Господин Норбер Моони избран директором «Selene Company»! – снова провозгласил лорд Рандольф Клэдероу. – Он просит слова. Я даю его!

– Господа, благодарю вас за ту честь, какую вы сейчас оказали мне! – сказал молодой астроном, – но позвольте мне еще раз напомнить вам о том условии, на котором я согласен принять возлагаемую на меня обязанность и материальную ответственность: все расходы по этому предприятию по моему предложению будут утверждаться контрольным комитетом. Капиталы могут оставаться в том банке, где они находятся в данный момент, а все выплаты будут производиться не иначе, как по чекам за моей подписью наряду с подписями господ членов контрольного комитета… Установив этот вопрос первейшей важности и полагая, что такого рода административный прием вряд ли кому может показаться нежелательным, я позволю себе предложить уважаемому собранию, как нечто должное по чувству справедливости, записать троих господ инициаторов нашего нового общества в число членов Контрольного комитета…

По-видимому, все присутствующие оценили по достоинству то чувство деликатности и такта, которые заставили господина Моони предложить господ инициаторов в число членов комитета, и предложение это было принято, но без особого энтузиазма. Со слабым большинством пяти или шести голосов господа Костерус Вагнер, Игнатий Фогель и Питер Грифинс были избраны в члены Совета администрации Общества. Хотя они не нашли ничего такого, на что бы могли возразить в плане, изложенном господином Норбером Моони, и, быть может, именно вследствие этого, собрание акционеров, по-видимому, потеряло всякое к ним доверие. Однако так или иначе, но все они оказались избранными в члены комитета и должны были считать себя счастливыми.

После того как председатель предложил в члены того же комитета своего приятеля сэра Буцефала Когхилля, который, по его словам, должен был явиться превосходнейшим контролером действий общества, так как упорно отказывался верить не только в успех, но и в осуществимость этого предприятия.

Это предложение было встречено с большим воодушевлением и тотчас же единогласно принято. Три профессиональных финансиста также вошли в список лиц, представляющих собой Контрольный комитет, после чего собрание разошлось, предоставив своим делегатам, или выборным, необходимые полномочия для решения всех остальных подробностей и вопросов второстепенной важности, согласно с требованиями устава Общества.

Таким образом осуществилось это смелое предприятие, задуманное Костерусом Вагнером с исключительной целью заманить легковерную публику и приобрести возможно большее число акционеров, – «Selene Company» теперь совершенно непредвиденно перешла в руки человека вполне порядочного, честного и в то же время серьезного ученого, всей душой преданного своей науке. После тщательных исследований и основательных размышлений и обсуждений этого важного вопроса Норбер Моони решил наконец избрать Судан полем действий для своих операций. Из отчета одного из своих друзей недавно только вернувшегося из серьезной научной экспедиции в восточную Африку, он узнал, что пустыня Байуда, а главным образом горная возвышенность Тэбали, лежащая на восток от Бербера и к северу от Хартума, представляет собой все необходимые для задуманной им программы геологические условия.

Правда, доступ туда был не из легких, но вплоть до Суакима можно было провезти все необходимые орудия, инструменты и материалы морем. Затем, земля должна была достаться даром. Рабочие руки были в очень низкой цене, и сверх всего этого, можно было не без основания полагать, что в тех местах намерения экспедиции никому не могли быть известны.

Само положение дел в Египте, номинальном владыке Верхнего Нила, угрожавшее превратиться в полную анархию, избавляло господ организаторов этого удиви тельного предприятия от необходимости испрашивать различные разрешения от местных властей – разрешения, которых, кстати говоря, было бы, вероятно, весьма нелегко добиться при иных условиях. Кроме того, действовать приходилось в глухой пустыне, что тоже было удобно предпринимателям, так как здесь они не подвергались никаким опасностям.

В сущности, Судан не представлял собой в данном случае никаких важных неудобств или недостатков, кроме недостатка в горючих материалах.

Но Норбер Моони мирился с этим неудобством, имея в виду использовать солнечную теплоту в качестве двигательной силы для своих машин. При таких условиях даже самая высокая температура африканской пустыни, вместо того, чтобы быть одним из существенных неудобств, являлась теперь источником несомненной, и притом весьма серьезной экономии для предпринимателей.

Заказы и приобретение различных необходимых для целей экспедиции машин, орудий и предметов, изготовлявшихся одновременно в Лондоне, Париже и Нью-Йорке, потребовали около пяти месяцев времени; на погрузку «Dover-Cast» и путешествие через Гибралтар, Суэцкий канал и Красное море ушло не менее шести недель. И вот, спустя полных семь месяцев со дня учреждения «Selene Company», экспедиция господина Норбера Моони прибыла в Суаким.

Не зная, собственно говоря, настоящей истории или вернее, биографии господ комиссаров, членов контрольного комитета, уж слишком усердно просившихся присоединиться к экспедиции, Норбер Моони весьма быстро сумел дать им совершенно верную оценку. Он сразу понял, что они вовсе не были созданы для того, чтобы служить ему помощниками и пособниками в его деле. Необразованные, обленившиеся, они, кроме того, во всем проявляли самое явно недоброжелательство к нему и к задуманной им попытке осуществления задачи основанного Общества.

Но молодой ученый заранее знал, что во всех более или менее крупных предприятиях приходится неизбежно считаться с такого рода антипатиями и мириться с самыми странными компаньонами. С другой стороны, ничто ему не мешало свести все свои официальные отношения с этими тремя субъектами к требованиям одной только крайней необходимости и должного приличия.

ГЛАВА VIII. Отъезд

По возвращении в Суаким маленькой экспедиции, отправлявшейся в Радамех для испрошения поддержки и содействия великого Могаддема, все произошло именно так, как было предсказано всеведущим оракулом в зауиа.

На другой же день оборванный, в лохмотьях дервиш с распиской, написанной по всем правилам, явился во французское посольство и упрятал условленную сумму в новой звонкой золотой монете в маленький кожаный мешочек, вроде кисета, удалился, обещая еще раз, что на шестые сутки с еосходом солнца восемьсот верблюдов с проводниками будут ожидать приказаний господина Норбера Моони у восточных ворот города.

В назначенный день и час обещание это было выполнено в точности.

А тем временем разгрузка «Dover-Castl» шла своим чередом весьма успешно. Тюки и ящики, выгруженные из трюма судна, целой горой громоздились на набережной и, накрытые просмоленными брезентами, охранялись часовыми из экипажа «Dover-Castl». Вскоре задержка была только из-за верблюдов, которых приводили небольшими группами, не более пятнадцати-двадцати голов сразу, и затем грузили на них громадные тяжести, которые покорные животные принимали на себя, послушно встав на колени по знаку своего вожака. Все эти грузы тщательно навязывались на особого рода вьючные седла. По окончании этой сложной операции каждый вожак записывал в книгу свое имя и прозвище и список всего того, что ему было поручено, и должен был отвечать за целостность и сохранность всего того, что ему было доверено, до самого момента прибытия на возвышенность Тэбали.

На это потребовалось не меньше недели, в продолжение которой близость и дружба, завязавшаяся с одной стороны между французским консульским домом и доктором Бриэ, а с другой стороны – Норбером Моони и баронетом, только еще более окрепла, сплотив этих людей в одну тесную, дружную семью. Они виделись ежедневно, занимались музыкой, играли по целым часам в крокет на берегу и открыто беседовали о различных предположениях и планах близкого будущего, не имевшего теперь уже ничего тайного или скрытого для всех членов этой маленькой компании. Единственной целью Норбера Моони, предпочитавшего хранить в тайне цель своего предприятия, было желание не возбуждать против своего дела враждебности арабов, которые, вероятно, отнеслись бы недоброжелательно к его покушениям на неприкосновенность полумесяца. Господин Керсэн был чрезвычайно благодарен своим гостям не только за то приятное развлечение, какое они доставляли своим присутствием не только его дочери, но и ему самому, а главным образом еще за видимое улучшение в состоянии ее здоровья, замечавшееся со времени ее экскурсии в Радамех. Эти пять дней, проведенные под открытым небом, с их здоровой усталостью и дневными отдыхами на выжженной солнцем траве, успели придать необычайную прелесть, свежесть и блеск изящной красоте Гертруды Керсэн. Молочно-белый, немного безжизненный, или, вернее, бескровный цвет лица ее приобрел легкий золотистый отлив, особенно ярко выделявшийся на свежем румянце ее щек; глаза ее, живые и блестящие, смотрели бодро и весело, в них не замечалось ни прежней безотчетной грусти, ни усталости, вызванной общей слабостью организма. Сама походка ее, легкая и бодрая, и живые, проворные движения свидетельствовали о восстановлении сил и полном здоровье.

– Вот такою я желал всегда видеть тебя, дочурка! – говорил господин Керсэн с чувством глубокого, искреннего удовлетворения.

– Это вполне зависит от вас, папочка! – отвечала молодая девушка. – Дайте мне только возможность почаще участвовать в столь приятных и интересных экскурсиях, как наше последнее путешествие в Радамех, и вы увидите, каким я буду молодцом!

– Так что же, за этим дело не станет, мы постараемся придумать еще такие же прогулки, хотя я не могу обещать тебе при этом таких же милых спутников, как в этот раз. Во всяком случае, я вполне согласен с мнением доктора Бриэ и с твоим, что свежий воздух, здоровая усталость и хороший моцион верхом – именно то, что всего необходимее для твоего здоровья!..

Что касается Костеруса Вагнера, Игнатия Фогеля и Питера Грифинса, то их почти не было видно, и, конечно, никто об этом не сожалел. Они обыкновенно проводили дни на своих койках в каютах «Dover-Castll», в непробудном сне, а вечера и большую часть ночей дулись в карты в одной арабской кофейне, которую они, по-видимому, считали Суакимским раем. Густые облака дыма, чад и смрад, наполнявшие воздух этой кофейни, действительно довольно живо напоминали немецкую пивную.

Но, к несчастью, вместо доброго немецкого пива здесь имелся только английский «pale-ale», которым им приходилось довольствоваться.

Костерус Вагнер особенно живо ощущал отсутствие своего родного напитка и положительно не мог примириться с этим лишением.

– Чтобы их черт побрал, и эту проклятую Луну, и того, кто задумал заставить ее спуститься на землю! – восклицал он, поднимая свой стакан до уровня огня чадящей лампы и констатируя при этом с глубочайшим прискорбием неприятную мутность своего напитка. – Эта бурда, право, ничем не лучше воды из лужи, в которой полощутся утки!.. Проклятая экспедиция!.. Проклятый француз!.. Проклятая страна!..

– И это еще далеко не конец наших мучений! – вздыхал Игнатий Фогель. – Участь наша решена, и теперь ничего не поделаешь. Мы приговорены на целый год, если только не больше, жить в глухой пустыне и терпеть всякого рода муки и лишения… Пока мы не могли достать средств к перевозке, все еще можно было надеяться, что придется отказаться от задуманного дела, ну а теперь, когда этому злополучному французу все-таки удалось преодолеть все эти препятствия, нам ничего не остается, как только покоряться своей участи!.. Я положительно не могу понять, как этот старый дурень, Радамехский Могаддем, не встревожился теми сведениями, какие мы послали ему через того араба!..

– Баста! – воскликнул с самым философским видом Питер Грифинс, – вы, друзья мои, знаете, что я никогда не возлагал никаких надежд на это средство помешать делу экспедиции. Шерофы, усмотрев в этом случай заработать порядочную сумму, конечно, воспользовались возможностью, это весьма естественно. Но не будем больше говорить об этом! – добавил он, готовя свою любимую смесь из тепловатой воды и крепкого английского виски, так называемый «тодди» – любимейшее свое питье.

– Не будем больше говорить об этом! Легко сказать! – воскликнул Костерус Вагнер. – А как вы полагаете, легко ли человеку утешиться, видя, как у него из-под носа выкрали такую блестящую мысль, как моя, такую мысль, которая в какие-нибудь две недели привлекла в нашу кассу более двух миллионов фунтов стерлингов… Легко ли это? – повторяю.

– Понятно, что это не очень весело! – промолвил Игнатий Фогель глубоко меланхолическим голосом. – Такой случай не представляется человеку два раза в жизни… Но что теперь поделаешь?., видно уж, судьба наша такая, не можем же мы теперь покинуть экспедицию и вместе с тем и само Общество?…

– Да кто же об этом говорит? – воскликнул Костерус Вагнер, – это было бы неслыханной глупостью! Кто же может бросить два миллиона фунтов стерлингов, даже и тогда, когда они уже изрядно подрастрачены, как в данном случае, увы!.. Да, господа, этот француз умеет широко шагать! Ему нелегко подрезать крылья. Заказы на пятьсот тысяч долларов в Нью-Йорке, на триста тысяч фунтов стерлингов в Лондоне, на семь миллионов франков в Париже!.. Это недурно… Изоляторы по пятьсот франков за штуку; паровые машины; динамо, десятки, сотни километров медных проволок, одних астрономических приборов такое множество, что их хватило бы на десять обсерваторий; различных химических реактивов столько, что ими можно привести в движение целых двадцать мануфактур; шелковой ткани столько, что из нее можно приготовить не менее тридцати воздушных шаров!.. А съестных припасов, веревок и канатов, цинковых цистерн, всяких снарядов и орудий – да еще судно вместимостью в девятьсот тонн, – и Бог весть что еще! Да!., нечего сказать, этот француз сумеет порастрясти денежки акционеров!.. Знаете ли, друзья, что если он будет продолжать так, как начал, то не пройдет и года, как в кассе «Selene Company» не останется ни гроша!

– Вот потому-то необходимо было гораздо раньше приостановить эти траты! – заявил Игнатий Фогель.

– Да, но как можно было это сделать?! Дай мне только эту возможность, и я сделаю все, чего ты хочешь, но не болтай так попусту!..

– Эх, черт возьми! возможность! я сам не вижу ее!

– Не видишь, ну, так и зарой свой клюв в перья! Это будет, пожалуй, лучшее, что ты можешь сделать! – оборвал Костерус Вагнер своего соотечественника Игнатия Фогеля.

– Мы не могли сократить этих трат ни в Австралии, ни в Европе, – рассудительно заметил Питер Грифинс, – потому что собрание акционеров дало французу все свои полномочия.

– Да, это ясно, – воскликнул все с прежней горячностью Костерус Вагнер, – да, ни в Европе, ни в Австралии мы не могли этого сделать, но здесь – это дело другое! И если нам не удалось возбудить недоверие и враждебность Могаддема к предприятию француза, то это еще не резон для того, чтобы думать, что и всякая дальнейшая попытка в этом направлении должна непременно быть так же неудачна. Ведь вы, полагаю, все со мной согласны, что мы не можем и не должны допустить дальнейшего развития этого разорительного предприятия, не так ли?

– Без всякого сомнения! – воскликнули разом Игнатий Фогель и Питер Грифинс.

– Ив самом деле, пусть только это предприятие осуществится, пусть оно увенчается полным успехом, – и наша роль комиссаров контролирующего комитета сама собой будет окончена и потеряет всякий смысл и значение! – продолжал Костерус Вагнер. – Если же оно не удастся, то все-таки успеет поглотить весь капитал компании, а тогда мы очутимся в еще более худшем положении, в преисподней земли, лицом к лицу со всякими мытарствами!

– Но скажите, неужели вы в самом деле верите, что это предприятие может удаться? – с нескрываемым любопытством осведомился Питер Грифинс.

– Да, я этому верю; мало того, я положительно не вижу никаких материальных причин, почему бы оно не удалось! – сказал Костерус Вагнер, – но мы не хотим, чтобы оно удалось! Слышите ли вы? Мы не хотим!.. Мы вовсе не для этого француза добыли такую массу фунтов стерлингов из кармана наших акционеров, вовсе не ради его удовольствия или удовлетворения его честолюбивых замыслов, нет, тысяча миллиардов псов!.. И не науки ради мы сделали это! Что нам все их науки, взятые вместе? Нет, мы сделали это только для себя самих! Да, всецело, для себя самих, для нашей выгоды, и больше ничего! Итак, нам следует действовать, действовать дружно, сообща, прежде чем все то, что еще уцелело от тех двух миллионов фунтов стерлингов, будет так же истрачено на нужды этой проклятой экспедиции! Поняли вы меня?

– Да, да! В этом не может быть ни малейшего сомнения! – отозвались Фогель и Грифинс.

– Допустим, например, что предприятие почему-либо должно быть признано неосуществимым, и француз принужден будет вернуться в Мельбурн и сознаться в своей неудаче перед лицом всего почтенного собрания акционеров. Тогда уж, несомненно, на нашей улице будет праздник. Нет ничего на свете столь свирепого и ужасного, как толпа разъяренных акционеров, обманутых в своих надеждах: мы испытали это на себе, господа, в тот памятный день выборов в «Victoria-Hall», в Мельбурне. Пусть же и господин астроном, питомец Парижской обсерватории, в свою очередь испытает это же самое и на себе… И вот тогда, забрав опять все это в свои руки, получив полномочия вести дело по своему усмотрению или хотя бы даже просто ликвидировать его, – мы уж, конечно, не станем зевать…

– Ну, да, ну, да, – воскликнул Фогель, весело потирая руки, как будто ему уже было поручено выдать общественную кассу и он хозяйничал в ней, как хотел.

– Тише, господа! – шепнул вдруг Грифинс вполголоса своим приятелям. – Денщик астронома!

Все трое разом смолкли и спокойно принялись покуривать свои трубки, уставившись бессмысленным взглядом в свои стаканы.

Действительно, в большую общую комнату кофейни вошел Виржиль и приказал подать себе чашку арабского кофе, к которому он привык с давних пор. Войдя, он тотчас же заметил господ «комиссаров», которые делали вид, будто не видят его, и погружены в тихую задумчивость. Но честный парень был слишком сердечно предан своему господину, чтобы тотчас же не почуять инстинктивно, что эти люди ненавидят молодого астронома. Его поражало что-то лживое и принужденное в манерах и действиях господ комиссаров, а потому он принялся зорко следить за ними, делая в то же время вид, что занят исключительно своим кофе и турецкой трубкой, которую только что подали ему.

Вскоре у Виржиля не оставалось уже никакого сомнения насчет агентов, так как он чувствовал, что и те со своей стороны приглядывают за ним и перешептываются между собою. Для него было вполне очевидно, что его присутствие почему-то стесняет их.

– Право, можно подумать, что мое появление прервало беседу этих трех господ! – во думал про себя Виржиль. – Уж ее затевают ли эти люди чего-нибудь недоброго против моего офицера?… Что-то весьма на то походит, а мне известно, что они недолюбливают его… Но мы будем держать ухо востро, братцы… и глаз за вами иметь тоже будем, да еще зоркий!.. Ну, а пока что будем, тревожить вас моим присутствием, – мысленно добавил он и, стряхнув пепел с трубки, разом опорожнил свою маленькую чашечку кофе, затем привычным ударом ладони придав своей феске тот уклон в сорок пять градусов, который в глазах каждого алжирского стрелка сообщает этому головному убору особую щеголеватость, вышел из кофейни, слегка раскачиваясь на своих сильных, мускулистых ногах.

Приготовления к дальнейшему путешествию в глубь страны шли чрезвычайно успешно и быстро при деятельном присмотре господ предпринимателей, так что вскоре все было готово, и караван только ждал сигнала, чтобы двинуться в дальний путь по дороге к Берберу.

Накануне дня, назначенного для выхода каравана из Суакима, французский консул давал прощальный обед господину Норберу Моони. Сэр Буцефал Когхилль, лейтенант Гюйон и доктор Бриэ были единственными приглашенными на этом обеде, даваемом в честь отъезжающего молодого соотечественника. Весьма естественно, что за обедом главным образом говорили о предстоящей экспедиции, о предприятии, на которое теперь уже окончательно отважился молодой ученый. И хотя никто из присутствующих не высказывался вполне откровенно на этот счет, но все, по-видимому, были теперь довольно склонны к тому, чтобы сознаться, что вначале дела они до некоторой степени преувеличивали опасность этой экспедиции, стараясь уверить господина Норбера Моони, что экспедиция его – дело совершенно неосуществимое.

– Конечно, расположение и содействие шерофов, которым вы теперь успели заручиться, совершенно меняет все дело! – сказал господин Керсэн.

– Без их участия успех был бы немыслим, тогда как при их содействии я не вижу в этом ничего невозможного при условии, что вы сумеете все время сохранять самые хорошие отношения со своими всемогущими союзниками. Конечно, вы обладаете для этого самым веским и непреодолимым в их глазах аргументом, именно: весьма значительными денежными ресурсами и прирожденной щедростью, которая уже заслужила вам прекрасное прозвище между вожаками верблюдов…

– Какое прозвище? – живо спросила Гертруда, глазки которой заискрились любопытством при этом вопросе.

– Прозвище «Щедрая рука»! – ответил господин Керсэн.

– Все это прекрасно! – воскликнул доктор Бриэ, – но вы прежде всего не забывайте Махди, которому стоит только сказать одно слово для превращения в явную враждебность доброго расположения к вам Шерофов!

– Да, это правда, – согласился консул, – но Кордофан, где в настоящее время орудует Махди, далеко отсюда, а также и от пустыни Байуда. Кроме того, я только что получил сведения, что египетское правительство приняло наконец решение разом покончить с инсургентами. Оно собирает в Хартуме по Нилу действительно весьма значительную армию под командою английских офицеров.

– Ну, в таком случае это может изменить характер условий! – сказал доктор Бриэ. – Однако для этого необходимо решительно двинуть войска прямо на Кордофан, потому что, пока голова Махди не будет красоваться на стенах Хартума, правительству ни за что не управиться с Суданом: это не подлежит сомнению!

– Фатима, сходи за моим веером, я оставила его на столе в моей комнате! – сказала с особою поспешностью в голосе Гертруда Керсэн. – Сегодня такой жаркий вечер, что я положительно изнемогаю от жары…

Маленькая служанка, как всегда, со всех ног бросилась исполнять приказание своей горячо любимой молодой госпожи.

– Я только что смотрел в глаза этой девушки в то время, когда доктор говорил о Махди! – сказал лейтенант Гюйон. – Они горели, как раскаленные угли… Что, она родом из Судана?

– Ни мы ничего об этом не знаем, ни она сама, – сказала Гертруда, – но полагаем, что эта девочка была вывезена сюда работорговцами из страны Великих Озер еще до того времени, когда полковник Гордон успел окончательно уничтожить эту омерзительную торговлю. Фатима была найдена в пустыне неподалеку отсюда, чуть живая от голода, над трупом своей матери.

– Бедняжка! Бедное дитя! – почти в один голос сказали все присутствующие с глубоким участием.

В этот момент Фатима вернулась, и разговор перешел на другую тему.

– Это поистине великое несчастье для успехов цивилизации, что Гордон не остался генерал-губернатором Судава! – дипломатично заметил баронет.

– Конечно, – согласился господин Керсэн, – и хотя мы не всегда живем в добром согласии, как вам известно, всякий раз, когда заходит речь об английской политике в этой стране, я все же, не задумываясь, соглашаюсь с вами относительно вашего славного соотечественника: действительно, египетское правительство никогда не имело более честного, отважного и разумного слуги, чем полковник Гордон. И если бы он оставался в Хартуме, Судан и посейчас оставался бы совершенно спокойным и цветущим.

– Но почему же он не остался в Хартуме?

– Потому что он не доверял новому хедиву Тэвфику, а генерал-губернатору Судана прежде всего необходимо быть уверенным в тех, кому он служит!

– Как бы там ни было, но, потеряв его, можно сказать, что Египет потерял вместе с тем и верховья Нила! – воскликнул доктор Бриэ, – потерял такую чудную страну, такую богатую, плодородную и легко управляемую благодаря своему кроткому и безобидному населению!.. Ведь с того времени, как египтяне овладели ею с полстолетия тому назад при Мухаммеде Али, они не сделали здесь ничего, кроме одних глупостей, самых нелепых и самых непростительных, или же делали вещи совершенно возмутительные и омерзительные… Они разрушили и разорили все, что только могли, ограбили всю страну и довели все население до полного отчаяния… Если действительно когда-либо восстание было вызвано в стране крайнею нуждою и голодом, то это именно в данном случае! И теперь одному Богу известно, чем все это может кончиться!

– Пожелаем во всяком случае, что бы все это кончилось хорошо для наших друзей! – сказал господин Керсэн, подымая бокал за здравие своих гостей…

После обеда все по обыкновению перешли пить кофе на террасу, где разговор опять вернулся к той же неистощимой теме о Судане и тех надеждах, какие можно было возлагать на него.

Гертруда, которой уже немного надоело слушать об этом, пошла и присела к роялю; она стала наигрывать те старые забытые французские мотивы, которые теперь, благодаря капризу моды, стали вновь оживать в памяти людей, чаруя их своей наивной прелестью и простотой. Едва успела она заиграть, как Норбер Моони, покинув компанию мужчин, собравшихся на террасе, подошел к ней, чтобы послушать ее игру.

– Благодарю вас, – ласково сказал он, – я унесу в душе в глубь африканской пустыни эти милые, нежные мотивы, как последний отголосок далекой, любимой родины!

– О, господин Моони, не старайтесь вызывать сострадание к себе! – воскликнула молодая девушка… – вы, верно, хорошо знаете, что все мы здесь – и бедный папа, и доктор Бриэ, и я, – все будем погибать от тоски и скуки, когда вы уедете от нас… Вас трудно будет заменить, вас и сэра Буцефала…

Хотя этими словами молодая девушка ставила их обоих на одну доску по свойственной всем женщинам маленькой скрытности и лукавству, но, в сущности, давно уже сумела различить, какого рода впечатление она произвела на каждого из них. Она отлично понимала, что чувства их к ней находятся в обратной пропорции к их проявлениям.

Ухаживание баронета было, быть может, и искренне, но банально. Те же маленькие знаки внимания, предупредительность, ту же любезность он оказывал уже, быть может, сотне девушек до нее, а завтра с одинаковым усердием будет применять все это к десятку других барышень, и все в том же духе, в том же виде, тогда как ухаживание молодого астронома носило какой-то исключительный характер: в нем чувствовалось нечто лично к Гертруде одной относящееся, что придавало всем его любезностям и словам особую цену в ее глазах.

– Если бы я мог думать, что вы сохраните обо мне добрую память, мне было бы не так тяжело уезжать отсюда! – продолжал молодой ученый. – Но как я смею надеяться на это? Простите, если я осмелюсь это сделать, но, право, то впечатление, которое я уношу отсюда, так свежо, так правдиво, что для меня было бы слишком тяжело, если бы я не смел надеяться хоть на самую маленькую взаимность!

– Вы правы, что избегаете обычных банальных излияний и уверений, – сказала Гертруда, – их изношенность и пошлость невольно чувствуется всегда, и особенно неприятна, когда для выражения искренних чувств приходится прибегать к словам самым избитым. Во всяком случае, смело могу уверить вас, что и я, и отец моя, мы всегда сохраним о вас самую дружественную память!

– Вы очень добры, что говорите мне это, но будьте осторожны, я, быть может, злоупотреблю этой вашей добротой и позволю себе сделать вам одно признание…

– Я вас слушаю! – сказала Гертруда Керсэн, инстинктивно чувствуя, что этот человек не из числа тех людей, для которых подобная близость могла бы подать повод к излишней фамильярности или нахальству.

– Так вот, я хочу вам сказать, что в этот момент, когда я уже так близок к цели моей экспедиции, мною овладевает какая-то безнадежная тоска, какая-то странная апатия, усталость, какой я раньше никогда не испытывал. Что это? Грустное ли предчувствие чего-то?… Или же я в самом деле слишком понадеялся на свои силы? Не знаю, но мне смертельно больно и тяжело покидать Суаким!

– Что же, вы думаете отказаться от своего предприятия? – спросила Гертруда с нескрываемым удивлением.

– Клянусь вам, – воскликнул он, – мне кажется, что одного вашего слова было бы достаточно, чтобы заставить меня сделать это!..

Наступила минута молчания.

– Но слова этого я не произнесу, – серьезно и задумчиво сказал Гертруда, – не произнесу даже в том случае, если бы чувствовала за собой право сделать это! Я не хочу, чтобы вы пожертвовали наукой ради личных интересов! Я верю в вас и в вашу удачу, господин Моони! И вот почему вместо того, чтобы отвратить вас от нее, я, если бы это было нужно, сама сказала бы вам: «Соберите все свои силы и смело, с Богом вперед!.. Дайте тем из ваших друзей, которые верят в вас и ваши силы, радость видеть вас победителем, видеть ваше торжество!»

– Я нашел наконец ту поддержку, в которой так сильно нуждался! Вы оказали ее мне, мадемуазель Керсэн, и я никогда не забуду этого. Вы видите меня возрожденным, готовым смело двинуться вперед на борьбу и смерть. Благодарю от всей души! – добавил он, пожимая маленькую ручку, доверчиво протянутую к нему. – Прощайте!..

– Как? Неужели вы уже покидаете нас! – сказал господин Керсэн, входя в гостиную и поймав на лету последнее слово господина Моони.

– Да, к сожалению, приходится уже прощаться. Мне надо еще сделать кое-какие распоряжения, отдать несколько необходимых приказаний, а мы двинемся в путь сразу после полуночи, значит, часа через два!

– Ну, так идите, отдавайте свои приказания, делайте распоряжения, но не прощайтесь с нами, потому что лейтенант Гюйон, доктор и я- мы решили присутствовать при вашем выступлении из Суакима и проводить вас немного, если только вы не имеете ничего против этого.

– Весьма вам благодарен за такое сердечное внимание и расположение!

– Так, значит, вы разрешаете нам?

– О, конечно! Как вы можете спрашивать, господин Керсэн?… Где мне прикажете поджидать вас?

– Бога ради, не изменяйте ничего в своих планах ради нас. Мы явимся около полуночи прямо к западным воротам города.

– Благодарю еще раз! В таком случае, до скорого свидания… Надеюсь, до свидания, мадемуазель? – добавил он, обращаясь еще раз к Гертруде.

– Да, я в этом уверена! Да, до свидания! Дай вам Бог полного успеха в вашем предприятии!

Вскоре после полуночи Гертруда Керсэн, сидя у открытого окна своей комнаты, выходившего на запад, печально смотрела на бесконечно длинную вереницу белых бурнусов, медленно развертывавшуюся перед ее глазами и уходившую в глубь пустыни, змеясь и извиваясь при тусклом свете серебряного полумесяца.

То был караван экспедиции Норбера Моони, двинувшийся в путь. Недели через две он будет в Бербере и перейдет Нил, переправляясь на плоскодонных лодках, а еще дней через пятнадцать-двадцать на горной возвышенности Тэбали… Ну, а потом? Что станет со всем этим?… Чем должно будет окончиться это смелое предприятие?… А если господин Моони потерпит неудачу, что тогда?… Переживет ли он горькое разочарование, унизительное для его самолюбия сознание неудачи, необходимость признать себя побежденным, разбитым?… И вот, несмотря на ту твердую уверенность в нем и в успехе его дела, какую Гертруда еще так недавно выказала в разговоре с господином Моони, она теперь испытывала мучительное чувство беспокойства за участь молодого ученого.

Тихий вздох, раздавшийся за ее спиной, заставил ее обернуться, – и она увидела свою любимицу Фатиму.

– О. чем ты, милочка моя? Что тебя огорчает? – участливо спросила молодая девушка свою маленькую служанку. – Ты кажешься мне скучной сегодня., ты, которая целые дни щебечешь, точно ласточка, сегодня за все время не сказала еще ни слова!

– У меня есть причина, добрая госпожа! – сказала она печально. – Может ли у меня быть весело на сердце, когда я вижу, что эти добрые господа уходят в эту ночь в пустыню? Как я только подумаю об этом, так у меня душа и заноет!

– Как? Неужели это тебя так огорчает?

– А разве это не огорчает всех нас здесь, в доме? – не без хитрости возразила Фатима. – Ах, добрая госпожа, право, о них стоит еще больше горевать, чем мы с вами горюем!

– Что ты хочешь этим сказать, Фатима?

– Если бы вы только знали все то, что я слышу и знаю от людей, добрая моя госпожа! Ведь меня никто не остерегается, а потому я вижу и знаю многое, чего не видят и не замечают белые… Ах, если бы вы только знали, что теперь готовится!.. Если бы вы знали, как все здесь ненавидят гяуров!.. Далеко отсюда, в стране Великих Озер, есть великий пророк, который пришел на землю спасти детей Аллаха!.. Это настоящий святой и нет ничего невозможного для него, против него никто не может устоять! А он поклялся уничтожить всех европейцев, всех до одного! Вот что говорят арабы и люди, живущие в пустыне. Они уверяют, что это должно случиться очень скоро, на этих днях. Подан будет условный знак, и повсюду, от Кордофана и Голубого Нила и до Дарфура, и в Суакяме, и в Донголе, и во всех странах, расположенных у порогов Нила, будет избиение всех белых.

– Страшно подумать, что этот славный, добрый, хороший господин, этот господин Моони, и тот красивый молодой англичанин, его приятель, и славный француз Виржиль, который был всегда так добр и услужлив, и даже этот английский камердинер, такой угрюмый и молчаливый, попадут как раз в этот ад!.. Сегодня, во время обеда, когда заговорили о Махди, мне ужасно хотелось вставить словечко, но я не посмела, а затем вы услали меня за веером!

– Да, милочка, вот если бы ты была там, то услышала бы, как мой отец сообщил нам, что громадная армия под начальством английских офицеров готова двинуться против Махди.

– О, это ничего не значит, добрая госпожа!.. Вы не можете себе представить, до какой степени взбешены все те люди, которых я слышу, даже и все эти амбалы на набережной, все эти вожаки верблюдов и те берберы, помните, в ту ночь, когда ослы нам не давали спать… Все они в один голос говорят, что не хотят больше видеть чужеземцев в своей стране, что пророк повелел истреблять неверных… они говорят такие страшные вещи, от которых волосы дыбом встают на голове… Ах, добрая моя госпожа, как бы я хотела, чтобы вы теперь были во Франции, – ведь это ваша родина, как вы говорили мне; уезжайте скорее отсюда, уезжайте вместе с добрым господином, вашим отцом, и увезите Фатиму! Только она одна любит вас и останется всегда предана вам, как собака!.. Но что я делаю?! – вдруг воскликнула маленькая служанка. – Ах, добрая госпожа моя, какая вы сделались бледная… я так напугала вас своими глупыми рассказами, вы захвораете из-за меня… Боже мой! Боже мой! Простите меня!

– Нет, милочка моя, я не захвораю от этого, я не больна, не беспокойся обо мне… я только очень встревожена!.. Все, что ты мне сейчас сказала, только подтверждает то, чего опасаются люди, хорошо знакомые с характером и нравами здешнего населения… Мне даже кажется, что я знала и слышала все это еще раньше, чем ты мне сказала… Мне страшно за отца, который теперь за городом… Бедный папа… он ни за что не согласится уехать отсюда!.. А я, конечно, что бы ни случилось, не покину его…

– И я также, добрая госпожа! – с жаром воскликнула Фатима. – Но я ведь почти дитя, может быть, я преувеличиваю опасность… Я не должна была говорить вам обо всем этом… Забудьте все, что я вам сказала!.. Ложитесь поскорее в кровать, уже поздно, – и господин мой будет сердиться, если узнает, что вы до сих пор еще не ложились!..

Гертруда уступила настоятельной просьбе своей маленькой служанки, легла в кровать и закрыла глаза, стараясь заснуть. Но сон не приходил. Всю ночь испуганное воображение молодой девушки рисовало ей страшные картины кровавой резни, и когда наконец под утро она забылась тяжелой дремотой, то и во сне ее преследовали все те же страшные кровавые видения, какие мучили ее всю ночь.

ГЛАВА IX. Великий магнит

Прошло уже семь месяцев, и вопреки всем ожиданиям и страхам, царившим в Суакиме, ничто не нарушало еще прежнего положения дел. Правда, в Судане продолжалась все та же анархия, а вдоль обоих берегов Нила упорно держались слухи об общем, поголовном восстании всех племен и об избиении всех чужестранцев. Но в действительности это восстание все еще не начиналось, и египетские гарнизоны без всякого труда держались повсюду и в городах, и во всех укреплениях внутри страны. Мало того, Махди и его сторонники вместо того, чтобы укрепляться в своем владычестве и приобретать все больше и больше влияния, казалось, утрачивали понемногу то и другое. Достаточно было, чтобы небольшая армия в десять или двенадцать тысяч человек, под командою Гикс-Паши, выйдя их Хартума, двинулись на Эль-Обейд, чтобы великий Пророк, очистив свою столицу, поспешно отступил к югу. А на возвышенности Тэбали, в пустыне Байуда, работы под управлением энергичного Норбера Моони шли удивительно быстро и успешно. Все вплоть до этого дня шло именно так, как того желал молодой ученый; как он часто сам говорил, он не мог достаточно нахвалиться этой местностью с совершенно исключительно благоприятными условиями, на которой он остановил свой выбор. Надо сказать, что сделал он этот выбор не наудачу, а на основании серьезных предварительных исследований и изучений, на основании положительных данных, позволявших надеяться на те исключительно благоприятные геологические условия, в которых именно нуждался молодой астроном.

Во-первых, магнитный пирит, главная основа предприятия, встречался в таком громадном изобилии в этой западной части пустыни Байуда, вблизи Дар-фура, что целые холмы, даже целые горы от тысячи до тысячи двухсот метров высотой состояли почти исключительно из этого пирита. И вот из всех этих гор Норбер Моони избрал местом для своих научных экспериментов самую возвышенную и во всех отношениях самую удобную, именно пик Тэбали, где и разбил свой лагерь.

Это была громадная скала конической формы, состоящая из нескольких однородных скал, совершенно изолированная на природном возвышенном плато, которое имело около двух километров протяжения в любом направлении и возвышалось на целых семьсот или восемьсот метров над всеми остальными высотами окрестных гор.

Выбор этот, так сказать, сам собою напрашивался. Стоило только прибыть в эти места, чтобы вас сразу, с первого же взгляда, поразили совершенно исключительно благоприятные для всякого рода астрономических наблюдений вид и положение этого пика.

– Из всех когда-либо виденных мною обсерваторий, – сказал по этому поводу Норбер Моони своему приятелю баронету, – я не знаю ни одной, кроме обсерватории, построенной на pic du Midi (на южном пике) в Пиринеях, где теперь устроился генерал Нансути, и которая могла бы, быть может, до известной степени соперничать по своему положению с этим пиком!

Несколько основательных исследований почвы доказали, что и в отношении своего геологического строения пик Тэбали являлся неоцененным. На самом деле, эта возвышенность могла быть по праву названа одной громадной глыбой цельного магнитного пирита, высотою в тысячу пятьсот метров, конусообразной формы, расположенной на сплошном плато.

Образцы этого пирита, разбитые простым молотом и подвергнутые тщательному анализу, оказались состоящими из смеси сернистого и двусернистого железа. Кроме того, пирит этот отличался удивительной плотностью, ковкостью, тягучестью и способностью намагничиваться в такой же мере, как никель и кобальт, если еще не в большей степени; иначе говоря, он действовал под влиянием намагниченного шеста или хорошей динамоэлектрической машины, как настоящий магнит, и также, как полированная сталь, моментально утрачивал свое свойство, как только устранялось вызывающее это действие влияние.

На глубине полутораста метров по вертикальной прямой от вершины пика встречался повсюду тот же мелкий желтый песок, на котором укрепилась эта колоссальная масса сернистого железа. Открытие этого пика было для Норбера Моони так неожиданно и вызвало в нем такое чувство живейшей радости, какого он не испытывал с самого дня митинга в зале «Victoria Hotel» в Мельбурне, когда впервые увидел возможность осуществления своей заветной мечты.

По своему геологическому характеру этот пик избавлял его от необходимости колоссальных работ по сооружению искусственной горы из магнитного пирита, потому что гора эта была уже создана для него самой природой: она была и выше, и шире, и более однородна по своему составу, чем какая бы то ни было искусственная гора, воздвигнутая при затрате громадных денежных средств тысячами рабочих рук и в течение нескольких долгих месяцев.

Теперь молодому ученому оставалось только приспособить ее к той известной цели, для которой она предназначена была служить, и ввиду которой была избрана Норбером Моони.

Прежде всего следовало позаботиться о надежном помещении для машин и аппаратов громадной стоимости, а также и для всякого рода припасов первой необходимости, которые пока еще были спрятаны под простыми навесами. Молодой астроном начал с того, что стал проходить дорогу, которая, извиваясь, вела в гору вплоть до самой вершины пика Тэбали, где было ровное пространство в три тысячи квадратных метров. На этой-то эспланаде, или площадке, он стал строить плоскокровельные, по примеру всех арабских построек, вместительные здания из камня, которые должны были служить магазинами, складами, жилыми помещениями и лабораториями. Все эти здания, возвышавшиеся на самой вершине горы подобно грозной, неприступной крепости, созидались все из того же пирита, добытого посредством взрывов при проведении дороги. Сводчатые кровли этих зданий состояли из того же материала. Соседи – Дарфур и племя Шерофов по первому слову молодого ученого предоставили в его распоряжение достаточное количество рабочих рук для исполнения всех этих работ.

Каменщиков здесь можно было иметь в громадном количестве; землекопы в несколько дней с большим успехом обучились своему ремеслу. Благодаря энергии, усердию и расторопности Мабруки-Спика и Виржиля, служивших переводчиками, вскоре можно было подобрать человек двадцать надсмотрщиков, при бдительном надзоре которых работы продвигались чрезвычайно быстро и успешно. Сравнительно небольшая отдаленность Бербера значительно облегчала доставку продовольствия целой армии рабочих.

Колодцы Уади-Тераб и Абу-Клеа, находившиеся в нескольких милях от возвышенности Тэбали, доставляли обитателям ее прекраснейшую воду, которую регулярно привозили караваны верблюдов в громадных бурдюках. Прекраснейшие цинковые цистерны, помещавшиеся на вершине Тэбали, служили хранилищами для воды, которая вследствие этого всегда имелась в изобилии в маленькой колонии на пике. Кроме того, небольшое селение торговцев не замедлило основаться на расстоянии всего каких-нибудь двух километров от Тэбали и удовлетворяло все нужды и потребности рабочего люда Лунного Общества.

У главных ворот прямоугольной каменной стены, служившей оградой для всех зданий и построек маленькой колонии, Норбер Моони приказал раскинуть большую палатку из пестрого полосатого холста, в которой он особенно любил заниматься вычислениями, счетами и расчетами, часто весьма сложными, к каким его вынуждали работы. Отсюда открывался превосходный вид, охватывавший громадное пространство в пятнадцать или двадцать километров в окружности.

У подножия Тэбали, пик которого являлся самой значительной возвышенностью среди всех соседних гор, пустыня Байуда расстилалась подобно большой географической карте. Голые равнины, песчаные и безжизненные степи оживлялись небольшими зеленеющими рощицами пальм. Там, вдали, к востоку, выделяясь мелкими белыми пятнышками на желтом фоне сыпучих песков, виднелись деревни и селения Южного Дарфура, а еще дальше на восток с помощью подзорной трубы можно было различить, хотя и смутно, среди зеленого пятна оазиса Бербер, круглые низкие купола и стройные минареты города того же имени. На севере можно было скорее угадать, чем увидеть дивный Нил, вырисовывавшийся вдали двойною линией своих лесистых берегов, а местами там, где бесконечная цепь лесов прерывалась на время, Священная река сверкала на солнце голубовато-серебристой полосой.

В одно октябрьское утро, часов около семи, наш молодой ученый по обыкновению сидел на своем складном стуле перед маленьким походным рабочим столом и занимался, всецело погрузившись в свои вычисления, когда Виржиль вдруг совершенно неожиданно, с особой поспешностью, вошел в палатку, служившую астроному рабочим кабинетом.

Добрый парень, очевидно, бежал сюда очень быстро, потому что был красен как вареный рак, и притом сильно запыхался.

– Гости, барин… Гости!.. К нам гости едут! – сказал он, видимо, сильно взволнованный.

– Гости? – рассеянно повторил за ним Норбер, – ну что ты мне рассказываешь?

– Да нет же, барин, право, гости, и мужчины, и дамы… Госиода на конях, – целый караван подымается в гору… Я увидел их с лесного двора, где наши люди работают, там, на половине подъема, и полагал, что мне следует предупредить вас об этом, что вам это будет приятно. Мне кажется, что я издали узнал барышню, дочь господина Керсэна, и ее маленькую служанку, затем – отца ее, господина Керсэна, и доктора Бриэ…

– Ты грезишь!.. Бог весть, что тебе мерещится! – воскликнул молодой астроном, но тем не менее поспешно привстал и, схватив подзорную трубу, не без волнения подвес ее к глазам. – Ну, где же ты их видишь, этих мнимых всадников?

– Бет, вот, смотрите туда, в конце пятнадцатого поворота… видите? – Одного взгляда было достаточно для того, чтобы Норбер мог вполне убедиться в правдивости принесенной Виржилем необычайной, невероятной вести. Действительно, то были, несомненно, Гертруда Керсэн, ее отец, доктор Бриэ и маленькая Фатима, которых он благодаря стеклам своего полевого бинокля видел в нескольких шагах от себя! Как ни удивительно, как ни невероятно было это посещение, тем не менее это было не игрой воображения, а живой действительностью. В первый раз в жизни молодой ученый устыдился своего рабочего наряда, в нем проснулось известное чувство кокетства, присущее каким-нибудь щеголям Парижских бульваров.

– А я-то в каком виде! – воскликнул он с нескрываемым огорчением, окинув взглядом свой костюм, свою шерстяную матросскую рубашку, холщовые штаны и арабские туфли без задков. – Живо, Виржиль!.. тащи мне приличное платье! свежее белье!., ведь мы еще успеем!

Бравый слуга бросился со всех ног в помещение своего господина и через минуту принес ему и свежее белье, и европейскую обувь, и полный летний костюм, не забыв даже широкополой соломенной шляпы. Живой рукой свершилось превращение. Едва успел Норбер Моони окончить свой поспешный туалет, как в его палатку вошел баронет, который только что встал. Его утренний туалет был безукоризнен и не нуждался ни в каких изменениях: об этом неустанно заботился Тиррель Смис. Взглянув на молодого баронета, можно было подумать, что он только что вышел из своей щегольской уборной на Curzon-street в Лондоне.

– К нам едут Керсэн! – сказал ему Норбер.

– А., в самом деле?

– Посмотрите сами!

И между тем как сэр Буцефал, взяв не спеша со столика бинокль, подносил его к глазам, молодой ученый продолжал:

– Я выйду их встретить, а вы, дорогой Когхилль, вы так хорошо умеете всем этим распоряжаться, позаботитесь о том, чтобы им приготовили угощение, каких-нибудь прохладительных напитков, в то время как я буду встречать наших гостей.

И не дожидаясь ответа, Моони выбежал на дорогу. Сэр Буцефал, в сущности, весьма огорченный той ролью, которую ему так бесцеремонно навязали, тем не менее призвал своего камердинера и отдал ему необходимые приказания.

Слабый луч радости и удовольствия скользнул по гладко выбритому бесцветному лицу образцового камердинера, но, не теряя времени и не удостоив бедного Тирреля Смиса ни единым взглядом, молодой баронет вышел в свою очередь на дорогу и поспешил нагнать Норбера Моони.

Путники только въезжали на эспланаду, когда их встретил молодой астроном.

– Какой счастливый ветер занес вас сюда! – воскликнул Норбер Моони, радостно пожимая руки своих друзей. – Я положительно не верил своим глазам! Господин Керсэн, доктор Бриэ, мадемуазель Керсэн, да вы ли это? Вас ли я вижу?

– Ну, да, конечно! Вне всякого сомнения! – смеясь отозвалась молодая девушка, легко соскочив с седла при помощи Норбера. – Неужели вы думаете, что я отпустила бы отца одного в Хартум?

– В Хартум? Так вы едете в Хартум?

– Да, – ответил господин Керсэн, который теперь тоже сошел с коня. – Я назначен генеральным французским консулом Судана и, конечно, везу с собою свою дочь…

– Ого! – вставил и доктор Бриэ, – да вы, как видно, поотстали с новостями здесь, на ваших высотах!.. Вы, вероятно, не знаете, что армия Гикса наконец уже собралась под Хартумом, что она прекрасно дисциплинирована, вооружена и обучена: еще бы, она в продолжение целых восьми месяцев усердно обучалась своему делу! Вы не знаете, что Махди отступил перед нею! Нет больше великого Махди!.. Он словно обрел крылья и, подобно птице, отлетел в сторону Великих Озер… Вот, в сущности, чего стоят все эти репутации! А ведь как я верил в него! Как я верил в этого Махди, мой милейший друг! И что же? Я не верю больше в него, ни крошечки не верю!

– И вы также, господин генеральный консул, – сказал Норбер Моони, – раз вы берете с собою в Хартум вашу дочь?

– Право, если бы даже я и верил еще в него, то что же из этого следует? Я, во всяком случае, убежден, что усмирение Судана теперь не более чем вопрос времени. А так как в этих местах французская торговля может занять чрезвычайно важное место, то я счел своим долгом довести это до сведения моего правительства, а министр, не долго думая, назначил меня в Хартум. Гертруда, конечно, не захотела отпустить меня одного и, как видите, настояла на своем.

– Ну, понятно! – воскликнула молодая девушка, – разве я по праву не участница в вашей карьере, папа? Знаете, господин Моони, папа только хвастается своими докладами своему правительству, а ведь все эти доклады я составляю вместе с ним. И вот отчасти с целью посетить Хартум, да кстати уж, так как это по пути, побывать и на пике Тэбали, признаюсь, я исподволь настаивала на том при составлении этих докладов. Но, признаюсь, я никак не ожидала увидеть здесь то, что я вижу. Ведь это положительно невероятно!..

В этот момент к ним подошел и баронет, все еще немного напыщенный и обиженный тою ловкой шуткой, какую с ним только что сыграл Норбер Моони, опередив его на целые четверть часа и встретив гостей без него. Но никакая меланхолия не могла устоять перед заразительной детской веселостью Гертруды Керсэн. Она, по-видимому, была счастлива, что находится на вершине Тэбали, и даже не старалась нисколько скрывать этого. Когда же она переступила порог обсерватории и очутилась в громадной сводчатой зале, которую Тиррель Смис с помощью Виржиля быстро превратил в гостиную, то восторг ее не знал предела.

– Мы находимся с вами в настоящее время в так называемой нами «Зале Ручек»! – проговорил молодой астроном. – Такое название дано ей потому, что все провода будут сосредоточены здесь, и посредством двух ручек ток будет регулироваться. При нажиме на одну ручку будет подаваться ток, а при нажиме на другую – отключаться. Впрочем, после я объясню вам подробнее, – прибавил астроном, – а пока советую вам отдохнуть с дороги.

Роскошно убранный стол ожидал путников посреди залы, устланной дорогим бархатным ковром и меблированной широкими диванами, крытыми тисненой верблюжьей кожей. По стенам были развешаны большие карты и фотографические снимки Луны. В глубине залы, через дверь, открытую на обе половинки, виднелись дорогие астрономические инструменты, электрические машины, словом, целый технический музей. Трудно было поверить, что находишься на одинокой горной вершине, среди дикой африканской пустыни.

После сытного завтрака гости объявили любезным хозяевам, что желали бы осмотреть все сооружения сейчас же, так как в ту же ночь собирались отправиться в дальнейший путь.

Но ни Норбер Моони, ни баронет и слышать об этом не хотели'.

Они убедили гостей остаться, обещая предоставить в их распоряжение здание обсерватории, а сами хотели перейти на ночь в палатку, что в этих жарких странах не казалось особым лишением.

Господин Керсэн уступил их просьбам и согласился переночевать на Тэбали.

Между тем Гертруда, выйдя из-за стола, принялась рассматривать некоторые из карт, развешанных по стенам.

– Что это такое? – спросила она, указывая на карту морей и материков, которые ей были совершенно незнакомы.

– Это общая карта Луны, – ответил ей Норбер, – или, вернее, – ее полушария, видимого для нас.

– Как! Карта Луны! – воскликнула молодая девушка. – Разве там уже были люди?

– В этом нет никакой надобности, чтобы составить карту: стоит только внимательно наблюдать за нашей спутницей в ясные лунные ночи с помощью телескопов и заносить свои наблюдения на карты. С течением времени эти многочисленные наблюдения разных астрономов, оказавшиеся тождественными, дали возможность составить географическую карту этого маленького мира.

– Но я вижу на этой карте имена и названия, вот например: «Море Спокойствия», «Океан Бурь», «Цепь Апеншшев», «Дорфельские горы»… кто мог узнать эти названия?

– Эти названия условные, данные самими наблюдателями; они, в сущности, ничуть не нарушают законных прав жителей Луны, если только таковые существуют, что для меня не известно.

– Ну, а это что такое? – спросила снова Гертруда, переходя к другой карте.

– Это лунная гора «Гассенди», а вот группа высот, или гор, которую мы замечаем вблизи северного полюса нашего спутника, это так называемые «Горы Вечного Света».

– Все эти вулканы как будто срисованы с наши? Севеннских гор!

– Это вулканы Луны или, по крайней мере, кратеры прежних вулканов, вероятно, уже потухшие. Ош встречаются повсюду на поверхности этой бедной Луны которая, по-видимому, некогда сильно страдала от различных вулканических переворотов.

– А вы убеждены, что это все кратеры?

– Конечно, потому что мы можем определить совершенно точно их форму и очертания, их высоту и размеры.

– Каким же образом?

– Мало того, что это возможно, это даже очень легко и просто, и делается посредством самой элементарной геометрии.

– И вы не допускаете возможности ошибки относительно их высоты и размеров?

– Нет! Когда вы смотрите на фотографию какого-нибудь человеческого лица, которого вы никогда не видали, уверены ли вы, что эти черты точно воспроизведены фотографией?

– Да, конечно!

– Ну, так и мы делаем фотографические снимки с Луны, точно так же, как с любого живого лица. Вот смотрите, это как раз фотографический снимок лунной горной цепи Апеннин, снятых мною не далее как с месяц тому назад.

– Поразительно!

– Да, ну, а взгляните теперь на этот снимок, изображающий вулканический остров, усеянный кратерами, – это наш пик Тенериф, снятый с высоты птичьего полета. Не правда ли, как аналогично?

– Действительно!

– Вот таким-то путем, путем сравнений и аналогий, мы создали географию Луны, или селенографию, как говорят любители греческого языка.

– Понимаю, но скажите мне, как могли вы сделать снимок отдельной цепи гор? Я понимаю, что можно сделать снимок всей Луны, но отдельных ее частей…

– И это вам не трудно будет понять, если вы вспомните, что мы имеем в своем распоряжении телескопы, увеличивающие в две тысячи раз, которые, так сказать, приближают к нам Луну на расстояние приблизительно сорока восьми миль от нашей обсерватории. А так как шар, имеющий в диаметре 869 миль, на таком близком расстоянии должен казаться громадным, то мы по желанию можем выбирать любую часть его для воспроизведения фотографическим способом. Кроме того, вам, вероятно, известно, что микроскопическая фотография легко может быть увеличена настолько, чтобы показать нам разные мелкие подробности, которых мы не могли разглядеть невооруженным глазом.

– О, как бы я хотела видеть все это своими глазами! – воскликнула Гертруда.

– Вы и увидите, и не далее как сегодня же вечером. Луна теперь полная и вполне удобна для наблюдений.

– Неужели вы покажете и цепь Апеннин, и Океан Бурь, и горы Дорфель?…

– Да, и еще многое другое!

– Нет, это нечто чудесное! Нечто поразительное!

– Да, пожалуй, это нечто чудесное и даже поразительное, если хотите, но мне кажется еще более поразительным то, что почти все наше человечество проводит всю свою жизнь в столь близком соседстве со всеми этими чудесами и ничего не знает о них и даже не интересуется!

– Итак, вы действительно допускаете возможность, – продолжала Гертруда после некоторого молчания, – что Луна сходна с нашей Землей и по своему геологическому строению, и по своим материкам, морям, горам, вулканам и тому подобное?

– Не только допускаю, – улыбнувшись ответил Норбер Моони, – но почти уверен, что это именно так. Не забудьте, что Луна не что иное, как часть Земли, отделившаяся от нее тысячу миллиардов лет тому назад, в эпоху, когда наш земной шар представлял из себя темное тело, состоящее из вращающихся вокруг него обломков. Потому-то химические элементы ее почвы совершенно тождественны с химическими элементами земной почвы; самое большое различие, какое может быть допущено, заключается в иной комбинации этих элементов или же ином распределены между центром и периферией. Однако все исследования заставляют предполагать безусловную тождественность геологического строения Луны и земного шара. Этим я, конечно, отнюдь не хочу сказать, что и жизнь там проявляется, или проявилась, в тех же формах и при тех же условиях. Нет!

Климатические и температурные условия Луны, безусловно, совершенно иные, чем наши. Вследствие ее значительно меньшего размера, ее особого положения и ее чередующихся переходов от холода к теплу и обратно, совершающихся в течение четырнадцати дней, – не только вероятно, но вполне несомненно, что растительное и животное царство Луны являются или являлись совершенно иными, чем наши. Что же касается ее атмосферы, существование которой несомненно, то она до того разрежена, что не имеет ни малейшей аналогии с нашей.

– Вы, конечно, имеете об этом самые новейшие сведения? – насмешливо осведомился доктор Бриэ.

– Да, именно, как вы изволили сказать, самые новейшие сведения, – серьезно ответил молодой ученый. – Все вечера я провожу за наблюдениями, наиболее любопытные из которых и заношу в наш астрономический журнал.

– Так, например, в течение последнего солнечного затмения в прошедшем августе я заметил то самое явление, которое обратило на себя внимание Лосседара и о котором он упоминает в своих трудах: я говорю о закруглениях на концах рожков солнечного серпа. Кроме того, мне случалось несколько раз наблюдать лунный сумрак, о котором уже говорил раньше меня Шретер. Все это доказывает несомненное существование атмосферы, хотя другие признаки, как например, отсутствие градаций и переходов в тенях, которые кидают на равнины горы и кратеры Луны, как бы противоречат этим доказательствам. Вот почему я придерживаюсь того мнения, что лунная атмосфера безусловно существует, но что она настолько разрежена, что, вероятно, совершенно непригодна для дыхания нам, жителям Земли.

– Но, в таком случае, прощай весь ваш блистательный проект!

– Нет, это мы еще увидим! – возразил улыбаясь Норбер Моони. – Мы приняли на всякий случай все необходимые меры предосторожности. Если атмосфера Луны не пригодна для нашего дыхания, мы попытаемся заменить ее нашей; если же это не удастся нам, то мы обойдемся как без той, так и без другой!..

ГЛАВА X. Еще гости

Гости были чрезвычайно заинтересованы любопытными сообщениями Норбера Моони и готовы были без конца слушать молодого ученого, но тот воспротивился этому и потребовал, чтобы приезжие отправились отдохнуть.

Лишь после заката солнца директор «Seleneе Company» согласился продолжать прерванный осмотр сооружений своей обсерватории.

– Я покажу вам нечто такое, чего еще не видел ни один непосвященный в это дело! – сказал он. – Но не думайте, что я поведу вас смотреть страшные рогатые машины или колдовские препараты… нет, все у нас крайне просто.

– Вот прежде всего, – продолжал он, проходя впереди своих гостей в галерею, примыкавшую к «Зале Ручек», – это моя частная обсерватория. Здесь вы не увидите ничего такого, чего бы не могли увидеть и в Париже, Марселе, Монсури или Гринвиче. Подвижный купол, вращающийся на своей оси, телескопы, термометры, витрина с мелкими инструментами, – вот и все. Здесь, направо, у нас большая лаборатория с очагами, колбами, ретортами… а там, слева, у нас помещается склад химических веществ, в котором вы видите громадный запас хлористого калия и большие цинковые коробки.

– Резервуары эти предназначены для того, чтобы быть наполненными кислородом, который даст нам возможность дышать при каких бы то ни было атмосферных условиях, как под водою, так и в воздушном пространстве.

– Дальше идет кладовая, или склад канатов, различных тканей, шелковых и других, и различных материалов для изготовления воздушных шаров и парашютов различных систем и всевозможных размеров, совершенно готовых служить в любой момент, в случае надобности. Все остальные здания представляют собой наши провиантские склады. Там хранятся наши запасы мясных и иных консервов, наша сушеная зелень, вина, морские сухари, мука, крупа, сушеные фрукты и все остальное. Наши цинковые цистерны, вделанные в бетон, вмещают около двадцати миллионов литров воды… Но все это, повторяю, не представляет собою ничего особенно интересного. Достаточно сказать вам, что мы находимся здесь в одноэтажном укрепленном замке, построенном из чистого магнитного пирита и богато снабженном не только всем необходимым для нашей обыденной жизни, но и всем необходимым для астрономических, метеорологических и атмосферных наблюдений для всех физических и химических исследований быстрого изготовления всех тех предметов, какими mi могли позабыть запастись…

– Итак, как видите, до настоящего времени во всем этом нет еще ничего особенно замечательного или выдающегося, если не принять во внимание полную автономию нашего маленького государства, которое в случае надобности могло бы существовать совершенно самостоятельно, как большое судно в открытом море или крепость в осадном положении. Для большего сходства с последней мы имеем еще и прекраснейшие средства к обороне, целый арсенал холодного оружия, ружей и револьверов, два Гаттлинговских орудия и четыре дальнобойных митральезы системы Максима… Вот вам наши материальные условия и условия нашей общественной безопасности, а теперь перейдем к осмотру технических работ, предпринятых нами ввиду того опыта, который я предполагаю сделать в недалеком будущем!

С этими словами молодой астроном ввел своих гостей в круглую залу, занимавшую центр строений. Здесь посетителям представилась только большая круглая, совершенно черная яма, или дыра.

– В этой яме я предполагаю установить в ближайшее время подъемную машину, благодаря которой мы будем иметь возможность в три минуты спускаться к подножию нашей горы. В сущности, это не что иное как глубокий колодец. Я приступил к рытью его тотчас же после того, как покончил с нивелировкой верхней площадки. Это было сделано главным образом с целью зондировать почву и убедиться в геологическом строении Тэбали. Колодец этот вертикально спускается до глубины тысячи пятьсот двадцати метров при диаметре в два. метра с лишком. С помощью пара, который мы применяли к этом деле, вся эта работа была окончена в течение двенадцати недель. Таким способом мне удалось добраться до основания пика и убедиться, что это основание лежит на чистом песке, констатировать однородность состава этой скалы, степень ее магнитности и вследствие этого решиться воспользоваться этой горой в том виде как она есть, вместо того, чтобы сооружать такую гору искусственным путем. Кроме того, колодец этот имеет еще другое применение, которое вы вскоре сами сумеете оценить…

– Вы только что упомянули о паровых машинах, которыми пользовались для сверления этого вертикального колодца, – заметил господин Керсэн, – где же у вас эти машины и каким путем вы могли снабжать их необходимым топливом?

– Вы затрагиваете как раз именно то единственное препятствие, которое грозило окончательно остановить нашу Суданскую экспедицию, – именно, недостаток в топливе. Чтобы объяснить вам, каким образом мне удалось обойти это затруднение, будет достаточно показать тот аппарат, который является главным двигателем и созидателем всего моего предприятия.

Все маленькое общество вышло по коридору на широкую круговую дорогу, пролегавшую под открытым небом между строениями и наружной стеной, служившей оградой.

На этой широкой дороге, подвергавшейся в продолжение доброй половины суток палящему влиянию раскаленных лучей тропического солнца, помещалось несколько дюжин громадных медных рефлекторов в виде усеченных конусов. Каждый из этих аппаратов имел большой котел из закаленного стекла и паровую машину, которая, как это было видно по ее движению, легко могла передавать это движение приводным ремнем, расположенным под навесом.

– Это инсолятор, – сказал Норбер Моони, – в том самом виде, в каком он был создан, сооружен и усовершенствован своим гениальным изобретателем господином Мушо, профессором физики при лицее в Туре, предназначенный им для восприятия солнечной теплоты и применения ее для промышленных целей. Сам изобретатель имел, кажется, в виду прежде всего применение своих аппаратов при постройке транссахарской железной дороги. Как вы изволили уже видеть, благодаря содействию этих самых инсоляторов мы имели возможность пробуравить тот глубокий колодец и, как вы сейчас будете иметь случай убедиться, – там, внизу, у подножия горы, этот аппарат раскаляет добела пояс плавильной печи, в которой производится весьма значительное количество стекла.

– Как? Неужели эта медная воронка способна выделять такое количество тепла, какое требуется для превращения песка в стекло? – воскликнул восхищенно доктор Бриэ.

– Вы сами сейчас лично убедитесь в этом, – сказал Норбер Моони, – а пока я полагаю, что будет достаточно, если я скажу вам, что здесь, под жгучим небом Судана, у нас получается в этих аккумуляторах в среднем до тридцати восьми калорий в минуту на каждый квадратный метр подверженной влиянию солнца поверхности, а площадь каждого из моих аппаратов равняется десяти квадратным метрам, всего же их у меня две тысячи. Иначе говоря, я могу даром получить и использовать до семисот шестидесяти калорий в минуту или до сорока пяти миллионов шестисот тысяч в час, или же до четырехсот пятидесяти шести миллионов калорий в течение десятичасового рабочего дня. Вот как велико количество тепла, выделяемого для нас солнцем, но которому человечество дает пропадать даром, не утилизируя его ни на какие свои нужды. Мы здесь не имеем другого средства нагревания или отопления. Сегодня утром вы изволили кушать за завтраком котлеты, изжаренные посредством инсолятора, а вечером мы вас угостим супом и жарким, изготовленным тем же способом. Та наливка, которую вы вольете в свой послеобеденный кофе, изжаренный все тем же самым способом, настояна на водке, дистиллированной тоже инсолятором.

– Но в таком случае вы вынуждены стряпать и готовить только днем? – заметила смеясь Гертруда.

– Да, если бы мы имели непростительную глупость давать испаряться этому теплу, добытому нами в течение дня, но отнюдь не тогда, когда мы позаботились сохранить это тепло, задержав его посредством какого-нибудь тела, служащего плохим проводником, вроде теплого шерстяного одеяла или простого глиняного горшка, как это делает мой Виржиль, могу вас в том уверить!

– Это просто поразительно! – воскликнул господин Керсэн. – Вот, в самом деле, аппарат, который предназначен оказывать в Африке самые необходимые услуги!

– Да, совершенно, верно, такого рода услуги, которые мы теперь еще даже не в состоянии вполне оценить, – сказал Норбер Моони. – Подумайте только о том, что эта сила даровая и беспредельная!.. Одним простым действием солнца мы имеем теперь возможность рыть артезианские колодцы посреди самой безводной голой пустыни, добывать воду с какой угодно глубины, вызывать ее на поверхность… Можно провести железные дороги из конца в конец Сахары, построить фабрики, заводы, заставлять их работать, отапливать паровые суда, не заботясь о топливе. Эта забота всецело ложится на солнце… стоит только установить эту медную коническую воронку, – и все остальное делается уже само собою. И вместе с тем нет ничего легче, как дать этим инсоляторам нужное направление и уклон. Вот этот рычаг, который вы видите, без труда заставляет рефлектор двигаться вправо и влево в горизонтальной плоскости, а эти железные подъемцы позволяют вращать их и подымать, и спускать выше и ниже. Семилетний ребенок, дикий полинезиец, мало того, даже обезьяна легко научится столь простому и несложному маневру!..

С круговой дороги маленькое общество вернулось к главным входным воротам, где их ожидали уже оседланные лошади, чтобы спуститься к подножию горы Тэбали. Это было делом какого-нибудь получаса. Легким галопом проехала кавалькада мимо лагеря землекопов, состоящего из землянок, хижин и пестрых холщовых палаток и навесов, и вскоре остановилась у плавильных печей, о которых уже упоминал Норбер Моони.

– Таких точно плавильных печей мы имеем сто двадцать в данный момент; они опоясывают основание нашего пика или, если хотите, подножие горы Тэбали целым поясом стеклянных заводов. Вот вы теперь сами видите получающееся стекло; оно, конечно, грубое и не совсем прозрачное, но вполне соответствует своему назначению, которое заключается в том, чтобы изолировать магнитную скалу, из которой состоит пик Тэбали. И это изолирование совершится посредством слоя такого стекла толщиною приблизительно от семидесяти до восьмидесяти сантиметров.

– Но каким образом вам удастся получить этот слой? – спросил доктор Бриэ.

– Да очень просто! Спуская горячую стеклянную массу под основание пика Тэбали. В песке, как в главном веществе для изготовления стекла, мы не имеем здесь недостатка, а солнце дает мне возможность поддерживать деятельность ста двадцати плавильных печей в течение от двенадцати до пятнадцати часов в сутки. Каждая из этих плавильных печей дает нам в среднем до двухсот кубических метров стекла в день, и стекло это стекает под гору по мере того, как оно выходит из плавильных тигелей, и там уже разливается. Горизонтальный тоннель, прорытый вплоть до центра основания пиритной скалы, упирающийся в тот глубокий колодец, который мы с вами уже видели, позволяет нам двигать сливание стеклянной массы от этого центра к окружности скалы… В тот день, когда стеклянная масса достигнет окружности скалы, мы будем знать, что гора наша окончательно изолирована от своей природной песчаной подошвы.

– Ну, а сколько времени потребуется вам на это? – осведомилась Гертруда.

– Да еще месяцев пять-шесть упорной работы, не меньше!

– Это, однако, довольно долгий срок!

– Да, действительно, особенно для господ комиссаров контрольного комитета «Selene Company», – улыбаясь сказал Норбер Моони, бросив лукавый взгляд в сторону сэра Буцефала. – Но тем хуже для них! – весело продолжал он, – я не хочу ничего предоставлять случайности и, как вы, вероятно, поверите мне, не соглашусь скомпрометировать успех моего дела излишней, непростительной в такого рода вещах поспешностью, в угоду этим господам.

– Ах, кстати, где же остальные три комиссара? – осведомился доктор Бриэ. – Мы их еще не видели сегодня.

– Они там, наверху, на горе, в специально отведенном для них помещении.

– Там они проводят все свое время, играя в карты, кура трубки и потягивая отвратительное английское пиво, которое им доставляют в громадном количестве из Бербера. Я их теперь почти не вижу и терплю их вмешательство только в случае безусловной необходимости: например, когда требуется подписать какое-нибудь условие, контракт или выдать ордер для уплаты.

Но при этом молодом ученый умалчивал о том, что эти господа – Вагнер, Грифинс и Фогель, всеми средствами старались воспрепятствовать осуществлению его предприятия; что их враждебность была уже теперь вполне и несомненно доказана целым рядом самых низких и гнусных поступков; что в силу всего этого пришлось смотреть на них, как на врагов, и строго воспретить им доступ к работам, вход в обсерваторию и даже в магазины экспедиции. И вот уже около трех месяцев, как эти господа, так сказать, содержались в карантине, в той части левого флигеля главных строений, который был отведен под их квартиры. Кроме того, для большей безопасности они были надлежащим образом предупреждены, что в случае новых изменнических и предательских действий с их стороны, им без особой церемонии всадят каждому по три пули в голову.

Норбер Моони с большой охотой совершенно изгнал бы их из Тэбали и отправил бы обратно в Европу, но его удерживало от этого их звание денежных или финансовых контролеров, избранных собранием акционеров, и потому, если он и желал окончательного разрыва с ними, то только с тем условием, чтобы этот разрыв произошел с их стороны. Вот причины, почему он, хотя и предупредил их, что не потерпит более с их стороны никакой прямой или косвенной попытки воспрепятствовать осуществлению его предприятия, тем не менее продолжал терпеть их присутствие в Тэбали.

Что же касается их самих, то они, конечно, отнюдь не желали удалиться по собственной воле. Решившись во что бы то ни стало захватить в свои руки это блестящее дело, которое было обязано им своим существованием, и потому смотря на Норбера Моони как на узурпатора их блестящей мысли, они скорее были согласны вытерпеть какие угодно ограничения, неудобства и неприятности, чем выпустить это дело из своих рук!

С сэром Буцефалом Когхиллем, человеком, принадлежавшим к хорошему обществу, Норбер Моони ладил прекрасно. Чтобы вызвать между ними нечто похожее на тень соперничества, надо было только присутствие прелестной дочери французского консула. Молодой баронет не мог, живя бок о бок с Норбером Моони, не увлечься его пылкой энергией, его честными и прямыми взглядами на вещи, не оценить его милого приветливого и веселого нрава, его гениального изобретательного ума и прекрасных душевных качеств. Чем бы ни окончилось это предприятие, баронет гордился тем, что принимал в нем участие. Задетый за живое в своем любопытстве, с разумным расчетом окружить свое имя по возвращении его в Лондон новым блестящим ореолом, каким, без сомнения, должна была украситься его репутация благодаря столь оригинальному и необычайному приключению, молодой лорд Когхилль довольно охотно мирился с немного однообразной и уединенной жизнью, какую он вынужден был вести в пустыне Байуда.

Не взглянув на остальные плавильные печи, совершенно подобные той, которую маленькое общество только что осмотрело во всех подробностях, веселая кавалькада вернулась обратно по прекрасной дороге, ведущей в гору в обсерваторию пика Тэбали.

– Если я хорошо понял ваши слова, – сказал по пути господин Керсэн, ехавший рядом с Норбером Моони, – вы, очевидно, рассчитываете в конце концов воспользоваться тою же солнечной теплотой, чтобы произвести на Луну известное магнетическое влияние, не так ли?

– Да, совершенно верно!

– Что же касается ваших настоящих работ, то их главная цель заключается в том, чтобы совершенно изолировать пиритную скалу пика Тэбали, подведя под его основание толстый слой грубого стекла, который разобщит окончательно скалу от ее подпочвенных песков… Прекрасно, все это я отлично понимаю, но когда эта задача будет окончена, то я желал бы знать, насколько это подвинет вас ближе к вашей цели?

– Я объясню вам это очень охотно! – ответил молодой астроном. – Я буду иметь тогда у себя под рукою огромную массу магнитного пирита, которую в любой нужный момент сумею превратить в магнит.

– Каким же образом?

– Просто посредством сильных электрических токов, которые я пущу разом во все части этой громадной каменной массы. Провода уже готовы, и все они соединяются как шнуры с моими динамо-машинами в «Зале Ручек». Динамо-машины, конечно, будут приводиться в действие все теми же инсоляторами, которые, став бесполезными там, внизу, у подножия горы, будут перенесены все на круговую дорогу… Покончив со всеми этим приготовлениями в назначенный день и час, мне будет достаточно только установить соединение проводов посредством нажатия тех ручек слоновой кости, которые я вам показывал. И в тот же момент весь пик Тэбали мгновенно станет сплошным колоссальным магнитом!

– И тогда?

– Тогда Луна, неудержимо привлекаемая этим усиленным земным магнетизмом, спустится к нам и станет доступной нашим исследованиям и изысканиям!..

После столь смелого, при всей своей простоте, проекта молодого ученого все невольно смолкли, и остальная часть подъема на пик Тэбали совершилась в полном безмолвии. Только мерные удары копыт коней кавалькады раздавались в тишине прозрачного вечернего воздуха. Вдали уже ложился сумрак ночи и вся обширная равнина пустыни Байуда сливалась с этим постепенно усиливающимся сумраком, тогда как пик Тэбали, чуть-чуть позлащенный последними лучами заходящего солнца, точно грозный перст тянулся к бледному небу, на котором медленно всплывала Луна. Быть может, это смелое предприятие было безумным, но теперь оно уже никому не казалось таковым. И каждый внутренне говорил себе, что оно и осуществимо, и возможно, и, во всяком случае, заслуживает попытки. И все невольно удивлялись силе воли, энергии и изобретательному гению того, который предпринял это смелое дело и упорно вел его по пути к осуществлению.

«Какая громадная разница между этим молодым вдохновенным и пылким ученым и его приятелей, этим милым, любезным, воспитанным, но, в сущности, незначительным англичанином! – мысленно говорила себе Гертруда. – Один из них похож на ребенка, который наивно любуется течением жизни, другой – на человека, владеющего всей силой науки, способного покорить себе все силы природы, чтобы осуществить мечты, созданные его воображением».

После того, что гости слышали от Норбера Моони, эти две ручки из слоновой кости приобрели в их глазах особое значение. При взгляде на них невольно чувствовалось какое-то особое уважение, потому что вместе с тем являлось и сознание, что это, так сказать, органы, регулирующие финальное действие, а потому все подошли посмотреть на них. Они просто были помечены А и В и ввинчены в стальную оправу. Та кнопка, к которой они были приделаны, весьма походила на кнопку телеграфистов, на ней же был укреплен и еще другой аппарат вроде часов и довольно большое медное зубчатое колесо, приводимое в движение хрустальной рукояткой.

– Вы объяснили нам применение и значение этих костяных ручек, – сказал доктор Бриэ, – но скажите нам, пожалуйста, что это за аппарат вроде часов, напоминающий компас?

– Это магнитометр, который постоянно будет указывать мне степень силы моего магнита.

– А это зубчатое колесо?

– Это аппарат, при помощи которого я буду иметь возможность увеличивать и уменьшать силу магнита, судя по тому, как я найду нужным, переводя стрелку с N 0 до N 620, соответствующего степени пресыщенности.

– Таким образом, ваш магнит может проявить громадную силу, но если вы найдете нужным, то можете уменьшить его силу до 1/360 максимума?

– Да, и притом самым простым способом, остановив это зубчатое колесо на одной из зарубок под N 360.

– Теперь еще один последний вопрос, и я буду считать себя вполне удовлетворенным, – сказал доктор Бриэ. – Что, если солнце изменит вам вследствие дурной погоды как раз в критический момент, тогда ваш магнит, конечно, будет совершенно бездействовать?

– Отнюдь нет, я построил электрические аккумуляторы, которые и покажу вам, аккумуляторы новейшей системы, с помощью которых я могу запастись солнечной теплотой в количестве, достаточном для поддержания силы магнита на степени пресыщения в течение десяти суток. А так как в этих странах не случается, чтобы погода оставалась пасмурной более двух или трех дней кряду, то я могу считать себя вполне обеспеченным на этот счет…

После обеда, за которым вся маленькая компания снова собралась в «Зале Ручек», Гертруда Керсэн пожелала видеть в телескоп Луну с ее горами и долинами, которые Норбер Моони с особым удовольствием показывал ей во всех подробностях; а затем показал ей и Марс, и Венеру, и Сатурн с его кольцами, а в конце концов, наглядевшись и налюбовавшись вдоволь всеми этими чудесами небесного пространства, молодая девушка заговорила и о том, что втайне было, быть может, главной целью ее путешествия.

– А моя звезда? – спросила она, вдруг повернув голову в сторону молодого астронома, стоявшего за ее плечом. – Вы ничего не говорите мне о ней. Уж не угасла ли она каким-нибудь образом, не скрылась ли окончательно с горизонта?

– О, нет! – воскликнул Норбер Моони, вдруг оживляясь. – Ваша звезда блестит ярче прежнего, будьте в этом уверены, и теперь успела уже занять вполне определенное место в астрономическом каталоге под именем Gertrudia, которое вы были так добры утвердить за нею. Позвольте мне вас уверить, что она совершает свое движение вполне правильным, определенным путем и что в определенный срок и день она появится на нашем горизонте. Но в настоящий момент ее еще нет, и сегодня я не могу вам показать ее…

На следующий день, после завтрака, все, и гости, и хозяева, сидели в большой зале, когда к немалому удивлению всех присутствующих, как снег на голову, вошел в комнату новый гость, гость совершенно неожиданный, о самом существовании которого все уже давно успели забыть: это был тот самый карлик, которого они видели несколько месяцев тому назад в качестве ассистента Радамехского Могаддема.

Он вручил, не говоря ни слова, но сопровождая каждое свое движение бесчисленным множеством жестов, гримас и поклонов, послание от святого старца, которое Виржиль должен был тут же перевести на французский язык.

Оно гласило следующее:

«Дорогому, сыну нашему, Норберу Моони, весьма сведущему в науках и искусствах и весьма премудрому, поклон и пожелание благополучия.

Слуге нашему, Каддуру, мы поручили вручить тебе это послание с тем, чтобы уведомить тебя, что отныне должно тебе вносимую нам за содействие, оказываемое тебе возлюбленными сынами нашими, детьми племени Шерофов, подать повысить до суммы тысячи пиастров в месяц.

Хвала Аллаху Всевышнему!

Бэн-Камса, Радамехский Могаддем.»

Норбер Моони был так доволен превосходными результатами заключенного им с этим почтенным лицом договора, что не почувствовал особенного негодования при вести об этом новом вымогательстве. Но тем не менее он строго придерживался правила действовать в денежных делах не иначе, как с согласия господ комиссаров, выбранных обществом акционеров, а потому, извинившись перед своими гостями и предложив карлику освежительных напитков, попросил его обождать ответа и послал пригласить трех членов контрольного комитета пожаловать к нему для деловых переговоров.

Ни от кого не утаилось, что во время этого ожидания, продолжавшегося около четверти часа, безобразный карлик все время не сводил глаз с Гертруды Керсэн, любуясь ею с нескрываемым наслаждением, что, конечно, свидетельствовало об известной доле развития его эстетических чувств. Он до того увлекся этим созерцанием, что даже не заметил появления трех господ комиссаров.

Они вошли по обыкновению как-то неуклюже, кучкой, все вместе, молча и коротко поклонились и без малейших затруднений согласились подписать новое условие, предложенное Могаддемом.

Вдруг глаза карлика случайно упали на трех мужчин, стоявших у стола подле Норбера Моони, который разговаривал с ними.

И в тот же момент странная перемена произошла в лице этого маленького уродливого человека. Выражение восхищения, ясно читавшееся в его чертах, внезапно сменилось чувством неожиданного отвращения. Он смотрел на трех комиссаров, так сильно выпучив глаза, что, казалось, они сию минуту должны были выскочить из своих орбит.

И вдруг, не сказав ни слова, не поклонившись, не дождавшись даже ответа, который готовили для него, быстрой, торопливой походкой направился к двери.

Когда поспешили вслед за ним, чтобы узнать, что означает это внезапное бегство, он исчез совершенно бесследно и его никто более не видел.

Случай этот был столь необычайный, столь странный и необъяснимый, что он в течение всего дня продол жал служить темой разговоров, давая повод ко всякого рода предположениям, догадкам и соображениям. Наиболее вероятным предположением являлось, конечно то, что карлик, внезапно вспомнив о какой-нибудь позабытой им подробности, удалился, чтобы поспешить исправить свою забывчивость и, исправив ее, без сомнения, вернется на следующий же день за ответом. Как бы там ни было, его внезапное и бесследное исчезновение оставалось загадкой для всех. Никто не видел его проходящим ни в обсерватории, ни на работах, ни на круговой дороге. Никто не мог объяснить не только как он скрылся, но и как он вдруг появился.

На следующий день, с восходом солнца, гостям надо было проститься со своими радушными хозяевами. Путешественники продолжали свой путь по направлению к Хартуму. Обитатели пика Тэбали проводили их до самого подножия горы, сильно огорченные их скорым отъездом. Сэр Буцефал инстинктивно чувствовал, что увлечение небесными светилами не послужило ему на пользу, и потому особенно усердно занимался теперь госпожой Керсэн. Что же касается молодого ученого, то ему было так тяжело и грустно расставаться с Гертрудой Керсэн, что сам он этому искренне дивился в душе, тем более, что друзья обменялись взаимным обещанием вскоре увидеться снова или в Хартуме, или же здесь, на пике Тэбали.

ГЛАВА XI. Черная стража

Прошло около семи или восьми недель с того времени, когда посещение господина консула, его дочери и доктора Бриэ внесло искру веселья и оживления в однообразную и слишком уж монотонную жизнь на пике Тэбали. Работы шли своим чередом и по-прежнему вполне успешно. Но одно весьма-странное явление невольно поразило Норбера Моони, который не мог не приписать его в душе появлению Радамехского карлика. Дело в том, что большинство из его рабочих племени Шерофов один за другим незаметно покидали его.

До этого посещения у Норбера насчитывалось не менее восьмисот человек рабочих из этого племени, теперь же их едва оставалось несколько десятков. Под различными предлогами эти люди покидали Тэбали.

Правда, дело молодого ученого, то есть производимые им работы, нимало от этого не страдали, потому что уроженцы Дарфура спешили с особой охотой замещать убывавших сынов племени Шерофов, но если бы вся работа лежала исключительно только на этих последних, то при настоящем положении дел трудно было бы рассчитывать на успешное окончание задуманного предприятия.

С другой стороны, доклады Виржиля и Мабруки-Спика дали ему полезные сведения о сильном брожении умов среди землекопов и рабочих стекольного производства. Впервые после стольких долгих месяцев полнейшего порядка и спокойствия эти рабочие заговорили о близком наступлении новой золотой эры – об окончательном, решительном торжестве верных над гяурами и о поголовном избиении всех европейцев в стране. Виржиль, как старый солдат славной алжирской армии, конечно, относился в высшей степени пренебрежительно к этим разглагольствованиям и пустой болтовне, и если и упоминал обо всем этом при своих ежедневных вечерних отчетах, то только для очистки совести. Но Мабруки-Спик, видимо, сильно тревожился этим. Уже больше года Норбер Моони не мог достаточно нахвалиться этим человеком. Старый проводник, прежний сподвижник первых путешественников и исследователей верховьев Нила, служил ему верой и правдой и своей осторожностью, своим примиряющим влиянием и кротким, миролюбивым нравом, а главное, самым основательным и глубоким знанием нравов и характеров жителей Судана, Мабруки в сотне случаев оказывал Норберу Моони и делу экспедиции неоценимые услуги.

Глубоко признательный молодой ученый, ценя его преданность и заслуги, вознаграждал его особым к нему уважением и доверием, чрезвычайно льстившими самолюбию старого слуги.

Мабруки уверял, что шерофы не без причины покидали один за другим мастерские Тэбали, что они, вероятно, получили на то приказание Могаддема, и что это массовое движение, вероятно, объясняется каким-нибудь новым восстанием, готовящимся в пределах Суакима. Сверх всего этого осторожный старик предупреждал, что оставшимся еще на работах шерофам тоже ни в чем не следует доверять, что и эти тридцать или сорок человек – народ ненадежный, особенно же некий Абэн-Зегри, который пользовался в их среде громадным, неограниченным влиянием. Отпустить их под каким бы то ни было предлогом он не считал разумным, полагая, что таким образом рискует окончательно поссориться с их главой и вооружить их всех против себя; за ними следовало только внимательно следить, что он и делал.

На поверку вышло, что этот строгий, внимательный надзор оказался совершенно не лишним. Однажды вечером, заметив особенное стечение рабочих у палатки, служившей жильем шерофов и представлявшей собою подобие большой залы с полосатыми холщовыми стенами и потолком, хитрый старик тихонько подкрался к задней стенке этой палатки и незамеченный никем притаился в траве. С помощью своего острого кинжала он увеличил случайно замеченную им в шатре дыру и теперь мог свободно не только слышать, но и видеть все, что происходило в палатке. Там царила глубокая тишина. Чадящий светильник освещал толпу арабов; их было человек пятьдесят, распростертых ниц, прильнувших лицом к земле. Все они были закутаны в белые покрывала, точно в саваны, и сохраняли полнейшую неподвижность.

В первый момент Мабруки-Спик подумал, что присутствует при обычной вечерней молитве. Но вот один из этих арабов поднялся и выступил на середину круга своих молящихся соплеменников. Это был не кто иной, как Абэн-Зегри. Возвысив голос, он произнес воззвание к пророку Магомету и затем уже приступил к своей речи.

– Мужи племени шерофов, – начал он, – возлюбленные дети Аллаха, настает день великого освобождения, и день этот близок… Всевышний возлюбил вас. Когда вы родились на свет, ветры притаили свое бурное дыхание, море стало спокойно, как оливковое масло, и Луна показала свой серебряный серп над землею. Чтобы испытать вас, Аллах ниспослал вам тяжкое испытание: вы покорены гяурами. Но близок час, когда все вы восстанете и восторжествуете над ними; когда вы, как львы, появитесь на вершинах гор и растерзаете своими железными когтями этих жалких гяуров!

Трепет немого восторга и энтузиазма пробежал по толпе, затем подавленные проклятия против ненавистных гяуров стали вырываться из уст почти всех собравшихся здесь людей. Глаза их горели недобрым огнем из-под высоких белых тюрбанов. Абэн-Загри, казалось, с минуту собирался с мыслями, затем поднял голову и продолжал все тем же медленным и глухим голосом, обращаясь теперь уже с воззванием к Богу.

– О, всевышний! Чего же ты ждешь от сынов твоих?… Направь стопы их рукой твоей, веди их, – и пусть они следуют за тобой. Будь им лучом, исходящим с Востока, звездой путеводной, горящей над безбрежным морем!.. Ты многомилостив! Ты вызвал из среды детей твоих великого пророка, обетованного верным еще тринадцать веков тому назад. Пророк этот восстал во мраке, он явился на остров Нафт, как цветок лотоса на йодах Нила!

– Имя его Махди (Божественный). Он оплакал грехи людей, он скорбел о них, и жилищем его был мрачный колодец, и из глубины земли благоухание его святой молитвы, точно душистое курение, вознеслось престолу Аллаха!.. О, благословенное племя Шерофов, царство твое наступает!..

Слова эти были встречены громким одобрительным шепотом, и этот шепот как бы подзадорил оратора, как бы придал ему еще больше воодушевления и вдохновения.

– Я вижу тебя! да, я вижу тебя, божественный Махди, – продолжал фанатик восторженным, вдохновенным голосом, – я вижу тебя на поле битвы. Движение твое быстрее соколиного полета. Города, один за другим, преклоняются перед твоей властью; но тщетно побежденные лобызают стопы твои, след ног твоих, – ты неумолим, и все гибнут до одного… Гикс-Паша, став во главе войск хедива, и побуждаемый духом тьмы, повел их против тебя. Он захватил Дуен, он завладел Эль-Обейдом и преследовал тебя, шел за тобою следом на Юг…

– Слушайте меня, дети племени Шерофов, слушайте, что сделал для вас Аллах уничтожитель!.. Он послал Махди в Казгхиль окружить гяуров непобедимым кольцом своих правоверных; в продолжение целых трех дней сыны Корана чинили над гяурами расправу, и все они погибли до последнего, никто из них не вернулся оттуда!.. Из всей этой громадной армии Гикса, в одиннадцать тысяч человек, не осталось в живых ни одного!

Трепет безумного энтузиазма и крики дикой, злобной радости приветствовали это известие, сообщенное Абэн-Зегри. Очевидно, этот последний встревожился шумом, потому что тотчас же поспешил водворить тишину и порядок.

– Недостойные слуги и рабы великого Махди, – сказал он голосом, полным самоунижения, – я собрал вас сюда сегодня, чтобы возвестить вам, что час освобождения вашего близок… но ведь он еще не настал! Берегитесь же возбудить недоверие и подозрение врага вашими криками и возгласами. Будем ждать условного сигнала, который теперь, конечно, не замедлит быть дан всем нам. А теперь будем молиться, братья мои, возлюбленные сыны племени Шерофа, будем молиться и возблагодарим Аллаха за его милости и благодеяния к верным сынам своим!..

Все собравшиеся здесь арабы снова приняли молитвенное положение, обычное у мусульман, а Мабруки счел этот момент наиболее удобным, чтобы незаметно удалиться от палатки.

Не медля ни минуты, он поспешил сообщить Норберу Моони во всех подробностях все, что ему пришлось видеть и слышать.

Весть об окончательном уничтожении всей армии Гикс-Паши с первого взгляда казалась слишком невероятной, трудно допустимой. Но совершенное безмолвие этой громадной армии, выступившей уже два месяца тому назад и двинувшейся на юг, отсутствие каких бы то ни было известий о ней, несомненно, являлись дурными предзнаменованиями. Вскоре не оставалось уже никакой возможности сомневаться в этом.

Очевидно, страшная катастрофа действительно свершилась. О ней рассказывали очевидцы, бывшие свидетелями этой страшной бойни. Все вожаки верблюдов, все торговцы и купцы, прибывшие из Кордофана, рассказывали об этом. В Бербере никто уже не сомневался, что факт этот вполне несомненен и доказан; сам Норбер Моони мог лично узнать о том из уст одного рабочего из племени Сомали, недавно только поступившего в число рабочих Тэбали. Человек этот рассказывал, что месяц тому назад своими глазами видел всю долину Казгхиль усеянной обезглавленными трупами солдат египетской армии. Ружья, орудия, снаряды, – все очутились во власти Махди, не пощадившего никого из своих врагов.

Событие это имело чрезвычайно важное значение. Не говоря уже об усиливающемся с каждым днем брожении умов и волнении среди рабочих Тэбали, нельзя было отрицать того, что эта победа Махди, конечно, удесятерит его влияние и значение в глазах туземных народов, возвысит и подымет его престиж и даст ему возможность двинуться опять к северу и идти на Хартум. В Бербере все этого ожидали с полной уверенностью, о чем узнал лично сам сэр Буцефал, предпринявший поездку в Бербер с исключительной целью разузнать последние новости. Местный; гарнизон ожидал только приказаний из Каира, чтобы очистить город и спуститься вниз по Нилу. По слухам, то же самое происходило и в Хартуме. Но теперь возникали уже сомнения, возможно ли само отступление. Хартум лежит так далеко от египетской границы, средства же к передвижению так трудно добыть в этих краях, а на содействие туземных племен, и без того уже нерешительных и колеблющихся, совершенно нельзя было рассчитывать. Одной маленькой искры, одного известия о том, что Махди двинулся к северу, было бы вполне достаточно, чтобы повсюду вспыхнуло пламя всеобщего восстания. Однако несмотря на все это, Норбер Моони не хотел отчаиваться. Уже много-много раз в течение последнего года он слышал от разных людей эти мрачные предсказания, эти страшные угрозы. Если бы он поверил им тогда и устрашился предсказываемых в Суакиме ужасов, что было бы теперь с его предприятием? А теперь оно было почти доведено до конца. Еще всего каких-нибудь два-три месяца – и все будет окончено и готово для решительного испытания. Неужели можно было теперь пожертвовать плодами стольких усилий и затрат ради каких-то опасений, быть может, столь же химерических, как и раньше? Нет, такая мысль не приходила даже в голову молодому астроному, который счел бы ее положительно преступной. Его терзала только одна забота, одна ужасная, мучительная тревога, не за себя, а за Гертруду Керсэн и ее отца при мысли, что они в этот трудный момент находятся на столь опасном посту…

Насколько Хартум мог считаться местом вполне безопасным, когда многотысячная армия под командой европейских офицеров прикрывала доступ к нему с юга, настолько теперь, когда между столицей Верхнего и Среднего Нила и грозным Махди не лежало ничего, кроме голой пустыни, положение Хартума становилось ненадежным и опасным.

– Впрочем, – утешал себя Норбер Моони, – все здесь, в Судане, делается так медленно, что, быть может, пройдет больше года, прежде чем Махди двинется к северу. Англии, конечно, нетрудно будет опередить его, если она, как все заставляет предполагать, захочет отомстить за поругание своего оружия и за кровь сынов своих, так бесславно погибших вдали от родины… Во всяком случае, как только решено будет очистить Хартум и отозвать оттуда местный гарнизон, ничто не помешает и господину Керсэн с дочерью покинуть этот город… Как бы там ни было, но прежде всего нам следует спешить окончить начатое великое дело; спешить насколько только возможно и во что бы то ни стало.

И он ускорил работы, торопил рабочих, удваивая и утраивая число их.

Костерус Вагнер, Игнатий Фогель и Питер Грифинс однажды поутру прислали сказать молодому человеку, что желали бы переговорить с ним о делах в присутствии сэра Буцефала. Норбер Моони приказал просить их к себе.

– Вот известие, только что полученное нами вместе с ящиком пива! – сказал Костерус Вагнер, входя в комнату.

Он протянул при этом Норберу Моони клочок голубой бумаги, который тот быстро пробежал глазами. Это была депеша следующего содержания:

«Генерал Грахам, действовавший к югу от Суакима во главе небольшого англо-египетского отряда, совершенно разбит и уничтожен близ Токар Османом-Дигмой, одним из пособников великого Махди. Путь от Суакима к Берберу отныне во власти инсургентов».

– Да, весть эта неутешительная, но ведь, в сущности, путь до Нила еще свободен!

– Конечно, – сказал Костерус Вагнер многозначительным тоном, – вот потому-то те, которые хоть немного дорожат своими головами, должны немедленно бежать этой дорогой!

– Иначе говоря, вы пришли заявить нам о вашем отъезде? – спросил самым естественным тоном Норбер Моони.

– Не только о нашем, но, вероятно, и о вашем также, – возразил Костерус Вагнер, – так как мы полагаем, что вы не можете больше думать о продолжении вашего несчастного предприятия!..

– А, в самом деле?… Но что могло вам внушить эту мысль? – спросил молодой ученый.

– А то, что если вы сами не откажетесь сегодня от этого опасного предприятия, то завтра вас к тому принудят рабочие. Неужели вы не знаете того, что творится в лагере рабочих, во всех мастерских, под всеми палатками, словом, повсюду кругом?… Там только и речи, что о поголовном избиении всех нас, и для этого они только ждут условного сигнала…

– Они уже больше года ждут его и все не могут дождаться! – сказал Норбер Моони.

– Ну, а вы, сэр Буцефал, какого мнения, не пора ли уже отказаться от этого опасного предприятия, от этого пари?

– То пари, какое я держу, лишает меня права высказывать на этот счет какое бы то ни было мнение! – сухо ответил сэр Буцефал.

– Господа, – сказал молодой ученый, – если вы полагаете, что вам следует уехать, – я ничего решительно против этого не имею и предоставляю все это всецело лично вам… Я отнюдь не желаю вас удерживать насильно, мало того, готов даже чем могу содействовать вам…

– Но вы, конечно, знаете, что мы не можем доверить вам и оставить в ваших руках финансы компании! – воскликнул Костерус Вагнер.

– В таком случае, господа, – холодно заявил Норбер Моони, вставая с кресла у стола и давая тем самым понять, что считает аудиенцию оконченной, – мне остается только пожелать, чтобы вы оказались плохими пророками, так как, что касается меня лично, то я не двинусь с места!

Господа комиссары удалились униженные и пристыженные, а Норбер Моони остался наедине с баронетом, который смеясь глядел на него.

– Что же вы намерены делать? – спросил баронет. – Потому что в том, что говорили комиссары, есть доля правды!

– Что я думаю делать? Да, право, еще и сам не знаю; единственное, что я могу сказать теперь, так это то, что я, конечно, не откажусь от своего предприятия, чтобы доставить удовольствие этим трем господам, ил даже самому Махди. – Он принялся крупными шагам ходить взад и вперед по комнате и вдруг, подойдя к звонку, нажал кнопку.

– Виржиль, – сказал он, – пришли ко мне сейчас же Мабруки-Спика, мне надо поговорить с ним!

Тот удалился, и вскоре вместо него явился стары проводник.

– Как вы думаете, Мабруки, – обратился к нему Норбер Моони, – нельзя из числа всех наших людей выбрать хотя бы всего только одну сотню парней, решительных и отважных, из которых можно было бы составить гарнизон для защиты пика Тэбали, вооружив их скорострельным оружием?

Мабруки покачал своей седой головой.

– Я бы вам этого не советовал, – сказал старик, – потому что ни одному из рабочих, не говоря уже о целой сотне, нельзя доверить хорошего оружия!

– Эх, черт возьми! – воскликнул молодой астроном, – дело плохо! В таком случае нам придется самим быть гарнизоном нашей крепости!.. Конечно, эта мысль ничуть не смущает меня сама по себе, но дело в том, что служба эта будет тяжеленька для отряда, состоящего из четырех человек.

– Я полагаю, что, быть может, есть еще возможность получить хороших солдат, – продолжал Мабруки, – для этого следует обратиться к прежней страже Зебэра, если только Махди не успел еще завербовать ее.

– Что это за стража Зебэра? Я никогда не слыхал о ней!

– Это отряд чернокожих воинов из страны Великих Озер, которых Зебэр, царь работорговцев, вывез оттуда, вооружил и снарядил для своей личной охраны. И вот с тех пор, как его торговля окончательно пала и уничтожилась, а сам он имел глупость отправиться в Каир, где правительство схватило его и держит посейчас в плену, стража его, оказавшись ненужной, распущена и теперь находится без дела. Я не сомневаюсь, что если предложить им какое-нибудь вознаграждение, то они охотно согласятся поступить к вам на службу!

– И вы полагаете, Мабруки, что на верность этих людей можно будет положиться?

– О, в этом я вполне уверен. Это превосходнейшие солдаты!.. Их целая деревня в двух днях пути отсюда, в оазисе Гондара!

– Ну, так вот что, Мабруки, я уполномочиваю вас действовать от моего имени. Отправляйтесь туда сегодня же, наймите сотню этих солдат на тех условиях, которые вы найдете удобными, и приведите их сюда.

– По прошествии четырех дней они будут здесь, господин!.. – сказал Мабруки, низко кланяясь и выходя вполне осчастливленный полным доверием Норбера Моони.

Тем временем в отдельном флигеле господ комиссаров также происходило серьезное совещание. Друзья-приятели, наполнив доверху свои кружки и закурив глиняные трубки, держали совет.

– Вы сами теперь видите, господа, что нет никакой возможности заставить этого француза согласиться с какими бы то ни было резонами! – сказал негодующим тоном Костерус Вагнер. – Следовательно, приходится прибегать к крайним мерам.

– К каким крайним мерам? – осведомился Питер Грифинс.

– Я сейчас объясню, потерпите немного, – продолжал Костерус Вагнер, – не правда ли, друзья, все мы того мнения, что оставаться здесь больше совершенно невозможно, не так ли?

– Конечно! конечно! – хором отозвались остальные два комиссара.

– Но, опять-таки, мы не можем уехать отсюда, а француза оставить здесь одного… потому что это значило бы окончательно отказаться от дела, которое и без того стоило нам целого года изгнания.

– Да, это ясно!

– Похитить и увезти француза силой весьма трудно, почти невозможно. Заставить его исчезнуть было бы подозрительно и неблаговидно, да и не совсем безопасно. Итак, я вижу только одно средство выйти из этого затруднительного положения, а именно, принудить его бежать, вызвав возмущение в среде рабочих, и устроить открытый бунт, а это, как мне кажется, будет не особенно трудно!

– Но не падем ли и мы сами жертвами этого возмущения, этого бунта?

– Нет, если только мы сумеем убедить арабов и доказать, что мы стоим всецело на их стороне, стоим за них, а не за гяуров… Как вам известно, я уже более года занимаюсь тем, что изучаю их язык; ведь это единственное мое развлечение в этой проклятой стране, и это развлечение может теперь сослужить мне добрую службу.

– Так вот слушайте же: с сегодняшнего дня мы все трое наденем арабское платье и под вечер, когда заканчиваются работы, смешаемся с толпой окрестных поселян, работающих у нас. Я берусь рассказать им, что мы перешли в их веру и что мы готовы встать в их ряды, и если по прошествии восьми дней они не будут согласны сделать то, чего мы от них требуем, то позволяю вам назвать меня дураком и болваном!

– Мысль эта кажется удачной! Во всяком случае, следует попытаться привести ее в исполнение!

– Да, и сегодня же вечером следует приступить к делу!

– И если дело пойдет удачно?

– То не пройдет недели, как все мастерские совершенно опустеют. Тогда мы составим по всем правилам протокол, отправимся в Бербер и оттуда по Нилу с полным триумфом вернемся в Лондон, а из Лондона в Мельбурн. Если этот упрямый француз откажется следовать за нами, чего от него легко можно ожидать, то Махди в скором времени позаботится избавить нас от него раз и навсегда. В противном же случае об этом позаботятся сами акционеры, за это я ручаюсь головой, или пусть меня зовут не Костерус Вагнер!

– Превосходно, Костерус, превосходно!

– Божественно и гениально! ничего лучшего нельзя было придумать.

И все три глиняные трубки торжествующим жестом вернулись к устам трех приятелей, на время забывших о них в пылу увлечения интересным и гениальным проектом Костеруса Вагнера.

Прошло четыре дня, но ничего особенного, ничего нового за это время не замечалось в жизни на пике Тэбали. Виржиль заметил только, что землекопы, по-видимому, были как будто еще ленивее и непокорнее, чем обыкновенно, что он по скромности своей всецело приписывал отсутствию Мабруки-Спика. Кроме того, он был ужасно удивлен, встретив однажды вечером на большой дороге, ведущей к подножию горы, трех совершенно незнакомых ему арабов, спускавшихся от обсерватории по направлению к ближайшей деревне. Уведомленный о том Норбер был также крайне удивлен этим обстоятельством, но тем не менее никак не мог объяснить его себе.

Наконец вернулся Мабруки. Со свойственной ему всегдашней осторожностью, он оставил приведенных им ратников в трех километрах от пика Тэбали, желая, чтобы Норбер лично повидал их и поговорил с ними, прежде, чем окончательно приняли их на свою службу.

Не теряя ни минуты, молодой ученый и сэр Буцефал сели на коней и поехали туда для приема своих новых войск и инспекторского смотра им.

Было около шести часов вечера. Чернокожие воины только что окончили свой скромный ужин, состоявший из печеного маиса, и расположившись в кружок, пели свои песни под аккомпанемент тамтама. Все это были рослые, стройные юноши, атлетического сложения, гибкие как тростник и сильные, и смелые как львы – цвет той благословенной страны, из которой их вывез, вероятно, еще в детстве, Зебэр. Одежда их состояла только из пояса из шкуры пантеры, да верблюжьей шапки, а вооружены они были луками и длинными стрелами.

– Где их вождь? – спросил Норбер, прибыв на то место, где чернокожие расположились лагерем. Мабруки назвал его по имени с прибавлением его звания.

В тот же момент представительный молодой негр в более богатом одеянии, чем остальные его товарищи, встал и выступил вперед.

– Я – Шаака, паша черных воинов из страны Великих Озер! – сказал он с большим достоинством.

– Твои люди и ты, согласны вы служить мне? – спросил Норбер.

– Да, служить, как добрые солдаты! Мабруки назначил нам условия, на которые мы изъявили свое согласие, будь уверен, что мы исполним свои обязанности верно и добросовестно!

– Прекрасно! Все, что вам сказал Мабруки, верно! Шаака подал знак своим людям, и все они, как один человек, встали разом и затем поодиночке стали проходить и склоняться перед своим новым господином. Затем молодой вождь взял руку Норбера Моони, к счастью, бывшую в перчатке для защиты от мошек и насекомых, и, склонившись над ней, плюнул на нее.

Норбер сначала был крайне изумлен и озадачен таким поступком, но тотчас же сообразил, что негр этим желает выразить свое почтение, что ясно читалось в его ласковых глазах. Поэтому молодой ученый, не подавая вида, насколько ему неприятна эта церемония, с лихвой отплатил своему новому подчиненному той же монетой, засвидетельствовав таким образом тому свое сердечное расположение.

При этом радость молодого вождя и всех его соратников достигла высших пределов.

– Великий вождь! великий, добрый господин! – кричали они в неизъяснимом восторге, – мы всегда с тобой! всегда твои… Всегда!., всегда!..

Когда волнение их немного улеглось, Шаака приказал им собрать свое оружие и пожитки, принесенные им с собой, и объявил Норберу, что он и его люди готовы следовать за ним.

Все двинулись к селению Тэбали. В тот момент, когда они уже подходили, зоркий глаз Мабруки успел заметить чрезвычайное стечение рабочих к палатке Абэн-Зегри. Полагая, что там происходит опять нечто, чему он был свидетелем некоторое время тому назад, он предложил Норберу Моони сделать небольшой обход и пройти не мимо, а позади палаток селения, чтобы лично убедиться в замыслах этих людей. Моони согласился и, отдав приказ черной страже не трогаться с места, пошел вперед в сопровождении сэра Буцефала.

Каково же было его удивление, когда, подойдя ближе к пестрой палатке Абэн-Зегри, он услышал знакомый голос, который тотчас же признал за голос Костеруса Вагнера, обращающегося на арабском языке к собравшимся здесь людям. Теперь уже молодой ученый достаточно освоился с местным наречием, чтобы свободно понимать то, что говорил оратор этой довольно многочисленной толпе. Сквозь отверстие в ткани палатки Норбер мог ясно видеть перед собой Костеруса Вагнера, обращенного лицом прямо в его сторону, с головой, украшенной высоким белым тюрбаном, неумело драпирующегося в широкий бурнус, равно как двое приятелей его, Питер Грифинс и Игнатий Фогель, которых молодой астроном также вскоре заметил замешавшимися в толпе рабочих и также переряженных арабами.

– Маловерные! – восклицал укоризненно оратор, – таким-то путем вы закрываете себе путь к вечному спасению и вечному блаженству!.. Вы работаете на неверного гяура и в день праведного суда пророк отринет вас от лица своего. Разве вы не знаете, чего хочет тот, на кого вы работаете?… Он хочет попрать вечные законы природы; Аллах, который дал взойти Луне над вашими головами, как священный символ своего присутствия среди излюбленных детей своих, последователей корана, Аллах не простит вам, что вы помогаете этому французу, который в безбожной гордости своей задумал низвести с небес эту священную для всех вас Луну, низвести ее с небес на землю, чтобы попрать ее ногами.

В толпе послышались возгласы удивления, недоумения и негодования. Костерус Вагнер продолжал свою речь с новыми жалобными воззваниями, но Норбер Моони не стал уже больше слушать его, он слышал довольно. Крупными шагами он поспешил к тому месту, где оставил свою черную стражу.

– Шаака, – сказал он, обращаясь к молодому вождю, – ты мне обещал помогать и быть верным; докажи же теперь, что ты умеешь держать свое обещание… Ты и твои люди должны последовать за мной и оцепить ту палатку, которую видно отсюда, а затем схватить тех, кого я вам укажу!

– Когда господин сказал слово, Шаака повинуется ему! – торжественно и в тоже время с достоинством ответил молодой негр. Он подал знак, – и черная толпа, собрав оружие, тихо и без шума двинулась вперед, разделившись на две колонны, причем одна из них обошла спереди, а другая сзади палатку Абэн-Зегри.

Маневр этот был выполнен весьма удачно и затем энергично доведен до конца. Десять минут спустя Костерус Вагнер, Питер Грифинс и Игнатий Фогель, схваченные и придерживаемые шестью здоровенными неграми, оказались пленниками в руках Норбера Моони, к которому они и были приведены.

В ожидании окончательного решения их судьбы и возможности предоставить обсуждение их низкого поведения «Selene Company», которая одна могла по праву произнести над ними свой приговор, молодой ученый приказал хорошенько связать их и держать под строгим арестом.

Один из бывших плавильных заводов у подножия горы, состоявший из трех довольно просторных комнат, стал теперь бесполезным вследствие того, что в этом месте стеклянный слой уже достиг назначенных ему пределов. Показался Норберу Моони местом, довольно подходящим для временной тюрьмы виновных. Виржиль, назначенный, наряду с молодым вождем, начальником, или командиром черной стражи, тотчас же позаботился, чтобы у входа были поставлены часовые.

Теперь Норбер Моони мог быть по крайней мере временно спокоен относительно того, что затевалось у подножия Тэбали. Теперь в его распоряжении были силы вполне достаточные, чтобы подавить всякую попытку восстания или бунта; тем самым он чувствовал себя до известной степени уверенным в успешном окончании задуманного предприятия. Но другого рода забота положительно не давала ему покоя. Если действительно армия Гикса была уничтожена, и если Махди двинулся на Хартум, то что должно было грозить в настоящее время господину Керсэну и его милой дочери? Какого рода страшным опасностям должны были они подвергаться ежечасно?

Мысль об этом страшно угнетала молодого ученого, мешая ему спать по ночам, преследуя его даже во время его работ и занятий в продолжение дня. И вдруг он принял решение.

– Сэр Буцефал, – сказал он в один прекрасный день баронету, – не согласитесь ли вы принять на себя в течение нескольких дней мои обязанности, словом, заменить меня в случае, если бы мне представилась необходимость исполнить одну обязанность, которую я считаю священной?

У сэра Буцефала не мелькнуло даже тени недоверия или подозрения при этих словах молодого ученого. Он слишком хорошо знал, какого рода человеком был Норбер Моони.

– Располагайте мною, как вам будет угодно! – просто сказал он.

– Ну, в таком случае я оставлю вас здесь на недельку, а сам съезжу в Хартум, чтобы предостеречь наших друзей от грозящей им опасности!

– Хорошо! – согласился баронет.

И на другой же день, ранним утром, Норбер пустился в путь.

ГЛАВА XII. В Хартуме

Всего четыре дня пути обычным, неспешным переходом отделяли Хартум, столицу Судана, от возвышенности Тэбали. Но Норбер, сгорая нетерпением, проделал этот путь за двое суток. На другой день после своего отъезда он увидел вдали широкую низменную равнину; в роще пальм, при стечении Белого и Голубого Нила, стали вырисовываться стройные минареты и плоские крыши зданий «царицы Судана».

Во время своей бешеной скачки Норбер замечал несомненные признаки беспорядка и волнения в стране. По обе стороны берегов Нила всюду встречались толпы вооруженных людей с недоброжелательными, свирепыми лицами, отнюдь не выражавшими доверия.

Попадались и целые семьи, эмигрировавшие из этих мест, увозя с собой все, что было наиболее ценного и дорогого; верблюды, нагруженные палатками, зерном, разной домашней утварью, со всех сторон стекались к городу. Женщины, старцы, дети плелись за этими караванами; лица их были мрачны и унылы, глаза ввалились, ноги были в крови от трудного продолжительного пути.

По мере приближения к Хартуму это бегство целого населения принимало все более и более яркий, определенный и печальный характер. Целые толпы жалких, несчастных людей обезумевших от страха, спешили укрыться за стенами города, надеясь хоть там найти себе убежище. И на устах всех этих эмигрантов и беглецов было все то же имя: оно как бы носилось в воздухе над этой толпой: «Махди! Махди идет!..»

– Слышите вы, повсюду раздается это имя… – Махди! Махди! Видали вы его когда-нибудь, Мабруки? – спросил наконец своего спутника Норбер Моони.

– Я хорошо знал его дядю, который был плотником в Шабака, близ Сеннаара, и помню, что не раз видал у него и самого Махди, когда тот был еще мальчиком и находился в ученье у старика! – отвечал Мабруки. – В ту пору его больше хулили, чем хвалили, потому что он был весьма плохой работник. Но с тех пор как он стал великой особой, я встретил его всего один раз. Теперь это человек лет сорока, среднего роста, чрезвычайно худой, с виду похожий на первого встречного дервиша. И что касается меня, то я считаю его ничем не выше всякого другого.

– Дядюшка его никогда не мог от него добиться никакого толку и даже считал его скверным мальчишкой. Я убежден, что и теперь он не научился даже читать лучше, чем когда его наказывали в школе. Что же касается цитат из Корана и разных фокусов и штук, то в этом он не имел себе равных, и вот чем он себе составил такую репутацию и славу и приобрел такое громадное влияние в стране. Поверите ли вы, что он провел несколько лет на дне небольшого колодца, вырытого им собственными руками, на островке Абба, одном из островов Нила, где он дни и ночи проводил в посте и молитве!.. Мало-помалу слухи о его святости стали распространяться по всей стране, люди стали приходить к нему за советом, со всех концов, все несли ему дары и подношения.

– Таким путем он стал богат и затем породнился с самыми богатыми и влиятельными семьями Судана через женитьбу на дочери Багтара, богатейшего работорговца. И вот в один прекрасный день он объявил себя пророком, посланным Аллахом, чтобы продолжать и довершить дело Магомета.

– В таком случае, вы, Мабруки, считаете его просто шарлатаном?

– Что мне сказать вам на это? – возразил старый негр, – весьма возможно, что сам он верит в свою божественную миссию, в свою собственную святость.

– Кроме того, нельзя не согласиться с тем, что есть и доля правды в его словах, обращенных к людям, чтобы побудить племена Судана к восстанию против чужестранного ига. Нельзя, конечно, отрицать того, что эта несчастная страна не может быть особенно довольной египетским владычеством, от которого она немало натерпелась всякого горя. Эти баши-бузуки всем достаточно насолили!.. И вот когда Махди говорит народу, что хочет изгнать их из страны, то не мудрено, что находит людей, готовых служить ему и идти за ним. Сверх всего того не следует еще забывать, что он принадлежит к числу столь могущественных в этой стране дервишей гэлани, и вот уже несколько лет как состоит в звании старшего духовного лица всей провинции Верхнего Нила. Уже это одно дает ему громадное влияние и престиж и заставляет каждого доброго мусульманина если не чтить его, как лицо священное то, во всяком случае, считать своим неотступным долгом беспрекословно повиноваться ему во всем!

– Из этого, как я вижу, – сказал Норбер Моони, – вы заключаете, что он имеет громадные шансы на решительный успех в своем деле?

– Да, я полагаю, что он действительно имеет очень большие шансы – и был бы крайне удивлен, если по прошествии месяца весь Судан не очутится в его руках.

– Пусть он поспешит только поскорее прибыть под Хартум, и тогда это дело будет решенное!

– Но ведь Хартум имеет средства для обороны, он может противостоять ему! – воскликнул молодой ученый, указывая на окопы, валы и укрепления города, уже смутно вырисовывавшиеся перед ними вдали, на самом краю горизонта. – Там есть достаточное количество оружия, снарядов, провианта, много войск, не говоря уже о европейском населении города, да вот еще обо всех этих беглецах, которые, как мне кажется, не питают особого расположения к великому Махди, судя по тому, с какой поспешностью и ужасом они бегут от него!

– Да, Хартум можно было бы защищать и даже, быть может, отстоять, – сказал старый проводник, задумчиво покачав головой, – но для этого прежде всего надо иметь желание это сделать и затем поставить во главе защитников человека умного, решительного и смелого, а в Хартуме нет ни того, ни другого. И потому стоит только Махди во главе своих приверженцев подойти к воротам Хартума, чтобы ворота эти сами собой отворились перед ним!

Спустя несколько часов Норбер Моони вместе со своим спутником въезжал в восточные ворота Хартума и был поражен беспечным, ленивым, неопрятным и приниженным видом египетских солдат, стоявших в карауле при въезде в город. Сам город, казалось, был также отнюдь не в блестящем положении. С первого взгляда можно было усомниться, что эти жалкие лачуги, этот грязный пригород, или слобода, эти тесные, смрадные, кривые улицы и есть тот самый густонаселенный город, столь значительный и столь богатый, Хартум. В сущности, вся слава Хартума всецело приписывается его дивному местоположению при слиянии двух Нилов, делая его, так сказать, воротами Судана, складом для зерна и слоновой кости. Но, как все города центральной Африки, Хартум мало заботился о своей внешности. Среди жалких лачуг, построенных из необожженного кирпича и в большинстве случаев с грязным маленьким двориком, обнесенным низеньким земляным валом, возвышалось всего несколько более или менее внушительных зданий: дворец губернатора, несколько мечетей и дом французского консульства.

Не теряя ни минуты, Норбер Моони направился прямо туда, оставив Мабруки с верблюдами и их вожаками на главной площади. Господина Керсэна он застал в его кабинете, тут же была и его дочь.

– Какой приятный сюрприз! – радостно воскликнул консул, искренне обрадованный приездом своего юного друга.

– Вы приехали как нельзя более кстати! – воскликнула Гертруда, – мы готовы были положительно погибнуть от скуки!

Норбер Моони с первого же взгляда на молодую девушку заметил, что хотя она была прелестна более чем когда-либо, но тем не менее лицо ее было немного утомлено и казалось бледнее обыкновенного, она даже как будто похудела за это время.

– В таком случае, мне, вероятно, будет нетрудно убедить вас в том, что я намерен сообщить вам! – сказал молодой человек, крепко пожимая протянутые к нему руки. – Я приехал сюда исключительно с целью похитить обоих вас отсюда, вместе с доктором Бриэ, и увезти вас или на Тэбали, или в Бербер, а оттуда в Каир по Нилу!

– В Каир? Это будет довольно трудно, особенно в данный момент: не имея формального отпуска, я не смею покинуть Судан, – сказал господин Керсэн. – Но в Тэбали, это дело другое, против этого я ничего решительно не имею. Нам с дочерью уже немного надоел Хартум, и то, что здесь теперь творится, могу вас уверить, может довести до болезни даже самого здорового человека!

– Трудно себе представить, что это за жалкие трусы, это местное население! – воскликнула Гертруда и добрые, кроткие глаза ее вспыхнули на мгновение ярким пламенем негодования. – И штатские, и военные, все они одного стоят!.. Поверите ли вы, уже теперь все они в один голос говорят о капитуляции, не позаботившись даже создать хотя бы самое жалкое подобие обороны, не попробовав даже защищать в продолжение нескольких часов этот город, прежде чем этот мерзкий Махди успел того потребовать… нет, как хотите, это просто возмутительно!

– Да, страх и деморализация так сильны в стенах Хартума, – подтвердил консул, – что об обороне и думать нечего. Это настоящая паника, которая главным образом распространяется солдатами. И это в хорошо укрепленном городе, с избытком провианта, артиллерии, снарядов, словом, всего потребного к войне, заключающем в себе, сверх своих пятидесяти тысяч жителей, более двадцати тысяч беглецов из разных мест Судана, и гарнизон, состоящий из восьми тысяч солдат!.. Я не солдат и не военный и никогда им не был, – продолжал господин Керсэн, – но мне кажется, что с такими средствами к обороне и я бы взялся выдержать целый год осады такого Махди!

– Вы не высказывали этого губернатору?

– Я только об этом и твержу ему, но он, как и все, не хочет даже и слушать меня… А между тем у нас здесь, на Голубом Ниле, стоит целая флотилия из пятнадцати пароходов, которых вполне достаточно было бы для отражения Махди, если бы их снабдить известным количеством оружия, чего у нас много.

– И как вы думаете, о чем говорят в настоящее время в городе? Отнюдь не о том, что следует вооружить эти суда, но о том, чтобы вынимать жребии, разделенные между всеми европейцами, чтобы решить, кому из них сесть на эти суда и бежать из Хартума!

– Мне кажется, что при таких условиях положение иностранных резидентов должно быть крайне тягостное!

– Да, более тяжелое даже, чем вы полагаете. Нам приходится принимать на себя последствия тех ошибок, которых мы не совершали, платиться за те грехи, в коих мы неповинны. Мы вынуждены разделять все мерзости и все опасности, не имея даже права голоса в совете, ни права участия в деле; мы являемся здесь представителями культуры и цивилизации и чувствуем себя совершенно бессильными сделать что-либо для нее. Видеть своими глазами и ясно сознавать, что следовало бы сделать, и что так просто было бы сделать, и не иметь права приказать исполнить это – вот какова наша роль здесь!.. Но что прикажете делать? Нам бы надо сюда настоящего человека, а такие люди теперь очень редки, особенно же здесь, в Судане!

Затем разговор перешел на другую тему, говорили о ходе работ на Тэбали, о том, на сколько они успели продвинуться за это время, то есть с октября месяца. Затем настало время обеда, и Гертруда удалилась наверх, в свою комнату, чтобы совершить обычный туалет к обеду. Едва только господин Керсэн остался один с Норбером Моони, как стал открывать ему всю свою душу. Он чувствовал непреодолимую потребность излить перед кем-нибудь все то горе, каким было переполнено в настоящее время его родительское сердце; и бедный отец был до того взволнован, что едва мог сдерживать слезы во время этого разговора.

– Милый друг, вы застаете меня в самом ужаснейшем положении, – сказал он ему вполголоса, – я не хотел вам говорить всего в присутствии Гертруды, но глубоко убежден, что мы идем навстречу ужасной катастрофе, что готовится поголовная резня всех европейцев. Фанатизм арабов доведен до последней степени, и вернее всего, что ни один европеец не выйдет живым из Хартума. Вы, конечно, понимаете, что в подобный момент я не могу оставить своего поста. Здесь есть французы: долг мой повелевает мне остаться с ними и разделить их участь… Но дочь моя, мое бедное дитя, как могу я примириться с мыслью, что и она должна будет подвергаться всем этим опасностям, всем этим ужасам, которые грозят нам в любом случае, будет ли город обороняться или сразу сдастся на милость победителя! Признаюсь, я готов отдать все на свете, лишь бы знать, что моя Гертруда находится в надежном месте, где ей не грозит никакой опасности. Я уже не говорю о том, что и помимо всякой явной опасности сам климат Хартума неблагоприятно действует на ее здоровье, несмотря на все усилия, которые прилагаем мы с доктором Бриэ. А к тому же, если бы подобное безопасное место и нашлось, она ни за что в мире не согласится расстаться со мной и покинуть Хартум! Ну, понимаете вы теперь, что я испытываю и как я от всего этого страдаю!..

– Я настолько понимаю вас, господин Керсэн, – сказал Норбер Моони, сочувственно пожимая руки консула, – что именно с этой целью явился сюда, в этот трудный для вас момент, чтобы сказать вам, что я весь к вашим услугам, располагайте мной!

– Я это чувствую, вижу это, дорогой мой друг, и благодарю вас от всей души, именно потому-то я и высказался вам так откровенно! – сказал консул, зашагав в глубоком волнении из угла в угол по своему кабинету. – Но что нам делать, как быть в данном случае?… Я не должен и не хочу оставлять своего поста, не должен и не хочу уезжать из Хартума в этот момент; а между тем по тысяче причин, грозящих и жизни, и здоровью Гертруды, нельзя здесь оставаться больше!.. Что же мне делать?

– Мне кажется, что вы могли бы приехать вместе с ней в Тэбали под предлогом погостить там несколько дней, затем оставить ее у нас, под нашей охраной, вместе с доктором и ее маленькой служанкой. Когда вы таким образом увезете ее из Хартума, то постараетесь придумать средство, как бы вам получить ее разрешение вернуться в Хартум, если вы это считаете безусловно необходимым!

– Да! – воскликнул консул, – это действительно хорошая мысль, которая говорит о доброте вашего сердца!.. Но дело в том, что мне не хотелось бы в настоящее время покидать Хартум, хотя бы даже на несколько дней: я того мнения, что это неприлично для представителя Франции, а кроме того, если бы даже это было возможно, то прилично ли оставить молодую девушку на попечении двух молодых людей, которых я искренне уважаю, но которые не состоят с ней положительно ни в каком родстве! Мне кажется, увы, что это не годится, неприлично даже и здесь, в пустыне!

– Но поймите меня, ради Бога, – поспешил добавить господин Керсэн, заметив глубокую скорбь, отразившуюся на лице Норбера Моони, – поймите меня, что мое возражение отнюдь не относится к вам лично, нет, Боже меня упаси! И если бы мне пришлось сообразовываться только со своим личным чувством, я бы с величайшей охотой и радостью доверил ее в ваши руки и был бы вполне спокоен. Но свет… но люди… мнение общества… кто может идти против этого?…

– Господин консул, – сказал на это Норбер Моони с трудно подавляемым волнением и как бы нерешительно, – в столь исключительных условиях решились бы вы доверить вашу дочь ее жениху?

– Ее жениху? – повторил недоумевая господин Керсэн, остановившись в удивлении перед своим гостем. – Право, не знаю… но, впрочем, да, конечно… это было бы безусловно немного против правил, но тем не менее в столь исключительных условиях… да… но что заставило вас задать мне подобный вопрос?

– Думаете вы, что я могу надеяться хоть сколько-нибудь, – продолжал все так же робко и смущенно молодой ученый, – быть принятым в качестве такового вашей дочерью и вами?

– По совести скажу, что даже и отцу довольна трудно знать в точности то, что делается в головке и на сердце у молодой девушки! – сказал господин Керсэн с добродушной ласковой улыбкой. – Что касается меня; дорогой юный друг мой, то я, ни минуты не задумываясь, сознаюсь, что ваше предложение готов принять с величайшей радостью!

– Я не имею состояния, или, вернее, те небольшие средства, какие имею, находятся в деле, успех которого в силу переменившихся теперь условий, может быть весьма сомнительным! – начал было Норбер Моони.

– Не все ли это равно, ведь это же совсем не важно, – перебил его господин Керсэн, – вовсе не в этом дело! Вы обладаете именем, выдающимся положением в ученом мире, с блестящей будущностью, которая вполне стоит того маленького приданого, какое я могу дать своей дочери… Но мне совершенно неизвестны ее чувства к вам.

– Я ей не нравлюсь! – воскликнул Норбер, уже совершенно обескураженный, – о, ведь я это раньше знал! я это чувствовал!.. Боже мой, почему мне суждено быть столь неловким и неискусным в выражении своих самых искренних, самых горячих чувств!

– Я отнюдь не сказал вам, господин Норбер, что вы не нравитесь моей дочери! – протестовал господин Керсэн. – Почему вы так преждевременно решаете этот в0 прос в отрицательную сторону… Я только хотел этим сказать, что положил себе за правило не влиять в этом отношении на выбор моей дочери и предоставить ей сделать его совершенно самостоятельно помимо всякого давления с моей стороны. А потому мое согласие будет иметь силу и значение лишь после того, как вы заручитесь ее согласием. Нет ничего легче, как узнать на этот счет ее мнение, и притом сегодня же…

– О, нет! прошу вас, не делайте этого сегодня! – с тревогой в голосе воскликнул Норбер Моони. Эта нерешительность или робость как-то странно противоречила с обычной смелостью и решительностью характера молодого ученого. – Кроме того* осмелюсь просить вас об одной величайшей милости: не говорите с ней ничего об этом, предоставьте мне самому объясниться с вашей дочерью!

– Сделайте одолжение! – тотчас же согласился господин Керсэн. – Хотя это не совсем согласуется с французскими обычаями, как вы и сами, вероятно, знаете, но так как вы уже предварительно переговорили со мной, то я не вижу в вашем желании ничего такого, что бы следовало порицать. Я сейчас пошлю попросить сюда Гертруду или же оставлю вас наедине с ней, когда она сама придет сюда к обеду.

– Простите, я хочу просить вас еще об одной милости! – с неподдельным ужасом поспешил заявить Норбер Моони. – Я хотел бы, чтобы вы разрешили мне повременить немного…

– Повременить?… Я вас не понимаю!

– Да! – пояснил Норбер Моони уже более твердым тоном. – Я боюсь излишней поспешностью утратить последний слабый шанс, какой я, быть может, имею на согласие мадемуазель Гертруды. Если бы вы только знали, какое громадное значение имеет для меня ее согласие в этом деле! Это для меня вопрос жизни! а вместе с тем ваша дочь так мало знает меня, я для нее еще совершенно незнакомый, чужой человек! Позвольте же мне доказать ей всю мою преданность и любовь… В противном же случае, в случае ее отказа, нам придется отказаться от тех планов, посредством которых мы надеемся спасти ее здоровье и жизнь!

– Да, но в таком случае, как же вы думаете обусловить это положение дел, дорогой мой? – спросил немного сбитый с толку консул. – С одной стороны, вы своим предложением будете связаны по отношению ко мне, тогда как дочь моя по-прежнему будет оставаться свободной. Я нахожу это несправедливым по отношению к вам, мой милый друг!

– Что из того!.. Связанным по отношению к вам я останусь навсегда, могу вас в том уверить. И все, чего я прошу у вас, так это, чтобы вы вполне располагали мной для сохранения этой жизни, столь дорогой для обоих нас, и чтобы вы позволили мне, то есть дали мне время заслужить расположение вашей дочери.

– Я вижу, – сказал улыбаясь господин Керсэн, – что и самые серьезные ученые подчас не чужды известной доли романтизма!.. Пусть будет так, как вы того хотите; я согласен, и что касается меня, то от всей души желаю, чтобы моя дочь сумела оценить столь искренние и деликатные чувства, как ваши… Но тем не менее наше затруднение по-прежнему остается неразрешенным, Каким путем заставить Гертруду уехать из Хартума, оставив меня одного здесь?

– Быть может, доктор Бриэ мог бы помочь нам в этом.

– Каким образом?

– Потребовав немедленного отъезда и довольно, продолжительного пребывания вне Хартума, куда вас могут призвать ваши обязанности, если вы сочтете это нужным…

– Быть может, это в самом деле своего рода решение вопроса; мы поговорим об этом с ним сегодня же или же завтра утром…

Вдруг с улицы донесся страшный шум, гам, смутные звуки и голоса, и в тот момент, когда Норбер Моони и господин Керсэн направились к террасе, чтобы узнать причину этого волнения, дверь кабинета с шумом распахнулась, и Фатима, запыхавшись, страшно взволнованная, вбежала и крикнула:

– Господин, генерал Гордон!.. Генерал Гордон идет!.. Весь город спешит к нему навстречу!..

– Генерал Гордон?., да ты обезумела, девочка! Как это возможно! – недоверчиво воскликнул консул.

– «Кричалыцики» говорят нам об этом, и вся толпа повторяет за ними то же самое! – уверяла Фатима.

– Нет, это невозможно!.. Генерал Гордон без войска, без всякого уведомления! Нет, это совершенно невероятно!

– Да поглядите сами! – нетерпеливо воскликнула Фатима, – посмотрите сами, если не верите мне!..

Мужчины вышли на террасу, где почти в тот же момент появилась и Гертруда. Все соседние балконы и окна были полны народом. Громадная толпа запрудила почти все улицы города и, по-видимому со всех концов устремлялась к одному пункту.

«Возможно ли, что это действительно Гордон? – спрашивал себя консул. – Вот еще новая перипетия в нашей драме и новый фактор в этой сложной задаче!.. Но нет, не может быть никакого сомнения, что это просто ложная тревога, которая впоследствии повергнет всех местных обывателей в еще большее уныние и отчаянную безнадежность».

Вдруг в толпе послышались громкие крики, и в конце улицы, возвышаясь над многочисленной толпой, показался верблюд, всего только один верблюд, на котором ехал человек небольшого роста, с бледно-голубыми глазами, белокурыми волосами и баками, в парадном мундире главнокомандующего. И по мере того, как он медленно двигался вперед, все руки протягивались к нему и все голоса, сливаясь в один общий хор, взывали к нему, все колена преклонялись перед ним на его пути…

Целое население, как один человек, приветствовало его криками:

– Да живет Гордон! Да живет великий герой!.. Да живет отец наш, спаситель Кордофана!

Шествие прошло мимо, генерал Гордон подъехал к губернаторскому дворцу и, сойдя с верблюда, свободной, спокойной походкой поднялся на крыльцо и вошел в дом, точно он только что вчера вечером вышел из него. А между тем прошло уже четыре года с тех пор, как генерал Гордон добровольно покинул свой пост, который он теперь, в минуту крайней опасности, явился занять снова.

Когда он скрылся в доме, то люди, не переставая взывать к нему, стали кидаться друг другу в объятия, обнимать и поздравлять с великой радостью прибытия генерала Гордона, приплясывая от радости. Можно было подумать, что этот человек, приехавший один на верблюде из глухой пустыни, точно упавший с неба, стоит один, сам по себе, целой армии. Никто уже не думал о грозящей опасности, никто не верил в силу и могущество великого Махди, перед которым еще час назад все они трепетали. Теперь Гордон был здесь, – и этого был достаточно. Хартум мог вздохнуть свободно, мог надеяться, что избежит страшной опасности…

Вечером весь город был иллюминирован, и генерал Гордон принимал у себя весь дипломатический корпус, представителей гражданских властей и военное начальство Хартума, а также и наиболее именитых горожан. Он выразил твердую уверенность в том, что сумеет справиться с Махди, объявил, что город немедленно будет приведен в оборонительное состояние, дисциплина будет соблюдаться со всей строгостью и деморализация войск окончательно исчезнет. Он объявил, что явился от имени английского правительства усмирить Судан. Через несколько дней, или через несколько недель, британская армия должна подняться вверх по Нилу, или же, разбив инсургентов близ Суакима, явиться сюда, чтобы окончательно покончить с ними.

Все удалились вполне обнадеженные, за исключением, быть может, одного только французского консула, который, несмотря на все эти речи, не мог сильно обманываться.

– Я еще сегодня говорил вам, – сказал господин Керсэн, выйдя из губернаторского дворца, – что нам не доставало смелого энергичного человека, – теперь он, то есть именно такой человек, явился к нам в лице Гордона, но я боюсь, что у него не найдется достаточного числа достойных помощников. Если та английская армия, о которой он говорил нам, успеет явиться вовремя, то, конечно, все может кончиться благополучно. Но весь вопрос в том, успеет ли она подойти, или вообще, придут ли эти войска когда-нибудь сюда: ведь от Каира до Хартума путь не близкий, а для европейского войска это путь еще более дальний, еще более затруднительный, чем это кажется с первого взгляда. Впрочем, поживем – увидим!

Затем, после минутного молчания, он продолжал: «Во всяком случае, это неожиданное появление Гордона может служить для нас с вами прекраснейшим шансом убедить мою дочь уехать отсюда без меня. Нынче ветер подул в благоприятную для нас сторону. Сегодня все полны самых радужных надежд, воспользуемся же этим счастливым настроением умов для наших целей, призвав на помощь моего друга, доктора Бриэ!»

И вот господин Керсэн вместе с Норбером Моони зашли к добродушному доктору, чтобы попросить его к обеду. В здравом размышлении и обсуждении данного вопроса, было решено разыграть в присутствии Гертруды небольшую комедию, которая и была как нельзя лучше разыграна на следующий день за столом в доме французского консула, в присутствии его дочери.

– Признаюсь, – сказал доктор, садясь к столу, – я весьма охотно соглашусь принять ваше любезное предложение, милый господин Моони, и не могу представить себе ничего лучшего, как отправиться вместе с вами на недельку-другую в Тэбали!

– Мы с дочерью также очень охотно отправились бы с вами, – продолжал тотчас же господин Керсэн, – тем более что несколько дней отдыха были бы крайне полезны для обоих нас, не говоря уже о том, что нам было бы особенно приятно полюбоваться успехами ваших работ. Но, к сожалению, если прибытие генерала Гордона совершенно удалило от нас всякую мысль об опасности для Хартума, благодаря тем энергичным мероприятиям, какие он тотчас же по своему приезду произвел, и тому подкреплению, какое мы ежечасно можем ожидать из Каира, по его словам, – тем не менее, самый его приезд принуждает меня временно оставаться в Хартуме, чтобы сообщить моему правительству о новом положении дел. Вот почему нам нечего и думать о возможности ехать с вами на Тэбали!

Легкая тень огорчения и разочарования промелькнула на милом личике Гертруды Керсэн, но она, конечно, ни единым словом, ни единым звуком не высказала своих чувств.

– Очень, очень жаль, – сказал на это доктор Бриэ, – племяннице моей безусловно необходимо переменить климат, и маленькая поездка на Тэбали была бы ей очень полезна!

– Да, но что же делать! – вздохнул господин Керсэн. – Долг и обязанность всегда прежде всего! Для меня положительно невозможно уехать в настоящее время из Хартума – это несомненно!

– Но, может быть, будет возможно совместить и интересы долга, и интересы здоровья нашей милой девочки? Скажите, милый друг, когда вы рассчитываете освободиться и приехать на Тэбали?

– Недельки через две, никак не позже!

– А в таком случае, почему бы вы не доверили мне мою племянницу и ее маленькую служанку на этот короткий срок? Они поехали бы с нами туда прежде вас, Гертруда скоро бы поправилась там, вернула бы свой прекрасный румянец, который ей так к лицу и, когда вы приедете к нам в Тэбали, вы застали бы ее вполне бодрой и здоровой. Я, как врач, настаиваю на том, что для нее положительно необходимо уехать отсюда, и притом как можно скорее!

– Ах, дядя! – воскликнула укоризненно молодая девушка, – мне бы вовсе не хотелось уезжать отсюда без папаши, я так не люблю оставлять его одного!

– Дело вовсе не в том, что ты любишь или не любишь, – насколько только мог, строго и сурово произнес доктор, – но в том, что безусловно необходимо для твоего здоровья!

Глаза всех присутствующих обратились на господина Керсэна.

– Этот план кажется мне довольно подходящим, – сказал консул. – Я буду гораздо спокойнее составлять мои доклады нашему правительству, когда буду знать, что здоровью моей дочери не грозит никакой опасности, и, кроме того, готов поручиться, что отъезд моей дорогой Гертруды заставит меня гораздо скорее приехать на Тэбали, чем я думал. Ну, что ты скажешь на это, Гертруда?

– Скажу, что сделаю так, как вы пожелаете, дорогой папаша! – немного нерешительно вымолвила молодая девушка, видимо колеблясь между страхом оставить отца одного и желанием сделать ему приятное.

– В таком случае, принимая в соображение все условия данного вопроса, я положительно высказываюсь за твой отъезд!

– Во всяком случае, вы, доктор, ручаетесь мне за все, не так ли? – добавил консул, делая над собой усилие, чтобы казаться веселым и довольным.

– За все решительно! Стоит вам сказать только еще одно слово, и я отправлюсь к нотариусу, чтобы подписать в его присутствии законный акт относительно возлагаемой на меня ответственности! – шутил доктор.

Таким образом дело было улажено. Решено было ехать в этот же вечер; господин Керсэн намеревался проводить путешественников за три-четыре мили от города и подтвердил еще раз свое обещание приехать за дочерью на Тэбали никак не позже двух недель.

Утро и день ушли на приготовления к отъезду. Около семи часов маленькая группа тронулась в путь. В восемь часов, то есть немногим более часа спустя, господин Керсэн простился с дочерью и со своими друзьями и решил вернуться обратно в Хартум.

– Я доверяю вам их обоих!.. Дай Бог, чтобы нам суждено было вскоре свидеться! – опять почти шепотом сказал господин Керсэн Норберу Моони, крепко пожимая его руку. – Прощайте, доктор!.. Прощай, дорогая моя девочка! – добавил он, сжимая в своих объятиях горячо любимую им дочь.

И затем, быстро повернув коня, он галопом поскакал в обратный путь по направлению к городу, не оглядываясь из опасения, чтобы не заметили его слез, против воли выступивших на глаза.

– Увижу ли я ее еще когда-нибудь? – думал он, несясь по пути в Хартум.

У Гертруды также тяжело было на сердце, хотя сама она не могла себе объяснить, почему именно ей было так грустно и так тяжело при этой разлуке. Но ей почему-то казалось, что она была не права, согласившись на этот отъезд, что было бы в сто раз лучше поупорствовать в этом деле, и, вопреки всем уговорам, остаться с отцом. Но теперь было уже поздно! Теперь уже нельзя было изменить своего решения – все было улажено, сделано, оставалось только покориться последствиям своей уступчивости. Как бы то ни было, но она была настолько опечалена и огорчена, что только через силу отвечала на вопросы Норбера Моони и доктора Бриэ, старавшихся развлечь и развеселить ее.

В полночь наши путники сделали привал, как это всегда водится. Все они расположились под двумя большими палатками, которые проворно раскинули арабы, вожаки верблюдов, под руководством Мабруки-Спика, близ небольшого пригорка, мимо которого проходила большая дорога.

На другое утро, около пяти часов путешественники расположились позавтракать перед отправлением в дальнейший путь, когда бедная поселянка, гнавшая перед собой маленького ослика, нагруженной? свежими винными ягодами, проходя мимо них по дороге, немного приостановилась и спросила путников:

– Не желаете ли вы купить моих плодов?

Путешественники не только купили их целую корзинку, но еще тут же полакомились ими, дополнив фруктами свой ранний завтрак.

Не прошло еще трех минут после того, как наши путники покушали этих плодов, как непреодолимая сонливость овладела ими. Прежде других поддалась этому странному влиянию Фатима и, как сноп, повалилась на землю подле своей госпожи. Вскоре и Гертруда последовала ее примеру. За ними и Норбер Моони, и доктор. Вожаки верблюдов также один за другим засыпали крепким сном. Только старый Мабруки еще кое-как боролся против одолевавшей его сонливости и какого-то отупения, в котором, однако, все еще удерживалось смутное сознание, что его долг приказывает ему бодрствовать, что ему нельзя спать, когда все остальные спят. Но под конец и он не мог устоять и подпал под влияние этой необъяснимой сонливости, как и все, растянувшись во всю свою длину на земле, объятый крепким сном.

ГЛАВА XIII. Князь тьмы

Проснувшись, Гертруда увидела себя в большой круглой зале с высоким потолком, освещенной семью медными светильниками.

Все стены были изукрашены скульптурой, изваяниями, резьбой и живописью, удивительно художественной и оригинальной.

Базальтовые колонны, статуи из порфира опоясывали всю залу. Гертруда Керсэн недаром была дочерью выдающегося, страстного археолога: она с первого же взгляда поняла, что находится в пещере или подземелье лучшей эпохи процветания египетского искусства.

Как ни велико было ее изумление, тем не менее она предалась с увлечением и любопытством, свойственным прирожденному знатоку такого рода вещей, рассматривать и разглядывать окружавшие ее сокровища древнего искусства. В промежутках между колоннами и каменными изваяниями стены залы, казалось, были убраны яркими драпировками. Но, в сущности, эти драпировки были не что иное, как превосходнейшие фрески, сохранившие всю яркость и весь блеск своих красок в течение тринадцати веков.

Художник, которому были поручены эти дивные украшения стен, начал с того, что разукрасил их предварительно своим высокохудожественным резцом, начертив тесно сплоченные ряды и батальоны суровых воинов, диковинных животных, птиц, богов и богинь, акроцефалов, киноцефалов и ибиоцефалов наряду с нежными и яркими цветами и растениями, символическими чашами и урнами, с глобусами, парящими между двумя широко распростертыми крыльями, и украшениями в виде длинных и стройных пальмовых листьев или стрелок. Затем уже принялся за дело живописец и своей мягкой, нежной кистью наложил живые краски и вдохнул жизнь во все эти фигуры и образы, созданные резцом скульптора. Вокруг всей фрески, писанной на красном фоне, шла довольно строгая бледно-зеленая полоса, оттенявшая ослепительную белизну остальной части стен. Поэтичные цветы лотоса, точно живые, открывали свои таинственные чашечки и, казалось, покачивались на своих стройных длинных стеблях. Золотые пальмовые листья и стрелки оттеняли фриз, заканчивающий вверху эти мнимые драпировки.

Теперь Гертруда вдруг заметила, что лежит на роскошном фантастическом ложе, разукрашенном с невероятно затейливым вкусом.

Ложе это изображало собой большого бронзового тигра, лежащего, вытянувшись во всю свою длину, а на спине его, широкой и ровной, положен был кожаный тюфяк, который должен был служить постелью. Казалось, оно только что было изготовлено для какой-нибудь сказочной царицы. Тут же рядом стояло покойное кресло из слоновой кости, такой тонкой резьбы, что казалось положительно кружевным, и серебряный стол. Драгоценный металл, послуживший для него материалом, представлял собой наименьшую долю ценности этой вещи. Полированный, точно зеркало, диск этого стола покоился на голове коленопреклоненной фигуры раба-негра дивной скульптурной работы. Превосходная львиная шкура, разложенная на мраморных плитах пола, довершала роскошь обстановки того алькова, в котором проснулась Гертруда.

Взглянув на эту львиную шкуру, молодая девушка вдруг заметила, что Фатима лежит у ее ног и все еще крепко спит.

Каким образом могли обе они очутиться в этом странном здании? Сколько времени прошло с тех пор, как они уснули? Вот вопросы, на которые Гертруда не знала, как ответить. Она взглянула на свои часы, но они стояли.

– Фатима! – воскликнула она, вдруг объятая необъяснимым ужасом, и вскочив со своего ложа, опустилась на ковер подле своей маленькой служанки.

Та раскрыла глаза, но, по-видимому, не могла дать себе отчета в том, что происходит с ней, однако машинально поднялась на ноги и стала озираться кругом. Гертруда тоже встала.

В этот момент потайная дверь в стене с шумом и грохотом откатилась в сторону и на пороге ее показался громадного роста негр в богатом, великолепном наряде.

– Господин! – громко крикнул он и, отступив влево, распростерся на каменном полу залы.

Вслед за ним медленной, торжественной поступью входил Радамехский карлик. На нем был индейский костюм ослепительной белизны, эффектно выделявшийся благодаря красному поясу, унизанному драгоценными каменьями, на котором болталась его сабля в таких же пунцовых ножнах, изукрашенных драгоценными камнями. Его громадный тюрбан был на этот раз также украшен высоким султаном из конского волоса, каждый волосок которого был унизан бриллиантами. Его мерзкое черное лицо казалось еще более отталкивающим, еще более отвратительным в этом пышном изысканном наряде, а его уродливая фигура еще более безобразной и неуклюжей.

Однако, нисколько не подозревая, что ему чего-либо недостает в смысле красоты, изящества и грации, он с торжествующим видом приблизился к Гертруде и улыбаясь остановился перед ней.

– Чего вам надо? – спросила она с надменной холодностью.

Карлик воздел обе руки кверху, приветствуя ее по арабскому обычаю, не произнеся ни слова. Но во взгляде его было столько надменной гордости, столько самоуверенности и самомнения, что Гертруда не могла устоять против непреодолимой потребности немного унизить его.

– Ах, да, я помню, вы немой, бедное жалкое создание! вы не можете отвечать мне!.. Вы, вероятно, присланы ко мне вашим господином с каким-нибудь посланьем. Вы раб Радамехского Могаддема… Я знаю, помню, что видела вас распростертым ниц перед этим старцем… Вероятно, ему я обязана этим похищением и тем насильственным заключением, которого я стала жертвой? Но вы понимаете по-французски?…

Карлик утвердительно кивнул головой.

– Вы меня слышите и понимаете? – снова спросила Гертруда.

Карлик еще раз повторил свой утвердительный жест.

– В таком случае, – сказала молодая девушка, выпрямившись во весь рост, – идите и скажите вашему господину, что он совершил неслыханное, мерзкое дело, такое дело, которому нет даже имени… Конечно, он хочет денег, ему нужен выкуп; пусть только он назначит цифру и обратится к моему отцу, или же пусть он меня немедленно вернет в Хартум, – и я даю ему слово, что его посланному будет уплачена полностью та сумма, какую он назначит!.. Идите!.. Я хочу как можно скорее вырваться отсюда!

Но вместо того, чтобы исполнить это повеление, карлик опустился на колени перед Гертрудой Керсэн, взял подол ее платья, поднес его к своим губам. В то же время он смотрел на нее с умоляющим видом и такой униженностью, которая как нельзя более противоречила его недавней надменности. Гертруда была девушка с добрым, чутким сердцем, ей стало жаль, что она, быть может, напрасно обидела и без того уже несчастное, обездоленное существо, а потому она продолжала более мягким тоном.

– Что могу я сделать для вас?… Кажется, вы просите моей жалости, моего снисхождения. Быть может, Могаддем дурно обращается с вами? в таком случае мне вас жаль! Приезжайте в Хартум, отец мой там лицо влиятельное и уважаемое, он сумеет защитить вас и сделать что можно для вас!..

Горькая, ироническая улыбка заиграла на губах безобразного карлика. Он поднялся и, подбоченясь, откинув назад корпус, встал перед Гертрудой и, глядя ей прямо в глаза, сказал сильным, властным голосом:

– Я не раб и никогда не был рабом. Я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве, и если я склонился перед тобою, то склонился только перед твоей красотой… Я пришел предложить тебе, счастливое дитя, разделить со мной трон Судана. Я царь и властелин этой земли и тебя избрал быть ее царицей!..

А так как пораженная точно громом Гертруда не в силах была что-либо ответить ему на это, то он продолжал с насмешливой, злобной улыбкой.

– Я – немой!.. Я – раб!.. Нет, ты жестоко ошибаешься. Неужели ты могла поверить в этот обман? Ты говоришь о каком-то выкупе, бедное дитя! Но что такое может значить для меня тот выкуп, какой может предложить твой отец, сравнительно с теми несметными богатствами, какими я владею! Знай, что целый мир – мой данник и власть моя неограниченна настолько, насколько она таинственна. Ты говоришь о Могаддеме, подле которого ты видела меня в роли раба. Да знаешь ли ты, что этот Могаддем и этот Махди – оба они не что иное, как жалкие орудия в моих руках; да и не они одни, а еще многие другие, которые и сами того не подозревают… Я властелин Судана, но вскоре я стану властелином целой Африки и всего света! Когда я говорю тебе о престоле, то говорю так только из скромности, потому что у меня не один престол, а целых десять, сто, и я могу положить их к твоим ногам, если захочу. Скажи мне только одно слово, и весь мир падет к твоим ногам, как только что сделал я… Я – Каддур, всемогущий маг и чародей, Князь Тьмы. Радуйся же, дитя мое, потому что я избрал тебя, чтобы разделить с тобой и мою славу, и все мое могущество!..

– Довольно! – гневно и повелительно воскликнула Гертруда. – Низкий раб, неужели ты думаешь, что обольстишь меня этими россказнями, что они могут внушить мне какое бы то ни было другое чувство, кроме пренебрежения?

Но карлик не счел себя побежденным.

– Опять ты произнесла это мерзкое слово раб! – воскликнул он. – Я уже сказал тебе, что я не раб, а властелин, которому все здесь повинуются, здесь и повсюду! Но ты не хочешь этому верить!.. Может быть, ты хочешь, чтобы я доказал тебе это?… Если только черный цвет моей кожи заставляет тебя ставить меня в разряд презренной расы, то я мгновенно могу изменить ее! Смотри!

И между тем, как Фатима и Гертруда смотрели на него с все возрастающим недоумением, уродливый карлик стал меняться на их глазах. Кожа его стала мало-помалу, но заметно бледнеть, приняла сероватый мутный оттенок, затем этот серый оттенок сменился зеленоватым, а из зеленоватого перешел в желтый, который в свою очередь стал постепенно бледнеть. Лицо его искажалось быстро сменяющимися конвульсиями, но наконец он вышел после этих судорожных усилий хотя все тем же безобразным уродом, но уже совершенно белым!

Фатима вне себя от ужаса громко вскрикнула и упала лицом на землю. Гертруда Керсэн чувствовала, что сердце ее усиленно бьется, но ни за что на свете не согласилась бы обнаружить тот страх и волнение, которые начинали овладевать ею.

– Не старайся запугать меня этими фокусами и проделками! – презрительно сказала она. – Будь ты белый или черный, ты для меня останешься все тем же шарлатаном, каким ты есть! И если это ты меня завлек сюда, то дай мне скорее уйти отсюда! Ты ничего не выиграешь тем, что будешь медлить. И только возвратив мне немедленно свободу, ты можешь заставить меня простить тебе твою смешную попытку. Помни, что я принадлежу к такому могущественному народу, который умеет заставлять уважать своих детей.

– Что ты мне говоришь о твоем народе, о разных нациях! – воскликнул громовым голосом карлик. – Я уже сказал тебе и повторяю еще раз, что моя власть не знает границ, что действия народов и советы царей и государей зависят от меня. Я тот, который держит в своих руках все невидимые нити судеб народов и людей. В моих руках люди – те же куклы, которыми я могу играть как мне вздумается… Ты мне не веришь?… Тебе нужны доказательства моих слов?… Ты будешь их иметь!

Он ударил в ладоши своих громадных рук, – и в тот же момент задняя стенка одного из альковов отошла, открыв нечто вроде сцены. Но вместо декораций из размалеванного холста, перед глазами удивленных девушек явилась великолепная длинная галерея, освещенная множеством серебряных светильников, изливавших свой свет на драгоценный мрамор, стройные колоннады и редкостные по красоте и ценности украшения. Впереди этой галереи возвышался золотой трон на особого рода возвышении, или подмостках, вокруг которых на их глазах собрался блестящий двор, почтительно кланявшийся этому трону, как будто на нем сидел какой-нибудь государь, между тем как трон этот был пуст в данный момент. В этом многочисленном собрании важных сановников были, казалось, представители всех наций и народностей, всех рас и всех племен: тут были и китайцы с узкими глазками, и японцы в лаковых панцирях, индейцы, арабы в белых бурнусах, канадцы в меховых куртках, зулусы с их ассагаями, буры с их короткоствольными ружьями, татуированные индейцы и сотни других со всеми своими типичными атрибутами и свойственной им физиономией. Когда вся эта пестрая толпа, шествуя перед троном, разместилась по обе стороны галереи, тот же громадного роста негр, который возвестил о приходе Каддура, появился на авансцене и, очевидно, ожидал приказаний своего господина.

– Позови посланного из Канады! – сказал карлик. Одетый с ног до головы в котиковые шкуры метис американец приблизился почтительно к Каддуру и сказал:

– Повелитель, Риель ожидает только твоих приказаний, чтобы устроить восстание среди своих братьев канадцев против владычества Англии!

– Посланного буров! – крикнул карлик. Тяжело выступая, грубый, загорелый на солнце мужик снял почтительно свою соломенную шляпу, достал из нее запечатанное письмо и вручил его негру, сказав по-голландски:

– Буры Капланда шлют привет Каддуру и восстанут все разом по первому его знаку!

Карлик любезно перевел эти слова для Гертруды на французский язык, затем скомандовал:

– Индусов!

На этот раз выступила из рядов молоденькая девушка в костюме баядерки, окутанная прозрачным газовым покрывалом, затканным серебром, и чистым, тонким голоском проговорила:

– Индия как будто заснула теперь, но она только выжидает. У нее сто миллионов человек, готовых служить Каддуру всемогущему, чтобы отомстить за себя и возвратить себе свободу!

– А дочь моя, представительница Ирландии здесь? – осведомился карлик.

Молодая ирландка с удивительной белизной кожи и черными печальными глазами, в глубоком трауре, отозвалась на этот вопрос Каддура.

– Непобедимые на все готовы! – сказала она по-английски. – Они взорвут Лондон, если властелин найдет это нужным для блага нашего отечества!..

– А сын Махди? – потребовал карлик.

– Каддур велик, Махди его пророк! – сказал тотчас же появившийся молодой араб.

– Довольно!.. – сказал Каддур. – Пусть все они исчезнут!

Стена алькова задвинулась, и все это видение исчезло в тот же момент.

– Ты сама видишь теперь, кто я такой? – сказал карлик, обращаясь к Гертруде Керсэн.

И сложив на своей уродливой груди безобразно длинные руки, он устремил на девушку полный иронии взгляд.

Но она ответила ему тем же.

– Я вижу только, что ты имеешь в своем распоряжении хорошо обученных актеров, которые прекрасно знают свои роли! – сказала она после непродолжительного молчания.

– Актеров?… Ты называешь актерами всех этих агентов моей власти, которых я показал тебе, и всех тех, которых я еще мог бы показать тебе, если бы захотел?… Нет, не смей так думать, дитя! Это не актеры, а орудия, послушные и могущественные орудия в моих руках, которые, служа мне телом и душой, воображают, что служат исключительно своим страстям и своему мстительному чувству. Во всех концах света эти люди устраивают заговоры, вооружаются и готовятся, сами не зная друг друга, к чему-то такому, чего и сами они еще не знают, понуждаемые взаимной ненавистью злобой, завистью и алчностью. Но я один правлю ими. Я один могу разжечь в удобный момент их ярость и их бешеные страсти. Стоит мне сказать только слово, и завтра, если атого захочу, весь мир будет одной сплошной развалиной, завтра я один буду царить при свете дня, как царю теперь во мраке!.. Кто же, как не я, обессиливаю теперь могущественную Великобританию?… Этот Махди, как сама ты видишь, не более как мой подчиненный. Если я захочу, восстанут и Индия, и Канада, во всем послушные мне. Буры и зулусы, все благодарны мне за то. что я доставлял им победу за победой. Сам Ситтивайс разве не был победителем до тех пор, пока довольствовался ролью моего подчиненного?! Но за то, в тот же день, как он захотел уйти от меня, был разбит наголову! А Ирландия? Разве она не готова в каждый любо! момент поджечь те фитили, какие я готовлю ей? Мои соглядатаи и тайные агенты рассеяны по всей земле. Случись только в мире какое-нибудь более или менее значительное событие, – и оно тотчас же делается мне известным. А этот глупый ребенок, этот Моони, воображает, что он сумеет утаить от меня свой безумный замысел. Не успел он и сам еще выработать его, как я уже знал весь его план во всех мельчайших подробностях… Да и сама ты отправлялась в Тэбали, а, видишь, очутилась здесь!..

– Да, благодаря какому-то подлому, изменническому поступку! – гневно воскликнула Гертруда. – Но несмотря на все эти твои проделки, карлик, все же не верю в твою власть, которой ты так похваляешься передо мной!

– Ты все еще не веришь? Чего же тебе надо, чтобы ты могла убедиться? – спросил карлик. – Хочешь ли, я покажу тебе, что пишет в настоящий момент Гордон, этот бедный, но славный воин, своему правительству?

Карлик еще раз ударил в ладоши. Другой альков открылся так же, как и первый, но в нем виднелась не богатая, роскошная тронная зала, а простое телеграфное бюро.

– Я отвел проволоку из Хартума, – сказал со злобной усмешкой карлик, – и теперь депеши Гордона не могут достигнуть Каира, не пройдя предварительно здесь через мои руки. Поди и прочти вот эту, если она тебя интересует! – добавил он, обращаясь к Гертруде.

Но так как та оставалась невозмутимой и не трогалась с места, то он продолжал:

– Ну, так я сам прочитаю ее тебе! Слушай!

«Генерал Гордон сэру Эвелину Барингу,

генеральному агенту ее Британского

Королевского Величества в Каире.

Хартум, второго Марта.

Чтобы все спасти, достаточно двинуть на Хартум всего один батальон английских солдат по пути Нила. Важно не число, а только престиж. Восстание падет само собой, если только я получу поддержку, хотя бы даже только мнимую, видимую поддержку, состоящую из европейских войск. В противном случае все погибло! Не пройдет трех дней, как мы будем блокированы.

Подпись: Гордон»

– Я передам эту депешу по назначению, – продолжал карлик со злобной усмешкой, – но слегка изменив ее, например, в том смысле, что Гордон вовсе не нуждается ни в какой поддержке со стороны европейских войск!.. Что ты на это скажешь, дитя?… Веришь ли ты теперь в мою власть?…

– Я верю только в то, что ты страшный мерзавец и негодяй! – отвечала Гертруда, сохраняя все то же высокомерное, презрительное отношение к безобразному карлику и не уступая ему ни в чем.

ГЛАВА XIV. Белая и черная магия

На этот раз карлик побледнел от бешенства. В проолжение нескольких минут он оставался погруженным в какую-то мрачную задумчивость.

– Безумная! – проговорил он наконец с тяжелым вздохом, – что же в таком случае нужно, чтобы убедить тебя?… Неужели ни чувство робости, ни чувство страха не знакомы тебе?… Как смеешь ты шутить гневом того, чья власть, как сеть, охватывает со всех сторон весь этот земной шар, которым я играю, как мячом. Вижу, что всего того, чего ты до сих пор была свидетельницей, мало для тебя. Ведь молодые девушки вообще любопытны. Быть может, ты хочешь видеть доказательства моей сверхъестественной силы, власти и могущества? Я могу позабавить тебя и этим! Хочешь, я покажу тебе сейчас того, кем в данный момент заняты твои мысли?…

С этими словами, не выжидая ответа девушки, Каддур отцепил у себя от пояса маленький серебряный свисток и с помощью его издал резкий пронзительный свист. Почти в тот же момент раздвинулась стен; третьей ниши и в ней показалось какое-то легкое облако позади экрана, состоящего из большого зеркальной стекла. Облако это мало-помалу стало сгущаться и принимать определенную форму человеческой фигуры. Еще минута – и Гертруда узнала своего отца. Он сидел в кресле перед своим письменным столом в кабинете французского консульского дома в Хартуме и, склонившись над своими бумагами, внимательно изучал их. Вдруг он откинулся на спинку своего кресла и, казалось погрузился в глубокую задумчивость; затем открыл один из ящиков своего бюро и достал оттуда портрет, который Гертруда с чувством щемящей боли признал за свой. Это была миниатюра, сделанная в Париже, а которой художник изобразил ее малюткой в белокурых кудрях. Керсэн прижал этот портрет к своим губам и долго целовал его. Слезы выступили у него на глазах. При виде этого и глаза дочери его наполнились слезами настолько, что они стали застилать от нее дорогой образ ее отца… Мало-помалу видение стало бледнеть и наконец совершенно исчезло.

– Вот настоящее, – сказал Каддур, – а теперь смотри, вот и будущее!.. – И на том самом месте, где всего с минуту назад так ясно виднелся образ господина Керсэна, молодая девушка увидела сперва бледно вырисовывавшуюся окружность и смутные очертания чего-то, что затем мало-помалу стало принимать определенные контуры. Гертруда узнала главную площадь Хартума, которую ограничивал с одной стороны дворец генерал-губернатора, а с другой – фасад здания французского консульства. По-видимому, солнце начинало только всходить над Хартумом. Жители города всех возрастов и всех сословий бежали по пустынной площади, все были бледны, растеряны и, по-видимому, в смертельном страхе и ужасе. Вдруг из генерал-губернаторского дворца вышел офицер, за ним следом еще человек пять. Офицер этот, в чине генерала, был человек небольшого роста, белокурый, с голубыми глазами. Он поспешно спускался со ступенек крыльца. Все черты его приятного лица дышали бешенством. Когда он обратился лицом в сторону Гертруды, она узнала в нем генерала Гордона… Почти в тот же самый момент толпа ободранных арабов показалась на площади. Едва увидели они ту группу, которая спускалась с крыльца генерал-губернаторского дворца, как вдруг остановились и открыли по ней огонь. Один за другим затрещали оружейные выстрелы, генерал упал. Толпа оборванцев вмиг обступила его, а генеральская свита разбежалась во все стороны. Еще минута – и Гертруда с содроганием увидела окровавленную голову Гордона, которую рослый араб высоко поднял над толпой… С замиранием сердца молодая девушка обратила свои взоры в сторону дома французского консульства, и ей показалось, что из него спокойной поступью вышел ее отец, совершенно один… Онемев от ужаса, она вперила свои глаза в это видение, ожидая, что вот-вот увидит зрелище еще более ужасное, по крайней мере более ужасное для любящего сердца нежной дочери, как вдруг все разом затмилось и исчезло.

Это видение подействовало на нее так сильно, что потребовалось некоторое время, прежде чем она успела окончательно оправиться, но, овладев собой тотчас же, она сказала все с тем же невозмутимым хладнокровием:

– Будущее – не в твоей власти! Оно не принадлежит тебе, жалкий карлик! А то, что ты дал увидеть мне сейчас, все это дурной сон, не более. Гордон не падет под предательскими ударами ваших оборванцев! Нет, он перевешает вас всех до одного!..

– Как ты осмеливаешься говорить со мной так! – воскликнул карлик, скрежеща зубами. – Ты решительно не боишься ничего! Ну, так смотри же… – С этими словами он поднял свои руки кверху, как бы призывая помощь свыше. И вот поднялся страшный шум и гам, казалось, что самые недра земли разверзлись, и оттуда в ужасном хаосе стали появляться невиданные чудовища; даже те чудовища, которые поддерживали ниши, тоже вдруг ожили, и все подземелье наполнилось их страшным воем и рычанием. Со стен стали отделяться со странными, архаическими движениями фантастические создания, изображенные на них резцом и кистью художника: древние боги и создания с собачьими, кошачьими, бычьими и птичьими головами, странные животные, чудовищные крокодилы со страшно разинутыми, пастями, – все надвигались на молодую девушку, устремив да нее свои горящие каким-то необычайным фосфорическим блеском жадные глаза.

Обезумев от ужаса и страха, Фатима жалась к своей' госпоже и, вцепившись в нее обеими руками, издавала пронзительные крики, содрогаясь от головы до ног.

– Уйми свой зверинец! – презрительно, повелительным тоном обратилась Гертруда к Радамехскому карлику. – Если ты хочешь этим запугать меня, то знай, что тратишь даром свое время и свое искусство!

Каддур произнес несколько слов на каком-то непонятном языке, и чудовища, боги, все причудливые создания кисти и резца, – все это разом стало мертво и неподвижно, а в подземелье воцарилась полнейшая тишина.

Гертруда презрительно пожала плечами. Между тем карлик сосредоточил теперь все свое внимание на Фатиме, устремив на нее свои горящие глаза, затем подал знак, и маленькая служанка, отпустив руки и оставив одежду своей госпожи, послушно приблизилась к Каддуру. Глаза ее были широко раскрыты, но, по-видимому, не видели перед собой, а были как бы обращены внутрь.

– Фатима, – каким-то замогильным голосом произнес карлик, – я знаю, ты любишь свою госпожу, а она верит в твою преданность и любит тебя как родную сестру. Но я приказываю тебе: «Возьми сейчас этот кинжал у меня за поясом и вонзи его в сердце твоей госпожи!»

Фатима глубоко вздохнула; две крупные слезы выступили у нее на ресницах и затем тяжело скатились по ее побледневшим щекам. Все-таки она подошла к карлику, достала у него из-за пояса кинжал, на который он указал ей, и обернулась к Гертруде с поднятой уже рукой, чтобы нанести ей решительный удар.

– Остановись! – сказал карлик.

Она остановилась, как бы окаменев на месте в этой позе убийцы, с занесенным уже оружием.

Гертруда не могла удержать своих слез при этом.

– Бедное дитя! – прошептала она глубоко растроганным голосом, осторожно стараясь опустить как бы застывшую в этой грозной позе руку своей маленькой служанки. – Не бойся, бедная моя, я не сочту тебя виновной в том, что ты сейчас хотела сделать… Мне знакома сила гипнотизма, – добавила она, обращаясь к карлику, – и все твои чародейства не заставят меня усомниться в любви и преданности Фатимы!

– Пусть так, но, во всяком случае, они, по крайней мере, доказывают тебе, что я в состоянии сделать! – сказал Каддур и при этом сделал жест, которым вернул Фатиме сознание.

Выйдя тотчас же из своей каталепсии, но все еще дрожа от ужасного первого напряжения, служанка опять стала жаться к своей госпоже, как вспугнутый зверек.

– Послушай! – продолжал карлик, обращаясь к Гертруде Керсэн. – Ты – женщина! Не может быть, чтобы тебя не прельщала перспектива такой неограниченной, всесильной, всемогущей власти, подобной которой нет. Ты теперь знаешь, что я намерен сделать в области политики, знаешь, что в моих руках находятся все сокровища мира, так как при такой власти, какой обладаю я, нет такого сокровища, которое могло бы от меня укрыться или было бы недоступно мне. Сейчас сама же ты была свидетельницей моей сверхъестественной власти и способностей. Ты не можешь более сомневаться, что никакая тайна не может оставаться тайной для меня. Ни этот видимый, ни даже невидимый и таинственный миры не имеют ничего от меня скрытого. Я знаю все! Я все могу! Я имею в своем распоряжении все мудрости древних и все познания новейших наук! Все преданья старины и все их колдовство, белая и черная магия, все одинаково знакомо мне… Я – та всемогущая пружина, которая движет всем… И вот я говорю тебе: «Хочешь ты разделить со мной это всесильное владычество? Хочешь быть царицей Африки, императрицей Индии и Китая и всего мира? Так пойдем рука об руку со мной! Завтра же все французы будут избиты в Алжире и в Тунисе, англичане – в Индии и Египте, Земле Капской и на всех островах; Россия набросится на Германию, мусульманский мир – на христианский мир, а полгода спустя я буду короновать тебя мировой царицей в Византии… По одному твоему знаку все свершится. А я, хотя и всемогущий и всесильный, останусь в тени, никому неизвестным, каким был и до сих пор. Зато ты будешь царить со мной, и никто не будет знать, где и в чем источник твоей власти!»

– Если же прелесть власти не прельщает тебя или могущество и блеск тяготят тебя, и ты предпочитаешь спокойную, тихую жизнь, скажи мне одно только слово, – и я все брошу, откажусь решительно от всего и удалюсь в тот край, какой ты пожелаешь назвать своей родиной, унося с собой все скопленные мной сокровища, предоставив бедному человечеству выпутываться, как оно знает, из всех своих затруднений.

Однако и эти блестящие картины мирового владычества не прельстили девушку. И в ответ она разразилась только громким, неудержимым смехом.

– Полно, бедный карлик! – проговорила она, – жаль, право, что у тебя нет зеркала в числе всех твоих комедиантских приборов!

Этот смех и жесткие слова Гертруды обдали, точно ледяным душем, светлые мечты уродливого карлика. Страшный крик, крик дикой ярости вырвался из уст его.

– Несчастная! – завопил он. – Так-то ты отвечаешь мне!.. Знай же, что уж не долго тебе придется смеяться… клянусь тебе!.. Из-за тебя пострадает весь мир!.. Если ты прожила бы сто лет, то и тогда не нашла бы достаточно времени, чтобы оплакивать тот день, когда ты так безумно оскорбила Каддура!

И в страшном бешенстве он удалился.

Едва успели затвориться за ним двери, как Гертруда и Фатима услышали лязг и бряцание тяжелых цепей, засовов и запоров.

Прошел час. Ничто не нарушало могильной тишины таинственного подземелья.

Но затем дверь отворилась, – и крик радости вырвался из груди обеих пленниц. На пороге стоял Норбер Моони!

– Гертруда! – воскликнул он. – Мадемуазель Керсэн! Боже мой, как я счастлив, что опять вижу вас! Я уже не надеялся разыскать вас в этой таинственной тюрьме!.. Но простите ли вы мне когда-нибудь, что я завлек вас сюда?

– Простить вас?! – воскликнула Гертруда. – Да в чем мне прощать? Ведь и сами вы в плену! Будем же только радоваться, что мы видим вас! Знаете вы хоть что-нибудь о моем дяде и о Мабруки? Что сталось с ними?

– Я не видел их с того самого момента, как мы поели этих фиг, пропитанных, несомненно, каким-то сильным наркотическим веществом!

– В сущности, вы скорее были бы вправе упрекать меня в том, что очутились в плену, – продолжала Гертруда, – так как попали сюда только из-за меня!

– Ах, почему мне не дано доказать вам каким-нибудь более действенным способом всю мою преданность вам! – воскликнул Норбер Моони. – Нам надо во что бы то ни стало выйти отсюда. Но как узнать, как мы сюда попали и кто нас держит здесь?

– Как, разве вы не знаете об этом?… Да это – Радамехский карлик!.. И надо ли мне признаться в том, что так ужасно унизительно для моего самолюбия женщины? – продолжала Гертруда Керсэн, краснея до корней волос. – Этот негодный шарлатан предлагал мне, всего какой-нибудь час тому назад, стать его женой!

– Дерзкий урод! – с негодованием воскликнул Норбер Моони.

– Я рассмеялась ему в лицо, как вы, конечно, могли того ожидать, и он ушел страшно взбешенный, угрожая мне самым ужасным мщением.

– Прежде всего нам следовало бы приобрести уверенность в том, чего он хочет и что он может! – сказал молодой ученый, осматриваясь кругом. – Ну, это помещение вовсе не похоже на то, в котором находился я до настоящего момента.

Не успел он докончить этих слов, как одна из стенок подземелья растворилась, и Радамехский карлик во главе целого отряда в двести или триста человек черных воинов появился в широком отверстии раскрывшейся ниши. Что особенно поразило при этом Норбера Моони – это то, что черная стража во всех отношениях удивительно походила на тех черных воинов, которых он завербовал для защиты Тэбали. То были люди совершенно того же типа, одинакового с ними вооружения, с теми же щитами и поясами из леопардовой шкуры и в тех же шлемах, – словом, все было то же, что и у тех.

– Что я хочу, что я могу? – сказал Каддур, точно эхо повторив последние слова молодого человека, – я покажу вам это, и притом сейчас. Я хочу, чтобы вот эта девушка стала моей женой, а я могу многое, чтобы этого достигнуть, чтобы принудить ее решиться на это, например, я могу вас подвергнуть пытке, тебя и ее дядю, и ваших верных слуг. Затем могу отвести вас на Тэбали и на ваших глазах уничтожить все то, что с таким трудом ты сооружал в своей безумной гордости, исполненный надменным самомнением. Тогда-то мы посмотрим, не ты ли первый станешь просить ее принять мое предложение!

– Гертруда, – воскликнул Норбер Моони, – пусть никакая жалость не заставит вас покориться его воле! Конечно, мне будет страшно больно видеть уничтожение всего того, что создано с таким трудом, но никакая пытка в мире не сравнится для меня с той, какой является для меня мысль о подобном браке!

– Не сомневайтесь в этом, друг мой! – ответила молодая девушка, нимало не смущаясь. – Если что-либо могло увеличить то отвращение, какое мне внушает это чудовище, то это именно те средства, какие он избрал, чтобы восторжествовать надо мною!

Каддур позеленел от злобы.

– Принесите веревки! – крикнул он, – и свяжите этого господина!.. Прежде всего мы отправимся в Тэбали, где приступим, в свою очередь, к иного рода работам. Кроме того, господин Моони не единственный, с кем мне надо свести кое-какие счеты.

ГЛАВА XV. Сыны страны Великих Озер

Сэр Буцефал Когхилль только что встал и по обыкновению прогуливался взад и вперед по площадке Тэбали, как к нему вдруг подошел Виржиль.

– Господин милорд, – сказал он, – мне сейчас дали знать, что по дороге к нам показался большой отряд вооруженных людей. Господин Моони отдал при своем отъезде строжайшее приказание, чтобы никто не смел приближаться без надлежащего разрешения к месту работ, поэтому я прикажу нашим черным воинам взяться за оружие и вместе с ними двинусь навстречу этому отряду.

– Прекрасно! – отвечал с величайшим равнодушием молодой баронет, – это ваше дело!

И когда Виржиль уже двинулся по направлению к казарме, где помещалась черная стража, сэр Буцефал добавил самым небрежным тоном:

– Может быть, это господин Моони возвращается: ведь уже скоро две недели, как он уехал. Разве такое продолжительное отсутствие не удивляет вас?…

Это продолжительное отсутствие не только удивляло, но и тревожило Виржиля в высшей степени, но он не считал нужным высказывать этого; он знал только, что ему было приказано, и твердо исполнял, что ему было вменено в обязанность. Молодой ученый уезжая поставил его старшим надзирателем над работами, и вот он будет охранять их и следить за ними, если надо, вплоть до окончания века.

– Вероятно, у господина Моони есть свои причины оставаться в Хартуме дольше, чем он предполагал! – заметил он, почтительно поклонившись баронету.

Тот продолжал ходить взад и вперед все тем же ровным, мерным шагом, как всегда, и когда по его хронометру, который он держал в руке, прошло ровно шестьдесят минут с момента начала прогулки, сэр Буцефал остановился, придвинул к маленькому столику легкий бамбуковый стул и стал просматривать европейские газеты, которые ему ежедневно доставлял нарочный, привозивший их из Бербера.

– Хм! Гордон назначен генерал-губернатором Судана!.. Он прибыл в Хартум, проехав всю пустыню на верблюде, совершенно один! Да, это на него похоже! – пробормотал сэр Буцефал, быстро пробежав глазами «Times». – Вот, вероятно, причина, задержавшая господина Моони в Хартуме! – Затем он глубокомысленно погрузился в чтение своих газет.

Тем временем Виржиль, призвав к оружию черную стражу, выстроил их в две линии и скомандовав «бегом»! спустился с ними с горы вниз к подножию пика. Не прошло и двадцати минут, как эта сотня черных воинов, проворных и легких, как пантеры, с Виржилем во главе, была уже в долине и даже миновала приютившуюся у подножия горы арабскую деревню.

На расстоянии каких-нибудь двух ружейных выстрелов от селения Виржиль построил свой батальон сомкнутыми рядами, чтобы преградить путь нежданным гостям.

Ждать их пришлось недолго. Караван этот состоял из одного паланкина, колыхавшегося на спине верблюда; в паланкине сидели пленная Гертруда и ее маленькая служанка, за ним шли три других верблюда, на которых связанные и в цепях помещались Норбер Моони, доктор Бриэ и Мабруки, которые в таком виде совершили мучительное пятидневное путешествие. Далее ехал сам Радамехский карлик на великолепном арабском коне, богато разукрашенном, за ним следовала его черная стража…

Виржиль с первого взгляда узнал своего господина в тотчас же понял, что случилось какое-то несчастье. Но смелый и неустрашимый, он ни минуты не колебался в своем решении.

– Стой! – крикнул он, выскочив шагов на двадцать вперед остальных, – Что вам здесь надо?… Как вы осмелились связать этих господ?…

Радамехский карлик поспешил выехать вперед. Чрезвычайно удивленный, что наткнулся на сопротивление там, где нельзя было ожидать, и даже немного смущенный этим, он вскоре вернул себе весь свой апломб, убедившись, что его стража гораздо многочисленнее маленького отряда Виржиля.

– Что мне здесь надо? – повторил он. – Мне надо овладеть пиком Тэбали, и я овладею им! – надменно заявил он. – И если вы не сдадитесь сейчас же, то будете все уничтожены, все до последнего.

– Ах ты, дрянной карлик! В уме ли ты? чтобы мы сложили пред тобой оружие! Да я скорей заставлю тебя проглотить твой язык! – вскричал возмущенный Виржиль и, выхватив саблю из ножен, скомандовал своему отряду громовым голосом:

– Стой! Ружья к плечу! Целься!..

Та же команда послышалась и в противоположном лагере.

Но, к немалому удивлению обеих сторон, ни тот, ни другой отряд не повиновались команде. Один из вождей негритянской стражи Каддура, отделясь от своих, подошел к нему сообщить что-то. Одновременно с ним и Шаака подошел к Виржилю, со словами:

– Сыны стран Великих Озер не сражаются никогда друг против друга! – и он указал рукой на чернокожих воинов Каддура. – Прикажи нам, что хочешь, и все мы готовы повиноваться тебе, но только не приказывай стрелять в своих братьев!..

Вождь негров Каддура, подойдя к карлику, сказал ему почти то же.

– Посмотри, господин, эти люди так же, как и мы, – дети страны Великих Озер. Брат не может идти на брата!

– А-а! – заревел в ярости Каддур, – брат не может идти на брата! Погоди, Мадуппа, я тебе покажу, что значит так говорить со мной!

И, выхватив из кобуры револьвер, он в упор выстрелил в бедного негра, стоявшего перед ним, и разом уложил его на месте.

– Ну, что? пойдете вы теперь, мерзавцы? – ревел Каддур, обращаясь к своей многочисленной страже.

– Да, пойдем, но только против тебя, если только посмеешь еще угрожать нам! – ответили воины первого ряда. – Мы – твои солдаты и клялись тебе в верности, но не можем идти на наших братьев!

Каддур испускал пену и грыз ногти в бессильном бешенстве. Наконец, видя, что ничто не поможет, крикнул глухим, сдавленным голосом: «Ну, так налево кругом и домой!»

Но не на то рассчитывал Виржиль, безмолвно присутствовавший при этой сцене и только о том и думавший, как бы ему освободить своего господина.

– Нет, постой, карлик! – крикнул он, схватив его коня за узду, – наши солдаты отказались драться: у них на то есть добрая причина. Но у нас с тобой нет никакой причины поступать так же, как они… Так вот, сразимся один на один!.. Кто победит, того будут и пленники: ты – так твои, а я – так пусть будут мои!

Черные воины как той, так и другой стороны пришли в восхищение от этого вызова: они умели ценить храбрость и мужество.

Между тем, не дожидаясь согласия Каддура, Виржиль накинулся на него с высоко поднятой саблей. Карлик едва успел отразить первый удар, подняв на дыбы своего скакуна, затем, выхватив драгоценный дамасской стали ятаган, отразил им второй удар Виржиля и занес его над головой отважного солдата. Когда Виржилю пришлось парировать удар, то его сабля, далеко не высшего достоинства, сломалась пополам, скрестившись с дамасской сталью ятагана.

Все присутствующие полагали, что отважный француз безвозвратно погиб. Не тут-то было! Едва увидел он себя обезоруженным, как одним прыжком, точно тигр, вскочил на спину карлика и, запрокинув его назад, вцепился ему пальцами в горло. Сдавив его в своих сильных руках, он стащил карлика с седла и прежде, чем тот успел опомниться, повалил его наземь, затем, не дав ему возможности шевельнуть рукой, крепко придавил коленом.

Оба отряда громкими криками одобрения приветствовали эту блестящую победу. Если бы у Виржиля было в этот момент какое-нибудь оружие под рукой, нет ни малейшего сомнения, что наглый карлик тут же бы заплатил жизнью за всю свою наглость. Впрочем, и без того он чуть было не задохся в сильных руках Виржиля. Но первый момент злобы прошел, – и бывший алжирский стрелок, видя, что враг его уже бессилен, решил не доводить дело до конца. Он поднялся с земли и, сделав знак своим людям, приказал связать и унести карлика, лежавшего без всякого движения и без малейших признаков жизни.

Между тем черная стража Каддура стала подходить и брататься с черными защитниками Тэбали. Слышались радостные крики, похлопывание по бедрам, прыжки, скачки и приплясывание. Было ясно, что о какой бы то ни было враждебности двух отрядов не может быть и речи. Быть может, даже черная гвардия Каддура была особенно рада такому исходу дела, который гарантировал ей полную безопасность от его мщения. Кроме того, убийством их вождя Мадуппы этот надменный карлик показал им, каким образом он намерен заставлять их повиноваться ему. И потому никто из его воинов нисколько не протестовал против того, что его связали и унесли; никто не воспрепятствовал и Виржилю, кинувшемуся прямо к своему господину, как только он успел справиться с карликом.

Не прошло двух минут, как и Норбер Моони, и доктор, и Мабруки были освобождены им из уз, а Гертруда и Фатима выпущены из душного закрытого паланкина. Обе женщины из-за занавесок видели все, что происходило на месте поединка, и можно себе представить, что переживали они в эти моменты, когда продолжалась борьба безобразного карлика с их мужественным защитником. Норбер Моони, как только очутился на свобод! прежде всего позаботился, чтобы скорее укрыть Гертруду от возможного повторения того, что уже раз случилось с нею. Он поспешил отправить ее раньше вместе с доктором и Фатимой. Затем поручил Виржилю предложить воинам Каддура поступить в число защитников Тэбали.

Однако их вожди, посоветовавшись между собой вежливо отклонили это предложение. Радамехский карлик, так говорили они, был побежден в честном бою, и они не считают себя вправе противиться воле победителя над побежденным. Но вместе с тем, как они не считали возможным идти на своих братьев, так точно считают нечестным, с их личной точки зрения наемных воинов, передаваться победителю, пока жив их настоящий господин, которому они обязались служить. Кроме того, они знали, где им теперь найдется дело: Махди шел на Хартум, и они в любой момент могли встать под его знамена.

Норбер Моони, конечно, преклонился перед этим проявлением своеобразного рыцарского чувства в этих сынах страны Великих Озер, не имевших здесь ни семьи, ни родины. Затем, попросив их отдохнуть с пути и принять от него угощение, обменялся дружескими приветствиями с вождями этих чернокожих воинов и поспешил на вершину Тэбали.

Следом за ним шла и его черная стража во главе с Виржилем. Четверо человек несли Каддура, все еще бесчувственного, на щите. Издали он напоминал громадный ростбиф на большом блюде, как весело заметил сэр Буцефал при виде приближающегося шествия.

Первой заботой Норбера Моони было приказать отнести все еще бесчувственного карлика в помещение трех господ комиссаров, пустовавшее теперь, в левом флигеле здания обсерватории, и попросить доктора тотчас же оказать ему необходимую помощь. При этом он не забыл также поставить часовых к его дверям, для большей безопасности, на всякий случай.

Покончив со всем этим, он вошел в гостиную, где его ожидала Гертруда, едва успевшая оправиться после всех пережитых ею ужасных впечатлений, но тем не менее ласковая и улыбающаяся.

Теперь только, когда опасность миновала, они могли отдать себе полный отчет, насколько она была велика и серьезна. Что сталось бы с ними, если бы взаимный отказ черных воинов драться друг против друга, а также удивительное мужество и присутствие духа Виржиля не изменили всего положения дела и не превратили Каддура в пленника его жертв? Не подлежало, конечно, ни малейшему сомнению, что злобный карлик со злорадством принялся бы разрушать и уничтожать все, что здесь было создано путем стольких трудов и усилий, что он разграбил бы и разгромил всю обсерваторию, перерезал и расстрелял бы всех защитников Тэбали, как он о том и заявлял, быть может, даже подвергнув их предварительно самым ужасным пыткам… А теперь все они были свободны… из этой борьбы вышли победителями они, а не он… теперь уж не они, а он был в их руках! Если бы Норбер Моони в этот первый момент негодования вспомнил, что этот мерзкий карлик, этот подлый шарлатан осмелился поднять глаза на Гертруду, осмелился угрожать ей и подвергнуть самого Моони и всех его спутников самому унизительному обращению, – если бы Моони послушался в этот момент своего первого внушения он, конечно, немедленно приказал бы его казнить. Но, по свойственному всем порядочным людям чувству деликатности, он не уступил этому первому побуждению и счел необходимым, во всяком случае, хотя бы на время, отложить эту казнь, тем более что карлик все еще не приходил в себя. Потому-то он и начал с того, что прежде всего попросил доктора навестить пленника и оказать ему всякую помощь, какая только потребуется.

Доктор, вернувшись от больного, заявил, что несмотря на все усилия, ему не удалось привести карлика в чувство, что он по-прежнему находится в совершенно бесчувственном и бессознательном состоянии и потому есть основание предполагать сильное сотрясение мозга. В силу всего этого, конечно, мысль о смертной казни для карлика была отсрочена на неопределенный срок: трудно решиться хладнокровно вынести смертный приговор даже и своему злейшему врагу, когда он безоружен, да к тому же находится без сознания.

Затем возник вопрос, – не счастливый ли это, в самом деле, случай, что карлик все-таки остался жив; не является ли этот уродец по отношению к Радамехскому Могаддему и всему племени Шерофов ценным залогом, которым можно было бы с выгодой воспользоваться? Таково было всеобщее мнение после того, как собраны были различные сведения и подробности, удержавшиеся в памяти того или другого из присутствующих. Виржиля все единогласно осыпали самой сердечной благодарностью за его несравненный героизм, которым он спас их от поистине трагического положения и самой печальной развязки, грозившей не только пленникам, но и всем обитателям Тэбали и даже самому их делу.

Гертруда Керсэн рассказала теперь историю депеши Гордона и все то, что ужасный карлик дал ей возможность видеть и чем он старался прельстить и запугать ее. Что этот Каддур являлся, несомненно, крупной личностью в Судане, быть может, даже самой крупной, благодаря своему дьявольскому гению, своим обширным знаниям и связям, это, конечно, не подлежало сомнению. Возможно, что случай дал теперь Норберу Моони в руки единственное верное средство повлиять не только на все население Судана, но и всех других мусульманских стран. Карлик хвалился тем, что этот грозный Махди – не более, как жалкая кукла в его руках, кукла, которою он управляет по своему произволу. А если это было так, хотя бы даже и наполовину, если этот уродливый карлик действительно имеет какое-нибудь влияние на Махди, то какое громадное значение должен будет иметь его плен на все дальнейшие события в Судане!..

Махди шел на Хартум, – это уже не подлежало никакому сомнению, – и если действительно телеграмма Гордона была перехвачена и перефразирована, – чего было довольно трудно не допустить, после того, что видела своими глазами Гертруда, – то прибытие в скором времени вспомогательной английской армии становилось с минуты на минуту все более сомнительным. Кроме того, даже и в чисто личных интересах господину Моони, хотя бы по отношению к найму рабочих, необходимых для окончания работ на Тэбали, было, во всяком случае, чрезвычайно важно иметь у себя в руках такой залог, каким являлась личность Каддура.

Следовало вылечить его и держать под строжайшим надзором: от этого, быть может, могла зависеть участь всех. Виржилю отдано было приказание удвоить число стражи вокруг помещения, отведенного пленному, и держать ухо востро, потому что он, без сомнения, будет пытаться бежать отсюда, как только встанет на ноги.

– Не бойтесь, я за ним пригляжу, и мои глаз верный! – сказал Виржиль, выслушав приказание Норбера. – Не этому комару мне нос подточить!..

ГЛАВА XVI. Смерть Каддура

Гертруда Керсэн, твердо веря обещанию, данному ей отцом, – приехать за ней в Тэбали по прошествии двух недель, не пропускала теперь ни одного утра, чтобы не подойти к телескопу и не направить его на дорогу к Хартуму в робкой надежде увидеть где-нибудь вдали группу путешественников, направляющихся к Тэбали. Но вместе с тем она была слишком хорошо воспитана, чтобы огорчить своих любезных хозяев, выразив им свое мучительное нетерпение поскорее увидеться с отцом. И вот она являлась каждое утро к завтраку с веселым улыбающимся лицом, глубоко затаив на сердце горькое разочарование и мучительную тревогу, возраставшую с каждым днем.

Друзья же ее, в свою очередь, старались сделать все зависящее от них, чтобы развлечь ее, и, конечно, тщательно избегали всякого малейшего напоминания о том, что все более и более тяжелой думой ложилось и им на душу. Доктор ежедневно докладывал всему маленькому обществу о состоянии здоровья своего больного, который в последнее время стал уже заметно поправляться.

– Да, этот карлик – самое странное существо, какое мне когда-либо случалось наблюдать в своей жизни! – сказал он однажды, садясь за завтрак рядом со своей племянницей. – Вот уже двое суток, как он пришел в сознание, и я до сих пор не могу добиться от него ни звука!.. Поражены ли у него голосовые связки, лишился ли он языка, или только прикидывается немым, как он это делал тогда, когда мы впервые видели его в Радамехе, – решить трудно… Мало того, я до сих пор не могу даже определить – негр он или белый, что также возможно предположить, судя по тому, что видела Гертруда в то время, когда была его пленницей. Я готов верить, что он выкрашен с ног до головы, потому что цвет его кожи скорее аспидно-серый, чем черный, и вовсе не походит на цвет кожи нубийцев, а вместе с тем ни один из химических реактивов не подействовал на его окраску. Надо полагать, что эта краска глубоко внедрилась в его поры не только на поверхности кожи, потому что, как я имел случай убедиться, эта краска подвергается изменениям согласно личным ощущениям, иначе говоря, то слегка бледнеет, то почти исчезает.

– А разве такого рода внедрение, или всасывание, возможно с точки зрения физиологии? – удивленно осведомился Норбер Моони.

– Возможно ли?… Я, конечно, не возьмусь произвести сам нечто подобное, – сказал доктор, – хотя, так как в общей сложности окраска кожи чернокожих является результатом особого рода пигмента, то можно без сомнения допустить, что посредством введения в организм элементов этого пигмента, главным образом в кровообращение непосредственно или же посредством питания, такое изменение, пожалуй, дело возможное.

– Кроме того, не следует забывать, что многое, чего мы, европейцы, не можем даже понять и не умеем делать, не более как пустая шутка для восточных фокусников и факиров, и потому я не решусь утверждать, что они не в силах сделать и этого!.. В конце концов, Гертруда ведь своими глазами видела, как этот негр превратился в белого.

– И я тоже! – сказала Фатима, прислуживавшая своей госпоже за столом.

– Итак, вот уже двое свидетелей! – воскликнул доктор, – ах, если бы только это животное повторило при мне этот удивительный фокус, я мог бы построить на этом свою теорию! Но увы, – на это нечего надеяться: он, конечно, не согласится доставить мне это громадное удовольствие, хотя я и хожу за ним, как мать за нежно любимым сыном, и берегу точно зеницу ока.

– Да, доктор, вы можете похвастать, что вернули к жизни превосходнейший образец физической и нравственной красоты! – смеясь заметил баронет.

– Физическая, нравственная красота или уродство моих больных весьма мало интересуют меня, могу вас в этом уверить, – сказал доктор. – Когда мне приходится быть у больного, я стараюсь излечить его болезнь, и только, – а все остальное меня не касается!

Прежнее помещение комиссаров выходило, как мы уже говорили выше, окнами на большую круговую дорогу в левом флигеле обсерватории, и примыкало к зданию склада, превращенного теперь в казарму для черной стражи. Эти условия главным образом и заставили Норбера Моони избрать это помещение тюрьмой для Каддура, так как здесь присмотр за ним был несравненно легче и удобнее. Что же касается бывших комиссаров, то их так и оставили внизу, у подножия горы, в надежде, что они, в конце концов, сбегут из своих предварительных тюрем, что было бы, конечно, самым простым решением вопроса об их виновности и надлежащем возмездии. Но они и не думали бежать, так как были уверены, что им не удастся никоим образом избежать кровавой расправы бродячих арабских отрядов инсургентов.

Оправившись, карлик получил разрешение два раза в сутки пользоваться свежим воздухом, совершая небольшие прогулки по круговой дороге, под надзором часового, поставленного у его дверей и у гауптвахты казарм черного отряда, находившейся на расстоянии каких-нибудь двадцати метров друг от друга. Всякого рода общение между солдатами и пленным было строго воспрещено, хотя, собственно говоря, в этом запрещении не было даже никакой надобности. Каддур не произносил ни звука, не делал ни малейшего жеста, прохаживаясь медленной, тяжелой поступью по своему выступу, ограниченному протянутыми веревками, причем из всей его безобразной коротенькой особы виднелись только одни громадные ступни ног и густая копна волос его рыжей бороды. Все остальное тщательно скрывалось им в густых складках белого бурнуса, которым он весьма искусно окутывал себя, стараясь придать своей невзрачной маленькой фигуре несколько внушительный и осанистый вид.

Иногда он все время, назначенное для прогулки, проводил, стоя на месте в тенистом углу, подальше от обоих солдат, неподвижно опершись лбом на ладонь правой руки и как бы погрузившись в глубокую задумчивость, или же присаживался на какой-нибудь большой камень, снимал с левой ноги свою сандалию, а ногу держал обеими руками, внимательно вглядываясь в нее упорным, неподвижным взглядом, как это делают факиры.

Но никогда ни единым взглядом или жестом он не обнаруживал ни малейшего желания обменяться мыслями, хотя бы словом, со своими стражами. Виржиль, который никогда не упускал его из виду во время его прогулок, наконец совершенно успокоился на этот счет. Но то, чему он не мог воспрепятствовать уже потому, что и сам не понимал всей опасности, и потому еще, что и сам он отчасти поддавался этому странному влиянию, так это то, что строгая сдержанность, молчаливость и задумчивость Каддура невольно производили сильное впечатление на тех, кто были ежедневными свидетелями этого строгого и серьезного поведения. Все они начинали смотреть на карлика, как на человека с большой ученостью, достойного известного уважения, хотя бы только за строгость и важность своего нрава и осанки.

После того, как он в течение семи-восьми дней проделывал все те же штуки, Каддур однажды срезал на краю дороги прутик орешника, случайно росшего тут, сделал себе из него палочку длиною приблизительно около девяноста сантиметров, и затем стал проводить все свое свободное время в том, что вырезал на ней различные рисунки и фигурки куском стекла, который он подобрал где-то под окном. И в этом Виржиль не видел ничего предосудительного, потому что, как известно, все заключенные испокон веков всегда развлекались резьбой по дереву в свободные минуты.

Однажды, когда этот верный и бдительный страж убедившись в том, что все на большой круговой дороге по которой теперь прогуливался карлик, в полном порядке, решил пойти посмотреть, как идут работы. Шаака и несколько человек из его отряда сидели скорчившись на солнышке у дверей своей казармы и предавались воспоминаниям о своей далекой родине. Несмотря на давность времени, на дальность расстояния, на труды и тяжкое ярмо рабства, какое было наложено их прежним господином Зебэром, все они сохранили в своих сердцах самые сладкие воспоминания о той стране африканских Великих Озер, где прошли годы их счастливого детства. Но в их наивном воображении эти воспоминания далекого прошлого снова принимали временами нечто фантастическое.

– Увы! – сказал один из них, – придется ли нам когда-нибудь увидеть родной Бахр-эль-Газаль, где крокодилы кротки, как голуби, где высокие травы высоки и зелены, как деревья?

– Где дурра дает плоды уже восемь дней спустя после того, как ее посеют! – подхватил в умилении другой.

– Великий дух может заставить вырасти дурру и дать плоды менее чем в один час, – вдруг послышался чей-то голос за спиной солдат.

– Кто это говорит на языке наших отцов? – воскликнул Шаака, быстро оборачиваясь.

Перед ним стоял Каддур все также неподвижно.

– Ты сказал великое слово, брат, – вымолвил молодой негр, – но кто тот великий дух, о котором ты говоришь, что он могуществен и велик?

– Он тот, кто вечно был, есть и будет! – отвечал карлик торжественным тоном.

– И ты сам видел, как он это делал?

– Не только видел сам, но еще получил от него в дар ту же сверхъестественную силу, какой обладал он сам!

– Значит, и ты можешь заставить дурру вырасти и дать плод за один час?

– Да, даже в несколько минут, если только захочу! Все негры повскакали со своих мест и обступили карлика; самое напряженное любопытство читалось на их лицах.

– Отец, – сказал Шаака, – вот семена дурры, пусть они произрастут и дадут плод!

– Для этого мне нужно, чтобы вокруг меня было не менее двадцати человек, обиженных судьбой и людьми!

– А кто они, эти обиженные?

– Поищи, сын мой, поищи!.. Лица у них не белые!

– А-а! понимаю, – воскликнул Шаака, это – черные!.. Позовите наших братьев, – приказал он, указав стоявшим подле него товарищам на казарму, где находились остальные.

Не прошло и минуты, как число зрителей, необходимое, по словам Каддура, для осуществления его фокуса, уже собралось у веревки, служившей оградой. Тогда карлик стал отступать, пятясь до середины площадки, дав знак неграм хранить полнейшее молчание, не шевелиться и не перешептываться между собой. После этого, достав из-под складок своей одежды ту палочку, над которой он так часто трудился, он стал потрясать ею в воздухе над своей головой, шепча какие-то таинственные слова, потом начертал на земле большой круг, а в самом центре его присел на корточки и вырыл пять или шесть ямочек своей маленькой палочкой. В эти ямочки он положил зерна дурры, полученные им от Шааки, и накрыл каждое из них небольшой пригоршней земли, смоченной собственной слюной.

Была ли у него во рту какая-нибудь особая, ему одному известная трава или какой-нибудь секретный состав, этого, конечно, стал бы доискиваться доктор Бриэ, если бы он присутствовал при этом диковинном опыте, но, к несчастью, свидетелями этого фокуса были одни только чернокожие воины, простодушные и легковерные, как дети, следившие с напряженным вниманием и затаенным сердечным трепетом за всеми манипуляциями факира.

Между тем Каддур, поднявшись на ноги, снова принялся размахивать своей маленькой палочкой, описывая ею круги над кругообразной бороздой своего посева и бормоча какие-то непонятные формулы, возгласы и слова.

По прошествии нескольких минут земля над ямочками, в которые вложены были семена, стала немного подыматься, и из этих маленьких возвышенностей стали показываться молодые зеленые ростки. Ростки эти стали почти незаметно увеличиваться, развиваться, вскоре приняли вид молодых тростинок и менее чем за десять минут, достигли высоты двадцати сантиметров.

В этот момент чернокожие воины, будучи не в силах долее сдержать свои чувства восторга и удивления, стали выражать их громкими криками одобрения. Однако Каддур одним жестом заставил их смолкнуть и продолжал свои заклинания. Дурра между тем продолжала расти и подыматься и вскоре стала выше головы карлика, который теперь уже стоял на ногах. И вот на каждой ветке стали показываться завязи, которые минуту спустя стали набухать и затем распускаться роскошным цветком и превращаться в плод.

– Шаака! – обратился вдруг к нему карлик, – хочешь ты видеть того человека, которого ты более всего ненавидел в своей жизни?

– О, он уже давно умер! – возразил с торжествующим смехом молодой вождь.

– Мне это хорошо известно. Ты думаешь о сыне Зебэра, которого башибузуки обезглавили три года тому назад!

– Отец! – воскликнул в умилении Шаака, – ты читаешь и мысли человека!

– Я, кроме того, могу вызывать мертвых… и вот, если ты хочешь, то сегодня вечером я покажу тебе Сулеймана, сына Зебэра, того самого, который ради развлечения жестоко сек вас при своей жизни. Он скажет вам, как теперь страдает в стране вечных мучений, и будет просить у вас прощения в своих великих проступках и преступлениях!..

– Да, отец, хочу!., и все мы хотим этого! – воскликнул Шаака за себя и за своих товарищей, и нервная дрожь пробежала по всем его членам при мысли, что он очутится лицом к лицу с мучителем своим, отравившим ему дни его детства.

– Так вот, сегодня вечером, в тот час, когда Луна скрывается за холмами Дарфура, пройдите все мимо моего окна, и вы увидите в нем Сулеймана!

Только Каддур договорил эти слова, как на площадке показался Виржиль. Едва успели черные воины метнуть в сторону вновь прибывшего тревожный взгляд, как всходы дурры бесследно исчезли, сорванные, смятые и запрятанные в складках одежды фокусника. А сам карлик, безмолвный и неподвижный, стоял, погруженный, по-видимому, в свою обычную задумчивость.

Но уже сами позы сгруппировавшихся вокруг веревки-площадки, предназначенной для прогулок карлика, тревожный и растерянный вид всех этих подвижных чернокожих физиономий достаточно ясно говорили Виржилю, что произошло нечто необычайное в его отсутствие. Однако он был достаточно благоразумен, чтобы не подать даже и вида, что заметил что-нибудь.

Отведя, как всегда, Каддура обратно в его тюрьму, он, не сказав никому ни слова, удалился, расставив часовых по местам, но при этом дал себе слово строже присматривать за карликом, и действительно сдержал это слово.

В обычный час своего вечернего обхода ему показалось, что чернокожая стража явно взволнована чем-то, что они все как будто с нетерпением ждут чего-то, какого-то необычайного события. Видя это, он поспешил приказать гасить огни и сделал вид, будто ушел, чтобы тотчас же вернуться с противоположного конца круговой дороги и засесть там в засаде в таком месте, откуда можно было видеть решительно все, что происходило в казарме и вокруг флигеля, служившего помещением карлику.

Ему не трудно было убедиться, что в казармах, несмотря на потушенные огни, продолжали не спать, и это еще более утвердило его в намерении выждать и проследить, чем именно следует объяснить это совершенно необычное явление.

Луна только что скрылась за горизонтом, когда Шаака со своими людьми вышел из казармы. Все они шли гуськом, один за другим, осторожно прокрадываясь к окнам заключенного. Очевидно, они старались двигаться без шума, но их подавленные возгласы и быстрота речей, когда они вполголоса обменивались своими мыслями, достаточно свидетельствовали о том, насколько все были возбуждены и взволнованы.

Виржилю трудно было видеть, что именно происходило, потому что было совершенно темно. Но вдруг яркий свет осветил одно из окон помещения, занимаемого Каддуром, и тогда он мог убедиться, что все чернокожие воины собрались к этому окну. Очевидно, было и еще что-то, так как все эти смелые и решительные в минуту самой страшной опасности воины теперь были объяты страхом и ужасом. Они все сбились в кучу и как будто не смели решиться двинуться ни вперед, ни назад.

Глаза их были прикованы к поистине ужасному видению.

В амбразуре окна появился простой грубый некрашеный стол, ничем не накрытый и без всяких украшений. На этом столе стояло оловянное блюдо, и на нем окровавленная голова казненного, в которой все эти чернокожие тотчас же узнали голову Сулеймана, сына Зебэра! Сулеймана, казненного уже три года тому назад! И эта голова слегка приподнялась на блюде, раскрыла глаза и смотрела на них… Если бы Шаака и его воины бывали в Париже в 1864 году, они, конечно, знали бы, что то, что им теперь казалось невероятным чудом, – не более как самый простой фокус, который получается благодаря круглому отверстию, проделанному в столе, и вертикально поставленному зеркалу, которым замаскировывается корпус человека, спрятанного под столом. Но ни Шаака, ни его товарищи никогда не бывали в Париже и даже никогда не слыхали этого названия.

Они были вне себя от ужаса и удивления перед этим видением. Но вот уста мертвого зашевелились сперва беззвучно, но все же как будто он собирался заговорить, наконец, в самом деле голова заговорила тем самым протяжным, гортанным голосом, каким всегда говорил сын Зебэра.

– Я заставлял вас мучиться и страдать, – вымолвила она, – но теперь я сам мучаюсь и страдаю. Многие из вас умерли из-за меня, теперь и сам я умер!.. Я никогда не щадил вас, и вот, чтобы заслужить себе пощаду, я должен сказать вам сегодня эти слова, как отец и как друг… Слушайте меня все, сыны страны Озер: если вы не хотите испытывать тех же мучений, какие терпел я в подземельях смерти, то должны встать за правое дело Пророка! Вы должны все повиноваться велениям его верного слуги, Каддура, должны перестать служить гяурам и примкнуть к чернокожим братьям своим, чтобы идти вместе с ними на европейцев!.. Избейте всех их – здесь и повсюду! или они овладеют всей пустыней и высосут всю вашу кровь!.. Слушайте же меня, сыны страны Озер, так как я явился сказать вам это слово, чтобы этой ценой купить себе пощаду и прощение!..

И как бы истощенная таким усилием, голова смолкла и закрыла глаза… Но спустя несколько минут она снова открыла уста и продолжала все тем же мерным, тягучим тоном:

– Если вы не верите мне, то завтра в это же время отец Шааки явится вместо меня, чтобы дать вам тот же самый совет!..

Затем свет в окне внезапно погас и видение скрылось. Но долгий, протяжный стон, похожий на вопль, исходящий из самых недр земли, окончательно поверг бедных чернокожих в невыразимый трепет и беспредельный суеверный страх.

Простояв еще довольно долго как вкопанные на одном месте, объятые страхом и отвращением, они молча отправились обратно в свои казармы. Виржиль счел, однако, необходимым не терять ни минуты и тотчас же принял надлежащие меры. Он снова зажег свой фонарь, который затушил было, чтобы оставаться незамеченным, и поспешил к дверям временной тюрьмы, ключ от которой хранился у него. Войдя, он застал Каддура, который только что собирался сбросить с себя тот наряд, в который он вырядился для своего мрачного представления. Лицо его и сейчас еще было вымазано известью, соскобленной со стен; шея обмотана белой тряпкой, измаранной кровью, которую он выпустил из маленькой жилки, надрезанной тем же осколком стекла, который служил ему для резьбы фигур на белой палочке; умывальный стол с отверстием, прорезанным в нем для умывальной чашки, и жестяная чашка, изображавшая блюдо, и зеркало из комнаты Игнатия Фогеля, – все это было тут налицо.

Накинуться на мерзкого карлика, стиснуть его и повалить на пол, связать по рукам, по ногам и завязать ему рот, – все это было для Виржиля делом одной минуты. Затем он, не сказав никому ни слова, вышел, заперев за собой дверь на ключ и, не теряя ни минутки, побежал к Норберу Моони, чтобы доложить ему обо всем случившемся.

– Теперь вы, сударь, сделаете с ним, что вам будет угодно, – на то, конечно, ваша воля, – но можете мне поверить, что смертная казнь – единственное средство, которое может еще остановить бунт и возмущение этих чернокожих воинов. Если час спустя мы не всадим этому Каддуру трех пуль в голову, то все пропало!..

Хотя молодой астроном был принципиально против таких радикальных мер, но на этот раз и он был весьма склонен думать так же, как Виржиль. Очевидно, дело было нешуточное; нельзя было терять ни минуты; надо было принять немедленно какое-нибудь решение и нанести решительный удар. Взвесив в своем уме все обстоятельства данного дела, Норбер пришел наконец к тому убеждению, что карлика нельзя долее оставлять в живых, если только он сам не согласится заявить одураченным им чернокожим о всех своих мошеннических проделках и обманах.

И вот, присев к своему письменному столу, господин Моони составил смертный приговор с изложением всех причин и вины преступника, между тем как Виржиль отправился будить баронета и доктора Бриэ.

– Господа, – сказал им Норбер Моони, – я вижу себя вынужденным, к немалому моему сожалению, взять на свою ответственность смертный приговор над человеком, что для меня ужасно тяжело… Я хотел сказать, что такого рода решение для меня представляется ужасным; тем не менее не считаю себя вправе колебаться долее в этом деле, так как тем самым подвергал бы опасности жизнь всех тех, кого мне доверили.

– Я намерен представить на суд мой поступок и все мое поведение в этом деле, как только покину эту страну, первому судебному учреждению, ведающему такого рода делами… но теперь я собрал вас сюда, чтобы высказать вам мою просьбу и подписать протокол, составленный мной по этому делу.

Баронет и доктор, которым сообщили всю суть дела, вполне одобрили решение молодого ученого и объявили, что готовы подписать вместе с ним не только протокол, но и сам смертный приговор карлика, что астроном, однако, великодушно отклонил.

Отдано было приказание вызвать всю чернокожую стражу в полном составе, но без оружия. Затем все вышли на круговую дорогу.

Наемная стража была уже там, когда туда явились наши друзья. Все воины стройно выстроились в четыре боевые линии с Шаака во главе.

– Друзья мои! – обратился к ним с ласковой речью Норбер Моони. – Этот обманщик бессовестно обманул вас сегодня. Он по злобе своей пытался пошатнуть ваше доверие и доброе чувство ко мне, вашу честь как воинов, на которых я смело могу полагаться, и вашу верность данному слову, – все это он хотел пошатнуть своими низкими происками, которые являются оскорблением и поруганием таких честных и смелых воинов, как вы! Но я ни на минуту не сомневался в том, что вы с презрением отнесетесь к его фокусам. Однако прежде, чем наказать его, как он заслуживает того за его намерение вызвать бунт, я хочу, чтобы вы сами своими глазами убедились, каким образом он старался одурачить вас и надсмеяться над вами… Шаака, возьми человек шесть из твоих людей и пойдемте за мной в его тюрьму!..

Не говоря ни слова, молодой вождь исполнил приказание Норбера Моони, но было видно, что ни сам он, ни его воины не были вполне спокойны за последствия этого посещения тюрьмы.

– Смотрите, вот зеркало, вот стол, вот жестяное блюдо, а вот и испачканные кровью тряпки, которыми обматывал себе шею этот обманщик, чтобы одурачить вас! – сказал Норбер, объясняя неграм, как все это делается теми, кто желает изобразить голову казненного, поводящую глазами и говорящую, как это сделал с час тому назад Каддур.

– Да, но где же голова Сулеймана?… где она?… – насмешливо спросил Шаака, как бы не поняв объяснения, и вдруг заметил стебли дурры, которые Каддур принес в складках своей одежды.

– А эта дурра, как мог он вырастить ее менее чем за один час времени? – продолжал спрашивать молодой негр. – Ведь все мы видели это своими глазами!..

Норбер Моони, которому не было ничего известно об этом, конечно, не мог дать никаких объяснений. Чернокожие воины переглянулись по этому случаю и покачали головами.

– Выведите приговоренного! – сказал молодой ученый, выходя вместе со своей свитой на большую круговую дорогу.

Вскоре появился и Виржиль, ведя за собой карлика, лицо которого не выражало ни малейшей тревоги или беспокойства.

– Встаньте здесь! – приказал господин Моони, указав карлику на место у стены. – Я прочту вам ваш приговор. – И он стал читать, громко и отчетливо выговаривая каждое слово, при свете горящего факела, который держал Виржиль, длинный ряд обвинений, оканчивающийся следующими словами:

«По причине всех выше перечисленных преступлений: похищения, самовольного пленения, попытки убийства, подстрекательства к бунту и избиению, карлик Каддур сим самым приговаривается к смертной казни через расстрел, – что и совершится десять минут спустя по прочтении этого приговора.

Подписано: Норбер Моони».

Мабруки перевел заключительные слова приговора чернокожим воинам, которые все стояли неподвижно, смотря широко раскрытыми глазами на карлика, от которого они, очевидно, ждали нового чуда, где бы проявилась сверхъестественная сила Каддура.

Кругом царило гробовое молчание.

Тогда Норбер снова обратился к приговоренному.

– Вы слышали, – сказал он, – что вам предоставлен еще один шанс. Если вы сейчас же признаетесь этим честным воинам, что хотели недостойным образом обмануть их, и скажете, какими средствами пользовались, чтобы ввести их в заблуждение и овладеть их сердцами, – я дарую вам жизнь!

– Я не прошу пощады! – промолвил Каддур с полным спокойствием, не лишенным достоинства.

– Вам остается еще семь минут на размышление! – продолжал Норбер Моони, взглянув на свой хронометр. – Признайтесь просто и без утаек в вашем обмане, и смертная казнь будет заменена для вас пожизненным заключением!.. Мабруки, Виржиль, готовьте свое оружие!

– Я не прошу пощады! – еще настойчивее произнес карлик. – Я так мало помышляю об этом, что не хочу даже выжидать данного вами срока, чтобы покончить свои расчеты с жизнью… Я хочу сам скорее переступить за предел этой жизни, чтобы вкусить наслаждения райской жизни, и прежде, чем вы успеете подать знак, я уже буду там, где меня ждет вечное блаженство!..

С этими словами карлик снял с пальца большой перстень, хрустальный камень которого разом открылся при нажиме какой-то пружины. Каддур поднес его к своим губам и сказал:

– Это перстень Эбли, ангела смерти, который ведет меня в жилище блаженных!.. – И точно пораженный громом Каддур упал навзничь.

Все столпились вокруг него. Доктор первый склонился над ним, но это был уже безжизненный труп, он даже похолодел, пульс совершенно прекратился; глаза остановились и сделались точно стеклянные; сердце не билось…

– Смерть наступила моментально! – сказал доктор даже как будто с сожалением, – ни конвульсий, ни агонии, хотя бы непродолжительной. Это какой-то мгновенный яд, нечто вроде цианистого калия, который один только может действовать таким образом. Но что это за яд?

Он снял кольцо с руки покойника… В нем едва оставался след какой-то голубоватой жидкости, но в таком малом количестве, что его никак нельзя было даже подвергнуть анализу; к тому же и эта крошечная росинка секунду спустя окончательно испарилась.

– Бедняга избавил нас от необходимости тратить на него патроны! – проговорил печально и задумчиво Норбер Моони, – это, конечно, лучшее, что он мог сделать! Надо, однако, отдать ему справедливость, он смело и с достоинством встретил смерть! – добавил он и отошел в сторону, затем отдал приказание, чтобы тело было отнесено обратно в тюрьму и завтра же приготовлено к погребению по мусульманскому обычаю.

Черные воины просили разрешения принять на себя это дело, что им и было предоставлено. За несколько минут до восхода солнца чернокожие проводили усопшего в его последнее жилище на восточном склоне Тэбали. Согласно обычаю арабов, его похоронили в небольшой расщелине скалы, завалив вход в нее громадным камнем.

ГЛАВА XVII. Уход черной стражи

Первое выдающееся событие, ознаменовавшее следующие за смертью Каддура дни, была попытка Абэн-Зегри и других его сообщников из племени Шерофов взорвать плавильные печи стеклянных заводов у подножия Тэбали. Однако попытку эту удалось вовремя предотвратить с помощью той же черной стражи. Согласно принятой Норбером Моони системе умеренности и терпимости, он не стал прибегать к строгой каре виновных, а удовольствовался только тем, что окончательно изгнал всех бунтовщиков из своих мастерских и заводов и выселил их из окрестностей Тэбали со строжайшим воспрещением когда-либо появляться в этих местах, грозя в противном случае поступить с ними со всей строгостью военных законов. Обезоруженные, Абэн-Зегри и его сообщники были отведены за пределы Тэбали и, получив продовольствие на восемь дней пути, предоставлены своей судьбе. Повинуясь строгому наказу молодого ученого, они удалились в глубь пустыни, и затем никто уже более не слыхал о них.

Прошла еще неделя без всяких неприятных приключений, но вести, получаемые из Бербера, со дня на день становились все более и более тревожными. Теперь уже было несомненно известно, что Осман-Дигма занял со своим отрядом дорогу к Суакиму, и что еще другие отряды арабских инсургентов стали появляться повсюду, даже в окрестностях Донгола, перерезав путь к Нилу.

Всякого рода сообщение с Хартумом было таким образом прервано; по-видимому, даже и телеграфные провода были порваны, так как оттуда не приходило даже никаких депеш. Словом, махдистское движение распространялось повсюду: махдисты уже заняли Омдурман, – истотысячная толпа их уже обступала со всех сторон укрепления Хартума.

Не сегодня-завтра это движение должно было охватить Бербер и Тэбали. Во всяком случае, теперь уже нечего было и думать об удалении в Египет или к берегам Красного моря: все пути сообщения были отрезаны; все арабское население страны находилось в состоянии восстания. Даже сам Дарфур пристал к этому поголовному восстанию всей восточной части Африки против европейского гнета и давления. Наконец этот страшный час всеобщего грозного восстания, так давно ожидаемый и столько раз отсроченный, пробил, – и пик Тэбали стоял теперь точно остров среди взбаламученного моря, в охваченной восстанием пустыне, представляя собой, так сказать, изолированную точку на пространстве в триста миль, где бушевали все дикие страсти: фанатизм, расовая ненависть, личные антипатии и беспредельное чувство озлобления против всего чужеземного.

Однако Гертруда не хотела отказаться от мысли увидеть своего отца, и не проходило дня, чтобы не томилась тщетным ожиданием его приезда. Норбер Моони и ее дядя, конечно, тщательно скрывали от нее эту хитрую уловку, к которой прибегнул господин Керсэн, чтобы избавить свою дочь от всех ужасов предстоящей осады или штурма или, быть может, просто занятия города махдистами. Конечно, этот нежный и любящий отец не подозревал тогда, что, принося такую тяжелую жертву, как разлука с любимой дочерью в столь тяжелое время, он не только не спасал ее этим от всех грозящих ей опасностей, но даже посылал ее навстречу другим, быть может, еще более ужасным. Молодая девушка также не знала ничего обо всем этом и в своей простодушной доверчивости обещанию, данному ей отцом, каждое утро поднималась в купол обсерватории, чтобы с помощью самых сильных телескопов обозревать громадную безбрежную равнину, с робкой надеждой увидеть где-нибудь вдали караван, с которым должен был прибыть ее отец.

Но вот в одно прекрасное утро увидела Гертруда не караван отца, а большой отряд арабов в белых бурнусах, негров, вооруженных пиками, целые эскадроны регулярной конницы, среди которой горели на солнце два медных орудия и сверкала сталь пятисот обнаженных сабель и ружей.

Молодая девушка поспешила тотчас же сообщить об этом Норберу Моони, который, последовав за ней к телескопу и бросив беглый взгляд по указанному Гертрудой направлению, сразу сообразил, в чем дело. Не теряя ни минуты, он спустился вниз и призвал Виржиля, приказав ему немедленно приготовиться к обороне. Стали заряжать и наводить орудия, митральезы из-под навесов выкатили на позиции; черная стража выстроилась в боевом порядке на верхней площадке пика Тэбали, готовясь отразить атаку. Виржиль во главе небольшого отряда, состоящего из двенадцати человек, спустился к подошве горы и занял аванпост, получив приказание в случае, если он будет атакован, отступить к обсерватории.

Норбер Моони внимательно следил за каждым малейшим движением неприятеля с помощью подзорной трубы и через час заметил, что отряд вдруг остановился. Небольшая кучка всадников отделилась от него и с белым парламентерским флагом двинулась к пику Тэбали. Этот маленький отряд всадников был встречен Виржилем и под его предводительством двинулся вверх в гору по дороге, ведущей к обсерватории. Вскоре можно уже было различать невооруженным глазом черномазые лица нежданных гостей. Они вихрем понеслись в гору на своих смелых маленьких конях, гривы которых по своей длине почти не уступали длине хвостов. При въезде на верхнюю площадку вся эта группа всадников придержала коней и остановилась как вкопанная, и только один начальник их, в сопровождении трубача, поднялся на площадку и был введен в круглую залу, где находились Норбер Моони, доктор Бриэ и сэр. Буцефал Когхилль.

Чернокожий офицер был одет довольно богато. Сабля, висевшая у него на поясе, была покрыта чеканкой самой тонкой работы, а белый тюрбан украшал блестящий эгрет, усыпанный драгоценными камнями.

Норбер Моони, встав со своего места, сделал несколько шагов навстречу восточному воину и, приветствовав его, попросил изложить, в чем именно заключается его поручение.

– Ты здесь начальник? – спросил его чернокожий, очевидно удивленный тем, что не видел на молодом ученом никаких особых знаков отличия, по которым ему можно было бы признать его за старшего или за начальника.

– Да, я здесь начальник! – с достоинством ответил молодой человек. – Кто посылает тебя ко мне?

– Я послан к тебе, – торжественно начал араб, выпрямляясь во весь рост и придав своему лицу чрезвычайную важность и горделивость, – от имени святого пророка, великого, могучего и всесильного господина Махди!..

Сказав это, посланный на минуту приостановился как бы для того, чтобы насладиться тем впечатлением, какое должны были, по его мнению, произвести его слова на присутствующих. Очевидно, он ожидал, что при одном имени святого, великого пророка Махди все головы склонятся. Но вместо явного благоговения, смешанного с чувством затаенного страха и трепета, которое он привык всегда встречать в подобных случаях, он, к немалому своему удивлению, заметил в углах губ доктора лукаво-насмешливую улыбку, тогда как молодой астроном, чуть заметно склонившись, спросил совершенно просто и свободно:

– Чего, собственно, желает от нас Махди?

– Вот чего требует Махди, – все так же торжественно провозгласил араб, причем черные глаза его метнули молнии. – Он требует, чтобы гяуры горы Тэбали сдались на его милость и явились немедленно в его лагерь в Омдурман – принять ислам!

– Только-то всего!.. – пробормотал сквозь зубы доктор все также полунасмешливо-полусерьезно.

– А по какому праву предъявляет нам Махди это требование? – по-прежнему невозмутимо-спокойно спросил Норбер Моони.

– По праву своего божественного посланничества, а для тех, кто не признает за ним этого святого права, – по праву сильного!..

– Ну, так скажите же вашему господину, что мм его не знаем и не желаем знать; скажите, что дело великого проповедника, учителя и пастыря народа не заключается в том, чтобы вызывать и затрагивать тех, кто ему не враг и никогда не причинял ни малейшего зла ни ему, ни кому-либо из его народа; скажите ему, что предлагать порядочным людям капитулировать прежде сражения неслыханное и неприличное нахальство.

– Правильно ли я понял вас? – воскликнул молодой араб, – вы не только отвергаете великодушное предложение Махди принять вас в число детей пророка, но осмеливаетесь еще бросать ему вызов?!

– Я никому не бросаю вызова, – сказал Норбер Моони, – но хочу, чтобы меня оставили в покое и дали заниматься моими работами.

– Горе вам! – воскликнул мрачным, зловещим голосом посланник Махди. – Не вините же в своей гибели никого, кроме самих себя и своей безумной гордости, когда час гибели настанет для вас!.. – И повернувшись на каблуках, он удалился, не прибавив более ни одного слова. Дойдя до края верхней площадки, где его ожидала свита, он ловко вскочил в седло и стал спускаться с горы, но перед тем еще раз повернулся лицом к обсерватории и сделал угрожающий жест, полный насмешливого презрения.

Едва только успел чернокожий посланец со своими товарищами скрыться за первым поворотом дороги, как на верхней площадке пика Тэбали произошел страшный шум и гам. Среди этого шума слышался голос Виржиля, повышенный от злобы, гнева, бешенства и негодования. Прибежавший на шум Норбер Моони убедился, что его верный слуга тщетно старался удержать движение черной стражи, намеревавшейся, по-видимому, во что бы то ни стало идти следом за парламентером…

– Пророк нас призывает; и мы не можем и не хотим оставаться с неверными! – заявлял один из негров.

– Это подлость, – кричал Виржиль, – дезертировать от своей службы, отказаться от своей присяги!.. Да я всажу пулю в лоб первому, кто только посмеет двинуться с места!

– Виржиль! – остановил его Моони, – пожалуйста, без насилия!.. Позови лучше сюда Шаака и прикажи связать двух-трех из них, которые подают дурной пример остальным!

На это чернокожий разразился оскорбительным смехом.

– Ну, конечно! – сказал он, – призови Шаака и дай Бог, чтобы все, чьего содействия ты просишь, ответили тебе так, как он!.. – И прежде чем Виржиль успел предупредить его движение, чернокожий точно пантера одним прыжком опередил его и стремительно бросился бежать с горы.

– Что все это значит? – спросил Норбер Моони.

– Боюсь, что ничего доброго нам от этого ожидать нельзя! – ответил Виржиль.

В этот момент из казарм черной стражи вышел сам Шаака с остальными своими людьми, задержавшимися в казарме. Отойдя от своих, он приблизился к молодому астроному.

– Господин пика Тэбали, – сказал он громко и звучно, – я присягал тебе в верности! Ты мне плевал в руку, и Шаака умеет уважать данное слово. Но ты сам освободил меня от данной тебе присяги: смерть Каддура встала между нами и стоит вечной преградой. Ты могуч и силен, но ты ничто в сравнении с тем, кто мог вырастить на моих глазах менее чем за час времени дурру и заставить ее дать плод. Теперь все кончено между нами! Не пытайся удержать нас! Прощай! Пророк зовет нас, – и мы последуем его призыву!

Норбер Моони сразу понял, что против такого решения бороться нельзя, что никакие доказательства, никакие увещевания не могут тут помочь. Если бы эти люди атаковали его, то он мог бы отвечать силой на силу. Но что мог он сказать наемникам, которые все в один голос отказываются служить ему и нарушают заключенное условие?

Он молча поклонился и вернулся в круглую залу, служившую теперь гостиной, между тем как чернокожие воины, выстроившись в полном порядке в ряды, проходили мимо Шааки и начинали спускаться с горы.

Нечего и думать, что эта измена, или отступничество черной стражи, в сильной степени изменяла положение дел для обитателей пика Тэбали. Стоя во главе маленького, но надежного отряда смелых и отважных воинов, Норбер Моони мог до известной степени рассчитывать на то, что сумеет отразить нападение орд Махди, но вынужденный теперь рассчитывать исключительно только на одни свои силы, на силы доктора, изнеженного баронета, Виржиля и Тирреля Смиса, он, конечно, должен был сознаться, что в известных случаях жизни дипломатия – дело нужное и может сослужить хорошую службу.

Придя к такому убеждению, он принял решение немедленно отправить Мабруки-Спика в лагерь Махди, чтобы заявить этому мнимому великому Пророку, что он, то есть Норбер Моони, готов вступить с ним в дружественные отношения и предлагает уладить дело полюбовно, выражая при этом готовность уплатить ему, если он того желает, дань вдвое большую той, какую он платил Радамехскому Могаддему, лишь бы никто не нарушал его спокойствия и не мешал его работам.

Молодой ученый понял, какую важную роль может играть в пустыне европейское золото, и потому решил по справедливости испробовать предварительно все средства, прежде чем прибегать к самому последнему и крайнему средству.

Итак, Мабруки-Спик был отправлен в Омдурман с нарочным наказом прибыть туда по возможности раньше парламентера, с полномочиями для заключения каких угодно условий мира с великим Махди.

В данный момент весь гарнизон пика Тэбали состоял из пяти человек защитников, причем приходилось еще караулить трех заключенных, находившихся в здании одного из бывших стеклянных заводов, у подошвы горы.

Однако беда редко приходит одна, и вот приезд махдистского посланца не только явился главной причиной отступничества и измены чернокожих воинов, но еще, кроме того, и большинство рабочих, землекопов, и рабочих стеклянных заводов стали покидать Тэбали, и удержать их не было никакой возможности.

Уходили ли они, чтобы, в свою очередь, пристать к громадной армии Махди, или с иной какой целью, – сказать было трудно. Или же они просто опасались навлечь на себя гнев всесильного Махди, оставаясь на Тэбали? Кто мог знать! Но только населения Тэбали, благодаря этому всеобщему бегству рабов, убавилось настолько, что не осталось и одной шестой части того числа, какое было до приезда посланного Махди. Из числа ста двадцати плавильных печей для производства стекла, работавших еще в данное время, после такого бегства рабочих едва только сорок могли продолжать работу за недостатком рабочих рук.

Это, конечно, являлось горьким разочарованием для молодого ученого, тем более в данный момент, когда слой стеклянной площади покрывал уже триста десять градусов окружности горы. Оставалось еще всего каких-нибудь десять-двенадцать метров, чтобы пик Тэбали был совершенно изолирован от своей подошвы.

Несмотря на все свое мужество и неизменную бодрость духа, Норбер Моони с большим трудом мог примириться с таким тяжелым и столь неожиданным для него испытанием. Стоять так близко к цели, к осуществлению своей заветной мысли, почти ощупывать ее пальцем, так сказать, знать, что одной какой-нибудь недели вполне достаточно, чтобы совершенно покончить со всеми работами на стеклянных заводах, – и вдруг видеть себя покинутым почти всем своим рабочим персоналом! Это было поистине больно и обидно!..

Целые дни и ночи он проводил, обдумывая и обсуждая эту задачу со всех сторон, постоянно спрашивая себя, как и чем заменить отсутствующие рабочие руки, в которых он так нуждался, и по-прежнему не находя ответа на этот мучительный вопрос.

Эта забота просто съедала его: он худел, бледнел, не спал по ночам. Его не только мучила мысль о самом себе и горькие сожаления о постигших его неудачах, но еще более было обидно за честь французского имени, которому это предприятие должно было доставить новый блеск и славу, а также мучила его мысль о бедных акционерах, так великодушно доверивших ему свои капиталы… Столько трудов и вычислений, столько упорной работы, столько потраченных миллионов, – и все это задаром! Он никак не мог примириться с этой ужасной мыслью.

Сэр Буцефал по своему обыкновению смотрел на дело с философской точки зрения. «Ну, не удастся предприятие, так не удастся! На это следовало рассчитывать с самого начала. Всякая такая попытка может удастся и не удастся!»

– Воля ваша, а я, наверное, выиграю свое пари! – весело говорил он Норберу Моони, но едва успел он произнести эти слова, как в круглую залу вошел весь красный и взволнованный, запыхавшийся от быстрого бега Виржиль и с порога заявил:

– Важная новость, господин Моони!.. Стеклянный сплав выступает повсюду из-под восточной стороны горы!

Это была как раз та сторона, с которой сплав до сих пор не показывался, как раз то, о чем так горевал молодой ученый. Это было чрезвычайно важно для успеха его дела, так важно, что Норбер Моони не решался даже сразу поверить этой доброй вести, прежде чем не убедится лично в ее достоверности. Обрадованный и взволнованный, хотя и не уверенный еще в этой удаче, он сбежал с горы и менее чем за полчаса был уже у подножия ее, в том месте, о котором ему говорил Виржиль.

Оказалось, что верный слуга не ошибся: стеклянный сплав, выплывая из центральной глубины пиритной массы, начинал выливаться наружу из-под внешней окружности подножия пика.

Этот сплав, выливаясь из-под пиритной массы скал, выплывал в песчаную траншею, огибавшую кругом всю гору, образуя сначала лужи еще раскаленной тягучей массы, которая вскоре застывала и крепла… Значит, дело было кончено: это не подлежало сомнению!.. Пик Тэбали, эта громадная скала магнитного пирита, оказался теперь совершенно изолированным от своей песчаной подпочвы и даже от самого земного шара.

Теперь тот колоссальный магнит, о котором мечтал Норбер Моони, существовал уже в действительности. Оставалось только наделить его необычайной магнитной силой, насытить его электричеством. А это можно было сделать в любой данный момент – все уже было готово. Стоило Норберу Моони сказать слово, и все инсоляторы, расположенные на круговой дороге, приведут в действие все динамо-машины. Достаточно было одного его жеста, одного движения, прикосновения к костяной ручке, чтобы включался ток, а Тэбали превращался действительно в гигантский электромагнит.

Этот блестящий результат, на который, конечно, молодой ученый все время рассчитывал и не переставал надеяться, тем не менее произвел на Норбера Моони сильное впечатление: он чуть было не возгордился, не дошел до самозабвения при виде конечного осуществления своей заветной мысли, и чтобы вернулось ему полное самообладание и спокойствие, потребовалось немало времени. Сделав распоряжение немедленно начать переноску всех инсоляторов, расположенных у подножия горы и ставших теперь бесполезными здесь, на вершине, Норбер Моони поспешил обратно в обсерваторию.

В большой круглой зале он застал баронета, собиравшегося читать последнюю поэму Браунинга.

– Сэр Буцефал, – сказал он входя, – вы только что говорили мне, что, кажется, выиграете пари! Ну, а теперь я пришел дать вам дружеский совет – уничтожить это ваше пари, если только это возможно, так как или я очень ошибаюсь, или вам суждено будет проиграть его в самом недалеком времени!

– Уничтожить мое пари! – воскликнул баронет, – о, напротив, я готов бы его удвоить!., право, стоит того! Махди поможет мне выиграть его без труда.

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что я только что поднимался наверх с намерением посмотреть в телескоп, что вас так долго задерживает там, внизу, и вдруг увидел нечто совсем другое!.. И с юга, и с запада сверкает на солнце целое море сабель и всякого оружия, знамена развеваются по ветру, всадники гарцуют, целые племена, точно змеи, извиваются широкой лентой по пескам пустыни. Словом, целая грозная армия надвигается на нас! Не пройдет и двух дней, как мы будем блокированы со всех сторон, а дня через три простимся с жизнью, или я очень ошибаюсь, если только мы не изъявим согласия сдаться и принять ислам, как того требует Махди, что я лично считаю весьма неблаговидным!..

ГЛАВА XVIII. Тиррель Смис

Баронет был прав: махдисты надвигались со всех сторон. Не так скоро, конечно, как предсказывал баронет, и как того можно было бы опасаться, но тем не менее систематически. Эти дети пустыни – люди не торопливые, они не идут форсированным маршем, но действуют методически, поступая обдуманно и предусмотрительно. Они надвигались медленно и постепенно, сужая кольцо своих войск вокруг возвышенности Тэбали. По прошествии трех дней все пути к Тэбали были заняты ими; на равном расстоянии один от другого раскинулись лагерем на всех ближайших высотах отдельные, довольно многочисленные отряды неприятеля.

Но и на пике Тэбали тоже не дремали, и там приготовления шли своим чередом. Все инсоляторы были теперь перенесены наверх и сгруппированы на верхней круговой дороге. Все приводные ремни динамо-машин были уже наготове. Теперь оставалось только Норберу Моони приказать надеть их, и менее чем в десять минут времени великий опыт, задуманный им, мог уже начаться.

Но в тот момент, как пора было отдать это решительное приказание, он как будто колебался. Почему откладывал он и отдалял это грандиозное дело, этот опыт, которого он еще так недавно не мог дождаться, который он призывал всеми силами своей души, посвятив этому делу столько времени и столько труда? Почему, в самом деле? Да потому, что в решительный момент он говорил себе:

– Как знать?… Конечно, я рассчитал и полагаю, что все предусмотрел в своих расчетах и вычислениях… Но ведь я человек, и весьма возможно, что в чем-нибудь ошибся. А если я действительно ошибся, что ожидает меня тогда!.. Одна какая-нибудь пустячная забывчивость или непредусмотрительность может окончательно разрушить всю мою теорию!

– Что, если вдруг действительность скажет грубое «нет» на все мои теории вероятности, на все мои предположения и расчеты?! Что, если одна постыдная неудача, одно унизительное разочарование ждет меня за мои труды и усилия достигнуть желанной цели!? И это на глазах Гертруды, которая так верит в меня и в мое дело! На глазах баронета, который до сих пор все еще отказывается верить в его осуществимость! Наконец, на глазах у целого света, у насмешливой Европы и у грозящего нам гибелью Махди!..

– Но допустим даже, что я добьюсь не полного, а только половинного успеха, который, быть может, будет достаточным для удовлетворения моего честолюбия, но не достаточным для осуществления той задачи, которую я поставил целью своих трудов! Что мне делать тогда? Как отвечать тем акционерам, которые доверились мне, доверили мне свои капиталы в надежде на блестящий успех, в который и сам я тогда твердо верил!»

И вот, когда такого рода мысли начинали осаждать молодого ученого, он вдруг переставал совершенно верить в возможность удачи своего предприятия, переставал даже надеяться на успех. Даже и в более спокойное время он уже не был достаточно уверен в успехе, чтобы не задумываясь решиться на последний окончательный шаг. Напрасно он старался уверить себя, что это, очевидно, единственный остающийся ему теперь выход, чтобы спасти драгоценную жизнь Гертруды и всех обитателей Тэбали, и даже господина Керсэна и всех европейцев, находящихся в данный момент в стенах Хартума. Несомненно, конечно, что невероятное чудо нисхождения Луны к Земле, вероятно, должно поразить все мусульманское население Судана, а в том числе и стотысячную армию Махди, в такой сильной степени, что они в страхе и смятении рассеются во все стороны при виде такого невероятного и непонятного для них явления… Но тщетно молодой астроном говорил и повторял себе все это, тщетно старался убедить себя в безусловной необходимости прибегнуть к этому единственному средству спасения и решиться на последний решительный шаг, – все же это ему казалось опасным и рискованным, и он предпочитал выждать тот неизбежный момент, когда он будет, так сказать, вынужден поставить все на эту последнюю карту.

Кроме того, он сумел еще найти новое, по-видимому, совершенно законное основание отсрочить еще на некоторое время окончательное осуществление своего грандиозного опыта, а именно: по его расчету, Луна должна была достигнуть перигея, то есть момента своего наибольшего приближения к земле, лишь через шестьдесят семь дней, а так как опыт его, несомненно, должен был иметь гораздо больше шансов на полный успех и удачу именно в этот момент, чем во всякое другое время, то естественно, что даже самая элементарная предусмотрительность и осторожность требовали, чтобы он, если только возможно, выждал этого момента и отложил свой решительный опыт до этого наиболее удобного и благоприятного времени.

Итак, Норбер Моони решил, что следует дождаться этого момента, а до тех пор не предпринимать ничего решительного и только в случае самой крайней необходимости прибегнуть к этому решительному плану, кар к единственному средству спасения, остающемуся в его распоряжении.

И вот этот случай крайней необходимости и не замедлил представиться в самом непродолжительном времени. На шестой день после прибытия левого крыла армии Махди, присланного им из-под стен Хартума для блокады пика Тэбали, стало несомненно ясно, что махдисты готовятся идти на приступ.

Всадники и гонцы скакали из лагеря одного отряда в лагерь другого; различные племена суданцев выстраивались в ряды и колонны; повсюду слышались звуки тамтама; обнаженное холодное оружие сверкало и блистало на солнце. Наконец одна из этих колонн тронулась и двинулась прямо на селение Тэбали, окончательно опустевшее с самого момента появления армии махдистов. Одновременно с этим двинулись и остальные колонны, направляясь с западной и северной сторон к подошве горы Тэбали.

Нельзя было терять ни минуты, чтобы успеть вовремя приостановить это наступление. Одна из пушек, находившаяся на верхней площадке Тэбали и скрытая за бруствером, была наведена на селение. Шедшая с юга неприятельская колонна сейчас должна была подойти к селению. Виржиль держал наготове фитиль.

– Пли! – скомандовал Норбер Моони.

Прогремел выстрел; ядро со свистом прорезало воздух и ударилось о землю в пятнадцати или двадцати метрах позади колонны, где и взорвалось со страшным треском. Для первого опыта это было недурно, и хотя, по-видимому, никто из осаждающих не был ранен этим первым снарядом, но сам взрыв, треск и громовой раскат выстрела произвели такую панику в неприятельских рядах, что те разом смешались и бросились бежать врассыпную, давя и опрокидывая друг друга. Вместе с тем и остальные неприятельские колонны, шедшие на приступ, остановились.

Именно на это и рассчитывал Норбер Моони. Осаждающие никак не ожидали, что на Тэбали имеется какая-нибудь артиллерия.

До настоящего времени орудия находились на складах, или же под прикрытием брустверов и навесов, а потому никто не только из окрестного населения, но даже никто из рабочих Тэбали не знал и не подозревал об их существовании. Можно было ожидать, что это маленькое предостережение достаточно подействует на неприятеля и успокоит их воинственный задор.

Действительно, в продолжение двух или трех суток неприятель не показывался вблизи Тэбали. Но вот на всех занятых ими окрестных высотах закипела работа: повсюду строились батареи и на них вывозили орудия. А на седьмой день после первого приступа одна из этих батарей открыла огонь.

Ни один из неприятельских снарядов не долетал до обсерватории, стоявшей много выше вражеских батарей, но некоторые из них попадали в плавильные печи и другие строения, воздвигнутые у подошвы горы. Вскоре выяснилось, что неприятель именно рассчитывал на то, чтобы уничтожить печи и прервать всякие работы.

Этим он более, чем сам того мог ожидать, бил Норбера Моони по самому чувствительному месту, так как снаряды могли повредить стеклянный слой, изолирующий пик Тэбали, и тем самым уничтожить все его труды и надежды. Поэтому уже на второй день бомбардировки молодой ученый не мог устоять против непреодолимой потребности пойти и лично убедиться в положении вещей там, внизу. Воспользовавшись временем сиесты, то есть полуденного отдыха, когда орудия осаждающих молчали и в неприятельском лагере все спало мертвым сном, Норбер Моони, захватив с собой на всякий случай оружие, пешком спустился вниз и отправился на рекогносцировку.

Причиненные неприятельскими снарядами повреждения были пока еще весьма незначительны, но, судя по ним, Норбер Моони увидел, что можно ожидать и худшего, а потому вернулся в обсерваторию встревоженный и озабоченный и тут же принял решение прибегнуть к решительным мерам.

– Виржиль, – сказал он, призвав своего верного слугу, – надень приводные ремни на валы инсоляторов. Я хочу посмотреть, что скажут господа арабы при этом небесном явлении, которое они увидят над своими головами!..

В тот момент, когда Норбер Моони отдал это важное приказание Виржилю, было два часа сорок пять минут пополудни. Солнце своими раскаленными лучами положительно сжигало всю пустыню Байуда, и осаждающие, как и осажденные, почти все, за малым исключением предавались самому сладкому, безмятежному сну, столь необходимому в этом жарком климате. Благодаря этому обстоятельству Виржиль без помех мог заняться своим делом, нимало не опасаясь, что какой-нибудь неприятельский снаряд ударит и взорвется на некотором расстоянии от него, или же отдаленный грохот пушек нарушит его покой. Он мог спокойно делать свое дело, никем не замеченный, хотя, конечно, старый солдат был не из тех, кого бы мог напугать или хотя бы только смутить свист неприятельских ядер, пролетающих над его головой. По заведенному обычаю, бомбардировка происходила главным образом ранним утром и вечером.

По прошествии какого-нибудь получаса, Виржиль вернулся в обсерваторию и прошел в галерею телескопов, где Норбер Моони в это время наблюдал небесный свод. Виржиль вошел и торжественно доложил своему господину, что все инсоляторы приведены в действие и находятся в полной исправности.

По вычислениям молодого астронома, требовалось приблизительно около пяти минут, чтобы действие машин достигло своего максимума, и около четверти часа на то, чтобы зарядить электрические аккумуляторы, посредством которых являлась возможность достигнуть постоянного беспрерывного действия в течение целых суток, то есть в продолжение всего дня и всей ночи. Итак, выждав двадцать минут по своему хронометру, который он держал в руке, Норбер Моони вошел в круглую залу. Сэр Буцефал сидел у стола и просматривал последний номер «Times», полученный им еще до начала осады.

– Знаете что, милейший мой Моони, – шутливо обратился баронет к вошедшему, – я только что собирался вам сказать, что вы, устраивая нас здесь, позабыли нечто весьма важное для нашего удобства и благополучия: вы забыли устроить у нас здесь голубиную почту, которая доставляла бы нам и теперь различные неутешительные вести… За исключением этого маленького лишения, то есть отсутствия всяких вестей, как хороших, так и дурных, я, право, не могу пожаловаться по сие время на тягости осадного положения…

– Вскоре осада наша будет снята! – улыбаясь заявил Норбер Моони. – Я решился действовать, хотя бы только для того, чтобы нагнать страх и ужас на этих негодяев!

И в то время, как молодой лорд Когхилль смотрел на него в высшей степени удивленный и недоумевающий, но задетый за живое в своем любопытстве, Моони спокойно подошел к правой стене зала и, взявшись за костяную ручку, помеченную литерой А, медленно стал опускать ее. В тот же момент послышался приятный звук электрических звонков, продолжавшийся в течение нескольких секунд.

– Ток включен, и опыт мой начался! – проговорил молодой ученый голосом более взволнованным, чем бы он сам желал. – Теперь ровно три часа тридцать восемь минут и четырнадцать секунд! – добавил он, занося это наблюдение в свою записную книжку.

Баронет выждал несколько секунд, не проронив ни слова, но когда убедился, что звонки прекратились и ничего необычайного после того не происходит, им вдруг стала овладевать неудержимая смешливость. Однако слишком хорошо воспитанный, чтобы дать это заметить, он встал и отошел к окну.

Как раз в этот момент Луна, бывшая в своей первой четверти, стала выплывать на горизонт, среди белого дня, легко и элегантно вырисовываясь на безоблачном небе, бледная, но совершенно ясно видимая для всех.

– Мне кажется, что ночное светило не обращает на нас ни малейшего внимания, дорогой мой Моони! – сказал он спустя немного времени, обернувшись к молодому ученому.

Тот улыбнулся веселой, добродушной улыбкой.

– Как, Когхилль! – сказал Моони, – неужели вы ожидали, будто я рассчитываю, что Луна по первому моему приглашению явится на мой зов, как ваш камердинер, когда вы ему позвоните, и в каких-нибудь три секунды прибудет сюда!?

– Хм! Черт побери! – воскликнул баронет.

– Это, видите ли, маленькое заблуждение, – продолжал все так же улыбаясь Норбер Моони, – немыслимо, чтобы все это совершилось так быстро! Не забудьте, какое расстояние отделяет нас от Луны!.. Ей потребуется никак не менее шести дней восьми часов Двадцати одной минуты и сорока шести секунд, чтобы спуститься до нас, если мои расчеты верны. Из этого вы сами видите, что мы имеем в нашем распоряжении вполне достаточно времени, чтобы надлежащим образом подготовиться к этому чрезвычайному событию!

Баронет молчал, но, очевидно, еще далеко не был убежден в справедливости слов молодого астронома. Тем не менее он ни словом не высказал своего недоверия, а Норбер Моони со своей стороны не стал настаивать и убеждать его.

– Вы извините меня, – сказал немного погодя Норбер Моони, – я должен на минутку подняться наверх и сделать с помощью телескопа измерение диска Луны в данный момент.

С этими словами он прошел в галерею, где находились телескопы, и, заняв свое обычное место, стал заносить размер Лунного диска в том виде, в каком он представлялся ему в данный момент.

Затем в продолжение всего дня не было видно ни малейшего намека на тот опыт, который незаметно совершался на глазах у всех.

С наступлением же ночи, или, вернее, вечера, инсоляторы сами собой прекратили свое действие, как того и следовало ожидать, раз Солнце перестало снабжать их необходимым количеством теплоты. Но зато электрические аккумуляторы, приведенные в действие посредством простого поворота крана, автоматически заменили собой непосредственную работу машин, – и магнит Тэбали все время оставался насыщенным, как о том свидетельствовал магнетометр.

Около полуночи все обитатели пика Тэбали, как всегда, стали отходить ко сну; исключением на этот раз явился только доктор Бриэ, который должен был дежурить на площадке пика для наблюдения за действиями неприятеля, и Норбер Моони, добровольно вызвавшийся поддержать ему компанию.

В эту ночь Луна заходила в два часа девятнадцать минут пополуночи. В тот момент, когда она стала спускаться к самому краю западного горизонта, Норбер Моони на минутку покинул доктора и пошел к телескопу – сделать еще новое измерение Лунного диска.

На этот раз он констатировал увеличение диаметра на одну тридцатую градуса.

И хотя он, конечно, был бы крайне удивлен, если бы дело обстояло иначе и диск Луны нисколько не увеличился за это время, тем не менее этот факт очень радовал его. Вплоть до самого этого момента в нем все еще жило какое-то сомнение, какая-то смутная неуверенность, но теперь это сомнение исчезло. Менее чем за одиннадцать часов Луна заметно успела приблизиться к земле, – заметно если не для невооруженного глаза, то, во всяком случае, весьма заметно для телескопа!

Итак, задача была решена. Партия выиграна! Магнит Тэбали действовал именно так, как молодой астроном рассчитывал и предполагал, удваивая своей силой естественную силу притяжения земного шара.

Как ни был, однако, Норбер Моони подготовлен к этому результату, к которому прилагал все свои усилия, тем не менее в первый момент он положительно был поражен и подавлен этим, как какой-то невероятной неожиданностью.

Затем, когда он немного очнулся от своего рода столбняка, или отупения, какое часто является следствием большой радости, в нем вдруг произошла сильная реакция. Он принялся в волнении ходить взад и вперед по галерее, громко разговаривая сам с собой. Он говорил, например, что то, в чем он сейчас удостоверился в тишине этой звездной ночи в одинокой, заброшенной среди пустыни обсерватории, являлось единственным в своем роде, великим историческим событием, что отныне весь планетный мир становился доступным для нас, и что деятельности человека открывается отныне обширнейшее поле действия, что все, что было проделано им по отношению к Луне, рано или поздно, вероятно, будет сделано и по отношению к другим небесным телам, наиболее близким к Земле, а со временем, быть может, и к более отдаленным от нее.

Вероятно, дав волю такого рода мыслям, Норбер Моони дошел до потери полного сознания, так как когда он проснулся поутру, то увидел себя на одном из диванов. Голова у него была тяжелая, сам он чувствовал себя совершенно разбитым и положительно не мог припомнить, каким образом он очутился на этом диване.

Первым делом его, как только он поднялся на ноги, было подойти к магнетометру. Сила напряжения магнита по-прежнему стояла на максимуме. Солнце торжественно всходило на горизонте, и инсоляторы уже сами собой начинали действовать. Не было ни малейшего основания полагать, что теперь дело начавшегося опыта не пойдет и дальше своим чередом все так же удачно и благополучно, без всякого постороннего вмешательства вплоть до самого конца. Но все же молодой астроном с каким-то болезненно-тревожным нетерпением ожидал момента появления Луны. В этот день она всходила в четыре часа тридцать шесть минут пополудни. Он это знал, но задолго до этого момента был уже у телескопа и, не сводя глаз с горизонта, готовился сделать новое измерение.

Но едва только Луна успела показаться над горизонтом, как бесполезность микрометрического измерения стала сама собой видна: диаметр Луны увеличился почти вдвое против вчерашнего.

Это увеличение было уже настолько заметно, что поразило всех. С верхней площадки Тэбали было видно, как арабы целыми группами собирались в долине и на соседних высотах, чтобы подивиться на необычайное увеличение Луны.

Очевидно, они приняли это за благоприятное для себя предзнаменование, потому что, хотя феномен этот безусловно сильно интересовал их, тем не менее, насколько можно было судить, нисколько не пугал и не смущал их.

В три часа утра, незадолго до захода Луны, Норбер Моони еще раз поднялся в галерею телескопов и опять убедился, что Лунный диск заметно увеличился в размере. Но теперь молодой ученый успел уже настолько освоиться с мыслью о своем торжестве, что тотчас же, занеся в дневник свое наблюдение за Луной, спокойно пошел спать, не испытывая при этом никакого особенного волнения.

Что же касается сэра Буцефала, то он не сказал в этот вечер ни слова по поводу этого необычайного феномена, но, казалось, находился в какой-то нерешимости относительно того, как ему следует отнестись к этому невероятному факту.

На третьи сутки, было ровно пять часов сорок две минуты вечера, на востоке показалась Луна. С первого же взгляда нельзя было не убедиться в поразительной перемене в ее внешнем виде. Это было уже вовсе не то светило, которое еще вчера приводило всех в удивление: то был диск, очень бледный, так как Солнце еще светило довольно ярко, склоняясь к западу. Диск этот мог уже в данный момент быть измерен дугой в девять градусов.

Когда же около семи часов вечера солнце окончательно скрылось за горизонтом и на небе остался один этот громадный диск, далеко еще не полный, так как это была лишь первая половина Лунного месяца, непонятный, безотчетный страх овладел всеми, кто только взглядывал на Луну.

С высоты террасы при свете этой громадной Луны, свет которой по яркости почти не уступал дневному свету, но с примесью чего-то мертвенного и фантастичного, можно было видеть, как арабы в долине простирались ниц, припав лицом к земле и молитвенно простирая руки вперед. До вершины Тэбали доносились и звуки барабанов, сзывавшие правоверных к молитве, и голоса имамов и дервишей, протяжно призывавшие милосердие Всевышнего на детей Пророка. И всю ночь продолжались эти взывания и заклинания, вплоть до того момента, пока, наконец, в три часа тридцать семь минут утра Луна не скрылась за горизонтом, как и следовало ожидать, согласно мировому порядку вещей, что махдисты, однако, приняли, очевидно, за результат своих усердных молений. Это подало им повод к всеобщему торжеству и ликованию.

Итак, в этом отношении, то есть в отношении устрашения мусульман необычайной переменой в Лунном диске, Норбер Моони ошибся: сначала, то есть в первые два дня, арабы даже торжествовали, теперь же, хотя и были, видимо, смущены и даже, пожалуй, до известной степени испуганы, но далеко еще не в такой мере, чтобы решиться отказаться от задуманного дела – осады и бомбардировки Тэбали и Хартума. Вероятно, они мысленно решили, что этот страшный Лунный свет будет преследовать их повсюду, куда бы они не ушли, или же их вожди и учителя сумели растолковать им этот феномен в смысле хорошего предзнаменования для их воинственного предприятия, как несомненный знак высшего благоволения небес к новому пророку Махди и всем его сторонникам.

Как бы то ни было, но когда на следующий день, в шесть часов сорок пять минут вечера, Луна вновь появилась на небе, занимая уже и градус горизонта, что равняется приблизительно одной четверти полукруга, – арабы снова принялись за свои молитвы и заклинания, но при этом не проявляли ни малейшего намерения отказаться от осады Тэбали.

И в самом деле, то зрелище, какое представлялось их глазам в эти дни, было скорее поражающее, чем устрашающее.

Луна занимала теперь целый край неба, если можно так выразиться, и представляла собой громадный молочно-белый, уже почти полный диск, на котором с удивительной ясностью вырисовывалась теперь ее поверхность. Уже простым глазом можно было видеть и цепи гор, и равнины, усеянные отдельными скалистыми пиками, кратерами; громадные голубоватые пространства, представлявшие собой или океаны, или пустыни; береговые линии, окаймленные утесами, угрюмыми скалами, а за ними – бездонные пропасти и крутые обрывы.

Если же смотреть в телескоп, то возникала картина совершенно иного рода. Мельчайшие подробности представлялись зрителю с такой же ясностью, с какой их можно было бы видеть с воздушного шара, парящего на высоте двух или трех тысяч метров над поверхностью.

Отличительной, характерной чертой этого пейзажа являлось полнейшее отсутствие не только океанов, но и морей, озер и рек. Громадные пространства этой поверхности казались поросшими какой-то странной темно-бурой или красно-бурой растительностью, напоминавшей до известной степени осеннюю окраску кленов и каштанов, но нигде не было видно ни городов, ни селений, ни какого бы то ни было человеческого жилья или памятников, созданных руками человеческими. Впрочем, это, конечно, не являлось еще несомненным доказательством безусловного их отсутствия, если принять в соображение, что расстояние, отделявшее даже в данный момент Луну от Земли, было еще слишком велико, чтобы какое бы то ни было грандиозное сооружение, будь оно даже выше всех Египетских пирамид, могло быть заметно даже и в телескопе.

Если бы Гертруда сохраняла в глубине души еще хоть тень сомнения относительно точности воспроизведенных фотографическим способом снимков с Луны, украшавших стены круглой залы в обсерватории, то в этот вечер все ее сомнения должны были бы исчезнуть бесследно. Все, что она видела и чему дивилась на этих снимках, она видела теперь с поразительной точностью на этой живой карте лунной поверхности.

Весь вечер прошел в том, что и она, и все другие по соседи любовались этим небывалым зрелищем, пока, наконец, незадолго до полуночи, край громадного диска Пуны не дошел до западной части горизонта и не стал медленно уходить за него, что продолжалось в течение целых четырех часов, иначе говоря, на двадцать минут дольше, чем продолжался в этот день восход Луны.

Настал уже пятый день опыта, и вплоть до этого момента, казалось, никто особенно не тревожился предстоящей развязкой. Арабы уже настолько успели привыкнуть и освоиться с этим необычайным явлением, что только для формы принимались теперь за свои воззвания, молитвы и заклинания. Что же касается осажденных, то все они каждый раз ожидали теперь с величайшим нетерпением появления Луны: таким занимательным и интересным казалось им то зрелище, какое она представляла в телескоп; так заманчивы и разнообразны были все эти мельчайшие подробности неизведанного и нового для них мира.

Но в этот вечер пятого дня, когда знакомое ночное светило стало выплывать на горизонте в семь часов сорок четыре минуты вечера, все увидели в нем что-то поистине устрашающее. Теперь Лунный диск занимал уже более половины круга или, выражаясь точнее, его диаметр измерялся уже дугой в 182°15′ и 22?!

Еще более устрашающее впечатление производило, несомненно, то обстоятельство, что теперь этот громадный диск имел лишь по краям своим лучистую светящуюся кайму, изливавшую серебристый свет, тогда как вся остальная площадь его представляла собой колоссальную темную массу, выпуклости которой были теперь совершенно ясно видны даже и невооруженным глазом. В этот вечер впервые незабываемое зрелище громадного шара, приближающегося к нашей Земле произвело необычайное впечатление.

Между тем, как это объяснил своим друзьям молодой астроном, для того, чтобы могло получиться такое впечатление, необходимо, чтобы Луна находилась еще на очень большом расстоянии от Земли… Но, несмотря на это объяснение, жители Тэбали, так же как и арабы, до самого момента исчезновения грозного светила за горизонтом, оставались в каком-то подавленном и удрученном состоянии духа. Когда же в четыре часа тридцать три минуты утра на небосклоне не осталось уже ничего, кроме мерцающих звезд, все вздохнули свободней, точно какая-то тяжесть спала с их плеч.

Но вот наступил и шестой вечер. По расчету Норбера Моони, это должен был быть последний, потому что по его вычислениям нисхождение Луны должно было продолжаться шесть суток восемь часов двадцать одну минуту и сорок шесть секунд. И действительно, в тот момент, когда громадный диск Луны стал медленно заполнять собой и, наконец, совершенно поглотил весь горизонт, вид небесного свода представлял собой поистине ужасающее зрелище.

Наступила беспросветная черная ночь, полный, абсолютный мрак, за исключением одной только узкой полоски, окаймлявшей край горизонта с восточной стороны тонкой серебристой лентой и доказывавшей присутствие этой громадной давящей массы; нависшей над земным шаром.

В этот вечер неизъяснимый ужас овладел всеми арабами. Во всех их лагерях воцарилось какое-то гробовое молчание, какая-то мертвая тишина. Не слышалось обычной переклички, ни призывов часов, ни характерных предупреждений или выкриков караульных. Очевидно, каждый забрался в свою палатку и там, поверженный ниц, склонив чело к земле, в безмолвной покорности ожидал своей смерти. Даже сторожевые псы замолкли, и их лай ни разу не раздался в ночной тишине. Эта беспросветная черная ночь, этот почти осязаемый вещественный мрак более чем когда-либо должен был действовать ужасающе на махдистов. Для них, конечно, Луна исчезла. Этот мрак поглотил ее. Но, несмотря на весь свой ужас и суеверный трепет, никто не бежал; все они оставались неподвижно на том самом месте, на котором это неслыханное чудо, эта гробовая доска нависла над ними и над всем миром, и покорно ждали своей участи.

На вершине пика Тэбали тоже царил всеобщий, поголовный ужас, страх и смятение. Один только или почти один Норбер Моони сохранял еще свое обычное спокойствие и хладнокровие. Сэр Буцефал Когхилль, конечно, был слишком самолюбив, чтобы выказать ту тревогу и беспокойство, которые, все усиливаясь с каждым часом, росли в его душе, но тем не менее они временами проскальзывали наружу, вопреки его твердому намерению не дать никому ничего заметить. Он ходил из угла в угол, обращался поминутно с вопросами то тому, то к другому, – словом, обычное его невозмутимое равнодушие ко всему на этот раз оставило его.

Без сомнения, баронет не был трусливее, чем всякий другой человек, но дело в том, что ему нравилась жизнь, особенно он любил свой клуб, и вдруг ему пришло на ум, как приятно ему было бы теперь очутиться там, ведь, именно для того, чтобы иметь возможность порассказать своим клубным товарищам о разных приключениях своих в Судане, он и отправился в эту любопытную экспедицию, да, но чтобы иметь возможность удивить клуб своими рассказами, нужно было прежде всего одно необходимое условие, а именно, не только испытать всякие приключения, но еще, сверх того, остаться в живых.

Доктор Бриэ относился ко всему этому весьма добродушно и шутливо, по своему обыкновению, но вместе с тем это не мешало ему спрашивать себя в глубине души, чем же все это кончится? Виржиль же даже и в мыслях не имел обсуждать поступки и намерения «своего офицера», как он всегда мысленно называл своего господина. Но только и он находил, что в эту ночь небо «больно черно и больно страшно смотрит». Наоборот, Тиррель Смис, насколько ему позволяло благоговейное уважение, какое он питал ко всем приличиям и этикету, выражал свое высшее неодобрение такого рода порядку вещей, причем тщательно избегал высунуть хотя бы на минуту свой нос на улицу. Что же касается маленькой Фатимы, то она обливалась горючими слезами, а Гертруда Керсэн, и сама далеко не вполне спокойная, все же всячески старалась успокоить свою маленькую служанку.

Впрочем, вплоть до полуночи все шло довольно благополучно. Тиррель Смис по обыкновению подал чай в круглой Зале Ручек, где собралось все маленькое общество жителей Тэбали. В этот момент в зал вошел и Норбер Моони, только что вернувшийся с верхней площадки пика, так называемой эспланады. Подойдя к электрической лампочке, спускавшейся над центральным столом, он вынул из кармана свой хронометр и сказал:

– Сейчас ровно две минуты первого, господа! Или я ошибся в своем расчете, чего, впрочем, не думаю, так как все мои выводы подтверждаются, или же ровно через одну минуту и двадцать пять секунд произойдет соприкосновение.

– Какое соприкосновение? – спросил баронет.

– Соприкосновение Луны с земным шаром!

– Как?., и вы хотите выждать, чтобы это соприкосновение совершилось?

– Конечно! А то какой же был бы смысл настоящего опыта? Ведь я же превратил пик Тэбали в громадный, гигантский магнит именно с этой целью, чтобы заставить Луну спуститься на Землю. Неужели же вы хотите, чтобы я теперь вдруг отказался ознакомиться с этой нашей спутницей и отпустил ее обратно в пространство?

– А вы могли бы это сделать?

– Даже очень легко, – смеясь ответил молодой ученый, – стоит мне только дотронуться до этой костяной ручки, которую вы видите, и до той, что помечена литерой В, и Луна станет удаляться от Земли еще быстрее, чем она спустилась.

– Как!., стоит только дотронуться до ручки В, чтобы мгновенно прекратить действие вашего магнита? – с живостью и плохо скрываемой радостью воскликнул баронет.

– Не то, что именно дотронуться, но медленно опустить ее, подымая в тоже время ручку с литерой А!

– Ну, в таком случае, милый друг, мне, право, кажется, что было бы лучше, если бы вы сейчас же воспользовались этой вашей властью и приостановили ваш мрачный, страшный опыт! – сказал баронет.

– Да, но я имею самые основательные причины, мой милый Когхилль, чтобы не последовать на этот раз вашему совету!

– Значит, Луна буквально шлепнется на Землю через какие-нибудь несколько секунд?

– Да, именно так!

– От этого произойдет, конечно, страшное сотрясение, ужасный удар?

– Да, для тех, кто будет находиться в этот момент между молотом и наковальней, несомненно!.. Но, насколько я могу о том судить, мы не будем в числе пострадавших. По моих расчетам, Лунные Апеннины коснутся поверхности земного шара на расстоянии более ста миль от нас; точкой этого соприкосновения явится Сахара в направлении косвенной линии, идущей от юго-востока и северо-запада. Итак, я рассчитываю что мы испытаем, несомненно, сильный толчок, и ничего более. Ввиду этого я и позаботился построить здание обсерватории именно в один этаж, чтобы ему грозила наименьшая опасность в данном случае.

– А что, если вы ошибаетесь, и соприкосновение двух планет произойдет именно над нами?

– Ну, в таком случае нас, конечно, раздавит, это само собой понятно! Но я могу сказать с уверенностью, что не ошибаюсь… А впрочем, ведь неизвестно, что лучше, – быть перерезанными махдистами или раздавленными Луной… Во всяком случае, нам уже недолго осталось ждать! – добавил Норбер, взглянув еще раз на свои часы, – всего еще двадцать две секунды по моему расчету.

– Я все же держусь того мнения, что было бы гораздо разумнее остановить этот опыт! – снова повторил баронет.

Не успел он договорить последнего слова, как Тир-рель Смис, приняв их за слова оракула, кинулся к черного дерева дощечке и, прежде чем кто-либо успел заподозрить его намерение, схватил правой рукой ручку А, а левой ручку В, поднял первую и опустил вторую.

Когда Норбер Моони кинулся к нему с злобным проклятием и криком отчаяния, было уже слишком поздно: страшный взрыв, гром, грохот и раскаты, подобные одновременному взрыву сотни вулканов и пушечной пальбе тысячи батарей, сотрясение всего и колебание почвы и при этом внезапный страшный треск загасших разом электрических ламп немедленно последовали за этим, а у всех присутствующих явилось ощущение, какое испытывают люди, внезапно погружаясь в глубокий обморок или расставаясь с жизнью…

Норбер Моони едва только успел крикнуть: «Гертруда!», но голос его затерялся в хаосе катастрофы, и он окончательно потерял сознание…

ИЗГНАННИКИ ЗЕМЛИ

Вторая часть дилогии «Изгнанники Земли»

(1-я – «Радамехский карлик»)

ГЛАВА I. После катастрофы

Был ясный день. Глубокая могильная тишина и мертвое безмолвие царили в обсерватории, когда Норбер Моони открыл глаза и оглянулся кругом. Томительный жар словно повис в воздухе. Моони не сразу мог отдать себе отчет в том, что случилось и много ли времени прошло с тех пор. Он сознавал только, что находится теперь в круглой Зале Ручек, на оттоманке, стоявшей под черного дерева дощечкой, на которой укреплены были слоновой кости ручки с литерами А и В; он лежал навзничь, по всей вероятности, опрокинутый первым сильным толчком катастрофы. Кругом царил страшный хаос и картина полного разрушения: столы, стулья, диваны, шкафы, – все это было опрокинуто, поломано, раскидано, электрическая люстра изогнута и скручена, магнетометр лежал на полу изломанный и разбитый, дорогой фарфор чайного прибора также весь перебит и черепки разбросаны по всей зале. Гертруда Керсэн, Фатима, доктор Бриэ, баронет и Тиррель Смис лежали без чувств, кто на диване, кто на полу, опрокинутые первым ужасным толчком землетрясения.

Первой заботой молодого астронома было кинуться на помощь к Гертруде Керсэн, точно так же, как и в момент катастрофы последним его сознательным действием было уберечь ее. Он нашел девушку в глубоком обмороке, но, насколько можно было видеть, без малейшего ранения; пульс ее слабо бился, а из полуоткрытых уст вылетало слабое дыхание, подобно дыханию спящего ребенка.

Едва успел Норбер Моони убедиться в этом, как в силу какого-то инстинктивного движения бросился к доктору, который сидел в кресле, где его застала катастрофа, и крепко спал. Он сидел у стола, теперь опрокинутого и изломанного, и, очевидно, собирался выпить свою чашку чая, когда ошеломленный страшным ударом потерял на время сознание, а затем незаметно перешел от обморока к крепкому сну. Но достаточно было дотронуться до его плеча, чтобы заставить его раскрыть глаза.

Он начал с того, что стал с особенным усердием протирать их, затем осмотрелся кругом, видимо, сильно удивленный тем, что видит перед собой, потом встал на ноги и с минуту стоял неподвижно, как будто на него нашел столбняк. Наконец это прошло, и тогда он обратился к Норберу Моони, все еще стоявшему подле него, со словами:

– Кой черт! Да что это случилось с нами?

– К сожалению, я не могу сказать вам сейчас ничего положительного на этот счет! – отозвался молодой ученый. – Но, слава Богу, вы уже на ногах, доктор! А это главное! Пойдемте же скорее, посмотрите, чем можно помочь вашей племяннице, которая лежит вон там без всяких признаков сознания, очевидно, это только обморок…

Доктор послушно, но как-то автоматически последовал за молодым человеком к дивану, на котором лежала бесчувственная молодая девушка, машинально взял ее руку, нащупал пульс, но оставался неподвижен и не произнес при этом ни слова.

– Ведь пульс еще бьется? – тревожно и до некоторой степени досадливо спросил его Норбер Моони, державший в своих руках другую руку Гертруды. – Что же надо делать? Говорите же, доктор!

Доктору, очевидно, пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы ответить как бы сквозь сон:

– Ящик с медикаментами…

Моони сразу понял, чего от него требовали, в одну минуту он бегом пробежал в смежную комнату, служившую людской, где находилась обыкновенно маленькая походная аптечка и ящик с медикаментами, о котором упомянул доктор. Он почти не заметил Виржиля, который лежал растянувшись на полу, поперек дороги, и на которого он едва не наступил. Не долго думая, Моони перескочил через бесчувственного слугу и, захватив упомянутый ящик, также бегом вернулся к тому дивану, где лежала Гертруда.

– Какое из этих лекарств нужно вам? – спросил Норбер Моони, откинув крышку ящика, – какую баночку прикажете достать?

– Серный эфир! – как-то автоматически ответил доктор Бриэ с неподвижно устремленным в одну точку бессмысленным взглядом.

Молодой астроном в одну минуту распечатал флакон с соответствующей надписью, достал его и, не считая нужным обращаться с дальнейшими расспросами к доктору, сам поднес флакон с эфиром к лицу молодой девушки и стал смачивать им ее лоб и виски. Эфир этот тотчас же подействовал освежающе на больную, и этого простого приема лечения было вполне достаточно, чтобы привести молодую девушку в сознание. Она открыла глаза, слегка приподнялась на диване и осмотрелась вокруг себя удивленным, недоумевающим взором.

– Фатима! – прошептала она слабым еще голосом, видя, что ее маленькая служанка лежит у ее ног все еще в бесчувственном состоянии.

– Она еще не пришла в сознание, – отвечал Норбер Моони, подходя к бедной девочке и склоняясь над ней, чтобы и ей дать понюхать эфиру и брызнуть несколько капель в лицо. – Будьте спокойны, она сейчас очнется! Видите, она уже начинает приходить в себя…

– Фатима! – повторила еще раз Гертруда Керсэн, окликая свою любимицу.

– Добрая госпожа!.. – отозвалась девочка, делая над собой усилие, чтобы встать и приблизиться к своей госпоже.

– Ты очень напугалась, дорогая моя, не правда ли? ты сильно испугалась?

– Да, госпожа!., мне было очень страшно!.. Я так перепугалась, что чуть не умерла… Но теперь все прошло!., смотрите, добрая госпожа, я уже могу держаться на ногах… могу ходить!

И в подтверждение своих слов она действительно попробовала сделать несколько шагов, потом, обхватив обеими руками шею Гертруды Керсэн, стала страстно целовать ее в плечо, а та нежно заключила ее в свои объятия. Тем временем Норбер Моони приводил в чувства баронета.

– И он также только ошеломлен, не более, – сказал Моони, внимательно вглядываясь в немного побледневшее лицо своего приятеля, – но мне кажется, доктор что вы и сами еще не совсем успели очнуться и что легкое вспрыскивание эфиром будет весьма полезно и для вас, – добавил он и, не дожидаясь ответа или согласия со стороны доктора, тут же брызнул ему в лицо эфиром.

Действительно, не успел Норбер Моони это сделать как доктор сразу почувствовал себя бодрым и вполне пришедшим в сознание, – до того хорошо подействовал на него этот освежающий душ.

– Да, ваша правда, – проговорил доктор, – я, хотя и пришел в себя, но все же чувствовал как бы ошеломленным и не вполне сознавал, что делаю и что вокруг меня происходит, а теперь я совершенно очнулся… Спасибо вам, мой милейший Моони, за ваше лечение! Теперь я опять молодцом и гожусь вам в помощники… Посмотрите, что с нашим нобельмэном, – шутливо продолжал Бриэ, – надо и его разбудить.

С этими словами он взял руку баронета и нащупал пульс.

– Гм!.. – многозначительно промычал он. – Пульс очень слабый!., очень слабый… почти неуловимый… Однако будем надеяться, что дело и здесь обойдется благополучно!.. Если хорошенько растереть ему затылок спиртом, то, пожалуй, нам удастся возвратить его к жизни. Я сам сделаю это, а вы, Моони, займитесь тем, другим! – и он указал кивком головы на Тирреля Смиса.

– Этим дуралеем, который натворил всю эту беду! – досадливо воскликнул Норбер Моони. – Нет уж, извините; я прежде посмотрю, что делается с моим бедным Виржилем.

С этими словами молодой ученый побежал в смежную комнату, где все еще лежал, распростертый на полу, Виржиль. Он приподнял его и стал усердно растирать лоб и виски эфиром, а потом трясти его до тех пор, пока тот, наконец, не стал приходить в себя.

– Эх-ма!.. да ведь уже светлый день!.. И мы все, слава Богу, живы!.. Вот это славно! – воскликнул Виржиль, когда к нему вернулось сознание. – А ведь я этого никак не ожидал, право! Никак не ожидал, господин офицер! Когда я вдруг почувствовал этот толчок и за ним страшное землетрясение, я не мог даже устоять на ногах. Ну, думал я, теперь нам всем конец!!! А вышло, что все это сущий пустяк…

С этими словами, проворно вскочив на ноги, он побегал в большую круглую залу и принялся все прибирать и приводить в порядок, подбирать осколки стекла и фарфора, подымать и расставлять мебель, словом, приводить все по возможности в надлежащий вид.

Тем временем доктор Бриэ не только успел привести в чувство сэра Буцефала Когхилля, но и его злосчастного образцового камердинера. Достопочтенный Тиррель Смис при падении украсил себе лоб громадной шишкой и, хотя и очнулся, но полное сознание не сразу вернулось к нему.

Сев на полу на том самом матике, с которого его только что приподняли, Тиррель Смис обвел залу полусознательным взглядом своих блеклых голубых глаз, очевидно, нимало не сознавая, что он, так сказать, является прямым виновником всей этой катастрофы, вызванной его холопским усердием предупреждать каждое малейшее желание своего господина. Он совершенно недоумевал, что здесь, собственно говоря, случилось. Но первый проблеск сознания был мыслью о его собственном благополучии. Как только к нему вернулась способность говорить, первое произнесенное им слово было «port-wine», едва еще внятное, а затем уже он медленным, беззвучным голосом заявил о своем желании получить рюмку портвейна.

– Бутылка в буфете налево! – добавил он со свойственной ему практической сметкой, свидетельствующей о том, что его умственные способности нисколько не пострадали.

– Дайте ему, Виржиль, его стаканчик портвейна, да, кстати, по тому же самому случаю, дайте и всем нам по стаканчику! – сказал доктор, не будучи в силах удержаться от смеха при этом типично британском пробуждении к жизни.

Виржиль немедленно отправился в буфетную за упомянутой бутылкой и стаканами и вскоре вернулся обратно, и стал обносить всех вином.

– Выпьем, господа, за наше собственное здоровье! – весело воскликнул доктор Бриэ, – все мы имеем на то полное право после того, что нам пришлось пережить!

Даже и Гертруда Керсэн, и Фатима должны были сделать по нескольку глотков из предложенных им стаканов, особенно после того, как доктор заявил, что это необходимо для подкрепления их сил. Они повиновались и сразу почувствовали себя гораздо лучше и бодрее.

В данный момент весь наличный гарнизон Тэбали был не у дел, и можно было на свободе обменяться впечатлениями.

– Я, право, не знаю, почему мы держим все окна закрытыми? – проговорил Норбер Моони, подходя к одному из окон. – Жара положительно нестерпимая!..

Но едва успел он раскрыть жалюзи и отворить окно, как сильный порыв ветра тотчас же захлопнул и окно, и ставню. Это, конечно, было весьма удивительно, тем более, что все другие окна и двери залы были заперты и сквозного ветра никак не могло образоваться, но вместе с тем, как успел заметить молодой ученый, ветер этот вырывался изнутри наружу, а не снаружи в комнату.

Удивленный таким необычайным явлением, Норбер Моони невольно обернулся назад, чтобы видеть причину, вызвавшую это явление, когда Гертруда Керсэн, подойдя к другому окну, в двух шагах от него, удивленно воскликнула:

– Ах, как это странно!.. Что за удивительный вид!.. Я никогда не видала ничего подобного!.. Как видно, это землетрясение перевернуло все вверх дном! Окрестный пейзаж совершенно неузнаваем!

На этот зов все присутствующие поспешили подбежать к окну и своими глазами убедиться в тех изменениях, о которых только что говорила молодая девушка.

Перемена, происшедшая во всем окрестном пейзаже, была действительно поразительная. Вместо дикой песчаной равнины, кое-где чуть заметно холмистой вблизи подножия пика Тэбали, столь привычной для жителей обсерватории, они видели теперь перед собой дикий хаос неприступных гор самого угрюмого, неприветливого и сурового вида. Казалось, будто вся почва была взрыта под влиянием неимоверных усилий подземных сил, взрыта, разбросана, переворочена, громадные скалы нагромождены друг на друга, так что между ними образовались страшные пропасти и зияющие ущелья. Все эти горы и скалы отличались удивительным обилием трещин и расщелин и непривычным разнообразием красок: местами виднелись ярко-красные пятна, местами желтые, но бледно-голубой и фиолетовый цвета являлись здесь преобладающими тонами в различных окрасках и переливах этих гор и скал, в которых перемешались все цвета радуги как-то пестро и дико, но отнюдь не гармонично. В глубине всех этих ущелий, рытвин и оврагов можно было видеть потоки разноцветной лавы, подобные тем, какие можно видеть на верхних скатах Этны и Везувия. Кроме того, при более тщательном осмотре этих скалистых гор, громоздившихся над ущельями, оказывалось, что почти все они представляли собой род глубокой воронки, то есть имели вид настоящих кратеров отживших, уже давно потухших вулканов.

Такого рода кратеры встречались здесь на каждом шагу самых разнообразных видов и размеров: были такие, что достигали почти невероятной вышины, другие были едва выше маленьких сопок или холмов. Местами они теснились друг к другу, стоя бок о бок, – местами были раскиданы на более или менее значительном друг от друга расстоянии, начиная от десяти-двадцати и до ста метров промежутка, на всем видимом для глаза пространстве ограничивая горизонт, казавшийся весьма обширным. Но каково именно было расстояние от линии горизонта до обсерватории, было весьма трудно определить вследствие чрезвычайно странного оптического явления: наиболее отдаленные скалы и горы вырисовывались с точно такой же ясностью, как и ближайшие, со всеми их мельчайшими подробностями и особенностями!

Вместо того, чтобы постепенно сливаться, уходя в даль горизонта, эти скалы и горы вставали на самом краю неба в точно таких же резких, ярких красках и очертаниях, с теми же самыми рельефами, как если бы они стояли тут, в каких-нибудь десяти шагах от зрителя.

Другим, не менее любопытным явлением было еще то странное обстоятельство, что тени, ложившиеся от всех этих скал и вулканов под ослепительно ярким светом, заливавшим всю эту местность, вырисовывались так же ярко и резко, как и сам предмет. Они ложились точно громадные чернильные пятна без малейших оттенков или полутонов.

Пейзаж, какой представился в данный момент, носил какой-то ужасающе мертвенный характер, более мрачный, чем любое кладбище при бледном свете луны, светящей сквозь туман, а между все было залито ярким дневным светом. Но нигде ни в чем ни малейшего при-знака жизни! Ни птички, ни куста, ни деревца, ни даже чахлой бледной травки! Ни ручейка, ни озера, ни даже простой лужицы! – ни малейшего шороха или какого-либо живого звука. Какая-то мертвая, подавляющая тишина. От всего этого веяло чем-то безнадежным, каким-то безотрадным одиночеством, безжизненной, мертвой пустыней, веяло разрушением и смертью.

Еще одна невероятно странная особенность придавала этой картине нечто еще более фантастическое и вместе наводящее безотчетный страх. Несмотря на то, что солнце было почти в зените и бросало свои раскаленные огненные лучи на этот безотрадный, бесплодный хаос, все небо было усеяно бесчисленными звездами, которые испещряли, точно белые гвоздики, темный, почти черный свод неба. Это поразительно мрачное зрелище производило такое же неприятное впечатление, какое производят во время похорон зажженные вокруг гроба свечи среди белого дня…

Что же касается махдистов, осаждавших пик Тэбали и обложивших его со всех сторон кольцом многочисленных лагерей, земляных укреплений, батарей, то от всего этого не осталось и следа… Казалось, последняя катастрофа разом поглотила палатки, людей, орудия и животных, словом, все, что только оставалось живого на поверхности земли в этом месте.

Но более всего удивительным была та необычайная высота, с которой теперь приходилось нашим приятелям обозревать окрестность. Оставалось предположить, что вся почва равнины осела, опустилась на громадную глубину вокруг подножья пика в момент катастрофы, а пик Тэбали в то же время вынесло далеко вверх. Такое впечатление получалось у каждого из обитателей обсерватории, глаз которых уже давно успел привыкнуть к вертикальному расстоянию от полутораста до тысячи шестисот метров, отделявшему их от долины. Теперь же получалось такого рода впечатление, как будто они находятся на высоте по меньшей мере трех или четырех тысяч метров, если еще не более того.

Эти наблюдения, неполные для одних, непонятные и ничего не говорящие для других, схваченные на лету одним небрежным взглядом третьими, тем не менее, повергли всех жителей обсерватории в глубокое недоумение и удивление, но никто не произнес ни слова, все молчали. Казалось, все они не могли верить своим глазам и доверять своему пониманию, им будто не хватало глаз и внимания, чтобы все хорошенько разглядеть и вникнуть в смысл того, что они видели перед собой.

Вдруг Норбер Моони, как бы внезапно осененный какой-то мыслью, кинулся к выходным дверям. Он выбежал на эспланаду, но едва сделал два-три шага, как тотчас же почувствовал невыносимое чувство удушья. Легким его недоставало воздуха, кровь прилила к вискам, ему сделалось дурно, он пошатнулся и чуть было не лишился чувств, но поняв, что еще одна секунда, – и он задохнется, молодой ученый из последних сил бросился назад в обсерваторию.

Очутившись опять в большой круглой зале, Норбер Моони почувствовал себя опять отлично, он даже испытал какое-то чувство невыразимого удовольствия: легкие его снова вдохнули в себя воздух, он положительно ожил и дышал с полным наслаждением… Затем, к большому удивлению всех присутствующих, едва только он успел очнуться, как поспешил как можно плотнее захлопнуть дверь, оставшуюся неприкрытой, и тотчас же потребовал ваты и конопатки и с удивительной энергией принялся заделывать все малейшие щели и отверстия… Покончив с дверью, он стал производить ту же операцию и над всеми окнами.

– Что вы делаете? – с улыбкой спросил его баронет. – Неужели вы так боитесь сквозного ветра?…

– Нет, но я стараюсь сохранить тот небольшой запас воздуха, какой еще имеется у нас здесь! – просто ответил Норбер Моони. – Как только истощится тот воздух, какой имеется у нас в обсерватории, мы должны будем остаться без воздуха.

Все удивленно переглянулись между собой.

«Неужели катастрофа могла так повлиять на умственные способности бедного Норбера Моони, всегда столь спокойного и рассудительного, столь обдуманного в своих словах и действиях?… Неужели он помешался, или это просто галлюцинация, мимолетный, нервный припадок?» Такие мысли молодой ученый ясно прочел в глазах почти всех своих друзей, в том числе и доктора Бриэ, и не мог удержаться от улыбки.

– Успокойтесь, друзья мои, я отнюдь не лишился рассудка и не помешался, как вы, кажется, склонны думать… Но я готов сообщить вам одну новость, которая вероятно, покажется вам очень важной, но которой никто из вас даже и не подозревает, как я вижу!.. Мадемуазель Керсэн, – обратился он к Гертруде, – скажите можете ли вы вынести такую новость, которая непременно должна сильно поразить вас, и притом, как я опасаюсь, не только поразить, но и огорчить?

Гертруда разом побледнела, но взгляд ее ясных глаз по-прежнему ничем не омрачился, а выражение лица дышало мужеством и решимостью.

– Говорите, господин Моони! – отвечала она со свойственным ее характеру чувством такта и достоинства. – Обещаю вам мужественно выслушать все, что вы хотите сказать всем нам, как бы ужасно это ни было!

– Так вот в чем дело, друзья мои, – продолжал Норбер Моони, – глядя на изменения, происшедшие вокруг нас, вы, вероятно, полагали, да и теперь еще полагаете, я в том уверен, – что все это превращение есть результат той страшной катастрофы, благодаря которой и сами мы чуть не поплатились жизнью? Но, в сущности, это вовсе не то! Ничто вокруг нас не изменилось… но сами мы переменили место!.. Мы в настоящее время уже не осажденные махдистами, а люди, потерпевшие необычайное крушение! Мы не в Судане, не в Африке… даже не на земном шаре, господа!.. Мы перенесены вместе с нашей обсерваторией на Луну!..

– На Луну! – воскликнул сэр Буцефал Когхилль. – Неужели! Так эти скалы, эти бесчисленные кратеры, весь этот странный, мертвый пейзаж, который окружал нас теперь, все это Лунный пейзаж? да?

– Без сомнения! – подтвердил Моони. – Я еще недостаточно освоился сам, чтобы мог объяснить вам в точности, как все это могло произойти и почему мы, захваченные катастрофой на возвышенности пика Тэбали, перенесены со всем нас окружающим сюда, на одну из горных возвышенностей лунной поверхности… Полагаю, что внезапное прекращение действий магнита и обратное движение, данное тем самым нашему спутнику в тот самый момент, когда Луна готова была коснуться Земли, то есть окончательно спуститься на Землю, вызвали взрыв скрытых вулканических сил, а благодаря сильному подземному толчку, подбросившему нас в воздух, мы попали в сферу притяжении Луны… Эхо не более чем простое предположение, и я отнюдь не смею выдавать его за нечто безусловно верное… Но несомненно, что мы перенесены в совершенно новый, неизведанный, мир отстоящий от нашего земного мира на громадное расстояние. Этот новый мир, эта новая планета не что иное, как Луна, что нам ясно доказывает все окружающее. Вы видите, что все ничуть не походит на какой бы то ни было вид на земном шаре! Что же касается меня, то я сейчас выходил и имел случай убедиться, что здешняя атмосфера, если только она существует, совершенно непригодна для дыхания.

– Словом, – сказала кротко и спокойно Гертруда Керсэн, – вы вполне убеждены и нимало не сомневаетесь в том, что мы теперь находимся на Луне?

– Я убежден в этом настолько, – ответил Норбер Моони, – что, как видите, тотчас же поспешил принять самые необходимые меры, законопатив все двери и окна.

– Но в таком случае, – продолжала Гертруда Керсэн, – так как главная цель ваших трудов, к которой вы стремились, было добраться до Луны, я, право, не вижу, что же тут такого особенно ужасного в том, что мы действительно очутились на Луне! – Гертруда проговорила это главным образом для того, чтобы успокоить Фатиму, которая, очевидно, была в ужасе от этого неожиданного события.

– Что тут ужасного!.. Ужасного!.. – воскликнул баронет. – Во всяком случае, здесь весьма мало утешительного и веселого, если только это действительно так, в чем я, однако, еще склонен сомневаться! Однако, пусть бы мы в самом деле оказались на Луне, – это еще не так скверно, – но очутиться без воздуха, – это дело другое!.. И если только я подумаю, – добавил он, метнув гневный взгляд на несчастного Тирреля Смиса, – что мы благодаря этому дураку очутились в подобном положении, то это невольно приводит меня в бешенство!

Злополучный слуга и так уже был в полном отчаянии от одного сознания, что находится теперь на Луне. Когда же он увидел, что на него взваливалась еще такая вина, такая страшная ответственность, что он стал предметом гнева и негодования для своего господина, то бедняга не мог уже более вынести такого страшного для его самолюбия удара. Колени под ним подогнулись, и он повалился на пол как пустой мешок и остался без движения, ошеломленный, бессмысленный, повторяя сквозь зубы: «Дурак!., дурак!..»

ГЛАВА II. Забавная страна

Когда первый момент недоумения прошел, и Тиррель Смис успел немного прийти в себя от испытанного им потрясения, все стали понемногу осведомляться у Норбера Моони, что при данных новых условиях было всего важнее для общего благополучия.

– Если я хорошо вас понял, – проговорил доктор Бриэ, – вы полагаете, что мы в настоящий момент дышим еще запасом земного воздуха, сохранившимся у нас в стенах обсерватории и не успевшим еще израсходоваться?

– Да, именно так!

– И раз этот запас истощится, то нам суждено далее оставаться без воздуха?

– Несомненно так!

– Но в таком случае, – заметил доктор, видимо, встревоженный, – чем же мы будем дышать?

– Вы спрашиваете, что мы будем делать и чем дышать, – спокойно улыбаясь, ответил Норбер Моони, – мы тогда постараемся производить воздух, вот и все!.. Разве вы позабыли о наших запасах различных химических веществ, о наших дыхательных приспособлениях и всех необходимых в подобном случае аппаратах?… Да, между прочим, мне следует пойти сейчас же в кладовые и осмотреть все это. Для меня интересно узнать, в каком положении находятся наши запасы…

В сопровождении доктора Бриэ и Гертруды Керсэн молодой ученый направился через галерею телескопов на склады обсерватории. По-видимому, галерея нисколько не пострадала во время катастрофы, точно так же, как и все склады, которые они обошли. Быстрый, но тем не менее внимательный осмотр доказал нашим путешественникам, что за исключением немногих, в сущности, совершенно незначительных повреждений, вроде опрокинутых тут и там банок или горшков, двух-трех разбитых склянок, все остальное прекрасно вынесло страшный толчок землетрясения и уцелело, как нельзя было даже ожидать. Главным образом все машины и орудия, укрепленные в полу, то есть привинченные к полу крепкими винтами, не тронулись с места и оставались совершенно не поврежденными; отдельные же аппараты, сохранявшиеся в своих упаковочных ящиках или же обернутые соломой, казались только что полученными от фабрикантов. Это главным образом можно было сказать о ящиках Каррэ, или кислородных респираторах, которых было около трех дюжин, сложенных все вместе в одном помещении. Норбер Моони призвал сейчас же Виржиля, приказал распаковать несколько таких ящиков и перенести их в лабораторию, чтобы привести их в полную готовность на случай надобности. Все это было делом десяти минут, не более, так как добывание кислорода является одним из самых элементарных и самых быстрых химических опытов.

Ящики эти или, вернее, резервуары, будучи раз наполнены газом, не представляли более никаких хлопот. Норбер Моони надел один из них себе на спину с помощью помочей из широких ремней вроде того, как это бывает у тирольских и швейцарских горцев с их спинными корзинами.

Сами аппараты эти очень напоминали такие корзины по внешнему виду, то есть по форме своей, хотя были сделаны из белого железа и, кроме того, имели сверху довольно большие кожаные мешки. Мешок этот оканчивался под левой рукой небольшим добавочным пузырем, который стоило только слегка прижать локтем, чтобы пропустить известное количество кислорода в каучуковую трубку, герметически примыкавшую ко рту и носу человека, благодаря тонкой медной полумаске, выложенной по краям мягкими замшевыми подушечками.

Снарядившись таким образом, молодой ученый захватил с собой карманный компас, подзорную трубу, ружье и вернулся в круглую залу. Здесь он застал баронета, который при виде его в таком наряде поспешил осведомиться:

– На кого это вы, друг мой, идете войной в таком вооружении?

Молодой англичанин чувствовал непреодолимую потребность воздействовать против начинавшей его одолевать тоски и чувства грусти.

– Я просто собрался предпринять маленькую прогулку с целью исследовать окрестности! – отвечал молодой астроном. – Во всем этом деле есть нечто такое, что меня сильно интересует, а именно, я хочу уяснить себе, каким путем мы могли одновременно очутиться на Луне, и вместе с тем в стенах нашей обсерватории?! Можно только предположить, что вся вершина Тэбали целиком была оторвана и перенесена на Луну… Не пройдет и четверти часа, и я буду точно знать, как все это случилось…

– Нет ли какой-нибудь возможности принять участие в этой интересной экспедиции? – поспешил осведомиться сэр Буцефал. – Я бы с величайшим удовольствием отправился с вами, милый мой Моони!

– Ничего не может быть легче, баронет, – стоит вам только снарядиться вот так, как я сейчас, то есть вооружиться респиратором Каррэ, а я как раз зарядил их штук пять или шесть. Тогда ничто не мешает вам отправиться на прогулку вместе со мной! Виржиль, сходи-ка, принеси нам сюда еще один такой наряд!

– А нам разве нельзя принять участие в вашей экспедиции? – воскликнули почти одновременно доктор Бриэ и Гертруда Керсэн.

– Я полагаю, что было бы благоразумнее отказаться на этот раз от вашей мысли! – сказал Норбер Моони. – Во-первых, нам необходимо беречь по возможности наши запасы кислорода и не расходовать их понапрасну, а потому позвольте нам с сэром Буцефалом одним отправиться на эту первую рекогносцировку; затем, если не предвидится никакой особой опасности или каких-либо чрезвычайных неудобств, то и вы, в свою очередь, отправитесь делать открытия.

Уладив таким образом этот вопрос и снарядив, как должно, сэра Буцефала, наши приятели, не тратя даром времени, собрались в поход.

– Меня не менее вас интересует вопрос о том, каким путем наша обсерватория переместилась на Луну, – сказал баронет, – если только она, и мы вместе с ней, действительно находимся теперь на Луне! – добавил он почти тотчас же.

– Как?! Неужели вы все еще сомневаетесь в этом? – воскликнул Норбер Моони. – Ну, вы теперь не долго уже будете сомневаться, милый друг… Пойдемте! Пора и в путь!.. В данный момент мы с вами очень похожи на двух сбитенщиков где-нибудь в пригородной слободе. Но нам вряд ли встретится здесь кто-нибудь, кто бы посмеялся над нами!..

В этот момент, когда наши приятели готовились уже отворить дверь и выйти наружу, Тирилль Смис кинулся к своему господину.

– Сэр Буцефал выходит из дома без завтрака! – почти с отчаянием в голосе воскликнул примерный слуга и затем тоном приниженной мольбы добавил, – так соблаговолите по крайней мере захватить с собой этот шоколад и бисквиты.

– Ну, можно ли сердиться на этого скотину? – воскликнул баронет, не будучи в силах подавить улыбку и, не желая огорчить вконец расстроенного верного слугу, стал запихивать в карманы вышеупомянутые съестные припасы. – Ведь он положительно битком набит всякого рода добрыми намерениями по отношению ко мне!..

Дверь осторожно приотворилась, и молодые люди поспешили как можно скорее проскользнуть, затем снова крепко-накрепко притворить ее за собой.

Собственно эспланада пика Тэбали не испытала никаких заметных изменений.

Наши исследователи прошли по ней быстрым шагом, не останавливаясь, и направились к большой извилистой дороге, которая вела к подножию горы Тэбали. К немалому удивлению Норбера и вопреки всякому его ожиданию, оказалось, что и эта большая дорога нисколько не пострадала во время катастрофы; она нигде не прерывалась и по-прежнему змейкой спускалась по скату горы, оканчиваясь на уровне стеклянного слоя, подведенного стараниями Норбера Моони под основание горы. Но вместо того, чтобы там оканчиваться на обширном горном плато, эта дорога, как оказывалось, прекращалась на весьма значительном расстоянии от нижней долины. Вместо того, чтобы быть обращенной к востоку, дорога была обращена к северу, как это несомненно доказывали и само положение Солнца, и магнитная стрелка карманного компаса Норбера Моони, по которому он тут же проверил свои наблюдения над Солнцем. Во всяком случае, не подлежало сомнению, что не только вершина Тэбали, но и весь пик, то есть вся гора эта Целиком переместилась с поверхности земного шара на поверхность Луны благодаря какой-то чрезвычайной, сверхъестественной силе.

Жара была положительно нестерпимая под почти отвесными лучами Солнца, весьма схожего по виду и размерам с видом и размером Солнца, видимого с поверхности земного шара. Но Норбер Моони привычным глазом опытного астронома с несказанной радостью замечал, что отсюда даже простым, невооруженным глазом можно видеть гораздо более резкие выпуклости на Солнце, чем даже с помощью телескопов в подлунных обсерваториях. Это обстоятельство, равно как и присутствие светил на небесном своде среди яркого белого дня объяснялось, конечно, несомненной разреженностью а прозрачностью атмосферы. Атмосфера земного шара подобно тонкой дымке или пелене застилает от нас светила, тогда как атмосфера Луны позволяет свободно проникать как световым, так и тепловым лучам светил и не придает небесам того приятного лазоревого цвета к которому мы так привыкли; здесь небо черное, как чернила.

Кроме сильного ощущения жары, удушливой и палящей, жары какой-то раскаленной печи, наши два молодых исследователя ощущали еще странное чувство необычайной легкости своего тела. Они положительно не чувствовали на себе тяжести своего собственного тела, едва касались земли на ходу, причем, сами того не замечая, почти на каждом шагу проделывали удивительнейшие акробатические фокусы; так, например, чтобы обойти камень, лежавший на пути, они делали прыжки в четыре и пять метров. Такого рода удивительные гимнастические упражнения проделывались ими так невольно и бессознательно, что каждый из двух спутников замечал их не на самом себе, а только на своем товарище.

Норбер с удивлением следил за положительно диковинным скачком баронета, который, сделав громадный прыжок с легкостью и ловкостью горной серны, едва коснувшись поверхности, отскочил точно резиновый мяч, – затем продолжал идти своей обычной походкой.

«Нет, это что-то совершенно невероятное! – думал молодой ученый. – Он должен безусловно чувствовать себя разбитым и усталым, как и всякий из нас после таких скачков… Несчастный непременно сломает себе шею, если будет продолжать спускаться с горы таким необычайным способом!»

Но в тот же самый момент, желая обойти небольшую трещину в почве, Норбер Моони отступил шаг назад и вдруг почувствовал, что его приподняло на высоту от пяти до шести метров и затем нечувствительно опустило снова на поверхность.

Баронет, только что проделавший, сам того не сознавая, свой удивительный скачок, теперь с невероятным изумлением смотрел на своего спутника и, казалось, был в высшей степени озадачен его выходками.

,Вот оно что! – подумал тотчас же молодой астроном, – теперь я понимаю, в чем штука; ведь это закон притяжения (силы тяжести) играет с нами эти шутки!., На Луне сила тяжести в шесть раз меньше, чем на Земле. Из этого, конечно, следует, что наша мускульная сила «ушестеряется» и против воли превращает нас в бессознательных акробатов!»

Придя к такому выводу, Норбер Моони никак не мог удержаться от желания поделиться с баронетом своими соображениями. Раздвинув слегка над губами составные части своей медной полумаски, закрывавшей ему губы, он сказал:

– Ну, что, милейший друг мой, верите вы теперь в путешествие на Луну?…

Но, к немалому удивлению молодого ученого, он не получил решительно никакого ответа.

Баронет, очевидно, не обращая на него ни малейшего внимания, собирался перескочить громаднейшим прыжком крошечную проточину, вероятно, оставленную дождями и пролегавшую как раз на его пути. Судя по его молчанию и совершенно безучастному выражению лица, Норбер Моони предположил было сначала, что сэр Буцефал желает показать ему этим некоторое чувство недовольства или обиды. Но какая могла быть у него на то причина? Из-за чего, собственно говоря, мог он дуться на него? Вот чего никак не мог решить наш молодой ученый.

«А впрочем, – подумал он, – пусть себе дуется, если это ему так нравится! Странный он, право, человек, и странная теперь минута, чтобы дуться здесь друг на друга и делаться придирчивыми из-за пустяков!.. Что, собственно говоря, может он иметь против меня? Разве только то, что я смеялся над его странными прыжками и скачками?… Ну, да Бог с ним, пусть делает как знает!»

Вдруг он прервал себя посреди этих размышлений и разразился хохотом, которого, однако, вовсе не было слышно. Теперь только ему пришло на ум, что он произнес только эти слова, но не сказал их, потому что звука не последовало. Дело в том, что на Луне не существует ни звука голоса, ни какого бы то ни было другого звука; не существует и не может существовать, потому что атмосфера слишком разреженная, не вибрирует.

«Бедняга Буцефал! – подумал теперь опять Норбер Моони, – а я-то еще обвинял его в том, что он на меня дуется, точно капризный ребенок!.. Правда, он смотрится не совсем довольным!.. Он раза два или три снимал маску, может быть, и он говорил мне что-нибудь!.. Возможно, что и он обращался ко мне несколько раз с вопросами, которые, подобно моему, остались без ответа… И вот теперь он, вероятно, в свою очередь мысленно спрашивает себя, какая муха меня укусила, что бег всякой видимой причины не удостаиваю его ответа…, Но каким образом объяснить ему теперь все это?… Пусть уж это останется до нашего возвращения в обсерваторию!»

Очевидно, оставалось лишь наблюдать в молчании геологический характер той местности, в которой они очутились, что и делал Норбер Моони с величайшим интересом и вниманием. В данный момент он и его спутник находились приблизительно на 1 200 метров ниже уровня обсерватории, а вместе с тем они не достигли еще и половины пути, отделявшего их теперь от долины. Проведенная им по скату Тэбали большая дорога, конец которой еще виднелся вдали, вдруг обрывалась, упираясь в довольно пологий косогор, служивший как бы продолжением этой дороги и ведущий прямо в долину. Спуск этот казался довольно удобным и не представлял собой никаких особых затруднений, хотя никакой дороги на нем не было.

Трудно себе представить что-нибудь более поразительное, чем контраст между скалой, представлявшей собой пик Тэбали, и той, из которой состоял этот пологий спуск в долину. И цвет, и внешний вид, и все мельчайшие подробности, все это было совершенно другое. Между тем как почва Тэбали была темно-бурого цвета, поросшая тонкой бледно-желтой травой и местами разнообразным кустарником, почва нижнего ската была бледно-зеленоватого цвета с лиловатыми и серыми прожилками с переливчатыми оттенками, без малейшего признака какой бы то ни было растительности.

Это были две совершенно различные зоны, резко отличавшиеся одна от другой: одна из них, верхняя, составлявшая пик Тэбали, другая, нижняя, представлявшая собой одну из лунных гор. А еще ниже раскинулась взбаламученная равнина, усеянная целой серией малых и средней величины потухших вулканов, безмолвно обративших свои черные зияющие пасти к черному мрачному небу.

Но вместо того, чтобы спуститься вниз по скату лунной горы, служившему, так сказать, продолжением большой дороги, Норбер Моони предпочел обойти горизонтально на протяжении трех-четырех километров вокруг бывшего подножья пика и сразу убедиться при этом, что действительно пик Тэбали весь целиком был подброшен в воздух и переброшен на Луну, на которую опять-таки упал на свое основание… Это, конечно, могло казаться довольно странным, но если предположить взрыв подземных сил, вызванный внезапным отделением Луны, то весьма естественно, что пик Тэбали отскочил от своей песчаной подошвы, от которой он был изолирован, как зуб от своей ячейки. Раз отделившись от земли, в силу своей однородности, скала Тэбали должна была остаться цельной и нераздельной. Наконец, если метательная сила была настолько велика, что подкинула эту гору в сферу притяжения Луны, – что отнюдь не удивительно, так как в тот момент Луна готова была коснуться Земли, – коническая форма пика делала неизбежным то, что он сел на свое основание, а не иначе… Да, это уже было не только возможно, но прямо-таки неизбежно! Законы тяготения не знают никаких исключений: коснись ли дело магнитной горы весом в несколько миллионов килограммов или меченных игральных костей, закон остается все тот же! А пик Тэбали был в своем роде именно меченной игральной костью: раз брошенный, он непременно должен был упасть на тяжелейшую свою сторону, то есть на свое основание…

Теперь напрашивался вопрос, каким образом это падение могло быть так сильно смягчено, что обитатели пика Тэбали почти не пострадали от него. На это были две причины: первая заключалась в слабом действии силы тяжести на поверхности Луны, вследствие чего вся гора Тэбали могла опуститься на Луну, как птица опускается на ветку или как делали Норбер и баронет после каждого чудовищного скачка; вторая же причина заключается в этой самой горе, которая как раз встретилась здесь и, так сказать, приняла на себя пик Тэбали…

Так рассуждал сам про себя Норбер Моони, но оставалось еще кое-что, что он непременно хотел выяснить для себя, а именно, была ли эта лунная гора, служащая теперь, так сказать, пьедесталом пику Тэбали, кратером или простой скалой? Все данные склонялись в сторону первого из этих двух предположений. Во-первых, повсюду кругом виднелись только одни кратеры и вся эта местность, насколько только хватало глаз, носила несомненно вулканический характер; затем, гораздо легче было предположить, что кратер, как усеченный конус, мог одеть на себя, как колпак на голову, магнитную скалу Тэбали, чем предположить, что эта скала вскочила и уместилась на вершине другого такого же пика.

Обходя вокруг прежнего основания Тэбали, наши молодые исследователи дошли наконец до чего-то вроде широкой террасы, образуемой в этом месте значительным выступом пьедестала. Отсюда открывался несравненно более обширный вид, чем по ту сторону горы. И вот теперь они могли убедиться, что это море малых и средней величины кратеров, которыми была усеяна вся равнина к югу и востоку, понижалось и переходило незаметно в низменную песчаную местность, тогда как к северу и западу кратеры громоздились уступами до высоты настоящей горной цепи, тянувшейся в указанном выше направлении. Это самое обстоятельство, в связи со своеобразным, характерным видом этой горной цепи, являлось, так сказать, указанием для молодого астронома.

Он машинально обернулся, чтобы сообщить свои наблюдения и соображения сэру Буцефалу, но вспомнив в тот же момент, что нет никакой возможности передать что-либо посредством звуков, достал из кармана свою записную книжку, быстро набросал в ней чертеж местности и передал ее баронету, добавив к рисунку пояснительную заметку:

«Мне кажется, что мы опустились на кратерRheticus, и что эта горная цепь представляет собой не что иное, как цепь Лунных Апеннин. Вот те песчаные равнины, надо полагать, представляют из себя Море Паров, Море Спокойствия и Море Ясное, или Море Ясности».

Прочитав эту заметку, молодой англичанин возвратил записную книжку Норберу, бесполезно пошевелив при этом губами.

Заметив это, Норбер Моони поспешил написать на другом листке своей книжки:

«Я не могу говорить с вами иначе, как только письменно, потому что на Луне не существует никакого звука, никакой вибрации воздуха».

«А-а! Так вот в чем дело! – поспешил записать в свою очередь баронет. – Я уже не раз заговаривал с вами, но вы не отвечали мне ни слова».

«Таково действие Луны!.. – объяснил письменно Норбер Моони. – А вот еще другое ее действие: видите вы там этот громадный камень размером по меньшей мере в два кубических метра, вправо от вашей ноги? Попробуйте поднять его, и вы увидите, что из этого выйдет».

Прочитав эти слова, сэр Буцефал недоверчиво посмотрел на громадный обломок, который, по его личному соображению, две лошади с трудом могли бы сдвинуть на земле, но, желая проверить значение слов Норбера Моони, тем не менее нагнулся и, ухватившись поудобнее, попробовал приподнять его. К несказанному удивлению баронета, громадный камень легко поддался его первому, робкому усилию и легко стал катиться вперед под давлением его руки. В тот же самый момент спутник его с разбега пролетел на расстоянии восьми или десяти метров над его головой и с легкостью птицы опустился на землю в двух-трех саженях впереди него.

– Действие Луны! – казалось, говорили баронету его смеющиеся глаза.

Но хотя баронет, очевидно, не понял его, тем не менее пожелал в свою очередь проявить свою ловкость. Он также разбежался и подпрыгнул на такую невероятную высоту, что Норбер Моони, задетый за живое, счел нужным повторить еще раз свой акробатический фокус.

Таким образом, благодаря соревнованию, эти упражнения в ловкости превратились незаметно для них самих в чехарду, что чрезвычайно забавляло, по-видимому, обоих молодых людей.

Игра эта продолжалась в течении нескольких минут, после чего оба приятеля уселись наконец рядком друг подле друга, глядя друг другу в глаза; баронет, очевидно, удивленный до крайности, а Норбер Моони – развеселившийся как ребенок, до того все это казалось ему забавным.

– Я сейчас объясню вам этот феномен, милейший сэр Буцефал, – начал было молодой ученый, позабыв что здесь он не в состоянии издать ни единого звука.

Сэр Буцефал, видя, что его приятель усердно шевелит губами, старательно прислушивался, подносил ухо к самым его губам, но все напрасно: до его слуха не доносилось ни звука, ни шороха, ни малейшего, даже слабого дыхания.

– Нет уж, я отказываюсь теперь от всяких объяснений! – мимически высказался Норбер Моони, пожимая плечами, – это слишком долго писать.

Затем целым рядом последовательных жестов и движений он постарался дать понять своему приятелю положение дел на Луне и особенности лунной атмосферы.

Сэр Буцефал с недоумением смотрел, как молодой ученый одним скачком брал положительно невероятные препятствия, балансировал громадными тяжестями, затем подходил к нему и брал его не в обхват пояса, как это делают борцы при борьбе, а двумя руками, как куклу, стал качать и баюкать его на руках, подбрасывать его в воздух и ловить, точно резиновый мяч.

Такого рода вольности казались сэру Буцефалу крайне неприличными. И когда Норбер Моони покончил со всеми своими акробатическими штуками, то баронет счел своим долгом воздать ему тем же и проделал над ним в точности все те же штуки, но только с серьезной, сосредоточенной миной обиженного человека, желающего отплатить тем же. Это до слез смешило молодого ученого, который хохотал от души.

«Недаром, – думал сэр Буцефал, – у нас в Англии помешанных называют лунатиками! Возможно ли, в самом деле, что несколько часов пребывания на Луне успели уже так пагубно повлиять на такого умного, развитого и так прекрасно уравновешенного человека, как этот бедный Моони!.. А что он помешался, так это ясно!.. И при этом сила у него, точно у вола!.. Да и я же силен! Никогда еще в жизни я не чувствовал себя таким сильным и ловким, как сегодня!.. Что ни говори, а воспитание в Итоне много значит! Тамошние физические упражнениях не пропадают бесследно, и при случае всегда можно не ударить а грязь лицом!.. Только бы и мне не потерять рассудка, как этот бедняга, Норбер Моони».

Не успел он докончить этого мысленного рассуждения, как молодой ученый, подбежав к нему, схватил за талию и взвалив на плечи, точно тюк с пухом или песком, побежал, унося его на своей спине к самому краю террасы. Встревоженный не на шутку и вместе с тем искренне оскорбленный такого рода обращением, баронет напрасно вырывался и делал отчаянные усилия высвободиться от своего приятеля, отчаянно махая руками и ногами в воздухе, Норбер Моони не обращал на это ни малейшего внимания и остановился только на самом краю террасы, где и посадил на землю сэра Буцефала, красного от злобы и негодования.

– Я весьма удивлен вашим поведением! – хотел было воскликнуть баронет, но вспомнив, что Моони не услышит его, остановился на полуслове. Вдруг все разом стало ему ясно: и странность всех этих условий, и смысл шаловливых выходок его приятеля, который теперь смотрел на него с веселой ласковой улыбкой. И глядя на него, и сам баронет рассмеялся тем же немым, беззвучным смехом, который потрясал все его существо и заставлял держаться за бока, но вместе с тем не производил ни малейшего звука.

ГЛАВА III. Кратер Ретикуса

«Теперь, – думал про себя Норбер Моони, сидя рядом с баронетом на краю террасы, образуемой широким выступом кратера, – теперь было бы весьма любопытно узнать, что стало с нашей изолирующей стеклянной площадью, подведенной под наш искусственный магнит!.. Если бы оказалось, что наш стеклянный пласт уцелел и не получил никаких повреждений, то это было бы весьма утешительно для нас!.. Тогда явилась бы возможность мечтать о возвращении обратно на Землю… Впрочем, мы все это еще увидим».

Отдохнув немного, наш молодой ученый поднялся на ноги; сэр Буцефал последовал его примеру, и затем оба они, идя рядом, отправились изучать кратер, продолжая следовать по верхнему наружному контуру круглой вершины этого потухшего вулкана, на который опустили пик Тэбали.

Так они шли около четверти часа или двадцать минут и пришли к точке горы, диаметрально противоположной эспланаде обсерватории, но только гораздо ниже ее по уровню, когда внимание обоих друзей было привлечено большим зияющим отверстием в боку скалы.

При более внимательном изучении оказалось, что это отверстие представляло собой брешь кратера, обломанный край жерла, над которым теперь основание пика Тэбали образовало крышу или, вернее, потолок. Словом, это была она, возможность разрешения интересовавшего Норбера Моони вопроса о непрерывном продолжении стеклянного изолирующего слоя под пиком Тэбали, уверенность в целости которого могла бы совершенно рассеяться теперь и стать вне сомнения. Молодой ученый, не долго думая, прошел в отверстие, имевшее форму римской цифры V, и стал спускаться в эту пещеру, а следом за ним стал спускаться и баронет.

В первый момент наши исследователи очутились в таких потемках, которые по сравнению с ярким светом снаружи не позволяли им ничего различать; но вскоре глаза их успели освоиться с этим полумраком, и тогда они убедились, что находятся, как они того и ожидали, в громадной глубокой яме, в самом кратере Ретикуса, воронкообразно уходившем вглубь и прикрытом над их головами, на высоте каких-нибудь трех метров или около того, сплошной крышей горы Тэбали.

Чтобы лучше убедиться в этом, Норбер Моони машинально достал из кармана спички и, чиркнув две или три сразу, поднял их высоко кверху, осветив верхний свод над своей головой. Огонь тотчас же отразился в потолке пещеры, что ясно доказало, что потолок этот, эта крыша, накрывшая кратер потухшего вулкана, был именно тем слоем литого стекла, над которым столько трудился Норбер Моони. Это было настолько несомненно, что даже баронет был этим поражен.

– Даю слово! – воскликнул он, – что это вся наша гора целиком, вместе со своим стеклянным пьедесталом как сладкий пирог с блюдом, переселилась на вершин; кратера и, точно заслонкой, прикрыла его!

О чудо! Эти слова сэра Буцефала молодой ученый слышал совершенно явственно, несмотря на металлическую полумаску, прикрывавшую рот говорившего. Такого рода неожиданному феномену могло быть только одно объяснение, а именно, что здесь, в этой пещере, была иная атмосфера, чем на поверхности Луны.

– Закройте поплотнее кран вашего респиратора! – сказал Норбер Моони баронету, сам подавая ему пример – здесь мы имеем воздуха вволю!..

– Урра!.. – воскликнул сэр Буцефал. – Я с наслаждением откажусь от своей соски: признаюсь, она изрядно надоела мне!.. Но скажите, ради Бога, чем объясняется такая странность, что в этой глупой стране можно и дышать и говорить только при случае и местами, а не всегда и не везде?

– Чем это объяснить? Да очень просто, – смеясь ответил Норбер Моони, – разве вы не видите, что мы с вами находимся здесь в воздушной копи?… Эта воронка имеет не менее тысячи двухсот метров в диаметре и почти столько же в глубину, – сказал он, быстро делая в уме вычисления, – это составляет для нас запас в несколько миллионов кубических метров воздуха!..

– В самом деле!.. – воскликнул не на шутку восхищенный баронет, – вот что я называю настоящей находкой в нашем теперешнем положении! Да, в данный момент это даже намного лучше алмазных копей! Что касается меня, то я чрезвычайно рад подышать полной грудью и без помощи респираторов!

– Да, – сказал Моони, – но вместе с тем для нас крайне важно сберечь это неожиданное сокровище, которое все же может истощиться.

– Но почему этот кратер пользуется исключительной привилегией обладать воздухом, пригодным для дыхания?

– Это обстоятельство находится в тесной связи с историей нашего приключения, баронет… Воздух, который окружает нас здесь, и которым мы дышим с вами в данный момент, не является действительной собственностью и принадлежностью Луны: это – земной воздух, то есть часть атмосферы земного шара, заимствованная Луной от земли в тот момент, когда она, подобно шарику из мякоти, попавшему в муку и обвалявшемуся в ней, попала в атмосферу Земли и окуталась ею. И вот в тот самый момент, когда Луна, а главным образом, этот кратер, по-видимому, всосали в себя наибольшее количество земного воздуха, его вдруг накрыло, точно плотной крышкой, нашим пиком Тэбали, и тем самым воздух оказался запертым в воронке кратера, замкнутым и не имеющим выхода… Таким образом этот клочок земной атмосферы оказался закупоренным в воронке кратера Ретикуса, – и мы теперь имеем возможность наслаждаться им.

– В таком случае, – заметил уже немного обескураженный баронет, – нам действительно следует быть как можно бережливее с этим неожиданно открытым нами сокровищем!

– Нам следует не только быть бережливыми, но еще, главным образом и прежде всего, помешать ему улетучиться через то отверстие, через которое мы с вами вошли… Надо как можно скорее вернуться в обсерваторию, захватить орудия и сейчас же приняться за работу, а то мы мало-помалу утратим весь наш запас воздуха!

Это был слишком разумный совет, чтобы не последовать ему немедленно. Оба наших исследователя поспешили надеть свои полумаски и собирались уже вернуться на вершину кратера, как Норбер Моони изменил свой план и предложил следующую комбинацию.

– Нельзя терять ни минуты! – сказал он, – каждая минута стоит нам нескольких сотен литров воздуха… К чему нам обоим возвращаться наверх? Достаточно, что один из нас отправится за помощью, а другой может остаться здесь и приняться за работу безотлагательно.

– Вы правы, милый мой друг, – отвечал сэр Буцефал, – отправляйтесь же скорее наверх, так как вы лучше меня знаете, что может потребоваться в данном случае, и лучше сумеете распорядиться там, наверху, но прежде всего скажите мне, что я могу здесь делать в ваше отсутствие.

– Собирайте материалы, подкатывайте к отверстию камни и обломки скал малой и средней величины, чтобы, когда я вернусь, мы могли возвести из этих камней прочную стенку и таким образом заделать эту брешь!

– Прекрасно! Я постараюсь не терять даром времени: в камнях здесь нет недостатка, и потому я уже заранее обещаю вам, что вернувшись, вы найдете здесь изрядное количество нужного вам материала!..

После такого уверения Норбер Моони быстро направился обратно в обсерваторию. Не прошло нескольких минут, как он был уже там. Едва успел он сообщить своим друзьям, с нетерпением ожидавшим их возвращения, некоторые новости, как все они во что бы то ни стало пожелали быть участниками экспедиции. Не только доктор Бриэ, Виржиль и Тиррель Смис, но даже и Фатима и Гертруда Керсэн поспешили предложить свою помощь в качестве каменщиков для сооружения стены.

– Мне уже надоела эта вечная роль дармоедки здесь, – шутливо сказала Гертруда Керсэн, – и я, как права, требую и, как милости, прошу, чтобы и мне позволили наконец приняться за работу наравне с другими.

Превосходнейший ленч, приготовленный заботливым и старательным Тиррелем Смисом, и совершенно уже накрытый стол ожидал возвращения двух исследователей, но, по общему совету, было решено отложить этот завтрак еще на час, так как Норбер Моони полагал, что на заделывание бреши кратера потребуется никак не более часа.

Молодой ученый успел уже распорядиться всем: так, Виржиль отправился на склады за заступами, лопатами, лопаточками каменщиков, за мешком извести и бочонком с водой, а все остальные собирались в поход, надевая на спину ящики Каррэ и вооружаясь респираторами.

Тем временем Норбер Моони предупреждал своих друзей о странных явлениях, какие ожидают их под открытым небом на этой новой планете. Вечно веселая физиономия словоохотливого доктора Бриэ заметно удлинилась, когда он узнал, что во время продолжения пути он будет лишен возможности перекинуться хотя бы одним или двумя словами со своими компаньонами. Эта насильственная немота крайне огорчила и опечалила его.

Что же касается Гертруды Керсэн, то она относилась ко всему с самым удивительным мужеством и спокойствием.

– А что это за странная таинственная планета вон там? Я смотрю на нее почти с самого вашего ухода! – спросила она, обращаясь к Норберу Моони и подходя вместе с ним к окну, чтобы указать ему на большой млечно-белый серп, бледный и слабо светящийся, весьма схожий по виду с тем серпом, каким представляется жителям земли молодая Луна, но только с диаметром раза в четыре большим.

– Да это наша родная планета, наша Земля!1 – ответил молодой астроном. – Мы, по крайней мере, будем постоянно иметь удовольствие видеть ее из наших окон. Это громадные часы Лунного мира, всегда видимые Для нас не только ночью, но и в продолжение всего дня, видимые с того полушария Луны, где мы с вами находимся, положительно во всякое время.

– Это Земля!.. – грустно вздохнула Гертруда. – Подумать только, что мой бедный дорогой папа находится теперь там, подвергаясь всем ужасам осады и не подозревая даже, что его дочь теперь занесена на другую планету!..

– Мы вернемся к нему… не сомневайтесь в этом! – сказал Норбер Моони, глубоко тронутый этой детской скорбью и любовью, так кротко выраженной молодой девушкой почти на одном вздохе.

– Неужели!.. Вы полагаете, что это возможно?… – воскликнула молодая девушка с видимой сердечной тревогой не за себя, а за других.

– Я твердо на это надеюсь! – отвечал молодой человек.

Эти слова точно успокоительный бальзам подействовали на душу молодой девушки. За это время она так привыкла верить в осуществление всех планов и надежд Норбера Моони, что ни минуты не усомнилась в полной возможности того, что он сказал ей в утешение.

– Скорее к делу! – Уже почти весело воскликнула она, – не будем терять ни минуты, не будем упускать ни малейшего шанса к спасению!..

Все выбежали на эспланаду, но в первый момент произошло легкое замешательство.

Хотя Норбер Моони и объяснял и предупреждал всех о необычайных явлениях, которые ожидали их на Луне, но, очевидно, многие, в особенности оба слуги, Виржиль и важный Тиррель Смис, не вполне усвоили себе эти объяснения, потому что они совершенно растерялись и стояли в полном недоумении. Внезапное ощущение чрезвычайной легкости своего тела ужасно смущало их. Глядя на них, можно было думать, что это люди, страдающие сильной нервной болезнью.

С самых первых шагов начали происходить различные комические вещи. Виржиль, желая подойти к краю эспланады, не мог удержаться и в силу чрезвычайной легкости был сброшен вниз с высоты по меньшей мере сорока метров.

«Ну, вот и прощай жизнь! – подумал он, рассекая пространство, – или, по крайней мере, калека на всю жизнь», – добавил он, едва только коснулся поверхности Луны, поднимаясь со всевозможными предосторожностями, точно он боялся рассыпаться.

Но ничего подобного не было: ни малейшей царапины, ни малейшего вывиха!

И в тот момент, когда он обернулся, чтобы измерить взглядом высоту своего диковинного прыжка, он увидел, что другая какая-то тяжелая масса следовала тем же самым путем, каким только что следовал он сам. Это был Тиррель Смис, который, вероятно, увлеченный примером Виржиля, в свою очередь свалился с эспланады и теперь падал прямо на него.

«Эх, скотина! – подумал Виржиль, – ведь он раздавит меня в лепешку!»

Но оказалось, Тиррель Смис был легче перышка и его падение не произвело решительно никакой беды.

Однако этот инцидент научил их обоих быть осторожнее в своих движениях и стараться приберегать свои силы для более полезного труда. Они поспешили пристать к остальной компании, и вскоре вся маленькая группа подошла ко входу в кратер.

Здесь их ожидало легкое разочарование. Баронета нигде не было, хотя изрядная кучка камней свидетельствовала о том, с каким усердием он принялся за дело.

Норбер Моони предположил, что он, вероятно, отправился подышать свежим воздухом внутрь кратера, и потому молодой ученый поспешил войти туда и несколько раз позвал его по имени. Эхо отозвалось на его крики из глубины подземелья.

Встревоженный этим обстоятельством, Норбер Моони чиркнул несколько спичек и принялся осматривать все окрестности отверстия. Но не успел он сделать и двадцати шагов, как бесполезность этих поисков стала для него очевидной.

Углубление кратера уходило покатым склоном вниз, так что всякая возможность опасного падения, особенно здесь, на Луне, где можно безнаказанно лететь с высоты сорока и пятидесяти метров, являлась совершенно невероятной. Кроме того, баронет не мог же предпринять один и без света исследования внутренности кратера.

Из всего этого следовало, что скорее всего он отправился совершить маленькую прогулку в одну из ближайших долин, во всяком случае, было несомненно, что в воронке кратера баронета не было.

– Сэра Буцефала здесь нет! – сказал Норбер Моони, возвращаясь к бреши. – Если хотите, пойдите и посмотрите, нет ли его где-нибудь поблизости, – прибавил он, обращаясь к примерному слуге и видя его крайне встревоженное лицо. – А мы примемся здесь за работу, потому что нам дорога каждая минута, и каждая потерянная секунда стоит изрядного количества драгоценного воздуха.

Тиррель Смис безмолвно отправился на розыски своего господина, между тем как вся остальная компания энергично принялась за дело.

Виржиль успел уже высыпать в одно из небольших углублений почвы свой мешок с известью и принесенной им водой, развести ее, размешивая все это своей лопаточкой, между тем как Моони проворно наваливал камни один на другой, сооружая стену. Виржиль замазывал все остающиеся промежутки разведенной известью.

Доктор Бриэ и Гертруда Керсэн вместе с Фатимой подавали камни, причем их чрезвычайно забавляло то, что эти громадные камни казались им такими легкими, что это даже вызывало веселый смех. Обе девушки чрезвычайно дивились той необычайной силе, которую даже и не подозревали в себе.

– Смотрите, – сказала Гертруда, подымая одной рукой громадный осколок скалы, который на поверхности земного шара должен был бы весить никак не менее шести пудов, – этот камешек может пригодиться вам?

– Да, да! – последовал веселый ответ, – давайте его скорей сюда.

И камни, целые глыбы громоздились один на другой, как будто титаны, а не простые смертные люди собирали и нагромождали их кроме того, и известь, едва успевали вмазать ее, высыхала вследствие чрезвычайной сухости воздуха, так что работа шла так быстро и так успешно, как лучше нельзя было даже желать. В каких-нибудь полчаса с небольшим все уже было окончено.

Тем временем вернулся и Тиррель Смис, давая понять безнадежными жестами, что ему не посчастливилось нигде найти своего господина, что баронет исчез, точно сквозь землю провалился.

Подумав немного, Норбер Моони решил подать знак к возвращению в обсерваторию, полагая, что, быть может, сэр Буцефал уже вернулся туда каким-нибудь иным путем или же вскоре должен будет туда вернуться.

Во всяком случае, ожидать его здесь было совершенно бесполезно. А если следовало предпринять более серьезные розыски, то для этого необходимо было предварительно вернуться в обсерваторию, чтобы возобновить запасы кислорода. Кроме того, и обсудить этот вопрос, и принять какое-нибудь решение на общем совете можно было исключительно только в круглой зале обсерватории, а никак не под открытым небом.

Итак, все двинулись в обратный путь, и притом весьма поспешно: все хотели поскорее обменяться своими мыслями и предположениями касательно исчезновения сэра Буцефала и мер, какие необходимо будет принять для его розыска.

Вернувшись в обсерваторию, все были крайне огорчены тем, что не застали в круглой зале баронета, как все втайне надеялись. Однако хотя его здесь не застали, но взамен его особы налицо были несомненные следы его присутствия и его аппетита: оставленный на столе ленч был наполовину съеден. Холодное мясо, ветчина, консервы и закуски, вино, бисквиты и десерт, – все это уже как будто кто-то пробовал… мало того, всего этого было съедено так много, что трудно даже было поверить, чтобы все это мог скушать один сэр Буцефал. Появилось предположение, что он, вероятно, забрал с собой запасы всего, что было на столе, и с этими запасами вновь удалился.

– Вероятно, он нашел у подножия горы что-нибудь очень интересное и пожелал немедленно вернуться туда для продолжения своих исследований и открытий! – проговорил доктор Бриэ.

Такого рода объяснение показалось большинству довольно правдоподобным и было принято стем большей готовностью, что никакого другого не было под рукой – все сели к столу и принялись завтракать с большим аппетитом, усиленным недавней работой.

– Ну, вот теперь у нас имеется порядочный запас воздуха там, в нижнем погребе! – сказал доктор Бриэ утолив свой голод. – Но скажите, милейший Моони, как вы намерены утилизировать этот воздух теперь, когда вы его закупорили, там, в этой яме, по примеру старого Эола, или, быть может, вы намерены время от времени отправлять нас туда на поправку, как я некогда отправлял своих больных в Монте-Карло в то счастливое время, когда имел честь практиковать не на Луне, а на земном шаре? Или вы, может быть, хотите заключить этот воздух в бочонки и доставлять его сюда?

– Нет, доктор, мой проект относительно этого запаса воздуха гораздо проще, – отвечал Норбер Моони. – Вы, вероятно помните, что я позаботился пробуравить в скале пика Тэбали громадный колодец вплоть до самого его основания. Так вот, нам надо только установить сообщение между дном этого колодца и нашим воздухохранилищем, затем устроить вентилятор в одном из этих окон, чтобы снабжать всю нашу обсерваторию воздухом, пригодным для дыхания.

– Мысль эта прекрасная, против нее нечего возразить! – воскликнул доктор Бриэ, – но не следует ли при этом опасаться излишней и бесполезной траты этого столь драгоценного для нас воздуха?… Не лучше ли было бы, например, ограничиться лишь безусловно необходимым количеством воздуха и заменить вентилятор каучуковой или цинковой трубой, снабженной краном? Одно только может быть затруднительно, а именно: потребовалась бы труба изрядной длины, а ее, вероятно, нет на наших складах.

– Прошу извинения! – засмеялся Норбер Моони, – мы имеем все, что нам надо.

– Да, – весело подхватила Гертруда Керсэн, – мы даже не забыли захватить с собой воздух!

– Правда, до настоящего времени, нам, собственно говоря, не на что жаловаться, – продолжал доктор, – мы действительно устроились очень мило. Но что поистине довольно неприятно и досадно, а при случае может даже стать довольно опасно, так это то, что мы лишены возможности поделиться друг с другом хотя бы самыми необходимыми впечатлениями, как только высунем нос наружу!.. Знаете ли вы, какого рода мысль пришла мне сейчас в голову, когда все мы были вынуждены молчать точно прирожденные немые? Мне пришло в голову, что было бы весьма недурно всем нам изучить азбуку глухонемых, чтобы иметь возможность объясняться хотя бы таким образом!

– Да, но откуда мы возьмем эту азбуку? – спросил Норбер Моони, – признаюсь, об этом я не подумал и не позаботился запастись ею, в чем, конечно, был не прав и готов в том каяться перед всеми вами.

– Быть может, мы сумеем обойтись и без нее! Я когда-то довольно бегло мог разговаривать на этом языке, – сказал доктор, – к тому же он вовсе не так труден, как это вообще полагают. Стоит только запомнить и удержать в памяти различные условные знаки, с помощью которых изображают пальцами буквы алфавита, и это для нас будет, конечно, несравненно легче, чем для бедных детей, лишенных слуха, дара слова и знания этих букв… Кроме того, мы можем установить ввиду краткости известные своеобразные знаки для обозначения некоторых обыденных предметов и обычных действий… и я готов поручиться, что по прошествии трех дней все мы будем свободно обмениваться нашими мыслями таким образом.

– Ну, вот вам буква А, вот Б, – продолжал доктор, изображая эти буквы соответствующими знаками, и вслед за ним все присутствующие стали, подражая ему, изображать на пальцах одну за другой различные буквы глухонемых.

– Эх, право! – воскликнул доктор Бриэ, – да оказывается, я все это помню настолько хорошо, что смело могу принять на себя роль учителя.

С этими словами он достал из кармана свою записную книжку и проворно нанес на одну из ее страничек целый ряд каких-то заметок карандашом.

– Не любопытно ли, в самом деле, что такого рода вещи могут сохраниться где-то в дальнем уголке памяти, точно связка старых писем в ящике старого стола, и затем в один прекрасный день снова появляются на свет Божий в полной своей неприкосновенности или же почти так?!.. В крайнем случае, если нам не хватит нескольких таких знаков, мы сами изобретем их! Кто может помешать нам в этом? Нет такого закона, который здесь мог бы для нас считаться обязательным!

Ученики доктора на лету уловили то, что им преподавал их учитель, и теперь жестикулировали с таким усердием и старанием, что их нельзя было не похвалить за такое примерное прилежание. Мало того, когда Норбер Моони, случайно подняв глаза, взглянул на своего верного Виржиля, который стоял уже некоторое время в дверях буфетной, то ему показалось, что и он намерен изучать язык глухонемых: Моони еще ни разу не видел чтобы Виржиль жестикулировал с таким волнением и притом так энергично, как в этот раз.

Вдруг молодой ученый заметил, что эти подмигивания и выразительные жесты имели, по-видимому, какой-то практический смысл, какое-то таинственное значение.

Очевидно, бедняга, стоя за спиной Гертруды Керсэн, просто-напросто старался дать понять своему господину, что хочет сообщить ему одному какую-то важную весть.

Норбер поспешил теперь в свою очередь дать понять Виржилю, что он понял смысл его пантомимы, и минуту спустя, под предлогом проверить какие-то песочные часы, вышел из-за стола и прошел в галерею телескопов. Виржиль немедленно последовал туда за ним.

– Господин мой, – сказал он, наклоняясь к самому уху молодого ученого, – я должен вам сказать, что у нас здесь есть воры.

– Воры!.. Да что ты говоришь!..

– Да, ваша милость, воры! Я прямо из буфетной: там все разграблено, раскидано, жестянки с консервами, бисквиты, сахар, кофе… и все в громадном количестве, целыми сотнями килограммов украдено и унесено… Все в страшном беспорядке: ящики выдвинуты, банки раскупорены и разбросаны по полу, как будто без нас сюда нагрянула целая толпа арабов… Что все это случилось в наше отсутствие, за какие-нибудь полчаса, пока мы все были там, внизу, у подошвы пика, так это не подлежит никакому сомнению… Я последний вышел из кухни, захватив с собой бочонок воды, и когда вернулся, просто ахнул, найдя все в таком виде, точно здесь проклятые махдисты воевали!

– Уж не сэр ли Буцефал, в самом деле…

– Сэр Буцефал! Ах, что вы! Да разве он мог унести все это?… Нет, их было по меньшей мере пять-шесть человек! За это я готов поручиться, чем хотите… Мало того, скажу вам, что сэр Буцефал сюда не возвращался, за это я готов руку положить в огонь… Это не он хозяйничал там, за столом! – в этом не может быть никакого сомнения.

– Что тебя заставляет быть столь уверенным в этом?

– Да все! И то, как обрезана была ветчина, как отрезано было мясо: никто не делает этого аккуратнее и изящнее господина англичанина… Мы, слуги, это отлично знаем, потому что видим, кто как кушает. И хотя у него, конечно, прекрасный аппетит, но уж таких ломтей он резать не станет. Да к тому же ни прибор сэра Буцефала не тронут, ни его салфетка не разложена, а такой господин, как сэр Буцефал не будет кушать без, салфетки… Нет, нет! Поверьте мне, сэр Буцефал совсем не возвращался!.. Мало того, я был бы даже весьма удивлен, если бы он вернулся!..

– Но чего же ты хочешь, Виржиль?…

– Не знаю, я ничего не хочу… Я только утверждаю, что здесь были воры не далее, как час тому назад, быть может, всего только полчаса, что эти воры украли и унесли не только громадное количество нашей провизии и съестных припасов, но еще и…

– Что еще?

– И оружие, и заряды!.. Мое ружье, стоявшее за дверями кузницы, и ружье доктора, висевшее здесь, в гостиной. Господин доктор еще не хватился его, а я уж это заметил.

– Да, правда!.. – сказал Норбер Моони, невольно удивляясь общей сложности всех этих обвинений. – Но ради Бога, не говори ни слова об этом в присутствии барышни Керсэн!.. Не надо даже, чтобы она и подозревала об этом.

– Вы сами видите, что я ничего не сказал при ней, а вызвал вас сюда по секрету! – сказал Виржиль.

– Правда, правда! Я сам не знаю, для чего учу тебя осторожности и осмотрительности. Ты гораздо предусмотрительнее и разумнее всех нас, взятых вместе! Спасибо тебе, мой добрый Виржиль, что ты всегда настороже и всегда вовремя успеешь предупредить нас о всякой опасности!

ГЛАВА IV. Простая каталепсия

Побывав в людской и на кухне и убедившись, что Виржиль ничего не преувеличил, Норбер Моони послал своего верного слугу пригласить доктора Бриэ в галерею телескопов – втроем обсудить это дело. Кто могли быть эти странные воры, которые, разграбив съестные припасы, не коснулись превосходного, дорогого серебра баронета? Это одно уже, казалось, указывало на то, что эти воры были скорее какие-нибудь животные, чем воры в человеческом образе. Но, с другой стороны, обнаружена кража оружия и снарядов, что, в свою очередь свидетельствовало о том, что это были существа хотя и злонамеренные, но тем не менее одаренные разумом…

Как бы то ни было, во всяком случае, необходимо было как можно скорее разузнать об этом и затем приступить к серьезным, систематическим розыскам баронета. Эта новая экспедиция могла быть сопряжена с опасностями, а потому было решено, что Гертруда Керсэн и Фатима останутся дома под охраной достопочтенного Тирреля Смиса, а доктор Бриэ, Виржиль, вооруженные с головы до пят, должны были сопровождать Норбера Моони в его рекогносцировке.

Остановившись на этом, призвали примерного камердинера для того, чтобы сообщить ему о принятом решении и наказать строго-настрого ничем не беспокоить и не тревожить женщин, которых оставят на его попечение, не говорить им ничего о настоящей цели экспедиции. Слуге приказано было также запереть все двери на ключ, держать оружие наготове и не пускать никого, не иначе как основательно исследовав, кто и зачем пришел. Отдав все эти необходимые распоряжения, трое мужчин снарядились как можно лучше, тщательно зарядив свои ружья взрывчатыми пулями, которые нарочно с этой целью принесли из арсенала. Затем, простившись с Гертрудой Керсэн, которую уверили в том, что они идут разыскивать баронета, пошли к дверям, собираясь оставить залу.

– Откуда мы начнем наши поиски? – осведомился доктор Бриэ, стоя у самой двери.

– Я того мнения, что нам прежде всего следует идти в сторону Моря Ясности, – сказал Моони.

– Море! вы сказали «море»! – радостно воскликнула Фатима, хлопая в ладоши от восторга. – Ах, как бы я хотела опять выкупаться в нем вместе с доброй моей госпожой, как мы всегда делали это в Суакиме!

– Не спеши радоваться, милая моя Фатима! – сказал Норбер Моони, – в том море, о котором я говорю, нет ни капли воды!

– Как! В море нет воды?!..

– Да, дитя мое! Воды в нем нет ни капли, точно так же как нет влаги в атмосфере Луны. Мы были бы осуждены на ужаснейшие мучения от жажды, если бы только по особому счастью все наши цистерны не были вдоволь снабжены ею, что, конечно, спасает нас от этой страшной пытки… Море же, о котором я говорю, как и все моря на Луне, не что иное, как громадная песчаная равнина.

– Но в таком случае, зачем же называть их морями? – спросила Гертруда.

– Потому что первые астрономы, которые открыли их присутствие на Луне, лет полтораста или двести тому назад, приняли за моря эти громадные низменные пространства, которые по форме своей и по внешнему виду представляют собой то самое, чем были бы все наши моря и океаны земного шара, если бы воды, покрывающие их, вдруг почему-либо иссякли. Кроме того, мы, вероятно, сумеем доставить вам еще более полные сведения обо всем этом по возвращении с поисков баронета, так как я не смогу, конечно, исследовать этот вопрос со сравнительно большей подробностью, чем это могли сделать до сего времени мои собратья-астрономы, наблюдая Луну с поверхности земного шара.

– В таком случае идите скорее! – сказала Гертруда, – не то вас застигнет ночь. Теперь уже, наверно часа два или три пополудни!.. Конечно, это только одно предположение, так как ничего положительного относительно времени здесь сказать нельзя: ведь у нас все часы стоят…

– Что касается ночи, то об этом вам беспокоиться нечего, – засмеялся Норбер Моони, – ночь едва ли может застигнуть нас. Если только мои расчеты верны, то мы имеем еще по меньшей мере двести шестьдесят четыре часа дня…

– Возможно ли? Неужели дни так длинны здесь, на Луне?

– Да, здесь день продолжается средним числом четырнадцать суток: ведь лунный год имеет всего только двенадцать таких продолжительных дней.

– И за все это время мы не будем спать? – осведомилась с видимым страхом и смущением Фатима.

– Нет, почему же? Ничто не мешает нам спать когда захочется. Мало того, мне кажется, что, согласно нашим земным привычкам, нам следует установить с этой целью определенные периоды отдыха или сна через равномерные промежутки времени. Мы будем спать днем, вот и все!..

– Ну, а ночь, когда ночь наступит, будет она такая же длинная, как и день, господин Моони? – осведомилась Фатима.

– Да, точно такая же! Она будет продолжаться четырнадцать суток, и единственным нашим освещением в это время будут свет звезд… и свет Земли!..

– Ах, Боже мой! Как это странно! – воскликнула Фатима.

– Нет, почему же? Это отнюдь не более странно, чем длинные дни и такие же длинные ночи в полярных странах земного шара… Однако нам пора идти. Надо же постараться отыскать баронета!.. Пойдемте, доктор… Виржиль, все ли ты захватил с собой? Карты, компас, барометр и все остальное, что нам может понадобиться?

– Да, господин Моони, я взял все, что вы приказали.

– Ну, хорошо! Теперь вперед!.. И теперь, вплоть до момента нашего возвращения сюда, мы с вами и глухи, и немы.

– Простите, еще одно слово! – взмолился доктор. – А как будет здесь действовать барометр?

– Да точно так, как и на земле, или, по крайней мере, почти так. Это одно из счастливейших условий нашего настоящего положения. Смотрите, в данный момент давление семьсот семьдесят два миллиметра, и вы увидите, что когда мы очутимся снаружи, окажется то же самое. Это служит нам доказательством, что нам сравнительно легко будет сохранить наш запас воздуха и сравнительно безнаказанно разгуливать в разреженной атмосфере Луны.

– Если она до такой степени разрежена, – заметил доктор, – то чем объяснить такое явление, что давление барометра одно и то же как на Луне, так и у нас?

– На это может быть лишь одно объяснение а именно, что толщина атмосферного слоя Луны несравненно больше, чем толщина атмосферного слоя земного шара! Заметьте, что это как нельзя лучше согласуется с несравненно меньшей силой тяжести на поверхности Луны; этим же объясняется и то, что атмосфера Луны невидима для наблюдений с Земли. Как видите все эти явления как бы вытекают одно из другого… но довольно болтать, идемте… на этот раз нам в самом деле следует идти! – И они вышли за дверь.

Наши исследователи быстро спустились по дороге ведущей к подошве пика Тэбали, и затем по тому пологому скату кратера, который служил как бы продолжением этой дороги, и вскоре очутились в долине, усеянной небольшими вулканами. Они прошли по ней, не останавливаясь, направляясь к юго-востоку, и достигли наконец громадной песчаной низменности.

Низменность эта простиралась настолько, насколько хватало глаз, то есть вплоть до самого края горизонта; и, как то предвидел молодой астроном, местность эта чрезвычайно походила во всех отношениях на Сахару, с той только разницей, что на всем протяжении этого песчаного океана не виднелось нигде ни одного оазиса, и что здесь солнечный свет был еще ярче, еще ослепительнее, еще резче, чем в африканской пустыне.

Если бы здесь было хоть одно живое существо или даже хотя бы мертвое, безразлично, на этом громадном, залитом солнцем пространстве его можно было бы увидеть на расстоянии целых десяти миль. Но ни малейший признак присутствия живого существа не нарушал мертвенного однообразия этой безбрежной пустыни. Не подлежало никакому сомнению, что баронета здесь не было.

– Пойдемте посмотреть, нет ли его в стороне Апеннин! – написал Норбер Моони в своей записной книжке, которую он передал поочередно своим спутникам.

Это была большая горная цепь, некоторые из вершин которой, по точным измерениям наших астрономов, достигают высоты не менее трех тысяч метров над уровнем Моря Ясности, примыкая к нему на северо-востоке уходя к западу. Менее чем за час наши путники добрались до первых отрогов этих гор. Как и следовало ожидать, цепь эта представляла собой груды гигантских кал вулканического характера, громоздившихся уступами, один над другим, над целым рядом громадных потухших кратеров.

Несмотря на слабую силу притяжения на поверхности Луны, подъем на эти гигантские следы прежних переворотов был делом далеко не легким. Тем не менее наши трое французов основательно исследовали эту горную цепь, постепенно взбираясь с уступов на уступы, и наконец достигли одной из вершин, с которой открывался на оба ската хребта обширный вид на расстояние по меньшей мере шестидесяти миль. Барометр указывал высоту три тысячи двести пятьдесят три метра.

Тщетно, однако, бинокли и подзорные трубы наших путешественников исследовали всю даль этого обширного горизонта: всюду было безлюдно и безжизненно, нигде ни малейшего признака присутствия какого-нибудь живого существа. И здесь было то пустынное безлюдье и глухое одиночество, как и в песчаном океане Моря Ясности.

Норбер Моони только что опустил свою подзорную трубу и готовился уже подать знак возвращаться в обсерваторию, как вдруг одна скала в виде небольшой пирамидки, возвышавшаяся над той вершиной, на которой они останавливались, случайно привлекла внимание молодого астронома. Он подошел к ней поближе. Очевидно, этот осколок скалы был воздвигнут здесь человеческой рукой; скала эта была грубая, необтесанная, но заботливо воздвигнутая стоймя, причем под основание ее было подложено много мелких камней, чтобы не дать упасть или пошатнуться этому осколку скалы. Чтобы всякий мог знать, что должен означать этот первобытный памятник среди голой и безжизненной пустыни, на одной из сторон этой скалы была выцарапана ножом следующая латинская надпись:

«Sir Bucephalus Coghill, Bart.

Primus inter mortales.

Lunae monies Appeninos adiit.

M. DCCC. LXXXIV»

Иначе говоря:

«Сэр Буцефал Когхилль, баронет,

первый из смертных

поднялся на горную цепь

лунных Апеннин».

– Ну, вот! – засмеялся Норбер Моони, указывая доктору на надпись на скале, – для того, чтобы увековечить здесь свое имя, наш милейший баронет покинул нас и доставил нам столько тревог!.. Теперь, вернувшись домой, мы, вероятно, застанем его уже в овчарне!.. Ну, кто бы мог думать, что он способен на подобный поступок пустого тщеславия?

Весьма довольные этим результатом своих поисков по крайней мере в том, что касалось сэра Буцефала трое исследователей пустились в обратный путь к обсерватории. С той высоты, на которой они теперь находились, им была видна самая прямая, как казалось, и ближайшая дорога и они решили избрать именно ее. Это было своего рода ущелье, ведущее прямо к кратеру Ретикуса, вероятно, русло какого-нибудь могучего широкого потока, который силой пробил себе здесь дорогу к морю. Здесь было и сравнительно прохладно, и тенисто, и, что еще того лучше, наши путешественники вдруг заметили, что они здесь слышат эхо своих шагов… Из этого Норбер Моони заключил, что в данный момент они находятся в полосе воздуха, более или менее нормального для них.

Молодой ученый поспешил тотчас же убедиться в этом, отказавшись на минуту от своего респиратора. Но ему пришлось почти тотчас же снова прибегнуть к нему. Воздух здесь был недостаточно плотен, чтобы им можно было дышать. Кроме того, и здесь не было заметно ни малейшего признака растительности… Значит, этот слой более сгущенного воздуха также являлся клочком атмосферы земного шара, уцелевшим на дне этого глубокого и тесного ущелья. Таков был, по крайней мере, вывод, к которому пришел молодой астроном. Немного погодя это предположение нашло себе подтверждение в том, что они наткнулись совершенно неожиданно на обломки одной из плавильных печей стеклянного завода, оторвавшейся, вероятно, от подошвы Тэбали и скатившейся в русло пересохшего горного потока.

Этот поток омывал когда-то подошву кратера Ретикус, а следовательно, теперь и пика Тэбали, так что следовавшие по его иссохшему руслу путники пришли к противоположному скату пика, по которому им и надлежало подняться к обсерватории. Они воспользовались этим случаем, чтобы осмотреть и эту сторону пика, и пошли той тропинкой, которая вела мимо места погребения Радамехского карлика. Вдруг они очутились лицом к лицу с такого рода зрелищем, какого они никак не могли ожидать.

Камень, которым был завален вход в могилу карлика, отделился, вероятно, во время катастрофы, вызвавшей перемещение пика Тэбали на Луну, и теперь тело покойного карлика лежало на виду в углублении скалы в том самом виде, как его поместили там воины Черной Стражи.

Норбер Моони и Виржиль инстинктивно отвернулись от этого зрелища и хотели уже было приподнять с земли камень, чтобы снова завалить им отверстие в скале. Но доктор подошел к телу карлика и принялся разглядывать его с чрезвычайным любопытством. Затем он вдруг нагнулся, взял руку покойника и с величайшим вниманием стал присматриваться к весьма приметной красноте на этой руке, красноте, которую, по-видимому, можно было приписать действию солнца.

Потом доктор поспешно достал из своего кармана записную книжку и быстро написал на ней следующие слова.

«Припек солнца на трупе!., это нечто неслыханное! право же, это уж слишком невероятно даже и для жителей Луны!» – и, обернувшись к своему спутнику, он с видимым волнением передал ему свою записную книжку.

Норбер Моони не без интереса прочел этот протест врача; конечно, к числу несомненных признаков смерти принадлежит и полнейшая невозможность заставить вздуться кожу мертвого под влиянием ожога. Между тем доктор, как бы желая добиться в этом деле ясности, достал из кармана свой стетоскоп, приложил его к груди покойника и стал внимательно слушать.

Но увы!.. Ведь на Луне не существует никакого звука. Доктор тотчас же вспомнил об этом и решил, что полнейшее отсутствие биения сердца еще ничего не доказывает при данных условиях.

Недолго думая, он обнажил тогда маленькую, тщедушную грудь карлика и нажал ладонью своей руки в область сердца.

Да, он не ошибся!., в этом нет ни малейшего сомнения!., слабая пульсация, правда, едва приметная, ощущалась под рукой.

И вот, прежде чем Норбер Моони и Виржиль успели сообразить, что, собственно говоря, намерен сделать доктор, они увидели, как их спутник нагнулся, схватил тело карлика на руки, точно шестимесячного младенца, и со всех ног бросился бежать со своей странной ношей по дороге к обсерватории.

Они последовали за ним, все еще недоумевая. Между тем доктор Бриэ только пробежал через круглую залу обсерватории мимо оторопелого, бессмысленно смотревшего на него Тирреля Смиса, Гертруды Керсэн и Фатимы, охваченных ужасом и омерзением и, вбежав в свою комнату, уложил карлика на свою собственную кровать. Не теряя даром ни минуты, он изо всех сил принялся растирать все тело покойника жесткой платяной щеткой и одновременно с этим вдыхать при помощи серебряной трубки, взятой из его несессера, воздух в легкие карлика, предварительно вытянув кончиком щипцов странного вида скорченный и скрюченный язык своего пациента.

Норбер Моони и Виржиль вошли следом за доктором в его комнату и с любопытством следили за всеми его манипуляциями.

Благодаря столь энергичным средствам, к немалому удивлению Норбера Моони и Виржиля, Радамехский карлик стал заметно оживать в руках доктора. На их глазах он стал дышать все глубже и глубже, подпрыгивал и корчился под грубым прикосновением жесткой щетки, красный, как вареный рак, кашлял, чихал, и наконец, раскрыл глаза и слабым голосом прошептал по-французски:

– Пить!

– Пить! Ах, хитрец! – воскликнул совершенно счастливый и сияющий доктор, – он просит пить! Виржиль, дайте нам по стаканчику доброго старого вина, – добавил он, обращаясь к Виржилю, весь красный и обливаясь потом. – Мы его вполне заработали!..

Норбер Моони между тем спрашивал себя, не во сне ли он видит все это. Но сомневаться не было решительно никакой возможности: Радамехский карлик, которого все считали умершим уже более двух недель, и которого вся черная гвардия, в полном ее составе, проводила в могилу, теперь тут, на его глазах, жив и здоров, дышит и говорит!.. Нет, это уже переходило за пределы возможных странностей, даже и на Луне! Уж не обладает ли эта наша спутница, чего доброго, способностью одарять новой жизнью земные организмы?… Он положительно не знал, на каком предположении ему следует остановиться.

Доктор был теперь слишком занят и озабочен, чтобы к нему можно было обратиться с расспросами. Принявшись снова растирать своего больного все с тем же усердием, он дал ему вдохнуть чистого кислорода и влил в горло с полрюмки крепкого старого вина, затем, отхлебнув и сам полстакана разом, принялся утирать пот с лица с видом человека, весьма довольного результатами своих трудов.

– Ну, наконец, скажите же мне, что это за непостижимое явление, доктор? – воскликнул Норбер Моони, будучи не в силах долее сдерживать свое нетерпение.

– Это явление совершенно обычное, а вовсе не непостижимое! – засмеялся доктор Бриэ. – Ничего не может быть проще этого. Мы имеем перед собой самый обыкновенный случай каталепсии. Но, что всего важнее, эта каталепсия произвольная, умышленная, так сказать. Мне уже давно было известно, что некоторые фокусники и индейские факиры умеют достигать такого рода результатов, но я никогда еще не имел случая лично наблюдать подобных явлений. Вот почему данный случай так заинтересовал меня… Ничего более благоприятного для меня в этом отношении я не мог бы желать… Вот теперь вы сами свидетели, что этот субъект представлял собой все самые несомненные признаки смерти, и что он пробыл в могиле… сколько времени?., ну, по меньшей мере целых две недели!..

– Даже немного более, если не ошибаюсь! – отозвался Норбер Моони.

– Конечно, это много меньше, чем знаменитый цейлонский факир, которого наблюдал доктор Сирек, и который пробыл в земле шесть месяцев. Но надо, однако, быть справедливым: мы потревожили этого господина, а то, быть может, и он пробыл бы не только шесть месяцев, а, пожалуй, даже и целых шесть лет на том месте, где мы его нашли!

– Мне кажется, что быть зарытым шесть месяцевили шесть дней – это почти одно и то же! – заметил Норбер Моони, – и чудо одинаково поразительно как в том, так и в другом случае!.. Но чем его можно объяснить?

– Насколько мне известно, это достигается последовательными упражнениями. Эти факиры и индейские жонглеры постепенно приучают себя путем чрезвычайно продолжительных опытов к полнейшей неподвижности, сводят до минимума свою растрату жизненных сил. Они усердно упражняются, чтобы не дышать подолгу, проводят лежа неподвижно в тесном ящике, более или менее герметически закупоренном, сначала по несколько минут, затем по несколько часов, наконец, и по несколько дней, недель и даже месяцев. Мало того, они приучаются также наполнять свой желудок, как какой-нибудь резервуар, дыхательным воздухом обычной своей атмосферы, который они впоследствии умеют пропускать в чрезвычайно малом количестве в свои легкие. С этой целью они подрезают себе жилки под языком, что позволяет им совершенно закидывать назад язык и закрывать им гортань, так что они по желанию могут открывать и закрывать дыхательное горло по мере надобности. Кроме того, эти люди умеют действовать посредством самовнушения и гипнотизировать себя, упорно глядя на кончик своего носа; умеют достигать такого сокращения грудных мускулов, что прекращают деятельность своего сердца, по крайней мере настолько, что его биение делается совершенно неуловимо для выслушивания даже посредством стетоскопа. Затем, как вы, конечно, и сами знаете, они владеют секретом ядов, которые мгновенно производят такое действие, что наступившая под их влиянием мнимая смерть положительно ничем не отличается от действительной смерти и может ввести в заблуждение каждого.

– Из всего этого вы видите, милейший мой Моони, что, обладая совокупностью всех вышеупомянутых средств и приемов, эти господа, факиры и фокусники, которые поистине могут быть названы артистами своего дела, без труда могут создать самую полную иллюзию смерти и безнаказанно дать зарыть себя даже и на весьма продолжительный срок. В это время они живут или, вернее, прозябают в своем гробу или могиле до того самого момента, когда их друзья или родственники найдут нужным вырыть их и возвратить опять к жизни.

– В том случае, который наблюдал доктор Сирек, мнимый покойник был зарыт в землю и накрыт слоем чернозема, на котором посеяли маис. И только тогда, когда совершенно вызревший маис был надлежащим порядком убран, то есть по прошествии целых шести месяцев, тело факира было вырыто из земли, – и он вновь ожил!

Норбер Моони с живым любопытством слушал объяснения и рассказ доктора Бриэ. Но интерес его был ничто в сравнении с тем напряженным вниманием, какое проявлял к его словам Каддур.

Совершенно пришедший в себя карлик теперь уставился широко раскрытыми глазами на доктора и, напрягая свой слух и внимание, старался не пропустить ни одного слова из того, что говорилось.

Доктор заметил это и поспешил прервать свою лекцию, решившись продолжать ее в большой круглой зале: он не считал удобным, чтобы его пациент так волновался тотчас после своего возвращения к жизни.

– Ну, что, милейший мой! – сказал он, обращаясь к карлику с чисто профессиональной дружелюбной, немного покровительственной фамильярностью, ласково потрепав его по плечу, – теперь нам, по-видимому, намного легче, не правда ли?…

– Но вот тебе добрый мой совет: не повторяй ты больше этих шуток; тем более, что теперь ведь они не могут уже ввести нас еще раз в обман!.. Виржиль сейчас принесет тебе чашку крепкого бульона, реймский бисквит и полрюмочки старого бордо… а затем надо будет хорошенько выспаться, после чего, когда ты наконец проснешься, будешь здоров, как я!

Слушая доктора и глядя на его приветливое, ласковое обращение с этим уродливым, безобразным и зловредным существом, которое еще не так давно было на волосок от вполне им заслуженной смертной казни, и которое избегло ее только тем, что прикинулось отравившимся ядом, можно было подумать, что он имеет дело с самым добродетельнейшим, с самым безобиднейшим из людей, что это его любимый пациент, дорогое Детище, вынянченное им с ранних лет. Такова сила своеобразного чувства врача к своему больному: она совершенно сглаживает и уничтожает в его глазах все посторонние условия и обстоятельства данного случая, всякие посторонние соображения, и заставляет его относиться к больному без всякого отличия, будь он бедный или богатый, влиятельный или же жалкий, слабый и хилый; будь он человек честный и добродетельный или же самый отъявленный мошенник, негодяй и преступник, – для врача ничего этого не существует, в его глазах каждый больной не что иное, как предмет для изучения, для проявления на нем знаний и искусства предмет, вверенный его попечению и заботам, – ничего более.

И такова сила примера, что все обитатели обсерватории отнеслись к Каддуру точно так же, как к нему отнесся доктор Бриэ. Все как будто совершенно забыли о всех злодеяниях и преступлениях Каддура и смотрели на него сначала только как на любопытный феномен, а затем как на своего несчастного брата, товарища по беде, – «изгнанника Земли» как и сами они.

Когда по прошествии нескольких часов Каддур мог встать и прийти в галерею телескопов, где для него раскинули походную кровать, все одни за другими спешили выказать ему свое участие и расположение. Норбер Моони предложил ему часть своего белья; Гертруда принесла ему бульон, приготовленный под ее личным наблюдением; Фатима предложила ему сыграть с ним партию в шахматы, если только он того желает, и принесла доску и фигуры к его кровати, выразив желание развлечь его. Что же касается Виржиля, то этот добродушный человек уже в продолжение целых шести часов, то есть с первого момента появления Каддура в обсерватории, не переставал всячески ухаживать за ним. Только один Тиррель Смис сохранял какую-то недоверчивую сдержанность по отношению к бедному карлику и, по-видимому, в душе осуждал такое заботливое ухаживание других за этим уродцем, считая это совершенно неуместным и неподобающим. Собственно говоря, ему ужасно недоставало присутствия сэра Буцефала, чтобы решить окончательно вопрос о том, насколько ему следует принять участие в этом общем настроении. Будь здесь в числе других и баронет, и окажи он со своей стороны тоже внимание и любезное снисхождение этому безобразному карлику, Тиррель Смис, конечно, счел бы своим долгом в точности последовать примеру своего господина, так как благовоспитанный, образцовый слуга и камердинер всегда и во всем должен быть солидарен со своим господином. Но так как баронет отсутствовал, то Тиррель Смис счел за лучшее воздержаться от всякого рода проявлений своих чувств.

А между тем баронета все еще не было, и его отсутствие становилось все более и более необъяснимым. Однако с того момента, как наши друзья встретили его надпись на одной из вершин Лунных Апеннин, казалось, что особенно беспокоиться о нем нечего.

Сначала Радамехский карлик упорно молчал и с безучастным равнодушием относился к заботливому ухаживанию и всем признакам явного к нему расположения, какие старались проявить по отношению к нему все присутствующие. Казалось, одному только доктору удалось попасть к нему в милость, и только когда он заговаривал с ним, угрюмый карлик оставался, по-видимому, доволен; на других же он положительно не обращал никакого внимания.

Когда же он успел убедиться, что это выражение симпатии к нему вполне искренно, что все эти люди относятся к нему действительно сердечно и с непритворной лаской; когда он понял, что ему от души простили все его прежние проступки и смотрят на него как на своего человека, как на друга, а не как на врага; когда он наконец убедился, что все прошлое настолько забыто, что его каждый раз зовут к столу и сажают вместе с собой и за обедом, и за ужином и делят с ним каждый кусок и каждый глоток совершенно по-братски, то такая безмерная доброта со стороны людей, которым он всегда старался делать только зло, до того потрясла и растрогала его, что, будучи не в силах сдержать своего порыва, он вдруг зарыдал, как ребенок, и разразился обильными слезами.

С этого момента он разом совершенно изменился и в своем отношении ко всем, и в своей манере держать себя.

Он по-прежнему говорил очень мало и неохотно, но выражение тихой грусти, почти кротости заменило на его лице прежнее выражение угрюмой недоверчивости и мрачного вызова, читавшееся прежде в его чертах. По-видимому, какая-то новая струна зазвучала в этом исстрадавшемся, наболевшем сердце. В первый раз в жизни чувство ненависти и злобы к людям тяготило и давило его. Порой в его глазах можно было прочесть нечто, похожее на прискорбное удивление или недоумение.

– Неужели, – казалось, говорил его взгляд, – неужели на самом деле существуют добрые, честные, прямодушные люди, не только в воображении мечтательных поэтов, но и в действительной жизни?… Так, значит свет наполнен не только одними мучителями и мучениками, не одними победителями и жертвами? Значит есть еще и такие существа, которые живут без злобы и делают добро просто из одной любви к добру, люди, презирающие мщение и одинаково далекие как от подлости трусливого рабства, так и от надменности жестокого деспотизма!?

И, припомнив при этом все те ужасные поступки, которые ему следовало загладить по отношению к этим людям, сравнивая поведение их по отношению к себе со своим поведением по отношению к ним, будь он на месте их, а они на его, он положительно изнемогал под бременем упреков своей совести и не знал, где и в чем ему искать спасения.

В силу какого-то необъяснимого чувства Норбер Моони и Гертруда Керсэн угадывали сердцем под множеством противоречивых чувств, мыслей и ощущений, отражавшихся на лице этого отверженного человека, которого все они теперь старались обласкать и приблизить к себе, глубоко прискорбную повесть безысходного горя и отчаяния. И так как у обоих молодых людей сердце было доброе и мягкое, то такого рода предугадывание тайны прошлого этого человека было для них лишь новым поводом к тому, чтобы удвоить свое внимание и ласку к этому несчастному. Они были до того деликатны и бережны в своих отношениях к карлику, что даже никогда ни одним словом не упоминали ни в разговоре с ним, ни даже в его присутствии о прошедшем. А вместе с тем, нетрудно себе представить, как сильно их интересовала эта загадочная личность с ее гигантскими страстями в этом крошечном тельце жалкого карлика; с такими громадными сокровищами различных таинственных знаний, и притом с такой дикостью, таким варварством!

Интересовала их и эта кажущаяся столь унизительной и презренной роль его при Радамехском Могаддеме, и та страшная власть, которую он проявлял перед ними!.. Но Каддур, по-видимому, желал сохранить тайну своей жизни, и этого было вполне достаточно, чтобы никто не подумал даже коснуться этой тайны.

ГЛАВА V. История Каддура

Мало-помалу Радамехский карлик стал оживать и осваиваться в этой новой для него атмосфере ласки и всеобщего расположения. Но из всех окружающих только один доктор Бриэ обладал способностью вытягивать из него время от времени несколько слов, подтрунивая с веселым добродушием над его фокусами и различными чудесами магии.

В ответ на шутки доктора лицо Каддура на мгновение освещалось бледной улыбкой, и молчаливый, печальный карлик решался отвечать своему собеседнику в том же шутливом тоне, но на манер авгура, говорящего с другим таким же авгуром. В этих случаях он всегда проявлял столько серьезных научных знаний, что положительно нельзя было не удивляться ему.

– Этот парень – настоящая «кладезь мудрости», живая энциклопедия! – восклицал каждый раз доктор Бриэ. – Физика, химия, физиология, математика, естественные науки, медицина, древние и новые языки, военное искусство и военные науки – все это хорошо известно ему. Я часто спрашиваю себя, откуда он добыл все это и где нахватался такой бездны знаний! Я не раз хотел спросить его об этом, но всегда какое-то необъяснимое чувство совестливости удерживает меня от расспросов.

– Я вполне понимаю, что удерживает вас, дядя, – проговорила Гертруда Керсэн, – вы внутренне говорите себе: «Я спас жизнь этому несчастному человеку и, следовательно, он мне обязан, а потому требовать от него разоблачения его тайн было бы в некотором роде требованием отплаты за оказанную ему услугу».

– Ну, да!.. Пожалуй, ты права, моя милая!.. Очень может быть, это именно то самое и есть, – отвечал доктор – но кроме того, есть еще и нечто другое, что меня останавливает! – добавил он, смеясь. – Видишь ли, меня смущает какое-то предчувствие, нет, более того, почти уверенность, что Каддур, если бы я решился его спросить об этом, нарассказывал бы мне таких басен, от которых можно стоя заснуть!..

Быть может, доктор действительно был прав в этом отношении, потому что не подлежало сомнению, что, несмотря на явную и резкую перемену, происшедшую в карлике, между ним и окружающими его людьми все еще не существовало той гармонии чувств, того полного единодушия, при котором так легко живется людям. Казалось, будто какая-то тяжесть лежала на душе у Радамехского карлика и мешала ему отдаться всей душой тому дружественному течению, какое, помимо его воли увлекало его за собой.

Но вот непредвиденный случай открыл тайну происходившей в нем внутренней борьбы. Однажды, разговаривая за столом о различных предметах, Норбер Моони в присутствии Каддура упомянул об одной из низких проделок Костеруса Вагнера, Питера Грифинса и Игнатия Фогеля, и при этом добавил со свойственной ему откровенностью и чистосердечием:

– Какое счастье, право, что при постигшей нас катастрофе с нами нет этих каналий!

При этих словах молодого ученого в глазах Каддура сверкнул огонь. С минуту он колебался, но затем, собравшись с духом, заговорил, обращаясь прямо к Норберу Моони.

– Извините меня, господин Моони, если я позволю себе, с вашего разрешения, конечно, один вопрос! – при этом голос карлика звучал особенно вежливо и скромно.

Все невольно подняли голову и взглянули на Каддура, потому что он первый раз говорил таким образом, первый раз обращался к кому-нибудь с вопросом.

– Сделайте одолжение, спрашивайте все, что хотите, – с готовностью отозвался Норбер Моони, – я охотно слушаю вас!

– Если это не будет слишком большой нескромностью с моей стороны, – продолжал Каддур, – то я желал бы знать, из числа ли ваших друзей те господа, о которых вы сейчас изволили упомянуть?

– Какие господа?… Костерус Вагнер, Питер Грифинс и Игнатий Фогель?

– Да, главным образом два последние!

– Ах, что вы! Эти господа никогда не были и не могли быть моими друзьями!..

– Но я полагал, – прошептал Каддур, чрезвычайно смущенный, – я полагал, что эти господа ваши компаньоны!

– Да, если хотите, они действительно мои компаньоны, но прежде всего это мои заклятые враги, которые не останавливались ни перед чем, лишь бы воспрепятствовать осуществлению моей заветной мысли, моего предприятия!..

Возможно ли?! – воскликнул Каддур, вскочив со своего стула, – а, теперь я все понимаю! Да, все!., Так, они известили через посредство одного араба Радамехского Могаддема о вашем намерении и выдали ему вашу тайну… Как же я ослеплен был тогда, как мог я так грубо заблуждаться!! Но эти люди, – продолжал карлик и вдруг остановился среди своего неожиданного порыва и посмотрел в глаза Норбера Моони, горевшие особенным огнем, – эти люди, которых вы допустили стать участниками вашей экспедиции в Судан, неужели они вам совершенно неизвестны? Неужели вы даже не знали, кто они?

– Я положительно ничего не знал о них! Это были не более, как случайные сотрудники, навязанные мне силой обстоятельств, или, иначе говоря, просто контролеры по денежной части, всегда стоявшие в стороне и не имевшие решительно ничего со мной общего. Я даже не знаю, кто они, чем занимались раньше и откуда взялись! Да, в сущности, не все ли мне это равно?!

– Но мне это не все равно! И я, который знаю об этом, должен вам сказать все, что знаю о них! – воскликнул Каддур, которым с каждой минутой овладевало сильное волнение. – Я должен рассказать вам все это, потому что это единственное мое перед вами оправдание за все то зло, которое я сделал и собирался сделать вам!.. Я должен это сделать, потому что вы своими последними словами разбили преграду, стоявшую между вами и моей к вам признательностью!.. Но разве я мог знать?… Я смешивал вас всех в одно общее чувство ненависти и презрения, какое я питал к этим людям!.. Ах, господин Моони, вы не поверите, как я счастлив теперь, счастлив тем, что эти люди не ваши друзья!.. Ведь это Действительно правда?… Если бы они были вашими Друзьями, то, несмотря на все то, чем я вам обязан, несмотря на все ваше великодушие и доброту, я никогда не мог бы стать вашим другом!

И бедный карлик, обливаясь слезами, сжимал в своих руках руку Норбера Моони, протянутую к нему честно, благородно и открыто.

– Значит, вы знаете Грифинса и Фогеля? – с любопытством осведомился доктор.

– Знаю ли я их, этих мерзавцев и негодяев, этих извергов, которые лишили меня моей доли счастья на земле? Да, я их знаю, слишком хорошо знаю! – воскликнул Каддур ужасным, угрожающим голосом. – Эти два негодяя лишили меня не только всех радостей жизни, но даже и образа человеческого! Эти изверги в продолжение целых пятнадцати лет подвергали меня самым ужасным пыткам и мучениям, чтобы сделать меня посмешищем для целого света!.. Да, я знаю и ненавижу их от всей души, до того, что готов отдать жизнь за то чтобы хоть одно мгновение держать их в своих руках и заставить их выстрадать хотя бы только тысячную долю того, что они заставили меня выстрадать и претерпеть! Да, ради этого я решился бы на все на свете!

В этих словах карлика звучала такая бешеная, такая демоническая злоба, что, слушая его, нельзя было не содрогнуться. Но несмотря на это, никто из присутствующих не подумал даже остановить его или осудить за эту неистовую злобу, за эту непримиримую ненависть и вражду. Несмотря на свою столь уродливую внешность, этот карлик внушал всем еще больше уважения, чем чувства жалости. И в этом отношении обитатели обсерватории, сами того не сознавая, невольно поддавались тому впечатлению, какое Каддур обыкновенно производил на всех, с кем ему приходилось иметь дело. Невежды, ослепленные его могуществом, видели в нем существо, одаренное сверхъестественными силами, люди более развитые и просвещенные не могли не отдать должной справедливости выдающемуся уму даже и тогда, когда возмущались его шарлатанством. Но теперь, когда этот странный человек решился приподнять завесу своего прошлого, когда из-за нее глянул целый ряд горьких дней, страдания и мучений, святость мученического ореола усилила еще более обаяние его гения и странной загадочности его личности. Вот почему теперь все, здесь собравшиеся, молча слушали его и с живым интересом ожидали дальнейших объяснений, не смея, однако, ни одним словом выказать своего нетерпения или любопытства.

С минуту Каддур молчал, видимо, погруженный в тяжелые воспоминания своего прошлого, затем, подняв голову, продолжал:

– Думаю, что для вас едва ли может быть интересно услышать повесть моей грустной жизни, – при этом голос его звучал как-то мрачно и угрюмо, а брови сурово сдвигались на его морщинистом лбу. – Те вопиющие несправедливости и страдания, каким меня подвергали жизнь и люди, конечно, вызовут в вас только чувство жалости ко мне, а это чувство для меня столь же ненавистно и оскорбительно, как и самая едкая, самая злобная ирония…

На это все наперебой поспешили выразить ему свое живейшее чувство симпатии, свое горячее сочувствие к его страданиям и уверили его, что все они движимы в данном случае отнюдь не праздным любопытством, но сердечным желанием разделить с ним все горе его прошлой жизни. Доктор и на этот раз сумел затронуть самую слабую струну Каддура, заговорив о том, что его биография представляет для него чисто научный интерес. Это заставило наконец Каддура решиться приступить к повествованию истории своей жизни.

– Вас, вероятно, удивит, – начал он, – если я скажу, что я ваш соотечественник? Правда, я не смею наверное утверждать этого, так как не имею на то достаточно основательных данных. Собственно говоря, я не имею ни настоящей родины, ни человеческого имени. Зовут меня Каддур, но мне смутно помнится, что когда я был маленьким ребенком, меня звали Шарль. Что же касается фамилии моей, то я совсем не помню ее, да, кажется, никогда и не знал и уж, конечно, никогда не узнаю ее. Мою семью, родину и место у родного очага, как бы убог и скромен он ни был, – все это разом отняли у меня в самом начале моей жизни. Но некоторые отдельные обстоятельства, некоторые факты, Бог весть каким путем уцелевшие в моей памяти, случайно пойманные на лету слова, отрывки разговоров, над которыми я потом долго думал, даже само знание французского языка, какое я однажды совершенно случайно открыл в себе, – языка, которого я никогда не изучал, – все это, вместе взятое, заставило меня прийти к тому заключению, что я француз, что в этой славной стране прошли ранние дни моего детства. И я с радостью уцепился за это убеждение, потому что для меня было бы Ужасно думать, что я принадлежу к той же нации, к какой принадлежали мои палачи!

– Мне, вероятно, было года три или четыре, когда меня похитили эти негодяи. Родители мои жили в время, как мне помнится, в веселой, живописной деревеньке и, должно быть, были скромные земледельцы. Каждый раз, когда мне, в течение всей моей жизни, приходилось видеть виноградники, я испытывал необъяснимое чувство существа, попавшего в свою родную стихию; я чувствовал в них что-то родное и близкое душе, потому полагаю, что моя семья была или из Бургиньона или из Бордо, или из Лангедока. Как бы там ни было, до только я прекрасно помню, что однажды странствующий цирк заехал к нам в деревню и раскинул невдалеке от нас свою громадную пеструю палатку. Родители мои свели меня на одно из представлений цирка, – и с того момента я ни о чем другом не помышлял, ни о чем не думал и наяву, и во сне, как только о забавных клоунах, блестящих наездниках, дрессированных собачках и красиво оседланных лошадях. И вот, в один прекрасный день, томимый непреодолимым желанием увидеть все это еще раз, я, крадучись, ползком, на четвереньках, пробрался под пеструю холщовую стенку палатки, казавшуюся мне тогда оградой рая. Не прошло десяти минут, как я пробрался туда и с напряженным вниманием наблюдал, как клоуны и канатные плясуны собирали различные принадлежности своего ремесла, очевидно, готовясь к отъезду, как вдруг чья-то тяжелая, громадная рука грузно опустилась на меня, закрыла мне рот, так что я не мог крикнуть, и утащила меня в какой-то темный угол. Здесь я очень долго проплакал и наконец заснул. Когда же я проснулся, то увидел себя в одном из передвижных домиков на колесах, которые так сильно возбуждали мое любопытство, и которым я так дивился, как чему-то невероятному. И вот с тех пор я сделался против воли принадлежностью этой труппы странствующих артистов, и в течение долгих, мучительных пятнадцати лет мне было суждено оставаться покорной, безответной вещью в руках владельца цирка.

– Может быть, вам кажется странным, что в памяти моей уцелели такие точные воспоминания относительно некоторых вещей и обстоятельств, тогда как многое другое мне помнится лишь смутно. Но я ведь ничего не смею утверждать наверняка. Я говорю вам то, что мне помнится самому, говорю так, как это сложилось и сохранилось в моей памяти, на самом дне души. Но в течение всей моей жизни я всегда цеплялся за эти ранние воспоминания, как за единственные светлые дни моего существования. Наш маленький, залитый ласковым, солнцем сад, нежный поцелуй матери, веселый, даже добродушный смех отца, вот то, чего не смогли изгладь из моей памяти ни годы, ни страдания, ни дикое, варварское обращение со мной людей, в руках которых я тогда находился.

Каддур остановился на минуту, как бы отдаваясь душе этим сладким воспоминаниям своего раннего детства, а глаза слушателей невольно наполнялись слезами во время изложения скорбной повести этого человека который вдруг стал всем им близок, как родной.

– Питер Грифинс и Игнатий Фогель, – продолжал карлик, – были владельцами и директорами этого странствующего цирка. У этих негодяев был в ту пору карлик, который представлял собой главную приманку их цирка, но карлик этот захворал. Опасаясь, что он умрет и они таким образом лишатся главного источника своих доходов, эти изверги возымели дьявольскую мысль подготовить себе искусственного карлика, – и этим карликом должен был сделаться я!.. Они лишили меня роста – заключили мое бедное тело в железные тиски, в которых оно, сдавленное тугими холщовыми бинтами, не могло больше нормально развиваться, а уродовалось и становилось с каждым годом более безобразным. Стиснутое в железных тисках, оно не могло расти, как не растет нога китаянки, стиснутая в деревянной колодке. Как видите, их хитроумная выдумка удалась им как нельзя лучше. Конечно, на это потребовалось немало времени, варварских истязаний и горьких слез… Но что до всего этим тиграм в человеческом образе?…

– По прошествии нескольких лет, украшенный громким прозвищем «Генерала Миджи, бывшего главнокомандующего Мирмидонов султана Батавии», я был выставлен напоказ почтенной публике…

– Я не стану говорить здесь о всех тех унижениях, оскорблениях, невыразимых душевных страданиях всякого рода, которые ежедневно выпадали мне на долю, но я не могу позабыть о них, хотя бы прожил несколько тысяч лет!.. Все это уцелело в моей памяти до самых мелочей так, как если бы я все это подробно записывал изо дня в день… Мы изъездили множество стран. Всюду меня показывали на посмешище зевакам и ротозеям всех наций от севера до юга, от востока и до запада. Мы положительно изъездили весь свет, и я научился ненавидеть и презирать людей многих стран. Долгое время мое уродство давало хорошие доходы моим мучителям и тиранам, но, конечно, не мне: я не получал из их барышей ни малейшей доли; мало того, меня держали в тесном заключении, в клетке, точно зверя, под постоянным строгим присмотром из опасения, чтобы я не сбежал Меня беспрестанно мучило сознание, что я служу источником богатства и благополучия для тех бесчеловечных извергов, которые изуродовали мое тело и превратили из человека, как все люди, в безобразное, отталкивающее чудовище, утратившее даже образ человеческий.

– Наконец доходы антрепренеров стали мало-помалу уменьшаться; люди наглазелись вволю, и я перестал быть диковинной новинкой, на которую все эти зрители ловились, как на удочку. И вот в один прекрасный день я узнал, что меня продали вице-королю Египта, который подарил меня своим детям, как какого-нибудь редкого пони или механическую тележечку, купленную для их забавы.

– С этого времени я уже не видел подлых виновников моих несчастий, до того дня, когда вдруг так неожиданно очутился лицом к лицу с ними, вот в этой самой зале, на пике Тэбали.

– После того прошло много-много лет, наполненных самыми разнородными, самыми пестрыми событиями. Но надо ли вам говорить, что моя ненависть к этим людям и моя жажда мести только росли с годами?…

– Живя во дворце хедива вместе с его детьми, как диковинный зверь, которого то били, то ласкали, я сделался в буквальном смысле этого слова «терпи-горем» этих маленьких, злобных дикарей, что было для меня еще более унизительно, чем даже грубость и бесчеловечное обращение со мной других людей. Я здесь умышленно употребил слово «терпи-горе», потому что при дворе хедива существовал еще древний обычай, как при дворах средневековых королей, а именно, – когда эти маленькие дикари заслуживали своим поведением и проделками какого-нибудь наказания, в большинстве случаев телесного, конечно, то это наказание применялось на мне. Однако побои издавна были мне знакомы, к насмешкам и поруганию всей придворной челяди я также вскоре успел привыкнуть: ведь я испытал на своем веку и не такие еще горькие минуты! Но зато здесь у меня было утешение: здесь была у меня под рукой наука, и все пути к ней были открыты. Хедив был человек неглупый, по-своему, конечно, и надо ему отдать справедливость, не пренебрегал ничем, чтобы дать детям своим возможно лучшее образование; с этой целью он выписывал для них за громадные деньги из Европы лучших учителей и преподавателей. Я имел право присутствовать при занятиях, и между тем, как дети хедива потягивались и зевали по сторонам, я с жадностью ловил каждое слово. Таким путем я изучил историю, физику и естественные науки, математику, философию и языки. Мне, конечно, приходилось тщательно скрывать эти богатства знаний, иначе меня бы неминуемо изгнали из классной; я все это таил, а в душе радовался порой тому, что сам хедив, ничего не подозревая, давал мне в руки то оружие, с помощью которого я мог со временем отплатить ему за свое унизительное рабство.

– По мере накопления знаний, чувство злобы и ненависти к людям росло во мне. Я уже хотел мстить не только прямым виновникам всех моих несчастий, а и всем участникам их, всем тем, кто так или иначе являлся причиной моих страданий и унижений. Я возненавидел все человечество; мечтал поработить его, чтобы, в свою очередь, издеваться над ним, как оно издевалось и глумилось надо мной и моим уродством; мечтал стать великим благодаря науке, а также силе и власти, которые я стремился приобрести над людьми, чтобы они не видели и не замечали моего безобразия, а только трепетали и склонялись передо мной!

– К тому времени, когда я успел уже усвоить все то, что господа профессора могли дать мне, готовилось восстание Араби-Паши. Я был одним из первых, кто узнал о нем, и предложил свои услуги. Вернее даже, этот Араби-Паша был не что иное, как кукла, которую я дергал за нитки. Но он дал себя подкупить золотом англичанам, и мы скорее были преданы, чем побеждены. Тогда меня и Араби послали на острив Цейлон.

– Но и здесь, на мое счастье, я нашел средства еще более расширить свои познания и обогатиться новым оружием и новыми средствами борьбы против своих врагов. Наше восстание ознакомило меня на практике с военным делом, с делом интриги и заговоров; живя теперь в полном одиночестве в окрестностях Пуэнтде Галля, я нашел случай сблизиться с несколькими факирами, которые многому научили меня; от них-то я и перенял удивительные тайны, с помощью которых мог стать всемогущим властелином над воображением восточных народов. И вот тогда уже у меня явилась мысль воспользоваться мусульманским фанатизмом, как всесильным рычагом для создания моего будущего могущества. В ту пору как раз этот фанатизм начинал уже пробуждаться на берегах Верхнего Нила. Я бежал с Цейлона и очутился в окрестностях Суакима, где задумал начать свою новую карьеру, дав Радамехскому Могаддему то громадное влияние на всех окрестных жителей, которому суждено было всецело обратиться в мою пользу. Между тем сила и влияние Махди росли с каждым днем, и я обратил на него свое внимание, заранее уверенный, что без всякого труда сумею озадачить его своими чудесами и внушить ему тот суеверный трепет, какой превратит его в послушное орудие в моих руках. Вот в это-то время я имел случай быть в Тэбали и там столкнуться с Грифинсом и Фогелем, и эта случайная встреча разом изменила все мои планы и намерения. Я по-прежнему мечтал завоевать и покорить себе Судан и Египет, а через их посредство и весь остальной мусульманский мир, затем – повести его войной на гордую Европу. Но прежде всего я желал отомстить своим мучителям и палачам, я хотел одновременно поразить и их лично, и блестящее дело, неслыханное, колоссальное предприятие, которое я считал их делом и предприятием. Я хотел уничтожить все это разом. Вот причина, почему я стал следить за всеми вами, почему воспользовался первым представившимся мне случаем, чтобы схватить вас. Как все затем случившееся обернулось против меня, как я вдруг совершенно неожиданно из торжествующего победителя превратился в побежденного, из пленившего стал пленником и как затем, только благодаря мнимой смерти, избежал смертной казни, – все это вам уже известно… Но я не жалею теперь ни о своей неудаче, ни о гибели всех моих честолюбивых замыслов, потому что эти неудачи доставили мне случай убедиться в том, чего я не знал раньше, чему не верил и не хотел верить, а именно, что есть на свете добрые, честные люди, способные платить добром за сделанное им зло и прощать все обиды и оскорбления. Я не жалею даже о том, что очутился в положении «изгнанника Земли» и против воли перенесен на Луну, но только потому, что я здесь с вами!.. Но жалею об одном, о том, что настоящие виновники моих страданий и моих преступлений не здесь, что я из-за этого лишен возможности свести с ними счеты!..

– Быть может, вы когда-нибудь опять встретите их на земле! – воскликнул, смеясь, Норбер Моони, стараясь этим замечанием рассеять грустное и тяжелое впечатление, вызванное печальным рассказом Радамехского карлика. – Ведь мы же не имеем ни малейшего основания полагать, что господа комиссары-контролеры сколько-нибудь пострадали во время катастрофы… Кроме того, вы, вероятно, не предполагаете, что мы намерены оставаться здесь до скончания века и совершенно отказались от мысли возвратиться снова на родину?

– Да, да! – подхватил доктор. – Поговорим теперь о предстоящем отъезде! Что же, милейший мой Моони, вы в самом деле думаете, что нам будет возможно рано или поздно вернуться на нашу родную планету? – обратился он к Норберу Моони.

– В этом я нисколько не сомневаюсь, – ответил молодой ученый, – раз судьбе было угодно оставить при нас все, что для этого может быть нужно… Все дело теперь заключается в том, чтобы снова привести в действие наши инсоляторы; часть их, как я успел заметить, пострадала во время катастрофы, и их придется исправить, точно так же, как восстановить главнейшие части электрического механизма и снова привести его в действие.

– Но, в таком случае, почему же нам не приняться тотчас за это дело?! – воскликнула Гертруда Керсэн с нескрываемым оживлением.

– Как! Вы уже соскучились здесь, на Луне? Скучаете в нашем обществе, мадемуазель? – укоризненно-шутливо воскликнул Норбер Моони.

– Нет, не то чтобы соскучилась, – возразила Гертруда Керсэн, – нет, я ни за какие деньги не уступила бы никому другому мое место здесь, на Луне, где столько интересного, столько необычайного, но вместе с тем, если бы мне, например, предстояло провести здесь остаток моих дней, то есть продолжать оставаться здесь до самой моей смерти и никогда не видеть более моего дорогого отца или же очень долго ждать этого счастливого часа свидания с ним, то, согласитесь сами, что я имела бы некоторое основание пожаловаться на свою судьбу! – так же шутливо закончила молодая девушка.

– Что касается меня лично, – прибавил Норбер Моони, – то, признаюсь, я охотно согласился бы прожить здесь год или два, с исключительной целью обогатить науку множеством весьма важных данных. Но не беспокойтесь, мадемуазель Гертруда, вам не грозит такая ужасная перспектива; даже если бы я того желал, мне невозможно было бы оставаться здесь так долго, потому что нашего запаса воздуха не может хватить на столь продолжительный срок. Однако вы все же согласитесь, надеюсь, пробыть здесь одну Лунную ночь, когда она сменит собою настоящий день?

– Одну Лунную ночь, продолжающуюся четырнадцать суток! Это будет, по всей вероятности, очень мрачно… но что же делать?! Всем нам волей-неволей приходится покоряться вам, господин астроном, так как вся наша судьба в ваших руках!

– Прекрасно! Но прошу вас не думать, что я добровольно, по собственному желанию, замышляю продлить срок нашего пребывания на Луне. Упаси меня Бог от такого коварства! Нам потребуется более двух недель, чтобы вновь установить и привести в действие все наши машины и аппараты. А в продолжение этого времени настанет ночь, – и тогда, как вы сами отлично понимаете, наши инсоляторы не будут действовать, и нам волей-неволей придется дожидаться возвращения Солнца. Вот это-то и заставляет нас оставаться на Луне по крайней мере до следующего лунного дня. Я уже сделал по этому случаю самые точные вычисления; по моему расчету, мы имеем в своем распоряжении как раз только необходимое количество воздуха, чтобы дожить до того времени, и то с одним только условием, чтобы не тратить даром или попусту этот столь драгоценный для нас воздух и ни под каким видом не зажигать никакого огня. Я говорю это по адресу некоторых любителей курева, которые ради простого удовольствия выпустить через нос несколько струек синеватого дыма сжигают по меньшей мере двадцать кубических метров воздуха!.. – при этом Норбер Моони бросил выразительный взгляд в сторону стоявших немного поодаль Тирреля Смиса и Виржиля.

Оба виновника молча опустили головы и скромно обещали, что впредь они уже не провинятся. Они, конечно, не могли даже предполагать, что здесь, на Луне, каждая трубочка обходится так дорого. Тиррель Смис, желая скрыть свое смущение, поспешил прибрать со стола, чтобы удалиться на кухню с целой грудой тарелок.

Но едва он успел удалиться, как из кухни послышался шум бьющейся посуды, и почти в тот же самый момент злополучный Тиррель вернулся в залу бледный, испуганный, дрожащий всем телом и едва в состоянии держаться на ногах.

– Воры! воры! – пробормотал он. – Я видел… как один из них бежал через окно, когда я вошел в кухню.

ГЛАВА VI. Товарищи по несчастью

Норбер Моони, доктор Бриэ, Виржиль и Каддур разом кинулись в кухню, но там уже никого не было; даже само окно было закрыто. Конечно, последнее обстоятельство могло объясняться тем, что сильный поток воздуха ударял изнутри наружу всякий раз, когда открывали окно, и захлопывал его сам собой.

– Ну, а как он выглядел, ваш вор, Тиррель Смис? – спросил немного недоверчиво и насмешливо доктор Бриэ.

– Я его видел только со спины, – отвечал Тиррель Смис, – и на спине у него был кислородный респиратор, а в остальном он показался мне самым обыкновенным человеком.

– Да, это удивительно правдоподобно! – воскликнул доктор Бриэ. – Самый обыкновенный человек на Луне! Да это вам приснилось, Тиррель Смис!.. или, быть может, вы дольше обыкновенного беседовали с вашей возлюбленной бутылочкой портвейна?

– О-о! господин доктор! – возмутился идеальный слуга, – как можете вы предполагать такие неприличные вещи! Да я сегодня с самого утра даже не понюхал портвейна, который, как вы сейчас весьма справедливо заметили, очень уважаю. Если я говорю, что с самого утра, то хочу этим только сказать, что с того времени, как мы встали: в этой удивительной стране никто не может даже сказать с уверенностью, утро это, день или вечер.

– Однако вы с уверенностью можете сказать, что видели, как кто-то выскочил в окно? да? – спросил его в свою очередь Норбер Моони.

– С как нельзя большей уверенностью! – воскликнул Тиррель Смис, – я готов засвидетельствовать это своей подписью в присутствии нотариуса! – торжественно добавил он.

– Ну, мы не будем утруждать вас этим, тем более, что здесь, насколько мне известно, не особенно много нотариусов! – с напускной серьезностью сказал Моони, – но дело это надо вывести на чистую воду. Господа, мы должны немедленно вооружиться своими респираторами и ружьями и сделать основательный обход обсерватории. Двое из вас отправятся со мной в обход, а двое других останутся охранять обсерваторию.

Виржиль и Каддур первые вызвались сопровождать молодого ученого в этой новой его экспедиции, на что он с полной готовностью согласился, а доктор Бриэ и Тиррель Смис должны были остаться в большой круглой зале. Захватив оружие и снаряды и свои респираторы, они решили следовать тем же путем, каким следовал вор, то есть через кухонное окно.

Окно это выходило на правую ветвь большой круговой дороги, то есть в ту сторону, где находились строения, служившие когда-то помещением сперва господам комиссарам-контролерам, а затем тюрьмой для Каддура. Так как это помещение не имело прямого сообщения с главным зданием обсерватории, то никто не подумал о том, чтобы осмотреть его до настоящего момента: о нем все почему-то забыли.

Но теперь Норберу Моони вдруг пришло в голову, что в этом помещении также должен быть небольшой запас воздуха, и что при данных условиях этим драгоценным даром отнюдь не следует пренебрегать. Движимый этой мыслью, он направился прямо к дверям.

Но в тот момент, когда Норбер Моони нажал рукой дверную скобу, из круглого отверстия, проделанного в дверях и внезапно обнаружившегося, раздался выстрел прямо в упор и опалил волосы молодого ученого, сбив его полотняный шлем, но не нанеся ему никакой более серьезной раны. Пуля, пролетев над головами осаждающих, ударилась в каменную ограду и сбила с нее несколько камней и изрядное количество известки.

– Враг здесь! – воскликнул Норбер Моони, обращаясь к своим товарищам и, поспешно прижавшись к стене, знаком дал им понять, чтобы и они сделали то же. Предосторожность эта оказалась далеко не лишней. Едва успели они уйти таким образом из-под выстрелов неприятеля, как с промежутком в несколько секунд раздались один за другим еще два выстрела из той же импровизированной бойницы, проделанной в двери.

Виржиль не стал дожидаться далее, кинулся к двери и попытался было высадить ее, но оказалось, что она была на запоре, и кроме того, вероятно, надежно забаррикадирована изнутри, так что взломать ее не было никакой возможности.

– Теперь нам остается только одно, – проговорил он шепотом, – отойдем за ограду и заляжем на земляном валу, что на одном уровне со стеной ограды. Оттуда мы можем стрелять прямо в окна.

Совет этот был настолько разумен, что ему нельзя было не последовать. Не прошло и пяти минут, как трое осаждающих взобрались на стену ограды по наружному земляному валу и, растянувшись на сухой траве выжженного газона, принялись стрелять из своих двухзарядных ружей прямо по окнам этого флигеля.

Стекла и рамы вскоре разлетелись вдребезги, но никто не отвечал на их выстрелы.

– Они, очевидно, выжидают момента, когда мы покажемся на валу, чтобы стрелять по нам наверняка! – сказал Виржиль, угадывая мысль неприятеля благодаря своему давнему навыку ко всякого рода боевым схваткам и перестрелкам. – Но нет, друзья мои, мы не такие простаки и пороху-то понюхали побольше вашего! Нет, братцы, вам придется первыми высунуть нос!

Между тем его пули, направленные меткой рукой, свистели по направлению к стене осаждаемого помещения, не вызывая, однако, никаких заметных результатов.

Видя, что эта пальба ни к чему не ведет, Норбер Моони приказал направить огонь на входную дверь.

От третьей разрывной пули дверь эта разлетелась в щепки.

– Теперь на приступ! – крикнул Норбер, сползая первый с вала на круговую дорогу и устремляясь к дверям, куда одновременно с ним подоспели Виржиль и Каддур.

Все трое стремительно ворвались в помещение, но здесь не было никого!.. Осаждаемые исчезли, как будто испарились. Очевидно, они скрылись в смежную, внутреннюю комнату и там искали спасения. Наши осаждающие открыли огонь по двери, ведущей туда.

«Если только это живые люди, как мы, – мысленно решил молодой астроном, – то они волей-неволей вынуждены будут сдаться вследствие недостатка воздуха».

Действительно, в бреши, проделанной во второй внутренней двери, скоро показался навязанный на палочку белый носовой платок, как бы в подтверждение мысли Норбера Моони. Как видно, в целом мире, и даже на Луне белый платок должен означать желание сдаться или вести переговоры.

– Перестань стрелять и разверни над головой свой платок! – приказал Норбер Моони Виржилю, который поспешил исполнить его приказание.

Тогда дверь отворилась, и на пороге ее показалась высокая фигура, которую наши осаждающие всего менее ожидали увидеть здесь: то был сэр Буцефал Когхилль!

Худой, бледный, едва державшийся на ногах, он, казалось, был только тенью сэра Буцефала. Тем не менее все сразу узнали его.

– Как? Неужели это вы, баронет, встречаете нас оружейным огнем? – удивленно воскликнул Норбер Моони, не веря своим глазам.

Баронет молча покачал отрицательно головой, и на лице его промелькнула едва приметная меланхолическая улыбка, а за его спиной послышался чей-то чужой голос, отвечавший вместо него, и этот голос удивительно походил на голос Костеруса Вагнера.

– Мы желаем вступить в переговоры! – сказал этот голос, но говорившего не было видно за спиной баронета, где он, вероятно, умышленно скрывался.

– Кто вы такие? – спросил Норбер Моони, все еще сомневавшийся, – ведь он не предполагал встретить Костеруса Вагнера здесь, на Луне.

При этих словах Радамехский карлик вскрикнул не своим голосом от радости, и крик его походил на торжествующий рев дикого животного при виде жертвы, которая не может уйти от него.

– Каким образом могли вы очутиться здесь и с какой стати вздумали стрелять в нас? – спросил Норбер Моони, все еще крайне удивленный.

– Не все ли вам равно, как все это могло случиться! Скоро вы узнаете обо всем… Но время для нас дорого, так как еще немного – и мы останемся без воздуха…

– В таком случае, сдавайтесь!

– Да, на известных условиях!

– Каких же?

– Вы не лишите нас жизни и обеспечите нам воздух и питание!

– Жизнь я охотно подарю вам, – сказал Норбер Моони, – но что касается воздуха и питания, то это дело другого рода. Здесь эти вещи слишком ценные, чтобы я мог взять на свое попечение трех таких шалопаев, как вы!

– Ну, в таком случае наш пленник должен будет расплатиться за это! – угрюмым, угрожающим голосом произнес Костерус Вагнер.

– Какой пленник?

– Сэр Буцефал Когхилль!

– Правда ли это, баронет? – обратился Норбер Моони к сэру Буцефалу.

Несчастный только утвердительно кивнул головой. Этого было вполне достаточно, чтобы заставить молодого ученого сейчас же принять решение.

– Слушайте, – сказал он, – вот вам мои условия, которые я согласен исполнить по отношению к вам: я дарую вам жизнь, обещаю воздух и пищу, но взамен того вы останетесь моими пленными и будете жить в заключении в том помещении, какое будет отведено для вас, и будете работать наравне с другими, даже больше Других, по моему приказанию, на пользу всеобщего спасения.

– Согласны! – поспешили заявить все три голоса, принадлежавшие Костерусу Вагнеру, Питеру Грифинсу и Игнатию Фогелю.

– Ну, так вручите нам свое оружие и явитесь сюда! Я ручаюсь вам своим словом за вашу безопасность! – сказал Норбер Моони.

В этот момент он вдруг ощутил что-то холодное на своей руке и, обернувшись, увидел Каддура, ставшего на колени и целовавшего его руку.

– О, господин Моони, отдайте их мне! – шептал он умоляющим голосом, – отдайте их мне!..

– Что вы хотите этим сказать? – с недоумением спросил его молодой астроном.

– Отдайте этих мерзавцев, чтобы я мог отомстить им за свое прошлое и поступить с ними так, как они заслуживают!..

– Право, я сделал бы это очень охотно, – возразил Норбер Моони, – но вы сами слышали, что я поручился им моим словом, и теперь уже не вправе взять его обратно… Мало того, я должен серьезно просить вас, чтобы и вы уважали данное мною этим людям слово! – добавил он с особым ударением, заметив выражение жестокой ненависти, вспыхнувшее в глазах Каддура.

Вид этих трех господ был, действительно, таков, что мог возбудить отвращение в ком угодно: бледные, исхудалые, с неподвижными, впалыми глазами, грязные и неопрятные, в том отталкивающем, отвратительном виде, в каком могут быть люди, не видавшие в продолжение нескольких дней ни одной капли воды и влачившие свое жалкое существование в воздухе, с каждым часом грозившем стать все более и более разреженным.

В настоящее время их внешний вид был настолько же жалкий и презренный, насколько он был до того нахальный и вызывающий. Они вынесли из смежной комнаты свое оружие и патроны, которые оказались теми самыми, что были украдены несколько дней тому назад из обсерватории во время первого отсутствия ее обитателей. Норбер Моони не пожелал даже разговаривать со своими тремя пленниками, а, повернувшись к ним спиной, поручил Виржилю сделать все, что необходимо для них, затем вручил Каддуру оружие, только что возвращенное ими, и поспешил увести с собой бедного, исстрадавшегося и измученного баронета. Несколько вдохов чистого кислорода, хорошая ванна, приготовленная Тиррелем Смисом, и стакан доброго старого испанского вина вскоре восстановили силы баронета и вернули ему способность говорить. Он рассказал, что ему пришлось пережить за это непродолжительное и страшно тяжелое время, и объяснил своим друзьям, каким образом те три негодяя очутились здесь, на Луне.

– После того, как вы оставили меня одного там, у входа в кратер Ретикуса, – начал свое повествование сэр Буцефал, обращаясь к молодому астроному, – я принялся набирать камни, как вы мне сказали. Но это занятие вскоре наскучило мне, и я мысленно решил, что с помощью еще двух-трех товарищей докончить сбор камней было бы делом каких-нибудь пяти минут, а между тем Лунные Апеннины, на которые вы указали мне, справа от того места, где мы находились, чрезвычайно соблазняли и положительно манили меня к себе… Мне пришло в голову, что было бы весьма лестно для моего самолюбия как туриста, быть первым из людей, которому посчастливилось взойти на эти горы, и затем иметь право рассказать об этом в лондонском Traveller's Club, (клуб путешественников), если, увы! – мне суждено еще когда-нибудь вернуться в Лондон!.. Отправиться по направлению к этим горам, взобраться на одну из ближайших вершин, воздвигнуть там маленькую каменную пирамидку в качестве памятника и нацарапать на ней небольшую надпись, затем спуститься в русло бывшего горного потока, – было для меня делом не более одного часа… Я преспокойно и весьма довольный своей прогулкой возвращался домой на Тэбали, как вдруг из-за угла громадного выступа скалы три каких-то субъекта накинулись на меня, повалили и отняли у меня мой респиратор с резервуаром кислорода… Эти три личности были наши экс-комиссары!.. К счастью моему, в этом ущелье, где я находился в тот момент, было немного воздуха, не совсем удовлетворительного и не совсем в достаточном количестве, – но все же воздуха, которым можно было дышать. Я не могу объяснить себе, откуда там мог оказаться этот воздух, в этом глубоком, тесном ущелье, но все же благодаря ему я не умер там от удушья, как не умерли и те три мерзавца до этого момента… Очевидно, плавильная печь бывшего стеклянного завода у подножия Тэбали, служившая им в последнее время тюрьмой, была перенесена вместе с нами на Луну, затем обрушилась и скатилась в это ущелье: я видел обломки ее на своем пути…

– Мы также видели эти обломки, когда ходили на ваши розыски! – заметил в свою очередь Норбер Моони.

– А, так и вы видели тоже?… Дело в том, что этот Костерус Вагнер, который не столько глуп, сколько зол и гадок, как видно, сразу смекнул, где они находятся, тем более, что едва он только хотел подняться в гору и; ущелья, как атмосфера становилась уже невозможной для дыхания. Кроме того, эти мерзавцы не имели никакой пищи, а снизу они издали видели обсерваторию изнали, что мы находимся там, и что, вероятно, у нас съестных припасов вволю. Но при всем том они не имели возможности добраться туда за неимением кислорода, чтобы пройти этот путь и не задохнуться. Как раз в это самое время они увидели меня, спокойно собиравшегося, по выходе из ущелья, подняться в гору, чтобы вернуться на Тэбали. Они решили подкараулить меня чтобы разом завладеть и моим запасом кислорода, и моей особой… Отобрав у меня мой респиратор и резервуар и вооружившись ими, Костерус Вагнер, не тратя даром ни минуты, отправился в обсерваторию; не застав там ни одной души, он стал выносить через окно всю провизию и все то оружие, какое только мог найти, не говоря уже о тех трех респираторах, исчезновения которых вы, быть может, даже и не заметили…

– Напротив, я отлично заметил, но позволил себе предположить, что, быть может, вы захватили их с собой! – проговорил Норбер Моони.

– Вот как могут оклеветать человека! – воскликнул баронет полусерьезно-полушутя. – Наконец наш Костерус Вагнер вернулся, заставил нас обогнуть пик Тэбали и с противоположного большой дороге ската привел нас к помещению, которое некогда занимали в Судане господа комиссары… Заметьте, что во все время этого странствования я шел связанный и, кроме того дуло моего ружья было привязано к моим рукам, а Костерус Вагнер держал приклад в одной руке, а палец другой руки не спускал с курка… Я не имел даже возможности ни крикнуть, ни позвать на помощь, так как в этой проклятой стране никакой звук не передается… В таком порядке мы наконец прибыли туда, где вы застали нас, и оставались там все это время. Я вынужден был лежать в углу, связанный по рукам и по ногам, под угрозой смерти, при малейшей попытке двинуться с места или произвести какой-нибудь шум.

– Они же не переставали измышлять различные планы и строить заговоры, но ни на одном из них не могли окончательно остановиться. По-видимому, главная цель их заключалась в том, чтобы атаковать вас во время сна и овладеть обсерваторией. Но, на свою беду, они не имели в своем распоряжении достаточного количества ружей и патронов. Вследствие этого Костерус Вагнер и попытался было пробраться в кухню обсерватории во время вашего завтрака, рассчитывая на то, что ему удастся незаметно прокрасться и захватить оружие. Тут-то он и попался, так кстати для всех нас, и навел вас на след нашего местопребывания…

Едва успел баронет докончить свое повествование, как на последнем слове голос его вдруг оборвался, глаза остановились и стали точно стеклянные, а лицо слегка побледнело и на нем ясно выразился испуг и недоумение: баронет вдруг увидел Каддура, которого он до сих пор, среди таких разнообразных и сильных впечатлений, какие ему пришлось пережить в эти последние несколько часов, не заметил. Не удивительно, что видя Радамехского карлика, которого он считал давно уже умершим и похороненным, живым и здоровым, и, вдовершение всего, в кругу его друзей, на дружеской и равной ноге с ними, – сэр Буцефал едва мог верить своим глазам и положительно не понимал, как все это могло случиться. Ему объяснили, как все это произошло, и он, конечно, своими глазами должен был убедиться в воскрешении Каддура и перемене его отношений к обитателям пика Тэбали.

Между тем Виржиль деятельно принялся хлопотать об устройстве трех экс-комиссаров. Он проворно заменил разбитые оконные рамы другими, наглухо заделал входную дверь и проделал новую в стене, примыкавшей к внутренней галерее обсерватории. Флигель, отведенный трем пленникам, снабжался воздухом из воздушного колодца, как и остальные помещения обсерватории; для снабжения водой в их распоряжение предоставили особую цистерну и надлежащий запас пищи. Затем Норбер Моони письменно назначил им их долю труда по исправлению попорченных инсоляторов и по другим необходимым поделкам и работам.

Однако такое внезапное увеличение обитателей обсерватории, а, следовательно, ипотребителей воздуха и Провианта, несомненно вносило некоторое затруднение в смысле вопроса о более или менее продолжительном пребывании маленькой колонии на Луне. И эта мысль с самого первого момента сильно заботила Норбера Моони.

– Я рассчитывал, что нашего запаса воздуха будет вполне достаточно для восьми человек в продолжение двадцати двух суток, – со вздохом проговорил он, – ну а теперь придется уменьшить на несколько дней срок нашего пребывания и ограничиться всего шестнадцатью днями, так как теперь число потребителей воздуха возросло у нас до одиннадцати пар легких. Нам придется в последнее время нашего пребывания здесь заняться изготовлением кислорода в громадном количестве!

– Вот вам еще новое основание, чтобы избавиться как можно скорее от этих негодяев, – воскликнул Каддур, волновавшийся, точно тигр в клетке, с того момента, как он осознал, что его изверги здесь, под одной кровлей с ним. – Дайте их мне, господин Моони, дайте их мне хотя бы только на несколько часов, и я ручаюсь вам, что уберу их как нельзя лучше и по всем правилам искусства!.. Это для вас выгодно: сберегли бы воздух для тех людей, которые на него имеют полное право, и вместе с тем избавили бы людской род от нескольких позорящих его особей!

Но Норбер Моони и слышать об этом не хотел. Мало того, он постарался разъяснить Каддуру, насколько такого рода чувства жестоки и возмутительны.

– Возмутительны! – воскликнул карлик, корчась точно от прикосновения к нему каленого железа. – О, я хотел бы посмотреть, что бы вы сказали, если бы были на моем месте, если бы вас, как меня, пятнадцать лет продержали в железных тисках, чтобы изуродовать и сделать из вас посмешище для всего света!.. И вы тогда, конечно, тоже не нашли бы такого мучения, такой пытки, которая была бы достаточно жестока для этих извергов!..

– Да, вы правы! – согласился молодой астроном, желая успокоить возмущенного карлика. – Но только не забывайте, Каддур, что ваша ненависть не может быть нашей, и что мы не можем чувствовать совершенно то же, что чувствуете вы.

Теперь и Каддур в свою очередь вынужден был согласиться и обещал быть менее требовательным. Но сделал он это лишь для того, чтобы изменить свою тактику и по крайней мере добиться, чтобы ему поручено было присматривать за пленными.

– Вы их не знаете! – говорил он. – Они, поверьте, опять сыграют с вами какую-нибудь штуку, от которой вы не возрадуетесь. Ведь это – негодяи в полном смысле этого слова, и их не следует ни на минуту терять из виду.

– Об этом позаботится Виржиль! – отвечал Норбер Моони, не склоняясь и на эту просьбу Каддура. – Вы были бы плохим тюремщиком, Каддур, потому что вы так враждебно настроены против этих людей! Простое чувство человечности воспрещает мне вверить вам эту обязанность, и потому, если вы хотите доказать мне вашу дружбу и ваше расположение, чему я охотно верю, то прошу вас, – и не заговаривайте со мной об этом. Вы должны позабыть, что эти люди здесь, или же держать себя так, как если бы о том совершенно забыли…

На это Каддур опустил глаза в пол, но мрачный огонь ненависти и чувство мести по-прежнему не угасали в них. Нетрудно было видеть, что никакие строгости, никакие увещания помочь здесь не могут и что ненависть бедного карлика к этим людям, к этим мучителям своим, сильнее всякого другого чувства.

ГЛАВА VII. Отрывки из дневника Гертруды

«Сегодня исполнилось ровно шесть суток, как мы находимся на Луне. Я без труда поверила бы, что мы здесь не шесть суток, а целых шесть недель, даже шесть месяцев, если бы господин Моони захотел серьезно уверить меня в этом. Здесь положительно не знаешь, что думать и чему верить в этой странной стране, где все необычайно, все удивительно и почти невероятно для нас, жителей земного шара. Надо прожить день, продолжающийся сто сорок четыре часа, чтобы составить себе некоторое представление о том, что называется «бесконечно длинным днем»!.. О, добрая, благодетельная ночь! Чего бы я ни дала за то, чтобы ты наступала каждый вечер то есть каждые двенадцать часов, как мы привыкли к тому от начала веков!.. А эти сиесты, то есть дневные отдыхи, которые мы регулярно устраиваем себе, как мало они походят на настоящий сон, которым мы каждую ночь пользуемся у себя, на Земле! Впрочем, надо же заплатить кое-какими маленькими неудобствами за честь и славу такой необычайной экспедиции, как та, которой мы являемся участниками в данный момент…

Однако буду продолжать этот дневник, который я пишу для моего отца, – ведь это единственное средство, оставленное мне, чтобы беседовать с ним, с моим дорогим и возлюбленным отцом, через разделяющее нас друг от друга громадное пространство. Бедный папа! Что-то он теперь делает там? Почему он не здесь, не с нами, вместо того, чтобы выдерживать осаду в Хартуме? Там, верно, так же жарко, как и здесь, в настоящий момент, и, может быть, там даже много хуже… Бедный папа!.. Когда-то мы опять свидимся с ним?… Я хотела бы, если нам когда-либо суждено это счастье, иметь возможность описать вам, день за днем, час за часом, всю нашу Лунную жизнь. Жизнь эта монотонна и вместе фантастична; до того фантастична и неправдоподобна, что порой мне приходится укусить себе кончик пальца, чтобы убедиться, что все это не сон, а действительность, что я не брежу, а действительно живу.

Каждое утро или, вернее, каждый раз, когда я пробуждаюсь после нескольких часов сна, в искусственном полумраке моей комнаты, мне нужно никак не менее пяти минут времени и самого несомненного свидетельства Фатимы, чтобы убедиться, что мы действительно находимся на Луне. И вот, в конце концов, я все же вынуждена сознаться, что это в самом деле так, и тогда я сама не знаю, плакать мне или смеяться, печалиться или радоваться этому обстоятельству.

Собственно говоря, мы здесь точно на судне в открытом море, но с той только разницей, что мы при этом лишены возможности выходить подышать свежим воздухом на палубу, если только не считать того, что мы имеем здесь возможность пройтись по эспланаде, благодаря этим проклятым кислородным резервуарам и респираторам. Когда я в первый раз вышла здесь из обсерватории, мне показалось весьма забавным, что мы дышим только так, как обыкновенно пьют, – маленькими глоточками, и ходим не иначе, как скачками и прыжками, точно какие-то клоуны или стрекозы… Но, в конце концов, это становится скучно и надоедливо! Самый маленький морской ветерок, которым я могла бы подышать, гуляя об руку с дорогим моим папой, был бы для меня несравненно приятней!.. Из всех нас только один господин Моони не утомляется и проводит целые дни на воздухе или, вернее, без воздуха! Он ушел сегодня с утра, то есть я хочу сказать этим, тотчас же после завтрака, в новую экспедицию, с целью посетить другое, противоположное полушарие Луны, то полушарие, которого нельзя видеть с Земли и которое вследствие этого осталось совершенно неизвестно не только для нас, простых смертных, но и для господ астрономов. До сего времени никто не видел его, да, вероятно, кроме нас, никто никогда не увидит. Не смешно ли, в самом деле, что Луна обращена к нам всегда одной и той же стороной и никогда не показывает другой? Когда вам сообщают об этом впервые, это кажется нелепым, но вместе с тем это весьма естественно, так как спутница наша совершает вместе с нами свой ежегодный обход вокруг Солнца. Она точно ребенок, который за руку с маменькой своей обходит вокруг карусели деревянных лошадок и все время смотрит в центр на того человека, который приводит в движение эту карусель, и седоки карусели, конечно, будут временами терять из виду ребенка, но зато каждый раз, когда они будут встречаться, будут видеть его только в лицо. Вот что сказал мне по этому поводу господин Моони и что мне показалось довольно интересно узнать. Теперь же, как я уже говорила, наш молодой ученый отправился посетить и исследовать, насколько возможно, то полушарие Луны, которого никто еще не видел даже и издали, при помощи самых усовершенствованных и сильных телескопов. Мы все также были бы очень рады сопровождать его в этой любопытной экспедиции, но он не позволил нам сделать этого, потому что, во-первых, это слишком далеко и утомительно: он говорил, что, по всей вероятности, он не вернется раньше, как через двое суток; кроме того, он сказал нам, что на том полушарии он застанет Лунную ночь и страшный холод. Во-вторых, являлась необходимость захватить ссобой двойной или даже тройной запас кислорода, что было бы крайне затруднительно в том случае, если бы и все мы отправились вместе с ним в эту экспедицию. Словом, как бы то ни было, но господин Моони отправился один, в сопровождении Каддура, но с целым арсеналом подзорных труб, биноклей, различных инструментов, необходимых для всякого рода определений, вычислений и исследований, не говоря уже о запасах провизии, весьма скромных, правда, и состоявших из небольшого количества сухарей, двух-трех жестянок с консервами и небольшой фляги воды. С такого рода запасами он отправляется за триста-четыреста миль! Как это на него похоже! Кроме того, я почти уверена, что вы, дорогой папа, сказали бы при этом: «Немыслимо, чтобы он мог вернуться из этой экспедиции в такой короткий срок, как двое суток, да еще в стране, где нет не только железных дорог, но и вообще никаких дорог или других путей сообщения». Однако господин Моони уверяет нас, что его расчет верен, и что ему потребуется восемнадцать часов при скорости восемьдесят километров в час, чтобы очутиться на другом полушарии Луны, и затем столько же на то, чтобы вернуться обратно в обсерваторию, причем останется в его распоряжении еще двенадцать часов, чтобы отдохнуть и заняться исследованиями, кое-какими вычислениями и набросать необходимые заметки. Как видите, дорогой папаша, на Луне такого рода дальние путешествия совершаются в семимильных сапогах, как в сказке «Мальчик с пальчик».

«При всем том я бы очень хотела, чтобы господин Моони уже вернулся к нам. Страшно даже подумать, что может статься с нами, если, упаси Бог, с ним случится там какое-нибудь несчастье!.. Поверьте мне, однако, дорогой папаша, что при этом я не питаю ни малейшей эгоистичной мысли: вам хорошо известно, о ком я думаю в настоящий момент, произнося эту фразу: «Что сталось бы с нами!» И в самом деле, ведь не баронет же мог бы вывести всех нас из беды и взять на себя опасную и трудную задачу вернуть нас обратно на Землю!.. Бедный сэр Буцефал, теперь он начинает понемногу оправляться после своего тяжелого плена; но надо было видеть, в каком жалком виде он явился к нам из своего заключения. Невольно вспоминаются слова его верного слуги Тирреля Смиса, который, воздев глаза к небу, восклицал, глядя на своего господина: «Вот, однако, что могут сделать с настоящим нобльмэном два дня, проведенные без «tub» (ванны)»! Действительно печально видеть, что настоящий нобльмэн, лишенный необходимых условий для своего туалета, становится уже совершенно непрезентабельным, совершенно не авантажным, до того непрезентабельным, что, зная вас дорогой мой папа, я уверена, что при виде его, с небритой бородой, в измятом и грязном белье, со свешивающимися на нос мочального цвета волосами, вы, наверное, дали бы ему десять су и при этом посоветовали бы не пропивать этих денег, а пойти и постараться найти себе работу. Бедняжка, в сущности, мне от души было жаль его! Да и теперь мне бы не следовало смеяться над ним, тем более что я теперь весьма обязана ему. Любезный баронет так усердно занимается тем, что совершенствует мое английское произношение, что если бы нам суждено было пробыть здесь еще недели три, то я уверена, что язык Байрона и Шекспира не имел бы для меня более никаких недоступных тайн. Помните, папа, как много мы с вами смеялись тогда в Лондоне, когда ни вы, ни я никак не могли заставить кучера фиакра понять то, чего мы хотим от него! Теперь уже такого рода увеселения навек будут утрачены для нас, потому что и Тир-рель Смис уже понимает отлично мой английский язык. Я уже говорила вам, папа, что можно думать, будто мы находимся на каком-нибудь большом океанском пароходе. Наша жизнь здесь так же точно размеренна и однообразна. Каждые двенадцать часов мы ложимся спать, а время, когда пробуждаемся и встаем, одеваемся и выходим в большую круглую залу, служащую нам и столовой, или, всего верней, «кают-компанией», называем утром. Итак, каждое утро дядюшка делает свой докторский и санитарный обход и осмотр, убеждается в том, что все мы в добром здоровье, что воздуху во всех наших помещениях достаточно, что все вентиляторы наши в полной исправности и действуют, как следует. Он также посещает ежедневно и тюрьму, чтобы не лишать своих попечений и тех трех мерзких людей, которые там содержатся в настоящее время. Вы, конечно, знаете, что в его глазах все существа, болеющие, нуждающиеся в его попечении и заботах, без всякого различия их нравственной и физической личности, равны. Когда он возвращается в круглую залу, где мы все поджидаем его, то начинается завтрак. Затем я сажусь заниматься английским языком или даю урок Фатиме. Я очень счастлива, что этот милый ребенок со мной, и с каждым днем все сильнее привязываюсь к ней.

Когда мы с вами свидимся, вы сами убедитесь, что моя ученица делает мне честь: это удивительно одаренная и способная девочка, которой удается положительно все, за что бы она ни взялась.

Так, например, никто лучше ее не управляется с языком глухонемых, которому нас продолжает обучать дядюшка. После господина Моони, Фатима выказывает наилучшие способности. Они уже прекрасно разговаривают при помощи этих знаков с Каддуром, который мог бы в этом отношении поучить всех нас. Вчера он прочел нам целую лекцию о том, что называется общей грамматикой жестов. Очевидно, этот коварный маленький карлик просто смеется над нами; но даже и здесь, на Луне, он все же остается самым смешным и самым уродливым существом.

Из его слов следовало, что обучать глухонемых этой системе – выражать свои мысли посредством условных знаков, – одно из величайших заблуждений; он говорит, что существует универсальный, всеобщий язык жестов и мимики, который для всех народов один и тот же, и который, быть может, и есть настоящий, то есть подлинный, примитивный язык всего рода человеческого; этому-то именно языку и следовало бы, по мнению Каддура, обучать не только глухонемых, но и всех детей вообще, чтобы они впоследствии владели универсальным, общим для всех людей наречием…

Вот что проповедует нам наш Радамехский карлик!.. При этом он очень серьезно уверял нас, что этот универсальный язык знаком ему, и что с помощью его он может свободно изъясняться во всех странах земного шара, не прибегая к помощи слов. Это показалось нам настолько необычайным, что все мы невольно рассмеялись. Смех этот показал карлику, что мы по-прежнему подозреваем его в шарлатанстве, и это, по-видимому, очень обидело его. Он снова сделался угрюмым, что очень огорчило всех нас, так как, в сущности, все мы сознаем, что не следует обижать существо, уже обездоленное судьбой и людьми.

Я полагаю, что господин Моони взял его с собой именно для того, чтобы утешить и изгладить из его памяти это дурное впечатление, чтобы беседовать с ним, т ак как они отлично объяснялись знаками, и кроме того, вероятно, для того, чтобы не оставлять его в свое отсутствие под одной кровлей с нашими пленниками. Вы не можете себе представить, дорогой мой папа, какую ненависть питает маленький человечек к этим людям. Я вам рассказывала уже причины этой страшной, дикой и зверской ненависти, но надо его видеть, чтобы понять насколько это чувство сильно в нем, надо видеть выражение его некрасивого лица в тот момент, когда кто-нибудь случайно произнесет при нем эти ненавистные ему имена Питера Грифинса и Игнатия Фогеля, да, кстати, и Костеруса Вагнера.

То обстоятельство, что господин Моони выбрал его в свои товарищи по путешествию, повергло бедного Виржиля в ужасное уныние, близкое к полной меланхолии. Этот прекрасный, преданный слуга, любящий всей душой своего господина, видел в этом явное нарушение своих прав, почти несправедливость по отношению к себе. Мы все уже пытались объяснить ему, что его господин оказывал ему несравненно большее доверие, оставляя на его попечении обсерваторию и всех нас. Но для того, чтобы вызвать улыбку на его опечаленном лице, потребовалось вмешательство Фатимы, которая тут же, и весьма энергично заявила ему, что он в высшей степени не любезен по отношению ко всем нам, явно выказывая, что предпочел бы отправиться с господином Моони, чем остаться с нами. Как видите, дорогой мой папаша, я сообщаю вам все, даже самые мельчайшие события и подробности нашей Лунной жизни, до пустяков включительно.

Виржиль этот по-прежнему является и здесь, на Луне, неоценимым сотрудником и участником всех трудов своего господина. В настоящее время он находится в роли начальника мастерских и совместно с тремя пленниками неустанно работает над исправлением, восстановлением и приведением в полный порядок всех наших инсоляторов. Дядя и господин Моони взяли на себя исправление и восстановление всех электрических аппаратов и приборов; господин Моони на этот раз, если не ошибаюсь, решил сохранить в тайне действие главных органов, которые должны служить осуществлению его нового плана, чтобы избежать повторения такого инцидента, какой был вызван в первом случае глупостью Тирреля Смиса. Мы с Фатимой также работаем ежедневно по нескольку часов над сшиванием каких-то полос особой ткани, которые, по-видимому, также должны служить для какой-то цели в предполагаемом обратном путешествии на родную планету. Только баронет и его достойный, образцовый слуга Тиррель Смис продолжают оставаться бездеятельными, вероятно, для того, чтобы не отвыкнуть от этой благородной роли. Но Тиррель Смис, по крайней мере, варит нам превосходнейшие черепаховые супы из консервов, следовательно, все же приносит свою долю пользы; что касается сэра Буцефала, то он уверяет, что очутился на Луне совершенно против своей воли, не сделав решительно ничего, чтобы попасть сюда, и не предполагая даже, что он может вдруг очутиться на другой планете, а потому господин Моони обязан, помимо всякого содействия с его стороны и всякого личного его участия в деле общего спасения, обратно водворить его на Землю.

– Ну, а если бы я все же не водворил вас туда, что бы вы тогда сделали?! – смеясь сказал ему накануне своего ухода господин Моони. – Ведь, в сущности, я вовсе не обязан это делать! И ничто не мешает мне, если я того захочу, преспокойно распрощаться с вами по-английски, как говорится у нас в Париже, или же по-французски, как выражаетесь вы у себя в Лондоне!..

При этом физиономия баронета весьма заметно вытянулась. Ведь у бедного в данном положении есть только одно утешение, мирящее его с его недобровольным путешествием на Луну, – это перспектива, вернувшись на Землю, иметь возможность пересказать обо всем этом своим клубным приятелям. Что, в самом деле, было бы с беднягой, если бы он серьезно лишился этой розовой надежды, поддерживающей его среди всех невзгод настоящего существования?!

Собственно говоря, вполне доволен своей участью, кажется, только один господин Моони. Он утверждает, что Луна – это рай для астрономов, и притом лучший обсервационный пост, какой только может существовать в пространстве. Он говорит, что охотно провел бы на Луне два-три года, и ни о чем так не жалеет, как о предстоящем нам близком отправлении в обратный путь, из-за недостатка воздуха. Сразу видно, с каким глубоким сожалением он отрывается от своих телескопов даже и Днем. Можно себе представить, что с ним будет, когда наконец появится возможность делать ночные наблюдения!.. Воображаю, какие драгоценные заметки он готовит, какой богатый журнал наблюдений составляет на пользу своей науки».

«Четыре часа позже. Дорогой папочка, я была вынуждена прервать свою ежедневную беседу с вами потому, что ко мне пришел дядя и предложил прогуляться вместе с ним и с сэром Буцефалом. Я уже писала вам что с самого первого момента нашего пребывания на Луне дядя задался мыслью открыть здесь хотя бы малейший признак растительности, какой-нибудь клочочек мха или какую-нибудь чахлую былинку. Это было бы славой и украшением его гербария, и сам он мог бы прославиться на все времена. Даже уж и название этого драгоценного растения придумано им заранее; он решил назвать его Brieta maxima, или parvula, смотря по ее величине или же, может быть, что всего вероятнее, – просто Brieta selenensis. Вся беда только в том, что до настоящего времени мы не нашли ни малейшего признака какой бы то ни было растительности. Однако дядя еще не считает себя сраженным, и вот, ввиду новых исследований и поисков его, быть может, не существующей былинки, он и пришел звать меня на прогулку. Кроме того, он уверяет, что то, что волей-неволей нужно называть открытым воздухом на Луне, прекрасно влияет на мое здоровье, и что я непременно должна ежедневно делать моцион даже и на Луне, где всякий, даже самый усиленный моцион, так неутомителен.

Итак, мы отправились с легкостью птиц и в наилучшем настроении духа с намерением посетить дно того иссохшего потока, протекавшего по дну глубокого ущелья, которое оказалось столь роковым для сэра Буцефала. Он указал нам то место, где три негодяя набросились на него и ограбили, отняв у него кислородный респиратор; при этом жесты его были столь патетичны и столь выразительны и красноречивы, что вполне заменяли ему дар слова, – увы, совершенно бесполезный здесь, на Луне. Кстати замечу, что мы на этот раз уже не нашли здесь ни малейших признаков воздуха, годного для дыхания, что является несомненным подтверждением теории господина Моони, что то был воздух, не присущий самой атмосфере Луны, но захваченный ею с земной атмосферы и удержавшийся некоторое время в глубине этого Лунного ущелья. Оставив вправо вершину, уже исследованную господином Моони и баронетом, мы направились все той же узкой долиной ущелья к другому еще более тесному и глубокому ущелью, открывавшемуся к югу. Здесь мы наткнулись почти при с амом входе на громадные залежи каменного угля почти на самой поверхности Земли, или вернее, Луны. Баронет, восхищенный таким угольным богатством, остановился и долгое время оставался в созерцании; вероятно, он вычислял в своем уме, какую бы громадную ценность представляли эти залежи где-нибудь в графстве Мидльсекс или хотя бы в Ланкастере. Но так как ни меня, ни дядю эта оценка нисколько не интересовала, то мы продолжали идти вперед с быстротой по меньшей мере пятнадцать миль в час, скачками по восемь и десять метров, при самых забавных эволюциях в воздухе.

Вдруг я увидела, что дядя остановился, точно вкопанный. Смотрю, он наклоняется, кидается на колени, достает из кармана свою лупу и долго, внимательно разглядывает нечто вроде крошечной желтой цвели или ткани на громадном сине-голубом камне… Наконец он вскочил на ноги в страшном волнении и знаком подозвал меня к себе, чтобы и я в свою очередь могла подивиться на это чудо. Так вот, дорогой мой папочка, каким образом делаются самые величайшие открытия!.. Знаменитая, долгожданная Brieta parvula была наконец найдена, но уж такая parvula, меньше которой я ничего не могу себе представить… Жалкий, крошечный чахлый мох, такой жалкий, едва заметный, что я, конечно, могла бы сто раз пройти мимо него, не замечая, или же приняв этот клочок мха за прожилку лавы, которой здесь кругом было очень много. Дядюшка был положительно очарован, а я была ужасно рада его радости. Мы пожимали друг другу руки и поздравляли дядю самыми выразительными жестами и взглядами.

После этого я думала, что мы благополучно двинемся дальше, но видя, что дядюшка мой, по-видимому, не собирается даже двинуться с места, а, напротив, намеревается исследовать окрестность того камня, на котором росла Brieta parvula, я знаками дала ему понять, что хочу дойти до подошвы ближайшей горы и на обратном пути зайду за ним.

Было ли то в силу какого-то тайного, необъяснимого инстинкта, или же и мне суждено было сделать свое открытие в этом новом мире, не знаю, но тем не менее меня неудержимо влекло к подножию этой горы. И вот едва я успела обогнуть выступ небольшого отрога Лунных Апеннин, скрывавшего, как оказалось, вход в глубокую и темную долину, как очутилась перед громадной выбоиной в скале, очевидно, пробитой здесь руками человеческими или, вернее, какими-то нечеловеческими руками.

Не подлежало ни малейшему сомнению, что то, что я видела перед собой, отнюдь не было игрой природы, но делом рук каких-нибудь столь же разумных, сколь сильных и могучих существ… Во-первых, открывалась гигантская лестница, совершенно пропорциональная во всех своих частях, которая вела широкими пологими ступенями к величественному перистилю, или двору, из циклопических колонн. Последние были раза в четыре или пять выше и толще колонн собора Святого Петра в Риме, изваяны они из цельного малахита и поддерживались вместо фронтона самой вершиной горы.

Перистиль этот упирался в пространство, обнесенное каменной оградой, пространство, раз в семь или восемь большее, чем сам Колизей. И все это сказочное здание было таких грандиозных размеров и в вышину, и в ширину, и отличалось такой изящностью, такой величественностью, что трудно даже вообразить себе что-либо подобное. Да, дорогой мой папочка, мы с тобой никогда не видали ничего, сколько-нибудь похожего на это колоссальное и великолепное сооружение, ни в Египте, ни на Верхнем Ниле, ни даже в Ниневии. Гигантские чудовища, изваянные прямо в скале, охраняли вход в ограду этого подобия храма; стены были покрыты бесчисленными, удивительной работы фигурами и рисунками, частью выдолбленными в камне, частью изображенными барельефами и раскрашенными самыми живыми и яркими красками.

Общее впечатление было таково, что я стояла, точно остолбеневшая, при виде всего этого великолепия и никогда еще не виданных колоссальных размеров колонн.

«Чьи это мощные руки могли воздвигнуть подобное здание, подле которого самые пирамиды фараонов являлись жалкими творениями пигмеев?!..» – мысленно спрашивала я себя, пораженная, подавленная, почти приведенная в ужас тем, что видела перед собой и чему едва смела верить.

Надо было во что бы то ни стало, скорее сообщить дяде о моей находке или, вернее, о моем невероятном, удивительном открытии, а также удивить и поразить сэра Буцефала. Итак, я, скрепя сердце, с большим трудом оторвалась от созерцания всех великолепий грандиозного сооружения невидимых титанов и со всех ног бросилась бежать к тому горбатому камню, который мог назваться родиной вожделенной Brieta parvula, где я, как и ожидала, застала дядюшку, все еще погруженного в созерцание единственного представителя растительного мира на Лунной поверхности, и сэра Буцефала, только что присоединившегося к нему. С большим трудом мне удалось заставить их последовать за мной, но когда мне, в конце концов, посчастливилось настоять на своем, и они из угождения мне, хотя и неохотно, но все же отправились за мной и пришли к тому месту, куда я хотела их привести, то удивление и восхищение их положительно не знало границ. Дядя почти помешался от радости. Он воздевал руки к небу, порывисто обнимал и целовал меня и старался выразить мне с помощью самых красноречивых жестов всю важность, какую имело мое открытие, но так как это не вполне удавалось ему, несмотря на все его старания, то он с лихорадочным возбуждением вырвал листок из своей записной книжки и, торопливо набросав на нем несколько слов, передал его мне. Я прочла следующие слова:

«Дорогая моя Гертруда, ты первая открыла первый Лунный памятник, о каком когда-либо было известно роду человеческому. Это, кроме того, является несомненным доказательством того, что Луна некогда была обитаема… Твое открытие несравненно важнее всякого другого открытия, какое только могут сделать в настоящее время все наши современные археологи».

Вначале я не вполне понимала, почему это мое открытие могло иметь такую огромную важность, такое серьезное значение. Но поразмыслив немного, между тем как дядя и сэр Буцефал с восхищением рассматривали живопись, барельефы и всевозможные украшения на стенах этого предполагаемого храма, или дворца, я пришла, мало-помалу, к тому убеждению, что подобное здание действительно свидетельствует о том, что здесь существовали некогда люди, не только существа разумные, но еще достигавшие весьма высокой степени развития и культуры.

Вы говорили мне когда-то, по отношению к египетским пирамидам, дорогой мой папа, что только для того чтобы обтесать, поднять и сложить эти громадные камни, требуется самое основательное знание математики механики и различных других прикладных наук; и теперь, при виде этого гигантского сооружения, о размерах которого мы, жители Земли, не можем составить себе никакого, даже приблизительного представления, я подумала то же и не могла не подивиться. Так вот еще один вопрос, оставшийся до настоящего времени весьма сомнительным, теперь решен бесповоротно, раз и навсегда! Этот мертвый в настоящее время лунный мир некогда имел своих обитателей, – и последние были отнюдь не первобытные полудикие существа, стоящие немногим выше животных; нет, это были искусные строители, инженеры, несравненные художники и артисты своего дела. Как же я счастлива, дорогой мой папа, что я, такая невежественная, такая «маленькая девочка», как вы называете меня, могла сделаться волею судеб причиной такого важного, такого капитального открытия, которым вы, дорогой мой папочка, могли бы так гордиться, и которому вы, наверное, будете очень радоваться!

По возвращении в обсерваторию вся радость дяди по случаю находки Brieta исчезла. И знаете ли, почему? Потому что при более тщательном исследовании под микроскопом он убедился в абсолютной тождественности его Brieta parvula с точно такой же разновидностью мха на земном шаре, название которого я уже успела позабыть, мха, чрезвычайно часто встречающегося во всех полярных странах. Правда, его экземпляр был еще более чахлый и выродившийся, но тем не менее, он отнюдь не представляет собой отдельной разновидности. Это открытие произвело на дядю крайне удручающее впечатление; его Brieta разом потеряла всю свою цену в его глазах. Напрасно я старалась его утешить тем, что все же это жалкое маленькое растение имеет за собой то несомненное преимущество, что оно является единственным представителем растительного мира, уцелевшим на Луне. Дядя говорил на это, что только открытие совершенно новой, никому не известной разновидности могло бы явиться несомненным доказательством в глазах земных ботаников, которые, признав ее однородной с уже известной им породой полярного мха, могут дойти до того, что будут утверждать, доказывая происхождение Brieta, что мы занесли ее на Луну вместе с нашей горой и нашей обсерваторией!.. Это, конечно, было бы признаком возмутительного недоверия, но дядя, очевидно, считает своих собратьев способными на все, когда дело идет об умалении значения какого-нибудь нового, самостоятельного открытия или труда…

Как любопытны и интересны все эти вещи, вся этаприрода и все наши местные, столь непривычные для нас условия Лунного существования, но, несмотря на это, мне скучно без вас! Ах, что бы я дала, дорогой мой папочка, за то, чтобы вы теперь были с нами, разделяли наши удивления и восторги, и вместе с нами могли наслаждаться всеми этими диковинными, чудными зрелищами».

ГЛАВА VIII. Невидимое полушарие

Норбер Моони не ограничился тем, что, снаряжаясь в свою дальнюю экспедицию на невидимое полушарие Луны, захватил с собой громадные запасы хлората калия, чтобы возобновлять, по мере надобности, запасы кислорода в респираторах, но позаботился сверх того запастись особого рода шляпой-зонтом, специально изобретенным им для предохранения от убийственного влияния Солнца. Шляпа эта была снабжена особого рода широким длинным козырьком, спускавшимся низко на затылок и сильно выдававшимся вперед щитом из натянутого на остов полотна. От этого щитка спускался род такого же полотняного вуаля, или завесы, в которой на Уровне глаз были вделаны синие стекла, предохранявшие зрение. Благодаря этим остроумным предосторожностям и Каддур, и сам он, нагруженные всевозможными научными инструментами, оружием и съестными припасами в достаточном количестве, чтобы их могло хватить на двое-трое суток, могли беспрепятственно совершить в течение восемнадцати часов дальнее путешествие по меньшей мере в триста миль, чтобы от кратера Ретикуса достигнуть противоположного полушария Луны.

Если бы наши путешественники пренебрегли теми мерами предосторожности, о которых мы только что упомянули, то не подлежит ни малейшему сомнению что по прошествии нескольких часов они неминуемо должны были бы погибнуть от солнечного удара. Жара с которой трудно было мириться даже во время самой простой прогулки, становилась уже положительно невыносимой во время дальнего и продолжительного путешествия. Но молодой ученый и его спутник были люди, близко знакомые с пустыней, хорошо знали тот момент, когда именно следует отдыхать, когда принимать пищу, когда возобновлять запасы кислорода в резервуарах респираторов с помощью маленькой спиртовой лампочки, остатков кислорода и стеклянного шара, в котором содержался хлорат калия. Благодаря этим сведениям, им удалось без всяких неприятных приключений и без особенного утомления добраться до намеченной ими цели путешествия.

В продолжение этого пути одно лишение могло бы особенно живо ощущаться нашими путниками, а именно, невозможность делиться мыслями и впечатлениями, рождавшимися поминутно при виде этих совершенно новых и незнакомых еще пейзажей Лунного мира. Но за последнее время Норбер Моони и Каддур уже вполне освоились со способом выражения своих мыслей посредством особых знаков.

По мере того, как они приближались к той стороне Лунной поверхности, которая бывает вечно скрыта от обитателей земного шара, волнение и нетерпение молодого ученого выражалось все ярче и ярче языком мимики и жестов.

– При одной мысли о том, что мы должны будем вскоре увидеть, – говорил он своему спутнику посредством азбуки глухонемых, – у меня дрожь пробегает по телу!.. Подумайте только, Каддур, какое это неслыханное счастье для астронома: видеть своими глазами то, чего еще никто до меня не видел и не мог видеть!.. Любоваться дивной картиной Лунной ночи, расстилающей свой покров только над нами одними и с этого единственного в мире обсервационного поста в пространстве, навсегда недоступного для телескопов всех земных обсерваторий, проследить все светила солнечного мира!..

– Но неужели вам не кажется всего более вероятным, что это невидимое полушарие Луны должно быть во всех отношениях совершенно подобно тому, которое мы видим? – спросил Каддур, чтобы получить кое-какие сведения относительно этого вопроса и вместе с тем предостеречь от возможного разочарования того, кого он чем ближе узнавал, тем сильней любил.

– Действительно, такого рода тождественность весьма возможна, – ответил Норбер Моони, – но она еще не совсем доказана. К тому же нас с вами интересует главным образом не почва Луны, а то небесное зрелище, которое должно открыться перед нашими глазами с той стороны Луны. Ах, Каддур, сами вы увидите, какая это будет дивная картина!.. Обоим нам будет казаться, что мы впервые в нашей жизни видим и Большую Медведицу, и Лиру, и Млечный Путь, которые, однако, так знакомы всем нам, и будет это потому, что все эти созвездия во всех мельчайших своих подробностях с особой яркостью и резкостью должны выступать на совершенно черном фоне Лунного ночного неба.

Говоря это, конечно, посредством знаков азбуки глухонемых, Норбер Моони, подстрекаемый искренним энтузиазмом молодого ученого, незаметно для самого себя ускорял шаг, то есть начинал пожирать пространство семимильными шагами и скачками в сорок-пятьдесят метров, так что маленький спутник его поспевал только с большим трудом. К счастью, необычайная мускульная сила карлика возмещала ему длину ног.

Наконец, наши путешественники достигли довольно высокой горы, которую они давно уже видели перед собой на востоке. Норбер Моони не без основания считал ее принадлежащей к промежуточной грани двух полушарий, которая при коловратном движении Луны, то бывает видна, то вновь становится невидимой для жителей земли.

Действительно, оказалось, что молодой ученый не ошибся в своем предположении. Едва успели они перейти эту вершину, как Солнце стало только отчасти видно над горизонтом. Оно оказалось позади наших путешественников и как будто было перерезано линией горизонта, а по мере того, как они подвигались вперед, заметно скрывалось за ними. И вот, наконец, оно как будто разом скатилось и бесследно пропало. В тот же момент без малейшего перехода, наши путешественники очутились среди глубокой ночи. Одновременно с этим они ощутили разительную перемену температуры, столь внезапную и вместе столь резкую, что едва были в силах вынести ее. Волей-неволей им пришлось как можно скорее вернуться обратно на полушарие, освещенное солнцем, и, укутавшись там во все теплое, что они могли захватить с собой, постепенно пробираться вторично в темное полушарие. Теперь только молодому ученому дано было увидеть то, что он так страстно хотел видеть.

На небе, черном, как чернила, где не было ни Солнца, ни Земли, мириады звезд были рассыпаны на всем пространстве, как алмазная пыль, усыпавшая черное сукно. Все эти звезды не имели здесь того быстрого судорожного движения, того трепетного дрожания или мерцания, какое кажется присущим им, когда мы видим их с Земли. Движение их было такое, каким для астронома Парижской обсерватории является движение Полярной звезды: в продолжение целых трехсот пятидесяти часов они стоят на месте, не скрываясь ни на мгновение во все это время и представляя собой предмет для самых точных наблюдений; ни малейшее облачко, никакие атмосферные пары, ни малейшее колебание воздуха ни на секунду не омрачат блеск и не затуманят очертания этих светил. Именно этого и ожидал Норбер Моони, хотя и не видал никогда ничего подобного. Для астронома такого рода зрелище представляло собой нечто чарующее, нечто такое, что в первые моменты положительно опьяняюще действовало на него.

Когда же он очнулся от своего оцепенения и собирался уже установить станок своего походного телескопа, он вдруг осознал, что его охватила стужа, охватила с такой силой, что почти совершенно парализовала его. Челюсти его сжимались сами собой, непреодолимая, сладкая сонливость и чувство полного оцепенения всех членов овладевали им. Легкие его с трудом вдыхали в себя кислород из резервуара. Он чувствовал, что в висках у него стучит, а голову стягивает и сжимает точно ледяными тисками. Еще минута-другая, и он непременно должен был окончательно замерзнуть…

С нетерпеливым, нервным жестом он обернулся, чтобы сказать Каддуру, что им необходимо немедленно вернуться на другое полушарие, как вдруг увидал вдали, на самой поверхности Луны, какое-то красноватое зарево, невольно приковавшее его внимание. Судя по колебаниям, этот огонь можно было принять за один из тех вращающихся маяков, которые на морских прибрежьях в Европе означают или какую-либо скрытую опасность, или же место стоянки для судов.

«Это или маяк, или вулкан!» – подумал про себя Норбер Моони и, схватив Каддура за руку, как берут маленького четырехлетнего мальчика, бросился бежать что было мочи по направлению к видневшемуся вдали зареву.

Это усиленное движение, конечно, вскоре согрело их обоих. В несколько минут они отмахали те три-четыре мили, которые отделяли их от огня.

Действительно, то был вулкан, крошечный, миниатюрный вулкан, кратер которого имел не более десяти метров в диаметре. Он казался отживающим среди мириадов других, уже потухших и заглохших кратеров. Это была, так сказать, последняя тлеющая искра, оставшаяся от громадного пожара, некогда свирепствовавшего в этой долине. Теперь этот пожар, эта буря огня, испускала, по-видимому, свой последний вздох.

Но как ни мал, как ни скромен был этот крошечный вулкан, тем не менее он представлял из себя очаг, распространявший вокруг себя довольно сильный жар, поистине неоценимый при тех условиях, в которых находились в настоящее время Норбер Моони и Каддур. Оба они тотчас же приютились с особым наслаждением на северном скате маленького кратера, точно на русской печке, и, не теряя времени, раскинули здесь свой лагерь, то есть расположились со всеми своими пожитками.

Под влиянием этого приятного и равномерного тепла члены их мало-помалу отогревались, легкие расширялись, способность двигаться и владеть членами снова возвращалась к ним.

Что же касается маленького вулкана, то он, очевидно, не подозревал, что без его ведома был обращен этими, никогда не виданными на Луне пришельцами, в простую грелку или, вернее, лежанку, продолжал, как и раньше, время от времени выбрасывать легкие облачки пепла и дыма, освещенного отблесками угасавшего очага. Иногда же в нем слышался глухой подземный гул и рокот, который постепенно переходил в глубокий вздох и вдруг оканчивался взрывом. Затем вдруг сразу воцарялась на время полнейшая тишина. В один из промежутков между одним подземным раскатом и следующим сразу за ним другим, Норбер Моони, прислушиваясь, уловил довольно ясно слышавшийся шум или, вернее, плеск, похожий на падение вод небольшого водопада.

Желая проверить, от чего мог происходить подобный звук позади, он отправился исследовать окружающую местность и, пройдя всего несколько сажен, наткнулся у самого подножия вулкана на противоположном его скате на маленький гейзер, такой же миниатюрный, как и вулкан. От гейзера поднимался на высоту не более метра столб кипящей воды, который, однако, в моменты взрывов вдруг достигал высоты от семи до восьми метров.

Вода этого гейзера оказалась невкусной: она была настолько насыщена серными остатками, что это делало ее положительно тошнотворной, но все же это была вода, горячая вода, неоцененное сокровище в этих краях! Потому было решено заночевать, если можно так выразиться, у гейзера.

Плотно поужинав сухарями, сушеным мясом, консервами и чаем с ромом и возобновив при содействии тепла гейзера свои запасы кислорода в резервуарах респираторов, наши путешественники завернулись поплотнее в свои теплые одеяла и тотчас же крепко заснули. Проснувшись, Норбер Моони тотчас установил свой походный телескоп и, не теряя ни минутки времени, принялся изучать небесный свод. Он сознавал отлично, что все те наблюдения, какие он мог сделать в короткий срок времени, оставшийся в его распоряжении, не могли иметь особо важного для него значения; но и того уже было достаточно, чтобы окончательно убедить его в тех несомненных и неоценимых преимуществах, какие могли бы иметь эти наблюдения при данных условиях, если бы он имел возможность продолжить их с такого обсервационного пункта, как это темное полушарие Луны. Стоило только вообразить, что, будь в данный момент на горизонте какая-нибудь комета, он имел бы возможность проследить ее через равномерные промежутки времени, установленные по его усмотрению, и таким образом получить целую серию вполне точных положений кометы, по которым легко было бы не только определить ее орбиту, но и вычислить ее эфимериды[3].

Подумать только, что любое наблюдение может быть продолжено, проверено и проконтролировано в целом ряде последовательных наблюдений, распределенных, по желанию, на четырнадцать суток!.. Что за радость для астронома!.. Но на этот раз нечего было и думать об осуществлении этой мечты; зато Норбер Моони хотел насладиться созерцанием одной за другой всех родственных Земле планет, без того вечного покрова земной атмосферы, сквозь который он до настоящего времени всегда смотрел на них.

Итак, он навел свой походный телескоп на Марс; его моря, материки, его полярные льды и два спутника, – все это Норбер Моони видел теперь совершенно ясно. Затем он перевел его на Венеру, такую ясную, такую лучезарную и светящуюся, что она озаряла вокруг себя все небо и бросала очень резкие тени на поверхность Луны. Потом, не став отыскивать Меркурий, так как он знал, что его можно видеть только в определенное время, то есть немедленно после захода Солнца или же перед самым его восходом, молодой астроном обратил теперь свое внимание на гигантскую планету Юпитер. Как передать его волнение, его восторг, когда он увидел эту величественную и лучезарную планету, изукрашенную своими экваториальными полосами, в окружении своих четырех спутников, своих четырех Лун!.. Никогда еще этот громадный шар, превосходящий в 1,234 раза по своей величине земной шар, не казался ему таким величественным и прекрасным, как в этот раз.

Ни Урана, ни Нептуна здесь нельзя было видеть, и потому, слегка взволнованный и с сильно бьющимся сердцем, Норбер Моони, заранее предвкушая предстоящее ему удовольствие, навел свой телескоп на Сатурн. Он долго не мог забыть того удивительно сильного впечатления, какое произвела на него эта планета в тот вечер, когда он впервые в своей жизни увидел ее в телескоп в одном общественном саду, в самый простой, немудреный телескоп!.. Но это неизгладимое впечатление удержавшееся в его памяти вплоть до настоящего момента, впечатление его ранней юности, решившее его судьбу и выбор карьеры, было ничто в сравнении с тем, что он испытал теперь… Никогда еще таинственное кольцо, окружающее и как бы опоясывающее Сатурн, не представлялось ему так явственно, не казалось таким ярким, таким блестящим. Он видел его теперь очень расширенным, распадающимся на три отдельных сегмента и состоящим из нескольких концентрических кругов. Полоса тени, которую кладет на планету это кольцо, и тень шара, ложащаяся на кольцо, те полосы, которыми испещрен этот шар, – все это выделялось с особенной рельефностью, подобно огненному рисунку на черном фоне неба. Казалось, эта великолепная планета находится всего в нескольких метрах отсюда и стоит только протянуть руку, чтобы коснуться этого загадочного светила. О, какие неоценимые открытия могли дать более продолжительные наблюдения и исследования, более последовательные изучения и спектральные анализы, которые можно было бы делать здесь, на этом месте! Эти наблюдения были бы неоценимы для науки, если бы такой человек, как Норбер Моони, со всей его энергией и рвением, со всей преданностью его делу, с его обширнейшими знаниями и любовью к делу, продолжал их!.. Углубившись в созерцание всех этих чудес, молодой ученый совершенно забыл о всем остальном, забыл даже о том, что находится на Луне: он как бы витал в пространстве, вне всех условий места и времени.

Вдруг он почувствовал, что кто-то дернул его за рукав. Он отвел глаза от телескопа и разом, так сказать, упал с высоты эмпирей на землю: он увидел Каддура, этого маленького карлика, который устремил на него свой умоляющий взор.

– А, – сказал он, отвечая знаками на безмолвную просьбу карлика, – это вы, милый мой Каддур… Вы также бы хотели взглянуть в телескоп?… Всего еще одну минутку, – и я весь буду к вашим услугам!..

– А знаете ли вы, сколько времени вы уже здесь сидите и не отводите глаз от телескопа? – спросил его карлик, сопровождая свои жесты самой выразительной мимикой.

– Хм!., не знаю!., с полчаса, может быть… или немного больше…

– С полчаса!.. Нет, более четырех часов! – отвечал Каддур. – Я и теперь не стал бы вас тревожить, поверьте мне, если бы уже мы не просрочили того времени, какое вы назначили себе для этой экспедиции и для пребывания нашего здесь, на темном полушарии Луны. Ваши друзья, наверное, будут беспокоиться о вас!..

– Да, вы правы, Каддур, и я очень благодарен вам за предупреждение. Мы не имеем права причинять им беспокойство. Теперь вы, в свою очередь, посмотрите кольца Сатурна. Посмотрите все, что только захотите, а затем мы соберем свои пожитки, сложим весь свой багаж и двинемся в обратный путь…

Двадцать часов спустя наши путешественники, разбитые и усталые, но счастливые и довольные, вернулись в обсерваторию, где нашли все в должном порядке и все и всех на своих местах.

ГЛАВА IX. Лунный папирус

Дав им хорошенечко отдохнуть, все оставшиеся в обсерватории и не участвовавшие в экспедиции Норбера Моони, с особым интересом и вниманием выслушали отчет молодого ученого о том, что он и Каддур видели и испытали и какого рода любопытные наблюдения успели сделать по ту сторону их планеты, то есть на темном, невидимом с Земли полушарии Луны. Затем и им рассказали об удивительном открытии, сделанном Гертрудой. Норбер Моони при этом до того воодушевился и заинтересовался, что пожелал тотчас же отправиться туда и исследовать как можно подробнее этот лунный памятник древности. На этот раз его спутниками были Гертруда, Фатима и доктор Бриэ.

С самого первого момента входа его во внутренность диковинного сооружения, Норбер Моони был поражен тем странным обстоятельством, какое ему, как астроному, невольно бросалось само собой в глаза, а именно, он не мог не заметить, что на всех рисунках, выбитых в стенах и раскрашенных яркими красками, а также и на всех горельефах и барельефах были изображены два. Солнца в небесах Луны, одно большое и одно маленькое. Совершенно освоившись к этому времени с языком знаков и мимики, Норбер Моони стал объяснять с помощью этих знаков смысл и значение этого странного явления.

– Не подлежит сомнению, господа, – говорил он, – что большое Солнце, которое мы видим на всех этих изображениях, не что иное, как наша Земля в первичный период, когда она была раскаленным шаром, и это обстоятельство чрезвычайно важно в данном случае, так как оно является несомненным доказательством чрезвычайно глубокой древности этого памятника. Удивительно, как все это строение сохранилось так превосходно в течение, быть может, нескольких сот веков! Но это, по моему мнению, объясняется тем, что оно здесь не подвергалось никогда влиянию ни ветров, ни дождей, ни бурь, которые так разрушительно действуют на всякого рода сооружения, перемены же температуры, которым они поочередно подвергаются, то в течение лунного дня, то в продолжение Лунной ночи, очевидно, мало влияют на те материалы, из которых воздвигнуто это величественное и необычайно прекрасное здание!

Осматривая его со всех сторон, Норбер Моони заметил, что оно имело форму гигантской пирамиды.

– Ясно, что обитатели Луны, или селениты, как их следует называть, прекрасно знали законы и основания механики задолго до того времени, когда Земля успела достаточно охладиться, чтобы на ней могла появиться жизнь. Так как здесь, на Луне, сила тяжести в шесть раз меньше, чем у нас на Земле, а прочность и устойчивость зданий и вообще всякого рода сооружений находится в прямой зависимости от этой силы, то приходилось основание делать несравненно шире и устойчивее и врывать фундамент несравненно глубже и утверждать его прочнее в почве. Это мы видим из того, что, благодаря своей конической форме, муравейник, несмотря на легкость самого сооружения, всегда может устоять против всякого ветра и бури, а гора может устоять против всяких геологических конвульсий, сотрясающих почву.

Словом, коническая форма, несомненно, единственная, какая только могла быть принята на Луне, и, как вы видите, селениты сумели понять это!.. Этим-то только и объясняется то обстоятельство, что этот памятник седой древности устоял и уцелел до настоящего времени, простояв тысячи веков на этом самом месте…

– А это что такое? – спросила Гертруда, останавливаясь перед громадной рамой в виде треугольника, вделанной в одну из стен.

Приступив к более тщательному осмотру этого странного гигантского треугольника, Норбер Моони пришел наконец к убеждению, что это не что иное, как дверь таких же громадных размеров, как и все остальное. Дверь эта запиралась целым рядом металлических лезвий, или, вернее, узких длинных пластин, похожих до некоторой степени на пластинки или косточки веера. Пластинки эти без труда могли отгибаться в обратную сторону, давая таким образом возможность отворить дверь, которая вела в другую такую же великолепную смежную залу. Но эта вторая зала не была пуста, как первая. Здесь была масса мебели, и вся эта удивительная по своим размерам мебель, не исключая даже и кресел, напоминала формой своей пирамиды благодаря чрезвычайно широкому и массивному основанию и сравнительно суживающемуся верху, более легкому и заостренному. Надо заметить, что кресла, или троны, были громадных размеров, оставалось только предположить, что они предназначались для идолов, не уступающих по величине своей гигантским изображениям Будды в древних храмах индусов. Вскоре это предположение, казалось, нашло себе подтверждение: при ближайшем осмотре оказалось, что все эти троны были сделаны из чистого золота, только потускневшего от времени. Несомненно, здесь этого золота было на невероятно огромную сумму, если судить по той стоимости, какую еще имеет у нас на Земле этот благородный металл.

– Это нечто невероятное! – говорил доктор Бриэ, все на том же языке глухонемых, которому он обучил и своих друзей. – Чтобы тратить в таком громадном количестве золото, которое здесь, на Луне, как надо полагать, едва ли можно встретить в большом количестве, надо, чтобы эти селениты обладали великой тайной приготовления искусственного золота, то есть обладали тем, что господа алхимики в былые времена называли «философским камнем»!

– Как, дядя! Неужели вы верите в науку этих алхимиков? – удивленно спросила Гертруда, не веря своим глазам.

– Я не верю, дитя мое, чтобы они когда-либо действительно разгадали этот секрет добывания золота искусственным путем. Но, право, не вижу, почему бы этот философский камень невозможно было найти! Наша современная химия с каждым днем сокращает число простых, элементарных тел, и кто мне может поручиться за то, что в одно прекрасное утро наши химики не откроют секрета, что золото не что иное, как твердый вид какого-нибудь газа, столь же обыкновенного и известного, как азот или кислород? За последнее время химия и так уже поднесла нам немало всякого рода неожиданных открытий и чудес!

Тем временем наши путешественники, осмотрев все достопримечательности этой второй залы, увидели другую дверь, совершенно подобную первой и отворяющуюся точно так же. За этой дверью находилась еще зала, и здесь нашим исследователям представилось поистине поразительное зрелище.

Посреди залы, пол которой казался вымощен драгоценными, самоцветными камнями с резкими гранями, возвышался величественный, громадных размеров катафалк, если можно так назвать восемь или десять гигантских каменных уступов, из которых состоял он. На верхней его площадке покоилась в спящей позе, освещенная падавшим на него сверху из слухового окна светом, проходившим через граненое хрустальное стекло, превосходнейшая человеческая фигура колоссальных размеров, гигантский спящий Геркулес бесподобной красоты, Геркулес, какого не мог создать ни один земной ваятель, гигантская фигура из массивного золота, фигура более ценная по дивной гармонии своих очертаний и форм, жизненности и пластичной правдивости всех мельчайших подробностей, по силе, мощи и красоте своей мускулатуры, чем по громадной стоимости того материала, который послужил для создания ее.

– Ну, воля ваша, господа, – заявил доктор Бриэ, – а я непременно должен измерить этого золотого колосса, – и он стал с великим трудом вскарабкиваться по громадным уступам катафалка.

Добравшись до верхней ступени, доктор достал у себя из кармана метр и начал свое измерение. Но только он успел получить общую длину фигуры, которая от ног до головы имела ровно девять метров и восемьдесят сантиметров, то есть четыре сажени с аршином и вершком, как эта великолепная статуя рассыпалась в прах от его прикосновения, хотя доктор едва коснулся ее, так что, будь она соткана из паутины, то и тогда, наверное, не пострадала бы от такого прикосновения. И вдруг этот колосс рассыпался, и всей этой мощной и, как казалось, массивной фигуры разом не стало.

Черты прекрасного лица исчезли, разлетелись легкой золотистой пылью в воздухе, и вместо этого профиля, достойного резца Праксителя, глазам озадаченного таким явлением доктора предстал громадный человеческий череп, совершенно невероятных размеров, окаменелый, но прекрасно сохранившийся!

– Скелет!.. – воскликнул он. – Это скелет титана!..

Этот возглас повторили вслед за ним три-четыре эха, гулко раздавшиеся под сводом громадной залы, напоминавшей внутренность огромного собора.

Значит, и здесь еще был воздух!

Но даже это важное открытие едва обратило на себя мимолетное внимание: до того сильно было удивление, возбуждение тем, что только что сообщил присутствующим доктор Бриэ, – скелет! Настоящий человеческий скелет, длиной девять метров и восемьдесят сантиметров, – и этот невероятный скелет лежал тут, перед ними, еще наполовину прикрытый своей золотой оболочкой.

– Его длина равняется длине кита в парижском Ботаническом саду (Sardin des Plantes), – продолжал доктор, все еще склоняясь над своим диковинным открытием и не будучи в силах оторвать глаз от него.

– Из этого мы видим, господа, – продолжал он, – что Луна не только была обитаема когда-то, но что селениты или, иначе говоря, обитатели Луны, были гиганты, о каких мы не имеем ни малейшего представления!..

– Если не все обитатели, то во всяком случае этот остов, который мы видим перед собой! – сказал Норбер Моони, очень довольный тем, что имел возможность нарушить свое невольное молчание и сбросить на время Респиратор.

– Нет, милый мой Моони! – возразил с высоты своего пьедестала доктор. – Такое сложение и такие размеры были не только возможны, но прямо обязательны, неизбежны здесь, на Луне, раз она была обитаема! Раз тяжесть давления здесь в шесть раз меньше, чем на Земле, то растения, животные и люди Лунного мира в ту пору, когда они еще существовали, неизбежно должны были достигать такого развития, такого роста и такой силы мускулатуры, какие мы только несколько минут тому назад видели перед собой, должны были в силу этого слабого давления атмосферы!

– Но скажите мне, дядя, чем и как объяснить это внезапное превращение, совершившееся сейчас на наших глазах, это превращение из превосходнейшей золотой статуи в отвратительный скелет?! – спросила Гертруда.

– Дело в том, что это была вовсе не статуя, дитя мое, – ответил доктор, – очевидно, селениты имели то же обыкновение, какое мы встречаем иногда у египтян, а именно, они покрывали своих покойников тонким слоем этого благородного металла, превращая его в статую. Но, принимая в соображение совершенство, с каким была выполнена эта работа над данным субъектом, я начинаю приходить к убеждению, что нет ничего невозможного или невероятного в том, что селениты прибегали в этом случае к приемам гальванопластики. Этим может, конечно, объясняться и совершенно жизненный характер этой статуи, и ее высокое пластическое совершенство в смысле гармонии форм и красоты мускулатуры… Но время сделало свое дело, свершило и здесь свой обычный труд уничтожения и оставило от умершего человека одни только кости, уничтожив все остальное, кроме этой тонкой, как папиросная бумага, золотой оболочки, которой оно позволило сохранить те идеально прекрасные формы, по которым она была создана. И вот только моя нескромная рука разрушила то, чего не посмели тронуть многие века…

Доктор Бриэ уже собирался спуститься с высокого катафалка, на котором теперь покоился полуобнаженный скелет титана, когда вдруг заметил в правой руке скелета довольно большой сверток, или свиток, которым он, не задумываясь, поспешил овладеть. Это было нечто вроде бумаги, изготовленной, по-видимому, из особого вида горного или каменного льна, испещренной какими-то таинственными, неведомыми письменами.

– Вот что, быть может, самое интересное из всего, то мы видели здесь! – проговорил доктор, соскакивая, наконец, с последнего уступа и бережно держа в своих объятиях захваченную добычу.

Он до того сгорал нетерпением поскорее исследовать свой манускрипт, что стал тотчас же торопить с возвращением в обсерваторию. Никто не стал ему противоречить в этом, и все направились в обратный путь, обмениваясь по дороге мыслями относительно того, что им пришлось видеть, пока только имевшийся здесь воздух дозволял этот свободный обмен мыслей.

– Мне кажется, что этот воздух, сохранившийся в герметически закупоренном склепе, должен быть тем самым воздухом, каким когда-то обладала Луна, и, судя по всему, не подлежит сомнению, что в то время, когда этот склеп строился и был заперт, атмосфера Луны была сходна с нашей, земной атмосферой! – заметил Норбер Моони. – Весьма возможно, что впоследствии она только утратила содержавшийся в ней кислород и вследствие этого стала непригодной для жизни. Исходя из этого, у меня самым естественным образом появляется предположение, что в настоящее время лунная атмосфера представляет собой более или менее чистый азот. Это предположение легко будет проверить; а это было бы не только весьма интересно, но, быть Может, даже и чрезвычайно важно для нас в данное время!

Вернувшись в обсерваторию, доктор Бриэ, не теряя ни минуты времени, принялся изучать свой папирус. Но после нескольких часов упорной работы и тщетных усилий разобрать, он, наконец, вынужден был сознаться, что отнюдь не подвинулся далее господ египтологов до открытия известного камня Розетты: ему недоставало ключа.

Видя, что он только даром тратит время и труды и бьется совершенно без толку, Каддур попросил у него разрешения в свою очередь попытать счастья над этим лунным папирусом. Просидев над ним около четверти часа, в продолжение которого он усердно изучал эти письмена, карлик вдруг объявил, что, по его убеждению, эта надпись означает:

«Солнце, сын северного светила, заснул последним сном в четвертый день девятого года тридцать второго цикла».

Это толкование было, однако, встречено в первый момент с довольно явным недоверием, но Каддур так упорно настаивал на том, что знаки на Лунном папирусе, если их истолковать как идеологический ребус, во всяком случае могли иметь такое значение, что, в конце концов, доктор счел себя убежденным, причем не мог не удивиться и не восхититься находчивости и остроумию этого маленького человека.

После этого неугомонный маленький карлик высказал не безосновательную мысль, что в этом папирусе имелся прекрасный образец письма, где изображалась и передавалась сама мысль, а не отдельные слова, независимо от всех языков, и потому доступного пониманию каждого человека.

В этот момент Норбер Моони только что вернулся в общую залу из своей химической лаборатории, в которой он провел несколько часов кряду. Его тотчас же посвятили в тему данного разговора, которым он, по-видимому, чрезвычайно заинтересовался.

– Что касается меня лично, – проговорил он, – то я очень склонен верить толкованию Каддура. Это доказывает только то, что селениты охотно брали себе имена по названиям звезд и планет; да так оно и должно было быть у той расы людей, которые находились в столь благоприятных условиях для наблюдений над светилами. Тот цикл, о котором, по мнению Каддура, упоминается в манускрипте, вероятно, – великий астрономический цикл, что опять-таки подтверждает наше общее мнение касательно чрезвычайной древности этого папируса.

– Теперь скажу вам в свою очередь, господа, что и я, со своей стороны, сделал довольно важное исследование! – продолжал немного погодя Норбер Моони. – Как я и предполагал, атмосфера Луны состоит главным образом из азота с очень незначительной примесью кислорода, причем плотность азота здесь равняется всего 0,16200, то есть одной шестой плотности этого самого газа в атмосфере земного шара. Факт этот является новым логическим доказательством, подтверждающим констатированный нами факт слабой силы давления атмосферы Луны. Этим объясняется также абсолютная сухость атмосферы этого светила и ее безусловная прозрачность. Кроме того, еще одно удивительное явление, которое чрезвычайно интересовало меня, а именно то, то наш запас кислорода в резервуарах дает нам возможность дышать в продолжение целых трех-четырех «асов и даже более. В сущности, дело в том, что совершенно достаточно двадцати или двадцати трех процентов этого кислорода, смешанного с семьюдесятью шестью и семьюдесятью семью процентами Лунного азота для того, чтобы получился воздух, столь же пригодный для дыхания, как и воздух на земном шаре. И это слияние нашего кислорода с Лунным азотом происходит у нас само собой, благодаря тому, что наши полумаски не совсем плотно прилегают к лицу! Вот почему нашего запаса хватает нам на столько времени!

– Вот, действительно, новость первой важности для всех нас! – воскликнул обрадованный этим открытием доктор.

– Да, в самом деле, мы отныне можем быть уверены, что не будем иметь недостатка в воздухе и вместо того, чтобы дышать в последние дни нашего пребывания здесь чистым кислородом, в чем я предвидел необходимость, мытеперь можем удовольствоваться изготовлением для внутреннего потребления в обсерватории из соединения кислорода и азота искусственного воздуха, который будет вполне пригоден для нашего дыхания.

– Следовательно, вы вполне уверены, что воздух Луны некогда был совершенно однородным с атмосферой земного шара, за исключением, быть может, одной только плотности своей, но что с течением времени Луна поглотила весь кислород из своей атмосферы, вследствие этого и сделалась непригодной для нашего дыхания, не так ли? – спросил доктор Бриэ.

– Именно так! – отозвался Норбер Моони. – Мы имеем самое несомненное доказательство в том остатке воздуха, который еще сохранился под сводом склепа в усыпальнице «Солнца, сына северного светила» в знаменитом памятнике селенитской архитектуры, а также и в том факте, что жизнь, некогда существовавшая на Луне, в настоящее время совершенно прекратилась! Вы, вероятно, все заметили видимое преобладание железа во всех окружающих нас скалах и горах? Все это железо сильно окислено вследствие того, что и растительность, и минералы, и животные на Луне в неимоверном количестве пожирали и уничтожали кислород и в конце концов не находили уже его в достаточном для себя количестве в окружающей их атмосфере, и тогда жизнь сама собой должна была угаснуть.

Открытие Норбера Моони очень благотворно подействовало на состояние духа всех обитателей обсерватории. Теперь им нечего было опасаться, что у них не хватит воздуха для дыхания, – перспектива, втайне грозившая им до открытия, сделанного молодым астрономом.

После обеда все пожелали принять участие в его трудах, чтобы позаботиться о необходимых мерах предосторожности и припасти известное количество тепла на время долгой Лунной ночи. Для этого необходимо было привести в действие известное число инсоляторов чтобы раскалить добела громадные камни и осколки скал, затем зарывать их в подполье обсерватории и таким образом сохранить возможно большее количество тепла, которым можно было бы пользоваться.

Одновременно с этим предполагалось и производство кислорода в больших размерах для возобновления тех громадных запасов воздуха, которые содержались в кратере и которым пользовались в настоящее время все обитатели обсерватории; но за последнее время воздух этот стал, однако, заметно разрежаться, и потому требовалось предпринять что-нибудь для насыщения его свежим запасом кислорода.

С этой целью были проверены имевшиеся еще в наличности в складах запасы хлористого калия, и его оказалось до тридцати бочек или, иначе говоря, сто двадцать тысяч килограммов[4]. Этого количества было как раз достаточно для добывания кислорода, необходимого для дыхания одиннадцати человек в течение восемнадцати или двадцати суток. Приспособление, к которому решено было прибегнуть в данном случае, было самое простое и несложное: весь аппарат состоял из громадного окисляющего ящика, через который проходил весь воздух, проникавший в жилые помещения обсерватории, а также воздух, выкачиваемый со дна подземного резервуара посредством самодействующего насоса.

На все эти работы потребовалось не менее трех суток по нашему, земному исчислению времени. И в течение всего этого времени нельзя было предпринимать «каких более или менее продолжительных экскурсий, приходилось довольствоваться коротенькими гигиеническими прогулками вблизи обсерватории. Но теперь и экскурсии уже были не столь важны. Наши «изгнанники Земли» успели уже ознакомиться в главных чертах с выдающимися особенностями Луны. Доктор собрал целую коллекцию весьма любопытных и разнообразных образцов горных пород, кроме того обладал лунным папирусом, которым он чрезвычайно гордился; Гертруда успела сделать наброски всего, что ей удалось видеть интересного и необычайного на Луне, и вела аккуратно свой журнал. Теперь нашей маленькой колонии оставалось только готовиться встретить с надлежащим спокойствием и безропотностью долгую монотонную Лунную ночь, а затем, с возвращением Солнца, покончив со всеми предварительными работами и приведя в действие все конические рефлекторы инсоляторов, можно было решиться на отважную попытку пуститься в обратный путь, на свою родную планету, куда большинство стремилось всей душой.

Но одному Богу было известно, какого рода неожиданности и приключения могли ожидать наших путешественников на этом неведомом и странном пути! Норбер Моони, который в этом деле являлся, так сказать, ответственным лицом, не хотел ничего предоставить воле случая, чтобы на этот раз не дать решительно никакого повода к какой-либо неосторожности со стороны кого-либо из своих товарищей по изгнанию. С этой целью он изобрел для приведения в действие своего главного, центрального аппарата какой-то совершенно новый механизм, о котором никто из окружающих не имел ни малейшего представления. Это было нечто вроде секретного замка у денежного сейфа – и необходимо было знать его секрет, чтобы открыть его. На этот раз только он один мог соединить все электрические токи и превратить по своему желанию пик Тэбали в громадный невероятной силы магнит. Остаток Лунного дня перед наступлением долгой ночи наши изгнанники употребили на то, чтобы утвердить глубоко в почве эспланады высокие железные леса, поддерживающие горизонтальную ось из полированной стали. На этой оси должен был повиснуть шелковый парашют громаднейших размеров, совершенно раскрытый и наготове, натянутый на превосходнейший металлический разборный остов. Под парашютом укреплен был челнок таких размеров, что в нем свободно могли поместиться все одиннадцать «изгнанников Земли», чтобы завершить свое путешествие с Луны на Землю, когда они будут уже на достаточно близком от нее расстоянии.

Собственный вес их должен был в этом случае служить балластом для парашюта и вести его в том направлении, где находится центр притяжения. А горизонтальная ось, вращаясь, в свою очередь, на стойках лесов, должна была способствовать постепенному, незаметному изменению положения парашюта и приведению его в движение, наподобие подвески вокруг этой оси. Кроме того, сама система прикрепления, или подвешивания, парашюта, будучи приведена в прямое соотношение с центральным электрическим механизмом, должна была дать возможность парашюту моментально и незаметно отделиться от лесов одновременно с внезапным прекращением магнетического действия. Подробности этой сложной системы давно уже созрели в уме Норбера Моони, и теперь только ждали своего осуществления, а это было вовсе не так трудно при тех ресурсах, какими он мог располагать, благодаря своим складам и магазинам, где мог найти все нужное для себя в этом деле, а также и благодаря добросовестности, усердию и пониманию дела многих из тех, кто наряду с ним являлись теперь помощниками во всех его делах.

ГЛАВА X. Затмение Солнца Землею

Пока все способные к такого рода работам временные обитатели Луны были заняты своими хлопотами, Норбер Моони, работавший над этими сооружениями чуть ли не больше всех других, все же находил время для наблюдения различных небесных явлений и, главным образом, изучал выпуклости и неровности Солнца. При этом он успел заметить, что наступает полное затмение Солнца Землею. Он тотчас же сообщил об этом всем своим друзьям, чтобы и они, в свою очередь, могли насладиться этим зрелищем, которое, как он полагал, обещало быть весьма любопытным, вследствие громадных размеров земного шара на Лунном горизонте. Однако и сам он был весьма далек в своих ожиданиях от того удивительного впечатления, какое должно было вызвать это затмение.

Едва только наши наблюдатели затмения, вооружившись черными очками для предохранения зрения и своими неизбежными кислородными респираторами, успели разместиться на эспланаде пика Тэбали, как сближение двух светил началось.

Сначала Земля медленно украсилась золотым серпом, ярко светившимся вокруг ее черного громадного диска, производя впечатление лучезарного ореола. Затем, мало-помалу, по мере того, как Солнце, как бы поглощаемое этим черным диском, начинало скрываться за его спиной, ореол этот разрастался, начинал охватывать всю окружность диска и наконец окружил со всех сторон черный экран, или круглый щит, каким она представлялась теперь для зрителей. Но вот наступило полнейшее затмение Солнца Землею, и явление это вызвало у всех присутствующих невольный жест восторженного изумления.

Вокруг всего огромнейшего диска, равнявшегося, по величине своей величине четырнадцати полных Лун, взятых вместе, в том виде, как мы видим ее с поверхности Земли, сияло и горело бледно-оранжевое сияние, окаймленное багрово-красным кольцом. При этом весь Лунный пейзаж, потонувший в тени, окутался какой-то бурой дымкой, под которой превосходно сливались все отдельные подробности этого пейзажа, а вершины гор и кратеров, малых и больших, освещались нежными фиолетовыми блестками. Это было положительно нечто феерическое, чарующее!

В продолжение нескольких минут наши «изгнанники Земли» оставались как околдованные этим неожиданным восхитительным зрелищем, наслаждаясь этой внезапно преобразившейся на их глазах панорамой Лунного мира, любуясь этой новой картиной с мягкими очертаниями и тонами, очарованные этими переливами тонов, этими световыми эффектами. Но так как затмение должно было продолжаться несколько часов, то, насладившись вдоволь этим зрелищем, они решили было вернуться в круглую залу обсерватории, чтобы там свободно обменяться своими впечатлениями.

Первой мыслью Норбера Моони было снять несколько фотографических снимков с Луны при этом новом освещении, что он уже сделал при обычном дневном освещении еще в первые дни своего пребывания на Луне.

На этот раз получились также довольно интересные и удачные снимки. Гертруде же Керсэн это необычайное зрелище навеяло совершенно другого рода мысль, мысль добрую и сострадательную, какую могло внушить ей только истинно доброе женское сердце.

– Знаете, господин Моони, я хотела бы попросить у вас одной милости!.. Могу ли я надеяться, что вы не откажете мне? – вдруг сказала она, ласково глядя на молодого ученого.

Эти слова даже смутили на мгновение Норбера Моони, но тотчас же оправившись, он отвечал с самой любезной улыбкой:

– Ах, Боже мой, неужели вы думаете, что я могу отказать вам?! Все, чем только могу вам быть приятным, я охотно исполню, обещаю вам это заранее!

– Видите ли, – как-то робко и нерешительно начала девушка, точно все еще опасалась отказа, – я сейчас думала об этих несчастных, заключенных во флигеле, и мне стало жаль, что они не насладятся этим превосходным зрелищем, не увидят этого редкого явления природы. Мне кажется, что им и без того тяжело сознавать себя заброшенными на Луну и при этом ничего не знать и не видеть, что вокруг них творится и происходит, не видеть и не знать всех тех чудес, какими нас утешает Луна в нашем изгнании. Нельзя ли как-нибудь дать и им взглянуть на это затмение? Вот о чем я хотела вас просить!

– Ничего не может быть легче, – учтиво отвечал молодой астроном, – вы знаете, конечно, что Виржиль ежедневно два раза выпускает их на прогулку на большую круговую дорогу: он может сейчас пойти и выпустить их погулять!

– Нет, господин Моони, уж если дать им это утешение, то дать его сполна и позволить им прийти на эспланаду: на большой круговой дороге они ничего не увидят вы сами знаете!

– Прекрасно, пусть их приведут на эспланаду, раз вы того желаете! – сказал Норбер Моони. – Виржиль, – обратился он к своему верному слуге, – ты слышал? Поди же и сделай, как желает мадемуазель Керсэн!

Виржиль утвердительно кивнул головой и пошел исполнять приказание своего господина.

В этот момент глаза молодого ученого случайно встретились с глазами Каддура, который помогал ему при фотографировании, и при виде выражения его глаз он положительно не мог не содрогнуться: до того оно» дышало непримиримой злобой, враждой и ненавистью, доходившей до какого-то зверски кровожадного чувства, производившего прямо отталкивающее впечатление.

– Что это значит? – спросил тут же Норбер Моони. – Неужели вам кажется странным желание выказать некоторую гуманность по отношению к людям, действительно, не заслуживающим ни малейшего уважения, но все же несчастным?!.

– Несчастным!.. Вы говорите, несчастным?! Вы называете несчастными этих мерзавцев, этих негодяев, этих извергов! – буквально зарычал Каддур, не будучи более в силах сдерживать бушевавшие в нем страсти. – Вы называете их несчастными, потому что они находятся под арестом в своей же квартире, окруженные всеми удобствами, где их кормят, как царей, где они занимаются самыми приятными и нетрудными работами, полируют, чистят, смазывают!.. И этого всего еще мало для них!., им еще нужны развлечения! Зрелища!.. А будь только моя воля, я дал бы им таких зрелищ, что у них волосы стали бы дыбом на голове! Я дал бы им и помещение, и лакомые блюда, и ежедневные прогулки по большой круговой дороге!.. Да! под ударами хлыста!.. Да, раскаленное железо на язык вместо прекрасных английских бисквитов! Да, бочку с кипящей смолой – вместо помещения!.. Да!

– Каддур! как можете вы говорить такие вещи в присутствии мадемуазель Керсэн? как можете даже в мыслях иметь подобные отвратительные вещи? Неужели же вы стали совсем чужды всякому человеческому чувству?… Неужели вы хотите нас заставить думать, что вы какой-то дикий австралиец, какой-то папуас, а не француз, как вы уверяли нас! – укоризненно проговорил астроном.

– О, господин Моони, если бы эти негодяи заставили вас выстрадать хоть десятую долю, хоть сотую того, что выстрадал из-за них я, то вряд ли бы вам пришла мысль доставлять им какие-либо развлечения!..

– О, я не спорю! Вероятно, мне в таком случае не пришло бы ничего подобного в голову, но это еще не достаточная причина, чтобы вы не могли допустить подобной мысли и ни в ком другом, ни во мне, ни в мадемуазель Керсэн. Помните одно, что справедливость отнюдь не есть и не должна быть мщением! Ее задача только воспрепятствовать и помешать, в пределах возможного, злодею делать зло и вредить другим, но отнюдь не присваивать себе права причинять виновному напрасные, бесполезные страдания. Эти отвратительные кары, о которых вы сейчас говорили, приличны разве только какому-нибудь дикарю-людоеду, но человек, вкусивший плодов цивилизации, человек образованный, ученый, как вы, должен встать выше этих зверских, кровожадных инстинктов и понять, что одна из важнейших его обязанностей заключается в том, чтобы не подражать зверским приемам тех, кто сделал ему больше всего вреда!

– Да, но в таком случае вся выгода останется на стороне негодяев, а пострадавший будет в роли дурака! – воскликнул Каддур.

– Нет, почему же? Потому только, что негодяи, причинившие зло, но уже лишенные возможности вредить впредь и, следовательно, безвредные в настоящее время, не выстрадают всего того, что они некогда заставили выстрадать вас?… А что за польза будет вам от того, что и они будут, в свою очередь, страдать и мучиться? Разве этим путем можно изгладить то, что было сделано?… Допустим, например, что мы имели бы возможность заковать Игнатия Фогеля и Питера Грифинса в железные тиски на пятнадцать лет; разве от этого вы менее бы пострадали от вашей пытки или она сделалась бы нечувствительной для вас?

– Нет, но я был бы доволен, сознавая, что они испытывают на себе все, что испытал я!

– Ну, не говорите! Поверьте, вы были бы гораздо счастливее, если бы могли решиться от души простить их.

– О! это уже совершенно невозможно!

– Пусть так! это уже ваше дело. А мое дело – воспрепятствовать всеми зависящими от меня мерами, чтобы пленные, которым я гарантировал своим словом полную безопасность, не подвергались никаким бесполезным строгостям. Вот почему я еще раз усиленно прощу вас оставить их в покое до тех пор, пока они находятся под моей кровлей!

В этот момент Виржиль собирался привести по круговой дороге на эспланаду трех заключенных. Относительно того, что они попытаются сбежать, нечего было опасаться, так как они не могли существовать без воздуха, а запас кислорода в их резервуарах был рассчитан только на время их прогулки. В силу этого им была предоставлена полная свобода.

Однако опасаясь, чтобы вид этих господ не довел до последних пределов бешенства бедного Каддура, Норбер Моони поспешил отправить его в химическую лабораторию, чтобы проявить только что отснятые им фотографические пленки. В продолжение целых двух часов заключенным было разрешено любоваться дивной картиной солнечного затмения, и только когда это затмение стало подходить к концу, Норбер Моони отдал распоряжение увести пленных обратно в их помещение. Когда они были уведены, молодой ученый послал позвать Каддура, чтобы и он, вместе с остальными, мог наблюдать последнюю фазу этого явления, которая во всех отношениях была достойна первой фазы или, вернее, ни в чем не уступала ей.

Вернувшись в свою комнату, Норбер Моони, воспользовавшись случаем, призвал к себе Виржиля и стал подробно расспрашивать его о том, как себя держат вверенные ему пленные. Из слов Виржиля он узнал, что эти люди вообще весьма покорны, во всем соблюдают по отношению к своему тюремщику полное повиновение и даже выражают большую признательность за все те заботы и попечения о них и за все маленькие снисхождения, какие им оказывают в их положении; но что при этом они чрезвычайно ленивы и нерадивы в работе и за всякое дело, даже и самое пустячное, принимаются крайне неохотно. Кроме того, в них замечается удивительное недоверие и подозрительность ко всякому новому делу или распоряжению и, главным образом, к ожидающей их участи.

– Я не могу выбить у них из головы нелепой мысли, что будто бы вы, господин Моони, имеете намерение оставить их здесь, когда все мы отправимся в обратный путь, чтобы вернуться на Землю! – говорил Виржиль с искренним прискорбием. – Напрасно я стараюсь всеми средствами убедить их в вашей добросовестности и вашем добром намерении по отношению ко всем, не исключая и их, и всеми силами уверяю их, что вы никогда не питали такого злостного намерения, – они сохраняют все то же подозрение или, вернее, вполне определенное мнение и убеждение. Они, как видно, судят о вас по себе, и потому им кажется вполне естественным, чтобы вы поступили с ними, как сами они не задумались бы поступить с вами, будь вы на их месте, а они – на вашем.

– Чтобы окончательно убедить их, – заметил шутливо Норбер Моони, – ты можешь сказать им, Виржиль, что я отнюдь не намерен избавить их от общественного суда и разбора их постыдных действий. Пусть они не воображают, что отделаются несколькими неделями заключения. Я, напротив, намерен предать их в руки правосудия, пусть оно рассудит их и оценит по достоинству их поступки, а если они и подождут немного, то все же их заслуженное наказание не уйдет от них; но что касается того, чтобы оставить их здесь, то внуши им, как только умеешь, что я совсем не способен к подобного рода вещам, что подобная мысль никогда не могла бы зародиться в моем мозгу! Мало того, ты можешь им сказать, что их усердие в содействии нашему делу общего спасения зачтется им в заслугу, и мое снисхождение к ним будет находиться в зависимости от их старания и усердия при выполнении необходимых нам, возложенных на них работ.

Следующее за этим время было посвящено самым деятельным работам для окончания последних необходимых приготовлений ввиду приближающейся Лунной ночи. Двадцать две бочки хлористого калия ушли на изготовление кислорода, который соединили с остатками воздуха, имевшегося еще в запасе в жерле кратера Ретикуса; сверх того, оставалось еще восемь бочонков в запасе, что позволяло надеяться, что обитатели обсерватории благополучно доживут до того момента, когда им можно будет отправиться в обратный путь. Все инсоляторы были уже исправлены и установлены в полном порядке, оставалось только докончить некоторые работы по электротехнике, поработать иглой и покончить с шитьем и, наконец, заклеить бумагой все щелки скважины и отверстия дверей и окон, чтобы сберечь насколько возможно, внутреннее тепло и воспретить доступ внешнему холоду, и затем вооружиться терпением, чтобы бодро встретить и прожить бесконечно длинную, 354-часовую ночь, которая готова была наступить.

Действительно, Солнце, описав, по-видимому, свой полукруг на Лунном горизонте, стало теперь склоняться к западу. Наконец оно очутилось на самом краю и все так же медленно стало спускаться за горы.

Зрелище это было любопытно, потому что было ново и непривычно, но далеко не отличалось той красотой и величественностью, как закат Солнца на Земле. Дивное освещение атмосферных высот, пурпурные и золотистые облака, яркие лучи, веером расходящиеся по небу, когда прекрасное светило дня прощается с Землей, все это не знакомо Луне, именно потому, что ее атмосфера безусловно прозрачна и не сохранила ни облаков, ни паров. Итак, Солнце стало просто-напросто медленно опускаться за горизонт, не прощаясь красивым фейерверком, если можно так выразиться, со зрителями, провожавшими его своими печальными взорами. Диск его медленно спускался в продолжение целого часа, наконец, скрылся, и от него не осталось уже никакого следа, кроме кое-каких золотых искорок на вершинах высочайших гор. Тогда без всякого перехода, без сумерек, хотя бы самых кратковременных, на видимой поверхности Луны разом наступила ночь, между тем как другое ее полушарие разом осветилось.

ГЛАВА XI. При свете Луны

Ночь, такая, какой она являлась на видимой поверхности Луны, отнюдь не представляла собой безусловного мрака, какой Норбер Моони и Каддур встретили на этом полушарии Луны. Здесь это был какой-то полумрак, в котором все предметы принимали особый, таинственный, мягкий полутон.

Гертруда Керсэн подошла к одному из окон круглой 1Ы обсерватории и с живым интересом любовалась теперь уже знакомым ей лунным пейзажем при этой ноли обстановке или, вернее, при этом новом освещении. Теперь открывавшийся из окна вид казался еще более Фантастичным, чем при дневном, то есть солнечном свете когда она видела его в первый раз. Там, внизу, у подножия Тэбали, точно стадо овец, толпились кратеры потухших вулканов, залитые с одной стороны мягким белым светом, с другой – утопавшие в густой, черной тени, точно окутанные черным бархатом. При этом мертвенном, холодном свете неподвижность всех окружающих предметов чувствовалась как-то особенно ярко. И эта странная, безжизненная неподвижность, этот мертвенный, холодный, леденящий, если можно так выразиться, свет производили такое странное, подавляющее впечатление, что Гертруда невольно стала искать причины этого странного освещения, вызывавшего в ней такое непонятное, необъяснимое волнение. Она нагнулась немного к правой стороне окна и увидела в западной части горизонта громадное светило, совершенно незнакомое ей и изливавшее, очевидно, на Луну этот странный мертвенный свет. То был громадный диск, величиной, насколько можно было судить, в два или три метра в диаметре; исходивший от него белесоватый свет напоминал отчасти тот бледный серебристый свет, какой льет на Землю Луна, но только свет раз в пятнадцать или двадцать сильнее. При виде этого светила Гертруда Керсэн в первый момент не в силах была удержать восклицания удивления, почти ужаса, – и этот возглас ее невольно привлек к окну Норбера Моони.

– Посмотрите! – сказала она, указывая рукой на странное светило. – Знаете вы, что это такое, Моони?

– Как, неужели вы не узнаете вашей родной планеты, мадемуазель Керсэн? – весело воскликнул Норбер Моони, – это Земля!.. Наша возлюбленная, старая Земля, которая по милости своей желает усладить нам тоскливость лунной ночи прекрасным земным светом, которым она, очевидно, будет дарить нас вплоть до конца…

– Как это странно и вместе с тем естественно я, собственно говоря, должна была догадаться об этом! Но в первый момент я была до такой степени поражена… мне даже стало как-то страшно! – этот громадный диск, такой величественный и вместе такой странный необычайный!.. Знаете, он походит на Луну, какой мы ее видели на третьи сутки после того, как начался тот опыт, который так неожиданно и так внезапно перенес нас с Земли на Луну!.. У меня в первую минуту мелькнула даже мысль, что нам грозит опять неожиданная внезапная катастрофа!.. Но посмотрите, Моони, что это за светлые пятна на более темном, как бы прозрачно-черном фоне?… Одно из них напоминает отчасти по своим очертаниям Африку, видите, вон там, налево…

– Оно действительно имеет форму Африки, а не только напоминает ее, так как это и есть сама Африка… И если вы желаете пройти со мной в купол обсерватории, я могу показать вам ее в телескоп, тогда у вас не останется ни малейшего сомнения на этот счет.

– Неужели это возможно?!.. Пойдем скорее, Фатима! Дядя, идемте с нами!.. Идите посмотреть это чудо, которого, наверное, еще не видал никто! Всю Африку в поле нашего зрения!..

– Да сверх того еще часть Азии и часть Европы, – добавил Норбер Моони, направляясь в купол обсерватории, где находились самые сильные его телескопы. Все остальное маленькое общество поспешило последовать за ним.

Вскоре Гертруда Керсэн, удобно расположившись в покойном кресле перед телескопом, с невыразимой радостью увидела в зрительном поле телескопа не только Африку в общих ее очертаниях, но и ту часть ее, которая омывается Красным морем, то есть Судан. Это было нечто вроде прекрасной карты, исполненной в светлых тонах на фоне черных облаков. Облака эти были не что иное, как океан.

– Ах, как это прекрасно!., как восхитительно! – восклицала она вне себя от восторга. – Как все это ясно и отчетливо!.. Как чисто вырисовывается каждая мельчайшая подробность контура!.. Подумать только, что дорогой мой отец теперь там, и убивается при мысли, что навсегда потерял свою дочь!.. Бедный папа!.. Мне теперь кажется, что я так близко от него, так близко.

И вместе с тем я никогда еще не была так далеко… бедный, бедный папа! Я-то, по крайней мере, знаю, где он находится, а он?… Что может он думать теперь?… Какой смертельной тревогой полна теперь его душа!.. Ах, господин Моони, вы такой умный, такой ученый, вы все монете сделать! Нельзя ли так устроить, найти такое средство, которое дало бы нам возможность послать ему какие-нибудь вести о нас?

– Увы, мадемуазель Керсэн, хотя, быть может, это не совсем невозможно, но на это потребовались бы во всяком случае очень продолжительные и сложные приготовления, и при этом нельзя было бы вполне поручиться за то, что нас услышат или увидят, – отвечал молодой астроном, глубоко опечаленный тем, что увидел две крупные слезы, навернувшиеся на глаза Гертруды. – Однако прошу вас, не огорчайтесь этим! Могу вас уверить, что вскоре вы увидите вашего дорогого батюшку… Вы не пробудете здесь и лишнего часа сверх того времени, которое нам безусловно необходимо выждать… Пусть только минует эта лунная ночь, Солнце вернется, и вы увидите, что мы не заставим ждать ни одной лишней минуты!.. Успокойтесь, мадемуазель Керсэн, ведь вы всегда были такая мужественная, такая бодрая во всех обстоятельствах жизни до настоящего момента! Так неужели же теперь вы вдруг станете падать духом?!..

– Нет, нет… я постараюсь быть мужественной и теперь, – сказала девушка, сделав над собой усилие и попытавшись улыбнуться. – Но, право, вы не можете себе представить, до какой степени на меня влияет вид этой родной мне планеты и сознание, что бедный мой отец находится там… Мне кажется, будто я умерла и теперь смотрю на него из другого, загробного мира!.. Или же, что я лишилась его… Не знаю почему, но никогда еще я не чувствовала так живо, какое громадное, страшное расстояние разделяет нас!

– Что значит это расстояние, раз его можно пройти! – воскликнул Норбер Моони. – Мы уже раз совершили весь этот путь, и мы совершим его еще раз, на таком двигателе, который не задерживается в пути и притом движется с быстротой вдвое большей, чем полет пушечного ядра.

Гертруда слушала эти слова, но была не в силах преодолеть свое волнение и свое горе, голос ее оборвался, она не могла отвечать ни слова и, склонившись к плеч Фатимы, молча рыдала. Маленькая ее служанка плакала вместе с ней, тронутая глубоким горем своей любимой госпожи.

– Ну, полно, полно! – воскликнул доктор строго и резко. – Это же глупо, наконец, черт возьми! Сама подумай, твой отец ведь не дальше от нас потому только что мы смотрим сейчас на этот лунный свет или, вернее, на Землю при свете ее на Луну, чем когда мы смотрели на эту самую Землю при свете Солнца или же не смотрели вовсе на нее!.. И он тоже нас видит, когда в Хартуме погода ясная и небо чистое!

– А как вы полагаете, в данный момент он тоже видит нас? – спросила Гертруда.

– Весьма возможно, – уклончиво отвечал доктор, – почему же и нет? – При этом он сделал Норберу Моони знак, чтобы удержать его от возражения, уже готового было сорваться с языка простодушного ученого.

Эта мысль, видимо, развеселила Гертруду и до некоторой степени утешила ее.

– Ах, если бы он только мог видеть нас и знать, что все мы находимся здесь, – тихо прошептала она, – тогда бы мне казалось, что, несмотря на разделяющее нас пространство, между нами существует какое-то общение, что его мысль встречается с моей, когда моя летит к нему… А может быть, для него лучше, что он не знает ничего об этом! – грустно добавила она.

– Нельзя же, право, смотреть все только на Судан! – воскликнул, смеясь, доктор, желая развлечь ее, – вот я там, в уголке, вижу другую прекрасную страну, которая, мне кажется, весьма походит на нашу дорогую Францию… Право, она выглядит совсем недурно, плотно усевшись на Альпах и Пиринеях… обернувшись лицом к Атлантическому океану!.. Милая Франция! – восторженно добавил он.

Гертруда охотно согласилась взглянуть на Францию, которую она узнала не без известного чувства сердечной радости… А вот и тонкая светлая полоска немного южнее, это – Италия. Там, повыше, над самой Францией, чуть-чуть левей, два крошечных пятна. Это – Великобританские острова. Да, но сердце ее стремилось больше всего к Судану, и в его сторону невольно обращался ее взгляд. Требовалось новое отвлечение и, к несказанному счастью Норбера Моони, у него мелькнула в тот момент новая счастливая мысль, которая обещала быть много удачнее всех остальных.

– Простите, мадемуазель Керсэн, я сейчас вспомнил, что имею показать вам нечто такое, что, вероятно, займет вас – но это в другой стороне горизонта горизонта. Позвольте – я переведу телескоп.

С этими словами он навел инструмент на созвездие Лебедя, горевшее яркими лучистыми огнями, как будто оно состояло из крупных бриллиантов, затем, поискав в течение нескольких минут, обратился опять к Гертруде с довольным видом и приятной улыбкой на лице.

– Присядьте, мадемуазель Керсэн, и посмотрите теперь в телескоп! – проговорил он, уступая ей свое место.

– Я вижу маленький красный шар или, точнее, не красный, оранжевый… величиной приблизительно с мандарин!

– Да, да, совершенно верно… А знаете вы, что это за маленький красный шар?…

– Вы не догадываетесь? Нет?., ну, так я вам скажу: это – ваша крестница и тезка!

– Моя звезда!.. – воскликнула Гертруда с особым радостным оживлением.

– Да, это она самая и есть, это планета «Гертруда», так названная вами. Она не захотела, зная, что мы здесь, пройти, не выглянув на здешнем небосклоне и не повидав вас, и теперь шлет вам свое приветствие издалека.

– Это весьма любезно с ее стороны, и я очень-очень рада познакомиться с ней: я так давно желала этого!.. О моей крестнице нельзя сказать, что она полненькая девочка! Нет, но я надеюсь, что бедняжка находится в добром здравии! – пошутила молодая девушка.

– О, да! она как нельзя более здорова и весела, об этом не беспокойтесь. Правда, размеры ее не из крупных, и по величине своей, конечно, не из первых, – ее поверхность равняется одной тысяче трехсотой поверхности земного шара, – но положение ее прекрасно, – между Марсом и Юпитером сверх того, она вращается вместе с другими своими сестрами, наблюдаемыми телескопом планетами, в очень интересной части солнечного мира. Ее путешествие вокруг солнца, хотя и весьма продолжительно, но зато и весьма интересно.

– А как вы полагаете, обитаема она или нет? спросила Гертруда.

– Об этом мне ничего решительно не известно потому я не могу ничего вам сказать, но нет никаких основательных причин, чтобы она была необитаема Она имеет атмосферу, это несомненно, и геологическое строение, весьма сходное с геологическим строением Земли и Марса. Кроме того, я могу еще сказать г полной уверенностью, что если у нее действительно существуют обитатели, как мы можем предполагать, то эти обитатели должны быть чрезвычайно легки и должны делать самые невероятные прыжки и скачки без всякого труда.

– Сама масса Гертрудии так слаба, что сила тяготения не имеет на ее поверхности никакой энергии, если можно так сказать. Все предметы не имеют на ней почти никакого веса, и если на ее поверхности есть еще действующие вулканы, то камни, которые они извергают, вероятно, падают на другие миры; если есть на ней дети, то эти малютки могут бросать в воздух громадные каменья, которые будут исчезать бесследно в пространстве, не возвращаясь обратно к их ногам. Кроме того, нетрудно себе представить, что эти обитатели должны быть еще громаднее, чем древние селениты, так как рост людей, птиц, животных и растений находится в тесной зависимости от силы тяжести.

– Следовательно, чем сама планета мельче, тем ее обитатели, если только таковые существуют на ней, должны быть колоссальнее по своей величине и размерам?

– Да, несомненно так! – отвечал Норбер Моони.

– Ах, мне совсем не нравится мысль, что моя маленькая звезда населена такими гигантами, которые даже намного больше прежних селенитов… А во сколько раз должны они быть больше их, по вашим расчетам?

– Раз в шестьдесят, быть может.

– В шестьдесят раз! – рассмеялась Гертруда, – шестьдесят раз девять метров! шестьдесят раз четыре сажени!., да это двести сорок сажень!., пятьсот сорок метров вышины!!!

– Да, это почти в десять раз выше башен Парижского собора Богоматери!

– Нечего сказать, славный народец, черт возьми.

– С такими пареньками шутки плохи! – заметил доктор Бриэ.

– Нет, как хотите, господа, мне это совсем не нравится… Такие люди должны только безобразить мою маленькую планету; я бы предпочла, чтобы ее обитатели были пропорциональны своей планете, и скорее походили бы на карликов, чем на великанов.

– Да, но что прикажете делать, таков закон вещей!.. Приходится «с ним мириться и принимать этих неведомых нам обитателей такими, как они есть, – отвечал Моони. – Если же вы непременно желаете человечества в миниатюре, то за этим следует обратиться к величайшему из светил, какие только вращаются вокруг солнца, – Юпитеру.

– Там, вероятно, люди не больше муравьев! – весело воскликнула Гертруда Керсэн.

– Не только не больше, но, может быть, это – просто микроскопические создания. Как видите, эти сравнения весьма полезны, чтобы слегка умерить нашу человеческую гордость, особенно ту глупую гордость, которая держится на жалком преимуществе нескольких лишних сантиметров роста!

Эти последние слова, казалось, были обращены главным образом по адресу Каддура, который во всяком случае принял их на свой счет, так как любезно поклонился, видимо, тронутый таким вниманием к себе.

Все вернулись в круглую залу, чтобы сесть за стол, так как это было обычное время завтрака.

– Мне кажется, что и теперь уже довольно холодно! – заметила Гертруда Керсэн, удивленная тем, что по всему ее телу вдруг пробежала дрожь; это было такого рода ощущение, от которого она уже давно успела отвыкнуть и которое именно в силу этого было для нее почти ново.

– Да, это можно сказать безошибочно, – подтвердил доктор, – я готов поручиться, что в данный момент У нас уже два или три градуса ниже нуля. И, как я вижу, У сэра Буцефала уже зубы стучат.

– У меня?… Что вы, доктор!.. – поспешно протестовал баронет, – знаете ли вы, любезный мой господин Бриэ, что я видал холод почище этого! Я подымался на Монблан в простой шерстяной куртке!

Одним из многочисленных претензий молодого барона была одна претензия, впрочем, весьма обычная и распространенная в Англии, это – чрезвычайная выносливость холода и способность переносить всякую стужу и непогоду со стоическим презрением, не надевая теплого пальто даже и в самую холодную зиму.

Правда, для того, чтобы иметь возможность безнаказанно гордиться этой мужественной выносливостью и терпеливостью, он, как и все англичане, с ног и до головы укутывался в теплую фланель.

– От души поздравляю вас, дорогой баронет, с такой выносливостью и нечувствительностью к холоду! – с легким оттенком иронии сказал доктор Бриэ, – что же касается меня, который не может похвастаться такими свойствами, то я скромно признаюсь, что начинаю мерзнуть и что добрый камин и огонек были бы для меня весьма желанным добавлением к удобствам нашей жизни в данный момент!

Едва успел доктор произнести эти слова, как нечто похожее на выстрел раздалось в стене за его спиной.

– Ах! что это такое? – воскликнула Гертруда Керсэн, не столько испуганная, сколько недоумевающая.

– Это не что иное, как просто камень треснул от мороза! – сказал Норбер Моони, нимало не смущаясь. – Очевидно, мороз крепчает и теперь уже настолько силен, что какой-нибудь камень нашей постройки, в котором почему-либо, несмотря на палящий жар лунного Солнца, сохранилось немного сырости или влаги, разорвало как гранату, или как каштан в печи. К счастью, в нашей постройке очень мало таких камней, так как обсерватория почти исключительно состоит из пирита. Не то это была бы такая пальба, что ей могла бы позавидовать любая канонада. Но пирит не разорвет никакой мороз, так как он плотен и тягуч, как металл.

– Как бы ни было, господа, но советую всем вам готовиться к изрядному холоду! – проговорил доктор. – Если уже час спустя после заката солнца мы дрогнем, как сейчас, то можете себе представить, что это будет часов двадцать или тридцать спустя!.. Я даже спрашиваю себя, будем ли мы в состоянии выдержать этот страшный холод.

– В худшем случае нам придется перекочевать на то полушарие и там отогреваться на солнышке! – отвечал Норбер Моони. – Но я надеюсь, что мы не доживем до такой крайности.

– Если судить по той температуре, какую мы с Каддуром встретили на том полушарии, то здесь нужно ожидать температуру хотя и довольно низкую, – так, около тридцать или тридцать пять градусов, – но все же вполне выносимую при имеющихся у нас теперь условиях.

– А вы называете это вполне выносимым холодом, температуру в тридцать или тридцать пять градусов? благодарю!.. Да вы, я вижу, верно, тоже из школы сэра Буцефала! – воскликнул доктор Бриэ, – нет, воля ваша, я предпочитаю теплые страны!

– И я также, но если я говорю, что температура эта выносима, то говорю в том смысле, что при такой температуре можно жить нам, бедным жителям земного шара, где такого рода морозы бывают во многих странах. Кроме того, мы позаботились о кое-каких предохранительных мерах на этот случай.

– Кстати, Виржиль, ты хорошо бы сделал, если бы вырыл теперь один или два раскаленных камня… Это бы отогрело всех нас немного, а вы, мадемуазель Гертруда, сделали бы хорошо, если бы раскрыли свои сундучки и чемоданы и достали из них все, что найдется в них теплого, в виде шалей, платков, бурнусов и тому подобного.

– К сожалению, я очень бедна такого рода вещами: ведь в Суакиме и Хартуме эти были вещи совершенно не нужны!

– Ну, в таком случае, мы поищем кое-чего для вас и Фатимы в гардеробе сэра Буцефала и в моем и уж наверное найдем какие-нибудь теплые плащи и пальто. Нет? У вас не найдется ни того, ни другого? – продолжал Норбер, заметив энергичный отрицательный жест баронета.

– Ну, если не плащ и не шубу, то, во всяком случае, теплые одеяла, пледы, какой-нибудь ульстер… Мне ведь не раз случалось замечать, милый друг, что если вы и ваши уважаемые соотечественники обыкновенно очень энергично восстаете против всякого рода обыкновенных плащей и всякой другой теплой верхней одежды, особенно меховой, то, с другой стороны, я не видал ни у кого из других народов во время путешествий ни таких теплых пледов, ни таких превосходнейших толстых шерстяных одеял, ни таких внушительных ульстеров, как у англичан!

Все рассмеялись этому меткому замечанию Норбера Моони, в том числе и сам баронет, который, однако, не взялся объяснить эту типичную особенность своей нации.

Между тем Виржиль притащил в комнату в громадных медных тазах три огромных, добела раскаленных инсоляторами камней, с успехом заменивших хорошую печь, так как, зарытые в сухой горячий песок, они сохранили огромное количество тепла, которое теперь распространяли вокруг себя. Это было особенно приятное тепло, распространявшееся на всю комнату.

– Что за превосходная мысль! – восхитился доктор, – как странно и прискорбно, что такого рода разумный и практический прием до сих пор еще не нашел широкого применения среди народов холодных стран! Если только подумать, сколько бедных людей мерзнет зимою в своих квартирах за отсутствием или дороговизной топлива, и которым стоило бы только утилизировать вот таким образом солнечную теплоту! Право, обитатели земли, считающие себя цивилизованными и прогрессивными, в сущности, все еще находятся в младенчестве!.. Знать наверное, что в определенное время настанет стужа, и даже не позаботиться о том, чтобы припасти себе на это время хоть сколько-нибудь той благодетельной теплоты, которую так щедро изливает на нас в летнее время сама природа!..

– Нет, человечество пользуется этим теплом, только под видом дров, каменного угля и всякого другого топлива, которое, в сущности, не что иное, как то же солнечное тепло, припасенное в сараях и погребах! – сказал Норбер Моони.

– Да, правда ваша, милый Моони, – согласился доктор, – тем не менее вы не станете отрицать, что солнечным теплом можно было бы пользоваться более непосредственным образом.

– Как видите, доктор, я был одним из первых, кто это сказал, так как именно силой солнечного тепла мы с вами переселились на Луну.

– И это еще нельзя считать самым лучшим применением этого тепла; мне кажется, что его можно было бы с успехом применить и на более полезные дела!

– Да, если даже и так, то ведь, оно сослужит нам еще и другую службу, вернет нас обратно на Землю, не забывайте и этого, доктор!

– О, господа, когда оно водворит нас обратно на нашу родную планету, тогда я воздам ему честь и славу и восхвалю его от всей души!

– Вот, кстати, вы упомянули о каменном угле, – заметил баронет, – а знаете ли, что здесь, на Луне, в русле того иссякшего горного потока, есть превосходнейшие залежи этого угля… знаете, там, на дне ущелья?

– Да, на дне ущелья, в иссохшем русле потока, где вам пришлось провести несколько очень неприятных для вас минут! Знаю, – добавил Норбер Моони, – действительно, и я сам видел там превосходнейший антрацит; им, конечно, можно было бы развести здесь славный огонь!.. Я, конечно, говорю не о вас, мой милый друг, который презирает такие пустяки, как стужа, а о нас, грешных мерзлых и зябких французах, для которых славный огонь в камине при данных условиях был бы весьма желанной роскошью!.. Но, увы! огонь пожирает не только топливо, но и значительное количество кислорода, а мы не имеем его в достаточном количестве, чтобы не только самим вдыхать его, но и питать им огонь. Поэтому волей-неволей нам придется последовать вашему благому примеру и оставаться нечувствительными к холоду, как вы.

ГЛАВА XII. Ночь на Луне

Ночь на Луне незаметно ввела свои новые порядки в обиход и привычки обитателей обсерватории. Теперь все большую часть времени проводили в большой круглой зале, все вместе около очага, наполненного раскаленными камнями. Болтали и беседовали по целым дням, если только можно называть днем известный промежуток в течение длинной Лунной ночи, тот промежуток, когда находившиеся на Луне люди не спали, а бодрствовали, за невозможностью проспать целых четырнадцать суток беспробудно. Иногда затевались оживленные подвижные игры, или же всей компанией отправлялись на коротенькую прогулку всего на каких-нибудь минут десять на эспланаду или круговую дорогу, и совершали ее бегом, чтобы согреться. Но, несмотря на все эти меры и приемы, обитатели обсерватории страшно страдали от холода.

Напрасно они кутались во все, что только можно было надеть на себя, не исключая даже шелковых тканей, взятых из кладовых и магазинов, напрасно каждый из «изгнанников Земли» придумал для себя странное одеяние из всего, что он только мог собрать и навьючить на себя, напрасно доктор изобрел особого рода подкладку для своей одежды из журналов и газет – ничто не помогало, а холод увеличивался чуть ли не с каждым часом. Даже и баронет вынужден был сознаться в конце концов, что и у него зуб на зуб не попадал, как будто он был не породистый, типичный англичанин.

Что казалось особенно странным в этом усиливающемся с каждым часом холоде, так это то, что он возрастал совершенно независимо от всякого рода атмосферных явлений. При этом не было ни снега, ни бурана, ничего подобного. С каждым часом барометр падал все ниже и ниже: с двадцати градусов ниже нуля он упал сперва до двадцати пяти, затем до тридцати и до тридцати пяти, и наконец до сорока. Однако, несмотря на это, самый пейзаж нисколько не изменился и представлял собой, при безжизненном, мертвенном свете Земли, ту же картину, как и при ярком свете палящего Солнца: тот же безмолвный, мрачный характер кладбища, заброшенного и забытого в продолжение многих лет.

Впрочем, все это объяснялось очень просто. Так как атмосфера Луны не обладала ни влажностью, ни какими бы то ни было парами или атмосферными осадками, то весьма естественно, что на ней не могло развиться ни одного из тех явлений, которые порождаются различным распределением этих элементов в различных слоях земной атмосферы. Единственными сияющими метеорами, время от времени разнообразившие удручающую монотонность этой, казалось, бесконечной ночи, были роскошные северные сияния, внезапно озарявшие край горизонта дивной завесой голубого или бледно-фиолетового света, который угасал так же внезапно, как и загорался.

При начале этих ужасных холодов доктор Бриэ был чрезвычайно встревожен мыслью о том, как перенесет эту стужу Гертруда, эта девушка, отличавшаяся всегда столь слабым, столь шатким здоровьем. Но, не желая никого смущать, он скрыл от всех свое беспокойство и тревогу, зная, что тут помочь ничем нельзя. Несмотря н а свой обычный оптимизм, он едва смел надеяться, что она перенесет такую стужу, и это грустное сознание камнем ложилось ему на душу. Он не пренебрегал решительно ничем, – чтобы согреть ее и уберечь от холода, которому все они подвергались здесь, чтобы придать ей силы, подкрепить насколько можно и сделать ее менее чувствительной к влиянию этой ужасной низкой температуры.

Но, к несказанному его удивлению и величайшей радости, он успел убедиться по прошествии нескольких дней, что Гертруда не только переносит этот холод, но выдерживает его лучше и легче, чем кто-либо из остальных ее сотоварищей. Силы ее не только не падали и не слабели, а наоборот, девушка казалась сильнее и бодрее, чем когда-либо. Она даже не кашляла с тех пор, как была на Луне, на щеках ее не появлялось того лихорадочного румянца, пятнами выступавшего на ее бледном личике, так ужасно тревожившего ее отца, заставлявшего его проводить не одну ночь без сна. Вместо того, чтобы худеть, бледнеть и угасать, Гертруда видимо расцветала и оживала: в ней начинала пробиваться наружу вся ее молодость и прелесть ее двадцатилетнего возраста. Никогда еще доктор Бриэ, следивший за ней с заботливостью нежной, любящей матери, не видал ее такой цветущей и здоровой, такой свежей и бодрой, так несомненно исцелившейся от рокового наследия ее матери, которое, как казалось, до сего времени тяготело над ней, постоянно грозя и ей той же печальной развязкой.

«Надо полагать, этот безусловно сухой воздух Луны является наилучшим, наицелебнейшим для всех чахоточных! – думал в душе доктор. – Я никогда еще не видал столь быстрого, нет, столь поразительного и столь полного излечения!.. У нее не только не замечается более никаких тревожных симптомов в области легких, но общее состояние ее здоровья, по-видимому, совершенно восстановлено!.. Она чувствует себя при этом сибирском, холоде лучше, чем кто-либо из нас… Нет, право, это уже не излечение, а полнейшее возрождение… Если только нам суждено когда-нибудь вернуться на Землю и увидать ее отца, и если он только вздумает выразить какую-нибудь претензию на наши приключения, участницей которых мы невольно сделали его дочь, то я только укажу ему на нее, на ее яркий здоровый румянец, на эти ясные и светлые глаза, и тогда мы увидим, посмеет ли он нам сказать хоть одно слово укоризны!.. Нет, он еще будет благодарить нас!»

Гертруда, пользуясь столь неожиданно вернувшимися к ней силами и здоровьем, с особенным усердием занималась шитьем, которое они с Фатимой взяли на себя. Задача их состояла в тщательном сшивании с помощью шнурка отдельных полотнищ шелковой ткани, предназначавшейся для парашюта громадных размеров. В складах обсерватории, правда, имелось значительное количество уже совершенно готовых парашютов, но только несравненно меньших размеров, и Норбер Моони задумал теперь заменить их одним громадным парашютом, который мог бы сдержать всю маленькую колонию. Для этого требовалось скроить и сшить род зонтичной обтяжки в виде полушария с диаметром приблизительно тридцать метров. Как ни велико было усердие и старание Гертруды Керсэн и ее маленькой помощницы, Фатимы, вряд ли бы они справились с этой задачей в тот непродолжительный срок, какой был предоставлен в ее распоряжение, если бы Виржиль не предложил свою услуг в этом деле. Оказалось, что он сшивал ничуть ни хуже любого образцового парусного мастера, каким мог похвастаться в былое время флот, а это, конечно, не шутка!

Норбер, доктор Бриэ и Каддур усердно занимались проверкой электрических двигателей и машин, необходимых для приведения в действие гигантского искусственного магнита. Это было нелегким делом, так как ужаснейший толчок, испытанный пиком Тэбали в момент катастрофы, значительно повредил многие существенные части различных электрических аппаратов.

А потому молодой астроном, работавший более всех, вынужден был выгадывать на сне и отдыхе то время, которое он посвящал своим астрономическим наблюдениям, и отказаться от которых он не мог, несмотря ни на какую усталость. Он проводил за своим телескопом почти все время, предназначенное для отдыха и сна, все то время, которое остальные его товарищи проводили в кровати, под теплыми одеялами, отдыхая от дневных трудов.

Из всей этой маленькой колонии невольных переселенцев с Земли на Луну, быть может, только он один был искренне доволен своей участью, и, несмотря на труды и холод, желал бы продлить еще очень надолго эту и без того страшно длинную ночь.

Никогда еще в жизни ему не удавалось, да и не могло удаться, собирать столь точные и несомненные данные, столь новые и поразительные явления с такой сравнительной легкостью, с такой постоянной возможностью контролировать и проверять свои наблюдения. Один год пребывания на Луне какого-нибудь астронома при наличии тех условий, какие представляла для астрономических наблюдений Луна, мог дать несравненно больше для астрономии, чем целых сто лет самых усердных и тщательных наблюдений среди атмосферы земного шара. А что было бы, если бы он мог иметь здесь в своем распоряжении такие сильные телескопы, какие имеются в главнейших европейских обсерваториях!..

Впрочем, надо довольствоваться тем, что имеешь!..

– Я был бы очень счастлив, если бы мог пользоваться хотя бы вот этими моими телескопами в течение пяти или шести Лунных ночей в четырнадцать или пятнадцать суток каждая. Этого было бы вполне достаточно, чтобы встать в ряд величайших астрономов! – говорил он, мечтая иногда вслух в присутствии своих друзей.

– Ну, в таком случае останемся! – воскликнула Гертруда Керсэн. – Я уверена, что все мы охотно принесем вам эту жертву, хотя, конечно, для нас эта перспектива столь продолжительного пребывания на Луне не имеет ничего особенно заманчивого!

– Ваше намерение очень трогает меня, и я, конечно, не могу не быть вам крайне признательным за него. Но вам всем хорошо известно, что об осуществлении его нечего даже и думать. Время нашего пребывания здесь строго рассчитано и находится всецело в зависимости от нашего запаса кислорода и, следовательно, воздуха, пригодного для дыхания.

– Значит, мы отправимся в обратный путь с восходом Солнца?

– Ну, не совсем с восходом Солнца, – смеясь возразил Норбер Моони, – через каких-нибудь двое суток по наступлении дня и возвращении к нам Солнца. Это минимум того времени, которое нужно нам для всех наших приготовлений!

Среди всех этих забот и хлопот никто не забывал заключенных, Норбер Моони считал даже необходимым выказывать им больше доброты и снисхождения, помня, что теперь их положение еще более ужасно при этих страшных холодах. С этой целью он отдал Виржилю строжайший приказ, чтобы и их помещение отапливалось или, вернее, нагревалось раскаленными камнями. Кроме того, и им были отправлены теплые вещи и что нашлось из лишнего платья и тканей. Сверх обычного пайка им посылалась еще два раза в день различная пища, вино, горячий чай, ром и пиво.

Каждый раз, когда подобное новшество вводилось, и тем самым улучшалось положение и условия трех заключенных, это явление всегда вызывало новый припадок бешенства у Каддура. И как он ни старался скрывать этого, из уважения к Норберу Моони, все-таки не мог совладать с собою. Каждый раз чувство бешеной злобы и неумолимой ненависти к этим людям вызывали у него крики ярости: лицо его искажали злобные конвульсии, на губах появлялась пена, и он положительно выходил из себя от дикого бешенства.

Тогда Норбер снова принимался ему доказывать, как бессильна и бесполезна его злоба, как пагубна для него самого эта слепая ненависть, и всячески старался урезонить его.

– Я уже заявил вам раз, – говорил он карлику, – что вам никогда не удастся сделать меня орудием вашей мести! Зачем же вы снова возвращаетесь к этому столь тяжелому для вас предмету? Докажите же наконец, что вы действительно человек образованный, а не дикарь!.. Откажитесь от этих грубых стремлений к насилию и казням!.. Забудьте, дорогой мой Каддур, забудьте, прошу вас, что эти люди сделали вам, и вам самому будет легче!

– Забыть!.. – восклицал карлик с невыразимой горечью, – да разве это можно забыть?! Пусть забывает тот, кто не знал и не испытал моих мук и страданий! Но я, бедное, всеми осмеянное, всеми презираемое, поруганное существо, я – безобразный, уродливый карлик, который видел, что при взгляде на меня даже содрогались от ужаса, а женщины отворачивались с чувством отвращения, могу ли я забыть?… Поймите же, наконец, какой ад, какую вечную пытку создали мне эти люди, господин Моони, внушившие мне чувства, которых я никогда не знал раньше, научили меня понимать, что существуют такие понятия, как привязанность и благодарность, но как вы не можете согласиться с тем, что такие муки и страдания человека не проходят бесследно! Поймите это!.. Нет, вы не можете понять, так как для этого надо бы, чтобы вы хоть один день испытывали то, ч то я испытываю в продолжение тридцати лет!.. Да, вот тогда только вы догадались бы, какое чувство ненависти могут мне внушать эти негодяи!

– Нет, Каддур, я никогда не соглашусь, что вы правы, предаваясь таким припадкам бешеной злобы, – отвечал Норбер Моони, подходя к нему и ласково кладя свою руку на его плечо. – Я сознаю, что эти люди ужасно и жестоко поступили с вами, но они заслуживают презрения, и вы должны стать выше их. Докажите, что ваше сердце было создано для высоких порывов и побуждений, и что этим людям не удалось сделать его более низменным. Простите их, Каддур!.. Станьте выше своей ненависти и злобы!.. Знаю, это тяжелое испытание! знаю, что на это потребуется упорная борьба, но дайте мне дожить до радости видеть, что вы вышли победителем из этой борьбы, что вы превозмогли эти скверные чувства!

Карлик взглянул на него растерянным взглядом.

– Вы требуете от меня больше, чем я могу! – воскликнул он странно изменившимся голосом, – я чувствую, что вы правы, но я-то этого не могу!.. Я не могу!.. Я – проклятое, погибшее, зловредное существо, которому уже нет места среди честных и добрых людей! Дайте мне поступать согласно тому характеру, какой мне создала эта жизнь!

И говоря это, он заливался горючими слезами и отчаянным жестом закрывал лицо руками.

Норбер Моони понял, что ему удалось наконец троить душу Каддура; он решил довести это излечение, его злобы до конца.

– Послушайте, Каддур, я хочу вернуть вам ваше самообладание, научить вас видеть ваших врагов. Ненависть ваша к ним поддерживается и питается главным образом воспоминаниями прошлого. Очень может быть что я поступил бы разумнее, если бы постарался с самого начала сблизить вас с ними. Впредь вы будете сопровождать Виржиля каждый раз, когда он посещает заключенных. Я слишком доверяю вам, чтобы допустить мысль что вы позволите себе сказать что-нибудь лишнее или неуместное людям, теперь совершенно беззащитным…

С этого времени Каддур стал как будто спокойнее. Два раза в день он посещал вместе с Виржилем тюрьму и видел его мучителей, согбенных теперь над насильственной работой; по-видимому, это зрелище успокоительно действовал на его чувство ненависти, потому что в последнее время никто никогда не слыхал, чтобы он произносил какие-либо угрозы в их адрес.

Таким порядком проходила бесконечная длинная ночь на Луне. По мере того, как она подвигалась вперед, холод усиливался все более и более. А по мере того, как термометр падал, раскаленные камни, зарытые в подполье, постепенно теряли свой жар и становились все менее и менее пригодными чтобы хоть сколько-нибудь повышать температуру комнаты. Наконец, настал момент, когда холод достиг таких пределов, что даже сам сэр Буцефал запросил пощады.

– Я готов пожертвовать одним глазом, лишь бы мне обогреться у хорошего, жарко натопленного камина! – воскликнул он однажды, выходя из-за стола. И этот возглас так ярко выражал самое страстное желание всей маленькой колонии, что Норбер Моони, видя это, не в силах был противостоять ему.

– Эх, право! – воскликнул он, – конечно, это неразумно… но, видно, надо нам позволить себе эту маленькую поблажку, хотя только всего один раз!.. Зажжем огонь! Уголь имеется в долине, все мы это знаем, так пойдемте же добывать его!

Снарядиться в дорогу, захватить с собой мешки, спуститься в ущелье и в русло иссякнувшего потока, наполнить мешки антрацитом, – все это было для Виржиля и Тирреля Смиса делом каких-нибудь десяти минут. В круговой галерее навалили на железные листы, наложенные на каменный пол, целую груду угля под отверстием, проделанным в стене вместо дымовой трубы. Затем был разведен огонь, и в продолжение более двух часов вся маленькая колония невольных обитателей Луны с глубоким наслаждением поджаривала себя то с лица, то со спины, то с боков… Вскипятили горячего чая, приготовили чудный пунш, плясали вокруг огня. Словом, то было полное торжество, настоящий праздник для бедных, прозябших и продрогших «изгнанников Земли». А когда последняя искра затухла под грудою пепла, в сердцах присутствующих все еще сохранялось то чувство чисто детской радости, какое вызвал в них этот веселый огонь…

– Мы безрассудно расточительны, однако, – говорил между тем Норбер, задумчиво покачивая головой, – подумать только, что мы здесь сожгли ради забавы то, чем все могли бы продышать в продолжение целых двадцати часов!

К счастью, ночь подходила к концу. Еще немного терпения, еще на два-три градуса меньше тепла, – и вот в один прекрасный вечер, после обеда, когда все только что вышли из-за стола, на востоке показалось солнце.

Опять-таки без малейшего признака рассвета или утренней зари, на краю горизонта показалась узкая золотая кайма, затем явилась маленькая частица диска, вытянувшаяся, подобно любопытному глазу из-за стены. Потом солнечный диск стал заметно увеличиваться, выплывая из-за горы и, наконец, появился во всей своей красе и метнул стрелы своих лучей по всем направлениям, заливая горячим светом бесчисленные кратеры, низины и песчаные степи на всем видимом пространстве.

Опять на триста пятьдесят четыре часа настал жаркий, безоблачный день.

ГЛАВА XIII. Еще раз комиссары

– Ну, господа, не будем терять времени, – проговорил Норбер Моони, – расстанемся скорее с этим ледяным адом!.. Теперь уже немного осталось нам терпеть.

Я сейчас же отправлюсь осмотреть все инсоляторы и машины, а Виржиль и Каддур приведут их в действие не позже, как по прошествии сорока восьми часов, мы отправимся в обратное путешествие с Луны на Землю… а затем – еще шесть суток, одиннадцать часов, восемь минут, – и мы уже будем на месте…

– Как? – воскликнула Гертруда Керсэн. – Почему мы на этот раз пробудем на три часа дольше в пути, чем в первый раз? Почему Луна теперь будет спускаться к Земле дольше, чем тогда?

– Потому, что тогда она находилась на более близком расстоянии от Земли, чем теперь… Но теперь нам прежде всего следует позаботиться о том, чтобы возобновить наши запасы кислорода еще на эту последнюю неделю нашего пребывания на Луне. Виржиль, пойди и займись этим делом, пока я пойду делать осмотр всех машин и инсоляторов… Доктор, не желаете ли отправиться вместе со мной?

Не только доктор, но и Гертруда, и сэр Буцефал стали проситься у Норбера Моони взять их с собою. Всем казалось как-то особенно приятно по прошествии этой длинной ночи снова увидеть яркое солнышко и погреться под его благотворными лучами… Таким образом эта ревизия и необходимый осмотр конических рефлекторов на большой круговой дороге пика Тэбали превратились из делового обхода в приятную прогулку.

Не прошло и двадцати минут с тех пор, как длилась эта полезная и вместе приятная прогулка, как неожиданное появление Виржиля в дверях обсерватории смутило покой маленькой компании. Бедняга, очевидно, находился в страшно возбужденном состоянии: он махал руками, воздевал их к небу, словом, всячески старался дать понять своему господину, что случилось нечто необычайное, и что он зовет его поскорее вернуться в обсерваторию… Все поспешили к Виржилю, желая узнать, в чем дело.

– Ах, господин Моони!.. Какое ужасное несчастье! – воскликнул добрый парень, как только его господин со своими спутниками очутился в закрытом помещении, так что мог слышать, что ему говорят.

– Что случилось?… Какое несчастье? – тревожно осведомился Норбер Моони.

– Наш хлорат калия!..

Так что же? Говори скорее, в чем дело! Что случилось с хлоратом калия?

Вы сами знаете, господин Моони, что с наступлением ночи у нас оставалось еще в запасе в складах целых восемь непочатых бочек!.. Ну, а теперь оказывается, только одна!

– Как так только одна! А остальные?

– И меня это крайне удивляет, но, тем не менее, это так: все бочки, кроме одной, пусты!

Норбер Моони не верил своим ушам. Как могло случиться такое? Это казалось совершенно невозможным и неправдоподобным. Он поспешил в склады обсерватории, где стояли бочонки с хлоратом калия. Они были расположены по местам, чинно в ряд, в том самом порядке, в каком он оставил их четырнадцать дней тому назад, при наступлении ночи. Однако Виржиль был безусловно прав: при осмотре оказалось, что все они были пусты, кроме одной!

Появлялось только одно возможное объяснение: кто-то украл содержимое семи бочек хлората калия, и виновниками этого преступления могли быть только трое заключенных. Но это все равно, кто бы ни украл их, положение тем не менее становилось критическим, почти безысходным, отчаянным. Одной бочки хлората калия, конечно, никак не могло хватить на изготовление достаточного количества кислорода, необходимого для дыхания всей этой маленькой колонии в течение восьми суток…

У Норбера Моони сердце сжалось смертельной тревогой. Неужели ему суждено было видеть, как здесь же, на его глазах, в этом новом мире, столь далеком от родной земли, куда волею случая и отчасти по его вине была занесена Гертруда, неужели ему суждено было видеть, как она будет погибать от недостатка воздуха, задохнется, как ласточка под колоколом пневматической машины?! Нет, нет, тысячу раз нет!.. Лучше уж все на свете, только не это! Лучше уж казнь виновных, ограничение всех остальных, лучше собственная смерть, чем мука видеть, как Гертруда Керсэн будет задыхаться без воздуха, хотя бы только в продолжение одной минуты!

Но прежде всего было необходимо разъяснить эту тайну. В сопровождении Виржиля и Каддура молодой Ученый отправился в помещение заключенных, где трое бывших комиссаров встретили их появление с величайшим равнодушием. Все было тщательно осмотрено и обыскано. Ведь такое количество хлората калия – не иголка, мысленно говорил себе Норбер Моони, ведь его не так-то легко спрятать. Мы все обыщем и найдем!..

Однако, как ни обыскивали все вокруг, даже подымали плиты пола, нигде не нашли ровно ничего.

Тогда приступили к осмотру всех окрестностей флигеля, служившего тюрьмой. Круговая дорога, магазины и склады, – все здание обсерватории было обыскано и осмотрено с величайшей заботливостью, старанием и вниманием, при свете электрических фонарей, с помощью заступов, лопат и молотов. Но по-прежнему нигде не было ни следа.

Однако трудно было допустить возможность, что его издержали или дали ему выветриться и испариться. Уже в продолжение четырнадцати суток не было извержения; все стыло и все мерзло. Кроме того, эти люди уже по одному тому, что они были заключенные и что на них смотрели, как на пленных, не могли бы проделать этого, не будучи замечены, так как за ними постоянно присматривали, а на израсходование или истребление содержимого семи бочек хлората калия потребовалось бы немало времени и немало возни.

У Норбера Моони и доктора Бриэ начинало зарождаться другого рода подозрение. Неужели было возможно, чтобы это сделал Каддур?… Но нет!.. Такого рода предположение было слишком гадко, слишком возмутительно и недопустимо. Для этого надо было, чтобы карлик был просто чудовищем!.. А все его поведение за последнее время, с самого того момента, как он был принят в число своих, близких людей этой маленькой колонии «изгнанников Земли», явно противоречило подобному предположению! Что касается самого Норбера Моони, то он отвергал подобную мысль всеми силами своей души, как самую жестокую и возмутительную несправедливость по отношению к Каддуру. А между тем!.. Что можно было думать?… Где искать разгадку, решение этого трудного, запутанного вопроса? Он не знал, что думать и что предпринять.

Как бы инстинктивно предугадывая то подозрение, какое падало на его голову, бедный Каддур более всех печалился и огорчался пропажей хлората калия. Он страшно волновался, бегал вправо и влево, искал с каким-то лихорадочным рвением, пристально посматривая по сторонам.

Но и это рвение, и усердие его обращалось как бы улику против него, потому что в этом усматривали что-то неестественное, – и бедняга как бы чувствовал это. Вдруг он подошел к Норберу Моони и, став прямо перед ним, сказал:

– Вор или Костерус Вагнер, руководитель этих негодяев, или же – я! Если я не сумею доказать, что это он, я пущу себе пулю в лоб!

– Зачем принимать так близко к сердцу, дорогой мой Каддур? – ласково проговорил Норбер Моони, стараясь его успокоить. – Докажите нам виновность Костеруса Вагнера, – и я не желаю ничего лучшего!

– В таком случае разрешите мне допросить его в вашем присутствии!

– Хорошо, вернемся в помещение заключенных! По дороге Каддур объяснил, что заключенные могли легко пробраться ночью, в то время, когда все спали, в склады обсерватории через то большое отверстие в стене их помещения, через которое они получали воздух. Они одни могли совершить эту кражу – и они способны сделать такую вещь.

– Но какая могла быть у них цель сделать это? – спросил Норбер Моони.

– Ну, это мы вскоре увидим! – отвечал Каддур и в этом действительно не ошибся.

На его расспросы относительно исчезновения хлората калия Костерус Вагнер без всякого сопротивления признался, что виновником этой кражи является он и его товарищи. Вернее сказать, он не только признался в этом, но даже прямо похвалялся своим поступком.

– Я не сказал вам ничего об этом раньше, потому что вы не спросили меня! – самодовольно говорил он. – Но если бы вместо того, чтобы подкапывать и выстукивать стены, да искать под половыми плитами, – насмешливо продолжал он, – вы бы удостоили меня вопросом, то я сразу бы сообщил вам о том, что вас так сильно интересует!

Такое нахальство превосходило всё.

– А могу я спросить вас, – воскликнул Норбер Моони, – каким образом и с какой целью вы совершили это гнусное воровство, или кражу?

– Каким образом? Это наша тайна, да и не все ли вам равно? Ну, а с какой целью, – это сейчас скажу Нам уже надоело сидеть здесь запертыми, точно звери в клетке, и работать как негры для успеха какого-то дурацкого предприятия, сам успех которого мне кажется весьма сомнительным. Я стал придумывать тогда, какой залог нам бы взять в свои руки, чтобы принудить вас возвратить нам свободу, – и нашел… Теперь я заявляю вам свои требования: или вы тотчас же без промедления возвратите нам полную свободу и примите нас в число равноправных участников общей вашей жизни, – или же вам придется обойтись без хлората калия! Вот и все!..

– Довольно! – воскликнул Норбер Моони, – я не хочу ничего более слышать. Пойдемте, Каддур!

И он вышел из помещения трех бывших комиссаров с немного облегченным сердцем, что хлорат калия все же мог еще быть найден. А в крайнем случае всегда можно будет принять условия этих негодяев и таким образом купить себе право на жизнь, то есть право дышать воздухом… Конечно, если бы речь шла только о нем лично, то он сумел быдоказать им, что он нисколько не боится их или их угроз, – но теперь, когда вопрос дыхания и жизни являлся вопросом не для одного его, но и для Гертруды Керсэн, и для всех остальных, это было делом совсем другого рода.

– Ну, что вы скажете на это, Каддур? Что бы сделали вы на моем месте? – спросил молодой астроном, вернувшись в большую круглую залу, где ожидали их возвращения доктор Бриэ и сэр Буцефал.

– Я принял бы предложение этих господ, и, заставив их вернуть себе хлорат калия, всадил бы им каждому по две, по три пули в голову! – воскликнул карлик.

– Такого рода вещи делаются, может быть, в Судане, но не здесь, у меня! – с достоинством возразил Норбер Моони. – Как мне жаль, бедный мой Каддур, что ваша ненависть к этим людям настолько ослепляет вас, что даже заставляет забывать самые элементарные чувства порядочности, даже святость данного слова или обещания!

Каддур невольно опустил голову при этом справедливом упреке, но вслед затем снова поднял ее.

– В таком случае остается только отыскать этот хлорат калия без помощи этих негодяев! – проговорил он. – Согласны вы доверить мне кирку, заступ и электрический фонарь?

– Охотно! Возьмите все, что вам нужно! Я буду очень счастлив, если ваши старания увенчаются успехом.

Каддур мигом собрался, вооружился респиратором с кислородом и всем необходимым и вышел.

«Куда это он отправляется? – подумал Норбер Моони и его приятели. – Неужели он думает, что заключенные могли зарыть хлорат калия где-нибудь в долине? Это что-то невероятное!»

И всем такая мысль казалась очень странной.

Час спустя Каддур вернулся.

– Хлорат калия там, внизу, на дне кратера Ретикуса! – сказал он, входя. – Эти негодяи дотащили его в мешках до отверстия воздушного колодца и сбросили туда… Я только что нашел мешки там сваленными в кучу непосредственно под отверстием колодца, на глубине трех тысяч метров, на дне кратера, ход в который я открыл и затем исследовал тщательно во всех направлениях, а найдя хлорат калия, снова заделал ход в кратер.

– Да неужели это возможно, Каддур? Уж не ошиблись ли вы? – воскликнул Норбер Моони, до того довольный этой развязкой дела, что едва смел верить такому благополучию.

– А вот и доказательство, самое несомненное доказательство того, что я не ошибаюсь, – продолжал карлик, пошарив в своих карманах и доставая оттуда целую пригоршню хлората калия, которую он тут же выложил на стол перед присутствующими.

Доказательство это было действительно неоспоримое, не подлежащее никакому сомнению. Все принялись сердечно поздравлять Каддура с успехом его экспедиции, а затем стали держать совет о том, как следует поступить с участниками и виновниками этого преступления.

– Как ваше мнение на этот счет, доктор? – спросил Норбер Моони, – как вы полагаете, что нам следует сделать с этими негодяями, при тех условиях, в каких мы находимся в данное время?

– Преступление их просто возмутительно! – отвечал доктор, – и не подлежит сомнению, что на судне подобного рода попытка была бы наказана смертной казнью. А в том критическом положении, в каком мы находимся здесь, это преступление еще возмутительнее, еще подлее, чем при всяких иных условиях. Я отнюдь не жестокий и не свирепый человек, и мне чрезвычайно тяжело произнести такого рода приговор, как этот, да еще разом над тремя людьми; но по совести и чести должен сказать, что эти мерзавцы вполне заслуживают смертной казни!

– А вы, сэр Буцефал, какого мнения на этот счет? – обратился Норбер Моони к баронету.

– Мне кажется, что в этом вопросе не может быть двух различных мнений! – решительно заявил баронет. – Эти негодяи постоянно грозят опасностью и бедой из-за угла. Мошенничество, ложь, обман, коварство и измена их излюбленные орудия. От них нельзя ожидать ни раскаяния, ни чувства признательности и благодарности – это закоренелые негодяи, которых ничто не в силах исправить. Я высказываюсь явно за их смерть!

– А вы, Каддур?

– По-моему, смерть еще слишком легкое наказание для них! Бот что я могу сказать на это! – отозвался тот.

– А ты, Виржиль, что скажешь? – обратился Норбер Моони к своему верному слуге.

– Скажу по чести, господин Моони, – ответил добродушный алжирец, почесывая у себя за ухом, – я на своем веку видел, как расстреливали не одного беднягу солдата за преступления, в десять раз меньшие, чем те, какие себе позволяли эти люди! Да еще в мирное время, заметьте! Воля ваша, а дисциплина дело важное! Во всем нужен порядок!

– Так какое же твое мнение относительно вот этих людей?

– Расстрелять их, – и дело с концом!

С минуту Норбер Моони оставался мрачен и задумчив. Очень возможно, что и он, поддаваясь общему мнению, решился бы произнести смертный приговор над тремя виновными, признав необходимость этой решительной меры, как вдруг Гертруда отворила дверь круглой залы и вошла в комнату, чтобы взять со стола свою работу, забытую ею здесь. Это были шитые по сукну туфли, которые она вышивала в свободные минутки для отца.

– Ах, Боже мой! – воскликнула она, входя, – я кажется, помешала вам, господа! Вы собрались здесь вокруг стола, точно какие-то заговорщики!

Девушка ничего не знала о той страшной опасности, какая только что грозила всей маленькой колонии: все э то тщательно скрыли от нее. Ни она, ни Фатима, ни Тиррель Смис не имели ни малейшего подозрения на этот счет. Ее беззаботность и добродушная доверчивость, ее детски милое личико невольно произвели на всех присутствующих впечатление ласкового, душистого ветерочка, пахнувшего весною им в лицо, но никто из них не нашел в себе силы ответить ей такой же милой шуткой или хотя бы одним каким-нибудь словом нарушить мрачное молчание. Она едва заметно обиделась, как только могла обидеться на такое невнимательное к себе отношение.

– Я вижу, что я лишняя здесь! – сказала она еще раз, поспешно упорхнув в свою комнату, где тотчас же скрылась за дверью.

Это было всего одно мгновение, но ее приход оставил глубокое впечатление на собравшихся здесь, в круглой зале, мужчин, впечатление, похожее на чувство жалости и милосердия, какое-то христианское снисхождение к проступкам другого человека.

«Как, произвести тройную казнь, в двух шагах от этого светлого ангела! – подумал Норбер Моони. – Сама мысль об этом кажется возмутительной!»

– Господа, – сказал он, обращаясь к присутствующим, – в этом деле меня останавливает одно обстоятельство, и я почти с уверенностью могу сказать, что оно остановит и вас… Не смущает ли вас мысль о том, что мы являемся здесь одновременно и судьями, и обвинителями? Что касается меня, то я положительно не могу отказаться от мысли, что для нас смерть этих людей имеет, кроме справедливого воздаяния за их проступки, еще особый, личный интерес, так как этим путем уменьшится число потребителей кислорода и на долю каждого из нас придется большее количество воздуха, пригодного для дыхания… Мне кажется, что одного этого уже вполне достаточно, чтобы совершенно отнять всякую силу права у нашего приговора!

– Конечно, люди эти вполне заслужили смертную казнь, – это не подлежит никакому сомнению, – но мне кажется, что мы в данный момент единственные люди, которые не имеют нравственного права применить к ним этот приговор и исполнить его над ними… А потому я предлагаю вам, господа, дать им отсрочку на некоторое время, чтобы, по прибытии на Землю, придать их суду беспристрастных судей…

Доктор Бриэ, баронет и Виржиль немедленно согласились с решением молодого ученого, Каддур же с трудом мог удержать крик отчаяния и бешенства.

– Я вполне понимаю ваши чувства и до известной степени разделяю их, Каддур, – сказал Норбер Моони, – но это дело решенное: заключенные воспользуются еще одним месяцем отсрочки. Единственное, что я могу сделать для вас, милый мой Каддур, так это поручить вам отныне присмотр за преступниками, совместно с Виржилем. Но при этом я строго воспрещаю вам всякого рода бесполезные строгости и дурное обращение, даже запрещаю говорить с ними… Вы должны будете ограничиться присмотром за ними и позаботиться, чтобы они отныне не могли покинуть ни на минуту своей тюрьмы!

– О, что касается этого, – воскликнул карлик, – то я сумею позаботиться, чтобы этого не случилось! – и глаза его засветились особым, торжествующим, злорадным огнем. – Я начну с того, что заложу камнем и заделаю все отверстия, оставив только такие, какие безусловно необходимы для доступа воздуха!

– Это именно то, что я называю бесполезной строгостью! – возразил Норбер Моони. – Заделывайте настолько, насколько это нужно, не более!

Виржиль и Каддур, не теряя времени, собрали все нужные материалы, чтобы заделать отверстие в стене помещения заключенных, выходившее в круговую галерею обсерватории и служившее им для получения воздуха, – настолько, чтобы это громадное отверстие довести до размеров отдушины самых скромных размеров. Между тем заключенные с возрастающей тревогой и беспокойством следили за приготовлениями, совершавшимися на их глазах: как Виржиль и Каддур припасали все необходимое для работы каменщиков. Из всего этого злополучные негодяи заключили, что их хотят замуровать живыми в тесной клетке, и, по-видимому, такого рода перспектива весьма мало улыбалась им.

– Друзья мои, дорогие мои, – взмолился вдруг заискивающим, слащавым голосом Костерус Вагнер, – возможно ли, что вы хотите замуровать нас живыми?

– Хм! – иронически отозвался Виржиль. – Раз у нас осталась всего только одна бочка хлората калия, то не вполне ли естественно, что мы желаем сохранить его для себя!?

Костерус Вагнер и его сообщники многозначительно переглянулись и затем, отойдя в сторону, стали шепотом совещаться между собой.

– Мы ведь не уничтожили хлорат из этих бочек, – снова заговорил Костерус Вагнер, – и готовы даже указать вам, где он находятся, если бы вы пожелали поступить с нами иначе, более миролюбиво.

– В самом деле? – насмешливо отозвался Виржиль, продолжая разводить водой свою известку. – Ну, очень жаль, что вы так поздно одумались! Теперь выходит так, что нам вашего хлората калия совсем не нужно.

– О, если так, то я очень рад! – с напускной развязностью воскликнул Костерус Вагнер, физиономия которого, однако, далеко не выражала особой радости, – если так, то вы, конечно, не захотите наказать нас такой ужасной казнью за вину, не имеющую для вас никакого значения и не причиняющую вам никакого вреда.

– Все дело заключается главным образом в намерении, – поучительно возразил Виржиль, – а я не думаю, что ваши намерения по отношению к нам были особенно доброжелательными! – добавил он, накладывая первый камень.

– Однако не хотите же вы, в самом деле, заставить нас погибнуть от недостатка воздуха, заставить задохнуться здесь?! – воскликнул Игнатий Фогель уже вне себя от страха.

– А вы что думали, когда крали наш воздух, наш кислород, которым все мы дышим?! – бросил им в ответ бывший алжирский стрелок, – об этом вы, видно, забыли, друзья мои?

На этот раз уже все три негодяя, совершенно обезумевшие от ужаса, возымели злополучную мысль обратиться с мольбой о пощаде к Каддуру.

– Послушайте, – обратился к нему молящим голосом Питер Грифинс, – не заступитесь ли вы за нас? Конечно, мы не имеем чести быть с вами знакомыми, но все же не можем поверить, чтобы вы допустили совершить над нами подобное злодейское, неслыханное преступление в вашем присутствии.

– Нет? – воскликнул пронзительным, почти нечеловеческим голосом карлик, который вплоть до этого момента, помня запрещение Норбера Моони, не произносил ни слова. – Нет? Вы не допускаете мысли, чтобы я мог дозволить совершить на моих глазах подобное гнусное преступление? Однако такого рода вещи делаются на свете, и вам об этом должно быть известно! Разве вы не слыхали о ребенке, которого два компаньона содержавшие странствующий балаган под названием цирк, похитили из его семьи, затем замуровали в железные тиски на целых пятнадцать лет, чтобы не дать ему расти и развиваться, как всякому нормальному человеку, а сделать из него урода, чудовище, посмешище для глупых зевак! Вам никогда не рассказывали такой истории? Мне же ее когда-то рассказали! И я подумал, что другого такого злодеяния, такого страшного преступления не может быть! Не хотите ли, я расскажу вам эту страшную повесть, Питер Грифинс и Игнатий Фогель?

Оба негодяя и без того уже были бледны и дрожали от страха, но по мере того, как говорил Каддур, бледность их становилась мертвенной, принимала какой-то желто-зеленоватый оттенок, а глаза расширились до того, что грозили, казалось, выскочить из орбит.

– Хотите ли, я расскажу вам, – продолжал Каддур, – как этого ребенка, когда он подрос и перестал уже быть ребенком, вы продали, как он двенадцать лет прожил в Каире, в качестве любопытного, диковинного зверька, домашнего животного, как он потом бежал в пустыню и поднял там кровавый стяг восстания, и как, наконец, этот несчастный, жалкий ребенок стоит здесь перед вами, на Луне, затаив в своей душе только одно желание, одну заветную мысль – мысль такого же мщения за все, чему вы были единственной причиной?! Но нет! К чему мне вам это рассказывать? я вижу, что вы и сами отлично помните меня, вижу, что вы наконец узнали меня и поняли, что вас ожидает! Да, Питер Грифинс, да, Игнатий Фогель, это я сам! Я Миджи – бывший главнокомандующий Мирмидонов султана Батавии!.. Я, тело которого вы так изуродовали и отдали толпе на поругание и осмеяние, я, которого вы продали хедиву… Правда, я за это последнее время подрос, немного, впрочем, на каких-нибудь восемь сантиметров, и за то время, как вы потеряли меня из виду, на детском подбородке моем выросла борода взрослого мужчины… Да, но это все же я, знайте это, мерзавцы! И теперь вы в моих руках, и уж на этот раз я не выпущу вас живыми!..

Но Каддур мог бы говорить еще долго на эту тему: несчастные преступники даже не слышали его. Обезумев от ужаса и удивления, пораженные этой страшной неожиданностью, они упали на колени и теперь с мольбою простирали руки к своей жертве, не будучи даже в силах произнести ни одного слова мольбы о пощаде. Но тот даже не смотрел на них. Обезумев от дикой ярости и злобы и скрежеща зубами, как дикий зверь, он с лихорадочной поспешностью наваливал камень на камень, а Виржиль молча скреплял их, замазывая известкой. Вскоре от бывшего пролома в стене не осталось ничего, кроме крошечного отверстия в несколько квадратных дюймов, едва достаточного, чтобы ввести в него цинковую трубу, или провод, благодаря которому мог продолжаться доступ воздуха в помещение заключенных.

ГЛАВА XIV. Парашют

Спустя четверть часа после ужасной сцены, когда Каддур поверг своих бывших палачей и мучителей в такой смертельный страх и ужас, Виржиль явился и успокоил их, принеся пищу и питье и объявив, что пока все наказание их будет заключаться в том, что их заставят отправиться на дно кратера Ретикуса и принести оттуда весь хлорат калия, который они спустили туда.

Все три негодяя с такой охотой покорились этому приговору и с таким усердием принялись за дело, что по прошествии двенадцати часов, вся беда была уже исправлена ими. Для этого понадобилось, однако, пойти и раскрыть ход в кратер, спуститься на его дно и, наполнив мешки хлоратом, подымать их вновь в обсерваторию. Пришлось сделать двадцать семь переходов, один за другим. Когда это было сделано, приступили к деятельному изготовлению кислорода, и одновременно с этим все машины начали действовать, электрические аккумуляторы тоже начали делать свое дело. И вот, сорок восемь часов спустя, то есть без малейшего промедления или просрочки против расчетов молодого астронома, все необходимые приготовления были окончены. Теперь оставалось только привести в действие электрические токи, и великое явление приближения или, вернее, нисхождения Луны к Земле должно было начаться немедленно.

За завтраком Норбер Моони объявил всем присутствующим, что все уже готово, и что теперь ничто не мешает им пуститься в обратный путь, а по выходе из-за стола он спокойно и без всяких особых церемоний, почти без всякого волнения, соединил провода, – и электрический ток начал действовать.

– Ну, вот мы и в пути! – сказал он, взглянув на свой хронометр и делая какие-то заметки карандашом в своей записной книжке. – Через сто пятьдесят пять часов и восемь минут, я не буду говорить на этот раз о секундах, – мы прибудем на Землю!

– На Землю? Куда именно? – с тревогой и смутной надеждой спросила Гертруда.

– В Судан! – с торжествующим видом отвечал молодой астроном, счастливый оттого, что может порадовать этим ответом Гертруду, – недаром же вы видите, что со вчерашнего дня меня снедает самая лихорадочная деятельность, что я боюсь просрочить хотя бы один час! Это потому, что в данный момент Земля обращена к нам именно этой стороной, так что к концу нашего путешествия мы имеем все шансы спуститься в пустыню Байуда… Если бы мы опоздали всего на один час, то очутились бы на берегах Бенгальского залива, если только не в Кохинхине. Из этого вы видите, почему нам было так важно спешить, чтобы в определенный день и час все наши приготовления были окончены, все было в полной готовности, и ничто не могло бы задержать нас даже на каких-нибудь четверть часа!

– Если бы вы сказали мне об этом раньше, – воскликнула Гертруда, немного недовольная и разочарованная, – я бы попросила вас, чтобы нас спустили на землю в Хартум!

– И я, конечно, с величайшей готовностью исполнил бы ваше желание, если бы только мог считать его осуществимым! – поспешил заявить Норбер Моони, – но к сожалению, в этом есть некоторое затруднение, причем довольно крупное…

– А какое именно, можно узнать? – осведомилась молодая девушка.

– О, да, конечно! Это затруднение заключается в том, что нам пришлось бы ждать для этого целых семнадцать лет!

– Семнадцать лет! – воскликнул кто-то, и все рассмеялись, в том числе и сама Гертруда.

Между тем в жизни обитателей обсерватории не произошло никакого изменения, все шло своим обычным порядком и ничто, казалось, не говорило о том, что наши путешественники уже находятся в пути. Можно было думать, что они все еще находились на месте, и надо было питать ту безусловную, неограниченную веру к словам и вычислениям молодого астронома, какую питала вся маленькая колония «изгнанников Земли», чтобы убедить себя, что они уже находятся в движении и с каждым часом приближаются к земле.

Однако перед отходом ко сну, когда путники наши подошли к окну, они убедились, что даже простым глазом можно было видеть, что размер земного диска значительно увеличился. Диск земли был в настоящий момент в своей последней четверти, так что судить безошибочно об увеличении, помимо микроскопических исследований, было трудно, но Норбер Моони подтвердил впечатление своих товарищей по изгнанию на основании научных наблюдений и вычислений.

С этого момента не оставалось уже никаких сомнений: Лунный шар неудержимо стремился вперед, вторично навстречу Земле! – Ну, что вы скажете про этих негодяев! Ведь какой это мерзкий народ, я просто даже сказать вам не могу! – бормотал себе под нос Виржиль, возвратившись в круглую залу после посещения заключенных.

– А что такое, Виржиль? Что вас так возмущает? – спросила Гертруда Керсэн, услышав его воркотню. – Чем вы так недовольны?

– Да как же, барышня, судите сами! – отозвался Виржиль, – как не досадовать на этих господ заключенных? Что им только не делай, какие снисхождения оказывай, все напрасно! Вы сами знаете, уж я ли не заботился об угождении им, не осыпал ли их всякого рода баловством, по приказанию господина Моони! Вино пиво, и тафия, и кофе, и бисквиты, чего только мы давали им, чем только не лакомили! Чего они ни пожелали, все было готово! И, что вы думаете, они все недовольны!.. Да, недовольны!.. Разве это не возмутительно?!

– Да, но, быть может, они потому недовольны всем, что им недостает одной вещи, которая, действительно могла бы удовлетворить их, – свободы! – шутя заметила Гертруда.

– Никто и не вздумал бы лишить их этой свободы если бы они не устраивали заговоров, да измен, да предательских козней против господина Моони, который так безмерно добр к ним, чего они, в сущности, вовсе не заслуживают! И знаете ли, чем эти люди благодарят его за доброту и снисхождение? Тем, что упорно отказываются верить, что господин Моони намерен взять их с собой на Землю и, несмотря на всякую очевидность, упорно держатся того убеждения, что он в последний момент всегда найдет возможность оставить их на Луне!

– Как это возмутительно! – воскликнула Гертруда, – допускать подобного рода низкую мысль по отношению к господину Моони!.. Как это низко! Как недостойно!., какие они скверные и злые люди!

– Признаюсь, иногда у меня действительно появляется желание даже самому уверить их в этом, чтобы хоть немного наказать их за неблагодарность к господину Моони! – продолжал Виржиль.

– Ах, нет, не делайте этого, мой добрый Виржиль, это было бы слишком жестоко! – воскликнула Гертруда. – Но это, право, низко и подло с их стороны – не верить в благородные чувства господина Моони, который уже столько раз доказывал их на деле!

– Это все потому, что они судят о нем по себе, барышня! Вот оно так и выходит, что господин Моони непременно должен оставить их здесь. А как ни говори, мерзкие они людишки, не достойные жить на белом свете!

Узнав об этом разговоре, Норбер Моони счел своим долгом лично посетить заключенных и уверить их в своих добрых намерениях.

– До меня дошли слухи, господа, – сказал он, входя в их помещение, – что вы считаете меня способным оставить вас здесь, на Луне, без воздуха и пищи. Это показывает только, что вы дурно судите обо мне и не можете ценить по достоинству ту великую жертву, какую я принес в ущерб общему нашему благополучию, не покончив с вами тогда, когда мне можно было только предоставить природе действовать за меня, в тот момент, когда кислород являлся для меня столь неоценимым сокровищем!.. Поймите же, господа, что один этот поступок мой уже ручается вам за будущее, являясь несомненным доказательством, опровергающим ваши предположения. Помните, что я не для того даровал вам жизнь, уделяя вам часть нашей пищи и воздуха, чтобы, в конце концов, все же отдать вас в руки смерти, – короче и разумнее было бы сделать это сразу, – нет, я делал это для того, чтобы, вернувшись на Землю, предать вас в руки правосудия! Успокойтесь же, господа, на этот счет! Вы вернетесь в Судан вместе со мной, как и все остальные «изгнанники Земли», очутившиеся здесь, на Луне. Я не ручаюсь вам, что жизнь ваша там будет устлана розами, и что вы будете кататься там, как сыр в масле, но вы, во всяком случае, вернетесь на Землю!

Заключенные слушали эти слова в мрачном безмолвии, угрюмо глядя себе под ноги, и затем в продолжение некоторого времени, казалось, как будто несколько успокоились. Но, согласно докладу Виржиля, вскоре они снова стали предаваться прежним мыслям и приходить в уныние от грозившей им, по их мнению, ужасной участи. Теперь, однако, решено было не обращать на них более никакого внимания. Что можно было сделать против того, если эти низкие души никак не могли верить в благородство и добрые чувства других и мерили всех на свой аршин? К чему было стараться побороть в них такой печальный и, по-видимому, неизлечимый недуг?!

Между тем нисхождение Луны продолжало быстро продвигаться вперед. Оно шло уже семьдесят два часа, и каждую минуту диаметр земного шара увеличивался на г лазах наших путешественников. Теперь Земля представлялась обитателям обсерватории в виде громаднейшего шара светлого оттенка, на фоне которого материки вырисовывались желтоватыми пятнами среди морей и океанов синевато-стального цвета.

При этом круговращательное движение Земли было настолько заметно, что можно было видеть даже простым, невооруженным глазом различные страны земного шара, появлявшиеся поочередно на восточном краю земного диска и проходившие, словно облачка, по его поверхности, чтобы исчезнуть на другом краю диска.

– Право, это напоминает картины волшебного фонаря, в которых фигуры, появляясь с правой стороны исчезают или скрываются в левой! – заметила Гертруда Керсэн.

Действительно, это было прелестное зрелище. В телескопе различные страны земного шара вырисовывались со всеми подробностями; можно было совершенно ясно различать на них горы, леса, моря, озера, а в полярных странах – льды и снега! Иногда тоненькая, змейкой извивающаяся нить, не толще волоска, позволяла угадать Миссисипи или Амазонку, или какая-нибудь крошечная точка, точно на маленькой географической карте, обозначала какой-нибудь большой фабричный и промышленный центр.

Особенно легко было узнать Париж по его местоположению и своеобразному очертанию. Отсюда он казался маленькой коричневой точкой, величиною с крыло мошки.

Но вскоре густые облака, скопившиеся, вероятно, под влиянием усиленного притяжения Луны, скрыли от глаз любопытных зрителей все эти подробности. Тем не менее земной шар все же сохранял свой характерный, своеобразный вид; диск его рос и увеличивался по-прежнему, но теперь получал какой-то легкий воздушный вид, как бы утрачивал свою плотную определенную форму и казался окутанным хлопьями легкой белой ваты.

С наступлением сто двадцатого часа нисхождения Луны, что составляло конец пятых суток, положение Земли между Солнцем и Луной было уже настолько ощутимо на Луне, что произвело положительную, настоящую ночь, длившуюся без малого семь часов. Эту ночь никак нельзя было назвать затмением, так как это отнюдь не было мгновенным или временным сокрытием известной части солнечного диска, а окончательным, полным его исчезновением за громадным черным щитом, заслонявшим целую сторону горизонта.

Когда Солнце появилось снова, то облака, окутывавшие землю, как бы разорвались на мгновение, – и в эту то образовавшуюся во внешних покровах земли проруху, если можно так выразиться, Норбер Моони ясно увидел, с помощью своего телескопа, море, усеянное судами; это было Средиземное море. Воды его казались такими прозрачными, такими светлыми, что ясно Можно было видеть не только острова, но даже весь рельеф дна его, между Сицилией, Сардинией и Тунисом.

Но вскоре густая пелена облаков снова окутала Землю, и видение разом исчезло.

Срок нисхождения Луны к Земле близился к концу. Пора было подумать и позаботиться о последних приготовлениях для окончания этого удивительного путешествия, о котором никто даже никогда не мечтал.

Норбер Моони, при содействии доктора Бриэ, Виржиля и Каддура, стал подымать парашют, который только того и ждал.

Посреди эспланады уже около трех недель возвышалась внушительных размеров железная арматура, надежно укрепленная в почве пика Тэбали. Она представляла собою по внешнему виду классическую форму триумфальной арки, на которой вместо фронтона красовалась стальная полированная ось, вращавшаяся легко и свободно между двумя основательно смазанными шарнирами.

От этой оси спускался канат для подвешивания парашюта, вокруг которого змейкой обвивался тоненький электрический провод, сообщавшийся с главным центральным двигателем, регулирующим действие и силу магнита.

Горизонтальный нож, или гильотинка, укрепленный на высоте поднятой руки человека, был приспособлен так, что при легком нажатии приводящей его в движение пружины разом должен был перерезать начисто и канат, на котором висел парашют, и электрический провод.

При этом одновременно и парашют отделялся от своей арматуры, или железных лесов, и магнетическое действие скалы Тэбали мгновенно прекращалось. Но на этот раз секрет сложного механизма не был известен решительно никому, кроме самого Норбера Моони. О желал до последнего момента оставаться полным господином всех малейших эволюции этого механизма и не доверять никому успех этого предприятия, столь важного для всех участников, не желая ничего предоставить на долю случая.

Парашют, состоящий из заранее заготовленных полотнищ особой шелковой ткани, хранившихся в складах обсерватории, и собранный и сшитый под руководством и при деятельном участии Гертруды Керсэн, ее усердными помощниками, Фатимой и Виржилем, представлял собою круг, напоминающий споротую обтяжку зонтика, имевшую в поперечнике около тридцати метров, то есть приблизительно пятнадцать сажень. В середине он имел большое круглое отверстие, куда проходили канаты, на которых держался парашют, туго натянутый на разборный стальной остов и напоминавший остов большого дождевого зонта. Остов этот был устроен таким образом, что мог во всякое время, по мере надобности, быть разобран по частям, которые затем можно было сбросить и облегчить парашют, как только окружающий воздух окажется достаточно плотным для поддержания парашюта в надлежащем виде, без помощи стальных пружин.

Корзинка, подвешенная на шелковых шнурах к краям, парашюта, состояла из легкой деревянной круглой платформы, имеющая два метра в диаметре и окруженной шелковой сеткой до высоты пояса. На этой платформочке были приготовлены места для одиннадцати кислородных резервуаров крупных размеров, которые должны были служить одновременно и табуретами, на которых могли сидеть путешественники, и вместилищами кислорода, которым эти путешественники должны были дышать во время пути.

Корзина со съестными припасами, приготовленная заботами Тирреля Смиса, и чемодан с разного рода платьем и бельем на первый случай стояли посреди платформы. Тут же находились, довершая обстановку, корзинки парашюта, барометр-анероид и термометр, а посередине, над головами пассажиров, болтался перекинутый вдвое и продетый в блоки канат, на котором Подвешен был парашют.

Раскрытый и подвешенный парашют спускался почти до уровня почвы эспланады, вися всего на расстоянии нескольких вершков над землей и представляя из себя громадный маятник, свободно двигавшийся вокруг стальной оси, укрепленной на металлических лесах, как было уже сказано выше.

Уже два-три часа, как парашют висел на месте в полной готовности, когда Солнце вновь скрылось за темным щитом земного шара, и глубокая ночь опустилась на ту часть эспланады, где находились в данный момент наши путешественники. Это был совершенный безусловно полный мрак, если можно так выразиться. Не только на небе не виднелось ни малейшего звездного сияния, не сверкало ни одной бледной звездочки, но и самого неба как бы вовсе не существовало. Случилось это потому, что Земля заслонила собою все небо от жителей пика Тэбали.

И ничего не было слышно, ничего не видно. Это был полный, черный мрак, и полная, мертвая тишина небытия.

В большой круглой зале обсерватории все обитатели ее собрались вокруг стола, над которым горела одинокая электрическая лампочка, и в полном безмолвии, с сосредоточенным выражением на лицах ожидали, когда Норбер Моони подаст им знак садиться на воздушный корабль, то есть в корзинку парашюта.

Сердца всех сжимались страшной, мучительной тревогой. Все сознавали, что наступал решительный момент, и молча, уйдя в себя, ожидали наступления того кризиса, который должен был окончиться или спасением, или окончательной гибелью их всех.

Наконец Норбер Моони встал и подошел к Гертруде Керсэн.

– Вот он, тот момент, о котором я говорил вам, – сказал он совершенно спокойным, ровным голосом. – Теперь ровно сто пятьдесят четыре с половиной часа, как мы находимся в пути. Через тридцать восемь минут мы будем на Земле! Пора садиться в корзинку парашюта!

– Я готова! – отвечала Гертруда, встав со своего места. – Идем, Фатима, дитя мое!..

Обе они взяли по респиратору и, под предводительством доктора, который также вооружился респиратором, вышли на эспланаду и направились к парашюту, где и заняли свои заранее намеченные места. Устроив и разместив их, Норбер Моони вернулся в круглую залу обсерватории и попросил сэра Буцефала и Тирреля Смиса также занять свои места.

– Нельзя терять ни минуты, баронет, – говорил он с озабоченным видом, – я сейчас убедился, что парашют начал уже заметно уклоняться от своего вертикального положения… Не позже, как через каких-нибудь четверть часа, надо, чтобы все решительно было кончено! Вы, сэр Буцефал и Тиррель Смис, садитесь скорее на свои места, а мы с Виржилем и Каддуром отправимся сейчас во флигель, чтобы вывести наших пленных!

Баронет и его образцовый камердинер Тиррель Смис поспешили на эспланаду, между тем как Норбер Моони направился на склад, чтобы взять там резервуары с кислородом и респираторы, необходимые для заключенных в дороге.

С электрической лампочкой в руке он только успел войти в круглую галерею обсерватории, ведущую на склад, как увидел перед собой какую-то тень и почувствовал довольно сильный удар по правому плечу, так что невольно выронил лампу; почти в тот же момент несколько сильных рук схватили его поперек туловища и старались повалить на пол.

– А! вы хотели отправиться без нас! Но этому не бывать! знайте это! – кричал над самым его ухом задыхающийся от бешенства и злобы голос, в котором он, однако, немедленно признал голос Костеруса Вагнера.

Отбиваясь изо всех сил от нападающих, он видел, как две какие-то смутные тени отделились от стены.

– Каддур!.. Виржиль!.. идите скорей ко мне, помогите справиться с нашими пленными: они бунтуют!..

К счастью, Виржиль и Каддур были тут же поблизости; в одну секунду они очутились подле него и сразу поняли, в чем дело. Недолго думая, они набросились на негодяев, и в продолжение нескольких минут длилась упорная борьба. Норберу Моони вскоре удалось справиться со своим противником, довольно ловким сильным Детиной, которого он схватил за горло и повалил на пол, нажав ему коленом на грудь и не давая шевельнуться. Оказалось, что этот нападающий был Питер Грифинс.

Между тем Виржиль ловким ударом кулака в живот повалил наземь Костеруса Вагнера, тогда как Каддур, со своей стороны, ухватив обеими руками Игнатия Фогеля, сжимал его с такой силой, что тот не мог перевести дыхания и начинал хрипеть.

– Ну, вот! теперь все трое в наших руках! – воскликнул Виржиль, удостоверившись в полном поражении трех бунтовщиков, – канальи вы этакие!.. В тот момент когда мы пришли за вами, чтобы взять вас с собою, вы смеете вести себя как какие-то разбойники, нападающие из-за угла на безоружного человека, да еще втроем на одного!.. Но какими судьбами дьявол помог вам попасть сюда, сквозь стены вы, что ли, пролезли? – продолжал, подняв голову и оглядываясь кругом, верный слуга господина Моони.

Электрическая лампочка, выбитая из рук у Норбера Моони и валявшаяся теперь на полу, роняла свой свет как раз на стену, отделявшую круговую галерею от помещения заключенных. При свете ее Виржиль увидел что с камней, составлявших стену, была отбита вся штукатурка, так что достаточно было слабого удара чтобы они обрушились и образовали громадную брешь. Через нее, очевидно, и прошли злоумышленники и очутились в круговой галерее, где подкараулили Норбера Моони.

Однако этого дознания было недостаточно в данном случае; надо было еще решить, как быть с этими усмиренными бунтовщиками. Если бы победители имели при себе какое-либо оружие, то не подлежало сомнению, что с ними было бы разом покончено, но никто из троих не имел при себе решительно никакого оружия, и потому они положительно не знали, что с ними делать.

– Вот если вы, господин Моони, да Каддур согласились попридержать этого мерзавца, я сбегал бы за веревками, тогда мы живо спеленаем их как нельзя лучше! – предложил Виржиль.

– Да, да, сделай так! – согласился Норбер Моони, – притащи-ка нам своего пленника, мы уж справимся с ним, а ты беги, да живее: время не терпит!..

Виржиль проворно схватил Костеруса Вагнера, которого он держал пригвожденным к полу за шею, и полузадыхающегося волоком притащил к тому месту, где недалеко друг от друга стояли Норбер Моони и Каддур со своими пленными. Не выпуская их из рук, они ловко сумели придержать и третьего.

– Захвати с собой фонарь, Виржиль! – Да, главное, спеши: каждая минута дорога! – крикнул ему вслед Моони.

Виржиль немедленно повиновался и мигом скрылся на складе обсерватории. Едва успел он выйти, как трисоумышленника тотчас же сделали попытку освободиться, надеясь, что им втроем удастся как-нибудь осилить двоих. Но они ошиблись в расчетах: Каддур один мог бы сдержать их всех троих, а вдвоем с Норбером, отличавшемся также недюжинной силой, уж и подавно, я потому попытка отставных комиссаров не увенчалась успехом.

– Еще одно подобное движение – и я прижму посильнее! – со злобным хохотом крикнул карлик, унимая своих пленных и сжимая в каждой руке своей шею одного из своих врагов.

Жест его был так вразумителен, а довод так убедителен, что после того никто не посмел уже шевельнуться.

Минуту спустя Виржиль вернулся с целой связкой крепких веревок. С помощью своего огромного перочинного ножа проворный малый отхватил несколько длинных концов веревки, и в каких-нибудь пять минут все три злоумышленника были связаны по рукам и ногам, точно немецкие сосиски, и положены вдоль стены.

Несчастные не издавали ни жалобы, ни стона; они так были удручены постигшей их неудачей, что теперь не смели уже более питать ни малейшей надежды на помилование.

– Ну, а теперь за респираторами, и живее! – крикнул Норбер Моони, – мы привяжем их им на грудь, чтобы резервуары не помешали нам ухватить их за руки и за ноги, и таким образом потащим на парашют! – добавил он.

– Как! – воскликнул изумленный Каддур, положительно недоумевая и не веря своим ушам, – неужели вы еще думаете увезти их с собою, даже после того, что они попытались сейчас сделать?!.. Нет, это поистине невозможно!..

– Почему же? Ведь то, что они сделали сейчас, нисколько не меняет самого дела, – спокойно отвечал молодой астроном, – и даже, по моему убеждению, не увеличивает меры их злодеяний и преступлений. Они должны быть преданы настоящему суду и наказаны по существующим законам той страны, где будут судиться. Я дал себе слово, что мир узнает обо всем том, что эти люди сделали преступного, и что поведение их предано будет гласности, – и сдержу свое слово!.. Ну же, Виржиль, тащи сюда скорее респираторы: надо покончить с этим сейчас же, время уходит!

Бывший алжирский стрелок по-военному беспрекословно повиновался, как команде, приказанию своего господина, но Каддур не сдавался.

– Нет, это невозможно! – восклицал он, – я не могу поверить, что вы, имея под руками такое удобное и вполне честное средство воздать по заслугам этим негодяям, имея в своем распоряжении заслуженное и естественное наказание, еще станете утруждать себя и других перевозкой этих господ на Землю для того только, чтобы передать их там в руки человеческого правосудия когда само небесное правосудие готово произнести над ними свой приговор и покарать их, помимо всякого участия, вашего или чьего-либо!.. Нет, вы оставите их здесь!.. Разве они уже одной этой последней предательской попыткой не утратили всякого права на снисхождение и помилование? Неужели вы думаете, что они увезли бы вас с собой, если бы вы были в их руках?… Как бы не так!.. А ведь еще немного, – и это бы случилось!..

– Я не намерен согласовывать свое поведение с поведением этих недостойных людей! – холодно возразил на это Норбер Моони. – Прошу вас, Каддур, ни слова более об этом!.. Мы увезем этих людей с собой: я так решил, и так оно будет! Это ужасные негодяи, такие негодяи, каких еще не носила на себе земля; это – самые подлые, самые низкие душонки… тем не менее я не хочу, чтобы про меня когда-нибудь могли сказать, что я по своей воле, по собственному своему произвольному решению, осудил их на такую ужаснейшую пытку, как изгнание на Луну с неизбежной смертью от недостатка воздуха!..

– Нет, нет! Я никак не могу допустить этого! Теперь они уже не могут навредить нам, и потому бояться и опасаться их нам нечего… а оставить их здесь – значило бы опуститься до их собственного уровня.

В этот момент вернулся Виржиль с респираторами. Он проворно привязал каждому из негодяев по резервуару с кислородом на грудь и надел им респираторы с полумасками на лицо.

– Ну, ладно! Этого вперед! – сказал Норбер Моони, указывая на Питера Грифинса.

Виржиль подхватил его за плечи, но карлик не двинулся с места.

– Ну, в таком случае, если Каддур не хочет помочь нам, то мы с тобой вынесем его сами! – сказал Норбер Моони, нагибаясь, чтобы поднять связанного Питера Грифинса за ноги.

Но карлик проворно сделал несколько шагов вперед и решительно загородил собою дверь.

– Люди эти не выйдут отсюда! – проговорил он глухим, но решительным, почти властным голосом. – Я этого не хочу! и не допущу…

– Каддур! Да в уме ли вы? – крикнул Норбер Моони. – Я здесь хозяин и говорю вам, что мы вынесем их отсюда, этих людей!

– Нет! – решительно возразил Каддур, – пока я жив, вы не сделаете этого!..

– Что же, вы силой думаете воспрепятствовать этому?

– Да, и силой, если будет нужно!

– Каддур, от вас-то я не ожидал такого явного сопротивления моей воле! Вы забываете, кто мы с вами, забываете, что вы обещали мне беспрекословную преданность! Право, мне тяжело напоминать вам обо всем этом, но вы в данный момент нарушаете не только все свои обещания, но и все свои обязательства по отношению ко мне!

Слова эти, по-видимому, тронули карлика до глубины души; слезы выступили у него на глазах, по всему было видно, что он сильно волновался, но тем не менее он не трогался с места и стоял как вкопанный в дверях, преграждая собой путь.

Полагая, что причиной этого упрямства являлся ложный стыд со стороны Каддура, Норбер, не говоря ни слова, дал понять знаком Виржилю, чтобы тот опять подхватил под руки Питера Грифинса, а сам подхватил его за ноги, желая все-таки вынести на эспланаду к парашюту, но карлик загораживал им дорогу и не соглашался пропустить.

– Вы не поверите, насколько мне тяжело и больно казаться в ваших глазах неблагодарным и непокорным, господин Моони, – промолвил он искренним, прочувствованным голосом, в котором слышалось непритворное огорчение, – но я решил: пока я жив, эти люди не выйдут отсюда ни живыми, ни мертвыми, и решение это бесповоротно и непреклонно! Суд над ними принадлежит мне п о праву, и права этого я не уступлю другому суду!

Между тем остальные путешественники, разместившиеся в корзинке парашюта, видя, что товарищи их так долго не возвращаются, начали уже терять терпение а даже тревожиться столь продолжительным отсутствием Норбера Моони. Вдруг из галереи телескопов донесся голос доктора Бриэ.

– Где же вы запропали, Моони? Идете вы или нет? Пора уже бросить ваши прогулки с фонарями: некогда больше валандаться, наш парашют находится уже под углом двадцать пять градусов к поверхности Луны!

Норбер Моони поспешно достал свой хронометр и был ужасно удивлен тем, как много времени уже прошло с тех пор, как он вернулся в обсерваторию.

– У нас остается всего только семь минут, – проговорил он, – Каддур, именем всего, что для вас может быть свято, прошу вас, повинуйтесь мне и дайте дорогу, не заставляйте нас прибегать к насилию! Поймите, что вы всех нас ставите на край гибели!.. Поймите, что не только минута, но каждая секунда теперь дорога. Еще немного, и уже будет поздно! Тогда ничто уже не в силах будет спасти нас!

Но карлик продолжал неподвижно стоять в дверях, скрестив на груди руки, с самым решительным и непреклонным видом.

– Идите, господин Моони, явас не задерживаю, ноэти люди останутся здесь! – упрямо твердил он.

ГЛАВА XV. С Луны на Землю

– Неужели мне придется пустить вам пулю в лоб, чтобы принудить к повиновению?! – воскликнул Норбер Моони, выведенный наконец из терпения упорством карлика. И он кинулся к двери, чтобы принести из залы какое-нибудь оружие.

Каддур почтительно посторонился и дал ему дорогу.

Норбер Моони вбежал в залу, пошарил на столах, но ничего не нашел под рукой в темноте; между тем в окно, при свете электрического фонаря, висевшего под аркой лесов, мог проверить, в каком положении находится парашют. Перемена, происшедшая в его положении, была очень заметная, можно сказать, поразительная.

Уже в данный момент парашют находился по отношению к поверхности Луны под углом не в двадцать пять, как говорил доктор Бриэ, а в тридцать пять градусов, по меньшей мере. По отношению к вертикали, которую представлял собой парашют, эспланада пика Тэбали являлась уже почти отвесной скалой. Еще каких-нибудь несколько минут, – и угол, образуемый этим громадным навесом, каким являлся, в сущности, парашют, и эспланадой, должен был стать прямым углом!

Именно этот-то момент и был избран Норбером Моони ввиду серьезных соображений, чтобы перерезать канат и прервать электрический ток.

С первого взгляда молодому ученому стало ясно, что мешкать далее не только опасно, но положительно невозможно.

– Виржиль?… доктор?… – крикнул он, снова вбегая вкруговую галерею, – нельзя терять ни минуты! Берите каждый по одному из этих людей, взвалим их себе на спину, и бегом к парашюту!

– Люди эти не выйдут отсюда! – повторил Каддур все тем же твердым, почти властным голосом, преграждая путь к выходу и снова загораживая собой дверь.

Виржиль, доведенный до последней степени отчаяний этим невероятным упорством Каддура, кинулся было на него с намерением повалить на пол и открыть путь своему господину, убрав его с дороги, но на этот раз, несмотря на свою необычайную силу, ему не только не удалось повалить карлика, но даже и сдвинуть с места или хотя бы только обхватить его руками, потому что Каддур успел схватить его за обе руки и сдерживал его, по-видимому, без малейшего усилия.

Борьба эта не могла продолжаться далее. Норбер Моони понял наконец, что здесь нельзя было ничего поделать. С секунды на секунду стрелка его хронометра приближалась к решающему моменту. Нельзя было медлить ни одной секунды.

– Что делать? – сказал он. – Надо уступить… Мы не имеем права пожертвовать жизнью всех, а в особенности жизнью мадемуазель Керсэн, ради этих людей…

Живо, к парашюту! Но знайте, Каддур, что то, что вы делаете, низко, не достойно порядочного человека! И я никогда не прощу вам этого!

Уверенный в том, что противники его теперь уже решительно отказались от мысли увести с собой злоумышленников, тем более, что они даже не имели более времени на то, Каддур отошел от дверей и дал дорогу Виржилю.

– Скорей, скорей к парашюту! – закричал Норбер Моони, показывая дорогу остальным, – следуйте за мной, господа! Еще секунда – и уже будет поздно!

Выбежав из дверей обсерватории на эспланаду, Норбер Моони обернулся назад и вдруг заметил, что Каддур не следует за остальными; тогда он бегом вернулся назад, чтобы позвать его. Но дверь круговой галереи оказалась запертой на ключ.

– Каддур! Каддур! – кричал он как только мог громче, стараясь взломать дверь, – идите же! Идите скорее, у нас не остается ни секунды более!

Ответа не было. Ждать не было никакой возможности: стрелка хронометра подтверждала это каждым своим вздрагиванием.

– Каддур! Каддур! – крикнул еще раз молодой ученый голосом, полным смертельного отчаяния. – Идите!., я прощу вас, только идите! я все забыл! я ничего не помню, но только, Бога ради, идите!

Опять никакого ответа. Он подождал секунду – ни звука.

– Мы отчаливаем! – крикнул он еще раз и с томительным предчувствием чего-то страшного, неумолимого, как сама судьба, и грозного, как рок, молодой астроном кинулся к эспланаде с тяжелым мучительным чувством в душе…

И было уже пора. Парашют, незаметно вращаясь вокруг своей оси, находился теперь по отношению к эспланаде уже под таким углом, что для того, чтобы вскочить в корзинку, Норберу Моони пришлось с проворством и ловкостью обезьяны влезть на железные подпоры и затем опуститься в парашют по канатам. Едва коснувшись ногами пола корзинки, он взглянул еще раз на свой хронометр. Решительный момент наступил! Еще сто двадцать секунд – и если наши путешественники не успеют за это время очутиться в пространстве и, отделившись от Луны, вернуть ей полную свободу, прервав электрический ток, устанавливавший действие пика Тэбали в качестве магнита, то между Луной и Землей должно будет произойти такое страшное столкновение, при котором несчастный парашют неминуемо будет раздавлен сжатым воздухом… С щемящим сердце чувством Норбер Моони протянул руку к пружине, приводящей в действие гильотинку. В этот момент на пороге обсерватории показался Каддур. Он держал высоко над головой электрический фонарь и освещал им эспланаду, стараясь разглядеть, что делается с парашютом.

– Идите! Идите! – казалось, говорили ему все, – все руки разом потянулись к нему с отчаянным, призывным жестом.

Но Каддур грустно покачал головой в знак отрицания и стал махать им платком, как бы говоря этим вечное безмолвное «прости»!

«Что делать! – мысленно вздохнул Норбер Моони, – жребий брошен! Видно, Богу так было угодно, я не вправе промедлить ни одной секунды!»

И он нажал пружину гильотинки. Разом, даже почти без сотрясения, парашют отделился от своей оси и упал, подобно зрелому плоду, в пространство.

Почти в тот же момент и прежде, чем наши путешественники успели понять, в чем дело и что вокруг них происходит, обсерватория, эспланада и сам пик Тэбали, – все разом скрылось у них из глаз, потонув в беспросветном мраке. Луна сразу вернулась к своему обычному пути благодаря внезапному прекращению действия магнита, который своей силой неудержимо притягивал ее к Земле. Только глухой гул и отдаленные раскаты, доносившиеся до наших путников из глубины пространства, свидетельствовали о том, что это внезапное разлучение Луны с Землей не обошлось без катастрофы. Огни, напоминавшие свет и блеск молнии, время от времени вздрагивали в облаках, клубившихся под Луной, и тотчас же угасали.

Между тем парашют, поддаваясь силе притяжения крупнейшей и тяжелейшей из двух планет, неудержимо спускался к Земле. Он падал до того быстро, что барометр-анероид поднимался на целых два градуса в секунду. А между тем находящимся в корзинке парашюта казалось, что он по-прежнему остается неподвижен. Ни малейшее колебание воздуха, ни едва приметное содрогание парашюта не говорили нашим путешественникам о быстроте и силе этого падения или полета.

Только пол корзинки – круглая деревянная плат-формочка, нагревавшаяся от быстрого движения, свидетельствовала об этом заметно повышающейся температурой. Сначала Норбер Моони не считал нужным умерить эту чрезвычайную быстроту падения, убежденный, что чем скорее они выйдут из верхних слоев земной атмосферы, тем лучше. По его расчетам, они расстались с Луной на высоте девять тысяч метров над уровнем моря. Когда стрелка барометра стала указывать высоту четыре тысячи пятьсот метров, то полагая не без основания, что теперь атмосфера, окружающая их, уже пригодна для дыхания, он решился привести в действие пружины, посредством которых совершалась разборка металлического остова парашюта и тогда некоторые отдельные части его могли быть выкинуты за борт вследствие чего сам парашют облегчался от части свое. го груза.

– Ну-ка, Виржиль! – проговорил Норбер Моони, снимая свой респиратор, – давай сбрасывать лишний груз, и живо!

Все, к великому своему удовольствию, услышали эти слова молодого астронома и стали отвязывать одну за другой составные части остова парашюта и сбрасывать их за борт. Падая несравненно быстрее, чем парашют, поддерживаемый своим сильно раздутым шелковым парусом в виде зонтика, эти металлические предметы быстро и бесследно пропадали в пространстве.

– Господа, еще несколько минут, – и мы будем на Земле! – заявил Норбер Моони, когда разборка остова парашюта была окончена. – Конечно, мы прибыли бы на Землю еще скорее, если бы не разобрали и не выкинули металлических частей нашего парашюта, но дело не в том, чтобы спуститься скорей, а в том, чтобы спуститься как можно осторожнее!

Видя, что молодой ученый свободно обходится без респиратора и кислородного резервуара, все остальные также последовали его примеру и сняли респираторы, считая их уже бесполезными.

Но, странное дело, никто из собравшихся в корзинке парашюта людей не думал даже радоваться и поздравлять другого с близким окончанием этого опасного и страшного путешествия. Вероятно, тяжелое, удручающее впечатление последних минут расставания с Луной не успело еще рассеяться и все еще лежало камнем на сердце у всех. Кроме того, мертвая, давящая тишина и глубокий мрак, в котором они совершали теперь свое последнее путешествие, также влияли на душевное настроение путешественников, весьма близкое к оцепенению.

Чувство, или состояние это, усиливалось в них по мере того, как окружающий мрак сгущался. Наконец, ко всему прочему присоединилось еще крайне неприятное ощущение сырости и пронизывающего холода: очевидно, они вступали теперь в полосу облаков.

Густой туман окружал их со всех сторон, так что на расстоянии уже одного аршина путешественники не только не узнавали один другого, но не могли ничего различать, несмотря даже на электрический фонарь, свет которого заволакивался каким-то густым белым облаком.

Норбер Моони попытался было воздействовать против этого всеобщего удрученного состояния и странного чувства апатии, которые он не без основания считал не только нежелательными, но даже безусловно опасными для всех, и потому, сделав над собой усилие, заговорил.

– Вот, господа, всего еще несколько минут, – громким, почти веселым голосом сказал он, – и мы очутимся на земле. Надеюсь, это совершится сравнительно медленно, но возможно, конечно, что первое соприкосновение наше с землей будет сопровождаться довольно сильным толчком. Чтобы ослабить силу этого толчка, нам следует прежде всего выбросить за борт все бесполезные предметы, какие только найдутся у нас здесь, начиная с кислородных резервуаров и респираторов, зачем они нам теперь?… Затем предупреждаю вас, друзья мои, что когда настанет решительный момент, о котором я своевременно предупрежу вас, надо уцепиться руками за круг верхних частей сетки, которая заменяет стенки нашей корзинки, и повиснуть на руках… Как вы полагаете, господа, сумеете вы удержаться на руках в течение нескольких секунд, хватит у вас на это силы? – спросил он, обращаясь прямо к Гертруде Керсэн, которая, положив голову на плечо доктора Бриэ и обхватив руками шею Фатимы, казалась особенно обескураженной и удрученной.

– Да, думаю, что могу, – отвечала она. – Но я положительно не могу не думать об этих несчастных, которых мы оставили там… Мысль о них постоянно мучает… Возможно ли, что мы в самом деле оставили их там?… Что они теперь думают о нас?… Что с ними будет там?., несчастные!.. Участь их должна быть ужасна!.. И к тому они так ненавидят друг друга!

– Я сделал все не только возможное, но даже и невозможное, чтобы увезти их с собой, – проговорил Норбер Моони, желая оправдаться в глазах Гертруды, – но все мои усилия разбились о непреклонную волю и упорство этого несчастного Каддура. Не мог же я пожертвовать жизнью всех нас, и вашей в том числе, и, кроме того, быть может, жизнью всех обитателей тех земных стран, с которыми должно было произойти столкновение Луны или, вернее, на которые должна была обрушиться Луна, придавив своей тяжестью все живущее? Я не счел себя вправе сделать это. Ведь еще две минуты – и катастрофа, непоправимая катастрофа, совершилась бы на наших глазах, и никто в мире не в силах был бы помешать этому! Теперь вы сами видите, что я не мог сделать иначе, как уступить силе необходимости и предоставить этих людей своей участи!

– Но скажите, чего же, собственно, хотел Каддур?

– Он требовал, чтобы мы оставили его врагов на Луне, и дошел до того, что силой воспротивился моему желанию увезти их с собой. Конечно, мы все время упорно отвергали такое бесчеловечное требование, причем я никак не мог ожидать, чтобы этот бедный карлик был способен проявить такое невероятное упорство, такую непреклонную волю и дойти даже до того, чтобы пожертвовать своей собственной жизнью ради чувства мести! Знай я это раньше, я, конечно, сумел бы предотвратить эти печальные последствия, приняв некоторые меры предосторожности. Но вы сами знаете, как искусно Каддур в последние дни избегал малейшего упоминания о заключенных. Он даже систематически небрежно следил за ними в эти дни, как бы опасаясь своей обычной чрезмерной бдительностью и строгостью привлечь наше внимание к своему чувству ненависти. В результате этой небрежности и явилась в последний, решительный момент отчаянная попытка этих негодяев силой овладеть парашютом и забрать меня в свои руки, и эта рукопашная схватка, в которой мы с Виржилем чуть было не стали жертвами, и которая имела бы самые печальные последствия для всех без исключения, как вы сами понимаете.

Тем временем луна все более явственно давала о себе знать. Вдруг поднялся довольно сильный ветер, придававший парашюту весьма чувствительные толчки то в ту, то в другую сторону и преимущественно относивший его к востоку. Кругом все еще царил глубокий мрак, но, внимательно вглядываясь в пространство, находившееся под ними, Норбер Моони начинал смутно различать силуэты деревьев, возвышенности почвы и тому подобное. Вдруг закапал мелкий частый дождичек, но путешественники нисколько не страдали от него, так как находились под прикрытием парашюта. Мало того, это новое явление было встречено ими даже с некоторым удовольствием, как нечто совершенно подлунное, нечто такое, от чего все они давно успели отвыкнуть.

Вскоре они заметили, что ветер начал стихать, вероятно, под влиянием дождя, как это часто бывает. Но вместе с тем дождь сделал шелковую ткань парашюта более тяжелой, и Норбер Моони вдруг заметил, что они стали спускаться что-то уж слишком быстро и стремительно.

– Слушайте, господа! – крикнул он, – пусть каждый из вас выбросит за борт свой респиратор и кислородный резервуар!

Приказание его было немедленно и дружно исполнено всеми присутствующими, и падение парашюта заметно замедлилось.

Почти вслед за тем до путешественников стало доноситься порывами горячее дыхание ветра с целыми тучами мелкого раскаленного песка, благодаря чему парашют в несколько секунд успел окончательно просохнуть и его стало относить к западу. Но тут корзинка парашюта за что-то задела, и затем, медленно миновав это препятствие, поплыла дальше, сопровождаемая характерным шелестом.

– Это – дерево!.. Господа, мы сейчас задели за Дерево! – воскликнул Норбер Моони. – Все – в кружок! хватайтесь руками за веревки и старайтесь повиснуть на руках… подберите ноги как можно выше. Нам не грозит ни малейшей опасности, если только мы сумеем уберечь себя в момент первого толчка!.. Не надо ли вам помочь, мадемуазель Керсэн?… А вам, Доктор?…

Довольно сильный толчок прервал его на полуслове. Парашют коснулся земли. Все путешественники удержались на ногах благодаря своевременному предупреждению и указаниям Норбера Моони, только Тиррель Смис полетел через голову за борт корзинки, вследствие чего парашют на мгновение слегка подпрыгнул.

– Берегитесь второго толчка, господа! – крикнул снова Норбер. – Это предпоследний!.. Держитесь крепче!.. Я сейчас соскочу с канатом… Но вы, господа, не трогайтесь со своих мест!

Вслед за этим он исполнил то, что сказал; в тот же самый момент парашют подскочил еще раз и в третий раз коснулся земли, но теперь его удержал на месте Норбер, державший канат и кинувшийся плашмя на землю. Почти в тот же момент шелковый купол парашюта грузно опустился и накрыл его своими тяжелыми складками.

– Выпутывайтесь, выбирайтесь из-под парашюта, господа!.. Смело становитесь на ноги! – крикнул он глухим голосом. – Мына земле!

ГЛАВА XVI. На берегах Нила

После довольно продолжительных попыток выбраться из-под громадной пелены парашюта, наши путешественники стали, наконец, один за другим, выбираться на открытый воздух, не без труда выползая из-под тяжелого покрова, накрывшего их всех. К счастью, никто особенно не пострадал. Только у одного оказался легкий вывих, у другого зашиблена рука, или плечо помято, Гертруда Керсэн получила порядочную ссадину на руке, Фатима поставила себе шишку на лоб, сэр Буцефал был слегка ошеломлен.

Все испытывали странное, болезненно ноющее ощущение во всех членах, какую-то тяжесть и сильное утомление, как будто все члены их были разбиты параличом или точно к ногам их были привязаны тяжести по нескольку пудов к каждой. Но наряду с этим неприятным и тяжелым физическим ощущением, каждый испытывал в душе отрадное чувство, вызываемое сознанием, что они снова находятся на земле, что у них под ногами родная почва. Фатима, во всем страстная и экспансивная, выразила со свойственной ей наивностью свое чувство горячей привязанности к «матери-земле»: она порывисто бросилась на колени и, припав лицом к земле, буквально поцеловала ее, воскликнув:

– Мать моя, родная земля!

И это была действительно единственная мать ее, которую она знала, так как та женщина, которую она когда-то в раннем детстве звала матерью, давно почила вечным сном, и память о ней сохранилась в душе Фатимы как смутное воспоминание о чем-то очень далеком.

Что же касается доктора, то он был настолько же ошеломлен, как и сэр Буцефал, но профессиональный инстинкт его никогда ни на минуту не покидал его, даже и в полусне, или во сне. А потому первым его движением, как только он очнулся, было разыскать свои инструменты и затем пощупать первый попавшийся ему под руку пульс.

– Прекрасный пульс! – автоматически промолвил он. – Ровный и полный! – двадцать четыре удара… прекрасно, как нельзя лучше, – продолжал доктор, – и впредь следует придерживаться простого здорового режима…

– Эй, доктор! – смеясь окликнул его Норбер Моони, – вот уж поистине можно сказать, что вы упали с Луны!

– Упал с Луны!., хм, да, действительно!., да оно, кажется, ведь так и есть. Но скажите же мне, ради Бога, где же мы находимся в данный момент?

– Я, конечно, охотно сообщил бы вам это, если бы только знал сам… Но все, что я могу сказать теперь с некоторой уверенностью, так это то, что мы, очевидно, в Судане и, вероятнее всего, в Нубийской пустыне… Почва под нами безусловно песчаная, и этому обстоятельству мы, без сомнения, обязаны тем, что наше падение было сильно ослаблено, и мы нисколько не пострадали от него. Сверх этого я ничего не могу сказать вам, Да еще в такой темноте, где решительно ничего не вижу и не могу разглядеть…

– Действительно, я еще никогда не видал такой темной ночи, как эта, если только не считать того страшного, безусловного мрака, какой окружал нас сейчас там, в пространстве между Луной и Землей!.. Но как бы то ни было, а все же мы, наконец, на коровьем паркете! – засмеялся доктор, – это самое главное!.. Ну а мы как себя чувствуем?… Хм, Гертруда, ты что на это скажешь? – осведомился доктор, обращаясь к своей племяннице.

– Племянница ваша, господин доктор, говорит, что чувствует себя прекрасно! – ответил за нее Норбер Моони.

– А вы, сэр Буцефал?

– Я чувствую себя немного разбитым и утомленным, немного как бы помятым и придавленным, но надеюсь, что ни один из жизненных органов у меня серьезно не пострадал.

– А вы, Виржиль, целы и невредимы?

– Да, господин доктор, и цел, и невредим, и весь к вашим услугам, готов хоть сейчас повторить еще раз ту же штуку!

– Вот что я называю молодцом! – весело воскликнул доктор, – с таким парнем хоть куда! Всюду он будет хорош и на своем месте! От души поздравляю вас, Виржиль, с прибытием на Землю!.. Ну, а Фатима как?… А Тиррель Смис?… да где же Тиррель Смис?… Что-то его не видать!..

– Да, в самом деле, где же Тиррель? – осведомился баронет, оглядываясь по сторонам.

– Тиррель! – крикнул он.

На призыв сэра Буцефала отозвался какой-то глухой стон, как бы исходивший из-под земли. Принялись разыскивать его ощупью, так как было до такой степени темно, что легко можно было не заметить человека даже на расстоянии двух шагов. Наконец, Виржиль случайно наткнулся, шагах в десяти от общего лагеря, на нечто такое, что, судя по очертаниям, положительно нельзя было признать за человека, но на ощупь предмет этот имел много общего с образцовым камердинером сэра Буцефала Когхилля.

Однако Виржиль очень затруднялся объяснить себе, в какой позе он застал своего приятеля Тирреля Смиса. Это было положительно что-то непостижимое.

– Эй, товарищ! что вы тут делаете? – крикнул он, видя, что тот остается совершенно неподвижным и молчит.

Вглядываясь с особенным вниманием в находившуюся перед ним фигуру, Виржиль заметил, что Смис стоит головой вниз и на ногах, согнувшись в дугу.

– Я не знаю, где я!.. Не знаю, что со мной! – отвечал какой-то замогильный голос, – чувствую, что у меня земля в глазах, во рту, в носу, в ушах, словом, – везде!.. И мне так тяжело… все мои члены ноют и болят… я полагаю, что, наверное, переломил себе руки и ноги… ох!..

– Бросьте вы это, товарищ! – весело воскликнул Виржиль. Вы просто ткнулись головой в песок, ну, что называется, редьку закопали! Да так вот и стоите… у вас и сейчас еще нос в песке! Встаньте, выпрямитесь, отряхнитесь и все пройдет! – утешал его Виржиль, наконец поняв, в чем дело. – Да что вы думаете, уж не приняли ли вы Нубийскую пустыню за ванную с деревянным полом?… Тут ведь нырять неудобно!.. Ну же, приятель, подбодритесь немного, постарайтесь выпрямиться и поднять голову. – И сопровождая слова свои соответствующим движением, Виржиль придал Тиррелю Смису надлежащее положение человека, стоящего на ногах, и затем, поддерживая его под руки, привел к тому месту, где собрались и расположились тесной группой остальные путешественники, без церемонии рассевшиеся на земле.

– Ну, вот, вы теперь сами видите, приятель, что вы еще не сломались на куски! – шутил Виржиль.

– А вот и ты, Тиррель! – воскликнул сэр Буцефал, к которому теперь вернулось самое благодушное настроение, – я уже опасался было, что ты собираешься изменить мне и лишить меня своей приятной компании, мой милый! Ну что, ты не имеешь ни малейшего желания снова вернуться с нами на Луну?

– Опять на Луну?! – воскликнула Гертруда Керсэн с искренним ужасом. – О, надеюсь, что никто об этом даже не помышляет, даже вы, господин Моони! Не правда ли?

– Что касается меня, то я, право, не поручусь вам за себя в этом отношении! – отвечал молодой астроном, – там осталось еще столько любопытного, столько такого, что было бы достойно изучения и основательного исследования, что мне, право, жаль, что мы вынуждены были бросить все это без внимания! Для меня одной перспективы повторить это путешествие с теми же спутниками уже достаточно, чтобы заставить решиться вторично отправиться на Луну!

– То, что вы говорите, конечно, весьма любезно милый господин Моони, но если вы позволите, то я за себя лично извинюсь перед вами и воздержусь от повторения этого путешествия! – смеясь проговорил доктор Бриэ.

– Ну, а ты? Каков твой ответ, Тиррель? – осведомился баронет. – Неужели ты отпустишь меня одного теперь на Луну?

Бедный образцовый камердинер с трудом подавил возглас и жест отвращения и ужаса при этом вопросе. Как! Неужели ему придется снова вернуться на эту непривлекательную Луну, которую он давно уже проклял в душе!.. Вернуться снова на Луну, тогда как он уже мечтал в тайне своего сердца увидеть вскоре Керзон-стрит и, отказавшись от этой кочевой жизни и мыканья в пространстве, снова зажить той корректной и элегантной жизнью, какая приличествует настоящему, идеальному образу настоящего английского баронета! Да, перспектива вернуться снова на Луну была, несомненно, тяжким и совершенно уже не предвиденным ударом для бедного Тирреля Смиса. Но он еще никогда в своей жизни не погрешил против священных обязанностей примерного слуги и потому отвечал:

– Я весь к вашим услугам, милорд!

Между тем Фатима, державшая в своей руке руку госпожи, с непритворным страхом и ужасом внимала этому разговору, и нервная дрожь, пробегавшая по всему ее телу, свидетельствовала о том безграничном, смертельном страхе, какой внушала ей подобная перспектива.

– Полно, дитя мое, – ласково проговорила Гертруда Керсэн, – успокойся, родная! Наше странствие окончено, и если мы его и повторим, то, во всяком случае, не так скоро… Сэр Буцефал шутит, Тиррель Смис! – успокоила она и безмерно огорченного примерного камердинера.

При этих словах Фатима с облегчением вздохнула полной грудью, у нее точно камень свалился с души, а Тиррель Смис своим обычным, естественным голосом обратился к баронету со словами:

– Если милорд проголодался, то смею доложить, что корзина с съестными припасами здесь, и я могу сервировать стол, если вы пожелаете!

– Вот это самая умная мысль, какую кто-либо высказал здесь до сих пор! – воскликнул доктор Бриэ. – Право, мы не можем лучше отпраздновать наше возвращение на alma parens, как хорошим маленьким ужином!

Отправились распаковывать корзину, которую спустя немного времени нашли вместе с электрическим фонарем под тканью парашюта, а минут пять спустя наши путешественники с особым удовольствием подкрепляли свои силы, отдавая должную честь угощению, приготовленному для них стараниями Тирреля Смиса.

Тем временем первые лучи дневного света стали появляться на востоке, а затем, немного спустя, стало уже настолько светло, что наши путешественники могли до некоторой степени судить о характере той местности, где они находились. Это была громадная песчаная равнина, усеянная там и сям группами высоких пальм с тянущейся с восточной стороны сплошной линией темной зелени, очевидно, окаймлявшей берега какой-нибудь реки.

– Я был бы крайне удивлен, если бы то, что мы видим вон там, вдали, не было Нилом! – воскликнул Норбер Моони. – Подождем, господа, пока совсем рассветет, и тогда пойдем туда, чтобы убедиться, верно ли мое предположение.

– К чему же ждать?! – возразила Гертруда Керсэн, – пойдемте туда сейчас, господин Моони! Всем будет очень приятно пройтись теперь, когда утро так свежо и прохладно, а воздух так чист, и мы имеем возможность обходиться без этих надоедливых, противных респираторов!

– Так вы очень сердиты на них?! – пошутил молодой астроном. – А подумали ли вы о том, что без них мы теперь не были бы здесь, где нам так хорошо и приятно?!

– Ну, считайте меня и черствой, и неблагодарной, сколько вам угодно! – так же шутливо ответила молодая девушка, – а я все же скажу, что предпочитаю наш земной воздух самому лучшему, самому чистому кислороду, которым мы вынуждены были пользоваться на Луне!

Все остальные вполне согласились с ней. Не заботясь о парашюте, который теперь был положительно ни к чему не пригоден, наши путешественники направились к зеленеющей вдали группе деревьев.

Дойти туда было не так-то близко; на это потребовалось более часа. Однако наши путешественники за это время настолько успели отвыкнуть от своего земного веса, что тяжесть своих тел казалась им ужасно затруднительной, и они с большим трудом совершили этот небольшой переход в пять или шесть километров. Теперь уже солнце выплыло на горизонт, когда они, измученные и усталые, опустились на траву на берегу реки, заливавшей свои берега желтовато-мутными волнами.

– Да, это – Нил!.. Это не подлежит ни малейшему сомнению! – заявил Норбер Моони, – другой подобной реки нет в этой части света. Но какая же это часть Нила, вот в чем вопрос, потому что ведь Нил-то имеет пятьсот миль длины… А сказать сейчас, где именно мы находимся, весьма трудно. Тем не менее я склонен думать, что мы находимся немного ниже по течению от Донголы!

– Я тоже так думаю, – сказал доктор Бриэ.

– А что именно заставляет вас так думать? – осведомился молодой астроном. – Я лично основываюсь исключительно только на научных данных по моей специальности.

– А я особенно поражен тем, что здесь воды Нила не представляют ни малейших признаков suda, как обыкновенно называют вверх от Бербера эти плавучие растения и травы, которые образуют целые острова, настоящие плавучие мели изтрав и перегноя, нередко преграждающие путь судам.

– Это самая характерная особенность Верхнего Нила, как, вероятно, знаете и вы.

– Итак, все, по-видимому, клонится к тому, что мы, во всяком случае, находимся ниже Бербера! – заметил сэр Буцефал.

– Сейчас мы будем иметь возможность с достоверностью судить об этом! – воскликнула Гертруда Керсэн, зрение которой было так же прекрасно, как и ее глаза…

– Я вижу вон там, вдали, черную точку, которая, по моему мнению, должна быть нильской лодкой – «дахабея».

Все взоры обратились к северу, в том направлении, куда указывала молодая девушка, и вскоре каждый, действительно мог увидеть на воде черную движущуюся точку.

– Ах, вот оно что значит – глаза-то в двадцать лет! – воскликнул доктор, – а я, например, не вижу ничего, кроме ослепительно яркого солнца и кружащегося в воздухе песка…

Между тем черная точка на реке заметно увеличиваюсь с минуты на минуту, и Гертруда Керсэн заявила теперь, что это не только дахабия, но что на ней находятся какие-то красные мундиры…

– Красные мундиры! – воскликнул барон, – неужели это английские солдаты! Неужели вы в самом деле не ошибаетесь?

– Ура, старая Англия! – вдруг заревел Тиррель Смис в порыве невыразимого патриотического чувства и вслед за этой столь неожиданной с его стороны манифестацией снова погрузился в свою обычную характерную апатию, под которой скрывались все страсти и порывы этой чисто британской души.

– Если так, и если это в самом деле английские солдаты, то это доказывает одно из двух – или то, что мы находимся здесь вблизи границы Египта, или же, что армия, которую призывал к себе на помощь Гордон, уже поднялась вверх по Нилу!.. Как быто ни было, но все же мы сейчас получим весть о том, что делается в Хартуме.

– Вести из Хартума! – воскликнула молодая девушка, будучи не в силах удержать своих слез, которые так и брызнули у нее из глаз. – О, дорогой мой папа! Как бы я желала иметь какие-нибудь вести о вас!

Между тем дахабия приближалась все ближе и ближе. Это, действительно, было длинное египетское судно, сходное по своему внешнему виду с теми судами, какие мы встречаем на изображениях стенной живописи (фресках) времен фараонов, уцелевших до настоящего времени. Она отчасти напоминала своей Носовой частью гондолу с двадцатью ловкими туземными гребцами на длинных веслах и высокой рубкой на Корме.

Рубка эта была, действительно, занята английскими солдатами, которые подымались вверх по Нилу с очевидным намерением произвести рекогносцировку, так как они внимательно изучали берега по обе стороны реки, впиваясь в них испытующим взглядом.

Командующий этим отрядом офицер, заметив на правом берегу группу людей, которые делали ему призывные знаки, велел лодке подплыть к берегу и крикнул строгим, отрывистым голосом по-английски:

– Кто вы такие, что здесь делаете? Откуда вы явились?

Баронет подошел к самому краю берега, чтобы ответить на оклик английского офицера, но вдруг его невольно поразила мысль, какой нелепицей будет звучать в ушах этого офицера то заявление, какое он собирался ему сделать.

– Ведь не могу же я сказать ему, друзья мои, что мы все только что свалились с Луны! – прошептал он, невольно усмехаясь при этом и обращаясь к своим спутникам.

– Ну, что же? Будете вы отвечать мне или нет? – с нетерпением крикнул между тем английский офицер сердитым голосом.

– Я – сэр Буцефал Когхилль, с Керзон-стрит, 29, в Лондоне и Вигмор-Кэстля в Девоншире! – торжественно заявил баронет, – а эти господа – мои друзья. Что же касается того, откуда мы явились и что здесь делаем, то извините: на это я ничего не отвечу!

– В таком случае, чего же вы хотите от меня? – спросил офицер, видимо недовольный ответом.

– Мы хотим только, чтобы вы были столь любезны и сказали нам, где именно мы теперь находимся, и затем, если вы найдете это удобным, довезли нас в вашу штаб-квартиру.

– Вы находитесь близ Уади-Хальфа! – ответил офицер, немного смягченный вежливым и любезным тоном разговаривавшего с ним человека, несмотря на то, что путешественники эти, на его взгляд, казались ему более чем подозрительными людьми. – Что же касается того, чтобы доставить вас в нашу штаб-квартиру, то я был бы обязан это сделать по долгу службы, даже если бы вы и не просили меня о том!.. Вот почему я исполню ваше желание с полной готовностью!

Поискав подходящее место, чтобы как можно ближе пристать к берегу, английский офицер исполнил этот маневр весьма удачно, но неторопливо, с надлежащей осторожностью и осмотрительностью. Затем, когда дахабиэ подошла уже совершенно близко к берегу, то вместо мостика или трапа были переброшены доски наши путешественники благополучно перебрались на судно.

После того гребцам было отдано приказание немедленно повернуть обратно и плыть вниз по течению.

– Вы, вероятно, принадлежите к армии подкрепления? – осведомился самым развязным тоном сэр Буцефал, как только дахабиэ тронулась вниз по реке.

– Какой армии подкрепления? – довольно пренебрежительно переспросил офицер, так как внешний вид этих путешественников, в особенности с тех пор, как он разглядел их вблизи, казался ему все более и более подозрительным.

– Ну, я хочу сказать, той английской армии, которую ожидал в Хартуме генерал Гордон.

– Я положительно не знаю, будет ли когда-нибудь такая вспомогательная армия! – отвечал офицер, – мы в числе двухсот человек откомандированы из Каира в Ассуан и Уади-Хальфа для…

Вдруг он прервал себя на полуслове: им снова овладели подозрения относительно этих людей.

– Почему вы спрашиваете у меня об этом? На каком основании это может интересовать вас? – вдруг спросил он, строго и испытующе глядя на сэра Буцефала. – Уж не тайный ли вы агент Махди?… Все вы мне кажетесь людьми весьма подозрительного сорта! Что вы за путешественники? Откуда вы явились?… Где ваши документы и бумаги?…

– Документы? бумаги?… Право, у меня нет при себе никаких… Я даже никогда и не имел их с собою, – отвечал сэр Буцефал, тем не менее шаря с весьма растерянным видом во всех своих карманах. – Но у меня есть при себе моя визитная карточка, – вот она, возьмите!

– Хм! – промычал офицер, – визитная карточка, что она может значить? Какое значение может иметь простая визитная карточка… Впрочем, вы объясните все это в штаб-квартире… Это, конечно, ваше дело, а не мое…

К счастью, плавание по Нилу продолжалось недолго, и наши путешественники вскоре прибыли в Уади-Хальфа, – довольно обширное, но грязное и жалкое селение у вторых порогов. Англичане только что начали строить здесь свои укрепления, как бы предвидя, что несколько месяцев спустя им придется укрывать запоздалую и злополучную экспедицию, которая в конце концов концентрировалась здесь.

Доставленные под конвоем в главный лагерь штаб-квартиры, расположенной в старой, полуразвалившейся казарме, наши путешественники были введены в довольно большую низкую залу нижнего этажа, где их без дальнейших рассуждений и объяснений заперли. Здесь они имели вполне достаточно времени для размышлений, так как в продолжение целых двух часов никто не вспомнил о них. Чем больше все они обсуждали со всех сторон те ответы, которые им придется давать на неизбежные вопросы английского начальства, тем больше начинали убеждаться вместе с сэром Буцефалом в том, что было бы совершенно невозможно сказать этим людям, что они только что свалились с Луны. После зрелого обсуждения этого затруднительного вопроса решено было просто-напросто сказать, что они на воздушном шаре прибыли сюда с пика Тэбали, где их осаждала армия махдистов. Таким образом можно было, по крайней мере, надеяться снять с себя неприятные подозрения и избежать всяких смехотворных недоразумений, которые неизбежно должны были бы возникнуть при более подробном и точном ответе путешественников.

Было около девяти часов утра, когда двери залы, где были заперты наши бедные друзья, наконец отворились, и вооруженный конвой явился за «подозрительными личностями», как они были обозначены в рапорте лейтенанта Броуна, командовавшего маленьким рекогносцировочным отрядом на дахабиэ. Под конвоем путешественники были препровождены в помещение первого этажа «пред ясные очи» майора Вартона, командира английского отряда в Уади-Хальфа.

Майор Вартон был бравый видный офицер, очень горячо и строго относившийся ко всем своим обязанностям, чрезвычайно пунктуальный и точный во всех своих привычках, но, к сожалению, страдавший одним недостатком, впрочем, весьма распространенным, но весьма печальным и нежелательным в начальниках и командирах аванпостных частей: он, как и большинство своих собратьев, видел врагов и шпионов везде и во всех. Кроме того, лейтенант Броун, который встретил и доставил путешественников сюда, со своей стороны представил ему дело «поимки», как было сказано в его рапорте, быть может, немного в ложных красках. Движимый, очевидно, весьма естественным, но тем не менее не совсем похвальным желанием выдвинуться и про явить свое усердие по службе, молодой офицер особенно упирал, не имея под рукой других более веских доказательств, на непрезентабельный вид этих людей, найденных им на берегу Нила без верблюдов, без судна, без каравана или какого бы то ни было конвоя, на разодранное платье двоих из них, именно Норбера Моони и Виржиля, одежда которых носила на себе еще следы той рукопашной борьбы с тремя негодяями, которую им пришлось вынести почти в самый момент их отправления и, кроме того, еще на уклончивые ответы того субъекта, который без всякого на то доказательства выдавал себя за английского баронета.

Словом, почтенный майор Вартон был уже заранее довольно плохо настроен и весьма мало расположен отнестись благосклонно к тем людям, которые должны были сейчас предстать перед ним, а потому принял их чрезвычайно грубо.

Он заседал в низенькой, но довольно большой, почти совершенно пустой зале вместе с плечистым унтер-офицером, исполнявшим при нем должность секретаря, за маленьким некрашеным столом. Кроме стола, двух стульев и простой длинной деревянной скамьи в комнате не было никакой мебели.

– Кто вы такие и откуда явились? – спросил он резким, сердитым голосом, уставившись на баронета, который взялся на этот раз вести переговоры, большими, холодными голубыми глазами, над которыми красовались густые рыжеватые брови.

Баронет принялся излагать голосом, который, по его мнению, должен был быть полон чувства собственного достоинства, но, в сущности, был слегка дрожащий, объяснения, которые на общем совете решено было дать грозному майору. Он сообщил, что сам он вместе со своими друзьями только что прибыл на воздушном шаре с пика Тэбали, где они в продолжение долгого времени держались против осаждавшей их армии махдистов; сказал, что, совершив благополучно свой полет, они спустились на расстоянии пяти или шести миль от берега Нила, куда добрались пешком, в надежде встретить здесь людей, которые окажут им содействие.

Однако майор не захотел даже дослушать до конца эти правда, немного запутанные объяснения.

– Пик Тэбали! Что это за гора? я никогда не слышал о ней!.. Ее нет на наших картах генерального штаба! – отвечал он громовым голосом. – Воздушный шар… Где же он, ваш воздушный шар! Подайте мне его сюда!.. Вы говорите, что вас осаждала армия махдистов… Но прежде всего такой армии вовсе не существует… Существует только сборище разных мерзавцев, разбойников, воров, словом, разного сброда, шайка негодяев, которая осмеливается присваивать себе это почетное наименование, и которую мы рано или поздно перевешаем, как собак, при первой возможности… Уже одно это плохо рекомендует вас, что вы, говоря об этой презренной ораве, даете ей такое почетное звание… Из этого я заключаю, что вы отнюдь не питаете к ним никаких враждебных чувств, и потому я был бы нимало удивлен, если бы вместо того, чтобы быть осажденными этой канальей, напротив, не… хм!., да… это весьма возможно!.. Потрудитесь предъявить ваши бумаги!

– Я не имею при себе никаких бумаг и документов, кроме моей карточки! – жалостливо прошептал баронет.

– Ваша карточка! Дудки! Неужели вы думаете, что я удовольствуюсь каким-то клочком бумаги без всяких доказательств! Нет, извините, не на такого напали!.. Ну, а эти господа, есть у них бумаги?

– Нет, милостивый государь, – вмешался, наконец, Норбер Моони, выведенный из терпения таким образом действий майора, – у нас нет при себе никаких бумаг, потому что, как сами вы хорошо понимаете, мы не могли захватить в корзинку ничего, кроме самого необходимого для нашего полета. Но смею вас уверить, что все мы порядочные люди, и я предупреждаю вас, что вам и правительству вашему придется отвечать за насильственное и самовольное задержание, учиненное над особами французских граждан, а главным образом госпожой Керсэн, которую вы видите перед собой, дочерью французского генерального консула Судана, пребывающего в Хартуме.

– А-а! – воскликнул майор Вартон, физиономия которого вдруг осветилась лучом веселой иронии. – Я очень рад узнать, что эта барышня – дочь господина Керсэна, французского консула в Хартуме! Очень, очень рад узнать об этом! Это весьма интересная для меня подробность…

Он подозвал унтер-офицера, командовавшего караулом, и отдал ему вполголоса какое-то приказание. Тот круто повернулся на каблуках и тотчас же вышел тем особым, размеренным, неестественным шагом, который и сейчас еще сохранился в британских войсках.

– Как видите, я чрезвычайно доволен, узнав об этой подробности, – снова заговорил все тем же насмешливым тоном майор Вартон, – не могу ли я узнать кто вы такой или, вернее, кем вы желаете себя назвать? – обратился он на этот раз уже прямо к Норберу Моони с выражением лица, которое, по его мнению, должно было быть очень грозным, но, в сущности, было только очень комично.

– Я – Моони, астроном, состоящий при Парижской Главной обсерватории, а это доктор Бриэ, прославившийся своими исследованиями в Африке и своими трудами по ботанике. А это – мой слуга; это – камердинер баронета, сэра Буцефала Когхилля, британский подданный, как и его господин. Эта девушка состоит в услужении при госпоже Керсэн.

– Так вы продолжаете все-таки утверждать, что эта молодая особа – дочь господина Керсэна, французского консула в Хартуме? – настойчиво переспросил еще раз майор Вартон.

– Без сомнения!

– Прекрасно, сейчас мы окончательно разоблачим вашу наглую ложь! – воскликнул с торжествующим видом майор, услыхав шаги за дверями залы. – Господин Керсэн сам лично примет на себя труд поговорить с вами, потому что он как раз здесь, собственной персоной.

Все обернулись к дверям. Действительно, в комнату вошел господин Керсэн, за которым майор Вартон посылал своего унтер-офицера.

– Папа! Папа! дорогой мой, любимый мой папа! – воскликнула Гертруда, бросаясь к вошедшему. – Как я счастлива!..

Господин Керсэн принял ее в свои объятия, и она, обхватив его шею, громко зарыдала от этого неожиданного, радостного свидания.

ГЛАВА XVII. Взаимные объяснения

Сам господин Керсэн был не менее счастлив и потрясиэтой неожиданной встречей, чем его дочь.

– Гертруда!.. Дитя мое!.. Дорогое, любимое дитя, – повторял он, прижимая ее к своей груди и целуя ее шелковистую головку. – Тебя ли я вижу здесь? Какими судьбами могло это случиться?… Я, конечно, и сегодня еще думал о тебе, как думаю и думал постоянно… но как мог я ожидать увидеть тебя здесь сегодня!..

– Но сами вы, дорогой мой Керсэн, какими судьбами очутились здесь, в Уади-Хальфа? – спросил доктор Бриэ своего зятя.

– Генерал Гордон просил меня оказать ему услугу и отправиться вниз по течению Нила на одном из его канонерских судов, которое он послал сюда, чтобы я съездил в Европу и там лично объяснил его положение перед лицом всего цивилизованного мира. Я согласился на его просьбу, так как, во-первых, не мог отказать ему в этом, а во-вторых, потому, что это было единственное средство снять блокаду с Тэбали, где, как мне было известно, вы выдерживали продолжительную осаду. Но как вам выразить мои смертельные тревоги, мой страх за вас?…

Здесь майор Вартон, физиономия которого теперь разом приняла совершенно иное выражение, счел нужным вмешаться в разговор с чрезвычайной, заискивающей любезностью.

– Дорогой господин Керсэн, – проговорил он, – как я вижу, все эти господа знакомы вам и вы можете отвечать за них… Я очень прошу их извинить мне то недоразумение, какое произошло здесь между нами, и которое заставило меня принять их не за тех, кто они есть на самом деле. Я был бычрезвычайно рад, если бы они согласились сделать мне честь позавтракать вместе с нами и с вашей дочерью.

Недавние арестанты молча поклонились. Однако майору нужна была жертва, на которую бы мог обрушиться его гнев, и он вскоре нашел виновника всех бед. Подозвав к себе унтер-офицера, он, хмуро сдвинув брови, проговорил:

– Лейтенант Броун отправится под арест на пятнадцать суток за самовольный захват этих господ и неточные показания в своем рапорте!

Между тем Гертруда, обхватив обеими руками шею отца и повиснув на нем, была не в силах отвечать ему на слова. Все волнения, страхи, ужасы, скорбь и грусть прошедшего месяца разом нахлынули на нее и положительно надломили ее силы. Сознавая себя теперь вне всякой опасности, сознавая, что она нашла наконец надежное убежище в объятиях отца, она вдруг почувствовала, что та сила и бодрость, которые все время поддерживали ее во все трудные минуты последнего месяца, разом оставили ее. И, как малый ребенок, спрятав свое милое личико на плече у отца, она тихо плакала, как робкое огорченное дитя, как маленькая девочка.

Не объясняя себе этого волнения и слез иначе, как отголоском тех опасностей, которым, вероятно, только что должна была подвергаться она, как и он сам, господин Керсэн постарался успокоить дочь.

– Ну, полно, полно дитя мое, не плачь, девочка моя маленькая! – говорил он, лаская ее. – Теперь мы вместе и навсегда, дорогая моя!

– Ах, да, да, дорогой папа, я никогда, никогда более не расстанусь с вами, – шептала она, прижимаясь к его груди. – Никогда!.. Никогда!..

– Да, никогда, дорогое дитя мое! – повторил и он за ней голосом, полным нежности и ласки, – я слишком много выстрадал за это время нашей разлуки с тобой! Однако довольно об этом, расскажи-ка ты мне лучше, как вы попали сюда, твой дядя и ты.

– Вам будет удобнее беседовать здесь, в этой маленькой гостиной, – любезно предложил майор Вартон, приотворяя дверь и вводя отца с дочерью в маленькую смежную комнатку, которая служила ему кабинетом.

Прочие остались вместе с хозяином, ставшим теперь любезным и приветливым, в общей большой зале, из которой уже давно успели уйти солдаты пикета. Всецело охваченный радостью свидания с дочерью, господин Керсэн даже и не заметил присутствия здесь Норбера Моони и сэра Буцефала, которые из чувства скромности и деликатности, нарочно держались немного поодаль.

Оставшись наедине с отцом, Гертруда Керсэн наконец преодолела свое волнение. Она глубоко вздохнула и, положив обе руки на плечи отцу, сказала:

– Ах, дорогой мой папа, если бы вы только могли знать, какие странные и невероятные приключения мне пришлось пережить за это время!.. Но, право, я боюсь, что вы не поверили бы мне сразу, так как я сама минутами начинаю сомневаться в том, было ли это все на самом деле или только в бреду и во сне. Между тем это сущая правда и действительность!.. И дядя мой, и сэр Буцефал и господин Моони, и Фатима, и Виржиль, и Тиррель Смис, – все они могут засвидетельствовать вам, что я не брежу, и что мы действительно провели двадцать девять дней на Луне!

– На Луне! – воскликнул господин Керсэн не без ужаса, и первая мелькнувшая у него мысль была та, что его Гертруда лишилась рассудка. – Ну, что ты говоришь мне, дорогое дитя, на Луне! Да как могу я этому поверить?…

– Ну, конечно, вам этому трудно поверить, дорогой папа, – продолжала Гертруда, – а между тем это действительно так! Клянусь вам, что я не лишилась рассудка, как вы, быть может, думаете… Ведь вам известны были планы господина Моони, не так ли?… Ну, эти мечты и планы его осуществились, вот и все! И вот, почти все это время разлуки мы провели на Луне…

– Нет сомнения!.. – с ужасом и скорбью прошептал господин Керсэн. – Мученья и горе разлуки помутили рассудок моей бедной девочки!.. Она положительно бредит, бредит той обстановкой, в которой она жила это время!

– Дитя мое, – проговорил, стараясь скрыть от нее слезы, напрашивавшиеся у него на глаза при этом печальном открытии, – ты, кажется, сказала мне, что господин Моони и сэр Буцефал Когхилль здесь, с тобою и с твоим дядей?

– Да, папа, они все время не расставались с нами, вместе с ними я и совершила это невероятное путешествие! Мы спустились на землю только вчера ночью!

Господин Керсэн не мог вынести долее этого странного мучительного состояния, кинулся к дверям и, распахнув их настежь, с блуждающими глазами, мертвенно-бледным лицом, не своим голосом позвал:

– Господин Моони! Вы здесь?

– Да, господин консул! – ответил молодой астроном, поспешно подходя к господину Керсэну. Он также был очень бледен и взволнован.

– Простите ли мне когда-нибудь, господин консул? – начал он, горячо пожимая протянутую ему руку.

– Простить что?… Что я должен вам простить, дорогой мой Моони? – спросил несчастный отец.

– Простить то, что я подверг вашу дочь всем опасностям такой трудной и рискованной экспедиции!.. Она сама засвидетельствует вам, что это случилось совершенно против моей воли и не по моей вине!.. События сами собою приняли совершенно непредвиденный оборот… И если мы очутились на Луне, то могу вас уверить, что это было совершенно непредсказуемо…

– Как! – воскликнул консул, – как, и вы, что ли, лишились рассудка? Бриэ!.. Сэр Буцефал!

Доктор и баронет поспешили на зов.

– Господа, что все это значит? – спросил их господин Керсэн, едва только успев затворить за ними дверь.

– В чем дело? – спросил, как всегда, добродушно-шутливым тоном доктор Бриэ.

– Да вот, Гертруда, дитя мое, и господин Моони уверяют, что вы… что вы только что вернулись с Луны! – с усилием выговорил господин Керсэн, едва произнося эти слова.

– Ну, да, это совершенно верно, дорогой мой Керсэн! – подтвердил улыбаясь доктор.

– Да, это, к сожалению, правда, господин Керсэн, – и эта печальная истина будет стоить мне тридцати тысяч фунтов стерлингов! – добавил сэр Буцефал таким тоном, который был далеко не так весел, как тон доктора Бриэ.

– Как! Неужели и вы, как Гертруда и господин Моони, станете уверять меня, что…

– Что мы отправились на Луну, что провели там целый Лунный месяц, и что только прошлой ночью вернулись оттуда!.. Ну, да, дорогой мой Керсэн! Как же вы хотите, чтобы мы сказали вам что-нибудь другое, когда это сущая правда! – проговорил доктор Бриэ. – Впрочем, вот, если вы еще сомневаетесь в наших показаниях, я сейчас покажу вам мою превосходнейшую коллекцию горных пород различных геологических образцов, которую мне удалось там собрать! – добавил он, шар во всех своих карманах.

– Эх, черт возьми! – воскликнул он с прискорбием, – ведь я забыл ее на столе в своей комнате! – Какая у меня голова-то!.. Право, хуже, чем у какой-нибудь чечетки!.. Но мой папирус при мне, мой Лунный папирус!..

При этих словах он действительно достал из своего объемистого портфеля знаменитый папирус и с торжествующим видом стал потрясать им перед глазами господина Керсэна, который не знал, что ему делать, и что думать об этих столь единогласных и столь уверенных показаниях четырех лиц, собравшихся около него.

Наконец ему было представлено столько доказательств, столько подробностей, что он, в конце концов, волей-неволей, должен был признать этот странный факт за действительность. Но для того, чтобы решиться на это, ему все-таки понадобилось свидетельство Виржиля, Фатимы и даже Тирреля Смиса, которых он призвал и которые, в свою очередь, подтвердили слова остальных участников этой странной экспедиции.

– Теперь позвольте мне дать вам один благой совет, господа, – сказал он, когда его наконец убедили. – Сохраните эти воспоминания о своем путешествии на Луну для себя и никому не рассказывайте о них, разве только после того, как вам удастся принять все необходимые меры и заручиться полным доверием к вашим словам. А то иначе вас непременно примут за шарлатанов или за помешанных!

– Да, мы уже имели случай в этом убедиться утром, – проговорил доктор, – убедиться на горьком опыте, так как наши показания привели к тому, что нас засадили под арест и затем заставили играть довольно печальную роль перед этим грозным английским майором. Но потерпите только!.. Мы сумеем все доказать… все установить…

После этого все стали обмениваться различными сведениями, столь обычными после такой продолжительной разлуки, да еще после такой неожиданной и странной встречи. Гертруда в общих чертах рассказала отцу о том чудесном путешествии, какое она только что совершила, а господин Керсэн в свою очередь сообщил нашим путешественникам кое-какие новости и подробности относительно положения генерала Гордона в Хартуме.

С самого момента нашествия махдистов и осады Хартума этими шайками разнузданных разбойников, – Рассказывал он, – телеграфные провода были, очевидно, порваны, перерезаны, или же эти телеграммы перехватывались, потому что, судя по характеру получающихся сведений, не могло быть ни малейшего сомнения относительно того источника, из которого получались нами эти известия и сообщения. Генерал, не теряя времени, приказал строить укрепления, земляные валы возвел до пятидесяти батарей и тем, конечно, поставил нас в сравнительную безопасность от неожиданного погрома и нападения неприятельских орд. Днем и ночью он занимался с солдатами местного гарнизона, всячески стараясь заставить их воспрянуть духом. Постоянные военные упражнения и умелое обращение с ними генерала вскоре восстановили дисциплину в рядах распущенных войск, и несколько недель спустя ему удалось добиться прекраснейших результатов. Но все эти труды и все его старания не послужили ни к чему, если бы только не подоспело на помощь то подкрепление, которого просил Гордон, иначе вопрос падения Хартума был только вопросом времени. А между тем английское правительство, по-видимому, и не собиралось посылать на Верхний Нил того экспедиционного корпуса, о котором просил и которого требовал Гордон так настоятельно и так резонно. Вот в таких условиях он и решил обратиться не только к своей родине, а и ко всем цивилизованным народам, в интересах которых было, чтобы Судан не очутился в руках Махди, и потому генерал Гордон просил меня принять на себя эту миссию и обратиться от его имени к европейским державам с просьбой о помощи и содействии ему в его трудном деле. Я мог свободно это сделать, так как Хартум был обложен со всех сторон толпами осаждающих, и о тех планах, с какими я ехал в Хартум пять-шесть месяцев тому назад, теперь, конечно, и речи быть не могло, а потому присутствие мое в Хартуме отнюдь не являлось необходимым в данный момент. Кроме того, я был даже обязан сделать это, так как план генерала Гордона являлся единственным возможным и практически осуществимым средством, чтобы защитить действительно те полторы-две тысячи европейцев, которые находятся в Хартуме, не говоря уже о египетских войсках. Итак, я принял на себя, как особую честь, возложенное на меня Гордоном поручение. Конечно, я не без опасностей мог исполнить или, вернее, только начать исполнять возложенное на меня поручение и добраться до линии английских кордонов.

Надо вам сказать, что наше канонерское судно выдержало уже не менее семнадцати нападений между слиянием Желтого и Голубого Нила и Донголой…

– Но вот я, наконец, у надежной пристани, благодарение Богу! И мне не остается теперь уже ничего более, как только отправиться в Париж, как я обещал Гордону, чтобы обратить внимание печати старого и нового света на его отчаянный призыв, на его страстное воззвание ко всем сторонникам цивилизации, и попытаться собрать какие-нибудь средства для дальнейших действий…

– Как вы полагаете, доктор, – добавил господин Керсэн, покончив с этими объяснениями, – можно ли будет Гертруде сопровождать меня в это европейское путешествие без особого риска для ее здоровья?… Теперь и там уже наступает лето…

– О, Гертруда! О ней не беспокойтесь, милейший мой Керсэн: она может теперь поехать с вами хоть в Лапландию, если только захочет! – засмеялся доктор Бриэ, – да разве вы не видите, какой у нее яркий, здоровый румянец, какие ясные, блестящие глаза?! Не видите, как заметно она изменилась, расцвела и ожила! Да, это положительный феномен!.. Что касается меня, как врача, и могу сказать, – опытного врача, видавшего немало различных примеров на своем веку, то я прибавлю только одно, что ничего подобного в опыте поразительных явлений с точки зрения терапевтики я еще в жизни моей не наблюдал. Климат Луны со своею разреженной, безусловно чистой и сухой атмосферой, кажется, был нарочно создан для нее. С первых же дней нашего прибытия на Луне она так заметно окрепла, что, живя на кратере Ретикус, безнаказанно выносила такой холод, о каком не имеют понятия даже в Сибири: и даже более, она лучше всех остальных переносила длинную и морозную Лунную ночь, продолжавшуюся ровно четырнадцать суток. Теперь я смело поручусь вам за нее, милый мой Керсэн; вы можете увезти Гертруду, куда только вам вздумается, и она не причинит вам ни малейшего беспокойства своим здоровьем. Да, милый мой зятек, вот вам один из любопытных результатов нашего странного, невероятного путешествия.

– Да, действительно, – сказал господин Керсэн, чрезвычайно довольный и счастливый этими уверениями своего шурина, – я и сам с первого же взгляда на Гертруду заметил в ней разительную перемену, какой-то необычайно бодрый здоровый вид, какое-то присутствие силы и молодости, которые сразу поразили меня. Но неужели я могу верить, что это возрождение не временное, не случайное, а окончательное и настолько полное что дожди и сырой холодный климат уже отныне не могут быть опасными для ее здоровья?

– Да я же говорю вам, что это уже дело испытанное и надежно испытанное, милейший мой! – возразил доктор. – Я сам до того поражен, до того удивлен этой переменой, совершающейся на моих глазах, что, право, теперь не далек от мысли вернуться снова к тому проекту, который зародился у меня в голове, глядя на Гертруду, и одно время сильно прельщавшему меня!

– К какому проекту? – полюбопытствовал господин Керсэн.

– К проекту, мой милый, – снова отправиться на Луну и основать там образцовый санаторий! Это явилось бы удивительной блестящей конкуренцией для всех земных лечебниц для наших грудных больных!

– Ш-ш!.. Ни слова более о Луне, милый мой Бриэ! Вы сами знаете, что до поры до времени эта запрещенная тема разговора!.. – заметил господин Керсэн, услыхав за дверями шаги майора Вартона, который явился пригласить гостей перейти в столовую.

Бедный майор теперь старался всячески загладить свою грубость и невежливость по отношению к этим господам, которые из его подсудимых вдруг превратились в гостей, и потому теперь старался быть с ними вдвойне любезным, внимательным и предусмотрительным, чтобы показаться им с другой, более выгодной стороны. Он пожелал во что бы то ни стало узнать, где именно спустились путешественники, чтобы отправить туда патруль для розыска парашюта и багажа, оставленного там «изгнанниками Земли». Расспросив обо всем со всевозможной точностью, он отправил туда маленький пикет, но когда английские солдаты пришли на указанное им место, то не нашли там ни парашюта, ни корзины, ни остального багажа. Очевидно, арабы-грабители успели уже побывать на этом месте и унесли с собою все, что здесь было оставлено.

После самых тщательных поисков, продолжавшихся несколько часов, высланный майором Вартоном патруль вернулся ни с чем, что вызвало новый гнев раздражительного, и без того уже раздосадованного своим промахом, майора. Он обрушился целым градом упреков на своих злополучных солдат и тут же щедро наградил их арестами, лишними дежурствами и всякого рода взысканиями.

С закатом солнца господин Керсэн решил продолжать свой путь по направлению к Каиру, а так как канонерское судно, на котором он приплыл сюда, получило приказание генерала Гордона, если только будет возможно, немедленно вернуться в Хартум, то пришлось уговориться с командой одного ноггура, или большого плоскодонного судна, которое то двигалось с помощью длинных весел, то тащилось бечевою волами, чтобы на этом судне добраться сперва до Ассуана, а затем уже к Нильской дельте в Египте. Само собою разумеется, что Гертруда и Фатима, Норбер Моони и Виржиль, баронет и Тиррель Смис, а также доктор Бриэ, отправились вместе с господином Керсэном на этом судне, направляясь, как и он, в Европу через Египет.

Конечно, путешествие на ноггуре не может быть названо одним из приятнейших удовольствий, однако оно не так уж затруднительно и мучительно, когда находишься в дружной, приятной компании. Понятно, нужно суметь устроиться так, чтобы не быть в зависимости от лодочников и гребцов или от прибрежного населения.

Следует отдать справедливость майору Вартону – он позаботился предоставить в распоряжение своих гостей все, что только могло им понадобиться во время пути: и провиант, и одежду, и оружие, и многое другое; сверх того он дал им военный конвой, чтобы совершенно обезопасить их в пути, и «пропуски» такого рода, которые должны были помочь нашим путешественникам преодолеть все препятствия и препоны, какие могут встретиться на их пути.

Плавание вниз по Нилу окончилось довольно скоро и притом прошло так весело и так приятно, как оно могло пройти только для тех людей, которые наконец, после долгих и опасных скитаний и множества разных положительно трагических приключений, чувствуют себя вне всякой опасности в дружном, тесном кругу близких друзей и дорогих сердцу родных. И вот однажды вечером, незадолго до их прибытия в Каир, когда ноггур медленно продвигался вниз по течению, Норбер Моони, сидя на кормовой части судна вместе с господин Керсэном и Гертрудой, решился наконец заговорить том, что лежало у него на сердце с самого того момента когда он в последний раз виделся с господином Керсэном в Хартуме, если только не с первого своего приезда в Суаким.

Ночь была темная, звездная. На всем громадном протяжении Нила, раскинувшегося, насколько только хватало глаз, в своей живописной равнине, не раздавалось ни малейшего звука, кроме мерного шума весел и монотонной, тоскливой песни гребца, выкрикивавшего в такт для дружных, одновременных ударов весел. На востоке Луна только что взошла и как-то грустно смотрела на Землю и на того молодого пионера науки, который осмелился пробудить ее от ее обычной вековой спячки и дважды вырывал ее из колеи, в которой она так мирно и безмятежно совершает день за днем, год за годом, век за веком, указанный ей путь. Так кроток, ласков и ясен был ее бледный лик, так мягок и печален ее свет, обдававший все своим серебристо-голубоватым сиянием. Но этот молодой пионер науки, столь смелый и отважный во всех обстоятельствах жизни, в минуты самой страшной опасности, в моменты страшнейших переворотов и ужасов, теперь робел и не решался произнести ни одного слова, которого ожидал от него господин Керсэн, которого втайне ожидала и сама Гертруда и которое с каждой минутой становилось все более и более необходимо произнести. И он сознавал это.

И вот, собравшись с духом, призвав на помощь все свои силы, он начал так:

– Господин консул, два месяца тому назад, – говорил он немного дрогнувшим, растроганным и взволнованным голосом, – я имел честь просить у вас руки вашей дочери. Вы тогда были столь добры, что изъявили согласие отдать мне ее, если только я удостоюсь получить согласие самой мадемуазель Гертруды. Теперь я полагаю, что дочь ваша имела случай узнать меня ближе, чем тогда. Мы прожили одной общей жизнью, под одной кровлей, целых два месяца, вместе переживя самые трудные, самые страшные минуты, когда характеры людей проявляются с наибольшей яркостью и когда лучше всего можно судить о человеке. И вот, в моменты этих тяжелых испытаний, я имел случай убедиться и понять, что ее мужество, ее ум, ее чуткое, доброе сердце и, кстати, позвольте мне еще прибавить, – ее милое обхождение и характер, намного превышает ту меру в какой я приписывал ей все эти качества, предугадывая их в ней до того времени. Теперь позвольте мне, в свою очередь, спросить, какого рода оценку успела пять мне за это время ваша дочь и смею ли я надеяться, чтоо мадемуазель Гертруда когда-либо скрепит своим согласием ваше обещание?

– Если бы вы, дорогой мой Моони, спросили у меня об этом раньше, – ласково и любовно ответил господин Керсэн, – то знали бы уже то, что я могу сказать вам, а именно, что дочь моя Гертруда настолько же любит вас, насколько удивляется и восхищается вами. Она вместе со мной полагает, что вы будете лучшим из мужей, как теперь вы – отважнейший, благороднейший и честнейший из людей! – растроганно закончил старик. Затем, взяв руку своей дочери, господин Керсэн вложил ее в руку Норбера Моони и нежно прижал их обоих к своей груди.

ГЛАВА XVIII. В Париже

После вышеописанных событий прошло уже около года. На дворе стоял февраль, и на улицах Парижа уже стали зажигать газовые рожки, когда маленькая двухместная карета подкатила к подъезду красивого, внушительного вида дома на улице Обсерватории. В карете сидел наш старый знакомый, господин доктор Бриэ. Он проворно вбежал по теплой, ярко освещенной лестнице на второй этаж и на площадке был встречен лакеем, приветствовавшим его особенно радушным, почти дружеским «Здравствуйте, господин доктор!». Слуга этот, настолько корректный лакей, каким только может стать бывший алжирский стрелок, был не кто иной, как Виржиль, но Виржиль новейшего образца, в черном суконном рединготе и без своей возлюбленной фески.

– Все собрались здесь! – проговорил Виржиль, вводя доктора в элегантный, изящный салон, где господин Керсэн, сидя у камина в удобном и покойном кресле, читал газету, а тут же рядом, у стола, сидела госпожа Моони с работой и что-то вышивала при свете лампы под большим шелковым абажуром, а муж ее, сидя возле нее, мечтал о чем-то.

– Знаете ли, друзья мои, что они осмеливаются утверждать? – воскликнул доктор, влетая как бомба в комнату и даже не здороваясь ни с кем в пылу негодования. – Нет, знаете ли, что они смеют утверждать! Что мой лунный папирус не что иное, как простой эфиопский папирус!.. А? Каково?!

– А кто же это утверждает? – спросили хором Гертруда и ее муж.

– Да наша Академия, черт возьми!.. Оказывается что древние эфиопские цари имели обыкновение заставлять писать свои декреты на амиантовых (асбестовых) листах, и что еще особенно любопытно – употребляли для изложения своих мыслей те же идеографические изображения, какие мы видим на моем Лунном папирусе. Все они видят в этом такого рода совпадения, которые совершенно решают вопрос о происхождении моего папируса в смысле самого обыкновенного древнеэфиопского манускрипта. А в таком случае я оказываюсь на волос от роли лгуна и обманщика, если утверждаю, что привез с собою этот папирус с Луны!

– Ах, дядя, а мы-то! – воскликнула Гертруда, – неужели вы думаете, что к нам относятся лучше! Наши астрономы имеют наглость опровергать все записки и наблюдения Норбера под предлогом, что будто бы Обсерватория не могла не заметить и не знать о том, если бы Луна действительно дважды спускалась к зениту! А надо вам сказать, что в те дни, которые вполне совпадают с днями нисхождения Луны, небо повсюду было до того покрыто густыми облаками, что не было никакой возможности сделать никаких наблюдений. Эта чрезвычайная облачность нашей атмосферы объясняется только тем, что Луна приблизилась в это время к Земле. Кроме того, надо заметить, что именно дни нисхождения Луны к Земле были отмечены на всей поверхности земного шара совершенно исключительными бурями и необычайными приливами, каких никто не мог ни предвидеть, ни ожидать, и причины которых никто не может объяснить! Это ли не явное доказательство того, что эти бури и другие необычайные явления были вызваны приближением к нашей планете ее спутника?! Но нет, несмотря на все эти доказательства и подтверждения, никто не хочет допустить самого простого и естественного объяснения, какое мы с мужем даем им, и все упорно стоят на том, что наше путешествие на Луну не что иное, как простая выдумка!

Доктор Бриэ, еще разгоряченный своими спорами и прениями в Академии, слушал Гертруду с видимым волнением.

– Ах, я уж слишком хорошо знаю, что все смотрят на наше путешествие, как на выдумку! Но согласитесь, что это прямо возмутительно! Можно дойти до отчаяния даже самому уравновешенному и миролюбивому человеку… Никто никогда не доходил до такого неслыханного недоверия!.. Утверждать, что Лунный папирус, который я на ваших же глазах вынул из руки лунного титана, не что иное, как простой египетский папирус!.. Вы, может быть, не представляете даже, что это за нелепость! Это даже несравненно возмутительнее, чем все опровержения господ астрономов. Ведь астрономия все же, как хотите, наука положительная, точная; я, пожалуй, могу допустить, что какой-нибудь физик и математик отказывается принять на веру какой-нибудь необычайный феномен, которого он не видел своими глазами… это я еще понимаю!.. Да, не смейтесь: будь я астрономом, я был бы крайне осторожен и осмотрителен в такого рода вещах и, признаюсь, когда ко мне явились бы и сказали: «Я только что вернулся с Луны», право, не сразу бы поверил этому, воля ваша!

– Но в археологии дело совсем другого рода!., отчего нельзя отличить документ, единственный в своем роде, не имеющий ничего подобного, документ, каких никогда не было, словом, такой, как мой Лунный папирус, от столь обычного и простого манускрипта, как древне-эфиопский папирус?

– Но что же вы хотите, дорогой дядя? – воскликнула госпожа Моони, от души смеясь волнению и негодованию доктора, – чего же ожидали от посторонних, если мы встречаемся с таким полнейшим недоверием Даже в людях нам близких, которые должны были бы первые поддержать нас и наши показания?

– Я уверен, что дочь моя Гертруда намекает в этом на меня! – воскликнул улыбаясь господин Керсэн, отложив в сторону свою газету, – да, признаюсь, хотя я тогда сгоряча поверил вашей истории, все же мне весьма трудно теперь, когда я успел поразмыслить об этом деле, сохранить в себе эту веру и не предположить что все это просто-напросто было игрою воображения какой-то странной иллюзией.

– Ну, да! Ну, да! – воскликнул доктор явно пренебрежительным тоном, – игра воображения, плод фантазии, галлюцинация, охватившая сразу семь-восемь человек или, вернее, одиннадцать человек. Да слыханное ли это дело?…

– А почему бы и нет?

– Ну, да, ну, да… уж я отлично знаю, что вы теперь преподнесете нам старую теорию этого сумасшедшего, умалишенного врача, доктора Маротта, который видел во всех людях субъектов, подверженных припадку «осадного» бреда! Конечно, чего нельзя придумать! Мы отправились тогда из Хартума в момент осады города, попали в руки Махди, нас подвергли жестокому обращению, вследствие чего мы все потеряли рассудок. Когда же для нас миновала опасность, то путем заразительного умопомешательства все мы, сколько нас было, приняли один и тот же вид помешательства, под влиянием господина Моони, издавна страдавшего манией величия… не так ли? Право, очень мило придуманная история, даже довольно вероятная, если хотите!.. Но позвольте вам заметить, однако, что этот самый господин Маротт, к сожалению, сам считается заподозренным в том, что, как сам он выражается, «ему стукнули молотком по мозгам». Впрочем, он уже не впервые угощает нас такими теориями, а развивал ее уже однажды с некоторым успехом по поводу событий 1870–1871 годов. Я уверен, что он охотно объяснил бы таким образом всю древнюю, новую и новейшую историю последовательным рядом припадков осадного бреда или сумасшествия!.. А хотите ли узнать мое мнение относительно этого вопроса? Ну, так вот, во всем этом деле самый опасный помешанный – это сам доктор Маротт! Его следовало бы прежде всего засадить, вместо того, чтобы поручать ему уход за больными, вот мое мнение!..

– Вы, право, могли бы избавить себя от труда этой горячей, убедительной речи, милый мой доктор, – засмеялся господин Керсэн, – так как я отнюдь не придерживаюсь теории доктора Маротта. У меня создалась своя собственная теория и я вполне довольствуюсь ею.

– Ну-с, нельзя ли полюбопытствовать, какая именно, господин управляющий консульскими делами?

– Моя теория заключается в том, что все вы в полном рассудке и даже вполне искренни…

– Ну, слава Богу! Хоть это-то вы признали за нами, – и на том спасибо!

– Да, вы все в полном рассудке, вполне искренни и утверждаете только то, в чем сами вполне уверены, – повторил еще раз господин Керсэн. – Но только…

– Только что? – поспешил осведомиться доктор Бриэ, сгорая от нетерпения услышать теорию своего зятя.

– Но только вы попали в руки этого проклятого Радамехского карлика, величайшего шарлатана и кудесника в мире. Он, которому известны были планы и замыслы Моони в Судане, зная, что все мы более или менее увлекаемся его мечтами, вздумал зло подшутить над вами. Что он при этом мог иметь в виду и с какой целью это сделал, я, конечно, не знаю, но только ему удалось уверить вас в том, что все то, чего вы ожидали, действительно случилось.

– Но позвольте узнать, как это могло ему удаться, смею спросить?…

– Как? Очень просто, посредством одного из его удивительных фокуснических приемов, посредством гипнотизма. Допустим, что загипнотизировав вас всех, он внушил вам эту историю, – ведь теперь все уже верят в силу внушения, – или же просто угостил вас гашишем и затем рассказал вам все это, или вообще прибегнул для этой цели к какому-нибудь из своих таинственных зелий.

– Так из этого следует, что, по вашему мнению, мы то же, что бдящие спящие в сказке из «Тысячи и одной ночи»?

– Да, совершенно то же!

– Прекрасно! Ну, а мой лунный манускрипт, мой лунный папирус! Что, я и его также видел во сне, по-вашему?

– Нет, – спокойно и невозмутимо возразил господин Керсэн, – но это мог быть не более как простой аксессуар, которым воспользовался ловкий карлик, чтобы лучше заставить вас поверить иллюзии и придать ей нечто осязательное. Вот из этого-то, скажу кстати, быть может, и вытекает то невинное заключение, что Академия, быть может, не так слепа, как вы полагаете, и не так ошибается в своих заключениях, как показалось с первого взгляда, когда принимали ваш лунный папирус за папирус эфиопского происхождения.

– Теперь вы все сказали, что хотели сказать? – осведомился доктор Бриэ, которого последние слова зятя задели особенно за живое.

– Да, все! – ответил господин Керсэн.

– Прекрасно! Прекрасно! – воскликнул доктор, вскакивая со своего места и идя прямо на господина Керсэна, как бы ожидая, что его аргумент, хранимый им на всякий случай про запас, должен будет окончательно подавить и уничтожить его оппонента, – прекрасно-с! – продолжал он, потирая руки, – но в таком случае потрудитесь мне объяснить, каким образом Виржиль, баронет и его образцовый слуга Тиррель Смис, которых не было с нами, когда мы попали в руки Каддура, каким образом и они подпали под тот же гипноз, как мы?!

– Да весьма просто. Карлик, захватив вас в плен, овладел пиком Тэбали, где он нашел Виржиля, баронета и его верного слугу Тирреля Смиса, и для него не представлялось, конечно, никаких затруднений учинить над ними то же самое, что он учинил над вами.

– Ну, а наш парашют! И он тоже плод воображения? – насмешливо продолжал доктор.

– Но его нигде не нашли!

Доктор прошелся раза два-три по зале, кусая ногти с досады, затем, вдруг остановившись перед своим зятем, воскликнул:

– Нет, признаюсь, с вами нет никакой возможности рассуждать серьезно об этом предмете!.. Но если бы я только не позабыл на столе в своей комнате свою геологическую коллекцию, которая теперь, к сожалению, осталась на Луне, то посмотрел бы, что бы вы тогда на это сказали!..

– Эта коллекция образцов также ничего бы решительно не доказывала, как и ваш Лунный папирус, – засмеялся Норбер Моони, – потому что образцы эти представляли собою большую аналогию с земными горными породами.

– А! Вот теперь и вы становитесь на сторону наших противников! Прекрасно, нечего сказать! – воскликнул доктор, – только еще вашего отступничества недоставало чтобы окончательно доконать нас!

– Я отнюдь не изменяю нашему делу! – смеясь, возразил Норбер Моони, – а хочу только проследить до конца аргументацию наших противников, чтобы иметь возможность дать себе отчет в направлении их умов; собственно говоря, оппозиция их мало меня тревожит: я вскоре буду иметь случай заставить их прикусить свои языки путем научных трудов, основанных на моих наблюдениях во время нашего пребывания на Луне, и эти доказательства будут совершенно неопровержимы. я пока довольствуюсь тем доверием, какое мне оказывают наши акционеры, что, конечно, очень трогательно, и потому ценится мной особенно высоко.

– Как? Неужели они верят в наше путешествие на Луну? Верят?! Да?

– О, если бы они не верили в него, то не были бы настоящими акционерами! Это не подлежит сомнению! – смеясь отозвался Норбер. – Так как они пожертвовали свои кровные денежки на наш опыт и тем самым дали нам возможность осуществить его, то весьма понятно, что они принимают на веру все в общем и в мельчайших подробностях! Мало того, наши акционеры прислали мне торжественные поздравления и дают возможность восстановить наш основной капитал выпуском облигаций, чтобы при первой возможности возобновить наши работы.

– Так вот, если вы когда-нибудь снова отправитесь на Луну, возьмите меня с собою; я непременно хочу участвовать в этом путешествии! – воскликнул доктор. – Хочу во что бы то ни стало доказать…

– Увы, дорогой доктор, – возразил молодой астроном, – я весьма боюсь, что на этот раз такого рода путешествие будет делом весьма нелегким, во всяком случае, на весьма долгое время. Не говоря уже о том, что нелегко будет найти вторую такую пиритную скалу, какою являлась гора Тэбали, нам, вероятно, будет еще труднее, если только не совсем невозможно, найти другую такую страну, как Судан, где бы имелись налицо все те необходимые для успеха такого предприятия. Условия, какие можно встретить только в Судане, а Судан еще не скоро сделается легко доступным для нас, европейцев!..

– Послушайте, друзья мои, – проговорил господин Керсэн, – знаете, что я хотел бы предложить вам? давайте дадим все друг другу слово никогда более не говорить об этом деле! Не говоря уже о том, что эта тема грозит испортить наши милые и хорошие взаимные отношения и сделать наши характеры раздражительными я, кроме того, могу вас уверить, что от этих разговоров положительно начинает голова трещать и мысли путаться. Ведь мы с вами теперь решительно ни о чем другом даже и не говорим; все наши разговоры, как белка в колесе, вертятся вокруг этой безотрадной темы. Все в доме, не исключая даже маленькой Фатимы, не могут раскрыть рта, чтоб не сказать: «Когда мы были на Луне…» да, на Луне и на Луне… ведь стоит только их послушать, они с Виржилем целые дни только и делают что возятся со своими так называемыми лунными воспоминаниями… Просто смех и досада…

– Позвольте еще только одно слово! – воскликнул доктор, – имеете ли вы какие-нибудь известия о сэре Буцефале?

– Да, как же, прекрасные! Он собирается в скором времени побывать в Париже и провести здесь с нами две-три недельки. Знаете, что с ним случилось благодаря этой нашей знаменитой истории? Как нам известно, милый доктор, сэр Буцефал держал пари в тридцать тысяч фунтов стерлингов относительно того, что мне не удастся попасть на Луну, – сказал Норбер Моони, – и вот, вернувшись в Лондон, он, как честный и порядочный человек, отправил своему оппоненту проигранную им условленную сумму, но тот отказался принять ее под предлогом или, если хотите, на том основании, что он якобы не выиграл этого пари. Баронет, однако, продолжал упорствовать, но и его оппонент также. В результате решено было избрать судей, и те решили, что эта сумма, оставшаяся без надлежащего применения вследствие взаимного отказа обеих сторон признать за собою на нее права законной собственности, должна будет быть употреблена на сооружение госпиталя. Сэру Буцефалу при этом удалось добиться, чтобы госпиталь этот был назван Selene Hospital (то есть Лунный госпиталь) в память его удивительного путешествия. Но название это не привилось, и в публике за ним вскоре укрепилось имя «Lunatics Hospital», то есть «госпиталь Сумасшедших».

– Ах, Боже мой! Какие прискорбные вести! – воскликнул вдруг господин Керсэн, который в это время уже снова успел погрузиться в чтение своей газеты, стараясь таким образом избегнуть вечных прений по поводу Лунного эпизода, как он мысленно называет эту излюбленную тему.

Взгляд его случайно упал на «Новые известия». Хартум взят!.. Генерал Гордон пал в числе первых жертв всеобщей поголовной резни!.. Английская вспомогательная армия под командованием Уольсли прибыла под Хартум, когда город был уже в руках Махди!..

– Какие грустные известия! Бедный Гордон!

– Да, этого, впрочем, следовало ожидать! – печально продолжал господин Керсэн. – Ведь вам известно, с каким оскорбительным безучастием и равнодушием было встречено повсюду это горячее воззвание, этот крик о помощи, с которым я явился к цивилизованным народам Европы от имени бедного Гордона. Английское правительство, пославшее его в Судан, все колебалось между чувством сознания своей тяжкой ответственности и желанием не ввязываться в такого рода предприятие, которое не обещало никакого желанного исхода. В конце концов оно решилось, по моим настояниям и, очевидно, нехотя, отправить к нему вспомогательную армию, которой, однако, было предписано не спешить, в тайной надежде, что она явится слишком поздно… Так оно действительно и вышло, она явилась слишком поздно, чтобы спасти этого благородного героя!.. Бедный доблестный Гордон!.. Честный, благородный и смелый воин!.. Он лично говорил мне в последнее время, что уже не надеется на помощь от своих!..

Все были еще под впечатлением тяжелого чувства, вызванного этой печальной вестью, когда Виржиль распахнул дверь в столовую и, появившись на пороге гостиной, доложил, что подано кушать. Вскоре за дружеской беседой, во время обеденного застолья, трагический образ так печально погибшего Гордона изгладился из мыслей этих людей, некогда лично знавших этого героя. Таков уж свет – и это хорошо, так как иначе жизнь стала бы ужасной, если бы печальные призраки тех, кого мы некогда любили и уважали, постоянно являлись и садились с нами за стол.

В то самое время, когда то, что мы только что описали, происходило в Париже, компания веселых камердинеров и лакеев собралась в одной из особых зал старинной портерной на Керзон-стрит в Лондоне. Героем этого маленького клуба являлся наш старый знакомый Тир-рель Смис, вернувшийся к родному очагу, ступивший теперь на родную почву возлюбленной им Англии и почти столь же известный и прославленный в своем кругу, как моряк Синдбад. Его приятели отнюдь не придерживались того мнения, как господин Керсэн, по отношению к путешествию на Луну; напротив, они никогда не уставали слушать его рассказы и повествования, которые сделались самой излюбленной темой всех шуток и разговоров этого клуба.

– Да полно, ты еще станешь, пожалуй, уверять нас, что на Луне жили люди! – восклицал кто-нибудь из членов почтенного собрания.

– Даю в том мое честное слово! Да, там жили люди, да еще какие! Такие рослые красавцы, что разве только немного пониже колонны Трафальгар-сквера!

– Ну!., ну… приятель… уж и наговорил ты нам всякой дичи!..

– Да нет же! Это так и есть, как я вам говорю!

– Но, в сущности, тебе не очень-то понравилось, как видно, там, на Луне?

– Да, признаюсь, не совсем по вкусу пришлась мне эта Луна! Поверите ли, там нельзя было даже трубочки закурить! Да, ни одной, даю вам слово!.. Нельзя было и погулять спокойно и прилично, как подобает воспитанным и пристойным людям, а приходилось постоянно скакать, как стрекозы или кузнечики, делая скачки и прыжки в двенадцать ярдов и более… Вы можете себе представить, какой вид придает это порядочному, почтенному человеку. Затем, все там идет совершенно другим порядком; все не так, как надо быть, а наоборот. Так, например, приходится плакать горькими слезами, чтобы иметь возможность развести самый жалкий огонек в такую стужу, какой, быть может, не видал ни один бедняга сибирский казак! Мы пили чай, вскипяченный на солнце! Можете себе представить, какой вкус имела эта настойка… А когда настала ночь, – так вот, доложу вам, вышла совсем плохая шутка! Что значат в сравнении с этой ночью наши туманы, продолжающиеся по целым неделям?!.. Полных четырнадцать суток беспросветного мрака, да еще при громадной Луне, только это, конечно, была не Луна, а так, только похожа на нее. Наши ученые называли это светом Земли, но я хотел бы знать, как можно этому верить; точно Земля светится ночью! Что за выдумки! А между тем они так утверждали! Так вот, когда человек испытал все это, то он в конце концов непременно должен будет сказать, что на всем свете нет ничего такого, что было бы лучше доброго стакана эля в Лондоне, в кругу добрых друзей, и что эта глупая Луна не стоит одного квадратного фута земли в веселой, возлюбленной нами Англии! Ура!.. – закончил Тиррель Смис свои разглагольствования. – Ура! За старую Англию!..

Тост его, как и следовало ожидать, не остался без подражателей.

Несколько минут спустя, когда наш приятель Тиррель Смис ушел, увидев, что приближается время идти одевать его господина к обеду, весь маленький клуб на улице Керзон стая печально покачивать головами, глядя ему во след, а немного спустя, после некоторого вдумчивого молчания, один почтенный старый камердинер взял на себя труд резюмировать в двух словах общую мысль относительно веселого, вдохновенного рассказчика всяких небылиц, но предварительно закурил свою трубочку и с наслаждением затянулся из нее.

– Бедняга, у него чердачок опустел! – сказал он, дотрагиваясь указательным пальцем до своего лба.

ЕВГЕНИЙ ЭДУАРДОВИЧ СНО

МЕЖДУПЛАНЕТНОЕ СВИДАНИЕ

I

Родные и знакомые единодушно называли Наталью Львовну гениальной девушкой.

И, действительно, в 20 лет быть профессором астрономии при одном из лучших университетов – это изумительно даже для XXIII-го века, когда успехи женщины в науке и литературе совершенно затмили деятельность мужчин.

Наталья Львовна побила рекорд: она была самым молодым, и самым выдающимся астрономом своего времени. Ея диссертация явилась настоящим откровением. Лекции её собирали многие тысячи слушательниц.

В прекрасно сшитом смокинге и чудесно сидевшем на стройных ножках черном трико, она гордо проходила по университетским коридорам, провожаемая восторженными взглядами и аплодисментами.

Сколько робких мужских сердец попирала её изящно обутая ножка…

Но Наталья Львовна оставалась всегда глубоко равнодушной к нежным и страстным взглядам, бросаемым на нее представителями окончательно порабощенного и униженного слабого пола… Мужчины! Эти жалкие создания, такие неуклюжие всвоих широких юбках, давно утратившие все свои права и преимущества… Нет, она не могла интересоваться такой мелочью! Но, ведь, и у Натальи Львовны было сердце… Или, по крайней мере, то, что принято называть этим псевдонимом… И она иногда мечтала о любви.

В такие минуты слабости, прекрасный глаз Натальи Львовны жадно приникал к телескопу, и она долго смотрела туда, в высь голубую, где гордо и таинственно сиял далекий, недостижимый Марс.

Да, у Натальи Львовны был роман – и героем этого романа являлся таинственный обитатель далекой планеты – тоже астроном, постоянно изучающий землю у своего телескопа.

Наталья Львовна и таинственный марсианин сперва подавали друг другу сигналы, а затем, когда установилось радиотелеграфное сообщение между Землей и Марсом, вступили в постоянную переписку.

Правда, благодаря частым недоразумениям в атмосфере, – телеграммы приходили с большим опозданием… Три, четыре года – вот срок, в который едва-едва можно было получить ответ на посланную телеграмму, но наши влюбленные были терпеливы… Они ждали и мечтали.

Наталья Львовна расширила свои обычные занятия еще усиленным изучением теории воздушных экипажей. Она работала над изобретением такого экипажа, который мог бы доставить ее на Марс, когда переписка приведет к полному соглашению… И новые занятия её шли успешно, чрезвычайно успешно…

На последнюю телеграмму, посланную четыре года назад, она получила знаменательный ответ: «Умоляю о любви!»…

Разумеется, ответ получился на марсианском языке, но Наталья Львовна знала его в совершенстве и легко расшифровала таинственную депешу…

Как билось её гордое сердце! Какие мечты волновали ее, когда она, такая спокойная и суровая, всходила на кафедру. Ей грезилось беспредельное воздушное пространство и встреча с ним, лучезарным, сильным, прекрасным…

О, этот междупланетный сон! О, эта астрономическая греза! Она сбудется, сбудется во что бы то ни стало!

И Наталья Львовна отдавала каждую свободную минуту, чтобы подать «ему» еще сигнал, чтобы встретиться с ним хотя бы взглядами, направленными одновременно с Марса на Землю и с Земли на Марс…

А годы шли…

Много раз универсальные брачные бюро извещали г-жу «профессоршу» о юношах лучших фамилий, с хорошим приданым, прекрасно воспитанных, скромных, образованных, талантливых, жаждавших вступить в брак с Натальей Львовной, отдать ей свою красоту и состояние…

Но Наталья Львовна беспощадно отвергала все эти соблазнительные предложения.

Городской крематорий открыл особые отделения для погребения посредством сожжения жертв прекрасной ученой женщины, недоступной, как те звезды, которые она так внимательно изучала…

А годы шли…

Телеграммы становились все безумнее, все страстнее, жажда встречи кружила голову…

И, наконец, после 15-ой телеграммы с Марса, гласившей:

«Вылетаю навстречу. Буду на половине расстояния от Марса до Земли в момент противостояния» – Наталья Львовна решилась пуститься в путь…

II.

Юный, лучезарный марсианин несся на крыльях любви и аэроплана к далекой-далекой Земле…

Хотя с того времени, когда он отправил первую телеграмму своей возлюбленной землянке (по-марсиански жительница Земли – землянка, а не земляника) прошло 30 лет – по марсианскому счету, и 60 – по земному, он был все еще свеж, как сам бог любви.

Жители Марса, вообще, замечательно сохраняются. Они не знают ни убойного питания, ни алкоголя, ни театров, кинематографов и клубов, словом, ничего, что старит и преждевременно убивает бедных землян…

Итак, распустив свои чудесные электрические крылья, на каждом из которых был напечатан подробный адрес сработавшей их фабрики, закутавшись в голубую тогу и надвинув на голову прозрачный колпак со сжатым воздухом – марсианин несся в междупланетном пространстве – к Земле!

Он сделал уже большую часть пути, когда его зоркие глаза рассмотрели быстро приближающуюся точку…

Это был земной стеклянный экипаж, немного громоздкий, немного смешной… Но стоит ли обращать внимание на такие пустяки… Ведь, в том экипаже – она, дивная, прекрасная дочь далекой земли…

Ближе, ближе!..

Взмахи крыльев сильней и сильней…

Полет марсианина с каждым мгновением стремительней…

Наталья Львовна уже видит его – воплощение своих грез… Как он красив! О, теперь она не жалеет, что сберегла для него нетронутым свое подсохшее сердце, что была всегда так беспощадно целомудренна по отношению к ничтожным землянам…

Он заметил ее. Глядит… Но что это? Почему вдруг, погас его лучистый взор? Откуда этот панический ужас на его светлом лице? Отчего он так резко поворачивает? Отчего он несется назад – все быстрее… быстрее…

Она подает свистки… Пытается остановить его, но все напрасно: марсианина уже нет, он исчез вдали…

Наталья Львовна ломает руки, Наталья Львовна плачет…

Неблагодарный! 60 лет ждать! 60 лет быть верной…

Вылететь с земли два года тому назад, не обращая внимания на злейший ревматизм, кашель и насморк… Два года – неуклонно стремиться ввысь…

Не оценил такой любви! Таких жертв…

Скорее – назад, на Землю, дальше от этого красивого злодея… Скорее к себе домой, в уютный профессорский кабинет, к радио-камину, к нагретому электро-шлафроку, к удобным старым туфлям, к хорошей сигаре…

Довольно! Довольно!..

III.

А лучезарный марсианин, возвратившись на свою планету, немедленно собрал всех астрономов Марса на лекционном поле и прочел обширный доклад об «ужасном внешнем виде землянок».

Из этой лекции слетевшиеся ученые астрономы Марса узнали, что «землянки» имеют сгорбленную спину, морщинистую темную кожу на лице, беззубый рот и белые волосы. И таковы – лучшие из них, те, которые пользуются у «землян» наибольшим успехом…

После бурных выражений ужаса и негодования собрание ученых марсиан вынесло резолюцию: «прекратить навсегда всякие сношения с Землей, ибо созерцание её обитательниц грозит испортить эстетический вкус утонченных любителей красоты – марсиан».

И с тех пор марсиане перестали отвечать на сигналы с Земли.

ЮЛИЯ ЧЕРНОВА

ТАНЕЦ В НЕВЕСОМОСТИ

– Поверьте, капитан, Линтия – чудесная планета.

Рэн охотно верил. Он недавно высадился на Линтии и сразу был очарован прозрачным изумрудным небом, и цепочкой зеркальных озер, окружавших космопорт, и ароматом цветущих деревьев, столь редким для крупных городов.

Ресторан находился на верху вращающейся башни. За окнами проплывали великолепные сады – линтийцы привозили саженцы с дальних планет. Рэн узнал багряную листву закатного дерева, кремовую пену цветов веснянки, золотистые шары солнечника и матово-белые соцветия туманных кустов, однако большинство растений было ему незнакомо. Он долго любовался крупными густо-алыми цветами: при малейших порывах ветра они съеживались, а в минуты затишья снова расправляли лепестки.

Занималось раннее утро. Просторный, украшенный тысячами цветов ресторанный зал пустовал. Кроме самого Рэна и невероятно общительного соремийца, покачивавшегося в легкой коляске, здесь не было ни души.

Рэн и прежде встречал соремийцев – маленьких, юрких, похожих на ящерок с человеческими лицами. Эти хрупкие создания были заядлыми путешественниками. Правда, сила тяжести на Линтии (как и на многих других планетах) оказалась для них слишком велика, а потому соремийцы не расставались с антигравитационными колясками.

Соремиец появился в ресторане минутой позже Рэна, оглядел пустой зал, потускнел – в буквальном смысле, настроение соремийцев передавала их окраска – из бронзового стал бледно-серым. Затем он приметил Рэна, просиял – то есть залился ярким серебристым светом – и направил коляску прямо к столику.

– Разрешите причалить? – спросил он на всеобщем языке.

Рэн кивнул.

– Пожалуйста, присажи… Располагайтесь.

Соремиец расположился напротив и принялся непринужденно болтать.

– Замечательное утро, и погода чудесная. Весна в этих краях ослепительна. Сколько цветов, сколько ароматов… Правда, ночи еще ледяные. Дочь уговаривала меня повременить, дождаться тепла, но я отказался. Промедлить? Так можно пропустить и месяц звенящих трав. Неправда ли, восхитительное название? Простите, я до сих пор не назвался. Чешуйчатый хвост, стегающий врагов, так меня зовут. Сокращенно – Стегающий.

– Капитан Рэн.

– Простите, ваше имя что-нибудь означает или это случайное сочетание звуков?

– На моем языке «рэн» корень слов – недремлющий, беспокойный.

Соремиец в упор уставился на Рэна, словно ища соответствие между капитаном и его именем, а затем пожелтел от недоумения: Рэн выглядел на редкость беззаботно, лицо его так и лучилось добродушием.

– Вы впервые на Линтии? – полюбопытствовал соремиец.

– Да.

– Прибыли по делу? Или путешествуете?

– Вообще-то я лечу на Тумну. Просто хотел пополнить запасы. Сначала думал высадиться по соседству, на Фиоре. Но там я уже был, а потому предпочел Линтию.

– И правильно. На Фиоре вечно хлещет дождь.

Соремиец передернул тонкими лапками.

– Зато на Линтии – какая красота, – продолжал он, воодушевляясь. – Глаза не устают радоваться. Здесь все чудесно… Если не считать, конечно, человеческих жертвоприношений.

Рэн отставил чашку. Улыбчивый соремиец умиротворяюще вскинул передние лапки.

– Не пугайтесь, пришельцам такая участь не грозит. Подобной чести линтийцы удостаивают только соотечественников.

– Неужели от этой чести никто не пытается уклониться?

Улыбка на губах соремийца несколько поблекла, и сам он заметно выцвел.

– Насколько мне известно – нет. Не всякий достоин служить богине. Только самые богатые, самые влиятельные граждане Линтии имеют право принести на алтарь собственных детей.

– И… – Рэн проглотил сухой ком в горле. – Приносят?

Соремиец утвердительно наклонил голову.

– Собственных детей? – не верил Рэн.

– Усыновленных, – негромко уронил соремиец.

– Что?

– Богатые усыновляют ребенка каких-нибудь бедняков. А потом приносят в жертву, как собственную плоть и кровь.

Рэн поднялся из-за стола, окончательно потеряв аппетит. Гневно спросил:

– Неужели никто из соседей Линтии не пытался положить этому конец?

Соремиец смотрел на него снизу вверх, по-прежнему улыбаясь, но оставаясь бесцветным.

– Политика невмешательства, друг мой. Вы же знаете, как трудно было установить мир в Галактике, и как теперь боятся его нарушить. Первый принцип: жители одной планеты не имеют права вмешиваться в дела жителей другой планеты.

– Даже в таком чудовищном случае?! – вскипел Рэн.

– Вы землянин? – с безмятежной улыбкой осведомился соремиец.

– Да.

– Если не ошибаюсь, на Земле существует варварский обычай поедать убитых животных. С нашей точки зрения, это преступление. Но мы же не объявляем вам войну.

– Нашли сравнение!

– По-вашему, недостаточно меткое? Возможно. Линтийцы ублажают богиню, а вы – собственный желудок.

Развернувшись, капитан вышел из зала. Соремиец от огорчения покрылся бледно-зелеными пятнами.

Сила тяжести на Линтии почти вдвое превышала земную, но Рэн шесть месяцев прожил на планете с тройным притяжением, поэтому двигался без труда. Он пересек просторную террасу и остановился у перил.

Отсюда открывался великолепный обзор. Рэн мог отчетливо лицезреть храм Двухголовой богини, стоявший на центральной площади и увенчанный небывалых размеров статуей. Но в данную минуту Рэн не расположен был восхищаться мастерством архитекторов и скульпторов.

Презрев светящуюся кабину лифта, он побежал вниз по лестнице. Тело наливалось свинцом, и все же Рэн несся вперед, стараясь движением загасить клокочущую ярость.

В свои двадцать четыре года он побывал на многих планетах, сталкивался с самыми дикими обычаями. Казалось, должен был привыкнуть ко всему. Но не привык. Пребывал в твердом убеждении, что страдание, намеренно причиняемое кому-либо, есть зло. Со злом надлежало бороться. Только вот как? Не мог же он явиться в посольство Земли и своими пылкими речами побудить соотечественников объявить войну кровавым обрядам линтийцев. Рэн прекрасно знал, что услышит в ответ: «На алтаре убивают одного несчастного. Сколько жертв, по-вашему, унесет война?»

Выскочив из башни, Рэн ненароком толкнул одного из прохожих. На ходу извинился, поспешил дальше. Вероятно, его извинения сочли недостаточными: сзади донесся возмущенный хор. Очевидцы происшествия осуждали виновника, сочувствовали пострадавшему. Хотя Рэн впервые попал на Линтию и провел здесь всего несколько часов, успел заметить: линтийцы – народ исключительно вежливый. Их девизом могла бы стать фраза: «Окажите нам любезность, разрешите вам помочь». Линтийцы никогда не забывали уступить дорогу, сказать «пожалуйста» или «простите». И при этом приносили человеческие жертвы!

Рэн мчался по аллее. Вокруг все так же серебрились и пламенели диковинные растения, воздух был пропитан ароматами цветов, но никакого восторга Рэн уже не испытывал. Миновав парковую аллею, капитан остановился, обнаружив, что ноги все-таки принесли его к посольству.

Изящный горбатый мостик вел на маленький остров. Посреди острова, среди деревьев, опушенных белыми цветами – из них изготовляли великолепные ткани, источник благосостояния Линтии – стояло здание посольства. Трехэтажный светло-серый особняк отличался строгостью линий и простотой отделки. Вероятно, здание строили земляне. Скромность и сдержанность во вкусы линтийцев не входили, стоило взглянуть на дворцы, загромоздившие (иного слова не подберешь) центр столицы. Рэну и в кошмарном сне не привиделось бы такое скопление башенок и статуй.

Пока Рэн раздумывал, зачем он сюда пришел и что теперь делать, двери особняка распахнулись. Появилась женщина, одетая подобно богатой линтийке: в короткие, едва прикрывавшие колени брюки, длинную свободную кофту и плотное покрывало, окутывавшее голову и плечи.

Рэн шагнул ей навстречу.

– Извините… – начал он, намереваясь спросить, как зовут посла.

Женщина проявила немыслимую для линтийки грубость – не соизволила ответить. Рэну показалось, что его даже не заметили. Линтийка остановилась на середине моста. Неторопливо сняла покрывало, открыв обвитые вокруг головы черные косы, аккуратно сложила плотную ткань и повесила на перила. Расстегнула браслет и тоже очень аккуратно пристроила рядом с покрывалом. Затем стремительно перегнулась через перила и – прямо в одежде – бросилась в воду.

Рэн ринулся за ней так стремительно, что всплески от падения двух тел слились. Вода оказалась обжигающе-холодной – в такой дольше нескольких минут не продержишься. Рэн вытолкнул линтийку наверх, вынырнул сам, отплевываясь. Подпихнул самоубийцу к берегу. Против ожидания, она не стала кричать и биться, а резво поплыла. Спустя несколько мгновений они оказались на мелководье. Рэн не сдержался и подогнал паршивку крепким пинком. Она упала на траву, затем села и принялась преспокойненько отжимать волосы.

Рэн прыгал на одной ноге, стараясь вытрясти воду из ушей. Исподволь разглядывал спасенную. Это оказалась совсем юная девушка, никак не старше лет шестнадцати-семнадцати.

– Болван, – сказала она звонко на всеобщем языке.

«Вот спасибо,» – подумал Рэн.

– Ах, вы, оказывается, ждали благодарности, – накинулась на него девчонка. – За то, что не дали мне умереть легко? Обрекли на мучения?

– Ничего, помучаешься, – огрызнулся Рэн. – Что с тобой приключилось? Жених сбежал? Или любимая кукла пропала?

Девушка поглядела на него с неожиданным состраданием.

– Сегодня вечером меня принесут в жертву Двухголовой богине.

Рэн с размаху сел на траву.

– Приведут на вершину храма, – медленно продолжала девушка, глядя куда-то перед собой, – и столкнут в желоб между двумя головами. Желоб начнет смыкаться и меня раздавит.

Рэн слушал, цепенея.

Девушка повернулась и взглянула на него почти насмешливо.

– Так что благодарить вас не за что.

– Но… но…

Рэн не мог найти слов. Внезапно схватил девушку за руку.

– Но ты не линтийка! – Рэн сдавил ее тонкое смуглое запястье, на котором не было и следов рудиментарных отростков. – Ты не линтийка!

– Я с Земли, – подтвердила девушка.

– Тогда… Они не имеют права принести тебя в жертву! Ты жительница другой планеты.

– Имеют, – вздохнула девушка. – Меня удочерили линтийцы.

– Удочерили?!

Она грустно кивнула. Рэн не желал мириться с очевидным.

– А ты уверена, что…

– Да, уверена, – перебила она. – Я слышала… Слышала их разговор. Нынче вечером меня столкнут в желоб.

Рэн лихорадочно искал выход.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать. По законам Земли я совершеннолетняя. А по законам Линтии – нет. Принадлежу моим приемным родителям.

– Но зачем ты… Зачем ты согласилась?

– На удочерение? Умирала с голоду. И потом, я же не знала… для чего меня удочеряют.

У нее впервые пропал голос.

– Так, – негромко произнес Рэн.

Внезапно он сделался очень спокоен. До вечера еще оставалось время принять разумное и взвешенное решение. Спасительное решение.

– Итак, ты обратилась в наше посольство… И они отказали?

– В посольстве ответили, что я – гражданка Линтии, и Земля не может начать из-за меня войну.

– Так, – глухо повторил Рэн.

В сотый раз велел себе успокоиться. Гнев ослепляет. Впадать в ярость нельзя, нужно спокойно и рассудительно искать выход.

– С кем ты разговаривала в посольстве?

– Неважно, вы все равно никого из них не знаете, – отмахнулась девушка. – Беседовала с таким… элегантным мерзавцем.

Передразнивая, она вскинула голову и надменно прищурилась.

– Весь так и сияет: волосы светлые, глаза светлые, костюм светлый. Держится прямо, как палка – кажется, это называется выправка. Бровью не поведет, рукой не шевельнет – кажется, это называется манеры.

Она потрясла головой, отгоняя видение.

– Вежливый… любезный… – она произнесла эти слова, как худшее оскорбление. – И фразы все округлые, скользкие. «Вы понимаете… Войдите в наше положение»…

– Довольно, – Рэн накрыл ледяные пальцы девушки своей ладонью. – У тебя есть на Линтии друзья или родственники? Я хочу сказать – настоящие, не такие, как эти… родители.

Она покачала головой.

– Пойдем на мой корабль. Стартуем немедленно.

Он вскочил на ноги и покачнулся, внезапно и сполна ощутив двойную силу тяжести. Удивился: минуту назад, спасая девушку, вовсе не чувствовал собственного тела.

– Идем. К вечеру будем в миллионах миль от Линтии.

Она снова покачала головой.

– Не доверяешь мне? – резко спросил Рэн.

Девушка подняла на него глаза и улыбнулась. Улыбнулась так, словно с этой минуты ей ничего не грозило.

– Я радуюсь нашей встрече, капитан. Могла ведь умереть, даже не узнав, какие бывают люди.

Рэн отмахнулся.

– Поторопись. На Линтии я высадился случайно – нужно было пополнить запасы воды и кислорода. Успею это сделать часа за четыре. А потом…

– Капитан, – позвала она негромко, но так, что он сразу насторожился. – Взгляните на тех линтийцев.

Рэн повернулся. Пятеро линтийцев стояли у перил моста. Все пятеро – молодые, рослые. Двое взволнованно переговаривались. Остальные молча ждали.

– Кто это?

– Мои стражи. Они не подходят сюда, потому что остров и канал вокруг него принадлежат посольству. Как только я перейду на тот берег… А я перейду, потому что земляне, как любезно разъяснил хлыщ из посольства, не в силах предоставить мне убежище. Линтийцам это прекрасно известно… С пятерыми вам не справиться, капитан.

Впервые Рэн почувствовал, что стоит на ветру в насквозь промокшей, прилипшей к телу ледяной рубашке.

– Поэтому я и хотела утопиться, – ломающимся голосом сказала девушка.

Рэн зажмурился и стиснул кулаки. Перед глазами плавали красные точки. Он медленно выдохнул. Потом спросил:

– Как приносят жертву?

Девушка вновь попыталась объяснить про узкий желоб, выдавила что-то невнятное.

– Не то, – перебил Рэн. – Много ли народу, есть ли доступ всем желающим…

– Не знаю, – ее зубы выбивали звонкую дробь. – Жертва приносится раз в год. Я всего полгода на Линтии…

– Успокойся, – сказал Рэн.

Ему отчетливо представилось узкое вонючее жерло, послышался скрежет металла.

Один из стражей перешел мост и шагнул на остров. Девушка тотчас вскочила на ноги.

– Пойду. Иначе и вам несдобровать.

– Иди, – сказал Рэн. – И запомни: жертвоприношения не будет. Даже если упадешь в желоб – вытащу.

По взгляду девушки Рэн сразу понял: она поверила.

– Как вас зовут?

– Рэн. А тебя?

– Юэль.

Она легко взбежала на мост, набросила покрывало, услужливо поданное одним из стражей. Протянула руку другому стражу, позволяя надеть браслет. Затем, не оглядываясь, поспешила прочь. Трое охранников последовали за ней. Двое – явно вознамерились дождаться Рэна.

Рэн снял и выжал рубашку, снова натянул. Взбежал на откос и позвонил у дверей посольства.

Деревянные створки медленно распахнулись. Стоявшая у порога почтенная дама изумленно захлопала глазами, увидев мокрого, перепачканного землей человека. Неосознанным движением попыталась захлопнуть двери. Затем взяла себя в руки, явила на губах дежурную улыбку. Пролепетала:

– Чем могу?..

– Я землянин, пилот. Нуждаюсь в помощи…

Рэн выразительно улыбнулся: мол, доказательств не требуется?

– Войдите, – сухо откликнулась дама. – Обратитесь к секретарю.

Она посторонилась, и Рэн по сверкающему паркету проследовал к указанной двери. Оказался в залитой светом комнате. Навстречу ему из-за стола поднялся человек, прекрасно описанный Юэль: светлые глаза, светлые волосы, светлый костюм. Он был немногим старше Рэна, лет тридцати, подтянутый и элегантный. На виске его серебрился металлический диск – блокиратор мыслей, в просторечии именуемый «тихоней». «Тихоню» вживляли всем работникам посольств, ибо в противном случае секреты державы оказались бы под угрозой: жители многих планет славились умением проникать в чужие мысли.

Рэн полагал, что ввалившись в здание посольства мокрым и грязным, заслуживает, по крайней мере, любопытного взгляда. Ничуть не бывало. В лице секретаря ни один мускул не дрогнул.

Рэн без приглашения опустился в кресло, закинул ногу на ногу и спросил:

– Как вы относитесь к убийствам, дружище?

Светловолосый продолжал любезно улыбаться.

– Меня зовут Соэл.

– Капитан Рэн с «Неуловимой».

Секретарь утопил кнопку внутренней связи. На пороге тотчас возникло двое молодых людей самого решительного вида. Они явно приготовились защищать посольство от вторжения. Соэл распорядился:

– Подыщите нашему гостю сухую одежду.

– Благодарю вас, – откликнулся Рэн, снимая ботинок и выливая воду на паркет, – предпочитаю ходить в мокром. Бодрит, знаете ли.

Молодцы в дверях дружно напряглись, готовые хватать и вязать святотатца. Соэл едва заметно шевельнул пальцами, и охранники расслабились.

– Принесите универсальный костюм, – повторил Соэл.

Молодцы переглянулись и в одно мгновение исчезли, двери захлопнулись.

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил Рэн. – Как вы относитесь к убийствам?

– К массовым? – переспросил Соэл. – К войне?

Рэн невольно затянул шнурок на ботинке узлом. Соэл знал, о чем пойдет речь? Торопился предупредить удар? Рэн озадаченно сдвинул брови. Откуда такая проницательность?

Ответ нашелся быстро. Окно в комнате было распахнуто, Соэл мог любоваться и каналом, и мостом, и стоявшими на мосту линтийцами. Мог лицезреть и всю предыдущую сцену. «Видел, как девчонка в отчаянии бросилась в воду, и как я ее вытащил».

Рэн медленно оглядел Соэла. Именно этот человек толкнул Юэль на самоубийство. И продолжал сохранять любезно-невозмутимый вид.

– Боюсь, вы не понимаете, – Соэл обезоруживающе улыбнулся. – Я от всей души желал бы выручить девушку из беды. Но это не в моих силах, – прибавил он тоном, каким говорят: «Вот жалость!» – услышав о недомогании совершенно незнакомого человека. – Я пытался ей помочь… полгода назад, – продолжал Соэл.

– Полгода назад? – растерялся Рэн.

– В начале октября или, как говорят линтийцы, дождерея, эта девушка пришла в посольство. Сказала, что не может найти работу, голодает… Я хотел отправить ее на Землю. Юэль отказалась наотрез и ушла. Вскоре ее удочерили линтийцы. С тех пор я ничего о ней не слышал… До сегодняшнего утра.

– Но теперь она согласна бежать. Почему вы не хотите ее спасти?!

– Хочу, очень хочу, – произнес Соэл с горячностью не большей, чем вызывает вопрос: «Хотите еще чаю?» – Поймите, Юэль – гражданка Линтии. Причем (самое ужасное) гражданка несовершеннолетняя. В противном случае мы могли бы предоставить ей убежище. А сейчас это невозможно. Девушка несовершеннолетняя. Она «душой и плотью» (по выражению линтийцев) принадлежит своим приемным родителям. Если Юэль останется в посольстве, линтийцы обвинят нас в похищении ребенка.

– Пусть так, – упорствовал Рэн. – Мы выиграем время.

Соэл наклонил голову. «С приличествующей случаю печалью,» – зло отметил Рэн.

– Боюсь, вы недооцениваете религиозные чувства линтийцев. Нам строжайше запрещено вмешиваться в местные обряды. Не доводилось ли вам слышать о колонистах с Галхаса? Они прожили на Линтии двадцать лет, душа в душу с местным населением. Но в одну злосчастную ночь кому-то из колонистов вздумалось положить конец кровавым жертвоприношениям. Догадываетесь, чем это кончилось? Колонистов – всех до единого, включая детей – принесли в жертву оскорбленной богине. Потребовались невероятные усилия, чтобы удержать линтийцев от объявления войны Галхасу. До сих пор дипломатические отношения между Линтией и Галхасом разорваны.

– Значит, вы отказываетесь помочь?

– Я – секретарь посольства. Представитель Земли. Любое мое действие линтийцы расценят, как обдуманное нападение землян. Я не могу, не имею права и не хочу втягивать Землю в войну с этой планетой. Другое дело, окажись я частным лицом…

Рэн заинтересованно подался вперед.

– Да?..

– Тогда бы я рискнул головой и попытался спасти девушку.

Рэн поднялся.

– Каким образом?

– Вы понимаете, разговор у нас чисто теоретический, – вкрадчиво заметил Соэл.

– О, разумеется.

Секретарь присел на край стола – двигался удивительно легко, вероятно, двойная сила тяжести для него давно стала привычной – и вынул из кармана своего безупречного костюма маленькую пластинку. В воздухе тотчас возникло объемное изображение храма Двухголовой богини: массивный пьедестал с исполинской статуей. Богиня сидела на коленях, сжимая в руках плоскую чашу.

– Что вам известно об обряде? – спросил Соэл.

– Ничего, я первый день на Линтии.

Соэл коротко посмотрел на него. Рэн истолковал этот взгляд, как: «Вовремя явились».

– С наступлением темноты линтийцы разойдутся по домам и будут сидеть в молчании, пока звук трубы не подаст сигнал к началу обряда. Тогда они зажгут светильники и устремятся к храму. Тот, кто желает спасти девушку, должен проникнуть в храм до начала столпотворения.

– Разве ворота не будут заперты?

– Нет. Храм открыт постоянно. В нем три лестницы…

Изображение раскололось, Рэн увидел храм изнутри: лес колонн и взбегающие к потолку ступени.

– Угловая лестница проходит внутри самого храма, внутри исполинской сатуи богини и выводит на жертвенную площадку между головами.

– Нельзя ли увеличить?..

Соэл повернул пластинку, и Рэн отчетливо различил площадку и головы богини: широкие каменные лица, выпяченные губы, массивные носы. Посередине жертвенной площадки зияла воронка.

– Мне ни разу не довелось видеть обряд, – говорил Соэл – Но я знаю, что в полночь девушку приведут сюда, наверх. Ее будет сопровождать приемный отец, верховный жрец и шестеро младших служителей. Они столкнут ее в желоб и уйдут. А через шесть или семь минут…

Соэл впервые не завершил фразы.

– Значит, останется шесть или семь минут, – раздумчиво повторил Рэн.

«Нужно взойти на площадку. Спрятаться. Выждать, пока жрецы сбросят девушку в воронку и уйдут. Успеть за пять минут вытащить Юэль из желоба. И за две минуты – спуститься вместе с ней по стене храма».

Рэн еще раз проследил путь от ворот храма до крыши. «Где спрятаться? На лестнице нельзя – жрецы заметят. Площадка совершенно ровная, даже парапета нет. Не в воронку же нырять?»

Соэл еще увеличил изображение. И тогда Рэн заметил узкий карниз, проходивший точно под площадкой: каменный локон богини вился по ее плечу. «Укрыться можно только здесь».

– Богиня смотрит на юг, с южной стороны находятся и ворота храма, – пояснял секретарь. – Толпа соберется на площади перед воротами.

«Спускаться придется по северной стене, – сообразил Рэн. – По спине богини». Раздумчиво произнес:

– Понадобятся «липучки» и страховочный трос…

Соэл нажал кнопку внутренней связи.

– Я просил вас подобрать одежду… Принесите.

Он быстро сжал в кулаке пластинку, изображение погасло. Соэл торопливо спрятал пластинку в карман. Почти тотчас открылась дверь, охранник внес и положил на стул дымчато-серый комбинезон. Рэн улыбнулся: ночью человека в такой одежде не разглядишь.

Коротко поклонившись, охранник вышел.

Развернув костюм, Рэн улыбнулся вторично. Сверхлегкие и сверхпрочные комбинезоны обычно носили спасатели, альпинисты, пожарники. Судя по оттопыривавшимся карманам, в них можно было найти массу полезных вещей: часы, фонарь, крючки, «липучки», тросы.

Рэн внимательно изучил снаряжение. Особенно пристально разглядывал тросы и соединенные с ними маленькие присоски (на жаргоне – «липучки»). В летной школе Рэн часто упражнялся с «липучками», знал: они намертво крепятся к любой поверхности.

– Благодарю, – Рэн сложил комбинезон и направился к дверям.

– Подождите, – Соэл легким кивком указал на окно. – Вас, кажется, ждут?

Рэн спохватился. Двое линтийцев из свиты Юэль неторопливо и упорно прохаживались по мосту.

– Не нужно, чтобы они следовали за вами по пятам, – заявил Соэл. – Я вызову «летуна».

Спустя несколько мгновений возле здания посольства приземлился прозрачный шар. Открылась дверца, Рэн устроился в кабине, с удобством откинулся на спинку кресла.

Соэл, вышедший его проводить, сказал:

– Девушку, чтобы не вырывалась и не кричала, наверняка опоят дурманником. Тогда она не сможет даже пошевелиться.

* * *

Рэн поставил ногу на первую ступеньку. Лестница крутыми витками уходила наверх. Огни в храме были погашены. Только сбоку, из приоткрытой двери, падал узкий луч света, доносились голоса, вероятно, дверь вела в комнату жрецов. Нащупывая рукой стену, Рэн двинулся по лестнице. Перил не было. Он осторожно поднимался по узким высоким ступенькам. Думал, что скоро храм озарится. Вспыхнут огни десятков ламп, лягут черные тени от колонн. Скульптуры словно отделятся от стен, выступят вперед. И по ярко освещенной лестнице поведут Юэль. На смерть.

В лицо повеяло холодом. Рэн остановился на верхней ступеньке. Перед ним раскинулась ровная площадка, по сторонам ее возвышались две головы богини. Огромные, сделанные из ноздреватого камня, вблизи они казались невероятно уродливыми.

Рэн направился к середине площадки, к темному отверстию желоба. Прикрепил к веревке фонарь и медленно опустил вниз. Преддверием желоба служила широкая чашеобразная воронка. Поблескивали гладко отполированные стенки. «Ухватиться не за что». На дне воронки виднелось круглое отверстие. Там начинался узкий желоб; он уходил вниз не вертикально, а с небольшим наклоном.

Рэн отчетливо представил картину. Девушку столкнут вниз. Из широкой воронки она провалится в узкий желоб и застрянет. Внизу желоба виднелось маленькое отверстие, находившееся точно над плоской чашей в руках богини. Желоб сожмется, в чашу хлынет кровь.

Рэн стиснул зубы и отодвинулся от края воронки. Погасил фонарь. Несколько мгновений сидел, не двигаясь. Здесь, на вершине, особенно чувствовался холодный ветер. Ночь обещала быть ледяной.

Внизу вспыхнули огоньки – шествие началось. Огней становилось все больше. Вскоре изо всех переулков к храму устремились сверкающие реки. Снизу донесся неясный гомон толпы. Возрос до крика и внезапно смолк. Наступила тишина, огни разом погасли.

«Привезли жертву». Рэн метнулся к краю площадки и вытянулся на узком карнизе – завитке волос богини. С благодарностью вспомнил тренировки в школе пилотов.

Он сосредоточенно, в мельчайших деталях представлял все, что нужно сделать, рассчитывал каждое движение. «Времени будет в обрез».

Он должен успеть выбраться на площадку. Вынуть Юэль из желоба. Спуститься с ней на землю. И все это прежде, чем жрецы заподозрят неладное и ринутся наверх.

«Вытащить девушку из желоба несложно. Надо бросить ей веревку. Странно, что никто раньше не пытался избавить обреченных таким нехитрым способом. Или галхасцы пытались? Неважно… Наверняка, простота эта только кажущаяся. Желоб настолько узок, что рядом с жертвой не поместиться. Девушка сама должна ухватиться за веревку. Не сумеет – погибнет. А если Юэль опоят дурманником… И она не сможет даже шевельнуться»…

Свет, вспыхнувший на площадке был так ярок, что Рэн зажмурился. Подавил желание загородиться рукой, отстраниться. Помнил – рядом бездна. Смотрел, прищурившись.

На верхнюю площадку взошел, задыхаясь и прижимая руку к сердцу, крупный мужчина. Просторная куртка не скрывала объемистого брюшка, толстые губы судорожно втягивали воздух. Судя по обилию золотых нашивок на одежде, это был почетный гражданин Линтии, достойный принести жертву богине. Приемный отец Юэль.

Следом за ним появился молодой человек в скромной серой одежде, но с невероятной прической: длинные волосы были намотаны на каркас, так что казалось – на плечах его две головы. Несомненно, это был верховный жрец. Он держал за руку Юэль, с ног до головы закутанную в плотное белое покрывало.

Пока Рэн раздумывал, не проще ли столкнуть в желоб верховного жреца вместе с благородным отцом («Боюсь, этот не пролезет!»), на площадку высыпали шестеро юношей, одетых подобно верховному жрецу, но коротко подстриженных.

Младшие жрецы выстроились полукругом возле воронки. Каждый из них держал в руках светильник, так что вся площадка была ярко озарена. Рэн порадовался, что у фанатичных линтийцев нет привычки устанавливать в храме телекамеры и развлекать зрелищем всех жителей планеты.

Верховный жрец, затянув речитатив, подошел к девушке и, виток за витком снял с нее покрывало. Юэль осталась в белом коротком платье. Приемный отец засеменил к дочери, на ходу причитая. Юэль не слушала. Лицо ее не выражало страха – только нетерпеливое ожидание. Она исподволь осмотрелась и быстро опустила глаза. Не удержалась, снова оглянулась по сторонам.

«Ищет меня». Рэн чувствовал, как шершавый язык царапает небо. Он умирал от жажды.

Внезапно Юэль увидела раструб воронки. Обмерла, глядя расширенными глазами. Рэн, сам не замечая того, поднялся на колени. Юэль опомнилась, отвернулась.

Жрец направился к открытому краю площадки. Рэн припал к камням. Жрец сбросил вниз белое покрывало Юэль. Ткань плавно развернулась в воздухе.

Рэн вытянул шею. Навстречу покрывалу рванулись десятки рук. Судя по начавшейся внизу свалке, покрывало было мгновенно разорвано на части. Вероятно, считалось: клочки приносят удачу.

Вместо покрывала на Юэль надели рубашку – длинную до пола, мешком. Рэн скрипнул зубами. «Попробуй, высвободи руки! Если еще и свяжут»…

Юэль не связали. Верховный жрец расплел тугие косы девушки и отдал ленту приемному отцу. Тот с громким стоном прижал ее к глазам.

Прослезившись, толстяк обратился к дочери. Говорил на всеобщем языке, поэтому Рэн понял.

– Полгода ты провела в моем доме. Ела, пила, получала подарки. Думаю, не можешь пожаловаться. Теперь отправляйся к богине, поведай, каким я был хорошим отцом. Пусть богиня вознаградит меня.

Рэн решил, что все-таки изловчится и запихает толстяка в желоб.

Верховный жрец поднес к губам Юэль маленькую фляжку. Рэн сдавил камни так, что, казалось, раскрошатся. «Дурманник. Не пей! Не пей!»

Девушка оттолкнула флягу. Жрец поднес снова. Девушка попятилась. Приемный отец начал ее уговаривать. Юэль снова отказалась. Верховный жрец схватил ее и попытался влить питье насильно. Юэль рванулась, отскочила. К ней кинулся приемный отец. Юэль увернулась. Бросила по сторонам затравленный взгляд: бежать было некуда, дорогу к лестнице преграждали младшие жрецы. Юэль развернулась и спрыгнула в воронку.

Верховный жрец и безутешный папаша оцепенели. Жрец опомнился первым. Подойдя к самому краю площадки, прокричал какое-то слово. На площади воцарилась тишина.

Затем раздался дробный топот – благородный отец несся вниз по лестнице, опережая жрецов. Служители богини покинули площадку с большим достоинством. Едва успел скрыться последний, Рэн оказался подле воронки. Позвал:

– Юэль!

– Да, Рэн, – звонко откликнулась она.

– Ты… Ты молодец!

– Я знала, что вы здесь.

– Лови веревку.

Внизу послышалась возня. Потом Юэль панически вскрикнула.

– Руки! Не поднять! Рубашка мешает.

Возня стала отчетливее, раздался гулкий удар о желоб, Юэль снова вскрикнула, уже со слезами. Она билась, все больше запутываясь в рубашке и все ниже проваливаясь в желоб.

– Спокойнее! – крикнул Рэн. – Я помогу.

Он лихорадочно соображал. Спуститься в воронку самому? Повиснуть вниз головой, просунуть руки в желоб, дотянуться до девушки, сдернуть с нее рубашку… А если не достанет? Если Юэль провалилась слишком глубоко?

Раздумывать было некогда. Он наскоро закрепил на площадке «липучку» и соскользнул в воронку. Стены были обмазаны чем-то скользким, что ускоряло падение. Рэн в одно мгновение достиг круглого отверстия желоба. Прежде, чем повиснуть вниз головой, решил испробовать способ попроще. Лег животом на вогнутое дно воронки и опустил в желоб только одну руку. Он почти не надеялся дотянуться до Юэль, но неожиданно коснулся ее волос.

У Рэна вырвалось радостное восклицание. Девушка сразу успокоилась. Рэн вытянул руку так, что хрустнуло плечо, нащупал ворот рубашки Юэль, рванул. Девчонка взвизгнула – вероятно, он выдернул ей немало волос. Рубашка снялась, точно змеиная кожа. Рэн скомкал ее, отбросил вверх, за край воронки.

– Давай руку!

Что-то скрипнуло. Рэну показалось: отверстие желоба стало уже.

– Стенки смыкаются, – почти беззвучно выдохнула Юэль.

Рэн поймал ее ладонь, сдавил. Попытался встать – ноги разъехались. Удержаться на вогнутом полу воронки было невозможно. С большим трудом Рэн утвердился на коленях. Одной рукой цеплялся за трос, другой – тянул девушку наверх. Голова и плечи Юэль показались из отверстия. Рэн отчаянно боролся. Выбивался из сил: и сам он, и Юэль на Линтии весили вдвое больше. Пальцы медленно скользили по тросу. Казалось, еще секунда – рука сорвется, он рухнет на дно воронки, а Юэль навсегда скроется в желобе.

Последнее усилие. Рэн выволок Юэль из желоба.

Оба были в поту, оба задыхались. Стремительно летели секунды. Отверстие желоба уменьшалось на глазах. А предстояло еще выбраться из воронки.

– Быстрее, – скомандовал Рэн. – Держись за трос. Подни…

Что-то щелкнуло с мелодичным звоном. Трос хлестнул Рэна по лицу. На миг он ослеп от боли. Почувствовал, что падает, инстинктивно раскинул руки.

Он лежал на дне воронки, спиной закрывая отверстие желоба. Юэль скорчилась рядом. Рэн схватил трос – он был цел. Случилось невозможное – оборвалась «липучка». Рэн вскинул голову. До края воронки было не дотянуться.

«Желоб сожмется. Крови не будет, прибегут жрецы. Мы обречены».

– Это из-за меня, – всхлипнула Юэль. – Из-за меня вы погибнете.

– Глупости, – севшим голосом перебил он. – Мы спасемся.

Уперся спиной и ногами в стенки воронки.

– Встань мне на плечи. Дотянись до края.

Юэль повиновалась. Рэн чувствовал, как под ее тяжестью неуклонно сползает вниз. К счастью – теперь это было к счастью – отверстие еще сузилось, провалиться в него было нельзя.

Рэн слышал, как ногти Юэль царапают по металлу.

– Не могу, – простонала девушка. – Не достать!

Вдруг она ахнула. Рэн запрокинул голову и ошалел от изумления. Девчонка взмыла вверх. Прежде, чем Рэн успел что-либо понять, в руки ему упал конец веревки. Резкий голос скомандовал:

– Живее!

Рэна не требовалось уговаривать, в считанные секунды он взлетел наверх. Прямо перед собой увидел Соэла.

Внизу бешено ревела толпа. Рэн сразу понял причину исступления линтийцев: Соэл посадил «летуна» прямо на площадку храма. Линтийцы не могли снести подобного святотатства. Рвались наверх, желая растерзать оскорбителей богини.

Рэн впихнул Юэль в кабину, ввалился следом. Соэл уже сидел за пультом. «Летун» взвился в воздух в ту секунду, когда преследователи выскочили на площадку. Даже стены кабины не могли заглушить яростного вопля фанатиков.

Юэль начала смеяться. Бешено, неудержимо, взахлеб. «Истерика,» – подумал Рэн. Но смех ее был так звонок и заразителен, что Рэн и сам не мог удержаться. Юэль, обессилев, повалилась к нему на руки.

– Вы видели… – задыхалась она, – видели их лица?

– Да уж, – ухмыльнулся Рэн. – Мало сказать, изумленные…

– Ошеломленные.

– Огорошенные.

– Озадаченные.

– Ошарашенные, – подсказал Соэл.

Рэн взглянул на него. Секретарь невозмутимо переключал кнопки на пульте. Рэн поразился его выдержке. «Не скажешь, что минуту назад спас двух человек. Спас, рискуя собой». Рэн откинулся на спинку сиденья. «Не подоспей Соэл, от нас один фарш остался бы… Почему оборвалась «липучка»? Не выдержала двойной тяжести? Или… не только воронка, но и площадка вокруг нее была залита жиром?»

Рэн положил руку на плечо Соэла.

– Навек в долгу.

– Рано благодарите, – сухо откликнулся тот.

Юэль выпрямилась, провела ладонями по лицу.

– Куда мы летим?

– В космопорт.

«Летун» качнулся и резко пошел вниз. На пульте вспыхнул красный огонек. Юэль испуганно ахнула. Соэл быстро переключил какие-то кнопки, машина выровнялась.

– Что случилось? – вскинулся Рэн.

– Отключили энергетические линии. Идем на аварийном питании.

Рэн мгновенно сообразил: «летуны» получали энергию от общей сети, но, на случай аварии, имели и собственные батареи. Линтийцы подняли тревогу и отключили сеть.

В кабине раздался властный голос, произнесший несколько слов на языке линтийцев.

– Всем «летунам» приказано садиться, – не дожидаясь вопроса, перевел Соэл.

Рэн кивнул. Было ясно: добропорядочные линтийцы мгновенно подчинятся. Беглецы либо последуют их примеру – тогда не уйдут далеко. Либо продолжат полет и будут мгновенно обнаружены.

– Нас перехватят. Надо снижаться.

– Знаю.

Почти сразу кабину мягко качнуло – «летун» приземлился. Рэн первым спрыгнул на землю. Следом проворно выскочила Юэль. Тихонько ойкнула. Воздух был ледяным, а она осталась в коротком платье. Рэн тоже охнул, только по другой причине – в белом платье Юэль была слишком заметна. Да и его комбинезон мало напоминал повседневную одежду линтийцев. В то же мгновение Соэл набросил на Юэль широкое черное покрывало и кинул Рэну линтийскую куртку. Приказал:

– Идите за мной.

Они нырнули в какую-то арку. Из тихого переулка попали на залитый огнями проспект. Здесь один за другим приземлялись «летуны». Растерянные пассажиры высовывались из кабин, недоуменно спрашивали друг у друга, что случилось. То и дело слышалось: «Извините мою назойливость…. Не будете ли так добры… Окажите милость, объясните»… Как всегда, линтийцы были невероятно любезны.

Соэл неторопливо пробирался вперед, вежливо раскланиваясь со встречными. Ни одеждой, ни манерами не отличался от истинного линтийца. Широкие браслеты на запястьях скрывали отсутствие рудиментарных отростков. У Рэна браслетов не было, и он одернул пониже рукава линтийской куртки. Юэль шла рядом, держась за его локоть, как и положено благовоспитанной линтийке.

Рэн с трудом смирял шаг. Нетерпение гнало вперед, но двигаться следовало чинно, выступать благопристойно, не привлекая внимания.

Они свернули в широкую аллею. Народу здесь было меньше, и Соэл пошел быстрее. Рэн с Юэль не отставали.

– Далеко еще? – спросил Рэн.

Ответ Соэла предупредила Юэль.

– Мы на Величавой аллее, она выводит прямо к озерам.

Днем Рэн просидел больше часа над планом города и сейчас вспомнил: цепочка озер отделяла космопорт от столицы. Это был единственный космодром на планете, расположенный вблизи города. Сюда допускались лишь корабли, снабженные системой антигравитации – бесшумные и безопасные.

Обращаясь к Соэлу, Рэн негромко сказал:

– Линтийцы закроют космодром.

– Не думаю, это принесет невероятные убытки.

– Что же, они не побоятся нас упустить?

– Линтийцы очень упорны, поверьте. Упорны и неторопливы. Еще не было случая, чтобы добыча ушла от них.

– Хотите сказать…

– Если нас не поймают здесь и сейчас, будут ловить по всей Вселенной. Всю жизнь. Вот так.

Величавую аллею окружали редкие деревца и многочисленные изваяния. Все они изображали Двухголовую богиню. В камне воплотился целый миф. Двухголовая богиня рождалась из цветка наропы, звезды дарили богине свои лучи, богиня высекала из камня первых линтийцев, богиня поглощала кровь жертвы…

Рэн почувствовал, как пальцы Юэль крепче стиснули его руку. В ту же секунду Соэл окликнул девушку.

– Юэль! Если хотите, можете остаться на Линтии.

– Что?.. – выдохнула она. – Вернуться в храм?

– Не перебивайте. Линтийцы верят – все, что случается, происходит по воле богини. Вас хотели принести в жертву, это не удалось. Почему? Богиня подарила вам жизнь. Понимаете? С похитителей вина не снята, их будут ловить. Но вы – иное дело. Вы любимица богини, особа священная. Вам все будут поклоняться. В первую очередь – приемный отец.

– Не говорите о нем, – вырвалось у Юэль. – Его жена была добра ко мне. Наан-нга-ли (так ее зовут) бездетна и хотела назвать меня дочерью. Муж ее, Горан-аш, был в отъезде. Она написала ему, Горан-аш отвечал согласием. Она удочерила меня и привела в дом. Горан-аш прибыл через несколько месяцев. Самодовольный, в сверкающих одеждах. Только глянул на меня – все стало ясно.

– Ты сразу догадалась? – не поверил Рэн.

– Ну… – Юэль помедлила. – Вечером я услышала разговор. «Нищая тварь ела мой хлеб. Для чего?» – басил Горан-аш. «Как мне жить после этого, – рыдала жена. – Выходит, я заманила девочку в западню». Горан-аш отмахнулся: «Служить богине – высшее счастье». Он глава семьи и настоял на своем. Даже не позволил Наан-нга-ли проститься со мной. Зато теперь, – с силой произнесла Юэль, – она радуется.

– Не сомневаюсь, – живо откликнулся Соэл. – А вот Горан-аш – напротив. Богиня отвергла его жертву. Дурной знак. С человеком, неугодным богине, никто не захочет иметь дела. Да, Юэль, он был бы счастлив вернуть вас в свой дом. На коленях бы умолял.

Лицо ее исказилось от отвращения.

– Не хотите к ним, Юэль, можете войти в другой дом. Вас охотно примет любая семья.

– Нет, нет, – Юэль намертво вцепилась в руку Рэна. – Я с вами.

– Хорошо, – сказал Рэн. – Хорошо, успокойся.

– Подумайте, – настаивал Соэл. – Нам придется скрываться. Но вам-то зачем бежать? За вами никто не погонится. Уверен, жрецы даже не назовут вашего имени полицейским.

Вместо ответа Юэль только прибавила шаг.

Две луны отражались в водах озера. Над дальним берегом стояло розовое зарево – сильнейшие прожектора освещали космодром. Величавая аллея привела к шестнадцати дорожкам. По одним сновали пешеходы, по другим неслись легкие экипажи, управляемые линтийцами, по третьим скользили экипажи-автоматы, по четвертым ползли тяжелые грузовые платформы.

Все дорожки вели к туннелям, проложенным по дну озера. Рэн опасался, что туннели перекрыты: линтийцы давно подняли тревогу. «Вряд ли они напали на след, но всяко сообразили: жертву отняли не линтийцы. Дело рук пришельцев. Следовательно»…

Будто угадав его мысли, Соэл проговорил:

– В порту сотни кораблей стоят под погрузкой. Каждый час отчаливают и прибывают пассажирские экспрессы. Линтийцы не отважатся закрыть путь потокам людей и грузов.

Прозрачный вагон скользил по дну озера. В лиловой воде покачивались водоросли, мелькали разноцветные рыбы. В лучи света то и дело попадали изваяния богини – на дне их было не меньше, чем на берегу.

Рэн чувствовал, как Юэль, прижавшуюся к нему, бьет мелкая дрожь. Его и самого лихорадило. Сейчас он вполне соответствовал собственному имени: «рэн» – беспокойный. Спасение казалось так близко. Оставалось взойти на корабль и покинуть распроклятую планету. Неужели это не удастся? Неужели в последнюю минуту их схватят?

Капитан посмотрел на Соэла. Тот сидел, равнодушно прикрыв глаза, но Рэн уже не доверял внешнему бесстрастию секретаря.

Вагон нырнул в ярко освещенный зал. Двери беззвучно раскрылись, пассажиры высыпали на перрон. В числе прочих – Юэль, Соэл и Рэн. Пассажиры и служащие космопорта равно не удостаивали их вниманием.

Миновав несколько сверкающих залов и галерей, они достигли выхода на летное поле. Для частных яхт отводился южный сектор. Беглецы устремились туда, но были задержаны: приземлялся лайнер соремийцев. Пришлось ждать. Корабль, величественный, как башня, и сиявший, как новогодняя гирлянда, медленно опустился в центре поля. Открылись люки, и соремийцы, легкие, проворные в своих скользящих колясках, хлынули в здание космопорта.

Рэн, заставляя себя успокоиться, медленно считал: «Сто шестнадцать, сто семнадцать»… Юэль, забыв о манерах благовоспитанной линтийки, грызла ногти. Соэл с неподвижным лицом смотрел прямо перед собой.

Наконец они выбрались на поле. Светало. Одна луна зашла, другая – потускнела. Ветер переменился и дышал теплом.

Яхта Рэна казалась маленькой и хрупкой в сравнении с прогулочными кораблями линтийцев. Черная, с раздвоенным хвостом, похожая на ласточку.

«Немедленно стартовать, – думал Рэн. – Только бы вырваться за пределы атмосферы. Сразу уйдем в подпространство и вынырнем в миллионах миль отсюда. Пусть линтийцы попробуют нас выследить».

…Беззвучно работали антигравитаторы. «Неуловимая» бесшумно и плавно уходила от планеты. Пока автомат рассчитывал курс, Рэн повернулся к Соэлу.

– Разве вы не могли остаться? Линтийцы не знают…

– Линтийцы узнают, – с нажимом произнес Соэл. – Говорю вам, они настойчивы и терпеливы.

«Не выместят зло на служащих посольства?»

Соэл понял невысказанный вопрос. Пояснил:

– Линтийцы явятся в посольство. Там ответят, что я действовал на свой страх и риск.

– Линтийцы поверят? – усомнился Рэн.

– Поверят, если Земля объявит меня вне закона, пообещает выдать.

Рэн молча смотрел на него. Потом спросил:

– Значит… путь домой вам заказан?

Соэл не ответил.

* * *

Рэн редко запоминал сны, но сновидение этой ночи было настолько ярким, что врезалось в память.

Казалось, он стоял у иллюминатора и смотрел на звезды. Одна из них делалась все крупнее, крупнее. Скоро стало ясно, что это не звезда, а корабль. Нет, не корабль, сверкающий павильон. Он приближался, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, пронизывая тьму лучами света. Огоньки, бежавшие по его граням, на сотне галактических языков выписывали слово «Театр».

И вот уже Рэн входил в вестибюль театра. Здесь повсюду был свет. Хрустальные люстры извергали потоки огней, сверкали полы и зеркала, искрами вспыхивали драгоценные камни в прическах дам.

Рэн направился в зрительный зал, уверенно занял кресло в первом ряду партера. Разговоры зрителей постепенно смолкали, смутный говор перешел в шепот и затих. Медленно погасли огни громадной люстры.

Тяжелый пурпурный занавес с золотыми кистями раздался в стороны. Зазвучала музыка. В одной мелодии сливались голоса двух инструментов. Первый – высокий и протяжный – напоминал звук олетонской флейты. Рэн почти два года прожил на Олетоне и готов был поклясться, что нет в Галактике народа, музыкальнее олетонцев. На этой планете взрослые пели значительно чаще, чем говорили. И даже грудные малыши не просто забавлялись погремушками, а наигрывали определенный мотив.

Глухие ритмичные удары второго инструмента вызвали в памяти рокот монсунских барабанов. Точнее, не барабанов, а топотов – так называли их монсунцы. Рэн вспомнил, как на огромном топоте, обнявшись, подпрыгивали три девушки, размеренно ударяя по инструменту босыми пятками.

На сцене в лучах прожекторов появилась женщина. Она скользила, едва касаясь ногами пола, легкая, почти невесомая. Мелодия убыстрялась, женщина кружилась, воздев руки. Рвалась ввысь. Прыжок следовал за прыжком – все выше, стремительнее, точно она старалась одолеть притяжение, подняться в воздух.

Танец прекрасно передавал извечное стремление человека к полету. Жажда полета был столь томительна, столь ненасытна, что передалась зрителям. У Рэна пересохли губы, сосед справа отчаянно сдавил подлокотники кресла, соседка слева горько всхлипнула. Внезапно по рядам пронесся вздох – танцовщица оторвалась от сцены. Она поднималась, раскинув руки, медленно кружась, будто упиваясь чудом, в которое не смела поверить. Постепенно она осмелела. Жаждала наяву испытать все, что раньше переживала только во сне. Вскинула руки, камнем ринулась вниз. В темноте зала кто-то вскрикнул: казалось, беда неминуема, танцовщица разобьется. Но у самой сцены она резко перевернулась – струящееся платье и шарфы коснулись досок – и снова взмыла вверх. И опять по рядам зрителей прокатился долгий вздох.

Рэн и прежде слыхал о воздушных танцовщицах, но видел впервые. Женщина танцевала в невесомости. Он был пилотом и знал, каким беспомощным делает человека невесомость. Конечно, можно передвигаться, держась за поручни, отталкиваться, перелетать от стенки к стенке. И все же, это будут хаотичные, грубые и затрудненные движения.

Танцовщица показывала невероятное совершенство. Она не просто парила в невесомости. Каждый жест ее был изыскан, каждое па отточено, и даже легкие, воздушные одежды развевались гармонично, подчеркивая красоту движений.

Под шквал оваций танцовщица снижалась. Коснулась ногами сцены, опустилась на колени – возвратилась в привычный, родной мир; возвратилась домой. Только взгляд ее был по-прежнему устремлен ввысь, и запрокинутое лицо озаряла улыбка пережитого счастья.

Рэн и сам улыбался, проснувшись.

* * *

Система «Иллюзион» работала безотказно, создавая не только зрительные, но и осязаемые образы. Каюту наполнял бледно-зеленый свет, имитирующий восход на планете Талиль. Рэн провел там последние месяцы и привык, открывая глаза, видеть льдистые вершины, залитые зеленым огнем.

– Нельзя ли выбрать другое освещение? – кротко осведомилась Юэль.

Рэн обернулся к ней и впервые сообразил, что зеленый цвет, может, и к лицу багровощеким талильцам, но землян отнюдь не красит. Даже смуглое лицо Юэль совершенно выцвело, а уж Соэл и вовсе казался выходцем с того света.

Рэн вытянул руку. Тотчас между двумя ледяными пиками зажглась цепочка синих огоньков. Рэн шевельнул пальцами, огоньки, мигнув, погасли, и картинка сменилась.

Теперь над дальней цепочкой гор всходило настоящее земное солнце. Медленно рассеивалась дымка тумана, скрывавшая цветущий луг. Все ярче сверкали капли росы на лепестках ирисов.

Юэль опустилась на колени, прижалась лицом к обрызганным росой цветам. Великолепный сад был всего лишь иллюзией, но девушку это ничуть не смущало. Она любовалась восходом, перебирала желтые и лиловые лепестки; и постепенно забывала о Двухголовой богине.

На сердце было легко и спокойно – точно она вернулась домой. А ведь у нее никогда не было настоящего дома. Сколько Юэль себя помнила, она странствовала – с корабля на корабль, с планеты на планету.

Странствуя, она усвоила: дом – это не стены и крыша; не мебель, ласкающая тело, и не вазы, ласкающие взгляд. Дом – место, где тебя всегда ждут, где можно укрыться от любых бед. Дом – это близкие люди.

И сейчас Юэль чувствовала себя дома.

Солнце взошло, озарив красно-оранжевые склоны гор. В ущельях залегли фиолетовые тени, легкий ветерок бежал по лугу, теребил нежные лепестки цветов.

От крохотной кают-компании осталась одна стена, почти всю ее занимал овальный иллюминатор. Опираясь на металлическую раму, Соэл задумчиво разглядывал проплывавшую внизу серо-красную планету. Обернувшись через плечо к капитану, спросил:

– Где мы находимся?

– Вышли из подпространства возле звезды Виреи.

– А-а-а, – протянула Юэль. – Планета Успешная.

– Вы здесь бывали? – полюбопытствовал Соэл.

– Однажды, – лаконично отозвалась Юэль. Чуть помедлила, повторила с нажимом: – На планете Успешной я была лишь однажды.

Рэн внимательно посмотрел на девушку: таким же злым голосом она говорила о приемном отце, Горан-аше. Капитан перевел взгляд на Соэла. Вероятно, и тот отметил в тоне Юэль нечто особенное, потому что едва заметно сдвинул брови.

– Планета Успешная! – в третий раз повторила Юэль.

– Самонадеянное название, верно? – заметил Рэн.

– Еще бы! – подхватила девушка. – Всем обитателям Галактики не сравняться с жителями Успешной! У них самые удобные дома, самая вкусная еда, самые модные наряды. Они путешествуют по всей Галактике, они завсегдатаи планет развлечений.

Насмешка в голосе Юэль переросла в издевку.

– Пусть рядом, на Флорентине, умирают от голода и болезней. Жители Успешной никому не помогут. Флорентинцы умирают? Сами виноваты.

Рэн молча наблюдал за ней, удивленный этой вспышкой. Вспомнил, с каким пылом сам осуждал Линтию и линтийцев.

Мелодичный звон разлился в воздухе, и одновременно рассеялись последние остатки тумана. Тотчас посреди цветущего луга возник стол. Юэль засмеялась. Конечно, она понимала, что столик всего лишь отделился от стены или поднялся из-под пола – бортовой компьютер выполнял обычную программу. Но, казалось, стол явился прямо из воздуха – это было похоже на чудо. Рэн взмахнул руками, и, словно по волшебству, стол начал заполняться едой. Капитан представлялся Юэль настоящим чародеем, хотя лишь подавал команды невидимым датчикам.

Юэль убежденно кивнула. Все, что происходило с ней после встречи с капитаном Рэном, напоминало чудесную сказку.

Вертящаяся середина стола уже скрылась под горкой блюд, а Рэн никак не мог успокоиться, требуя добавки. Последний раз он ел часов шестнадцать назад и чувствовал зверский аппетит. Да и Юэль умирала от голода.

– Прошу к столу.

Юэль оказалась за столом прежде, чем он договорил. Соэл молча смотрел в иллюминатор.

Рэну стало не по себе, едва вспомнил: Соэл никогда не сможет вернуться на Землю.

Сам Рэн привык странствовать; он и родился на корабле. На Земле провел лишь три необходимых года, заканчивая школу пилотов. Разумеется, подобные школы были и в колониях Земли, но он выбрал старейшую, лучшую, в Найсе. Найс… Стоило произнести это слово, и вспоминались красноватые листья кленов, протяжные клики улетающих лебедей, горьковатый запах осени… И сразу нежная и терпкая волна подкатывала к сердцу.

Ненасытная жажда странствий гнала Рэна вперед, слишком велико было желание видеть новые миры, знакомиться с новыми народами. Он жил месяцами на разных планетах – где только мог стерпеть условия и найти какую-нибудь работу. И во все глаза наблюдал за окружавшими его странными созданиями, старался понять их дела, мысли, стремления. Это было частенько небезопасно, но всегда – захватывающе.

Однако Рэн знал: рано или поздно он вернется домой. Когда не останется сил вбирать новое, но только – осмысливать уже познанное, он прилетит на Землю. Поселится где-нибудь в окрестностях Найса, станет преподавать в школе пилотов, объясняя, как лучше поладить с воинственными талильцами, или не напугать робких киритольцев, или не быть съеденными крылатыми чудовищами Галамеды, или не утонуть в ослепительно-прекрасных и невероятно ядовитых озерах Амедра.

А Соэл?.. Куда он скроется от воспоминаний о красках, звуках, запахах родной планеты? Как заглушит призыв Земли? Будет впустую терзаться воспоминаниями, одновременно страшась, что по прошествии лет яркие картины потускнеют? «Соэл никогда не ступит на Землю, не увидит родных. Это все равно, что попасть на необитаемую планету и остаться там, отрезанным ото всех». Чем он станет заниматься? Где найдет приложение своим силам? Да и вообще, где найдет пристанище? Участь беглеца незавидна: жить с оглядкой, забыть собственное имя, никогда и никому не доверять полностью…

Опершись на раму иллюминатора, Соэл неподвижно смотрел прямо перед собой. Рэн отвернулся и нарочито громко заметил:

– Еда остынет.

– Благодарю, я не голоден, – тотчас откликнулся Соэл, продолжая смотреть в пустоту.

– Деликатесов не дождетесь, – заявил Рэн. – На Линтии я покупал что попало, некогда было выбирать.

Теперь Соэл повернулся к нему, улыбаясь.

– Поверьте, капитан, я не привередлив.

Рэн с Юэль переглянулись, пришли к выводу, что лучше не настаивать, и дружно накинулись на еду.

– Планета Успешная… – медленно повторил Соэл. – Справочная!

Рэн вскинул голову, прислушиваясь к звукам голоса бывшего секретаря посольства. Показалось, или и впрямь в тоне Соэла прорвалось удовольствие?

– Высадите меня здесь, – потребовал бывший секретарь посольства.

Рэн поперхнулся, Юэль не донесла ложку до рта.

– Торопитесь в Справочную? – спросил Рэн. – Боитесь, что линтийцы вас не найдут, спешите их известить?

Соэл даже не улыбнулся.

– Я должен послать весточку домой, на Землю.

– Для этого не нужна Справочная, – заметил Рэн. – Отправьте письмо с попутным кораблем!

Соэл оживился.

– Быть может, капитан, вы доставите мое послание?

Рэн отодвинул тарелку и уставился на Соэла. Тот мягко произнес:

– Линтийцы, несомненно, уже побывали в посольстве и разыскивают меня. Но они не знают, на каком корабле я бежал. А если и узнают – вас не заподозрят. Решат: я просто нанял яхту.

Рэн рассердился. Выручая Юэль, Соэл потерял работу, покой, достаток. Возможно – потеряет жизнь. А сам он, получается, ничем не рисковал? Значит, никакого подвига не совершил? Рэн почувствовал, что у него крадут лавры.

– Забирайте девушку и возвращайтесь на Землю, – уговаривал Соэл. – И захватите мое письмо – лучшей услуги оказать мне не сможете.

Рэн скосил глаза на Юэль, желая узнать, как она принимает подобное заявление.

– Не сможем оказать лучшей услуги? – переспросила Юэль. – Вы уверены?

На секунду она умолкла, затем продолжала:

– Хорошо, предположим, мы вернемся на Землю.

Рэн негодующе пожал плечами, но смолчал.

– А что намерены делать вы, Соэл? – полюбопытствовала Юэль.

– Бежать, – он улыбнулся, – как можно дальше и как можно быстрее.

– Хотите спрятаться на окраине? Но как будете объясняться с жителями окраинных миров? Там никто на всеобщем языке не говорит, это вам не Земля, не Линтия, не Успешная. Вам понадобится универсальный переводчик.

– Где же его взять? – вздохнул Соэл.

– Рядом, – откликнулась Юэль. – Я универсальный переводчик.

Соэл утратил обычную невозмутимость. Лицо его отразило искреннее и бесконечное изумление. Юэль улыбнулась, наслаждаясь маленьким триумфом.

– Ты знаешь сто языков? – выдавил Рэн, пораженный не менее Соэла.

– Сто пятьдесят, – скромно поправила Юэль.

– Выучить сто пятьдесят языков… – Рэн протяжным свистом выразил свое восхищение.

– Запомнить слова и освоить грамматику нетрудно. Гораздо сложнее с произношением. Когда приходится выть или хрюкать… – она не договорила, засмеялась. Объяснила: – На Линтии я голодала, потому что эта планета расположена в центре Галактики. Там почти каждый житель говорит на всеобщем языке, и переводчики никому не нужны. Другое дело – отдаленные миры.

С веселой настойчивостью обратилась к Соэлу:

– Так как же? Берете меня в компанию?

– Я отправляюсь в бега, а не на прогулку. Не хочу, чтобы вы рисковали жизнью.

– Боюсь, именно жизнь я вам и задолжала, – напомнила Юэль.

– Кстати, – вмешался Рэн, – для бегства необходим корабль. Разве «Неуловимая» пришлась вам не по вкусу?

– Но… – Соэл запнулся. – Вы не понимаете. Последовав за мной, вы станете моими сообщниками. Подумайте о своих родных.

– Я одинок, – сказал Рэн.

– А Юэль? – Соэл повернулся к девушке.

– У нее тоже никого нет, – заявил Рэн.

– Нет… на Линтии? – с ударением повторил Соэл. – Или вообще нет?

Рэн, пораженный таким оборотом, взглянул на Юэль. Она заметно смутилась.

– В свое время вы отказались покинуть Линтию, – напомнил Соэл. – Вероятно, кого-то ждали там?

– Вы угадали, – подтвердила Юэль. – Но свидание не состоялась и уже не состоится.

– Однако вас будут разыскивать? – продолжал допытываться Соэл.

– Я должна побывать в Справочной. Тогда смогу ответить на этот вопрос.

Рэн хотел спросить: «Кого ты ждала?» – но не спросил. Напомнил себе, что не имеет права вмешиваться в дела Юэль. Конечно, он заслужил ее признательность. Но… только признательность.

Юэль быстро взглянула на него, коротко улыбнулась и поднялась из-за стола. Невольно подпрыгнув, схватилась за спинку стула.

– Здесь сила тяжести, как на Земле?

Рэн кивнул.

– После Линтии… – Юэль выпустила спинку стула и осторожно двинулась меж цветущих ирисов, – я здесь не хожу, а летаю.

– Кстати о полетах, – подхватил Соэл. – Я видел удивительный сон. Представьте – во тьме космоса вспыхивает яркая звезда. Приближается и оказывается космическим театром.

Рэн подался вперед.

– Я вхожу в театр, – увлеченно рассказывал Соэл, – уверенно занимаю лучшее место. Занавес раздвигается, и я вижу…

– Воздушную танцовщицу, – не выдержал Рэн.

Соэл порывисто обернулся.

– Откуда вы знаете?

– Всю ночь любовался танцем в невесомости.

Соэл недоверчиво нахмурился.

– Этого не может быть.

Рэн повел плечом. «Глупо спорить с очевидным».

– Не может быть, чтобы наши сны совпали полностью. Давайте проверим.

– Давайте, – согласился Рэн.

Соэл закрыл глаза, припоминая детали.

– В фойе театра стояли два изваяние. Одно из черного камня, другое – из белого.

– По стенам вился киритольский плющ.

– Я не знаю этого растения.

– Такое… с крупными розовыми цветами и серебристыми листьями, – подсказал Рэн.

Соэл открыл глаза и посмотрел на Рэна. Шевельнул губами:

– Точно.

Взял себя в руки и продолжал:

– Люстра в фойе была круглой, с множеством подвесок.

Рэн кивал, потихоньку расплываясь в улыбке. Приятно было видеть, как его собеседник, уже вторично за утро, теряет хладнокровие.

– Вы заняли место в партере, – добавил Рэн. – Кто сидел рядом?

– Слева – низенький старичок в форме монсунского офицера. Справа… Говорите вы.

– Справа – высокая темнокожая дама, вероятно, уроженка Амедра.

Теперь кивнул Соэл. Немного помолчал, но загадка не давала покоя, и он снова заговорил:

– Сама танцовщица – невысокая, изящная. У нее черные глаза и светлые волосы. Необычное лицо… – он помедлил, подбирая определение. – Мечтательное, что ли?

Во сне Рэн не разглядел подробностей. Однако сейчас был уверен: танцовщица – белокурая и черноглазая. Казалось, он давно ее знал, сто раз видел и просто не мог ошибиться. И выражение лица именно такое, как говорит Соэл: задумчивое, чуть отрешенное.

– Готов поклясться, – с нажимом произнес Соэл, – что никогда не видел эту женщину, а между тем лицо ее мне удивительно знакомо.

– Да, – согласился Рэн.

Соэл с минуту смотрел на него, потом сказал:

– Невероятно.

Рэн не стал спорить.

– А мелодия?.. – не унимался Соэл. – Звонкая, переливчатая…

Он напел несколько тактов, ладонью отбивая по столу ритм. Рэн охотно подхватил мотив, и они засвистели в унисон. Потом молча уставились друг на друга. Соэл повернулся к Юэль.

– Скажите, а вы не побывали ночью в театре?

Юэль, присев на корточки, перебирала рукой лиловые головки ирисов. Казалось, иллюзия занимала ее много больше, чем подлинное чудо невероятного сновиденя. Услышав вопрос, девушка обратила к Соэлу спокойное лицо.

– Увы, нет. За всю ночь я глаз не сомкнула. После всего пережитого трудно было уснуть.

Соэл разочарованно отвернулся.

– Как знать, – промолвил Рэн, – усни она, возможно, оказалась бы вместе с нами в театре.

– Возможно, – миролюбиво согласилась Юэль.

Соэл никак не мог успокоиться.

– Удивительный случай.

– Удивительный, – вежливо согласилась Юэль. – Но, думаю, вы напрасно пренебрегли завтраком.

Рэн привстал от удивления. Равнодушие девушки было необъяснимо. «Я бы на ее месте ни о чем другом ни думать, ни говорить не мог». Но, оказывается, это Соэл ни о чем другом не мог ни думать, ни говорить.

– Как бы я хотел наяву увидеть эту женщину, – он торопливо поправился: – Увидеть танец.

Рэну стоило большого труда сдержать улыбку, а Юэль просто пришлось отвернуться. После паузы она спросила – одновременно застенчиво и нетерпеливо:

– Не пора ли готовиться к высадке, капитан?

Рэн поднялся.

– Подождите, – остановил его Соэл. – Я вспомнил еще одно. Скажите, во сне вы видели самого себя?

Рэн задумался.

– Нет. Я словно воспринимал чьи-то ощущения. Недаром так решительно направился к лучшему месту. Знал – оно предназначено для меня.

– Что же это такое? – пробормотал Соэл. – Можно подумать, один из нас телепат и внушает свои мысли другому.

– В Галактике много телепатов, – ухмыльнулся Рэн. – Дорейцы, например, сориоты… Потом все многорукие жители Бурой империи… Беллоины, гашальцы… Но среди землян, увы, телепатов нет. А я землянин.

– Я тоже, – сказал Соэл. – И потом…

Он прикоснулся пальцем к виску, к серебристому диску «тихоне».

– Даже будь я телепатом, блокиратор помешал бы передавать мысли. Но не помешал бы принимать…

Рэн удивился.

– Намекаете, что я…

Соэл секунду пристально смотрел на него, потом обратил разговор в шутку:

– Да, именно вы тайным внушением велели мне бросить интересную работу, высокую должность, безопасную жизнь.

– Я? А может, она? – Рэн, смеясь указал на застывшую в дверях Юэль.

Она ответила сердитым взглядом.

– Вы же знаете, что я с Земли!

– Извините, – вмешался Соэл, – сейчас вы – гражданка Линтии, до этого были гражданкой Земли, а прежде?.. Думаю, универсальным переводчиком вы стали не на Земле. Побывали на многих планетах. Какая из них ваша родная? Кто вы?

Юэль топнула ногой. Сказала резко:

– Я родилась на Земле. Родители мои были земляне. Вам нужны доказательства?

– Успокойся, малышка, – растерялся Рэн, – мы не хотели тебя обидеть.

– Понимаю. Вас интересует, кто я? Вполне законное любопытство. Но зачем разыгрывать комедию – два человека видели один и тот же сон! Я не настолько мала, чтобы верить в подобную чепуху.

Соэл с Рэном обескураженно переглянулись.

– Полагаешь, мы тебя разыграли?

– Шутка получилась не слишком удачной.

Рэн хотел возразить, но поймал взгляд Соэла и смолчал. Хлопнул в ладоши. Тотчас пропали цветущие ирисы, погасло небо и дальние горы. Все трое оказались в маленькой круглой каюте с матовыми белыми стенами и черным проемом иллюминатора. Рэн поднялся и вытащил из стенного шкафчика три узких браслета. Один защелкнул у себя на запястье, другие подал Соэлу и Юэль.

– Браслеты связи. Наденьте.

Они беспрекословно повиновались.

* * *

Космопорт занимал всю поверхность Златки – единственного спутника Успешной. «Неуловимая» приземлилась в секторе, отведенном для малых пассажирских кораблей.

Отойдя на несколько шагов от яхты, Юэль оглянулась. На месте «Неуловимой» сгустилось облако розоватого тумана. Теперь отыскать корабль и возвратиться на него смог бы лишь тот, кто с этого корабля сошел – система охраны на Златке работала безотказно. Принципа действия Юэль не понимала, но точно знала, что ноги сами приведут ее к яхте; среди клочков белого, сиреневого, серого тумана, она безошибочно найдет нужный.

Космопорт Златки был переполнен. Золотистые дорожки непрерывно петляли, огибая туманные островки. В нескольких шагах от Юэль туман рассеялся, лишь слабо мерцало силовое поле, ограждавшее дорожку. Маленький корабль, похожий на сложенные горстью ладони, оторвался от земли и плавно, беззвучно пошел вверх. И тотчас на свободное место спикировала белая остроносая лодочка. Застыла, окуталась серебристой дымкой.

– Яхта дорейцев? – вопросительно заметила Юэль.

Рэн согласно кивнул.

Неподалеку приземлились стройные ракеты галамедян, следом за ними – забавные «тарелки» олетонцев. Мгновение спустя в небо взмыли два странных корабля, словно скрученных из нескольких кусков проволоки.

– Чьи это? – полюбопытствовала Юэль.

– Не знаю, – ответил Рэн. – Никогда таких не встречал.

– Думаю, корабли с Лодара, – неожиданно откликнулся Соэл. – Я видел похожие на Линтии.

– Я слышал, лодарцы никого к себе не пускают, и сами редко покидают родную планету. Что им понадобилось на Линтии?

– Не знаю точно. Кажется, они поклоняются одной богине.

– От Лодара нужно держаться подальше, – заключила Юэль.

Рэн мысленно с ней согласился – сразу вспомнил широкую, маслянисто поблескивающую воронку и узкий, темный желоб. Посмотрел на девушку. Вероятно, ее преследовали те же воспоминания: Юэль помрачнела и как будто сделалась старше.

– Вам нужно купить другую одежду, – заметил Соэл.

Юэль с ненавистью оглядела белое жертвенное платье.

– С наслаждением избавлюсь от этого мешка.

Они достигли маленькой золотой пирамидки лифта – Справочная находилась на третьем подземном этаже. Вокруг растеклось золотое сияние, затем на мгновение возникло чувство невесомости, и сразу золотистый свет сменился бледно-голубым. Они оказались на первом подземном этаже.

Здесь было прохладно, воздух насыщен странным терпким запахом, сразу вызвавшем в памяти образ тонкой ледяной корочки. Юэль вспомнила, как, впервые прилетев на Златку, увидела огромные вазы изо льда и в них – прозрачные, словно хрустальные, цветы. Ей долго объясняли что-то о хитроумной выдумке и силовых полях, позволявших теплолюбивым растениям цвести среди льда. Она не поняла и не запомнила объяснений. Но искрящиеся цветы в ледяной вазе долго стояли перед глазами.

Сейчас она вновь любовалась и плоскими широкими вазами, и цветами, напоминавшими клочья сверкающего тумана. Такие вазы можно было найти в каждом зале.

Вестибюли переходили один в другой, легкие ароматы сменялись дурманным благоуханием, голубоватый свет – изумрудным и оранжевым сиянием, стены то льдисто поблескивали, то отливали перламутром. В одних залах царила прохлада, в других – жара; в одних – сила притяжения почти отсутствовала, в других – придавливала к земле; в одних – стояла тишина, в других – звучала негромкая музыка, раздавался шум воды или шелест листьев. Каждый инопланетянин, прилетавший на Златку, мог выбрать уголок для отдыха по своему вкусу.

Кругом сновали облаченные в сиреневую форму служащие Справочной, готовые поспешить на помощь чужеземцам – ответить на вопросы, подсказать, сопроводить, словом, избавить от множества затруднений.

Из всех вестибюлей стеклянные двери вели в рестораны, где подавали кушанья на вкус самых различных обитателей Галактики: как плотоядных, так и вегетарианцев. Над дверьми светились и сверкали указатели. Юэль ознакомилась с несколькими надписями – они сулили подкрепление сил и чарующее удовольствие.

Заманчивые посулы не соблазнили Юэль. Ей нетерпелось попасть в Справочную. Девушка развернулась, и тут ее чуть не сбил с ног высокий двухголовый инопланетянин. На бегу он махнул кожистым крылом, буркнул на всеобщем языке: «Извините», и затоптался возле дверей ресторана. Левая голова жаждала перекусить, правая – отдохнуть. Из клювов обоих вырывался пронзительный писк, левая нога шла направо, правая – налево.

Писк становился все отчаяннее, крылья хлопали все громче. Выходившие из ресторана лодарцы, похожие на хрупкие молочно-опаловые стебельки, испуганно шарахались в стороны.

Крылатое двухголовое существо впало в совершенную ярость. Правая и левая головы злобно долбили друг друга клювами.

– И эти твари слывут самыми миролюбивыми созданиями в Галактике? – вырвалось у Юэль.

Рэн улыбнулся.

– Я никогда не понимал, как туриги исхитряются жить в мире с соседями, если не в силах поладить сами с собой.

Внезапно писк прекратился, перья на загривках перестали топорщиться, и двухголовый туриг, воркуя нежнейшими голосами, направился в ресторан.

– Не хотите последовать за ним? – осведомился Рэн у Соэла. – Вы ведь не завтракали.

Соэл, качнув головой, отказался.

– Лучше поспешим в Спра…

Договорить он не успел. Часть стены словно растворилась – зажглись скрытые экраны. Рэн со свистом втянул воздух: со всех сторон на него глядело лицо Соэла. Под изображением бежал текст на нескольких языках, ярко вспыхивали какие-то цифры.

Юэль торопливо прочла:

– Внимание! Разыскивается! Правительство Линтии обращается к гражданам всех планет с просьбой задержать или предоставить сведения о местонахождении землянина Соэла…

Она обернулась и окинула Соэла восхищенным взглядом.

– Обещано вознаграждение. Да какое! Согласитесь, вас ценят.

– Почему же за мою голову ничего не сулят? – возмутился Рэн.

– Н-да, не удостоились, – с высокомерным сочувствием протянул Соэл.

– Ладно, не до смеха, – оборвал Рэн. – Линтийцы и впрямь проворны. Вам нельзя здесь оставаться. Немедленно возвращайтесь на корабль.

– Уверяю вас капитан, – заспорил Соэл. – Тут никто ни на кого не обращает внимания. Все заняты своими делами. Вот смотрите…

Прежде, чем Рэн успел ему помешать, Соэл жестом подозвал служащего Справочной и принялся дотошно выспрашивать, где можно купить наряды и украшения для жительницы Линтии.

Безупречно вышколенный служащий отвечал с быстротой и четкостью робота:

– Второй подземный этаж, красный вестибюль, серый тоннель, сектор двести девятнадцать.

Он даже не взглянул на Соэла и умчался на призыв очередного инопланетянина. У Рэна с Юэль вырвался дружный вздох облегчения.

– Видите, – назидательно проговорил бывший секретарь, но озлившийся Рэн не дал ему продолжить.

– Ведете себя, как мальчишка! Зачем рисковать?

– Никакого риска…

Капитан был неумолим.

– Хотите угодить в челюсти богини?

– А вы? Линтийцы могли дознаться, что я бежал на «Неуловимой».

– Но им не известно, чья это яхта. На Линтии спрашивают порт приписки, но не имя владельца. А здесь, на Златке, и вовсе не регистрируют корабли.

– Но…

Коротким жестом Рэн пресек возражения.

– Возвращайтесь на корабль.

– Я должен отправить письмо родным, – нетерпеливо и настойчиво отчеканил Соэл.

– Вы не сможете этого сделать, – Рэн невольно повысил голос, но тут же спохватился. Продолжал тише: – Наверное, вы забыли: перед тем, как отослать письмо, нужно пройти опознание. Вас немедленно схватят.

Бывший секретарь посольства отступил на шаг, смиряясь с неумолимой логикой капитана. Рэн, смягчившись, прибавил:

– Скажите, как зовут ваших родных и что им передать. Я передам.

– Зовут их Тэр и Нэлин Соэл. Мои младшие брат и сестра, – он улыбнулся, – Сообщите им… что я жив и постараюсь не попасть в руки линтийцев. Скроюсь на… Капитан, куда мы отправимся?

– На Фригию, – вырвалось у Рэна, прежде, чем он успел обдумать ответ.

И тут же капитан понял, что не найдет решения более верного, даже если станет ломать голову целую вечность.

– На Фригию, – повторил он твердо. – Там живут мои друзья.

– Прекрасно, – откликнулся Соэл. – Объясните Тэру и Нэлин, где меня искать.

Бывший секретарь поклонился – со свойственным ему небрежным изяществом – и направился к золотистой пирамидке, открывавшей выход на поверхность. Капитан с Юэль, напротив, спустились на этаж ниже.

Золотистое сияние уже окутало Соэла, когда он, внезапно передумав, шагнул назад. Он вспомнил, что, действительно, не завтракал и решил подкрепиться.

Просторный вестибюль был по-прежнему полон существ крылатых и бескрылых, колючих и гладкокожих, слепых и многоглазых. Одни устраивались отдохнуть, другие суетливо ныряли в призывно распахнутые двери ресторана. На бывшего секретаря никто не обращал внимания.

Соэл поискал взглядом указатель, суливший пышные пиры жителям Солнечной системы. Направился было в зал, но передумал, увидев прямо в вестибюле автомат, торговавший монсунскими пирожками. Соэлу доводилось их пробовать. «Не лакомство, но съедобно».

Сделав заказ, он обнаружил, что подзабыл язык: вместо маленького пирожка с нежной рыбной начинкой из автомата выпрыгнул огромный пирог, облитый чем-то блестящим и утыканный цукатами. Соэл оторопело изучал содержимое прозрачного пакета, когда почувствовал на себе чей-то взгляд.

Ударом прошла мысль: «Опознали». Привычным усилием воли он придал лицу бесстрастное выражение. Всякий, кто на него посмотрит, скажет: вот человек, не заботящийся ни о чем, кроме завтрака. Соэл неторопливо вскрыл пакет, и только после этого позволил себе поднять голову и как бы рассеянно оглянуться.

В двух шагах от него стояла женщина. Женщина из сновидения.

Соэл не знал, что у него сделалось с лицом; на несколько секунд он потерял контроль над собой. Женщина не заметила его волнения. Она и самого Соэла не замечала. Смотрела на пакет с едой в его руках.

На блондинке был видавший виды комбинезон, когда-то, вероятно, вишневый, а теперь вылинявший до бледно-розового цвета. Выражение ее лица уже нельзя было назвать мечтательным. Напротив, оно было крайне сосредоточенным и напряженным. Женщина не сводила взгляда с монсунского пирога.

Соэл протянул ей пакет.

– Угощайтесь.

Она не заставила себя уговаривать, прижала пакет к груди и быстро пошла прочь, словно желая по звериному затаиться в уголке и поесть.

«Где на Златке найдешь укромный уголок?» – мельком подумал Соэл.

– Подождите.

Она обернулась, и кажется впервые его заметила. Соэл догнал ее.

– Вам нужна помощь?

– Кто вы? – ответила она вопросом на вопрос.

– Мое имя вам ничего не скажет, – слукавил Соэл. – Я землянин, прилетел в Справочную.

– Я тоже с Земли, – сказала она.

Встретив соотечественника, полагалось бы улыбнуться, но она не улыбнулась.

– Вам нужна помощь? – повторил Соэл. – Почему вы не обратитесь в посольство?

– На Успешной нет посольства Земли.

– Знаю. Но есть в других местах. Например, на Амедре. Почему вы не отправитесь туда?

Она не ответила.

– У вас нет денег на перелет? Могу вам помочь. Я лечу на «Неуловимой», уверен, капитан не откажется захватить и вас.

Она покачала головой.

– Нет, благодарю.

Соэл понял, что она сейчас уйдет, смешается с толпой, исчезнет. Он никогда ее больше не увидит. Не разгадает тайну сновидения.

– Подождите! – воскликнул он. – Вы меня не знаете, это правда, но я знаю вас.

Она приподняла светлые брови.

– Я помню ваш танец.

Женщина улыбнулась, и лицо ее сразу стало другим. С такими лицами люди обычно смотрят на звезды.

– Танец, – повторила она задумчиво. – Я давно не танцую.

– Это преступление, – резко сказал Соэл.

Она взглянула на него с откровенным удивлением и затаенным удовольствием.

– Для воздушных танцев нужен театр.

– Разве на Успешной нет театра?

– А зачем им театр? – произнесла блондинка и заговорила медленно, пренебрежительно, растягивая слова, явно передразнивая кого-то. – Хотите получить работу? Что вы умеете делать, дорогая? Болтать ногами в воздухе? А мы должны смотреть на это? Мы что, сумасшедшие?

Соэл отвернулся. Его захлестнула бессильная ярость – как в тот день на Линтии, когда выслушал рассказ Юэль.

– Вам нужно улетать отсюда. И немедленно, – Соэл протянул руку. – Пойдемте со мной.

Она неуверенно отступила на шаг. Он посмотрел на часы.

– Я пробуду на Златке еще два часа. Если надумаете – приходите. Запомните: яхта «Неуловимая».

– «Неуловимая», – повторила она. – Но как я разыщу этот корабль?

– Я встречу вас здесь. Через два часа. Придете?

– Не знаю… Возможно…

– До свидания, – сказал Соэл, уверенный, что прощается именно до свидания, что женщина придет.

Блондинка в явном замешательстве проводила его взглядом, а затем уже без малейшего замешательства впилась зубами в пирог.

Прожевав первый кусок, она чуть успокоилась, прошла в другой вестибюль, где оказалось на удивление мало народа. В центре зала слезился фонтан – жители Успешной (нэтийцы, ибо на их родном языке слово «нэтия» означало «успех») – могли позволить себе такую роскошь, хотя вода на Златке была привозной.

Женщина вдоволь напилась воды, затем устроилась в мягком, просторном кресле, ликующе оглядела пирог. Призвала себя к спокойствию, отломила небольшой кусочек. Отбросила со лба челку и случайно подняла взгляд от пирога.

Прямо перед собой на экране увидела лицо Соэла. Прочла объявление о розыске.

Несколько мгновений она сидела в оцепенении. Потом встала. Села. Вновь встала и вновь села. Огляделась по сторонам, словно отыскивая, у кого спросить совета. Мимо проходил мужчина в сиреневой форме служащего Справочной, и блондинка порывисто схватила его за руку. Указала на экран.

– Что сделал этот человек?

Служащий в свою очередь оглянулся на экран и попытался высвободить руку.

– Что сделал? Похитил ребенка.

Женщина уронила кусок пирога на пол.

– Как… похитил?

– А вот так. Пожилые линтийцы – почтенная бездетная семья – удочерили девочку. И вдруг ребенок исчез. Линтийцы подняли на ноги всю полицию.

– А… – блондинка переводила взгляд с экрана на служащего. – Похититель… точно он?

– Еще бы! Линтийцев со следа не собьешь.

– И… зачем… что он с ней сделал?

– Не знаю. Заманил на корабль. Наверное, так и остается игрушкой на корабле. Или в космос выброшена. Ну, мне некогда.

Служащий развернулся и быстро ушел. Блондинка сидела, закрыв глаза и прикусив губу. Ладони ее стали влажными. Спустя минуту она встрепенулась, открыла глаза, с ненавистью посмотрела на экран. Хотела встать, и тут обнаружила в своих руках недоеденный пирог. Она вскочила, словно подброшенная пружиной, с размаху швырнула пирог в урну и вытерла руки о комбинезон. Вытирала долго, тщательно. Снова села.

Наконец, гнев одолел сомнения. Женщина поднялась, миновала вестибюль, справочное регулярных рейсов, затем пересекла еще один вестибюль. Спустилась по изящной лесенке с витыми перилами и оказалась у двери, отмеченной синим ромбом – символом охраны порядка.

Перед дверью блондинка замерла в нерешительности. Несколько раз касалась дверной ручки, но, точно обжегшись, отдергивала пальцы. Развернулась, пошла прочь. Остановилась. Пробормотала: «Если ошибка – выяснят». Стремительно распахнула дверь, вошла.

Она попала в крошечную приемную, залитую теплым оранжевым светом. Молоденькая девушка разливала в чашки дымящийся напиток. Чашки были удивительно красивы – тонкостенные, почти прозрачные, с краями в виде цветочных лепестков. Красив и изящен был низенький овальный стол из светлого дерева. На спутнике, в мире искусственной атмосферы, в мире металла и пластика, деревянный стол казался невероятной роскошью. Таким же великолепием отличались диван и кресла. Нэтийцы даже на коротких дежурствах не отказывали себе в привычном уюте.

Возле девушки, нашептывая ей что-то на ухо, стоял молодой человек. Девушка тихонько смеялась и отпихивала его свободной рукой.

Блондинка помедлила, ожидая, когда ее соизволят заметить. Нетерпеливо оглядела молодых людей. Синяя форма, сшитая из дорогой материи, смотрелась щегольски. В волосах девушки поблескивала заколка с тремя переливающимися камнями, стоившая, вероятно, целое состояние. Нэтийцы благоденствовали.

На блондинку упорно не обращали внимания.

– Мне нужно поговорить со старшим.

– По коридору направо, первая дверь, не ошибетесь, – скороговоркой выпалил молодой человек и сразу вернулся к увлекательной беседе.

Блондинка прекрасно сознавала: будь на ней вместо полинявшего комбинезона изысканный наряд – ее ожидал бы совсем другой прием. Но сейчас это не имело значения.

Часть стены отъехала в сторону, открылся узкий коридор. Повернув направо, женщина сразу увидела свет, льющийся из открытой двери. Оттуда же доносились голоса. Блондинка вошла.

Мебели в комнате не было – начальник с помощником парили в воздухе, под самым светящимся потолком. Блондинка презрительно вздернула губу. К антигравитационным поясам – антигравам – она относилась с величайшим пренебрежением. Танцовщиков с антигравами считала просто мошенниками. «В самом деле, зачем развивать ловкость и точность движений и проходить тренировки, какие проходят пилоты? Зачем танцевать в невесомости? Это сложно. Не проще ли выйти на обычную сцену, надеть антиграв и порхать?»

Здесь, в кабинете полиции, антигравы казались полной бессмыслицей. Служили для утоления тщеславия, ибо дорого стоили и позволяли смотреть на собеседника сверху вниз – и в прямом, и в переносном смысле.

– Назовите свое имя, – потребовал начальник, опускаясь чуть ниже, чтобы лучше ее рассмотреть.

Он был на пороге старости. Уроженцы планеты Успешной не старились долго, но затем быстро сгорали. Волосы его приобрели тусклый красноватый оттенок – против этого оттенка были бессильны любые красители – белки глаз пожелтели, а зрачки, напротив, обесцветились.

– Дело не во мне, – волнуясь, начала блондинка. – Вы разыскиваете Соэла, землянина, я его видела.

Она выпалила это одним духом и умолкла, судорожно переводя дыхание.

Полицейские недоверчиво переглянулись, затем выразительно осмотрели потрепанный наряд блондинки.

– Вы нуждаетесь в деньгах?

– При чем здесь это? – рассердилась она.

– За голову Соэла обещана немалая награда, – ухмыльнулся помощник.

Блондинка, даже не помнившая о вознаграждении, надменно изогнула губы. Полицейские вновь переглянулись: люди, одетые в старье, не часто обжигают такими улыбками.

– Вы разыскиваете Соэла? – утвердительно повторила она. – Он… он преступник?

– Бесспорно, – медленно и веско уронил старший.

– Он здесь, на Златке. Яхта «Неуловимая». Через два часа Соэл придет в Зал с фонтаном.

Начальник грузно приземлился на пол. Стоял напротив блондинки, буравя ее упорным взглядом.

– Чего вы ждете?! – блондинка потеряла всякое терпение. – Возможно, похищенная девочка еще на яхте!

– Конечно, конечно, – пробормотал начальник. – Зал с фонтаном в двух шагах, мы, разумеется, успеем.

– А вы уверены, что не ошиблись? – вновь подал голос помощник.

– Надеюсь, что ошиблась, – выпалила она.

– Как это понимать? – насторожился старший.

– Он приглашал меня на яхту.

Блондинка полагала, нэтийцам хватит ума понять недосказанное: «Девочку заманили на яхту. Я тоже могла угодить в западню». Полицейский проявил редкостное тупоумие, продолжал бессмысленно хлопать глазами.

– Намерены вы действовать? – чуть не по слогам спросила блондинка.

– Намерены, – успокоил помощник, снижаясь и становясь рядом со старшим. – Ведь обещано вознаграждение…

– Вознаграждение обещано тому, кто задержит Соэла или сообщит сведения о нем, – внушительно произнес старший.

Смотрел на блондинку, но обращался к помощнику. И оба вдруг стали предельно вежливы.

– Мы крайне обязаны…

– Примите нашу благодарность…

– Вы можете гордиться собой…

– Не желаете ли отдохнуть…

Блондинка и впрямь почувствовала, что едва держится на ногах. Хотела уйти, но помощник схватил ее за руку, заставив остановиться. Блондинка поморщилась – помощник был цветущего возраста, проворен в движениях и очень силен.

– Вы заслужили деньги, – медовым голосом протянул старший.

– Если опознали Соэла, – подхватил второй.

– Мы проверим…

– И тогда… – он не договорил. – Приходите вечером. И никому ни слова. Иначе…

Это «иначе» он произнес ровным, почти приветливым голосом, но спина женщины сразу покрылась испариной.

– Приходите вечером, – подпевал помощник.

– Приду, – ответила блондинка после паузы.

Собиралась не за деньгами. Хотела узнать, спасут ли девочку. И еще… таила отчаянную надежду, что ошиблась.

Чуть не бегом она проскочила коридор и снова оказалась в уютной приемной. Молодые люди, отставив в стороны пустые чашки, громко спорили:

– Ну и глупо. На всех планетах свои обряды. Нечего было вмешиваться.

– Да? А ты представь, что на месте этой девочки оказалась я…

Блондинка остановилась – не хватило дыхания.

– Представь, – настаивала девушка, – что меня собирались принести в жертву. А ты не выдержал, вмешался, и теперь должен за это поплатиться жизнью.

Блондинка медленно выдохнула. «Они говорят не о Соэле».

– Нет, все-таки подлость, что земляне тоже за ним охотятся. Предоставили бы дело линтийцам.

– Все равно ему не спастись.

– Знаешь, у меня бы не поднялась рука ловить такого человека.

– А уважение к законам?

– По-твоему, можно уважать человеческие жертвоприношения?

– Нельзя вмешиваться в дела других планет.

Юная нэтийка метнула на молодого собеседника убийственный взгляд.

– О, ты защищаешь линтийцев? Прекрасно! Удочерили девочку, чтобы ее убить на алтаре? Истинно любящие родители! Землянин ее спас и увез с планеты? Конечно, он похититель детей!

– О ком… вы говорите? – спросила блондинка.

Они не откликнулись, продолжая спор. Не удивительно – блондинка сама себя не услышала.

– Убить человека за то, что он спас другого…

– О ком вы говорите?!

Они повернулись. Теперь уже не заметили полинявшего комбинезона блондинки, смотрели только на ее лицо.

После секундной паузы юная нэтийка ответила:

– Об одном землянине, Соэле. Его повсюду разыскивают.

– Что он натворил? – спросила блондинка деревянными губами.

– Это дело полиции, – вмешался молодой человек.

Нэтийка, даже не посмотрев в его сторону, громко сообщила:

– Он спас девочку. Да, да, спас, – и она продолжала, обращаясь к слушательнице за поддержкой: – Вообразите, линтийцы молят свою богиню о здоровье, достатке, удаче в делах. Богиня требует жертвы. Почтенные линтийцы удочеряют бездомную девчонку и приводят в храм на убой. А тут вмешивается какой-то негодяй…

Она уничтожающе посмотрела на напарника и снова принялась издеваться.

– Только подумайте, этот подлец, этот проходимец похитил девчонку прямо с алтаря. Осиротил несчастных родителей! Конечно, он заслуживает смерти. Со всеобщего одобрения его поймают и казнят… Что с вами?! Сядьте, вам плохо!

– Уже прошло, – сказала блондинка.

– Ты напрасно ищешь ссоры, – запальчиво отвечал юноша. – Я стою не за линтийцев, а за порядок…

Блондинка вылетела за дверь. На лестнице споткнулась и упала, звонко шлепнув ладонями по мраморным ступенькам. Сразу вскочила, не чувствуя боли. Вихрем неслись мысли. Соэл спас ребенка от смерти, увез с планеты. А она выдала обоих полиции. Теперь их схватят и казнят.

Уже ничего не изменить! Соэл угодит в западню! По ее вине! Этот человек хотел ей помочь. И как она отблагодарила?

Если бы можно было попасть на яхту, предупредить! Но как, как? Соэл спустится в вестибюль только через два часа. А полицейские, конечно, будут там еще раньше. Что она натворила! И что теперь делать?! Что делать?!

* * *

На третьем подземном этаже Рэн с Юэль медленно продвигались в людском потоке. Наконец они попали в зал, размерами скорее напоминавший площадь. В конце его виднелась арка, ведшая в другой зал. Анфилада гигантских помещений охватывала всю планету.

Яркий голубоватый свет лился из нитеобразных светильников, оплетавших стены и потолок. В зале не было ни ваз, ни фонтанов, ни статуй, ни мозаик – лишь плотно смыкались ряды разнообразных столиков. Правда, некоторые сооружения напоминали столики так же мало, как существа, прилетевшие из глубин Галактики, напоминают землян.

В зале царило столпотворение. Навстречу Рэну с Юэль попадались и гуманоиды, и моллюски, заключенные в прозрачные раковины, и создания, напоминавшие замшелые валуны, и змееподобные твари. Встречались и совсем невероятные – какие-то светящиеся жгуты или плавающие в воздухе глаза.

Со всех сторон в Справочную прибывали жители Галактики, чтобы послать сообщения знакомым, получить известия от них, а главное, оставить сведения о себе. Если в течение трех лет (по исчислению Успешной) сведений не поступало, человек (или иное создание) объявлялся «исчезнувшим». Такие «исчезнувшие» бродили по Галактике толпами, и за ними охотились полиции разных планет: считалось, что опознания избегают преступники.

«Интересно, сколько среди них таких, как Соэл? – задумалась Юэль. – Тех, кто погрешил против закона, но не против совести?»

Обращение в Справочную стоилодорого. К счастью, платили не сами обращавшиеся, а их планеты. Справочная принадлежала Успешной, и народ ее год от года богател.

Юэль скользила невидящим взглядом по лапам, щупальцам, перепонкам. Ее все сильнее била дрожь нетерпения. Девушка, торопливо оглядываясь, отыскивала столики, подходившие для землян.

Рэн потянул ее за руку, указывая на два свободных столика. Справа и слева от них сгустились клубы плотного тумана – силовое поле скрывало от посторонних глаз тех, кто получал и передавал сообщения.

Усаживаясь за столик, предназначавшийся для гуманоидов, Юэль скосила глаза на подобие огромной ванны. Даже представить не могла, для кого из обитателей Галактики приготовлено такое место. Слева от ванны высился узкогорлый сосуд. «Ну, сюда только гашальцы втиснутся».

От волнения у Юэль начали деревенеть руки. Едва ответив на ободряющий кивок Рэна, Юэль коснулась стола. Тотчас вокруг поднялось кольцо плотного тумана. Юэль положила ладонь на стол, подушечкой указательного пальца дотронулась до красного круга.

Почти сразу она ощутила привычное покалывание. Машина считывала информацию, запечатленную в узорах борозд. «Имя, возраст, место рождения, гражданство, группа крови и что там еще?» Все эти сведения помещались на пальце новорожденного и обновлялись либо в день совершеннолетия, либо когда человек менял имя, гражданство. Юэль совсем недавно прошла «обряд обновления» – стала гражданкой Линтии.

Внезапно она испугалась до головокружения. «Гражданка Линтии! Но ведь Лэтэ не знает, что я теперь – гражданка Линтии! Не сможет меня найти!» Склонившись к столу, она торопливо и сбивчиво заговорила:

– Прошу дать сведения…

Рэн, так же быстро пройдя опознание, занялся письмом. Ему пришлось поломать голову – не над текстом, конечно, а над адресом. Рэн не сомневался: домашний адрес Соэла взят на заметку полицией. «Едва назову – буду задержан».

В конце концов он обратился к старому другу с планеты Амедр. «Дружище Нав! Отошли с попутным кораблем письмо на Землю, Тэру и Нэлин Соэл. Пусть знают: старший брат жив и ждет их на Фригии».

Отправив письмо, Рэн поднялся из-за стола. Силовое поле погасло, и он сразу увидел Юэль, еще раньше покинувшую свое место. Рэну достало одного взгляда, чтобы сообразить: поиски Юэль увенчались успехом.

В порыве восторга девушка подскочила к капитану, положила ладони ему на грудь.

– Нашла!

– Кого? – быстро спросил Рэн, радуясь за девушку и одновременно испытывая смутную тревогу. – Кого ты нашла?

– Того, кого искала! – ликующе воскликнула она.

Тревога Рэна усилилась.

– И полетишь… к нему? – спросил он.

– Да! Это совсем рядом, на Успешной! Поиски займут час-другой. Мы встретимся.

– Рад за тебя, – похоронным тоном вымолвил Рэн.

Юэль откровенно засмеялась.

– Я вас познакомлю.

Рэн хмуро кивнул. «Дело просто. Мы вместе пережили опасность. Вот мне и кажется»…

Рядом послышался сердитый голос:

– Здесь свободно?

Юэль с капитаном поспешно отскочили в стороны, освобождая дорогу солидной даме.

– Зал переполнен, а они болтают впустую, – сердилась дама.

Три ее подбородка колыхались от негодования, чешуйчатый хвост нервно постукивал по полу.

– Возмутительно! – гневалась хвостатая жительница Галамеды.

Юэль не слышала упреков. Она вся лучилась. Казалось, погасни светильники – и девушка озарит гигантский зал своей радостью.

– Надо узнать, когда рейс на Успешную, – проговорила она и бросилась к выходу, умело лавируя в толпе.

Рэн не выказал достаточного проворства: чуть не сбил с ног серо-зеленого инопланетянина. Тот покачнулся, зашипел, и больно стегнул капитана по руке не то длинным усом, не то щупальцем.

– Извините, – крикнул Рэн, оборачиваясь и прижимая руку к груди.

Тут же он наскочил на дорейскую медузу. На этот раз его тряхнуло током. Теперь в извинениях рассыпалась медуза.

– Ничего, ничего, – пробормотал капитан, растирая онемевшее плечо.

Он поспешил к дверям, оглядываясь гораздо внимательнее и громко призывая Юэль обождать. Девушка не слышала. Однако в дверях ей пришлось остановиться: в зал вплывала величественная сороконожка. Неторопливо перебирала парами крохотных ножек, а крохотные ручки прижимала к груди, умоляя простить за задержку. Юэль заплясала на месте от нетерпения. Рэн наконец-то настиг ее и схватил за плечо.

– Может, хоть попрощаешься со мной?

Юэль оглянулась на него в величайшем изумлении, потом, что-то сообразив, засмеялась и взяла капитана под руку. Сороконожка поклонилась в сотый раз, и Рэн с Юэль изящно раскланялись в ответ – чему-то да научились у Соэла.

Они поднялись на первый подземный этаж. В ближайшем же вестибюле Юэль прижала браслет связи к одной из маленьких черных панелей, испещрявших стены. Капитан исподволь наблюдал. Девушка взгянула на светящуюся пластинку в браслете и негодующе тряхнула головой – словно на бегу ударилась о стену.

– Катер на Успешную отчалит лишь через два часа!

«Значит, мне осталось два часа, – подумал Рэн. – А потом услышу вежливое: «Благодарю, капитан, за все, что вы сделали…» И означать это будет: «Ступайте, капитан, своей дорогой».

– Куда теперь? – осведомился Рэн, пытаясь сохранить бодрый тон.

Девушка лукаво посмотрела на пего.

– Помнится, мне обещали новое платье.

Рэн хлопнул себя ладонью по затылку и пробормотал извинения. Не задерживаясь ни на секунду, они переместились на второй подземный этаж; следуя светящимся указателям, с легкостью отыскали красный вестибюль, серый тоннель и сектор двести девятнадцать.

Юэль на секунду замерла, увидев над входом изображение Двухголовой богини. Пересилила себя, стиснула зубы и переступила порог. Рэн шагнул следом. Они попали в жемчужно-серый зал, сплошь заполненный изваяниями линтийцев и линтиек. Между манекенами, водруженными на небольшие постаменты, бродили редкие посетители, внимательно изучали покрой одежды, ощупывали ткань.

Рэн набросил на плечи Юэль свою куртку – белое платье девушки наверняка привлекло бы любопытные взгляды. Линтийцы слишком хорошо знали, что такое – жертвенный наряд, могли насторожиться.

Юэль скользила взглядом по рядам манекенов. Конечно, в магазине тоже работала система «Иллюзион», все наряды можно было посмотреть, пощупать и даже примерить, но нельзя – унести. Любой воришка, выскочив из магазина, убеждался, что руки его пусты. Лишь оплатив заказ, покупатель обретал настоящие, не иллюзорные вещи.

Выбрав манекен примерно своего роста и сложения, девушка подозвала Рэна.

– Вам нравится?

– Я не слишком в этом разбираюсь… – капитан скользнул взглядом по серой глянцевой рубашке и коротким кремовым брюкам. – Незаметно и простенько… Наверное, то, что и нужно в полете.

– Незаметно и простенько? – засмеялась Юэль. – Ткань сделана из лепестков линтийской розы. Это же вечерний костюм! Даже богатые линтийцы надевают его только раз или два в жизни. Наан-нга-ли надела, когда удочерила меня…

– Да? – озадаченный Рэн обошел вокруг манекена.

– Можете не подсчитывать сбережения, – заметила Юэль. – Денег все равно не хватит, даже если вздумаете продать корабль. И потом, серый цвет мне не к лицу. Зато сиреневый… – Юэль перешла к другому манекену. – Как вы думаете, подойдет?

– Тебе все подойдет, – убежденно откликнулся капитан. – Только…

– Что?

– Почему ты не носишь земную одежду? Линтийская – больше по вкусу?

– Не знаю, – рассеянно протянула Юэль. – Наверное, просто привыкла. Что же, примерить?

Рэн кивнул.

Девушка встала на матовый круг в полу. Вспыхнул желтоватый свет, белое платье как будто растворилось, и Юэль оказалась в коротких черных брюках, длинной сиреневой рубашке и золотистом покрывале. Повернулась, оглядывая себя в зеркалах. Вытянула шею, обращаясь к Рэну.

– Вам нравится?

– Да.

– Тогда это и возьмем, – Юэль сошла с круга. – Сгодится такая одежда для Фригии? Судя по названию, это холодная планета.

– Фригия? Да, жуткий климат. Метели и снежные бури… – он запнулся. – А почему ты спрашиваешь?

Юэль на мгновение лишилась дара речи.

– То есть как «почему»? Мы же летим на Фригию?

– Да, мы с Соэлом летим на Фригию. А ты… Ведь ты собираешься на Успешную…

– Неужели вы меня не подождете? – вскипела Юэль. – Каких-то несколько часов – и я вернусь.

– В-в-вернешься? – Рэн заикнулся от радости и сам себе стал смешон. – А я думал, ты улетишь насовсем.

– И не надейтесь, – отрезала Юэль. – Я всегда буду рядом с вами. Ни на шаг не отступлю.

Внезапно она развернулась и побежала прочь.

– Юэль! – вскричал потрясенный Рэн.

Девушка не слушала. Рэн нагнал ее в два шага, схватил за руку.

– Юэль!

Она не откликнулась. Остановилась в тупике между рядами манекенов, замерла, перестав дышать. Казалось, в величайшем напряжении прислушивалась к чему-то. Рэн повертел головой. Неподалеку от них старый линтиец беседовал с… неким подобием рисового пудинга. Пудинг поблескивал черными глазками и басил:

– Сколько стоит билет до Пылающей?

– Не знаю. Говорят, с прошлого года чудовищно взвинтили цены.

– Обычно летаю на «Медлительном».

– Слишком дорого.

– Зато безопасно.

Они раскланялись. Точнее, раскланялся линтиец, а пудинг расползся кашей по полу, затем свернулся в плотный колобок и покатился восвояси. Линтиец тоже направился к дверям магазина.

Отстранив капитана, Юэль бросилась за старичком вдогонку. Догнала, но не заговорила с ним, как ожидал Рэн, а просто затопталась рядом, пока не перехватила изумленный взгляд линтийца.

Тогда она повернулась и медленно возвратилась к Рэну. Он внимательно на нее посмотрел. На губах девушки не было улыбки, но радость проступала в каждой черточке лица, в распахнутых глазах, в ямочках на щеках.

– Что случилось?

Теперь она улыбнулась.

– Идемте, капитан.

– Куда?

– Наверх. Скорее.

– Подожди, – возразил Рэн. – Тебе понадобится теплый комбинезон и куртка. И эта обувь, – он мельком оглядел ее сандалии, – конечно не для Фригии.

– Хорошо, давайте купим, только побыстрее.

Рэн смотрел, как она торопливо примеряет одежду, и в душе его все громче звучал победный марш. Юэль выбирала вещи скорее добротные, чем нарядные. Не вертелась перед зеркалами, не прихорашивалась, как прихорашивается женщина перед долгожданным свиданием. Значит, на Успешной ее ждал кто угодно, только не жених.

У Юэль едва достало терпения примерить пару комбинезонов и курток.

– Все, этого хватит.

Рэн подошел к небольшому черному автомату – единственной реальной вещи в магазине, набрал шифр – такой же, как на запястье манекена, и опустил деньги. Через две минуты из автомата выдвинулся поднос с аккуратными пакетами. Тогда Рэн сообразил купить еще и дорожную сумку.

Складывая покупки, Юэль улыбнулась капитану.

– Спасибо.

– Ну, раз ты носишь линтийский наряд, нужны браслеты.

– Право, это лишнее… – запротестовала Юэль, но Рэн уже перешел в другой зал.

Юэль поспешила за ним, позади катилась сумка.

Золотые браслеты – других безделушек линтийцы не носили – покоились в стеклянных витринах; браслеты широкие и узкие, гладкие и резные, украшенные алыми, лиловыми, черными камнями. На каждой витрине сияла надпись: «Мы не торгуем иллюзиями. Все вещи – подлинные».

– Странные нравы, – рассеянно заметила Юэль. – Одежда стоит много дешевле, а ее не унесешь. А здесь – бери и уходи.

– Сомневаюсь, – возразил Рэн, – в дверях наверняка установлены парализаторы. Ну, выбирай…

– Выберите сами, – ответила она, улыбаясь ласково, но и нетерпеливо.

Рэн ничего не понимал в украшениях, а потому решил довериться цене. «Чем дороже, тем лучше». Взял самые дорогие из тех, какие мог себе позволить. Юэль благосклонно протянула руку, позволяя надеть браслеты. Всем видом старалась показать как радуется подарку. Однако Рэн чувствовал: она рвется поскорее убежать из магазина.

Он посмотрел на часы. До рейса на Успешную оставалось много времени. «Куда она спешит? Что случилось?»

Внезапно Юэль не выдержала:

– Мы слишком задержались. Пора возвращаться.

Рэн не успел ответить: запищал зуммер вызова. Капитан поднес к уху браслет связи.

– Что?.. Сейчас будем. Соэла опознали, – выдохнул он, оборачиваясь к Юэль.

Не сговариваясь, они рванулись вперед. Стеклянные двери магазина со звоном захлопнулись перед ними.

– Ловушка! – вскрикнула Юэль.

– Да нет же, нет. Мы забыли заплатить, – спохватился Рэн.

С такой силой дернул «молнию» на кармане, что ее тут же заело.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – шептала Юэль.

Наконец он справился с застежкой. Кинул деньги в щель и, не ожидая, пока автомат отсчитает сдачу, метнулся к дверям. Стеклянные створки раздались в стороны, Рэн с Юэль вырвались в коридор.

– Останься здесь! – на бегу приказал Рэн.

Она не ответила и не сбавила шага. Позади, отчаянно попискивая, неслась забытая хозяевами сумка. Рэн окунулся в золотистый свет ближайшей пирамидки. Юэль не отставала. На ноги ей наехала сумка.

«Соэл арестован? Или еще на свободе?» Рэн не мог себе простить, что позволил Соэлу высадиться на Златке. Разлука с Юэль – плата за эту ошибку. «Хорошо, если не придется расплатиться жизнью».

Девушка вцепилась в его рукав.

– Я с вами!

– Нет, – отрезал капитан.

На поверхность Златки стремительно обрушивался мрак: планета Успешная заслоняла от своего спутника солнце. В считанные секунды совершенно стемнело. Слабо мерцали клубы разноцветного тумана, ярко горели огни снижающихся и взлетающих кораблей, сияли пешеходные тропинки и золотые пирамидки лифтов.

Рэн остановился, с силой отвел руки Юэль.

– Слушай. Тебе нельзя с нами. Линтийцы мстительны.

– Мне ничего не грозит! Соэл уверял…

– Он мог ошибаться, – оборвал Рэн. – Лети на Успешную. Ищи…

– Мне не нужно на Успешную! – с отчаянием воскликнула Юэль. – Моя сестра здесь, на Златке!

Рэна ошпарило такой радостью, что даже не спросил: как и когда Юэль узнала эту новость – ведь еще полчаса назад она собиралась лететь на Успешную.

– Твоя сестра?!

– Мы случайно оказались на Успешной, – захлебываясь, объясняла Юэль. – Я улетела на Линтию – переводчиком. А сестра осталась. У нас не было денег, чтобы отправиться вместе. Я думала, она примчится на Линтию. Ждала ее там. А она застряла здесь.

– Тем лучше. Ты найдешь ее.

– И потеряю вас, да?!

– Я вернусь за тобой. Спрячу где-нибудь Соэла и вернусь.

– Вас схватят! Не возвращайтесь. Я сама разыщу вас.

– Хорошо.

Рэн схватил ее в объятия, торопливо поцеловал волосы, лицо. С трудом заставил себя разжать руки. Помчался прочь.

Она крикнула вслед:

– Я прилечу на Фригию! Ждите.

– Дождусь, – пообещал он.

* * *

Соэл уютно расположился в огромном вестибюле на небольшом аккуратном диванчике, точнехонько под собственным портретом – экран по-прежнему светился, мелькали яркие цифры, маня сказочным вознаграждением. Однако мало кто обращал внимание на эти заманчивые обещания, все были заняты собственными делами. А сухощавого, светловолосого человека, сидевшего под экраном, и вовсе не удостаивали взглядами. Да и кому могло прийти в голову, что беглец расположится на отдых под объявлением о собственном розыске?

Блондинка смотрела, не смея поверить. Соэл был здесь, в зале! Она едва не ринулась к нему, сбивая с ног встречных, но вовремя спохватилась. Сообразив, что, побежав, привлечет всеобщее внимание, медленно направилась вперед. Она не смела оглянуться по сторонам. Казалось, все в зале смотрят на нее, следят за каждым движением. Шаг за шагом она приближалась к диванчику. Ноги отнимались, лихорадочно колотились мысли: «Что, если полицейские уже в зале? Тогда и меня схватят. Выдадут линтийцам. А там… Смерть. Мучительная смерть. Не лучше ли бежать?»

Но она упрямо, шаг за шагом, продвигалась вперед. Вот она достигла ледяной вазы с хрупкими белыми цветами. Обогнула вазу. Подошла к диванчику. Присела на край. Только тогда Соэл вскинул голову и просиял улыбкой. Блондинка внезапно догадалась: он заметил ее давно – едва вошла в зал – и терпеливо ждал приближения. Она позавидовала такой выдержке.

– Вы здесь! Какое счастье, – пролепетала она так тихо, что он не расслышал.

– С того мгновения, как мы расстались, прошло не более получаса, – заметил Соэл. – Вы быстро принимаете решения.

– Я быстро узнаю новости.

И снова он ничего не разобрал из ее скороговорки. Тогда женщина прижала ладонь к губам, пытаясь сосчитать до десяти и за это время успокоиться. Не завершив счета и не успокоившись, прошептала:

– Что вы здесь делаете?

– Жду вас, разумеется. Мне почему-то казалось, что вы вернетесь и вернетесь скоро. Было бы нелюбезно заставить вас ждать…

Ей не хватило терпения дослушать.

– Пойдемте скорее. Они сейчас будут здесь.

– Кто?

– Полицейские! Идемте же, Соэл.

Он понял сразу – отлично помнил, что не называл женщине своего имени. Значит, его и впрямь опознали. Сияющая улыбка Соэла несколько приугасла, впрочем, лишь на мгновение.

– Благодарю вас, – медленно и раздельно проговорил он, глядя блондинке прямо в глаза.

Она быстро опустила ресницы и отвернулась. Пробормотала только:

– Скорее!

Он отогнул рукав и поднес к губам металлический браслет. Тонко запищал зуммер вызова.

– Рэн, немедленно возвращайтесь. Меня узнали…

Отключив связь, Соэл без тени волнения поднялся, жестом предложил незнакомке опереться о его руку. Блондинка повисла на нем всей тяжестью, едва переставляя онемевшие ноги. Каждый шаг давался с трудом. Чудилось: сейчас, именно сейчас, когда до выхода осталось три метра… два метра… именно сейчас светящиеся пирамидки погаснут, упадут матовые перегородки, отделяющие зал от зала, и нарядный вестибюль превратится в каменный мешок, в западню, из которой нет выхода.

Разлился и померк золотой свет, и вот уже над головами беглецов простерся серо-голубой небосвод Златки. Женщина облегченно вздохнула. Судороги в ногах отпустили, она пошла быстрее. Ежесекундно оглядывалась, но погони не было видно. «Только бы успеть, только бы успеть,» – твердила она, как заклинание. Они улетят с планеты, а потом сменят корабль. Полицейские никогда не найдут Соэла. И до нее добраться не сумеют. Со временем страсти поутихнут, она вернется на Златку и дождется-таки эту негодную девчонку.

Соэл привел ее к кораблю, скрытому облаком розового тумана. Ожидая, пока откроется люк и опустится трап, блондинка успела покрыться испариной.

– Прошу вас, – Соэл любезно посторонился.

Она проворно взбежала по ступенькам. Он поднялся следом, шагая все так же спокойно и размеренно.

Едва входной люк захлопнулся, женщина воскликнула – уже не шепотом, а в полный голос.

– Поднимайте корабль!

Видя, что Соэл не торопится, она даже ногой притопнула от нетерпения.

– Сожалею, но я не умею управлять кораблем, – признался бывший секретарь посольства, – а капитан – в Справочной.

Женщина застонала.

– И вы не можете его вызвать?

– Уже вызвал. Боюсь, он никогда мне этого не простит – прогуливается с дамой сердца.

Блондинка смотрела на него, не понимая, как в такую минуту можно шутить.

– Так скажите ему, что на вас донесли! Скажите, что все полицейское управление поднято на ноги… Надо бежать!

– Не волнуйтесь. Скоро он будет на корабле… А пока я могу выразить вам свою признательность.

– Благодарить меня не за что, – перебила женщина. – Скажите лучше, что вы натворили?

Соэл вновь улыбнулся.

– Наверное, вам это прекрасно известно… Раз поспешили предупредить меня, а не полицию.

Лицо женщины исказилось, словно она собиралась заплакать. Но тотчас блондинка взяла себя в руки.

– И все-таки я хочу услышать ваш рассказ.

– Послушайте, вы голодны, – сказал Соэл. – Я, честно говоря, тоже до сих пор не завтракал. Давайте перекусим. Тем временем вернутся капитан и прекрасная линтийка. Девушка сама вам все расскажет.

– Девушка? – переспросила гостья. – Я почему-то думала, что речь идет о маленькой девочке.

– По линтийским законам совершеннолетие наступает в тридцать лет. А ей всего восемнадцать.

– Восемнадцать, – со странным волнением повторила блондинка. – Неужели родные отдали ее в жертву?

– Мать сопротивлялась, но отец настоял… Да она сама все расскажет.

Соэл провел гостью в овальную каюту. Одну из вогнутых стен почти целиком занимал иллюминатор, а другую – темный экран. Женщина скользнула равнодушным взглядом по слепому экрану и беспокойно обернулась к иллюминатору, но тоже сразу отвела глаза: сквозь плотную стену розового тумана невозможно было ничего рассмотреть.

Соэл пощелкал кнопками, вызвав на экран каталог «Иллюзиона» и, бегло пролистав его, спросил:

– Где вы предпочитаете отдыхать? На берегу моря? В лесу? В горах?

Она отмахнулась с полнейшим безразличием.

– Тогда скроемся под землей, – пошутил он, и вокруг них заблистали кристальные своды пещеры.

Исходивший от стен свет был так ослепителен, что блондинка на мгновение прикрыла глаза ладонью, а Соэл поспешно убавил яркость. Стены погасли, замерцал высокий свод. Странным пурпурным светом налились сталактиты и сталагмиты. Под ногами змеился узкий ручеек, впадавший в небольшое лиловое озерцо.

– Устроим пикник здесь, на берегу подземного озера, – весело предложил Соэл.

Бросил свою куртку на камень.

– Присаживайтесь.

Блондинка безропотно повиновалась. У ног ее плеснула рыба, но гостья вряд ли заметила. Сидела, напряженно выпрямившись, нервно постукивая по колену костяшками пальцев.

Соэл принес из холодильника несколько запечатанных пакетов (после бегства с Линтии Рэн познакомил и его, и Юэль с запасами), небольшой, искристо поблескивавший сосуд и два бокала.

– Полагаю, капитан на меня не обидится. Не стесняйтесь. Надеюсь, вам по вкусу не только монсунские пироги?

Блондинка внезапно побледнела, точнее, пожелтела. Взялась рукой за горло, словно ее душил воротник комбинезона.

– Я не голодна.

Соэл выпрямился и внимательно посмотрел на нее.

– Послушайте… Вам, наверное, не терпится уйти с корабля?

– Вы… прогоняете меня?

– Нет, конечно. Но я не хотел бы устроить вам встречу с нэтийской полицией. С моей стороны это было бы черной неблагодарностью.

– Позвольте мне улететь вместе с вами, – порывисто сказала женщина.

– Ни о чем ином я бы не мечтал, – в устах Соэла этот ответ прозвучал не просто вежливо, а сердечно. – Но, повторяю, я не хочу навлекать на вас неприятности. Я обещал вам безопасный перелет на Амедр, но теперь, боюсь, не смогу сдержать обещания.

– Мне не нужно на Амедр, – быстро сказала она.

– Куда же вы хотите отправиться?

– Ах, мне все равно, – нетерпеливо откликнулась она. – Лишь бы подальше отсюда.

– По пятам за «Неуловимой» помчатся полицейские корабли, – предупредил Соэл.

– Знаю, – откликнулась она с прежним нетерпением и все возрастающей досадой.

– Тогда угощайтесь, – он развернул самонагревавшийся пакет, по пещере растекся аромат жареного мяса. – Что вы предпочитаете: монсунских рябчиков или линтийских однокрылок?

– Мне безразлично, – она не отрывала взгляда от циферблата часов. – Когда же появится ваш капитан?

– С минуты на минуту. Поверьте, он не станет медлить. Кстати, спасение девушки – его подвиг. Я незаслуженно пожинаю лавры.

Блондинка недоверчиво на него посмотрела. Трудно было сказать, что ее озадачило: манера смеяться в минуту опасности или отрицание собственных заслуг.

– Поэтому учтите, – предупредил Соэл. – Вы заслужили признательность не только мою, но и капитана.

Блондинка с неожиданным ожесточением отломила крыло монсунского рябчика.

– Если вы еще раз заикнетесь о благодарности… – она расправлялась с куском дичи, как с личным врагом, – если еще раз…

– Да? – с любопытством осведомился Соэл.

Она неожиданно сменила тон. Сказала, натянуто улыбаясь:

– На Златке вы пришли на помощь мне, теперь я – вам. Мы квиты.

Соэл, смеясь, откинулся на спинку стула.

– Помилуйте, я ценю свою жизнь несколько дороже монсунского пирога. Считайте меня должником.

Она не ответила на улыбку, продолжая яростно терзать рябчика. Соэл наблюдал за ней исподволь, но с прежним любопытством.

– Раз мы попутчики, а теперь еще и сообщники… нет, это грубое слово. Поищем другое… Мы союзники, – он наполнил бокалы. – Разрешите узнать ваше имя?

Блондинка неожиданно задумалась.

– Это серьезный вопрос, – заметил Соэл. – Вы не спешите, чтобы не вышло путаницы. Меня интересует ваше имя, именно ваше, а не бабушки, подруги, любимой героини.

Долгую минуту женщина еще что-то взвешивала, потом неуверенно выдавила:

– Лэтэ.

Соэл поднял бокал.

– Ваше здоровье, Лэтэ… А вот и капитан.

Блондинка, вздрогнув, обернулась.

Между двумя пылающими сталактитами стоял Рэн и вопросительно смотрел на Соэла. Поймав его предупреждающий взгляд, капитан быстро повернулся к женщине. И тотчас оперся рукой о камень, беспомощно разглядывая ожившее сновидение. Бесчисленные «Как? Почему? Откуда?» теснились в его голове. Внезапно вспыхнувшее подозрение, что встреча заранее условлена женщиной и Соэлом, что они знакомы, Рэн тотчас отверг. Покидая Линтию, он даже не обмолвился Соэлу, куда направит корабль. Выбор звезды Виреи и планеты Успешной не был заранее обдуманным. Просто Рэн вспомнил золотое правило: в толпе легче спрятаться, чем в пустыне, в гуще обитаемых миров легче укрыться, чем на окраине. Увы, оказалось, что из правил бывают исключения.

«Вероятно, незнакомка прилетела на Златку, как и прочие, в Справочную. Соэл случайно встретил ее и пригласил на корабль. Бред какой-то! Загадка».

Рэн с усилием отвлекся от мыслей о женщине и сновидении. Сейчас надлежало беспокоиться о другом.

– Что случилось?

– Меня узнали, – откликнулся Соэл. – Поднимайте корабль.

Капитан перевел взгляд на женщину.

– Скорее! – воскликнула она испуганно. – Скорее, прошу вас!

– Вы летите с нами? – спросил Рэн.

– Да, – в один голос откликнулись Соэл и женщина.

– Тогда по местам, – скомандовал Рэн.

Хлопнул в ладоши. Пещера исчезла. Женщина осталась сидеть на полу, поджав ноги. Похоже, она и не обратила внимания на перемену декораций.

– Подождите, – спохватился Соэл. – Вы возвратились один? А где же…

– Она встретила родных и осталась, – перебил Рэн.

– Тем лучше… для нее, – откликнулся Соэл. – Не придется скитаться вместе с нами.

На это Рэн ничего не ответил. Кивнул Соэлу.

– Отведите…

Вопросительно посмотрел на женщину.

– Лэтэ, – подсказал Соэл.

– Отведите Лэтэ в свободную каюту.

* * *

Юэль сидела в вестибюле у слезящегося фонтана. Она уже обкусала ногти на правой руке и теперь приступила к ногтям на левой руке. Нужно было подниматься, лететь на Успешную, узнать в иммиграционной службе адрес Лэтэль, гражданки Земли. «Все разумнее, чем надеяться на случайную встречу в Справочной, даром, что Лэтэ только что была на Златке, а может, еще и теперь здесь. Но разве отыщешь ее в такой толпе? Надо подниматься, а ноги не идут». Юэль понимала: рано или поздно она встретится с сестрой. А вот с капитаном Рэном пришлось расстаться и, вероятно, надолго. Хорошо, если не навсегда. «Бросила его в опасности».

Этого Юэль простить себе не могла. Она сделала неверный выбор. Надо было лететь с капитаном. Она бы и полетела, не узнай за четверть часа до этого, что Лэтэ голодает. Да, голодает. Юэль не могла ошибиться. Старый линтиец, прошедший мимо нее в магазине, видел Лэтэ. В его памяти запечатлелась выразительная картина: блондинка голодными глазами провожает людей, выходящих из ресторана.

Сестра нуждалась в помощи. Но Рэн тоже нуждался!

Пришлось выбирать.

Юэль тоскливо вздохнула, пощелкала застежкой на сумке, накинула золотистое покрывало – она уже успела сбросить ненавистное жертвенное платье и облачиться в наряд, купленный Рэном – и снова принялась грызть ногти. От этого увлекательного занятия ее отвлекло появление человека в сиреневой форме служащего. Он мельком взглянул на Юэль и прошел дальше, но девушка вскочила, как ошпаренная. Этот человек видел Лэтэ! Видел ее сестру, говорил с ней! Юэль кинулась вдогонку за служащим, как четверть часа назад, оставив Рэна, кинулась вдогонку за пожилым линтийцем.

Дорожная сумка помчалась вслед за хозяйкой.

Заслышав торопливые шаги и шуршание колесиков, служащий обернулся.

– Да?

За его спиной, прерывисто дыша, стояла черноглазая девушка. Нэтиец служил в Справочной больше десяти лет, и давно привык по одежде и манерам различать жителей тех или иных держав. Судя по золотистому покрывалу из дорогой ткани и широким золотым браслетам на запястьях, перед ним стояла знатная линтийка. Девушка была ему совершенно незнакома, а между тем он готов был поклясться, что уже встречал такой же упорный, пристальный взгляд черных, широко поставленных глаз. Ну, да, не далее, как час назад, в этом же зале его окликнула бродяжка в старом комбинезоне. Спросила о негодяе, похитившем ребенка. Нэтиец невольно перевел взгляд на экран, с которого по-прежнему смотрела физиономия Соэла.

– Что вы сказали?

Он повернулся к линтийке, издавшей, как ему показалось, сдавленный стон.

– Как мне… – пролепетала она. – Где я могу узнать…

– Слушаю вас, – повторил служащий как можно любезнее: богатство и знатность внушали ему, как и всякому нэтийцу, почтение.

И потом, девушка была на редкость миловидна.

– Мне нужно попасть на Успешную, – выговорила она задыхаясь, словно после долгого бега. – Как это сделать?

– На Успешную каждые три часа отходят катера с пятого причала. Поднимитесь ближайшим лифтом…

Девушка неотрывно смотрела ему в глаза. Под этим пристальным взглядом нэтиец потерял мысль и сбился. Мельком подумал что черноглазая блондинка тоже задавала ничего не значащие вопросы с таким видом, словно у нее сердце разрывалось. «Какое ей было дело до Соэла? Жаль, конечно, похищенную девочку, но блондинке-то чего убиваться?»

– Благодарю вас, – прошептала черноглазая линтийка.

Медленно отошла. Служащий отправился дальше, в сомнении качая головой. Не мог избавиться от ощущения, что девушка расспрашивала его о чем-то гораздо более важном, чем рейсы к Успешной.

Юэль на негнущихся ногах пересекла зал. Память у нэтийца была прекрасная, зрительные образы – яркие, четкие. Мысли его читались легко. Лэтэ говорила с этим человеком о Соэле. Служащий заявил: Соэл преступник.

«И что?» Юэль обняла колонну, прижалась щекой к холодному камню. «Служащий, ничего толком не зная, оболгал Соэла. Ну и что? Почему мне страшно?» Юэль все крепче цеплялась за колонну, ноги подкашивались. Так плохо ей было лишь однажды, когда линтиец Горан-аш, приемный отец, впервые переступил порог ее комнаты, и Юэль различила его тяжелые неповоротливые мысли: «Девчонка пойдет в жертву богине». Наан-нга-ли схватила мужа за руку. Губы ее были плотно сжаты, но Юэль ясно слышала беззвучный вопль: «Пощади!»

Юэль потрясла головой. Стоит ли думать о прошлых бедах, когда на пороге – новые. «Новые беды? Лэтэ считает Соэла преступником, но со временем узнает правду. Велика ли беда?»

Она повернула голову, прижалась к колонне лбом.

«Велика».

Юэль твердо знала: ее сестра невнимательна. Более того – рассеянна. Никогда в жизни Лэтэ не обратила бы внимания на объявление о розыске Соэла, если бы… Если бы у нее не нашлось на то особых причин.

Юэль разом вообразила случившееся. Соэл возвращался на «Неуловимую», проходил через белый вестибюль. (Именно в этом вестибюле седой старичок видел Лэтэ.) Соэл мог заметить Лэтэ, узнать женщину из сновидения и заговорить с ней.

– Почему я скрыла от них? – чуть не простонала Юэль.

Теперь она проклинала свою осторожность. Ей часто снился театр, снился танец сестры. Соэл с капитаном видели ее сон.

– Почему я утаила!

«Испугалась». Испугалась того, что придется сознаться и в остальном. В том, что она умеет читать мысли. «Среди землян нет телепатов». Пришлось бы сознаться, что она – неизвестно кто. Родители ее земляне, а она – мутант. Чудище, появившееся в добропорядочной семье. И какими окажутся ее собственные дети? Она побоялась оттолкнуть Рэна.

«На всех навлекла беду! Лэтэ считает Соэла негодяем, похитителем. Как поступит?» Юэль достаточно хорошо изучила характер старшей сестры.

Девушка еще не успела всего обдумать, а ноги уже несли ее вперед. Через несколько минут, сбежав по мраморной лестнице, на которой толпились курильщики – Успешная принадлежала к редкому числу планет, разводивших и ввозивших табак – Юэль обнаружила дверь с синим ромбом. С силой толкнула ее, но дверь не поддалась. Юэль застыла в изумлении. Такого еще не бывало ни на одной планете. Из полицейского участка не всегда выходили, но попасть в него можно было свободно. Юэль забарабанила в дверь. Внимания полицейских она не добилась, зато удостоилась внимания курильщиков. Чтобы прочесть их мысли, не требовалось быть телепатом.

Юэль с ненавистью оглядела дверь. Заметила звонок, надавила. Из решетчатого отверстия над дверью донеслось:

– Изложите свои претензии письменно. Они будут рассмотрены в течение тридцати минут.

В двери образовалась щель, из которой выпали жетон и ручка. Юэль их ловко подхватила, с немалым умением и проворством изобразила на жетоне кукиш и затолкала обратно в щель.

Затем развернулась и пошла прочь. Миновала лестницу с курильщиками, когда ее догнали волны раздражения, досады, неудовольствия. Кое-где на волнах покачивался мусор негодования, колючки гнева.

Юэль оглянулась. К двери полицейского участка подходили трое. Пожилой нэтиец, красноволосый и бледноглазый, судя по нашивкам – начальник полиции, юноша в щегольской форме младшего офицера и молодой мужчина в ярко-оранжевом комбинезоне воздушной службы. Юэль оглядела его лишь мельком – ее гораздо больше занимали полицейские, но тотчас она повернулась и вновь уставилась на этого человека. Он тоже был из полиции, только переодет. Более того, он говорил:

– Яхта «Неуловимая» стартовала полчаса назад.

«Им известно название корабля, – в панике подумала Юэль. – Откуда? Конечно, от Лэтэ. А та узнала от Соэла. Кто просил его откровенничать?!»

Юэль стремглав кинулась обратно по лестнице. Дверь участка захлопнулась точно перед ее носом. Юэль всей тяжестью обрушилась на дверь и растянулась на полу, когда дверь внезапно открылась. А на спину ей наехала неотвязная сумка.

Полицейские даже не обернулись на шум – так были увлечены разговором. Девушка поправила растрепавшиеся волосы, накинула на голову покрывало и не спеша, сохраняя достоинство знатной линтийки, вошла в приемную.

Она попала в маленькую уютную комнату. В воздухе стоял крепкий приторный аромат – стены обвивал ползунок: растение с мелкими синеватыми листочками и крупными белыми цветами. Юэль подумала, что эгоизм нэтийцев проявляется даже в мелочах: на цветы ползунка у половины Галактики была аллергия. «Попробуй, обратись за помощью в полицию! Будь на моем месте гашальцы или олетонцы, бежали бы без оглядки».

Радуясь, что ей самой не грозит удушье, Юэль поискала взглядом дежурного.

Увидела девушку, едва ли старше себя. Вероятно, нэтийка едва перешагнула «второй порог». (Образование на Успешной было трехступенчатым, каждые пять лет обучения составляли «порог». Мужчины принимались на службу не раньше, чем перешагнут все три «порога», женщины, при желании, могли ограничиться лишь двумя.)

Нэтийцы трепетно заботились о своем здоровье, а потому давали крепкое и красивое потомство. Юная нэтийка не была исключением – густые вьющиеся волосы, чистая кожа, великолепная фигура. Но Юэль неожиданно подметила в девушке нечто большее, чем просто красоту здорового тела. Взгляд ее казался ярче и проникновеннее, чем взгляд обыкновенных нэтийцев. Озадаченная Юэль не сразу поняла причину. Потом догадалась: в глазах нэтийки не было привычного для жителя Успешной равнодушия.

Щеки девушки горели, на глазах закипали слезы. Одной рукой она ударяла по столу, что-то гневно бормоча, другой – теребила растрепанные волосы. На столе перед ней лежала сломанная заколка. Было похоже, что нэтийка с силой выдернула заколку из волос, отшвырнула, а потом еще и наступила.

Мысли нэтийки были прозрачны и легки, Юэль даже удивилась. Обычно думы нэтийцев, озабоченных лишь собственным успехом, были куда мутнее, приземленнее.

Юэль всегда буквально понимала выражение «тяжелые мысли». Мысли нэтийцев, прикованные к земным благам, не могли парить. Мысли дельца Горан-аша, вращались медленно, как мельничные жернова, и были столь же тяжелы.

Зато Наан-нга-ли думала легко, как и пела. Лэтэ думала легко, как танцевала.

И мысли нэтийки были легки, точно сорванные ветром листья, да и метались так же беспорядочно.

«Как он смел? Как он смел защищать линтийцев? А еще уверял, что любит меня! Значит, окажись я на алтаре вместо этой несчастной девочки, Криф бы и пальцем не шевельнул, чтобы меня спасти? Побоялся бы нарушить закон! Блондинка и та была потрясена, услышав!»

Юэль чуть не вскрикнула: «Лэтэ, Лэтэль, натворила бед!» Прижала ладони к щекам, представив бледное, опрокинутое лицо сестры. Именно такой, отчаянно взволнованной, увидела и запомнила Лэтэ юная нэтийка. Юэль, зажмурившись, как от боли, помотала головой. «Я не ошиблась. Лэтэ приходила сюда. Рассказала о Соэле… А потом… От этой девушки узнала правду. И ужаснулась сделанному!»

Юэль не стала раздумывать, где теперь ее сестра, чем занята; торопилась узнать намерения полицейских. Нэтийка была так погружена в свои мысли, что ее не замечала. Юэль воспользовалась этим, прислонилась к стене, закрыла глаза ладонью, чтобы лучше сосредоточиться. Требовалось прочитывать мысли трех человек, а это было все равно, что слушать радио по трем программам одновременно.

Постепенно перед ее глазами сложилась картина: комната, залитая ярким светом. Красноволосый начальник полиции парил на антиграве у самого потолка. Рядом с ним – помощник. Младший офицер угрюмо взирал на них снизу вверх. Юэль легко проникла в его сознание и тотчас убедилась: мысли юноши целиком занимала очаровательная нэтийка. Он был виновником ссоры, защищал кровожадных линтийцев, и теперь не знал, как вымолить прощение. Временами, правда, он решал сохранять гордую непреклонность, достойную мужчины. Но в следующую секунду уже воображал себя у ног безжалостной красавицы.

Юэль более не удостаивала юношу вниманием, прослушивая других.

– Блондинка уверяла, что яхта еще два часа пробудет в порту, – заметил старший.

– Она могла ошибиться, – возразил помощник.

– Хорошо, если ошиблась, – ответил начальник. – Хуже, если Соэла что-то спугнуло.

– Что именно? Увидел свой портрет на экранах?

– Нет. Проведал, что его опознали.

– Как он мог об этом проведать?

– Сам понимаешь, он не обычный преступник, так что везде найдет сочувствующих. Кто-нибудь его предупредил.

Юэль мгновенно передался испуг молодого нэтийца. «Кто предупредил Соэла? Неужели Гривей? С ее характером»…

«Лэтэ предупредила, – убежденно подумала Юэль. – Не могла она поступить иначе. Но и задержаться на Златке, обманув полицию, тоже не могла! Денег у нее не было – недаром голодала. Значит, ни нанять яхту, ни купить билет на рейсовый корабль ей было не под силу. Оставался единственный выход – бежать вместе с Соэлом на «Неуловимой».

Юэль едва удержалась от слез. Полгода она ждала сестру на Линтии. Отказалась вернуться на Землю, приняла линтийское гражданство, чуть в жертву не была принесена – все ради встречи с Лэтэль. Теперь, ради этой встречи, покинула «Неуловимую», простилась с капитаном. И что же? Лэтэ улетела на «Неуловимой»!

Юэль постаралась успокоиться, взять себя в руки. Необходимо было внимательно слушать полицейских.

– Кому принадлежит яхта «Неуловимая», Ильтс? – спросил старший.

– Гривей должна была выяснить, – откликнулся помощник. – Криф, поторопи ее.

Юноша проворно выскочил из комнаты.

Юэль вздрогнула. Она одновременно находилась в двух мирах: в зале совещаний (как мысленно окрестила комнату со светящимся потолком) и в приемной. Несколько мгновений Юэль не могла понять, какой из этих миров – настоящий. Затем опомнилась, быстро присела за спинку кресла – расстроенная нэтийка так ее и не заметила.

В приемную ворвался Криф. Нэтийка вздрогнула и с преувеличенным вниманием уставилась в темный экран. Юноша подошел к ней, неуверенно потоптался на месте, сказал:

– Ильтс требует сведения по Соэлу и «Неуловимой».

В голосе его прорвались молящие нотки.

Гривей, не глядя, подала узкую пластинку. Нэтиец попытался коснуться пальцев девушки, но она проворно отдернула руку и отвернулась. Помедлив еще мгновение, он вышел.

Нэтийка закрыла лицо ладонями. Юэль медленно распрямилась. Мысленно последовала за молодым нэтийцем, вместе с ним вернулась в зал совещаний. Юноша бросил в щель взятую у Гривей пластинку, в воздухе заалели буквы. Криф, запинаясь, читал. Похоже, утратил всякое рвение к службе. «Может, из этого мальчишки еще получится человек, – подумала Юэль, – под мудрым руководством нэтийки». В том, что руководство будет мудрым, Юэль не сомневалась. Гривей легко представила себя на алтаре линтийской богини. Значит, умела ставить себя на место другого. Принимала чужую беду, как собственную.

– Что с вами, Криф? – резко спросил начальник. – Я не могу разобрать ни слова.

Юноша подавленно умолк. И тотчас помощник умиротворяюще поднял руку, объяснил:

– Блондинка заявила, что Соэл улетел на яхте «Неуловимая». Соэл землянин, поэтому я предположил, что его взял на яхту кто-то из соотечественников. Так и оказалась, «Неуловимая» проходит под индексом Земли. Ее владелец – капитан Рэн…

«Теперь и за Рэном начнется охота!» – Юэль так вцепилась в спинку кресла, что на дорогой ткани остались следы от ногтей.

Помощник провел в воздухе рукой, часть надписи погасла, и на ее месте вспыхнули новые слова.

– Рэн… Родился… окончил школу пилотов в Найсе, постоянно проживает… Постоянного адреса нет.

– Это все, Ильтс, что вам удалось выяснить? – раздраженно осведомился начальник.

– Нет, конечно, – спокойно ответил помощник. – Я был уверен: Соэл высадился на Златке, чтобы передать послание родным. Сам он этого сделать не мог, значит письма за него отсылал капитан.

Юэль тихо всхлипнула, вспомнив, как они с капитаном стояли в дверях Справочной, пропуская гигантскую сороконожку. Крепко держались за руки, улыбались – и друг другу, и сороконожке.

– Я приказал поднять всю корреспонденцию землян за последний час, – говорил Ильтс. – Оказался прав. Землянин Рэн переслал депешу капитану Наву с планеты Амедр: «Дружище Нав! Отошли с попутным кораблем письмо на Землю, Тэру и Нэлин Соэл. Пусть знают: старший брат жив и ждет их на Фригии».

– Фригия, – веско повторил начальник полиции. – Похоже, это единственная зацепка. Конечно, мы объявим о розыске яхты и капитана, но Вселенная велика… Если Соэл передумает и не полетит к Фригии, в том нашей вины не будет…

«Не будет и вознаграждения,» – этого старик не произнес вслух, но мысль была такой сильной и яркой, что на мгновение ослепила Юэль. Эта мысль, в сравнении с остальными пресными и тусклыми думами старика, сияла, как слиток золота.

«Жадина, – разгневалась Юэль. – О награде возмечтал! Чего ему не хватает? Чего не хватает жителю Успешной?» Вскоре она поняла: старик жаждал провести остаток дней на планетах развлечений.

– Надо известить линтийцев, – заявил начальник.

– Подождите, – ответил помощник. – Может, Соэл на яхте, а может, и сменил корабль. Может, яхта полетит на Фригию, а может, и не полетит. Наши указания будут слишком расплывчаты. Если линтийцы поймают Соэла…

– Договаривайте, Ильтс.

– Линтийцы заявят, что задержали преступника самостоятельно. И ничего нам не заплатят.

Начальник полиции тихо охнул.

– Вы правы, Ильтс. Вы правы!

Юэль ощутила радость помощника, внимательно присмотрелась и прислушалась к этому человеку.

На вид ему было лет тридцать. Невысокий, темноволосый, загорелый до черноты, он разительно отличался от рослых и светлокожих собратьев. Только светло-серые, почти прозрачные глаза были глазами нэтийца. Иной оказалась и его манера думать. Мысли Ильтса летели упруго и точно попадали в цель, как резиновые мечи, пущенные меткой рукой.

Похоже, он не был алчен. Определенно, не был. Играл на жадности старшего, но сам подобную корысть презирал. Чего же добивался? Почему рвался преследовать Соэла?

– Что вы предлагаете, Ильтс?

– Я велел перехватить письмо, адресованное родным Соэла.

Юэль беззвучно ахнула. Выходит, Тэр и Нэлин ничего не узнают о судьбе старшего брата? Не встретятся с ним? Будут сходить с ума от неизвестности?

Она проглотила комок в горле – слишком хорошо знала, что такое: терзаться сомнениями, гадать – жив ли дорогой человек? Нашел ли друзей, обрел ли крышу над головой? Или скитается бездомным изгнанником?

Юэль упрямо сжала губы. «Ильтс напрасно трудился. Я найду способ известить Тэра и Нэлин».

И она снова прислушалась к разговору полицейских.

– Я сам полечу на Фригию, – заявил Ильтс, – и если Соэл окажется там, добьюсь его выдачи. Передадим преступника линтийцам из рук в руки.

– Тогда уж им придется расплатиться, – подхватил начальник. – Отличный план.

На этот раз Ильтс испытал не просто удовольствие, а торжество.

«Карьерист!» – постановила Юэль.

Решила на время отвлечься от совещания полицейских. Главным врагом становился Ильтс, его намерения были ясны, оставалось найти его слабое место.

Юэль выпустила спинку кресла и сделала шаг к нэтийке. Девушка сидела, облокотясь о стол и закрыв лицо ладонями. В мыслях ее царила горечь. «Любящий жених, называется. Нет, между нами все кончено… Для Крифа нет оправдания… Ильтс хочет выслужиться, ладно, полукровке простительно. Но Криф… Будь моя воля, направила бы линтийцев по ложному следу».

– Это еще не поздно сделать.

– А? – нэтийка вскинула голову и залилась краской, обнаружив, что находится в приемной не одна.

Перед ней стояла девушка примерно ее лет, смотрела черными глазами и говорила:

– Еще не поздно обмануть линтийцев.

Нэтийка покраснела еще больше, вообразив, что произнесла последние слова вслух. Гривей поднялась, гордо вздернула подбородок и спросила:

– Что вам угодно?

Нэтийцам как никому удавался холодно-любезный тон, мгновенно сбивавший спесь с любого собеседника. Но черноглазая не смутилась. Внятно проговорила:

– Меня зовут Юэль. Я линтийка… Это меня должны были принести в жертву.

Гривей испуганно попятилась. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом Гривей неуверенно повела рукой, приглашая Юэль садиться. Та покачала головой, и они остались стоять друг против друга.

– Землянин Соэл спас мне жизнь. Что бы вы сделали на моем месте?

– Я не знаю, – тихо отвечала Гривей.

– Неправда, – настаивала Юэль. – Вы только что воображали себя на алтаре. Даже со своим женихом поссорились, – она кивком указала на сломанную заколку.

Нэтийка смутилась еще больше.

– Откуда вы знаете? Разве линтийцы телепаты?

– Нет, но я по крови не линтийка. Линтийцы меня удочерили.

– Значит, вы прочитали мои мысли?

– Да.

Гривей тихо вздохнула.

– Верно, мы поссорились. Эту заколку подарил мне он… – она повертела в пальцах изломанную спираль. Затем села и откинулась на спинку кресла, словно ее разом покинули силы. Сказала печально: – Мы дружили с детства. А теперь стало ясно: попади я в беду, он отступится…

Внезапно она вскинула голову и отчеканила:

– Нет ничего хуже отступничества.

– Согласна, – сказала Юэль.

Нэтийка серьезно на нее посмотрела, спросила:

– Вы хотите помочь Соэлу?

– Да, хочу.

– Но как? Ильтс уже напал на след. Теперь его не остановишь.

– Расскажите об Ильтсе, – попросила Юэль.

– Право, не знаю, что о нем рассказать… Ильтс… Он опытный дознаватель. Четырнадцать лет служит…

– Четырнадцать лет? – удивилась Юэль. – Но на вид ему никак не больше тридцати.

– Тридцать два. Он с восемнадцати лет в полиции.

– Подождите, – опешила Юэль. – Вам же запрещено работать, пока не получите образование.

Она вспомнила самодовольную ухмылку какого-то чиновника: «Успешная в силах растить образованных граждан».

– Ильтс – не нэтиец.

– Как не нэтиец? – воскликнула пораженная Юэль. – Разве вы принимаете на службу чужаков? Если не ошибаюсь, девиз Успешной: «Обеспечить работой своих».

– Для Ильтса было сделано исключение. Он, правда, родом с Флорентины, как и его мать, но зато его отец – нэтиец.

Внезапно Юэль все стало ясно.

– Потому он и выслуживается?

Гривей кивнула.

– Получить наше гражданство очень трудно. Надо родиться на Успешной, да еще чтобы оба родителя были нэтийцами. Отец Ильтса, пока был жив, хлопотал за сына, но не мог изменить закон.

– Значит, Ильтс добивается гражданства?

– Вот именно. И, наверное, заслужит – если настигнет Соэла. А Ильтс настигнет. Он упорный. Жаль этого землянина…

Юэль тихо и коротко усмехнулась. «Жаль Ильтса. Впрочем, не жаль. Что такое – нэтийское гражданство? Сытая жизнь, обеспеченная старость… И полное право не думать о том, что в мире множество голодных. Нет, Ильтса совсем не жаль».

Гривей коснулась ее руки.

– Юэль… Вы умеете читать мысли… Не могли бы сказать… – она не договорила.

– Да, – без запинки откликнулась Юэль. – Криф очень переживает.

– Переживает? – обрадовалась Гривей.

– Еще как! Серьезно влюблен.

– Правда? – счастливо улыбнулась Гривей.

– Правда.

Нэтийка вскочила и, напевая, сделала несколько шагов по комнате.

– Не показывайте ему заколку, – посоветовала Юэль, – совсем расстроится.

Гривей быстро спрятала заколку в карман.

– Может быть, я и прощу его… Если докажет…

Юэль помедлила, затем утвердительно сказала:

– Вам приказано задерживать письма, адресованные родным Соэла.

– Да. И выслеживать тех, кто их отправляет. Это задача Крифа.

– А мог бы он сам незаметно отправить письмо?

– Я попрошу его, – отвечала нэтийка, глядя в глаза Юэль.

– Тогда пусть напишет Тэру и Нэлин Соэл. Если они хотят увидеть брата, должны торопиться на Фригию.

– На Фригию, – повторила Гривей, запоминая.

Юэль улыбнулась. «Так-то, Ильтс. Ваши старания пропали даром. Тэр и Нэлин получат письмо».

Нэтийка хотела что-то спросить, но Юэль прижала палец к губам. Дверь отворилась, вошли Ильтс и Криф.

Гривей вежливо улыбнулась Ильтсу, Крифа не увидела в упор. Юноша переменился в лице. Ильтс мельком оглядел младших коллег – вероятно ссоры между ними были нечасты – слегка усмехнулся и, словно бы ничего не заметив, обратился к Гривей:

– Благодарю, вы превосходно справились с заданием. Добыли важную информацию.

Гривей низко склонилась над столом – похвала Ильтса была ей неприятна. Юэль перехватила смятенные мысли нэтийки: «Я не нарочно усердствовала!»

Ильтс повернулся к Юэль и запоздало ее приветствовал.

– Мир тебе и твоему дому, – ответила Юэль обычной любезностью линтийцев.

Ильтс едва заметно сжал губы – мысленно поздравил себя с тем, что угадал правильно, незнакомка оказалась линтийкой. Однако появление линтийки в такую минуту его насторожило. «Неужели линтийцы проведали о Соэле и «Неуловимой»?» Ильтс испугался, что его опередят и вожделенное гражданство уплывет из рук.

В эту минуту к ним подошла Гривей, улыбаясь самым приветливым образом.

– Познакомьтесь, мой начальник Ильтс… и напарник Криф, – она небрежно махнула рукой в сторону молодого нэтийца. – А это Юэль, тер-тера моей сестры.

Криф сделал легкое движение, незамеченное Ильтсом, но не укрывшееся от Юэль. «Что она говорит? – растерянно думал юноша. – Это же не тер-тера»…

Гривей впервые удостоила его взглядом, слегка прикрыла веки: «Молчи».

Юэль неплохо знала нравы Успешной, слово «тер-тера» слышала не единожды, но затруднялась перевести его на земной язык. «Подошло бы соединение понятий гостья-хозяйка и друг-покровитель». Жители Успешной редко принимали чужаков в своих домах, и столь же редко одалживались гостить в чужих семьях, но порой это все же случалось. Люди, связанные узами гостеприимства, назывались «тер-тера».

В сознании Гривей вспыхнул образ крепкой чернокудрой девочки лет пятнадцати. «Юэль, вы меня слышите? Ну, конечно, слышите. Мою сестру зовут Наван. В прошлом году она перешагнула первый «порог» и два месяца гостила на Линтии».

– Тер-тера? – переспросил Ильтс, лицо его на мгновение прояснилось, но почти сразу вновь приняло озабоченное выражение. – Разве имя «Юэль» – линтийское?

Юэль бесстрашно посмотрела ему в глаза.

– Нет, конечно. Так же, как имя «Ильтс» – не нэтийское.

Полицейский прикусил губу. Гривей встревоженно покосилась на Юэль: «Попала в больное место!» Юэль и сама это чувствовала.

Ее захлестнул водоворот воспоминаний Ильтса. Ссохшаяся, покрытая трещинами земля, чаша с отбитой ручкой, подставленная под скудные капли источника, лопнувшие от жажды губы… Заплаканная черноволосая женщина, рев двигателей космического корабля, сады на Успешной, солнечные зайчики, прыгающие по волнам, страстное желание жить здесь, жить так же. Тесные комнаты полицейского управления на Златке, окрики: «Ильтс подай, Ильтс принеси!», равнодушные взгляды… И другие глаза – нежные, скорбные…

Усилием воли Ильтс пресек воспоминания, бросил короткий взгляд на запястья Юэль – их закрывали широкие браслеты, невозможно было разглядеть, есть ли на ее руках рудиментарные отростки.

– Значит, вы прилетели в гости к своей тер-тера? Успели повидаться?

– Нет, к сожалению, – отвечала Юэль, следуя мысленной подсказке нэтийки. – Наван, оказывается, гостит у друзей на Олетоне.

– Досадно, – заметил Ильтс. – Прилететь в гости и не застать хозяйку.

– Я прилетела не в гости. Хочу исполнить свой долг.

– Долг?

– Думаю, вы слышали, что случилось на Линтии, – проговорила Юэль тоном сдержанной ярости. – Чудовищное святотатство. Мои соплеменники – все, кто только мог покинуть Линтию – разлетелись по Вселенной в поисках оскорбителя богини.

«Этого не хватало,» – подумал Ильтс.

– Я тоже бросилась на поиски святотатца.

«Кто она такая? – гадал Криф. – Зачем морочит Ильтсу голову?» Он исподволь посматривал на Гривей, но, наученный горьким опытом, молчал. Ответным взглядом Гривей дала понять, что если он выдержит испытание, то удостоится прощения. После этого Криф скорее бы проглотил язык, чем разоблачил самозванку.

– И родные вас отпустили? – удивился Ильтс, с неудовольствием разглядывая Юэль. – Вы слишком молоды.

– Мои родные, как и я, поклоняются богине, – она патетически возвысила голос.

Ильтс хмыкнул, прошелся по комнате. Почти добродушно осведомился:

– Как же вы намерены искать похитителя?

– Хотела посоветоваться с Гривей, для этого и прилетела сюда, – спокойно ответила Юэль. – Я ведь знала, что сестра моей тер-тера служит в полиции.

– Во-от как, – протянул Ильтс, помрачнев.

Устремил хмурый взгляд на Гривей. Упругим мячом скакнула мысль: «Если она проговорилась о «Неуловимой» и Фригии»…

– И что же вы присоветовали?

Гривей бестрепетно встретила тяжелый взгляд начальника.

– Мы не успели ничего решить.

Ильтс не мог успокоиться. Покосился на Юэль. «Девчонке нельзя давать воли. Беда, если что-нибудь выведает и расскажет своим».

– Быть может, не отвергнете мою подсказку? – нарочито весело спросил Ильтс.

– Возможно, – согласилась Юэль.

– Куда, по-вашему, мог направиться Соэл? – принялся вслух рассуждать Ильтс, остро посматривая на Юэль. – Укрылся в центре? Или сбежал на окраину?

– Не знаю, – ответила Юэль. – Важно другое: в гуще обитаемых миров справятся с розысками и без меня. Обещанное вознаграждение соблазнит многих.

По губам Ильтса скользнула кривая улыбка.

– Я отправлюсь в пограничные земли, – заключила Юэль.

– Что же вы станете делать одна, без друзей, в неизведанных мирах?..

– Одна? – переспросила Юэль. – О, нет, за моей спиной – вся мощь Линтии. Если нападу на след – линтийцы помогут.

– Нападете на след? – Ильтс недоверчиво покачал головой. – Не зная языка?

– Почему же «не зная»? – переспросила Юэль. – Я универсальный переводчик.

Ильтс тихо и протяжно вздохнул. Даже Криф, занятый переглядкой с Гривей, удивленно округлил губы. Гривей улыбнулась, без труда догадавшись, как Юэль переводит: «Слышит мысли одного и передает другому».

«Мне везет, – рассуждал Ильтс. – Думал, потеряю пять или шесть дней, пока найду переводчика. А теперь»…

Нэтиец решал быстро.

– Я тоже отправляюсь в погоню за Соэлом. Соединим наши усилия, – предложил он.

Юэль поздравила себя: это была удача из удач. Значит, она не только беспрепятственно доберется до Фригии, но и окажется рядом с главным врагом, узнает все его замыслы, сумеет помешать.

– Хорошо, – сказала она.

И тотчас поняла, что поторопилась с ответом. По лицу Ильтса скользнула тень прежнего недоверия. «Нельзя его недооценивать». Юэль на мгновение стало страшно. Если Ильтс ее разоблачит…

– Остается последнее, – слащаво протянул Ильтс. – Пустяки, маленькая формальность. Надеюсь, Юэль, вы не откажетесь пройти опознание? Я обязан точно выяснить, кого нанимаю на службу.

Юэль окатила его надменным взглядом.

– Считайте, что это я вас наняла.

Ильтс деланно засмеялся, крепко взял ее за плечо и развернул лицом к пульту.

– Коснитесь ладонью алого квадрата.

Юэль послушно опустила руку на пульт, вытянула указательный палец, ощутила привычное покалывание. По экрану бежали короткие строчки: ее имя, дата рождения, гражданство…

Ильтс внимательно вчитывался, и лицо его постепенно теряло выражение настороженности и тревоги. Он впервые искренне улыбнулся.

– Прекрасно, Юэль.

«Вылетаем сегодня же, – заключил Ильтс. – С объявлением о розыске «Неуловимой» подождем – не встревожились бы линтийцы. Вот если не настигну беглецов на Фригии»…

Юэль с любопытством смотрела на него. Ильтс уже воображал себя гражданином Успешной, владельцем богатого особняка на берегу Лилового озера. Да, его ожидает блестящее будущее. Он женится на красивой, здоровой нэтийке, дети его никогда не узнают ни голода, ни жажды… Нужно только отличиться. Поймать Соэла и капитана «Неуловимой» – теперь-то ясно, они в сговоре. Обоих передать линтийцам.

«Оказывается, Ильтс похож на моего приемного отца, – подумала Юэль. – Тоже норовит принести жертву чужой кровью».

Она вспомнила увешанный коврами дом Горан-аша. Вспомнила, как бежала в земное посольство – умолять о помощи. Попала к Соэлу… На виске секретаря серебрился диск «тихони». Из-за блокиратора она не смогла прочесть мысли Соэла, посчитала его равнодушным мерзавцем. Знала ли, что через несколько часов он вытащит и ее, и Рэна из воронки?

«Все к лучшему. Прочти я мысли Соэла, не кинулась бы топиться, не встретилась бы с капитаном Рэном».

Юэль заново ощутила, как сильные руки вытолкнули ее на поверхность реки. Да, руки Рэна были сильными. А мысли – ясными и звонкими. Ни у кого прежде она не встречала таких безоблачных, четких, светлых мыслей. Эти мысли согревали – как будто она смотрела на солнце.

– Я должен поговорить со старшим, – сообщил Ильтс. – Пойдемте со мной, Юэль.

Она неторопливо поднялась, склонила голову, прощаясь с Гривей и Крифом.

– Мир вашим сердцам.

– Удачи тебе в твоих замыслах, – ответила Гривей.

Оказывается, знала формулу прощания линтийцев.

* * *

…Ильтс знал, что должен умереть. Он обречен и нет спасения. Узкая каменная лестница вела наверх. На негнущихся деревянных ногах он шагал со ступеньки на ступеньку. Понимал: всякое сопротивление бесполезно, он приговорен. Жить осталось десять ступенек… Пять… Последняя ступень… Он на площадке. Ледяной ветер ударил в лицо. Слева возвышалась уродливая каменная голова богини. Взгляд Ильтса скользнул по широким мясистым губам, приплюснутому носу, квадратному лбу. Затем Ильтс повернулся направо и увидел вторую голову из серого ноздреватого камня. Широко открытые глаза статуи были пусты и бессмысленны.

Ветер обжигал лицо и руки, пронизывал до костей. Ильтс знал, что сейчас умрет, умрет мучительно. Посреди площадки зияло круглое отверстие желоба.

Ильтса подтолкнули вперед. Он сделал шаг… еще один… еще… Двигалось только его тело. Он уже был наполовину мертв – от ужаса. Отверстие приближалось, становилось все больше, заслонило весь мир.

С отчаянным криком Ильтс полетел вниз. Пытался схватиться за что-нибудь, остановить падение, но стены были скользкими, руки срывались, обламывались ногти, он все глубже летел в темноту, из которой не могло быть возврата…

Ильтс проснулся задыхаясь, сердце бешено колотилось. Рывком сел. Вспыхнул свет, Ильтс судорожно оглядел крохотную каюту. Бледно-серые стены, светящийся потолок, блестящие ручки стенных шкафов и душевой кабины. Постепенно он осознал, что находится на маленьком патрульном корабле. Несколько мгновений он сидел, с трудом переводя дыхание. Потом повалился на койку.

Он скверно переносил полеты. После прыжка в подпространство часто снились кошмары, но чтобы такое… Никогда прежде его сон не был так реален, не наполнял сердце стылым ужасом.

Ильтс не бывал на Линтии, ни разу не видел храма Двухголовой богини. «Думал о Соэле, и вот результат»… Однако в глубине души Ильтс с холодной отчетливостью сознавал, что только успокаивает себя. Не сомневался: храм Двухголовой богини именно таков, каким приснился. Узкая витая лестница, открытая площадка. Головы из пористого камня… Приплюснутые носы, мясистые губы… Широкая круглая воронка, переходящая в узкий желоб.

Ильтс положил руку на сердце, в груди кололо. Он закрыл глаза, но так до самого утра и не смог уснуть.

* * *

Планета неслась по своей орбите – круглая и белая, точно снежок, брошенный рукой ребенка. Снег – холмами и ровной пеленой – ничего другого Юэль не увидела.

Катер приземлился, прозрачный купол откинулся, и девушка спрыгнула на землю. Дышалось тяжело. Холодный воздух обжигал горло, мелкий колючий снег залеплял глаза. Только теперь девушка воздала должное заботам Рэна – когда поглубже надвинула капюшон зимней куртки.

– Неприветливая планета.

Ильтс возразил:

– Фригия к нам милостива. Вы еще не видели местных буранов.

Вместо ответа Юэль потуже затянула завязки капюшона. Ильтс одобрительно кивнул. Он еще накануне пересмотрел ее одежду, с удовольствием отметив: «Вы не носите меха? Отлично!» Она, естественно, удивилась. Тогда полицейский прибавил: «Нельзя нанести кот-коххам худшего оскорбления, чем явиться к ним в мехах». Других объяснений она не дождалась, Ильтс отмахивался: «Сами поймете».

Сейчас Юэль нетерпеливо всматривалась в снежную пелену, горя желанием поскорее увидеть кот-коххов.

– Там, на горизонте… – Юэль вытянула руку, указывая. – Или мне только мерещится?

Ильтс сощурился, загородился рукой от бьющего в лицо снега.

– Нет, не ошиблись. Это они.

Юэль удивленно повернулась к Ильтсу: он заметно нервничал. «Боится?» – не поверила Юэль. Прежде она слышала, что жители Фригии – народ миролюбивый.

Снег на склоне холма покрылся алыми пятнами. Миг, и вниз понеслась алая лавина.

Юэль смотрела в страстном нетерпении. Сейчас жители Фригии приблизятся, и она узнает, где Рэн и Лэтэ. Рэн обещал ждать на Фригии! Лэтэ, конечно, тоже прилетела на «Неуловимой», куда ей было деваться. Ильтс? Что сможет Ильтс против таких людей, как Рэн и Соэл?

Прошло несколько минут – и Юэль с Ильтсом оказались в живом кольце. Взвихрялся рыхлый снег, мелькали стройные лапы, метались длинные пушистые хвосты, горели синие глаза. Кот-коххи приветствовали гостей.

Внезапно Юэль замерла, потом затрясла головой. Ей показалось, что со всех сторон ее обступили крепкие, рослые воины в алых плащах.

Через миг видение исчезло. Кот-коххи резвились вокруг.

Юэль смотрела на мощные лапы, на лезвия когтей, и невольно придвигалась к Ильтсу. Заметила, что и он избегает совершать резкие движения.

Вожак стаи издал долгий протяжный звук, нечто среднее между зевком и стоном. Тотчас суета прекратилась, кот-коххи легли на снег, тяжело дыша и свесив языки. Вожак неторопливо прорысил к Ильтсу, ткнулся мокрым носом ему в ладонь, потом встал обеими лапами на плечи Юэль, заставив ее покачнуться, прикоснулся ледяным носом к ее лбу.

Тотчас плечи Юэль поникли, и виной была не тяжесть лап кот-кохха. Рэн не прилетал на Фригию! На планете был единственный космодром – Круау, именно здесь приземлился катер Ильтса. За прошедший месяц их корабль был первым – властитель это точно знал.

Рэн не прилетел! Юэль чувствовала, как на ее ресницах замерзают слезы. Что могло случиться? Передумал, испугался? Нет! Опасайся Рэн погони, он высадил бы Соэла и Лэтэ на другой планете, но сам примчался бы на Фригию. На встречу с ней. Значит, произошло несчастье. Где? Какое? Не узнаешь – Вселенная велика.

Юэль упрямо тряхнула головой. Она найдет Рэна. Даже если понадобится искать всю жизнь. Она не может, не смеет, не хочет его потерять. Не каждой женщине выпадает счастье – встретить такого человека. Не за каждую бросаются умирать. Она отыщет Рэна.

Вожак коротко заурчал.

– Рыжий Тройм приветствует нас на своей планете, – перевела Юэль.

– Поблагодарите властелина Фригии. Скажите, что мы просим гостеприимства и помощи.

Юэль пробормотала несколько невнятных слов, создавая видимость перевода. При этом она «громко думала» – термина удачнее не могла подобрать – то есть, передавала свои мысли Тройму.

Властитель Фригии зарылся носом в снег и приветливо взмахнул хвостом.

– Он готов оказать нам гостеприимство…

– А помощь? – быстро спросил Ильтс.

– Когда поедим и согреемся, придет время разговоров, – перевела Юэль.

– Да будет мягким снег под вашими лапами, – вежливо завершил разговор Ильтс.

Кот-коххи привезли с собой длинные низкие сани. Ильтс сел первым, Юэль устроилась позади, укрывшись за его широкой спиной от холодного ветра. Кот-коххи подхватили поводья в зубы и стрелой понеслись к вершине холма.

– Кто еще живет на Фригии? – девушка возвысила голос, стараясь перекричать ветер.

Ильтс обернулся.

– Разные… народы. Шестиногие рунтийцы… и шестирукие выходцы с планеты Новь. Еще кто-то. Всех и не упомнишь. Войн на Фригии нет, зато процветает торговля, – он откинулся назад, чтобы девушка лучше слышала. – Кот-коххи продают собственную шерсть. Понимаете, шерсть, а не шкуры! Тот, кто одевается в меха, для них – живодер. Однажды кот-коххи загрызли двоих нэтийцев, вздумавших щегольнуть меховыми нарядами.

Сани взлетели на гребень холма. Юэль напряженно осматривалась. Сквозь мелкий снег смутно вырисовывалась гряда скал, неправдоподобно высокие деревья с длинной темно-зеленой, почти черной, хвоей.

– Где живут кот-коххи? – крикнула Юэль в спину Ильтсу.

– В небольших поселениях. У них каменные дома… А нас везут в замок Тройма.

Спустившись с холма, вожак и пара кот-коххов, везших сани, отделились от стаи и свернули в узкую лощину. Ветер вымел из лощины почти весь снег. Сани несколько раз с противным визгом царапнули по каменистой тропе. Стены лощины смыкались все уже, Юэль разглядывала иссушенные ветром скалы.

Неожиданно девушка вскрикнула. Ильтс снова обернулся к ней и засмеялся.

– Я также кричал, когда увидел это впервые.

Стены лощины раздались, открыв взорам просторную долину. Близ склонов гор стояли исполинские изваяния. Юэль могла рассмотреть только ближайшие, остальные терялись в снежной круговерти.

– Что это?

– Кот-коххи – скульпторы. Выгрызают статуи из мягких пород дерева.

– Но здесь же камень! Не могут же они грызть камни.

– Нет, конечно. Они заставляют трудиться воду. Накаляют камни и поливают водой.

– На такую работу требуются годы!

– Кот-коххи долгожители. Работа переходит от родителей к детям.

Юэль, как завороженная, не могла отвести взгляда от скульптур. Поражали не только их размеры, но и разнообразие. Казалось бы, скульпторы кот-коххов должны были изображать своих соплеменников. Но Юэль не увидела ни одной статуи кот-кохха.

Сани пронеслись мимо каменной птицы, раскинувшей крылья. Юэль невольно втянула голову в плечи – так угрожающе, казалось, нацелился каменный клюв. Оглянувшись, она успела заметить, что у птицы был змеиный хвост, трижды обвивший лапы.

Слева от птицы каменная стрела вонзалась в небо. Чуть далее сквозь вихрь снежинок угадывались очертания грациозного зверя, похожего на лань.

Две высокие башни, соединенные висячей галереей, стояли в центре идеально-круглой долины. Башни были белыми, и временами по ним пробегали сполохи пламени, словно вспыхивало северное сияние. Кроме того, при особенно сильных порывах ветра, башни издавали странные, протяжные звуки, похожие на рыдания.

Сани подлетели к высокой арке и остановились. Внутрь башни уводили ступени.

– За мной, – пригласил вожак и помчался наверх.

Юэль с Ильтсом последовали за ним.

В башне царил полумрак – редкие круглые оконца почти не давали света. Лестница обвивала центральный стержень, невозможно было разглядеть, что впереди.

Ильтс сразу вспомнил свой сон. Винтовая лестница, крутые ступени, площадка, желоб… Он вынужден был остановиться – перехватило дыхание. Юэль обогнала его, с легкостью прыгая через ступеньку. Ильтс с внезапным раздражением посмотрел ей в спину. Негромко окликнул:

– Юэль!

Она остановилась, но не обернулась. С неожиданной злобой Ильтс сказал:

– Вы из богатой семьи, не так ли? Вас не могли принести в жертву!

– Да, конечно, – согласилась девушка, даже не взглянув на него. – Мне ничто не грозило.

– Вы не могли провалиться в узкий вонючий желоб, – не унимался Ильтс. – Завидное благополучие!

– Завидное, – прежним ровным голосом отозвалась девушка. – Не всем так везет. Не попасть в желоб… не знать ни голода, ни жажды… Как тут не позавидуешь? Как не размечтаешься о таком же благополучии?

– Что? – Ильтс схватил ее за руку, рывком развернул к себе. – Что ты сказала?

Черные, широко поставленные глаза взирали на него со спокойным изумлением. Ильтс невольно разжал пальцы.

– Извините.

– Я сказала, что каждый мечтает о собственном благополучии. Только оплатить это старается чужой кровью. Разве не так?

Ильтс не нашелся с ответом, внезапно почувствовав, что из обвинителя превратился в обвиняемого.

Сверху донесся нетерпеливый рык вожака, озадаченного остановкой. Юэль с Ильтсом поспешили нагнать кот-кохха. Вожак остановился на верхней площадке, с которой открывалось семь дверей. Выбрав центральную, он поднялся на задние лапы, а передними выбил по двери короткую дробь. Тотчас дверь плавно отошла в сторону. Юэль с Ильтсом вошли, но вожак не последовал за ними. Дверь закрылась. Гости оказались в круглом зале, озаренном пламенем очага. На пышных подушках у огня сидел… нет, сидела… повелительница кот-коххов. Она была великолепна. Густой мех спадал тяжелыми алыми волнами, пышный хвост обвивал лапы, а глаза… Глаза цвета морской волны сияли лукавством и дружелюбием.

Поднявшись, она грациозно изогнула спину и потянула передние лапы, потом – задние, затем издала долгий протяжный вздох, в котором слились и высокие, звенящие, и низкие, почти басовые ноты.

– Супруга властителя, Хэшка, приглашает нас обогреться у огня.

Ильтс с готовностью шагнул вперед. Юэль последовала за ним, но тотчас остановилась.

Теперь вместо повелительницы кот-коххов на подушках сидела молодая рыжеволосая женщина, закутанная в алое покрывало. Она смотрела на Юэль синими глазами в золоте ресниц, глазами Хэшки.

«Я брежу,» – подумала Юэль.

– Не удивляйся, – обратилась к ней женщина. – Каждый видит нас по-своему.

Юэль покосилась на Ильтса. Он внезапно сжался и смотрел на Хэшку как-то снизу вверх.

– А он? Какой вы кажетесь ему?

Хэшка улыбнулась.

– Я же не знаю, какой кажусь тебе.

– Очень красивой.

Хэшка перевела взгляд на Ильтса.

– Вряд ли я кажусь ему красивой. Скорее – грозной.

– От чего это зависит? От наших глаз?

– Можно сказать и так, – Хэшка засмеялась. – От взгляда. Тот, кто нам близок, видит подобие себя. Враг же узрит врага. В его сознании мы воплотимся в тот образ, какой ему страшнее всего.

– Так значит… Эти статуи вокруг замка…

Хэшка согласно наклонила голову.

– Да, такими нас видели обитатели разных миров. Я просила их изобразить кот-коххов, и по этим рисункам мы делали изваяния.

Юэль невольно задумалась: какой бы предстала Хэшка Рэну? А Лэтэль?

Она снова посмотрела на Ильтса. У того мелко дрожали губы.

Неожиданно резко прозвучал голос Хэшки:

– Если этот человек твой враг, почему вы путешествуете вместе?

Синие глаза в золоте ресниц смотрели испытующе, настороженно. Бесспорно, кот-коххи не умели лукавить и ненавидели лживость в других.

– Что она говорит? – встрепенулся Ильтс.

Хэшка издала приглушенное рычание и слегка обнажила клыки.

– Она говорит не с вами, – торопливо пояснила Юэль.

Ильтс покорно умолк. Беседа Хэшки с Юэль пришлась ему крайне не по вкусу, но приходилось терпеть.

Юэль смутилась.

– Разве кот-коххи умеют читать мысли?

Лукавая улыбка замерцала в глазах Хэшки, затем появилась и на ее губах.

– Чужие думы скрыты от нас, но не чужие чувства.

Юэль собралась с мыслями.

– Ильтс не сделал мне ничего дурного. Но он угрожает дорогим мне людям.

– Почему? Эти люди угрожают ему?

– Нет. Но… – Юэль вспомнила растрескавшиеся поля Флорентины и водопады Успешной. – Его жизнь зависит от… Если он поймает моих друзей, получит повышение.

– Что это значит?

– Он сможет есть сытнее, одеваться богаче…

Хэшка вытянула белую узкую руку, до локтя скрытую покрывалом.

– Я всегда жалела голокожих. Вам приходится носить чужую шерсть и вести нелепое соперничество, желая добыть этой шерсти как можно больше. Тратить время и силы на то, чтобы твои спина и живот были прикрыты лучше, чем у соседа? Нелепо.

– Думаю, для Ильтса главное не это, – призналась Юэль. – Он считает, что сможет лучше позаботиться о своих детях…

– Это важно, – согласилась Хэшка. – Вот только…

Она закрыла глаза и заговорила низким, мелодичным, чуть мурлыкающим голосом:

– Можешь перевести Ильтсу. За много сотен лет до того, как кот-коххи переселились на Фригию, среди наших предков жили Ринат и Барит.

Прослушивать Хэшку было легко и приятно. Мысли ее текли без запинки, и не были так сбивчивы, как у людей. Хэшка не старалась в одно и то же мгновение думать о гостях, пригорелом пироге, нехватке денег, болезни сестры, равнодушии возлюбленного.

Юэль не приходилось мучиться, выбирая из потока образов главное. Она сразу увидела двух рослых густошерстых кот-коххов, лежавших на большом валуне, припорошенном снегом.

– В снежную бурю Ринат с Баритом отбились от охотившегося племени и несколько дней блуждали вдали от дома. Когда буря улеглась, им посчастливилось найти дорогу. Но когда бедолаги вернулись домой, они узнали, что охота племени была неудачной. Рината с Баритом считали погибшими, а потому их детям кидали самые плохие куски. И у того, и у другого погибли младшие сыновья. Ринат поклялся, что с его уцелевшими детьми подобного не случится. Силой зубов и когтей он рвался в вожаки. Многие соплеменники носили отметины его зубов. Ринат стал вожаком и детям его доставались лучшие куски при дележе добычи.

Хэшка замолчала, накручивая на пальцы густые пряди огненных волос. Юэль тоже умолкла и сидела не шевелилась, понимая, что рассказ не окончен. Мельком она взглянула на Ильтса. Он сидел в углу, очень бледный, с закрытыми глазами.

И снова послышался бархатный голос Хэшки:

– В схватке с соседним племенем вожак Ринат погиб. О его детях никто не позаботился – сородичи, помнившие остроту зубов Рината, не пожалели его потомства… Барит попал в плен, но сумел бежать. Он собрал уцелевших и увел в пещеры. Там он пересчитал сородичей. Их было мало, очень мало. Барит сказал: «Нас слишком мало. Гибель каждого детеныша грозит обернуться гибелью всего племени. Отныне наши дети – общие. Каждая мать должна кормить каждого голодного малыша».

– Барит – твой предок? – порывисто спросила Юэль.

– Да, – с гордостью произнесла Хэшка.

– Он долго правил кот-коххами?

– Нет. Он погиб на охоте. Но племя его множилось с каждым годом, и вскоре числом и силой превзошло остальные. Когда кот-коххов из этого племени спрашивали об их именах, они отвечали, прибавляя: «Дети Барита». Потом племена слились в один народ, и с тех пор все мы зовемся «Дети Барита».

Юэль перевела последнюю фразу и снова посмотрела на Ильтса. Лицо его отражало досаду. Всем сердцем он отвергал рассказ Хэшки. Слишком страшился пустынь Флорентины, слишком жаждал озер Успешной. Не сомневался – в таком благополучном краю его детям нечего будет бояться.

Старинные истории не занимали Ильтса. Его волновало одно – где и как поймать Соэла.

Хэшка поднялась – перед глазами Юэль промелькнули сильные лапы и длинный хвост – коротко рыкнула, и в комнату впорхнули маленькие крылатые существа. Трепетали разноцветные крылья, узкие изогнутые клювы издавали резкий посвист. Забавные летуны мгновенно разбросали по полу покрывала из алой шерсти, на покрывала столь же проворно расставили плоские блюда, заполненные коричневыми поджаристыми колобками.

Хэшка, вновь представшая в виде синеглазой женщины, пригласила гостей подкрепиться.

Колобки оказались горячими и сочными, хотя и несколько пресными. Но изголодавшаяся Юэль уплетала за обе щеки. Ильтсу, напротив, кусок в горло не шел.

«Кем же ему кажется Хэшка?» – Юэль испытывала приступ неуемного любопытства. Прослушать его мысли было несложно, но Юэль не желала отвлекаться от общения с Хэшкой. «Посмотреть глазами Ильтса успеется,» – повторяла она себе.

Насытившись, она поблагодарила хозяйку. Хэшка ответила улыбкой и неожиданно спросила:

– О чем ты хочешь меня попросить?

– Попросить? – только теперь Юэль осознала, что все это время мысленно умоляла Хэшку помочь.

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы облечь мысли в слова.

– На вашу планету должна прилететь яхта «Неуловимая». На ней – три человека. Это моя сестра, мой жених и мой друг. Помогите мне встретиться с ними.

– Хорошо, – ответила Хэшка. – Ты увидишь этих людей, если только они появятся на Фригии.

Наступила тишина. Юэль подождала, не заговорит ли Хэшка с Ильтсом, но хозяйка молчала. Тогда Юэль полюбопытствовала:

– Как вы называете свою планету?

Хэшка пропела какое-то слово. Юэль замешкалась с переводом. «Летящая льдинка»? «Скользящая льдинка»? «Падающая льдинка»? Все не то! «Парящая льдинка»? Да, так вернее.

– А до вас на этой планете кто-нибудь жил?

Видение рыжеволосой женщины растаяло. На подушках лежала повелительница кот-коххов, нетерпеливо постукивая хвостом.

– Другие, – зарычала она.

– Кто – другие?

Хэшка показала клыки. Юэль почувствовала, что вторгается в запретную область, но любопытство пересилило осторожность.

– Я не понимаю.

Хэшка милостиво пояснила:

– Кот-коххи переселились на Фригию, когда наше собственное солнце начало остывать.

Хэшка рассказывала, и Юэль видела маленький багровый диск, висевший низко над горизонтом. Дымно-лиловые волны вздымались к темно-серому, почти черному небу. Над горизонтом вспыхнули алые точки, они увеличивались, и вот появились корабли, плавно снижавшиеся на столбах пламени. Заклубились облака пара. Когда они рассеялись, стало видно, что вода отступила, открыв песчаное дно. К кораблям потянулись вереницы кот-коххов.

Корабли улетали и возвращались за новыми партиями переселенцев. И все это время над планетой не смолкала прощальная песнь кот-коххов.

Кораблями управляли многорукие жители планеты Новь. В благодарность кот-коххи отдавали им свою великолепную шерсть, впоследствии прославившуюся на всю Галактику.

Снежные вихри Фригии не напугали кот-коххов. К стуже и непогоде им было не привыкать. Они строили дома из камней, ставили изваяния. Прежние обитатели планеты им не мешали.

– Кто же были эти прежние обитатели?

– Я их не видела, – коротко ответила Хэшка.

В мыслях ее возник образ каменной двери. Хэшка повернулась к Ильтсу, давая понять Юэль, что разговор окончен. Гостья, как ни была заинтригована, более допытываться не решилась.

– Ты сказал, что просишь помощи, – заговорила Хэшка с Ильтсом.

Юэль переключилась на мысли Ильтса и увидела серую змейку, медленно выползавшую из расщелины между раскаленными на солнце камнями. Увидела маленького брата Ильтса. Малыш лежал без движения, с посиневшей, раздувшейся шеей. А потом увидела Хэшку.

Ильтсу она тоже казалась женщиной – высокой и синеглазой. Только вместо рук у нее вились тонкие серые змейки.

Юэль поморщилась. Не хотела бы она смотреть на Хэшку – да и на весь мир – глазами Ильтса.

– Ты просишь помощи? – повторила Хэшка.

– Это правда. Я хочу настичь одного человека.

– Он твой враг?

– Нет.

– Тогда почему ты его преследуешь?

– Он… враг линтийцев.

– Почему же за ним гонишься ты?

– Это мой долг.

– Итак, – произнесла Хэшка с неуловимой иронией, – ты рвешься исполнить свой долг?

Ильтс промолчал.

– Хорошо, – пообещала Хэшка. – Ты встретишься с этим человеком.

– Но я не об этом просил, – запротестовал Ильтс. – Что проку в такой встрече, если ты будешь его защищать?

Черный зрачок Хэшки расширился во весь глаз.

– Я не буду его защищать.

Этим ответом Ильтсу пришлось удовольствоваться.

«Хэшка не будет защищать Рэна и Соэла, – подумала Юэль. – Но, надеюсь, не помещает им защищаться?»

– Благодарю тебя, – сказал Ильтс.

– Не за что, – возразила Хэшка. – Признаться, я думала, ты попросишь меня о другом.

– О чем? – осторожно полюбопытствовал Ильтс.

– О душевном спокойствии.

У Ильтса захватило дыхание – словно холодный ветер ударил в лицо, голова закружилась. Он сдавил руками подушку, столь сильным было ощущение падения.

Откуда Хэшка могла узнать, что его мучают страшные сны?

– Как ты можешь дать мне спокойствие? – резко спросил он.

– Кот-коххи и сами умеют обрести спокойствие, и в силах одарить им других.

* * *

Прыжок в подпространство длился мгновение, но это мгновение отзывалось долгим головокружением и потерей координации. Недаром медики разных планет единодушно советовали космонавтам сразу после прыжка погружаться в длительный сон. На «Неуловимой» имелся достаточный выбор снотворных и успокоительных пилюль, но и капитан, и пассажиры ими пренебрегли. О сне не могло быть и речи, а потому, едва все трое смогли покинуть противоперегрузочные кресла, они собрались в овальной каюте.

Узнать каюту было сложно. «Иллюзион», следуя заданной ранее программе, создал картину морского берега. Правда, для разнообразия, он избрал море штормовое. Черные тучи громоздились над головами, гремел прибой, мутные желтые волны достигали ног и отбегали, перекатывая камни и клочки водорослей.

Только стена с иллюминатором осталась неизменной, и взорам беглецов открывалась лилово-бурая планета.

Соэл спросил о чем-то, но из-за грохоты воды капитан не расслышал и поспешил убрать звук. Теперь море ярилось в безмолвии, и угольно-черные птицы, сновавшие низко над волнами, беззвучно раскрывали клювы.

– Угрюмая планета, – повторил Соэл, кивком головы указывая на иллюминатор. – Это Фригия?

– Нет, нет, – поспешно отозвался Рэн.

– Вы раздумали лететь на Фригию? – уточнил Соэл.

– Да.

– Почему?

Рэн не ответил. Если нэтийцам известно, на каком корабле бежал Соэл, они затребуют в Справочной сведения о корабле и капитане. Не составит труда узнать, что он прошел опознание и отправил письма. Кому? Ближайшим родным Соэла, вызвал их на Фригию.

Рэн повернулся к Лэтэ. Блондинка стояла, зябко обхватив руками плечи. Капитан изменил настройку Иллюзиона, и в каюте повеяло жаром пустыни. Волнистые пески блестели под солнцем, вдали, над красноватыми обветренными скалами дрожал раскаленный воздух.

Добавив к убранству каюты три кресла и полосатый тент, укрывавший от палящих лучей, Рэн остался доволен. Женщина, вероятно, тоже – она облегченно вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– Лэтэ, – негромко окликнул Рэн.

Она вздрогнула и снова сжалась.

– Лэтэ, расскажите подробнее, что случилось на Златке. Как вы узнали, что Соэл опознан?

Она смотрела перепуганными глазами и молчала. Потом быстро провела языком по пересохшим губам, но так и не издала ни звука.

– Успокойтесь, – сказал Рэн. – Невозможно проследить путь корабля в подпространстве. Так что линтийцы временно потеряли наш след. А теперь говорите. Как вы узнали, что Соэла ищут?

– Я… подслушала разговор, – выдавила она через силу.

Снова обхватила руками плечи, съежилась в кресле.

Рэн смотрел, как ветер гонит по песку колючие клубки, и пытался вспомнить название этого растения пустыни. Клубки легко перелетели с бархана на бархан, подкатились к самым ногам женщины. Лэтэ отодвинула их носком стоптанной туфли.

– Чей разговор вы подслушали?

– П-полицей-с-ских…

Она дважды заикнулась на этом слове.

Рэн обменялся недоумевающими взглядами с Соэлом. Женщина, несомненно, была перепугана до смерти. «Чего она боится?»

– Лэтэ, поймите. Мне важно знать подробности, важно знать каждую мелочь. От этого зависит наша судьба. Можем мы лететь на Фригию или – нет?

Она удивленно на него посмотрела и как будто чуть успокоилась.

– Можете. О Фригии не было сказано ни слова.

Рэн невольно улыбнулся.

– Позвольте мне судить самому. Повторите, что и как вы услышали.

– Ну… – блондинка разглядывала кончики своих пальцев. – Это было уже после нашей встречи.

Кивком головы она указала на Соэла. Легким движением тот дал понять Рэну, что объяснит позднее.

– Я спустилась в один из вестибюлей. Знаете такой… в красных орнаментах. Там еще фонтан… Воду отсчитывает – в час по капле.

Рэн не помнил ни фонтан, ни орнаменты, но полагал, что это неважно.

– Хорошо, вы спустились в вестибюль. И что дальше?

– Случайно взглянула на экран… Прочла объявление о розыске…

Она снова замолчала. Рэн терпеливо ждал продолжения. Лэтэ не смотрела ни на него, ни на Соэла, упорно созерцая собственные пальцы. Молчание затягивалось. Когда Рэн совсем уже потерял надежду и собрался задать наводящий вопрос, женщина заговорила:

– Мне захотелось узнать, что он натворил. Я остановила служащего Справочной. Он сказал: «Этот человек похитил ребенка».

Рэн, раскрыв рот, повернулся к Соэлу. Только теперь сообразил, кем окажется Соэл в глазах непосвященных. Похититель детей! И сам Рэн – его сообщник. Отличная репутация, ничего не скажешь.

Бывший секретарь отнесся к откровениям блондинки совершенно спокойно – вероятно, предвидел заранее.

– Мне не хотелось этому верить, – продолжала Лэтэ, впервые метнув быстрый короткий взгляд на мужчин. – Решила узнать истину… Я зашла в полицейское управление…

Краем глаза Рэн уловил, как Соэл выпрямился в кресле.

– В приемной ссорились юноша и девушка. Из их разговора я поняла истину. Хотела уйти, но в эту минуту явился старший полицейский. Он переступил порог и остановился, разговаривая с кем-то, кто был в коридоре. Сказал: «Позаботьтесь задержать «Неуловимую». Нужно проверить, вдруг Соэл действительно там». Второй человек что-то ответил, полицейский сказал: «Да, конечно,» и оба они куда-то ушли. А я побежала к вам.

Рэн ожидал, что вежливый Соэл рассыпется в благодарностях, но тот молчал.

– Полицейским известно название яхты, следовательно, они выяснят и мое имя, – подытожил Рэн.

– А потом узнают, кому вы писали, – подхватил Соэл. – Во-первых, получат подтверждение доносу…

Женщина вздрогнула и втянула голову в плечи.

– А во-вторых, поймут, куда мы собирались лететь.

Воцарилась тишина. После долгого молчания Лэтэ робко полюбопытствовала:

– Эта девушка… Линтийка, спасенная вами… Что с ней?

– Я уже говорил. Нашла родных и осталась на Златке, – коротко ответил Рэн.

– Она… – не унималась Лэтэ. – Ей ничто не грозит?

– О, нет, – вмешался секретарь, и Рэн удивился, уловив в его тоне насмешку. – Ускользнувшую жертву богиня не примет. Линтийцы не станут за ней охотиться.

Лэтэ кивнула и больше ни о чем не спрашивала.

Некоторое время каждый размышлял о своем, потом Соэл взглянул в иллюминатор.

– Эта планета внизу?..

– Таринда. Мертвая планета, давно покинутая жителями. Надеюсь, нас здесь не найдут… но и мы не найдем здесь помощи.

Блондинка совершенно поникла в кресле.

– Как я устала…

– Простите, – Рэн поднялся. – Мне следовало подумать об этом раньше.

Он повел рукой. В ярко-синем небе возник белый овал двери. Лэтэ, увязая по щиколотку в песке, побрела к выходу. Проводив ее взглядом, Рэн обернулся и обнаружил, что Соэл, присев на корточки, задумчиво пересыпает песок из ладони в ладонь.

– Скверно, – сказал он. – Нэтийцы перехватили письмо к моим родным!

Он вскочил на ноги и яростно отряхнул песок с ладоней.

– Перехватили! Тэр и Нэлин ничего не узнают!

Рэн озадаченно смотрел на него, впервые наблюдая подобную вспышку.

Соэл поймал взгляд капитана и тут же взял себя в руки. Холодно промолвил:

– Что ж, отошлю новое письмо – как только представится случай.

Рэн сокрушенно прибавил:

– И женщину втянули в неприятности…

Соэл недобро усмехнулся.

– Капитан, неужели вы не поняли?

– Что?

– Это же она рассказала полицейским.

– Она? – Рэн подскочил на месте. – Не может быть, почему вы решили?

Соэл улыбнулся своей непередаваемой, насмешливо-любезной улыбкой.

– Конечно, она. Я сказал ей, что прилетел на «Неуловимой». Никому другому это не было известно.

– Вас могли выследить, – вступился за женщину Рэн. – Опознать сразу, едва мы приземлились и вышли из корабля.

Соэл покачал головой.

– Нет, Рэн. Сотрудников посольства чему-то да обучают. Я бы заметил слежку. Уверяю вас, на меня никто не обращал внимания.

– И все-таки, вы могли не заметить, – упорствовал Рэн.

– Не забывайте, что объявление о розыске появилось, когда мы уже спустились в Справочную.

Против этого Рэн возразить не мог.

– Но почему… почему она это сделала?

– Вероятно, ради денег.

– Тогда… что заставило ее передумать?

– Сообразила, что награда достанется не ей, а полицейским.

У Рэна не нашлось слов. После долгой паузы он спросил:

– Выходит, она полетела с нами, чтобы при случае продать линтийцам? И про Юэль спрашивала – ради того же?!

– Возможно… – задумчиво откликнулся Соэл. – Недаром она отказалась назвать нам свое имя.

– Разве «Лэтэ»… – начал капитан.

– «Лэтэ», – отмахнулся секретарь, – это вообще не имя. Это сокращение от Летиции, Лэтэль или Лэтиэль.

– Ясно… Соэл, – Рэн мог думать лишь об одном, – не рассказывайте ей о Юэль! Ни за что не рассказывайте. Даже имени не упоминайте.

Секретарь обещал. Повисло молчание, затем Рэн пробормотал:

– Вот тебе и ожившее сновидение.

– Чудо во плоти, – ухмыльнулся Соэл.

– Каким бы чудом ни был наш сон, – сказал Рэн, все сильнее разгораясь гневом, – эта негодяйка вполне реальна. Поверьте, мы с ней еще намучаемся.

– А что прикажете делать? Выбросить ее в космос?

– Высадим на первой пригодной к жизни планете!

– Важнее найти планету, где мы сами могли бы укрыться. Уверен, вашу яхту уже разыскивают.

Рэн невольно сжал кулаки. Разыскивают! Значит, на Фригию лететь нельзя. А он должен туда попасть. Должен! Юэль будет ждать. Если они разминутся – потеряют друг друга навсегда.

– Замечательно! – процедил он сквозь зубы. – Лэтэ удружила, ничего не скажешь. Теперь я понимаю, почему она приснилась нам обоим.

– Почему? – полюбопытствовал Соэл.

– Судьба предупреждала: остерегитесь!

Они посмотрели друг на друга и, не выдержав, рассмеялись.

– Слушайте, Рэн. На сколько дней у вас хватит запасов воздуха и еды?

– На две недели. Кислорода – на три.

– Две недели, – повторил Соэл. – Что ж, неплохо. Останемся на эти две недели здесь, на орбите Таринды. Уверен, линтийцы помчатся к Фригии. Обнаружат, что нас там нет, немного выждут и повернут назад. Тогда мы без помех высадимся на той планете.

– Неплохо придумано, – согласился Рэн.

Не терял надежды, что линтийцы – улетят, а Юэль – останется.

* * *

– Капитан, вам не наскучила невесомость?

Как всегда, вежливый Соэл выбрал самое мягкое выражение. Наскучила! Рэн предпочел бы терпеть двойную и тройную силу тяжести. Конечно, он умел справляться с собственным телом в состоянии невесомости, но от всей души ненавидел это состояние. «Чувствуешь себя медузой в киселе. Зачем нужна система антигравитации, если ей нельзя воспользоваться?»

Соэл полулежал в кресле, пристегнутый тремя ремнями. Он только что упустил книгу и теперь изо всех сил пытался до нее дотянуться. Книга повисла у него над головой, ровно на миллиметр дальше, чем Соэл мог достать. Он начал расстегивать ремни.

– Подождите, я помогу вам, – сказал Рэн.

– Благодарю, не затрудняйте себя.

Иного ответа от секретаря посольства нечего было и ожидать. Однако пряжка на одном из его ремней почему-то упорно не желала расстегиваться. Рэн оттолкнулся от стены и устремился вперед, но в ту же секунду Соэл справился с ремнем и тоже взмыл вверх.

– Ох!

– Эх!

Они столкнулись и отлетели в разные стороны. При этом Соэл спиной врезался в спинку кресла и снова болезненно охнул. Рэн не достиг стены и завис в пустоте. Книга упорхнула.

Воспитанный Соэл смолчал. Капитан выругался. Он резко вскинул руки вверх и приземлился на пол, щелкнул кнопкой переговорного устройства, сердито спросил:

– Лэтэ, вы скоро?

– Сейчас заканчиваю, – ответил нежный голосок.

– Вы говорите это уже в течении трех часов.

– Неужели? Как быстро летит время. Сейчас заканчиваю. Последний прыжок.

Послышался звук удара и короткий вскрик.

Рэн не испытал сочувствия.

– Ушиблись? – злорадно спросил он.

– Давно не тренировалась. Пустяки, придется повторить.

Рэн возвел глаза к потолку. Соэл изловчился и поймал книгу.

…В своей каюте Лэтэ продолжала упражнения. Она поджала колени и выбросила вперед руки. Хотела плавно перевернуться в воздухе, подобно листу, гонимому ветром. Вместо этого ее швырнуло вниз и в сторону, на переборку. Она врезалась бы в стену и переломала ребра, но сработала система защиты, и силовое поле мягко отбросило ее назад. Лэтэ повисла вниз головой посередине каюты.

– Совсем потеряла форму!

Она с отвращением посмотрела в зеркало – «Иллюзион» услужливо создал стену зеркал. Осталась не слишком довольна увиденным: в центре каюты висела вниз головой безобразно тощая белобрысая девица.

– Убрать зеркала! – скомандовала она.

Система не послушалась. Лэтэ рассердилась – на всех приличных кораблях команды давно отдавали голосом. Капитану следовало ввести ее голос в память компьютера. «Каждый раз, когда требуется переменить декорации, я вынуждена прерывать репетицию». Конечно, случалось это не часто: Лэтэ, мучимая чувством вины, старалась не досаждать мужчинам. Почти не выходила из каюты, целые дни посвящая тренировкам.

Встречаясь с капитаном и Соэлом в кают-компании за едой, Лэтэ торопливо проглатывала свою порцию и убегала. Временами ей хотелось, чтобы ее попросили задержаться. Чтобы Соэл попросил…

««Иллюзион» создаст картину морского берега, – мечтала Лэтэ. – Лунная дорожка, волны с легким шелестом набегают на песок. Над скамьей – плотный навес из мелких вьющихся роз. Мы сидим рядом и негромко беседуем. Ночью голоса звучат мягко и задушевно. Мы говорим о театре, о разных планетах… О том, что произошло на Линтии».

Линтия. Лэтэ закрыла глаза и стиснула зубы. На Линтию улетела Юэль, и уже полгода от сестры не было известий. Что могло случиться?

Она вспомнила, как провожала сестру на Златке. Олетонский корабль сиял разноцветными огнями иллюминаторов. В одном из них – розовом – появился темный силуэт Юэль. Раздался мелодичный перезвон. Силовое поле мягко вытеснило Лэтэ за пределы опасной зоны. Стоя на пешеходной дорожке, Лэтэ провожала взглядом бирюзовый шар, легко и беззвучно уходивший вверх.

Почтенная семья олетонцев путешествовала по Галактике. Последней их целью – перед возвращением домой – была Линтия. Ни убеленный сединами глава семьи, ни его элегантная супруга, ни пятеро смешливых дочерей не знали всеобщего языка, и жаждали найти переводчика.

Осторожная Лэтэ заставила Юэль битый час прослушивать их мысли. Наконец убедившись, что олетонцы не обидят ее сестру, согласилась отпустить Юэль. Сама Лэтэ ни разу не бывала на Линтии, но слышала: это процветающая планета. Правда, ходили темные слухи о человеческих жертвоприношениях. Лэтэ встревожилась и навела справки – благо, на Успешной было линтийское посольство. «Чужестранцы недостойны служить богине», – гласил ответ линтийского посла, и Лэтэ успокоилась: зверства линтийцев не коснутся ее сестры.

Лэтэ прижала руки к груди, согнула колени. Опять не рассчитала и в третий раз повисла вниз головой. Неторопливо раскинула руки и, описав широкий круг, увидела над головой вместо пола – потолок.

Ноги и руки казались деревянными обрубками. Конечно – она не танцевала полгода. На Успешной никто и слышать не хотел о ее танцах. «Построить театр? Ради вас? А вдруг никто не пожелает на вас смотреть? Кто возвратит нам затраченное?» Отчаявшись найти хоть какую-нибудь работу, Лэтэ обосновалась на Златке. Там всегда была крыша над головой, вода – из фонтана, да и еда стоила дешевле, чем на Успешной. Лэтэ распродавала диковины из дальних краев – безделушки, подаренные восторженными поклонниками. Этим и жила, нетерпеливо ожидая возвращения сестры. Надеялась: Юэль вернется, и они улетят с этой распроклятой планеты. Найдется немало краев, где искусство еще в почете.

Но от Юэль не было известий. С каждым днем тревога Лэтэ все возрастала, пока не перешла в отчаянную панику. Она рвалась полететь на Линтию – не хватало денег. «Что могло случиться с сестрой?!»

Лэтэ глубоко вздохнула, выравнивая дыхание. Не было тех ужасов, какие она не вообразила бы за полгода. И всякий раз упорно твердила себе: «Нельзя бояться – только накличешь несчастья». Это помогало мало, но другого выхода не было. Сейчас Лэтэ повторила как заклинание: «Нельзя бояться». Она не в силах помочь сестре. Значит, должна делать то, что в силах.

Она еще раз вздохнула, подобралась, напрягла спину и плечи. И – короткий взмах руками, стремительный переворот… Получилось! Наконец-то она осилила урок.

Стремясь затвердить движение, она вновь перекувырнулась через голову. Еще раз, еще. Затем медленно спланировала на пол. Поймав проплывавшее мимо полотенце, промокнула лицо. Ладно. Пусть это маленькая победа, но все-таки – победа.

Настроение у нее сразу переменилось. Теперь Лэтэ не сомневалась, что рано или поздно отыщет сестру. Она не одна. Рэн и Соэл спасли неизвестную линтийку и ее, Лэтэ, спасли от голодной смерти. С помощью таких людей она непременно найдет Юэль.

Лэтэ подплыла к белому диску переговорного устройства, сказала, чуть задыхаясь:

– Спасибо, капитан. Включайте гравитацию.

В тот же миг у нее подогнулись ноги. Лэтэ упала на колени и не сразу смогла подняться – на радостях Рэн врубил двойную силу тяжести. Пошатываясь, Лэтэ вошла в душевую кабинку. Ополоснулась – морщась и загораживая лицо: струи били плетьми. Вытираясь, она гадала, останутся ли синяки.

Вскоре, однако, стало легче и ходить, и дышать – Рэн опомнился и убавил притяжение. Танцовщица прилегла на узкую койку, вытянулась. Мышцы ныли, но это была приятная боль: Лэтэ сознавала, что начала владеть своим телом. Скоро руки и ноги станут покорны, как и прежде.

После краткого отдыха, Лэтэ устремилась в овальную каюту.

Рэн и Соэл расположились на траве в тени виноградных лоз. Сквозь кружево листьев проникали солнечные лучи, пятна света и тени скользили по расстеленной на земле скатерти. Соэл небрежно вскинул руку и сорвал виноградную гроздь, поднес к губам напоенные солнцем ягоды. Рэн наблюдал за ним со сдержанным неодобрением. Какой толк в иллюзии насыщения, если все равно нельзя подкрепить силы?

Лэтэ восхищенно вздохнула. Скатерть едва проглядывала из-под обилия блюд. Розовели нежные ломтики мяса, золотилась рыба, зеленели овощи и фрукты, пламенело вино в чашах.

– Валтасаров пир? – осведомилась Лэтэ.

Рэн пошевелил пальцами и блюда растаяли вместе со скатертью. На их месте возник обыкновенный стол, а на нем – легкие одноразовые тарелки с кубиками разноцветного желе.

– Консервы, – с отчаянием произнесла Лэтэ.

– Все остальное съели, – объяснил капитан и шутливо прибавил: – Вообще, женщинам полагается заботиться о фигуре.

– Я и забочусь, чтобы не отощать, – вздохнула Лэтэ.

– Прошло десять дней. Запасы на исходе.

– Понимаю, – она опустилась в кресло, с нарочитым воодушевлением придвинула тарелку и разделила желе на четыре части. – Закуска, суп, жаркое, десерт.

– Будем заменять еду беседой, – предложил Соэл.

– В таком случае нам придется болтать безостановочно, – улыбнулась Лэтэ.

– Мы охотно выслушаем ваш рассказ. Например, о театре.

Соэл выжидающе умолк. Слишком хорошо помнил загадочное сновидение: белокурую женщину, порхающую от кулисы к кулисе. Почему она приснилась одновременно и ему, и Рэну? Была ли случайной встреча в Справочной? Соэл не терял надежды разгадать загадку.

– Театр… – мечтательно протянула Лэтэ, затем с любопытством посмотрела на Соэла. – Вы видели мой танец? Когда же? И где? В павильонах Амедра? Или на Пылающей? Или в «Летучем театре»?

– Во сне, – очень серьезно откликнулся Соэл, в упор взглянув на Лэтэ.

Рэн тоже впился в нее взглядом. Женщина благодарно улыбнулась – наконец-то Соэл произнес то, что ей хотелось услышать.

– Какой избитый комплимент.

Соэл с капитаном обменялись быстрыми взглядами. По лицам обоих тенью прошло разочарование. А Лэтэ, входя во вкус беседы, попросила:

– Еще скажите, что вы мечтали обо мне всю жизнь.

– Конечно, – насмешливо ввернул Рэн. – Соэл в восторге от того, что его сон сбылся.

– Наш сон, капитан, – ласково поправил бывший секретарь посольства.

Рэн поперхнулся. Лэтэ замерла.

– Что вы сказали? – пропела она. – Не откажитесь повторить.

– С величайшим удовольствием. Капитан разделил со мной счастье видеть вас во сне.

Рэн поискал взглядом что-нибудь тяжелое, но не нашел даже иллюзорного булыжника. Соэл продолжал разливаться:

– Вспомните, капитан. Восхитительная блондинка парит в воздухе. Она само совершенство, воплощенное изящество и очарование. Если не ошибаюсь, проснувшись, вы ни о чем другом и думать не могли.

– Капитан, я не ослышалась? Это правда?

Рэн хладнокровно усмехнулся.

– И вы поверили столь грубой лести?

Лэтэ укоризненно посмотрела на Соэла. Тот обратился к капитану:

– Вас в детстве не учили, что врать грешно?

– А вас в детстве не колотили за длинный язык?

– Я не знал, что упомянув о сне, выдам вашу сокровенную тайну.

Глаза Лэтэ округлились от восторга. Рэн это заметил.

– Извините, Лэтэ, вынужден вас огорчить. Я сплю очень крепко и никогда не вижу снов. Так что не тревожьтесь понапрасну.

– Да, – согласилась Лэтэ, разом приканчивая и закуску, и суп, и жаркое. – Мне нельзя нервничать: чем больше волнуюсь, тем больше хочу есть.

Соэл весело взглянул на нее.

– Стоит ли волноваться из-за сновидения?

– Нет, конечно, не…

Лэтэ умолкла на полуслове. Затем осторожно, будто вслепую отодвинула тарелку.

– Что с вами? – резко спросил капитан.

– Соэл… – выдохнула Лэтэ. – Вы и вправду видели меня во сне?

– Не стану отрицать, – проговорил он без улыбки, удивленно ее разглядывая.

Лэтэ смотрела на них, будто внезапно разбуженный лунатик. Лунатик, очнувшийся на гребне крыши.

– Капитан! Вы видели тот же сон?

Рэн скептически усмехнулся. Лэтэ схватила его за руку.

– Вы не понимаете. Это важно. Вы сказали, что оба видели.

– Соэл неудачно пошутил…

– Неправда! – крикнула она чуть не со слезами. – Я поняла! Когда это случилось?

И вдруг она заговорила захлебываясь, не давая им вставить ни слова, да и не ожидая ответа, просто гонясь за ускользающей догадкой:

– Это было до нашей встречи на Златке! Потому вы, Соэл, и подошли ко мне. Вы прилетели с Линтии, да, с Линтии, следовательно, там…

Она прервалась на секунду, и почти закричала:

– Нет! Если я приснилась вам обоим, это, верно, случилось уже на корабле. Летели вы не одни…

Рэн и Соэл мгновенно переглянулись. «Ни слова о Юэль!» – предостерегал капитан. «Ни слова,» – подтверждал Соэл.

– С вами летела спасенная линтийка. А не было ли еще одной пассажирки?!

– Нет, – коротко уронил Рэн.

– Нет?

Она вглядывалась в их лица и угадывала – оба что-то скрывают. На глазах ее заблестели слезы.

– Пожалуйста. Скажите мне правду.

Мужчины упорно молчали. Лэтэ отпустила Рэна и вцепилась в руку Соэла.

– Соэл, я вас умоляю! Скажите! С вами летела молоденькая девушка – черноволосая и черноглазая, очень смуглая, с густым румянцем, ямочками на щеках… Это моя сестра. Ее зовут Юэль.

Рэн начал вставать. Лэтэ тоже вскочила, стул полетел на пол, беззвучно ударившись о мягкий пластик.

– Да?

Она не сводила с капитана широко распахнутых глаз. В этот миг она была очень похожа на младшую сестру, так что и Рэну, и Соэлу оставалось лишь поражаться собственной слепоте.

– Где она? – воскликнула Лэтэ. – Я полгода ее разыскиваю… Да не молчите же!

Она умоляюще стиснула руки.

– Девушку, спасенную нами, звали Юэль, – после паузы ответил Рэн.

Лэтэ отшатнулась.

– Нет! Этого не может быть! Я узнавала. Мне сказали: чужестранцам на Линтии ничто не грозит!

– Юэль несколько месяцев назад стала гражданкой Линтии, – коротко пояснил Соэл.

Наступила пауза. Соэл испугался, что Лэтэ упадет, и быстро подпихнул ей стул. Но она стояла, крепко вцепившись в край стола. Сдавленно проговорила:

– Почему?

– Почему она так поступила? – переспросил Соэл. – Юэль голодала, но упорно ждала вас на Линтии.

– И где она теперь?!

– Осталась на Златке, – медленно и веско проговорил капитан. – Вас ищет.

– На Златке? – вскинулась Лэтэ. – А полицейские…

Соэл умиротворяюще вскинул ладонь.

– Успокойтесь! Ей ничто не грозит. Ускользнувшую жертв богиня не примет.

– Вы уверены? – и лицо, и губы Лэтэ стали бескровны.

Внезапно она замотала головой.

– Не может быть. Этого всего не может быть…

Она обеими руками сдавила голову.

– Вы спасли Юэль! Спасли не безвестную линтийку – мою сестру! Спасли от смерти! А я… Я сама… – она запнулась, затем посмотрела на мужчин. Ясно и четко проговорила: – Это я выдала вас полицейским.

Снова наступила тишина. Рэн смотрел на Соэла, Соэл – на Лэтэ. Она отвела взгляд.

– Можете вышвырнуть меня в космос, если хотите. Но это сделала я. Вы должны знать.

– Мы знаем, – ответил Соэл после паузы.

– Знаете?!

Лэтэ попятилась, запнулась об упавший стул. Соэл ее поддержал. Она высвободила руку и отступила к стене. Беззвучно повторила:

– Знаете?

– Зачем вы это сделали? – спросил Рэн, стараясь говорить возможно мягко.

– По глупости… Или по доверчивости, считайте, как хотите. Когда я встретила вас, Соэл, на Златке… – и она зачастила, торопясь хоть как-то оправдаться: – Я увидела объявление о розыске и спросила, что вы натворили. Мне ответили: «Похитил ребенка». Я решила… я подумала… что девочку еще можно спасти. И пошла в полицию…

Рэн вновь посмотрел на Соэла: «Могли бы и сами догадаться». Взгляд секретаря был не менее выразителен: «Мне следовало бы лучше разбираться в людях».

Лэтэ, совершенно подавленная их молчанием, прошептала:

– Вы ненавидите меня, да? Считаете, что предательство нельзя прощать?

– Нет, Лэтэ, совсем нет, – откликнулись оба в один голос.

При этом Соэл улыбнулся, и от его улыбки краски вернулись на лицо Лэтэ.

– Как вы узнали… что я… ну, что это я сделала?

– Вы не умеете врать, – заметил Соэл.

– Так вы сразу все поняли? И все-таки заботились обо мне? Вместо того, чтобы вышвырнуть с корабля! Вы… вы удивительные люди!

– А как вы оказались на Успешной? – перебил Рэн, торопясь пресечь неизбежный поток благодарностей.

– Мы с Юэлб прилетели в Справочную, – голос Лэтэ зазвучал тускло и невыразительно. Своим признанием она словно исчерпала все силы и теперь едва выдавливала слова. – Узнать о родителях. Они давно исчезли. А мы все надеемся…

– Исчезли? – переспросил Рэн, но Соэл знаком показал, что сейчас не время расспрашивать.

– Где же… – Лэтэ подняла на них измученные глаза. – Где мне искать сестру?

– На Фригии, – немедленно откликнулся Рэн. – Она обещала прилететь туда.

Лэтэ, кажется, не смела поверить.

– Юэль обещала?

– Вот именно.

Рэн улыбнулся, и лицо Лэтэ засияло отражением этой улыбки. Женщина воскресала на глазах.

– Когда же мы отправимся на Фригию? – спросила она еще несмело, но с затаенным нетерпением.

– Немедленно.

Рэн принял решение и сам испытал небывалую радость. Конец этому бесцельному, бессмысленному прозябанию. Наконец-то они начнут действовать. «Фригия! Встреча с друзьями, встреча с Юэль».

Он повернулся к Соэлу.

– Незачем вам рисковать и мчаться со мной. Назовите любую планету, и я…

– Нет, капитан, – перебил Соэл. – Если не возражаете, отправимся на Фригию вместе.

– Как хотите.

– Полицейские Успешной… – вступила Лэтэ, чувствуя, что обязана его предостеречь.

– Бесспорно, потеряли всякую надежду, – твердо возразил Соэл.

На губах ее дрогнула и сразу пропала улыбка. Лэтэ быстро отвернулась, не желая, чтобы Соэл понял ее радость. Сказала:

– Я очень устала. Можно мне уйти?

– Конечно, – позволил Рэн.

– Сначала доешьте, – Соэл указал на тарелку с нетронутым «десертом».

Лэтэ оглядела шарик желе и покачала головой.

– Нет, спасибо. Оказывается, бывают переживания, от которых теряешь аппетит.

Она виновато улыбнулась и ушла. Несколько мгновений Соэл с капитаном молча глядели друг на друга. Потом Рэн принялся сбрасывать в контейнер грязные тарелки. Соэл отошел к иллюминатору, обозрел медленно кружившуюся грязно-бурую планету. Через плечо оглянулся на капитана:

– Выходит, Юэль может навязывать людям одинаковые сновидения?

Рэн замер над раскрытым контейнером. Догадывался, что Соэл сказал еще не все, и молча ждал. Бывший секретарь посольства снова обернулся к иллюминатору. Как бы между прочим обронил:

– Вряд ли ее способности ограничиваются только этим.

* * *

Юэль с трудом очнулась от сна. В комнате было темно, в очаге медленно таяли золотые искры. Сухой и теплый воздух хранил аромат смолы, а также домашний, уютный запах шерсти кот-коххов. Окон в комнате не было, и сердитый вой снежной бури сюда не долетал. Однако Юэль казалось, что башню сотрясает мучительная дрожь. Эта дрожь поднималась из-под земли, пронизывала все семь этажей и достигала маленьких комнаток под крышей – комнат для гостей, самых уютных и самых теплых. И еще девушка как будто слышала пение, слитное пение многих голосов, но не могла сказать, откуда оно доносится.

Окончательно проснувшись, Юэль отбросила покрывало и села на постели, наскоро сооруженной из подушек, набитых шерстью кот-коххов. Она уже не чувствовала дрожи пола и стен и не слышала странного пения. Зато явственно различала торопливые шаги за стеной. Ильтс не спал и в волнении метался по комнате.

Юэль тоскливо зевнула и потянулась за комбинезоном. Она не знала, что разбудило Ильтса. Собственных сновидений тоже не помнила. Возможно, она видела кошмар и одарила им Ильтса? Так уж она устроена, что снами ее любуются все подряд.

Спросонья она несколько раз попадала обеими ногами в одну штанину. Наконец оделась, принялась было искать в сумке расческу, но потом махнула рукой. Кое-как пальцами разделила пряди, заплела косу и направилась к дверям.

В любом случае, не следовало оставлять Ильтса наедине с собственными мыслями. «Кто знает, до чего он может додуматься? Нужно выведать все его планы».

Юэль тихонько приотворила дверь и оказалась на верхней площадке винтовой лестницы. Ярко сияли белые шары под потолком, и несколько золотисто-алых мохнатых шаров чуть не подвернулось ей под ноги. Только когда эти шары дружно покатились вниз по ступенькам, Юэль сообразила, что едва не передавила маленьких кот-коххов.

Снизу донеслась призывная песнь – Хэшка собирала детей. Сильный низкий голос не был похож ни на человеческий, ни на голоса животных. Так могли звучать туго натянутые струны или петь вода в узком русле. И, конечно, пение Хэшки ничуть не напоминало звуки, потревожившие Юэль.

Юэль помедлила на площадке и, для верности, приложила руку к стене, но дрожи не ощутила.

Из-под двери Ильтса пробивался свет. Не стучась, девушка повернула ручку и вошла.

Ильтс ее не увидел – застыл посреди комнаты, сжав кулаки, и крепко зажмурившись. У него было лицо человека, вспомнившего что-то очень неприятное и болезненное.

– Эй, – окликнула Юэль.

Он услышал ее, но глаза открыл не сразу. Потряс головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Затем уставился на Юэль и лихорадочно спросил:

– Ты не слышала – где-то поют? Целый хор. И еще – словно стены дрожат.

Он был так взвинчен, что едва не кричал. Юэль заметила, что ворот его рубашки был расстегнут, будто Ильтс задыхался.

Девушка, не понимая его испуга, хотела ответить честно. Но внезапно всей кожей ощутила: Ильтс жаждет услышать возражения. Прикусила язык и вяло откликнулась:

– Я крепко спала.

Он выдохнул и снова закрыл глаза. Пробормотал вполголоса:

– Проклятая планета. Надо поскорее улетать.

В планы Юэль это никак не входило, она намеревалась дождаться и капитана Рэна, и свою драгоценную сестрицу.

– Улетать? Вы раздумали ловить Соэла?

– Как поймать, когда его здесь нет? Кот-коххи не умеют лгать.

– И что же? – спросила Юэль тоном линтийки, оскорбленной в своих религиозных чувствах. – Вы намерены вернуться на Успешную? Ни с чем?

– Нет, конечно, – ответил Ильтс.

«Если возвращусь ни с чем, не видать мне гражданства».

Эту яркую и связную мысль Юэль прочла без труда. А потом обрушился вихрь образов. И уже невозможно было ничего рассмотреть и понять. Водоворот песка, чья-то рука, сжавшая колючую ветвь, серая змейка, водопад камней…

– Проклятая планета, – опять вырвалось у Ильтса.

Юэль внезапно усомнилась: он говорит о Фригии или о своей родной планете?

– Будто я в чем-то виноват!

Он возвысил голос, почти перейдя на крик, а потом умолк и принялся бесцельно кружить по комнате. Искоса посмотрел на девушку.

– Как тебе понравились кот-коххи?

– Хэшка красивая… – она осторожно подбирала слова, желая, чтобы отзыв совпал с ощущениями Ильтса. – И… грозная.

Он понимающе усмехнулся.

– Грозная? Не сомневайся. Малейший промах, и нас вышвырнут отсюда, как… – он пинком ноги отбросил подушку. – Не выношу запаха шерсти. Отовсюду тянет паленым.

Он внезапно замер и рывком обернулся к двери. Сказал одними губами:

– Там кто-то есть.

Юэль прислушалась. В мысли ее ворвались вспышки света, перед глазами замелькали не то солнечные зайчики, не то разноцветные мыльные пузырьки. Принесли с собой столько легкой радости, что девушка не могла не улыбнуться.

– Малыши резвятся.

– А, – Ильтс медленно успокаивался.

Застегнул ворот, прошелся по комнате, собрал и аккуратно сложил подушки. Юэль прислонилась к стене, внимательно наблюдая за ним. Бессонная ночь подействовала на Ильтса дурно: он не в силах был разобраться в собственных мыслях и чувствах. «Тем более, в его мыслях не разобраться мне,» – огорчалась Юэль.

– Слушай, девочка, – полицейский обращался к ней, но, похоже, лишь потому, что, рассуждая вслух, мог лучше все обдумать. – Мы знаем наверняка: Соэл бежал на яхте «Неуловимая». Владелец яхты – капитан Рэн – его сообщник. Они собирались отправиться на Фригию…

– И не прилетели, – перебила Юэль.

– Спокойнее, – приказал Ильтс скорее себе, нежели ей. – Добычу надо поджидать терпеливо…

Юэль постаралась взять себя в руки и внимательно слушать. Ильтс опустился на пол и скрестил ноги, приняв удобную и естественную позу человека, привыкшего сидеть на земле.

– Уверен, со временем Рэн и Соэл явятся на Фригию.

– Неужели?

– Не забывай, Соэл вызвал сюда родных.

Юэль обдумала это заявление, нашла справедливым. С замиранием сердца спросила:

– Почему же Рэна и Соэла нет до сих пор? Катастрофа?..

– Вряд ли.

Девушке хотелось разделить счастливую уверенность Ильтса, но полностью избавиться от страхов она не могла. Полицейский неспеша говорил:

– Предположим, они разведали о погоне.

– О, да! – воскликнула Юэль, не сдержавшись. – Возможно. Значит, они не прилетят на Фригию.

– Прилетят.

– Но…

Ильтс жестом велел ей умолкнуть.

– Выждут для верности неделю, две, три… И примчатся. Рассудят просто: «Полицейские ринутся на Фригию, узнают, что нас там нет, и уберутся восвояси».

Юэль впервые посмотрела на Ильтса с уважением. Вспомнила слова Гривей: «Ильтс опытный дознаватель».

Из-за двери вновь донеслось пение Хэшки. В нем прорывались и шутливые, и грозные ноты. Ильтс начал привставать, но тут же сообразил: эти звуки не имеют ничего общего с теми, что напугали его прежде, и снова опустился на пол. Юэль, прикрыв глаза, воображала, как мохнатые сорванцы перескакивают со ступеньки на ступеньку, прижимаются к теплому материнскому боку. Хэшка обнимает их обеими лапами… Нет, рыжая женщина заворачивает детей в алый плащ. «Неужели и крохотные кот-коххи видятся Ильтсу страшными?»

Она открыла глаза и в упор посмотрела на полицейского.

– Что же нам делать?

Он подался вперед и отчеканил:

– Улетать с Фригии. Как можно скорее. Пусть беглецы воображают, что всех перехитрили. Они прибудут на Фригию. Тогда и мы возвратимся – захлопнуть капкан.

Юэль молчала, разрываясь между желанием увидеть Рэна и страхом за его жизнь. Помедлив, она спросила:

– А как вы узнаете, когда они появятся?

– На этой планете много обитателей. Кто-нибудь пошлет нам сигнал.

– Кто? – вскинулась Юэль.

– Моя забота, – неопределенно усмехнулся Ильтс. – Запомни, девочка, я здесь не впервые, так что успел свести знакомство и с людьми, и с рунтийцами. Передам им сообщение, как только вернемся на корабль. Думаю, они не откажутся помочь.

В сознании Ильтса тенью прошло воспоминание о каком-то синем крабе. Сложив клешни и переплетя ниточки глаз, краб твердил: «Ваш должник, ваш должник на эту и все будущие жизни». В чем заключалось благодеяние, оказанное Ильтсом забавному существу, Юэль понять не успела: то ли он вытащил полумертвого рунтийца из-подо льда, то ли избавил краба-переростка от старого панциря, почти задушившего своего владельца. В любом случае, краб захлебывался от благодарности: «Отблагодарю, услужу, расстараюсь. Только скажите, шепните, намекните, подайте знак»…

Юэль задумчиво изучила собственные ногти, пришла к выводу, что сейчас не в силах вмешаться и только спросила:

– Где же мы будем ждать сигнала?

Ильтс вновь закрыл глаза и сжал кулаки. Ответил:

– На Флорентине.

Юэль с минуту смотрела на него, пока сообразила: Ильтс намерен побывать на родной планете. Это ее удивило: казалось, родные края внушали ему непреодолимое отвращение. Впрочем, мог же он навестить родных и друзей?

– Спокойной ночи, – сказала Юэль, поворачиваясь к двери.

Уже раскрыла рот, чтобы посоветовать Ильтсу поспать хотя бы два часа, но вовремя удержалась. Полицейский и без нее понимал, что должен отдохнуть. Не ложился намеренно: боялся вновь услышать далекий гул и пение.

«Что же его так напугало?» Юэль могла доискаться, но тратить остаток ночи на изучение чужих страхов не хотела. Вдобавок, это было бы и нечестно. Одно дело, защищаясь, узнавать мысли врага. И совсем другое – из праздного любопытства рыться в чужих воспоминаниях.

Она вышла на площадку, осторожно прикрыла за собой дверь. Постояла, послушала, но дрожи стен не ощутила и не уловила отзвуков пения. «Может, все это померещилось?» Юэль недоверчиво усмехнулась: «Вряд ли полицейский с Успешной склонен к галлюцинациям».

Она подошла уже к собственной двери, как вдруг остановилась. Из ее комнаты доносился легкий шелест и потрескивание, высокий хрустальный перезвон. Что означали эти звуки, Юэль не поняла и насторожилась. В комнате, несомненно, кто-то был. Но почему она не слышала мыслей этого существа? Неужели там находилось что-то неживое? Робот? По губам девушки вновь скользнула улыбка недоверия: трудно было представить роботов в замке Тройма и Хэшки.

Затем она вспомнила серебряный диск на виске Соэла. «Блокиратор мыслей!» Из-за него она не смогла узнать намерения секретаря, вообразила – он отказывает ей в помощи. Возможно, существо, находившееся в комнате, тоже носило блокиратор?

Юэль распахнула дверь.

Сначала ей показалось, что в комнате – от стены до стены, от пола до потолка раскинулась великолепная радуга. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый цвета плавно перетекали друг в друга. Радуга дрожала и трепетала, издавая тот странный шелестящий звук, смутивший Юэль.

Мгновение – и радуга рассыпалась. Десятки крошечных существ с длинными изогнутыми клювами и короткими хвостиками разлетелись по всей комнате. Цвета перемешались. Вокруг девушки забурлил красочный водоворот. Со всех сторон слышалось веселое щебетание, резкий посвист и высокие переливчатые трели, напоминавшие хрустальный звон.

Очарованная Юэль застыла на месте, узнав забавных летунов, прислуживавших за обедом.

– Кто вы?

– Мы краски, краски, – зачирикали они, слетаясь к ней на плечи. – Живые краски. Давай рисовать.

Тут только Юэль вспомнила рассказ Хэшки. Кот-коххи старались узнать, какими их видят другие существа. Следуя рисункам, делали статуи.

– Но я не умею рисовать, – растерялась она.

– Мы будем, мы будем, – дружно защебетали короткохвостики, – ты думай. Мы увидим и нарисуем.

– Вы телепаты? – осенило Юэль. «Так вот почему я не слышала их мыслей! Они телепаты, и гораздо сильнее меня, потому что умеют скрывать свои мысли».

Она лишний раз порадовалась, что на вопросы Хэшки отвечала искренне. Недоставало только, чтобы прекрасная и грозная повелительница кот-коххов уличила гостью во лжи!

– Думай, думай, – чирикали пташки, кружа вокруг нее. – Скорее думай. Близок рассвет, краски погаснут.

Юэль послушно устроилась на подушках, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, вспомнить, какой представилась ей Хэшка. «Прежде всего – волосы и глаза. Алые волосы и синие глаза в золоте ресниц».

Не удержавшись, она чуть приподняла веки, желая подсмотреть, как будут рисовать маленькие летуны.

– Свити, свити, – посвистывали они. – Нас зовут «свити» за веселый свист. Я красный свити, он – желтый…

– Я изумрудный! – перед глазами Юэль пронеслась зеленая молния.

– Синий! – мелькнула и погасла аквамариновая вспышка.

– Золотой и серебряный! – замерцали маленькие пуховые комки.

Красный потер длинным изогнутым клювом о яркие перья и бросил вниз комочек алой краски. Черный летун его подхватил. Несколько движений клювом – и комок превратился в тонкий лепесток, ни дать ни взять, полыхающий на солнце локон.

Два серых короткохвостика развернули в воздухе прозрачную ткань. Черный свити бросил на него алый лепесток, разровнял, пристроил рядом другой, третий – и по ткани разбежались пышные волны алых волос.

Летуны стремглав носились в воздухе, счищая с перьев синюю, белую, нежно-розовую, лиловую, черную краску. Роняли из клювов комочки, не всегда успевали подхватывать, и вскоре вся комната покрылась разноцветными крапинками. Трепетали крылья, мелькали клювы, слышались переливчатые трели.

Свити наносили краску на прозрачную ткань. Вот обозначилась нежная линия щеки, рука, полускрытая покрывалом, вот засверкали немыслимые глаза Хэшки.

– Дайте посмотреть, дайте посмотреть, – требовала Юэль.

Но летуны сбились в разноцветный шар, порхавший у картины. Бедной Юэль удавалось лишь разглядеть то кончик носа, то мочку уха, то ноготь мизинца.

Наконец работа была закончена и короткохвостики отхлынули в стороны. Двое из них держали картину в изогнутых клювах. Легкой ткани передалось трепетание крыльев, краски еще не подсохли, переливались и блестели, а потому казалось, что женщина на портрете дышит.

Пораженная Юэль смотрела во все глаза. Она узнавала и синие, восторженно-исступленные глаза Хэшки, и волосы, точно облака на закате. Да, узнавала. Но лицо…

– Это же не она! – запротестовала Юэль, обретя дар речи. – Это не Хэшка.

– Хэшка, Хэшка, – засвистели летуны. – Такой ты ее видела.

– Неправда! Я не могла бы… это не она!

– Покажем Хэшке, покажем, – чирикали свити. – Она узнает себя.

– Нет, пожалуйста, – взмолилась Юэль. – Не показывайте Хэшке, она рассердится.

Летуны зачирикали, дружно смеясь над ней.

– Хорошо, покажешь сама, когда вернешься, когда убедишься…

Они быстро скатали ткань и уронили ее на подушки. Потом, покружив над головой Юэль, оглушив ее посвистом и щебетанием, упорхнули.

* * *

Юэль успела побывать на многих планетах, но такого еще не видела. Ни земли, ни воды, ни травы, ни деревьев. Только голые скалы – немыслимые, багрово-лиловые скалы и курящийся под ветром белый песок. И ничего больше.

– Я думала, «Флорентина» означает «цветущая». Разве не так?

Она не дождалась ответа и повторила вопрос. Ильтс нехотя пояснил:

– Когда-то Флорентина цвела. Потом была война. После войны осталась пустыня. Теперь планету чаще называют Мортейя – Умирающая. Сюда редко прилетают корабли – на Мортейе нечем поживиться. Здешняя цивилизация отстает от миров Линтии или Успешной веков на двадцать.

– Да? – оживилась Юэль. – Мне всегда хотелось побывать на такой планете, заглянуть в прошлое, увидеть, какими люди были изначально… До того, как цивилизация их изменила. Наверное, здешние жители очень сильные и очень смелые. Мужчины – охотники и защитники, женщины – хранительницы очага… Да?

Ильтс не ответил. Он смотрел куда-то в сторону, избегая ее взгляда.

– Конечно, все они умеют слагать истории, петь и танцевать, – не унималась Юэль. – Они молоды душой и…

Она умолкла, заметив, что Ильтс не желает поддерживать разговор.

Катер медленно плыл над песком к подножию гор. Юэль приникла к прозрачному куполу, силясь рассмотреть что-нибудь сквозь дымку песка и пыли. Один раз ей почудилось смутное движение – песок брызнул в разные стороны, в другой раз – мелькнуло нечто яркое, будто разноцветный панцирь какого-то животного. Но прежде, чем Юэль успела понять, что это было, яркое пятно исчезло.

Ильтс перехватил ее взгляд.

– Это тхокс. На него не охотятся. Панцирь слишком тверд – трудно разбить, а мясо такое сухое, что можно сломать зубы.

– А… – начала Юэль.

– Взметнувшийся песок? Кройнх – он охотится за нами.

– И… – снова попыталась спросить Юэль.

– Нет, если ему попадешь, уже не спасешься. Надо внимательно смотреть под ноги. Над норой кройнха всегда есть маленький бугорок.

Это объяснение ничуть не утешило Юэль. «Попробуй, разгляди в такой круговерти маленький бугорок».

Катер вполз в узкую лощину между двумя почти отвесными скалами. Приглядевшись, Юэль отметила на фоне густо-лиловых каменных стен более темные пятна. И опять Ильтс опередил ее вопрос:

– Пещеры.

Он остановил катер и несколько мгновений сидел, не шевелясь. Юэль была слишком занята новыми впечатлениями, чтобы прислушиваться к его мыслям. Встрепенувшись, Ильтс повернулся к ней.

– У тебя есть полотенце?

Озадаченная неожиданным вопросом, Юэль молча кивнула.

– Спрячь лицо, пока не наглоталась пыли.

Юэль послушно достала из сумки полотенце и обмотала вокруг головы, закрыв рот и нос. Сам Ильтс так затянул капюшон куртки, что остались видны одни глаза.

Прозрачный купол медленно поднялся, и Юэль впервые вдохнула воздух Флорентины. Ей показалось – глотнула расплавленный свинец.

Ильтс соскочил на песок и протянул ей руку.

– Прыгай.

Она поднялась с места. Сразу закружилась голова: Юэль еще не оправилась после скачка в подпространство – Ильтс не дал ей отдохнуть, предложив сразу высадиться на Флорентине, а не кружить долгие часы на орбите.

Девушка запнулась о борт и упала на колени, коснулась рукой песка. Тут же взвилась вверх, обжегшись. Несколько секунд стояла, покачиваясь, часто дыша, прикрыв глаза ладонью. В теплом комбинезоне чувствовала себя, точно в паутине – спеленутой тугой липкой нитью.

– Напрасно вы заставили меня так одеться. Я сва…

– Не сваришься, – перебил Ильтс. – В пещерах холодно.

«Кто из нас телепат?» – задумалась девушка.

Из катера выкатилась тележка, заполненная белыми контейнерами. Юэль не спрашивала, что в них. Понимала – Ильтс привез родным самый драгоценный дар – воду.

Ильтс вышел из тени, намереваясь пересечь лощину. Юэль последовала за ним. Сделала шаг – и солнечные лучи обрушились на нее с неумолимой яростью каменных глыб. Она зашаталась. Ильтс обернулся, насмешливо щурясь. Юэль услышала его мысли.

«Нравится? Хочешь жить здесь? Пить раз в день? Умываться раз в неделю? Вот она – моя планета. Из четырех новорожденных выживает лишь один. Срок жизни – пятьдесят лет».

Юэль справилась с собой и нагнала спутника. Они пересекли лощину и снова вступили в тень.

В это время из черного зева пещеры показались местные жители. Юэль уже знала, Ильтс предупредил – их встретят женщины его рода. Флорентинки выходили неторопливо, одна за другой, одетые в одинаковые длинные серые платья и серые покрывала. Двигались неспешно, ровной, исполненной достоинства поступью. Ни одна не ускорила шаг. «А ведь они должны сгорать от радости и нетерпения,» – думала Юэль.

Женщины приблизились – семь закутанных в серое фигур. Остановились – все так же молча и сдержанно. Ильтс шагнул вперед, нагнул голову.

– Кланяюсь тебе, Алгуан.

Невысокая худая флорентинка положила ладонь ему на затылок.

– Здравствуй, сын.

Юэль на мгновение коснулась ее мыслей и посмотрела на Ильтса ее взглядом. Увидела обожженного солнцем мальчишку со светло-серыми глазами. Глазами его отца.

Алгуан обняла сына, и остальные женщины, разом отбросив всякую сдержанность, обступили их. Смеялись, расспрашивали Ильтса и тут же, не давая ответить, перебивали новыми вопросами. Он старался слушать всех одновременно, отшучивался, и тоже смеялся. При этом казался таким счастливым, будто уже получил нэтийское гражданство.

Очень медленно, шаг за шагом, они продвигались вперед и скоро достигли входа в пещеру. Первой вошла Алгуан, за ней – Ильтс, потом еще две флорентинки. Остальные посторонились, пропуская вперед Юэль. Она заторопилась, но вдруг замерла и резко отпрянула назад. Серая змейка скользнула и скрылась меж камней. Юэль вскинула голову, ловя взглядом Ильтса. Тот обернулся – верно, ее взгляд ударил, точно булыжник между лопаток. Ответил вызывающей улыбкой: «Дивное местечко, не так ли?»

Женщины промолчали – будто не видели змеи. Однако все разом вообразили Юэль, медленно и беззвучно осевшей на землю. Такое единодушие ничуть не успокоило девушку, и она лишь молча порадовалась тому, что послушалась настояний Ильтса и надела сапоги.

В следующую секунду Юэль почудилось, будто она нырнула на дно колодца: воздух в пещере был ледяным. «Или так кажется – после невыносимой жары?» Красные блики трепетали на высоких сводах, глубокие тени скрывались в каменных складках стен. Девушка оглянулась, ожидая увидеть разожженный костер, но костра не было. Густой алый свет исходил из трещин в стенах, будто внизу, под горой, протекала огненная река. Поднеся руку к трещине, Юэль ощутила слабый ток теплого воздуха.

На песчаный пол были брошены желтовато-белые шкуры и одна – белая, в черных пятнах – висела на стене. Рядом яркой желтой краской было нарисовано непонятное существо – то ли животное, то ли растение: тонкое тельце (ствол?) длинные щупальца (корни?). Перед изображением стояла низкая плошка с единственным серо-зеленым ростком.

Пещера имела форму полумесяца, в правом «роге» виднелось отверстие. Оттуда доносились детские голоса, визг, взрывы смеха. Постепенно шум смолк, дети столпились в проеме, разглядывая гостей. Младшие выглядывали из-под локтей старших. Юэль насчитала двенадцать малышей, почти вдвое больше, чем взрослых. И тотчас ее обожгла мысль Ильтса: «Большинству из них не суждено вырасти».

Дети смотрели во все глаза, но ни один не осмелился переступить невидимую черту и проникнуть в жилище взрослых.

Алгуан сбросила покрывало, открыв серебристо-седые волосы и лицо – острое и твердое, точно изломы скал. Она улыбнулась сыну, а затем бросила пронзительный взгляд на Юэль. Девушка удивилась, ощутив нескрываемую враждебность. Пытаясь понять, чем же так раздражила флорентинку, Юэль прислушалась к мыслям Алгуан. Но уловила лишь смутный образ, перед ее мысленным взором промелькнуло чье-то лицо, скрытое дымкой пыли. Промелькнуло и растаяло.

Ильтс засмеялся и помотал головой, сказав матери:

– Нет, нет. Это моя помощница.

Алгуан еще раз подозрительно оглядела Юэль, заметно успокоилась и, уже улыбаясь, наполнила водой маленькую чашку из обожженной глины. Поднесла сначала сыну, потом – гостье. Юэль, подражая Ильтсу, отпила глоток и возвратила чашку. Теперь воду пригубила Алгуан, а за ней – младшие женщины. При этом хохотуньи и болтушки умолкли, разом исполнившись серьезности и достоинства. Прикоснуться к воде в ином состоянии духа они не смели.

Остаток воды выплеснули в плошку с зеленым ростком, при этом флорентинки нагнулись, коснувшись рукой песка. Выполнив этот обряд, они расселись на шкурах, вернулись к оставленным делам. Одни месили что-то в кувшинах, другие шили, третьи скрылись в дальней пещере, уведя за собой детей. К великой радости Юэль, никто не докучал ей любопытством.

К ней подошел Ильтс, вытряхнул на ладонь несколько белых таблеток и протянул.

– Прими. Надо поспать. Мы не сомкнули глаз после перелета, и если не отдохнем – просто свалимся.

Юэль не стала спорить. Головокружение и тошнота после скачка в подпространство не отпускали ее. Повинуясь приглашающему жесту Алгуан, девушка опустилась на расстеленную в углу шкуру и через несколько минут уже крепко спала.

…Когда она проснулась, алый свет, исходивший из трещин, был так ярок, что затмевал дневной. Солнечные лучи, проникавшие в пещеру, окрасились розовым. Близился вечер. Ильтс уже проснулся и, сидя на корточках, негромко разговаривал с матерью. Алгуан растирала между камнями белые зерна. Вот она смешала муку с водой и поднялась.

– Закат, – сказала она. – Встречайте пастухов.

Юэль охотно осталась бы в пещере. Ей ничуть не хотелось брести по камням, меж которых сновали серые змейки, или по песку, скрывавшему норы кройнхов. Но Ильтс жестом велел подняться, и она повиновалась.

Ильтс первым шагнул из пещеры, за ним поспешили женщины, на ходу набрасывая покрывала. Юэль намотала на голову полотенце и постаралась не отставать. При этом она не забывала внимательно смотреть под ноги.

Добравшись до выхода из расселины, все остановились. Ветер по-прежнему пересыпал песок, сквозь пыльную дымку солнце казалось бордовым, невероятно огромным и близким.

Трудно было разглядеть что-нибудь дальше, чем в сотне шагов, но постепенно Юэль начало казаться, что впереди сгущается темное облако. Оно уплотнялось и приближалось стремительно, точно смерч. Юэль беспокойно оглянулась по сторонам, но никто не двигался, и она тоже осталась на месте, подавив волнение.

Песчаную завесу словно разорвало пополам. И показались… появились… устремились вперед невиданные существа. Желтовато-белые, как песок под солнцем, мощные, точно каменные глыбы. Могучие копыта сотрясали землю, огромные крылья оглушительно хлопали, нацеленные вперед рога, казалось, могли дробить скалы.

Крылатые быки неслись, направляемые умелыми руками. На спине каждого стоял наездник.

Животные двигались клином, впереди – самый крупный. Управлял им ловкий и проворный всадник. Когда быки, казалось, готовы были растоптать горстку женщин, он резко натянул поводья, и животные остановились, как вкопанные. От них валил пар, морды были в пене, кончики рогов наливались тусклым бордовым светом.

Всадники спешились. Их было ровно семеро. У каждого грубая повязка закрывала нижнюю часть лица, а лоб и скулы – затенял слой пыли. Только глаза и были видны – черные, яркие, блестящие.

Шестеро наездников осталось подле разгоряченных животных. А седьмой, тот, кто управлял самым могучим быком, направился к Алгуан. Он шагал легко и быстро, он приближался – невысокий, гибкий, узкоплечий, и Юэль замерла от внезапной догадки. «Женщина! Это женщина!»

Всадница остановилась, тяжело дыша. Она обвела взглядом всех встречавших, но увидела – Юэль готова была в этом поклясться – одного Ильтса.

* * *

Был долгий ужин, чаша воды ходила по кругу. Юэль хотелось осушить эту чашу залпом, но приходилось пить по глотку, а короткие глотки только распаляли жажду. Надеясь отвлечься, девушка прислушивалась к разговорам, стараясь не утонуть в потоках образов и мыслей: говорили многие и о многом. Дети ластились к родителям – малышам разрешили провести вечер со взрослыми.

Юэль невольно любовалась флорентинцами. Жители Успешной тоже были красивы, но эти… В них ощущалось что-то первозданное, что-то от молодости Вселенной. Так цветок, выросший на лугу, отличается от тепличного растения.

Ойма, женщина-пастух (у Юэль не поворачивался язык окрестить ее пастушкой), не участвовала в общей беседе. Она не отдыхала: исполнив мужскую работу, принялась за женскую. Присела в стороне и безостановочно месила лиловую глину. Не отрывала от глины ни рук, ни глаз. Ойма больше не смотрела на Ильтса, но обоих словно связывала незримая нить. Ильтс улыбался – и на ее губах появлялась улыбка, он менял позу – и она невольно передвигалась, он торопливо глотал воду – и она проводила языком по губам, точно испытывая жажду.

Ильтс поведал о погоне за оскорбителем богини, снежных бурях Фригии и рыжих кот-коххах. Еще он говорил о морях и реках Успешной, о зеленых волнах, пронизанных солнцем, о брызгах пены на гладких, обточенных водой камнях.

Родичи слушали, и в свою очередь рассказывали о свирепой ярости крылатых быков, о том, что старику Муальду раздробило руку, и он уже не может быть пастухом, а значит, в роду прибавится голодных ртов. Упомянули про обвал, погубивший четырех новорожденных ягнят, о том, что две дочери Туога не нашли себе мужей, значит, кому-то из мужчин придется взять их младшими женами.

Постепенно перед глазами Юэль складывалась картина сурового, грозного мира Флорентины – опаленной земли, чахлых пастбищ, скудных посевов, малочисленных колодцев, редких плодовых деревьев. Флорентинцы жили племенами, племя объединяло несколько родов, род – несколько семей. Благополучие каждой семьи зависело от крылатых быков. Управляться с ними могли только самые сильные и бесстрашные, а потому издревле пастухами становились мужчины. Одинокая женщина не в силах была справиться с крылатым быком и неминуемо погибала от голода и жажды. Чтобы выжить, ей оставалось войти в чью-то семью младшей женой, взятой не по любви – из жалости. Такова была участь многих женщин, даже Алгуан.

Ойма этого не хотела. Юэль догадывалась – почему. Избранный ею мужчина не пожелал сносить голод и жажду, терпеть слепую ярость песчаных бурь. Он сбежал, оставив женщину без поддержки.

И Ойма сама решила пасти крылатого быка.

Юэль смотрела, как смуглые руки неустанно мнут лиловую глину. Этими же руками Ойма укрощала разъяренных быков. «Надолго ли ей хватит сил?» Юэль чувствовала: Ойма не думает о будущем. На Флорентине есть смерть, но нет старости. Слабых ждет мгновенная гибель: от жары или жажды, от укуса змеи… Да мало ли опасностей подстерегает?

С каждой минутой Юэль чувствовала себя все неуютней. Ильтс с Оймой вспоминали. Эти воспоминания были так ясны и четки, что заглушали и слова, и мысли всех остальных. Юэль не хотела подглядывать и подслушивать, но против воли видела безжизненную равнину, покрытую черной галькой. Мужчины гнали крылатых быков, женщины несли нехитрую утварь. Позади брели дети – низко пригнув головы, изнемогая от жажды. Тяжелее всего приходилось сероглазому мальчишке. Полукровка, он хуже остальных переносил жару. Одна из женщин остановилась, и дети тотчас обступили ее плотным кольцом, жадно следя, как она наливает в чашу воду. Чаша пошла по кругу. Каждый мог сделать лишь по крохотному глотку. Но рослая, крепкая девочка только обмакнула губы и не стала пить – чтобы сероглазому мальчишке досталось два глотка.

Потом Юэль увидела узкую лощину. Одна ее сторона тонула в тени, на другой – камни, казалось, плавились от жара. Перепуганная девочка стояла, прижавшись спиной к раскаленному камню. А из расселины у ее ног медленно выползала серая змейка. Вот гадина приподняла плоскую голову и начала медленно раскачиваться. Девочка не шевелилась, заледенев от страха. Змея бросилась. Но еще стремительнее ринулся вперед сероглазый мальчишка. Он схватил змею и ударил о камень.

Юэль устало прикрыла глаза. Но, и сомкнув веки, она ясно представляла юношу и девушку, стоявших на спине крылатого быка. Ночную тишину нарушал только шелест песка и тяжелое дыхание зверя. Над головами медленно проплывали звезды.

«Это Сохдих,» – говорила девушка.

«На всеобщем языке – Вирея,» – поправлял юноша.

«А это Рохада».

«На всеобщем – Ропан».

«А это?» – девушка указала на ослепительную белую точку.

«Димс».

«Наши предки звали ее Смалтой».

«А для моего отца и всех нэтийцев – это Димс».

Девушка обернулась и внимательно посмотрела на него.

«Кто же ты сам? Флорентинец или нэтиец? Пора решить».

«Я решил».

Он соскочил на песок и, не оглядываясь, пошел прочь.

…Низкий рокот прокатился по пещере. Все замерли. С высоких сводов посыпался мелкий песок и камни. Ильтс вскочил на ноги. Дрожь поднималась от самого основания горы. От этой дрожи, казалось, камни распадутся песком.

Юэль хотелось сорваться с места, броситься к выходу. Скорей, на воздух, под открытое небо. Скорей, пока не завалило! Но все остальные сидели недвижно. Даже Ильтс не сошел с места. Юэль слышала его мысленный вопль: «Поздно!»

На дне пещеры образовалась воронка. Сначала маленькая, она начала стремительно расти. Набирала круги, становясь все шире и глубже. Юэль с ужасом отметила, что воронка не стоит на месте, а кружит по пещере. Стоило кому-то пошевелиться, вздохнуть, и водоворот приближался к нему, грозя поглотить. Со дна его поднимался тусклый алый свет, точно отблеск подземной огненной реки.

Стены пещеры дрожали все сильнее, сверху срывались камни. Юэль, оцепенев, ждала, что рухнут огромные глыбы, погребут, расплющат, увлекут в песчаный водоворот. По своду стремительно разбегались черные трещины.

В грохот камней и свист песка ворвался новый звук. Женский голос. Ойма, приподнявшись на коленях, сжав перепачканные глиной руки, запела. Высокий чистый голос ударился о стены. Камни дрогнули – но дрогнули тише. Прозрачный звук, казалось, смирил колебания стен.

С голосом Оймы слился голос Алгуан, низкий и бархатистый. Вступили и другие женщины. Сотрясения почвы ослабели. Слитный хор будто смягчил судороги горы. Женские голоса сплетались, выводя ноту за нотой. Звучали и нежно, и грозно, переливались, будто струи воды, звенели легкими каплями.

Воронка в песке начала медленно сужаться. Женщины, то повышая, то понижая голоса, гнали песчаный водоворот прочь из пещеры. Воронка сдвигалась к черному отверстию входа. Флорентинки одна за другой умолкали. Лишь Ойма с Алгуан, сидевшие у самого входа, продолжали петь.

По спине Юэль бежали струйки пота. Ей передался ужас детей, скорчившихся в углах, полузасыпанных песком. Она чувствовала напряжение мужчин. Понимала настороженность женщин: неверная нота – и певунья исчезнет в песчаном водовороте.

Алгуан поперхнулась: случайная соринка вызвала удушье. Судорога потрясла ее тело, сухой резкий кашель вырвался из горла, заглушив нежное пение Оймы. Миг – и песок разверзся у самых ног Алгуан. Красный отблеск упал на ее лицо, словно огненная река уже завладела жертвой.

Ильтс закричал. Сузившаяся воронка распахнулась во всю ширь. Казалось, в ней исчезнут и Алгуан с Оймой, и дети, застывшие рядом, и сам Ильтс.

Юэль прижала обе ладони к губам, чтобы не заорать во весь голос. Малейший звук нарушал равновесие, мог оказаться роковым.

Ойма запела на самых высоких нотах. Голос отражался от стен, усиливаясь многократно – словно гора обратилась в колокол, и языком этого колокала стала Ойма. Воронка уменьшилась. Ильтс рванулся к матери. В ту же секунду чаша песчаного водоворота качнулась к нему.

Оцепенев, Юэль видела, как шкура, на которой стоял Ильтс скользит по песку. Ползет вниз все быстрее и быстрее. Ильтс отскочил. Назад и вверх, на камень. Юэль в жизни бы не поверила, что можно совершить такой прыжок.

Ойма возвысила голос. Резкая пронзительная нота пронизала насквозь гору и эхом разнеслась по всей лощине. Эту ноту подхватила Алгуан, подавив приступ кашля.

Стены сотряслись последний раз и замерли. Песчаная воронка съежилась, а потом совсем исчезла. Наступила мертвая тишина.

Ильтс сел на камень, вытирая мокрое лицо. Женщины кинулись к детям, стряхивая песок, ощупывая малышей – не ранен ли кто. Ойма и Алгуан смотрели на Ильтса. Юэль не успела еще понять, почему в их взглядах больше горя, чем радости. Седой пастух встал и подошел к Ильтсу. Голос флорентинца был сух, ровен и безжалостен:

– Ты кричал в час беды. Ты должен уйти.

– Охотно, – огрызнулся Ильтс. – Ноги моей не будет на этой проклятой земле. Какой я глупец, что вернулся сюда.

Он натянул куртку и скомандовал Юэль:

– Идем.

Она нерешительно поднялась, ошеломленная столь внезапным и кратким прощанием.

Ильтс подошел к матери, крепко сдавил ее руку.

– Летим со мной. Рано или поздно я получу гражданство и…

– Нет, Ильтс, – мягко ответила она. – Здесь мой мир. Я готовлю еду, учу детей взбивать масло и варить сыр. Пою, останавливая камни. Наверное, я и рождена для этого.

– А я должен умирать от страха за тебя?

Сереброволосая женщина мягко улыбнулась и обняла сына.

– Я ведь тоже умирала от страха за тебя… когда ты был маленьким. Да и теперь… Когда любишь, боишься потерять.

– Я не хочу бояться за своих детей.

– Судьбу нельзя обмануть. Беда настигнет и в самом благополучном краю. От опасностей не скроешься. Их можно только преодолеть.

Ильтс зло тряхнул головой.

– Не понимаю твоего упрямства…

Флорентинка отстранилась и строго взглянула на него.

– Сын!

Он сразу умолк, опустив голову: на Флорентине со старшими не пререкались.

Юэль начала робко благодарить за гостеприимство. Ей ответили все, и все, включая детей, подошли проститься. Девушка старалась сказать добрые слова каждому. Особенно ласково она поговорила с Оймой. Женщина-пастух ответила не менее сердечно и вернулась месить лиловую глину.

Ильтс, будто что-то переломив в себе, подошел к ней.

– Ты спасла меня. Благодарю.

Впервые в глазах Оймы легкая насмешка пересилила обожание.

– Сколько раз мы спасали друг друга? Кажется, давно перестали считать.

«И такая женщина любит этого дурака Ильтса,» – в сердцах заключила Юэль.

Она последний раз огляделась. Матери укладывали детей, мужчины расчищали пещеру от упавших камней. Алгуан подливала воду в плошку с зеленым ростком. Ойма, позабыв о лиловой глине, провожала взглядом Ильтса.

Юэль вышла из пещеры. Ночной воздух был обжигающе-холоден. Ветер улегся, песок расстилался ровной пеленой. Черными громадами высились скалы, над ними будто протекал искрящийся поток – ярко сияли близкие звезды.

Девушка направилась к катеру, но Ильтс придержал ее за плечо.

– Осторожнее. Ночью кройнхи выходят на охоту.

Юэль вросла в землю: достаточно повидала на этой планете, чтобы серьезно отнестись к предупреждению Ильтса.

Он пощелкал кнопками на браслете, прожектор катера выпустил узкий луч света, и прямо у себя под ногами Юэль увидела два маленьких бугорка. Сразу покрылась испариной.

– Обойди, – сказал Ильтс. – Справа.

Она осторожно подалась в сторону. Ноги не слушались, она боялась – споткнется и угодит точно в нору кройнха. До катера было каких-то десять шагов, но еще ни один путь не казался Юэль длиннее. Она брела по песку, заново переживая ужас, испытанный в пещере. И вдруг вспомнила, как на Фригии, проснувшись в башне кот-коххов, ощутила дрожь каменных стен и услышала смутный хор голосов.

Она остановилась от удивления. «Почудилось? Нет, в ту ночь Ильтс не спал и тоже все слышал. Вот почему испугался – вспомнил Флорентину, дрожь земли, женское пение. Фригия… Неужели на Фригии творится такой же ужас? Не может быть!»

Взвихрился песок. Юэль не успела ничего понять, только увидела, как что-то темное летит в лицо, а в следующую секунду уже и сама летела. Ильтс швырнул ее на песок и упал сверху. Мгновение Юэль думала, что на них обрушился смерч. Земля вставала на дыбы, песок хлестал со всех сторон, не давая вдохнуть, в уши врезался исступленный, пронзительный визг бешенства.

Потом наступила тишина. Кругом все замерло, ни песчинка не шевелилась. Юэль судорожно закашлялась – и рот, и нос были забиты песком. Ильтс грубо тряхнул ее за плечо.

– Вставай. Эти твари так и кишат кругом. Нужно добраться до катера.

Он нетерпеливо дернул ее за руку, заставляя подняться. Увидев, что она не может стоять, вскинул на руки и понес к катеру.

– Закрой глаза. Кройнхи метят в зрачки.

Она уткнулась лицом ему в плечо. Ильтс в три шага достиг катера, перекинул девушку через борт и вскочил сам. Сразу опустил прозрачную полусферу, отгородив катер от безжалостного мира Флорентины. Затем повалился в кресло. Юэль молча изучала его измученное лицо, догадываясь, что сама выглядит не бодрее. Постепенно она начала приходить в себя. В душе проснулось любопытство: «Как же его папашу занесло на эту проклятую планету?»

Полицейский выпрямился, размял руки и плечи. Придвинулся ближе к пульту.

Катер оторвался от земли, скалы стремительно унеслись вниз и растворились во тьме. И только тогда Юэль осознала, что «этот дурак Ильтс» спас ей жизнь.

* * *

Город И-Гле – Гнездо Ветра – как нельзя лучше соответствовал своему названию. Ветер дочиста вымел снег из улочек. Это, конечно, избавляло жителей от необходимости ежедневно прокапывать тоннели в снегу. Правда, идти по чистым улочкам приходилось низко согнувшись, загораживая лицо от режущего ветра.

Гнездо ветра населяли в основном многорукие выходцы с планеты Новь. Они внимательно, но без навязчивого любопытства оглядывали Рэна с Соэлом, и торопились по своим делам, одной рукой придерживая шапочки, связанные из шерсти кот-коххов, другой – запахивая плащи, сотканные из той же шерсти, третьей рукой защищали лицо, четвертой и пятой – вели за собой детей, а в шестой – что-нибудь несли.

Багровый треугольник солнца пылал в просвете между скалами, словно глаз циклопа. Светились окна домов, прилипших к скалам, точно ласточкины гнезда. Казалось, острые скалы обвиты сияющими гирляндами.

Рэн с Соэлом остановились на узкой площадке, огороженной крупными валунами. Над их головами, на фоне лилового вечернего неба, вздымались острые пики скал. У ног, на фоне посеревшего снега, торчали острые пики деревьев.

– Кот-коххи проявили немалую любезность, встретив нас прямо у трапа, – отметил бывший секретарь посольства. – И хорошо, что они увезли Лэтэ в замок. Вздумай она отправиться с нами, как настаивала, вымоталась бы понапрасну.

Рэн искоса посмотрел на спутника. Едва удержался, чтобы не отметить, как близко к сердцу принимает Соэл усталость Лэтэ.

– Далеко еще? – полюбопытствовал Соэл.

– Мы уже пришли, – капитан повернулся и обеими руками толкнул дверь ближайшего дома.

Дверь открылась не так, как предполагал Соэл – повернулась не вокруг вертикальной, а вокруг горизонтальной оси. Пригнувшись, он вслед за Рэном шагнул в теплый оранжевый свет.

Дом оказался столь же просторен и столь же изящен внутри, сколь крохотным и грубым представлялся снаружи. Множество цветов наводило на мысли о диковинной оранжерее. Низкие стелющиеся серебристо-зеленые травы заменяли ковры, вместо светильников с потолка свисали алые шары зарянника, киритольский плющ вился по стенам, наполняя дом странным, еле уловимым ароматом, бодрившим и придававшем сил.

Крупные сиреневые бутоны обрамляли темную арку, ведшую в коридор. Они вспыхнули бледным огнем, и в комнату вбежал хозяин.

Соэл, ожидавший увидеть многорукого великана, растерянно сзерцал на маленького синего краба. Клешни его были гостеприимно распахнуты, ниточки глаз подрагивали от возбуждения.

– Лечу, спешу, тороплюсь, падаю с ног, – выпалил он единым духом, разводя в стороны ниточки глаз: правый смотрел на Рэна, левый – на Соэла.

Прежде, чем капитан успел что-либо ответить, краб продолжал так же стремительно:

– Товары Фригии – лучшие, цены Муфима (он изобразил поклон, шаркнув одновременно тремя правыми ногами) – самые низкие. Пожелания гостей – закон. Итак, позвольте выслушать и исполнить…

– Здесь прежде был другой продавец, – заметил Рэн, не спеша отвечать на любезности хозяина.

– Мой высокочтимый брат отбыл в другой город. Знаете, мы, купцы, не сидим на месте. Сегодня – на севере, завтра – на юге, послезавтра…

– Однако ваш брат, по его собственным словам, сидел в этой лавке двадцать лет.

Муфим в замешательстве потер клешни.

– Дела могут настигнуть всякого и… Чем же я должен утешить, порадовать, осчастливить дорогих гостей?

Рэн вытащил из кармана маленькое блестящее кольцо, повертел, по комнате побежал синий огонек. Рэн перекинул кольцо хозяину, который ловко зажал его в клешне.

– Понимаю, понимаю, – закивал глазами Муфим. – Я отправляюсь на склад. Ваш прибор укажет, какие товары выбрать. Все быстро и безошибочно. Ни минуты потерянной, ни секунды упущенной. Я убегаю, удаляюсь, исчезаю. А вы отдыхайте. Любуйтесь цветами, наслаждайтесь ароматами…

Он наконец ушел – когда Рэн и Соэл уже отчаялись этого дождаться.

– Забавное создание, – обронил бывший секретарь посольства. – Кто это?

– Рунтиец, – ответил Рэн, усаживаясь на траву. – Большинство из них торговцы, посредники между кот-коххами и другими народами… Здесь процветает торговля.

– Что же кот-коххи продают?

– Шерсть! Их шерсть тепла и красива. А еще – целебна. Знаю по себе, – Рэн коротко улыбнулся.

И, в ответ на вопросительный взгляд Соэла, Рэн поведал о своем первом прилете на Фригию. Тогда он только окончил школу пилотов, и с вызывающей самонадеянностью ринулся в первое самостоятельное путешествие. Новички обычно пробовали силы в полете на Марс или Венеру, остерегаясь покидать пределы Солнечной системы, пока не наберутся опыта. Подобное благоразумие пришлось Рэну не по душе. В три прыжка: от Земли к – Амедру, от Амедра – к Успешной, от Успешной – к Монсуну, он пересек Галактику. И лишь затем повернул домой.

У Рэна и сейчас тряслись колени, стоило вспомнить обратный рейс. Для начала отказал бортовой компьютер, и вместо того, чтобы прыгнуть к Земле, «Неуловимая» скакнула в неизвестном направлении. Счастье еще, что, выйдя из подпространства, он попал на обитаемую Фригию, а не на какую-нибудь безжизненную планету.

Скоропостижная кончина бортового компьютера повлекла за собой безвременную гибель автопилота, и Рэну пришлось перейти на ручное управление. А в довершение всех бед во время посадки отключились (верно, поклявшись не пережить компьютер) антигравитаторы. Яхта рухнула с высоты пятисот метров и почти на столько же ушла в снег. Он чудом остался в живых – сработали защитные поля. Почему они сработали, когда все остальное вышло из строя – Рэн до сих пор не мог догадаться.

Кот-коххи выкопали из снега юнца, лишившегося изрядной доли былого самомнения. Он временами терял сознание, потом снова приходил в себя. Видел ослепительно сиявший снег и синие, полыхающие отчаянным весельем глаза кот-коххов. Потом его завернули во что-то мягкое и оставили в покое. Он лежал и чувствовал, как по капле возвращаются силы; и скоро его переполняла необузданная радость жизни. Поднявшись на ноги, Рэн увидел перед собой женщину и мужчину. По плечам женщины струились языки пламени. Каждое ее движение сопровождалось огненной вспышкой. Глаза мужчины блестели, точно снег под солнцем, а голос напоминал гул зарождающейся лавины.

С тех пор Рэн взирал на властителей Фригии, как смотрел бы на льдистый пик высочайшей горы: «Грозное совершенство». А подаренное ими золотистое покрывало берег, как величайшую драгоценность.

– Все переломы срослись меньше, чем за неделю, – завершил капитан свой рассказ.

– Да, счастливо отделались, – заметил Соэл.

Он прошелся по комнате, погладил розовые листья плюща, прикоснулся к лиловым бутонам – от его прикосновения цветы налились огнем.

– Что-то наш многоречивый хозяин задерживается.

– Продавцы всегда суетятся, но этот – уж особенно, – отметил Рэн.

– Вы заметили, как правильно он говорит на всеобщем языке?

– Заметил, – Рэн поглядел на Соэла в упор. – Жители Фригии общаются между собой на языке кот-коххов.

Соэл неопределенно пошевелил пальцами.

– Торговец… Мало ли, где ему довелось бывать, с кем встречаться?..

Синие бутоны над аркой полыхнули, и в комнату выбежал хозяин, с порога рассыпался в извинениях.

– Стар, слаб, немощен, медлителен, увы, молодость проворна, молодость нетерпелива, прошу извинить, прошу…

– Сколько с меня? – перебил Рэн.

Ниточки глаз вытянулись к потолку, а затем обратились к вкатившейся в комнату тележке, заполненной разноцветными коробками.

– Товары лучшие, товары свежайшие, товары вкуснейшие, и столько хлопот, в мои годы уже тяжело…

Стало ясно, что до конца фразы хозяин доберется не скоро. Рэн, не дожидаясь завершения речи, протянул Муфиму два клубка золотисто-оранжевой шерсти. Хозяин осекся на полуслове, а затем возвысил голос.

– Щедро и великодушно, изобильно и обильно! Благодарю, кланяюсь до земли, простираюсь у ног, рассыпаюсь в прах…

– Всего доброго, – пожелал Рэн.

– Уже уходите? – запричитал хозяин. – Я думал, мы проведем время в приятной беседе. Обмен новостями, неспешные размышления, сердечные откровения…

– Мы торопимся, – сухо оборвал Рэн.

– Очень жаль, – краб в отчаянии хрустнул клешнями. – Очень, очень жаль. Осмелюсь спросить, на какой корабль я должен все это доставить, и когда?

– Мы заберем все с собой, – отрезал капитан. – Наш катер у подножия скалы, так что тележку возвратим сразу.

– Катер? Но на Фригию вы прибыли, конечно, не на катере? А на корабле под названием?..

Муфим выжидающе замер, однако Рэн уже отворил дверь и шагнул за порог. Соэл последовал за капитаном. Они спускались по лестнице, а хозяин, стоя в дверях, размахивал клешнями. Доносились обрывки слов.

– Навсегд… Благод… Должни…

Ветер толкал в спину, перил на лестнице не было, а потому Рэн и Соэл спускались в напряженном молчании. Рядом, по гладкому каменному желобу катилась тележка с продовольствием.

Достигнув улочки, тянувшейся горизонтально, они остановились передохнуть. Лишь тогда Соэл спросил:

– Как понимаю, вы расплатились с хозяином весьма щедро?.. Странно, что он не предложил заходить вновь.

Рэн метнул на него быстрый взгляд.

– Он и не пожелал нам долгих странствий. Зато настойчиво выспрашивал – с какого мы корабля.

– Полагаете, слышал о «Неуловимой»? – молниеносно отреагировал Соэл.

– Если полицейские побывали на Фригии… – начал Рэн.

Соэл завершил его мысль:

– …То могли оставить здесь осведомителей.

Они заторопились вниз. Рэн в очередной раз пожелал типун на язык соремийцу, спросившему, есть ли соответствие между ним и его именем – Рэн – «беспокойный». «С той минуты и начались мои злоключения».

У подножия скалы, едва различимый в сумерках, ждал катер. Борт откинулся, тележка плавно въехала внутрь, накренилась, коробки сползли в предназначенное для них углубление. Пустая тележка покатилась назад, вверх по желобу.

– Думаете, с Фригии придется улетать? – спросил Соэл.

Рэн не ответил.

– Поэтому вы и предпочли – сначала сделать запасы, и лишь потом – встречаться с друзьями? – настаивал Соэл.

– Лучше быть готовым к худшему, – бодро откликнулся Рэн. – Может, мы проведем на Фригии много дней, а может…

– Внезапно сорвемся с места, – подсказал Соэл.

Маленький черный катер стремительно мчался над снежными просторами Фригии. Выныривали из тьмы и вновь скрывались во мраке скалы, холмы, леса. Промелькнули сияющие огнями поселки. Наконец катер вылетел на простор космодрома Круау. «Неуловимая» была единственным кораблем, находившемся там, и Рэн вновь задался вопросом: «Где Юэль? Добралась до Фригии или нет?»

Открылся грузовой люк, выдвинулась широкая платформа, Рэн и Соэл начали переносить из катера коробки. Они все делали молча, и лишь когда с погрузкой было покончено, Соэл сказал:

– Мне нужно отослать письмо на Землю. Как это можно сделать?

Рэн постоял минуту, растирая запястья.

– Хотите написать брату и сестре? – ответил он вопросом на вопрос. Чуть помедлив, добавил: – Я понимаю, как вам хочется увидеть родных, но подумайте, стоит ли им прилетать на Фригию? А если нагрянут полицейские?

– Тем важнее связаться с Тэром и Нэлин, – с необычной горячностью откликнулся Соэл. – Нужно отослать письмо, понимаете, нужно!

– Это что – условный сигнал? – наконец осенило Рэна.

Последний бледно-оранжевый отблеск угас в небе. Ярко светили прожектора катера и «Неуловимой». Рэн с Соэлом стояли в перекрестье лучей. Бывший секретарь посольства невинно улыбнулся.

– Скажу правду, капитан, у меня нет родных. Письмо окольными путями попадет в руки моего друга, галхасца Тэрнэлина. Точнее, если правильно произносить, Турньолина.

Рэн с минуту разглядывал собеседника.

– Оказывается вы, как и положено секретарю посольства, откровенничали в меру.

– Не сердитесь капитан, – невинная улыбка сменилась обезоруживающей. – Привычка. Простите.

– Как не простить – при таком-то раскаянии, – усмехнулся Рэн. – Скажите лучше, чем поможет вам Турньолин.

Соэл помедлил, присел на корточки, зачерпнул полную горсть снега, сжал кулак – снег медленно выдавился сквозь пальцы.

– Помните я рассказывал вам о колонистах с Галхаса? Они прожили на Линтии двадцать лет, а потом вздумали помешать жертвоприношениям.

– И сами угодили на алтарь богини. Помню.

– Дипломатические отношения между Линтией и Галхасом разорваны до сих пор. Ни один линтиец не может высадиться на Галхасе, ослушника ждет смерть. А мне, надеюсь, галхасцы предоставят убежище.

– Почему же вы не сказали сразу? Почему мы не отправились прямо на Галхас?

Соэл слепил снежок и бросил в темноту.

– Кто знает, как расценят мое появление на Галхасе линтийцы? Не хватало только, чтобы начались религиозные войны. Я не могу подвергать опасности целую планету. И никуда не полечу, пока не посоветуюсь с Турньолином.

Рэн осмотрелся по сторонам. Уже совершенно стемнело и заснеженные холмы начали светиться. Как будто две волны неслись навстречу друг другу. Сверху катилась огненно-желтая. А снизу подступала серовато-синяя. Встретившись, они слились. Забурлил яростный, цветной водоворот, брызнула во все стороны россыпь искр, и свечение угасло. Потом все началось сначала.

Рэн наблюдал это явление в свой первый прилет на Фригию, запомнил на всю жизнь, но сейчас не мог предаться созерцанию. Нужно было торопиться в замок Тройма и Хэшки, как можно скорее узнать новости. «Вдруг там ждет Юэль?» Нужно было торопиться.

Но Рэн прислонился спиной к борту катера. Соэл поднялся и встал рядом.

– Невероятное зрелище, – сказал он, обводя взглядом дальние холмы.

– Послушайте, Соэл, – медленно и раздумчиво заговорил капитан. – Предположим, галхасцы вас примут. А что дальше? Не останетесь же вы там на всю жизнь? Год, два, три – сколько можно прятаться? Вы долго не выдержите. Разве вам хочется метаться с планеты на планету, нигде не находя пристанища?

– А вам?

Голос секретаря звучал бесстрастно, но Рэн уже знал, какое волнение скрывается за холодным тоном.

– Я родился на корабле, люблю «Неуловимую», люблю путешествовать, открывать для себя новые миры, новые народы. Но даже я не в силах скитаться всю жизнь. А вы тем более не сможете.

– Я знаю, что не смогу, – впервые в голосе Соэла прорвалось отчаяние. – Но теперь ничего не изменить.

Рэн сжал кулаки.

– Вы же дипломат. Неужели нельзя найти никакой лазейки, не придумать никакого ловкого хода?

– Что можно придумать? Нужно, чтобы линтийцы сами отказались от преследования. А как их заставить? Это невозмож…

Он внезапно умолк. Рэн плечом оттолкнулся от борта, встал напротив Соэла, подбоченился, сказал негромко:

– Что-то придумали?

Соэл провел языком по губам. Он смотрел на капитана и молчал. Рэн положил руку ему на плечо и слегка встряхнул.

– Выкладывайте.

Соэл вновь облизал губы. Нерешительно ответил:

– Преступников частенько обменивают.

– Верно! – Рэн, ликуя, хлопнул его по плечу. – Линтийцы оставят вас в покое, если земляне, в свою очередь, пощадят кого-то из линтийцев. Дело за малым. Дождемся, пока очередной линтиец допечет наших соотечественников. Только… – радость его пошла на убыль, – можно ждать годами.

Соэл быстро отвернулся, но Рэн внезапно угадал мысль, тенью мелькнувшую в глазах секретаря. Спросил напрямую:

– Думаете, что гораздо скорее линтийцы повздорят с жителями Галхаса?

Соэл кивком выразил согласие.

– Вы только что сказали, что линтийцам запрещено бывать на Галхасе. Найдись такой ослушник, галхасцы могли бы обменять его жизнь – на вашу? – настаивал Рэн.

Соэл вновь ограничился кивком.

– Но как заманить линтийца на Галхас? – Рэн принялся рассуждать вслух и вновь перехватил быстрый взгляд секретаря. Рассердился. – Да говорите же, Соэл! Почему я должен каждое слово из вас вытаскивать?!

Бывший секретарь посольства отвечал с видимой неохотой:

– Линтийцы должны очень ценить своего земляка, чтобы ради его спасения простить оскорбителя богини.

– Н-да, – протянул Рэн. – Лучше всего было бы похитить верховного жреца и доставить прямехонько на Галхас… А теперь, Соэл, перестаньте изображать ученика, не выучившего урок. Вы только что догадались, ради кого простят оскорбителя богини. Ну?!

– Простят ради любимицы богини, – на едином дыхании выпалил Соэл. – Ради Юэль.

Наступила тишина. Синью и золотом наливались холмы. Ветер утих, и снег лежал неподвижным пластом. Сияли звезды.

– Да, – вымолвил Рэн. – Однажды вы объяснили, как рассуждают линтийцы. Все свершается по воле богини, а богиня пощадила Юэль. Избраннице богини станет поклоняться вся Линтия. Если Юэль окажется на Галхасе, линтийцы ее выкупят – любой ценой.

Соэл молчал.

– Юэль, конечно, не откажется – она ваша должница, – продолжал Рэн. – Полетит на Галхас. А если галхасцы казнят ее – просто, желая отомстить врагам?

– Об этом я и думаю, – откликнулся Соэл.

– Но… Можно же заранее договориться с галхасцами, – нашелся Рэн. – Поручите это Турньолину! Почему бы жителям Галхаса не вступиться за вас? Этим они еще сильнее досадят линтийцам.

– Верно, – оживился Соэл. – К тому же, некогда я приложил все силы, чтобы не допустить вторжения Линтии на Галхас. Полагаю, галхасцы этого не забыли.

– Прекрасно! – Рэн одним прыжком взлетел в катер. – Садитесь! Летим к Тройму, узнаем новости, а потом решим, как лучше отправить ваше письмо.

Катер промчался над залитыми светом холмами, скользнул в темное ущелье и вынырнул в долину. Рэн снизился прямо у дверей замка. Навстречу ему выбежали двое кот-коххов.

– Повелитель Тройм ждет вас!

Рэн и Соэл проворно взбежали по витой лестнице. Вошли в просторную комнату, освещенную пламенем очага. Рыжий Тройм поднялся навстречу гостям.

– С благополучным прибытием.

Глядя на Тройма, капитан видел перед собой веселого, рыжебородого человека, рослого и крепкого, наделенного какой-то первобытной мощью.

Хэшка лежала у огня, тщательно вылизывая одного из своих малышей. Крошечный пушистый комок, прижатый мощной лапой и уже совершенно мокрый, пронзительно пищал. Хэшка тихонько рычала, любовно уговаривая малыша потерпеть и не брыкаться.

Рэну она представлялась женщиной, державшей на коленях ребенка. Языки пламени лились по ее плечам и свивались кольцами, согревая, но не обжигая малыша.

Успокоив ребенка, Хэшка запела. Она пела о долгих снегопадах, сильных метелях и страшных буранах. «Снег кругом. Днем – снег, ночью – снег. На снегу – отпечатки лап. Одинокая цепочка следов – плохо. Цепочка следов – беда. Одиночка погибнет, снег занесет следы. Бегите скорее, кот-коххи. Сминайте снег. Найдите одиночку, согрейте дыханием, примите в стаю».

Тройм, присев рядом с женой, вырезал из дерева какую-то фигуру. Рэн отлично знал, что в дело шли зубы и когти кот-кохха, но видел, как рыжий веселый человек, насвистывая, ловко орудовал резцом. Тонкой линией наметились крылья, упали на пол стружки, деревянные крылья словно приподнялись, затрепетали перед взмахом и вот уже развернулись во всю ширь.

Рэн словно завороженный следил за длинной рыжей стружкой, похожей на лепесток пламени, на прядь волос Хэшки.

Повинуясь приглашающему жесту Тройма, гости опустились на золотистые покрывала из шерсти кот-коххов.

– Тебя опередили, друг мой, – сказал Тройм.

Старался говорить простыми фразами, помятуя о том, что гость, хоть и научился понимать их язык, все же не освоил его в совершенстве.

– Юэль? – Рэн просиял: «Первая хорошая новость за последнее время». – Где она?

– Подожди радоваться, – вздохнул Тройм. – По пятам за удачей идет беда. Тебя разыскивают. Точнее, и тебя, и твоего спутника.

– Знаю, – сказал Рэн; радость улетучилась мгновенно. – Сюда добрались полицейские?

– Один. Нэтиец. Девушка прилетела с ним. Конечно, она враг ему и друг – тебе, но…

– Так Юэль все-таки здесь? – Рэн едва удержался, чтобы не хлопнуть Тройма по плечу. Вовремя спохватился: даже дружба с властелином Фригии не давала права на подобную фамильярность.

– Они прилетели вместе, – подтвердил Тройм.

Капитан решил, что ослышался.

– Вместе? С полицейским?

– Да.

Рэну оставалось только молча дивиться. «Юэль прилетела с полицейским! Большей неожиданности и представить нельзя. Как это могло случиться?» Потом ему пришло в голову самое простое и самое правдоподобное объяснение: узнав о погоне, отчаянная девчонка нанялась переводчицей.

– Где же она? – Рэн привстал, готовый бежать навстречу.

– Они улетели.

Рэн снова опустился на покрывало, переживая жгучее разочарование.

– Куда?

Хэшка подняла голову, обеими руками придерживая брыкавшегося младенца, и сказала:

– Твоя невеста просила…

«Невеста?» Капитан напрасно силился сдержать улыбку. Он прекрасно помнил, что не успел поведать девушке о своих чувствах и не слышал ее признаний. Приятно было узнать, что Юэль считает себя его невестой. Рэн так сосредоточился на этом открытии, что чуть было не пропустил остальное.

– Юэль сказала: Ильтс опытный дознаватель. Он разгадал ваш план и вернется на Фригию. Не медлите, улетайте.

Рэн начал благодарить Хэшку, но в смятении забыл половину учтивых слов. И впрямь, беда спешила за удачей. Они с Соэлом угадали верно. Обмануть преследователей не удалось. Синий краб Муфим наверняка известит полицейских. «Нэтийцы могут появиться в любую минуту. Надо бежать. Оставить письмо Юэль и бежать».

Веселое щебетание заставило Рэна вскинуть голову. Под потолком комнаты порхали свити – живые краски. Трепыхались разноцветные крылья, подрагивали короткие хвостики, длинные клювы издавали переливчатые трели. Несколько короткохвостиков резко спикировали вниз и закружились возле его лица. Капитан знал: свити – телепаты. Они намеренно отвлекли его от раздумий.

В ту же секунду Соэл коснулся его руки. Бывший секретарь посольства к чему-то напряженно прислушался.

– Мне кажется или…

– Башня дрожит. Не обращайте внимания, это не принято замечать, – быстро проговорил Рэн, готовясь погибнуть под лавиной встречных «почему» и «отчего», на которые все равно не сможет ответить.

К счастью, секретарь посольства привык не задавать лишних вопросов.

И снова заговорил Тройм:

– Сам решай: улетать или остаться. Наш дом – твой дом. Но Хэшка обещала Ильтсу, что не станет тебя защищать.

Рэн посмотрел на Хэшку. Огонь, струившийся по ее плечам, был так ярок, что капитан невольно зажмурился. Перевел взгляд на Тройма. Властитель Фригии сохранял неподвижность и бесстрастие ледяного утеса.

Рэн задумался. Однажды Хэшка с Троймом спасли ему жизнь. Несомненно, спасали бы его снова и снова. Если бы… Если бы он не мог спастись сам.

Капитан давно усвоил: кот-коххи не умеют прозревать будущее, но каждого гостя видят насквозь. Судят о предстоящем – по сплетению характеров.

Кот-коххи оставляли решение за ним. Значит… бегство было не единственным выходом.

Он повернулся к Соэлу и коротко пересказал новости. Секретарь и бровью не повел, но Рэна уже не могло обмануть его равнодушие.

– Да, известия не из лучших. Но ведь этого мы и ждали. Следовательно… – он внезапно осекся и спросил: – Капитан, а где Лэтэ? Разве ее не позвали сюда?

– Уже соскучились? – поддел Рэн.

– Лучше не спускать с нее глаз, – небрежно откликнулся Соэл. – Достаточно того, что Лэтэ натворила на Златке.

Рэн сделал вид, будто верит этому объяснению.

– В самом деле, куда она подевалась?

Капитан оглянулся по сторонам, и тотчас к нему слетели зеленый и синий свити.

– Нет, нет, – зачирикали они. – Она не знала, ее не звали. Ее не было. Мы искали…

– В комнате…

– В башне…

– В долине…

– Ее не было, не было.

И свистуны упорхнули, оставив Соэла и Рэна в полном недоумении.

– Вернулась на корабль? – выдавил капитан единственное предположение.

– Одна? – не поверил Соэл. – Ночью? В такую даль, по снегу?…

– Надо сказать Тройму…

Рэн не успел закончить фразу.

Хэшка, оборвав песню, вскочила на ноги. Теперь Рэн не видел ее лица – только языки пламени. Она что-то вскрикнула, и наступила тишина. Смолкло чириканье и шелест крыльев, проснувшийся малыш всхлипнул и испуганно затих. Тройм встал рядом с женой – несокрушимым исполином. Нет, Рэну он уже не напоминал и великана, скорее – громаду смерча, поднявшуюся от земли до небес: ноги уходят в снег, голова скрывается в тучах.

– Полуночный хор смолк, – сказала Хэшка; голос зазвенел, словно разбившаяся на куски льдина.

Только теперь Рэн ощутил, что дрожь стен затихла.

– Кто-то проник в башню и потревожил бо-грах, – продолжала Хэшка.

– Кого? – рискнул спросить капитан.

– Бо-грах, владыки недр, – ответил Тройм. – Они явились на эту планету прежде кот-коххов, а когда мы прилетели – ушли под землю. Наши предки заключили договор: мы не спускаемся к бо-грах, они не поднимаются к нам. Ни разу за тысячу лет этот договор не был нарушен. И теперь им помешали.

– Не знаю, что они сделают, – промолвила Хэшка. – В древних песнях сказано: они могут двигать горы и останавливать реки, но правда ли это… Кто рискнул сам погибнуть и принести нам погибель?

Соэл вопросительно глядел на капитана, дожидаясь пояснения. Тот в двух словах рассказал о случившемся, и они уставились друг на друга в мрачной уверенности: «Лэтэ! Больше некому».

Рэн поглубже вдохнул. Не так-то легко было признаться добрым хозяевам, что гости навлекли на них беду.

– Боюсь, это наша спутница… – начал капитан.

– Проникла в пещеры? – перебила Хэшка. – Зачем?

– Любопытство…

– Разве у землян принято хозяйничать в чужом доме? – грозно вопросил Тройм.

Хэшка вскинула руку, напоминая:

– Она гостья.

– Да, – согласился Тройм, – мы должны ее спасти.

Соэл, тронув Рэна за плечо, попросил перевести ему речи владык. Выслушал и немедленно вмешался:

– Рэн, скажите им. Мы просим владык Фригии не сходить в подземелье. Они заключили договор с бо-грах и, если нарушат слово, начнется война… Мы спустимся вниз, ведь мы ничего не обещали владыкам недр. Поэтому мы рискуем только нашими жизнями, а не благополучием всей планеты.

Рэн мельком подумал, только ли беспокойство за судьбу кот-коххов заставляло Соэла рваться на помощь?

Наступила тишина. Рэн выжидающе смотрел на владык. И вот постепенно, сквозь языки пламени он снова различил лицо Хэшки, сквозь черные разводы туч – лицо Тройма.

* * *

Лэтэ бережно себя ощупала – сначала ноги, потом руки, потом голову. Затем она рискнула открыть глаза и оглядеться. Густой пурпурный свет струился откуда-то сверху. Над головой нависали острые каменные глыбы, похожие на клыки.

Лэтэ втянула голову в плечи, разом вспомнив все случившееся.

…Целый вечер она кружила по комнате, испытывая сильнейшую тревогу. Она уже проделала все упражнения, какие можно было проделать, не отрываясь от пола, а Соэл с капитаном до сих пор не вернулись.

Лэтэ вышла на площадку, залитую мягким белым светом, приникла к маленькому оконцу. Уже совершенно стемнело. Она не увидела ничего, кроме наливавшихся то синим, то золотистым светом, холмов. Огонь скорее ослеплял глаза, чем озарял долину.

Она прошлась по площадке, спустилась вниз на несколько ступеней и снова вернулась. Явиться к владыкам без зова она не смела. Да и вряд ли Хэшка с Троймом ответят, где сейчас ее спутники, чем заняты.

Конечно, погрузка продовольствия дело долгое, капитан объяснял: надо лететь в поселок, покупать товары, складывать в катер, потом перегружать на яхту. Но с каждой минутой Лэтэ утверждалась в мысли, что добыча припасов дело не только долгое, но и опасное. «Поэтому они и не взяли меня с собой. В катере свободно могли поместиться трое».

Лэтэ мерила шагами площадку, все больше погружаясь в уныние. Вдобавок, ее терзали мысли о сестре. Рэн уверял: Юэль прилетит на Фригию. Лэтэ мечтала обнять сестру прямо на космодроме. Чуть не кубарем скатилась по ступенькам трапа, спеша увидеть Юэль. Но возле корабля поджидали только красноволосые богатыри кот-коххи. Лэтэ до последнего не теряла надежды, ожидала встретить сестру в замке – у порога… на лестнице… в комнате… А теперь убедилась: сестры на Фригии не было вовсе.

«Неужели Юэль остается на Златке? Ищет меня?» При мысли о том, как глупо они разминулись, хотелось плакать. «Сама виновата». Лэтэ неустанно проклинала себя за донос. «Что с Юэль? Не может найти попутного корабля до Фригии? Опять голодает? Или… Вдруг Соэл ошибся, и ее настигли линтийские жрецы?» От подобных вопросов она готова была биться головой о стену.

Побродив по площадке, Лэтэ вернулась в свою комнату и повалилась на мягкое покрывало. Обнимая теплую подушку, она вдруг нащупала под рукой что-то мягкое и шелковистое. Отбросив подушку, Лэтэ обнаружила скатанную трубкой прозрачную ткань, испещренную яркими пятнами. Лэтэ начала осторожно разворачивать сверток, и ей показалось, что на ткани угадываются очертания лица.

Она развернула портрет и взвилась с места. С холста на нее смотрела рыжеволосая и синеглазая Юэль. В том, что на портрете была изображена именно ее сестра, Лэтэ не усомнилась ни на мгновение.

– Она на Фригии! – ликующе закричала Лэтэ. – Она здесь!

Сжимая портрет в руках, выбежала на площадку. Найти, скорее найти кого-нибудь из кот-коххов, показать им портрет. Пусть проводят ее к сестре!

Все гостевые комнаты пустовали, и Лэтэ сбежала на этаж ниже. Оглядела пять дверей и не решилась побеспокоить владык. «Встретить бы кого-нибудь на площадке!»

Она повернулась к узкой стрельчатой арке, открывавшей вход в длинную галерею. Галерея, несомненно, соединяла обе башни замка. «Повелители кот-коххов живут в первой башне, а другую, верно, заняли придворные». Надеясь, что там кипит жизнь, Лэтэ промчалась по тускло освещенной галерее и, задыхаясь, остановилась у каменной двери. Удивилась – ожидала найти такую же арку, но вход в башню был перекрыт.

Она осторожно потрогала холодный полированный камень. «Невероятно! Для чего ставить такую мощную преграду? Чтобы свет и шум не беспокоили владык?»

Отступать Лэтэ не собиралась и нажала на дверь. Та приоткрылась – легко и бесшумно. В образовавшуюся щель Лэтэ увидела часть лестничной площадки, освещенную красными нитевидными светильниками, и храбро переступила порог.

Тяжелая каменная дверь мгновенно захлопнулась. Лэтэ, никак этого не ожидавшая, стремительно обернулась, но было поздно. Плита уже встала на место. Лэтэ попыталась ее сдвинуть, надавила рукой, налегла плечом. Без толку. Лэтэ ударилась о дверь всей тяжестью. С тем же успехом она могла биться о стены. Ни ручек, ни замков с внутренней стороны не было, как не было и ни малейшей трещины. Лэтэ напрасно обломала ногти, стараясь как-нибудь поддеть плиту. Поняв тщетность своих усилий, она привалилась спиной к стене и мрачно огляделась.

Пять распахнутых настежь дверей вели в пустые комнаты, залитые все тем же недобрым красным светом. Лэтэ стало не по себе. Она явно попала в нежилую часть замка. Расспрашивать о Юэль было некого, оставалось только искать выход.

Высокие крутые ступени убегали вниз, обвиваясь вокруг каменного стержня. «Пока не спустишься, не увидишь, что там, за поворотом». Лэтэ не теряла надежды, что впереди может найтись выход.

Она миновала тридцать ступенек, совершив полный виток вокруг каменного стержня, и оказалась на точно такой же площадке. Распахнутые двери, пустые комнаты. Лэтэ тихонько вскрикнула. Путь вниз преграждала гладкая черная плита.

Лэтэ переступила с ноги на ногу. Возвращаться назад было бессмысленно, а пробираться вперед – страшно. Сдвинешь плиту, а вдруг кто-то неведомый вырвется на поверхность? Наверняка впереди таится неведомая опасность. – недаром двери подогнаны так плотно.

Она помедлила, воображая всякие ужасы, затем набралась храбрости и толкнула плиту. Отпрыгнула назад, готовясь к нападению. Не увидела никого и ничего опасного – лишь каменные ступени. Лэтэ совершенно не хотелось по ним идти: «Шагнешь – и плита опустится над головой».

Она поежилась. «Найдется ли внизу выход?» С другой стороны, томиться в между двумя плитами, в ожидании когда ее хватятся – а это может произойти очень и очень нескоро – тоже не имело смысла. «Назад пути нет, впереди – неизвестность, и это внушает надежду. Лестница же куда-то ведет?!»

Она сошла по ступенькам, и каменная плита мгновенно вернулась на прежнее место.

Лэтэ, не позволяя себе оглядываться (все равно, ничего утешительного не увидит) упорно шагала вниз. Кругом царила абсолютная тишина. Лэтэ попробовала запеть, но разбудила такое эхо, что испугалась и умолкла. Вдобавок она сообразила, что в башне нет окон. И снова холодок пробежал по спине. «Кого же здесь прячут?»

Пять каменных дверей преодолела Лэтэ – миновала пять этажей. Внезапно она остановилась как вкопанная, поняв, что находится в самом низу башни. А впереди лежала шестая плита, и вести она могла только под землю.

Лэтэ стояла в оцепенении. Лезть под землю было страшно. Двери и были поставлены для защиты от чего-то (кого-то), выходящего из-под земли.

Она присела на корточки и задумалась. Остаться здесь? Рано или поздно ее бросятся искать. Сколько часов предстоит провести в тоскливом ожидании?

Хорошо, а если она пойдет вперед? Лэтэ в сотый раз оглядела черную плиту, стараясь угадать, что за ней таится.

Внезапно ее обожгла новая мысль. Что, если Юэль прошла этой же дорогой? Прошла и не вернулась?

Лэтэ вскочила на ноги. Она спустится в подземелье и отыщет Юэль. Или разделит ее участь.

Лэтэ поежилась. Нет, лучше, все-таки, отыщет… А там подоспеют Соэл и Рэн, спасут.

И она надавила на плиту носком ноги. Плита качнулась и вновь закрылась, а Лэтэ подалась назад, ослепленная. Ожидала увидеть мрак подземелья, а перед глазами мелькнули сверкающие кристаллы, и какие-то хрустальные столбы, и еще что-то очень красивое. Трудно было представить, что в такой красоте затаилась опасность.

Не давая себе усомниться и отступить, Лэтэ толкнула плиту и проскользнула вниз. Дверь за ней закрылась.

Голубоватый холодный свет заливал огромную пещеру. Искристо поблескивали стены, и Лэтэ на мгновение вспомнила каюту «Неуловимой», «Иллюзион», мерцающие своды пещеры, подземное озерцо.

Здесь не было ни озерца, ни сверкающих колонн сталактитов и сталагмитов. Почти все пространство заполняли белые глыбы – не ледяные, как в первую секунду подумалось Лэтэ, а каменные. Между ними, словно диковинные цветы, росли прозрачные кристаллы. Именно они светились холодным голубым пламенем. У острых вершин кристаллов свет сгущался, пульсировал, и вдруг вырывался ярким лучом и как бы скатывался по поверхности камней.

Несколько минут Лэтэ стояла, завороженная этим зрелищем, радуясь, что не побоялась проникнуть сюда, увидеть такую красоту.

Она сразу вообразила, как летала бы в театре, среди сверкающих декораций. «Танец снежинки. Ветер гонит снежинку, она взвивается под облака и опускается к земле, плавно парит и стремительно кружится».

Она даже увидела костюм – короткую голубую тунику, расшитую серебряной нитью, узкий серебряный обруч и прозрачное покрывало.

Меж каменных глыб что-то мелькнуло. Скользнуло и исчезло. Лэтэ замерла. Она всегда тщательно следила за дыханием, но сейчас глотала воздух, будто вынырнула из-под воды.

«Показалось? Испугалась собственной тени?» Однако ее тень была хоть и прозрачной, но все-таки темной. А меж камней она заметила что-то белое и очень подвижное.

Лэтэ шажок за шажком боязливо приблизилась к щели между камнями, заглянула. Разумеется, там ничего не было.

Она перевела дыхание и огляделась. Так же льдисто мерцали стены, полыхали синим огнем кристаллы. В пещере было тихо, спокойно, холодно.

«Могут же здесь водиться животные,» – постаралась успокоить себя Лэтэ.

Однако ей захотелось поскорее выбраться из сверкающего зала. Она вновь оглядела пещеру, но выхода не увидела и решила внимательно осмотреть все закутки.

Лэтэ пробиралась среди белых камней, чувствуя, что начинает замерзать. В пещере было холодно, хотя, конечно, не так, как на поверхности. Температуря явно была плюсовой. И все же несколько раз Лэтэ пришлось согреваться энергичными прыжками.

Наконец она нашла то, что искала: меж двух бледно-опаловых столбов темнело отверстие. Лэтэ поспешно юркнула туда и оказалась в узком полутемном коридоре. В конце его зеленоватый свет обозначал новый проем.

Лэтэ забеспокоилась: как далеко может тянуться подземный лабиринт, найдется ли из него выход? И как отыскать в переплетении ходов Юэль?

Внезапно безотчетный страх заставил ее оглянуться. Померещилось, будто в коридоре стало еще темнее. Она не сразу поняла, что случилось, а когда поняла…

Каменные столбы сошли с места… Опаловые колонны, ограждавшие вход, сомкнулись. Протиснуться между ними теперь не смогли бы и плоские жители планеты Кьось.

Вскрикнув, она бросилась бежать вперед, туда, где зеленоватый огонь указывал на выход в просторный зал. Мчалась со всех ног. Казалось – отверстие впереди становится все меньше, вот-вот сожмется, а там и стены медленно сдвинутся, раздавят.

Она влетела во вторую пещеру и остановилась. Зеленые тени скользили по стенам, разбегаясь от упругой водяной струи, то взлетающей высоко вверх, то стремительно опадавшей. Над водой поднимались клубы зеленоватого тумана. Лэтэ мучила жажда, она протянула руку, но тотчас отдернула, едва брызги попали на кожу. Вода была горячей. Тогда Лэтэ догадалась: зеленоватые клубы не туман, а пар.

Краем глаза она уловила движение за спиной, бросилась в сторону. Каменная громадина сдвинулась с места и плотно закупорила вход в пещеру. И снова в расщелине пронеслось что-то белое.

Лэтэ на секунду оцепенела, а затем метнулась в первый же тоннель (из пещеры с источником веером разбегались три хода). Машинально выбрала правый – когда-то слышала о правиле «правой руки» (чтобы не заблудиться в лабиринте, нужно неотрывно вести правой рукой по стене).

Тоннель был прямой, как стрела. Лэтэ едва не задевала головой низкий свод. Здесь царила темнота, лишь изредка у самых ее ног вспыхивали разноцветные искры. Шагов через пятьдесят она не увидела, а скорее почувствовала – по слабому дуновению воздуха – второй коридор. Чтобы не отрывать руки от стены, Лэтэ снова повернула направо.

Тут стоял мрак непроглядный. Лэтэ сбавила шаг. Носком ноги пробовала пол, перед тем, как ступить всей тяжестью. Кто знал, какие ловушки ждали впереди? Ей не хотелось сорваться в пропасть или нырнуть в стремительную и холодную подземную реку. «Где Юэль?»

Лэтэ покрепче оперлась рукой о стену, и вдруг почувствовала, что камни слегка вибрируют. Коснулась стены и второй рукой – пальцам ее сообщилась слабая дрожь.

Лэтэ показалось, что она вмерзает в стену. «Обвал?!» Целую минуту она принимала шум крови в ушах за грохот надвигающегося камнепада. Когда же смогла успокоиться и перевести дыхание, убедилась: дрожь не нарастала, оставаясь все такой же слабой и ровной.

Лэтэ откинула волосы и прижалась ухом к стене.

Из подземных глубин доносилось пение.

«Нет, – твердила себе Лэтэ. – Это обман, морок. Это капли срываются с высоких сводов или шумит подземная река».

Но в глубине души она знала, что напрасно пытается себя обмануть. Она слышала пение. Слитное многоголосие.

Внизу обитал целый народ. Народ, враждебный кот-коххам – недаром каменные двери открывались только с одной стороны. Кот-коххи возвели множество преград, чтобы жители глубин не вырвались на поверхность. И к этим неведомым чудищам попала Юэль?!

Лэтэ отвела голову от стены и увидела огоньки – желтые, синие, красные. Сначала она подумала, что искрятся стены. Всмотрелась пристальней. Огоньки располагались симметрично. Два желтых, под ними – два красных, ниже – два синих.

Лэтэ растерянно замерла. Она не поняла еще, что это такое, но подходить ближе не хотела.

Тогда огоньки двинулись ей навстречу. Взвизгнув, Лэтэ шарахнулась назад. Глаза! На нее смотрели глаза неведомых существ.

Она развернулась и, спотыкаясь, побежала прочь. Боялась оглянуться, казалось, на нее нахлынет ледяная волна – живая и неживая одновременно – захлестнет, задушит.

Она домчалась до развилки и рванулась в сторону зеленой пещеры, но с размаху налетела на валун, перекрывший вход. Тогда она кинулась по тоннелю налево. На бегу оглянулась. Светящиеся точки отстали – преследователи двигались медленнее. А может, считали: добыча от них не уйдет?

Извилистый коридор плавно поднимался вверх. Искрящиеся стены постепенно гасли, становилось все светлее. Лэтэ выбивалась из сил. Надеялась, ход ведет на поверхность. Еще немного – и она вырвется из пещер, словно из кошмарного сновидения.

В тот же миг она подпрыгнула, как не прыгала в жизни. Показалось даже – без всякой невесомости задержалась в воздухе, извернулась, отлетела назад. Впереди, насколько хватало глаз, копошилась белая масса, пульсировала, раздуваясь и опадая… Лэтэ всмотрелась. К ней ползли белые твари, похожие на толстых коротких змей, со множеством глаз и с пучками гибких щупалец.

Закричав от омерзения, Лэтэ развернулась и протиснулась в узкий тесный боковой лаз. Поскользнулась и через мгновение катилась вниз по ледяному склону.

…Лэтэ снова потерла затылок и боязливо поглядела на нависшие «клыки». Вспомнила, с какой легкостью неведомые властители глубин двигали камни, и поспешно отползла на четвереньках в сторону. Ей совсем не хотелось быть перемолотой каменными челюстями.

Она с содроганием осмотрелась, но белых тварей нигде не было видно. По губам ее скользнула невеселая улыбка. Вероятно, кот-коххи не подозревали об истинном могуществе подземных жителей. Ну, разве можно удержать каменными дверьми тех, кто умеет двигать горы?

Лэтэ вновь обернулась, перевела дыхание. Понимала, что торжествовать рано. Скорее всего, омерзительные существа избрали окольный путь в нижние пещеры, не желая катиться по крутому склону.

А может, окольного пути не было вовсе?

Лэтэ, перестав дышать, глядела на убегавшую вверх ледяную дорожку. Никакими силами нельзя было подняться по такой глади. Будь у нее нож, можно было бы попытаться вырубить, вырезать, выцарапать ступени, но вряд ли бы ей оказалось это под силу. В любом случае, ножа у Лэтэ не нашлось, и она только порадовалась, что избавлена от бесполезных усилий.

Отряхнула песок с коленей, сделала несколько осторожных шагов, желая лишний раз убедиться, что ничего не сломала. Несмотря на крутизну ледяной горки, она съехала удачно. Сказались долгие тренировки: на первых уроках в школе воздушных танцовщиц прежде всего обучали правильно падать.

Лэтэ еще раз смерила взглядом ледяной склон, вздохнула и начала медленно обходить пещеру, надеясь обнаружить спасительный лаз или тоннель.

Середина пещеры была устлана мягким белым песком, а по краям громоздились валуны самой причудливой формы. У Лэтэ разыгралась фантазия: в изломах камней мерещилась то оскаленная пасть, то пучки толстых коротких щупалец, изготовившихся схватить добычу. Она осторожно вытягивала руку и боязливо притрагивалась к воображаемым чудовищам, спеша убедиться, что перед ней всего лишь камни.

Все чаще она останавливалась и трясла головой, стараясь отогнать воспоминание о белых тварях, но с каждой минутой в памяти всплывали новые подробности. Она отчетливо представляла короткие, маслянисто поблескивающие тельца змей, розоватые присоски на концах щупалец. Лэтэ то и дело чудились холодные прикосновения, она даже слышала чмокающий звук, с каким розоватые присоски коснутся ее кожи.

Она все быстрее пробиралась между камнями, все ускоряла и ускоряла шаги. Нередко густая тень заставляла ее радостно бросаться вперед, суля долгожданное избавление, но почти сразу Лэтэ понимала свою ошибку и разочарованно останавливалась.

Она совершила полный круг и возвратилась к ледяной горке, так и не найдя выхода.

Лэтэ с ненавистью оглядела ледяной скат. Еще немного, и она готова будет выгрызать ступени зубами.

Стоило подумать о зубах, как нестерпимо захотелось есть. Уже долгие месяцы она питалась впроголодь, и последние дни не стали исключением.

Вместе с голодом нахлынула жажда. Лэтэ обломила сосульку, повисшую у края ледяной горки, и сунула в рот. Сразу заныли зубы. Перекатывая языком стремительно таявшую льдинку, Лэтэ снова двинулась по кругу. Надеялась, вопреки очевидному, отыскать заветный проход.

Чем больше она кружила по пещере, тем яснее становилось, что без посторонней помощи отсюда не выбраться. «Кто подоспеет раньше? Спасители? Или белые змеи?» При мысли о клубке змей, дрожавшем, точно студень, ее начинало мутить. Сразу представлялось, как змеи обовьются со всех сторон, студенистая масса нахлынет и задушит…

– Соэл! – отчаянно закричала Лэтэ.

Втянула голову в плечи. Над ней, грохоча и переливаясь, катилось эхо. Больше Лэтэ не отважилась кричать. «Кто явится на крик? Змеи?» Она не знала, как Рэн с Соэлом – даже если поспешат на помощь – сумеют отыскать ее в переплетении ходов? Да еще, когда хозяева подземелий станут сдвигать камни и возводить преграды на пути. «А вдруг им не преградят дорогу – наоборот, загонят в западню? Так, как загнали меня?»

Лэтэ села на песок: ноги подломились. Она впервые подумала о том, зачем ее привели в эту пещеру? Привели намеренно.

Она крепко зажмурилась и стиснула зубы, стараясь избавиться от неотвязной картины: короткие толстые щупальца присасываются к ее коже.

Нет, нет. Почему она решила, что обитатели недр – враждебны? Они до сих пор не причинили ей никакого вреда, хотя могли запросто раздавить камнями. Просто заставили спуститься глубже. Для чего?

А как бы поступила она сама, проникни в ее дом неизвестное существо? Прежде всего – заперла бы, чтобы неведомая тварь не успела ни навредить, ни убежать. Затем попыталась бы выяснить намерения незваной гостьи.

Лэтэ зачерпнула горсть песка, посмотрела, как песчинки вытекают из ладони. «Эта пещера не более, чем клетка. Дверь отпереть могут только хозяева. И… где же заперта Юэль?»

Багровый свет, струившийся сверху, внезапно погас. Лэтэ оказалась в кромешной темноте. Змеи могли подползти к ней в любую минуту, подползти незамеченными! Зашелестел песок. Прежде она не слышала этого шелеста. Правда, прежде была увлечена поисками. Песок шуршал и шелестел. Легкий сквозняк гнал песчинки? Или скользили по песку сотни коротких лоснящихся тел?

Она вскочила и закричала – пронзительно, тоскливо, на одной ноте:

– Соэл! Соэл! Соэл!

Уже не боялась привлечь внимание мерзких пресмыкающихся: змеи и так знали, где она.

Отклика не было, только обезумевшее эхо билось о стены, словно норовя их сокрушить.

И стены подались. Умолкнув, Лэтэ смотрела, как разбегаются по поверхности стены красные светящиеся трещины.

Она снова закрыла глаза. Сейчас, вот сейчас обрушится свод, и она останется под толщей камней, искалеченная, возможно, живая. Будет медленно умирать – час за часом, день за днем.

Время остановилась. Лэтэ не могла сказать, секунды прошли или часы, когда она вновь отважилась открыть глаза.

Стену покрывала тонкая паутина трещин. За стеной, похоже, бушевал огонь, языки пламени вырывались на поверхность, образуя… Ну, да, Лэтэ не могла ошибиться: трещины расширялись и сжимались, создавая причудливые картины.

Она увидела диковинный мир. Огненные травы клонились под ветром, огненные цветы распускались на мгновение, чтобы ветер тут же сорвал и унес лепестки. Среди цветов мелькали странные создания – тонкие, гибкие, многорукие.

Языки пламени съежились, почти угасли. Лэтэ не видела больше ни цветов, ни башен. Все заслонили огромные космические корабли. Они приземлялись на планету – тяжелые и неуклюжие; медленно открывались люки, и по трапам спускались люди. «Гуманоиды,» – поправила себя Лэтэ, потому что не знала, выходцев с какой планеты ей показывали.

Во всяком случае, они были похожи на людей и вели себя, как люди. Строили дома, пахали землю, сажали сады, а потом сжигали посевы, вырубали плодовые деревья и разрушали дома. Мир сменялся войной, города колонистов возникали и обращались в прах. А подлинные хозяева планеты спускались все глубже и глубже под землю, становясь все меньше и меньше. У них появились новые пары глаз, а руки сменились гибкими, подвижными щупальцами с прочными присосками.

Они научились останавливать подземные реки и уводить воды с поверхности земли. По их желанию горы обращались в долины, и на месте долин вздымались скалы. Они жили в пещерах, меняя облик планеты и меняясь сами, становясь все больше похожими на…

– Белые змеи, – выдохнула Лэтэ, не в силах оторваться от разворачивавшихся перед ее глазами картин.

На поверхности планеты огонь пожирал и города, и людей, и цветы, и травы. Руины застилал пепел и песок.

Люди спустились под землю и начали воевать там.

Тогда хозяева покинули родную планету, обрекая на гибель колонистов: планета превращалась в пустыню, горы не стояли на месте, реки низвергались в бездонные впадины. Обвалы, осыпи, землетрясения поджидали несчастных колонистов.

…Светящиеся трещины погасли, вокруг Лэтэ сгустился непроницаемый мрак. А потом вспыхнули редкие искры – точно звезды в черных безднах Вселенной. Огненные трещины сложились в новую картину. Мимо редких звезд мчался одинокий корабль. Вдали появился пылающий шар, он приближался, и вскоре стал виден еще один шар, поменьше, вращавшийся вокруг первого. Корабль устремился к нему.

И снова она увидела пики гор, пологие холмы, высокие деревья с густой хвоей. Увидела великолепные пещеры, где обитали белые змеи.

История повторялась. Приземлялись космические корабли, из них выходили многорукие великаны, а за ними следовали… Кот-коххи! Пружинили мягкие лапы, покачивались пушистые хвосты. «Фригия! – осенило Лэтэ. – Мне показывают историю Фригии».

…Широкая огненная полоса пересекла стену, будто незримая черта отделила недра планеты от ее поверхности. Откуда-то сверху хлынул ровный пурпурный свет. Трещины сомкнулись, картины исчезли.

Лэтэ прижала ладони к щекам. Недаром поставлены были каменные двери. Хозяева недр не поднимались наверх, колонисты не спускались вниз.

Она переступила черту. Вероятно, переступила первая – ни в одной из картин хозяева не изображали встречу с Юэль. Вероятно, ее сестра не спускалась под землю. А может, вовсе не прилетала на Фригию? И это был не ее портрет?

Лэтэ сидела, не шевелясь. Что же она натворила?! Вместо того, чтобы дождаться Рэна и Соэла и расспросить властителей Фригии, она нетерпеливо, словно маленький ребенок, бросилась на поиски. Поступила не лучше, чем на Златке, когда донесла на Соэла.

«Что теперь будет?» Она боялась уже не за себя. Желай повелители недр с ней расправиться – расправились бы без объяснений. Гораздо сильнее она страшилась за кот-коххов. Что, если повелители недр улетят? И Фригия начнет медленно разрушаться, как та, другая, планета?

Лэтэ поднялась с песка. Как сообщить белым змеям, что кот-коххи не виновны? Она сама, по глупой беспечности и неуемной тревоге, проникла в пещеры. Что теперь делать? Она не знает языка хозяев планеты, они не понимают ее язык. Читать мысли, наверное, тоже не умеют, иначе давно бы вывели ее на поверхность.

Остается язык жестов. Да, наверное, она сумеет показать, как – одну за другой – открыла двери башни и спустилась вниз. Но сможет ли объяснить, зачем это сделала? Как втолковать повелителям недр, что она боялась за сестру? Как изобразить это – в танце?

В третий раз Лэтэ обошла пещеру, словно изучая незнакомую сцену. В ушах все громче звучал голос ее первой учительницы: «Танец – звучание души». Тилла была уже немолода, но гибка и проворна, как девочка. Она умела передать танцем и трепетание листвы, и плавный бег облаков, и ярость волн, и кипение водоворотов.

Лэтэ начала короткую разминку – приседания, наклоны, прыжки. Сегодня тело должно слушаться, как никогда, чтобы отразить малейшие движения души. Неужели она не сумеет показать, чем полно сердце?

Конечно, она привыкла танцевать в невесомости. Но, прежде, чем взмыть в воздух, любой танец разучивают на паркете. «В воздухе все движения получаются выразительнее, легче, завершеннее. Однако придется довольствоваться тем, что есть».

Она негромко пропела первые такты из «Огненной росы». Этот балет собирались ставить как раз тогда, когда театр погиб. Точнее, погибло высокое искусство танца в невесомости. Воздушных танцовщиц сменили заурядные плясуны с антигравами – антигравитационными поясами. Изменяя собственный вес, они без труда могли проделать любое движение в воздухе, любой, самый сложный трюк.

Взмывая в воздух, Лэтэ стремилась доказать, какого совершенства может достичь человек. А плясуны с антигравами доказывали, что человеку незачем стремиться к совершенству – техника все сделает за него. Даже бревно может танцевать с антигравом.

«Не время думать об этом». Лэтэ запела громче. Пусть под ногами не твердый пол, а рыхлый песок, она покажет все свое умение.

В ушах гремела увертюра. Звон литавров, перекличка колокольчиков. Лэтэ выступила на середину пещеры. Пауза. Длинная серебристая трель. Утро, рассвет, незамутненная радость.

Беспечно и весело бежала Лэтэ по песку, будто не смыкались вокруг каменные стены пещеры, а лежал перед ней бесконечный мир. Она улыбалась солнцу, подставляло лицо ветру, скакала по лужам, поднимая тысячи брызг. И все время крепко держала за руку младшую сестру. Вдвоем они смеялись, озорничали. Лэтэ брызнула на Юэль водой и увернулась от ответных брызг. Сестра подставила ей ножку, и Лэтэ покатилась кубарем. Вскочила, кинулась вдогонку за негодной девчонкой.

Мелодия убыстрялась, становилась все тревожнее. Точно наяву слышала Лэтэ мощные аккорды.

Она не сомневалась, что танец привлек зрителей: в черных трещинах стен светились разноцветные огоньки глаз. Вдобавок, она обнаружила, что песок со дна пещеры просочился в невидимые трещины. Она танцевала на ровном каменном полу. В голове пронеслось неуместно-торжествующее: «Аншлаг. Все билеты проданы».

Тревожно оглянулась – сестра исчезла. Лэтэ метнулась в одну сторону, в другую. Призывно взмахнула рукой, не дождалась ответного взмаха. Растерянность, полную растерянность отражали ее движения. Шажок, наклон головы – напряженно прислушалось. Шажок, другой – побежала, остановилась, внимательно приглядываясь.

Начался совсем иной танец – скорби и одиночества. Каждый прыжок оканчивался падением на колени, каждый поворот – возвращением на место, каждый взмах руки завершался отчаянным жестом: Лэтэ обхватывала голову и сжималась в комок.

Но чем сильнее разгоралось отчаяннее, тем сильнее вспыхивал протест. Лэтэ вскидывала руки, будто раздвигая сжимавшиеся стены, высоко взлетала в прыжках, словно одолевая невидимые преграды.

Внезапно Лэтэ застыла и осторожно вытянула руки, ощупывая каменную плиту. Руки скользили по гладкой поверхности; она приникла ухом, прислушиваясь. Может быть, там, за плитой, отыщется сестра? Легкий толчок, плита сдвинулась с места, Лэтэ проскользнула внутрь. Бегом, по широкой спирали, будто перескакивая через ступеньку – вниз, вниз, вниз – к новой плите.

И снова стремительный бег, одна рука прижата к груди, другая вытянута вперед – сестра, отзовись. Великолепным прыжком Лэтэ перенеслась на середину пещеры. Остановилась, раскинув руки, завороженная открывшейся картиной. Даже о сестре забыла. Плавно опустилась на песок, благоговейно оглядывая величественную пещеру.

«Не слышу оваций».

Разноцветные глаза горели в щелях – ни один зритель не покинул своего места. «Так и быть, станцую на «бис»». Она задумалась: какой танец мог более всего порадовать властителей недр?

И сразу поняла – какой.

* * *

– Отважная девица, – заметил Рэн.

– К сожалению.

Голос Соэла звучал непривычно резко. Рэн мельком взглянул на спутника. Конечно, его волнение было понятно: вот-вот нагрянут полицейские, нужно срочно улетать с планеты, а вместо этого они должны рыскать по пещерам, рискуя поссориться с хозяевами недр. «Все это так, но»… Рэн не стал допытываться, нет ли у Соэла иной причины для беспокойства.

Они остановились в центре Хрустального зала – иного названия было не подобрать. Огонь фонарей дробился во множестве граней высоких столбов, подпиравших своды подземной галереи. В гладких камнях стен отражались размытые фигуры. Стена тянулась по левую руку, по правую – открывалась бездна. Слабый зеленоватый свет поднимался со дна пещеры, похожей на гигантскую чашу.

Рэн повертел браслет связи, вспыхнул синий огонек биоискателя.

– Этот прибор реагирует только на людей, а бо-грах, к счастью, совсем на нас не похожи. Так что мы быстро найдем Лэтэ. Если, конечно… – он не договорил.

– Если она жива, – мрачно уточнил Соэл.

– Пока, во всяком случае, она цела, – быстро успокоил Рэн. – Только забрела очень далеко, наверное, в нижние ярусы.

Они осмотрелись. Узкий карниз, вившийся вдоль стены, плавно сбегал ко дну пещеры.

– Если спуститься по этой спирали… – начал Рэн, затем подозрительно осведомился: – Надеюсь, вы не боитесь высоты?

– Не более, чем вы капитан. Вы-то, конечно, тренировались в школе пилотов…

– А вы? – Рэн первым ступил на узкий карниз.

– Я тоже… тренировался, – Соэл не уточнил, где именно.

У капитана вырвался короткий смешок.

– Смотрю, дипломаты проходят разностороннюю подготовку.

Повернувшись лицом к стене, стараясь вдавиться в нее всем телом, они, шажок за шажком, спускались вниз. Легкий ветерок, поднимавшийся из глубин, холодил затылок. Руки чувствовали влажную, шероховатую поверхность камней. Пальцы легко цеплялись за выступы, да и ноги не теряли опору – карниз был чуть шире ступни. И все-таки Рэн отчаянно жалел, что у них нет страховочных тросов. Но отыскать их в замке кот-коххов не было никакой возможности, а лететь в поселение, покупать – не хотелось тратить время. «Возвращаться, наверняка, придется той же дорогой. Да еще с женщиной. Она, конечно, воздушная танцовщица и не должна на краю пропасти терять сознания, но кто знает?»

Потом ему пришло в голову, что Лэтэ сумела проникнуть в нижние пещеры. Значит, либо одолела головокружительный спуск, либо нашла иную дорогу. У нее не было ни браслета связи, ни компаса. Скорее всего, она потеряла направление и в отчаянии кружит по лабиринту. Как встретят ее владыки недр? Может, они не обнаружили ее вторжения? Тогда необходимо разыскать и увести Лэтэ как можно скорее.

– Капитан, – Соэл, двигавшийся в двух шагах позади, повернул голову к Рэну. – Вы ничего не замечаете?

– Наблюдения? – быстро понял Рэн. – Нет, а вы?

– Я тоже не чувствую ничьего присутствия. Пока.

Они миновали черный зев боковой пещеры, Рэн помедлил, но решил спускаться дальше. Он изредка поглядывал на огонек браслета. Цвет не менялся, а это означало, что Лэтэ далеко.

Соэл предостерегающе вскрикнул. Рэн инстинктивно вцепился в выступы камней и изо всех сил уперся ногами в карниз. И вовремя. Соэл, оступившись, скользнул по карнизу и врезался в капитана. Толчок был так силен, что Рэн потерял равновесие. Одна рука сорвалась с камней, нога потеряла опору. Долгое мгновение он чувствовал под собой пустоту. Да еще Соэл, продолжая съезжать по спуску, сталкивал его вниз.

Наконец Рэну удалось нащупать какой-то выступ. Капитан сжал пальцы так, что, казалось, камень раскрошится. Соэл, приложив невероятное усилие, подтянулся на руках и отклонился от капитана. Рэн утвердился на карнизе обеими ногами.

Несколько секунд они молчали переводили дыхание. Потом посмотрели друг на друга. Соэл сказал:

– Извините. Здесь лед.

Рэн посветил фонариком под ноги. В глаза ударил искристый ледяной отблеск. Рэн стиснул зубы. «Моя вина. Шел первым и должен был предупредить. Но почему он соскользнул?»

– У вас нет шипов на подошвах?

– Увы.

«Моя вина, – повторил капитан. – Знал, что летим на Фригию, должен был позаботиться о соответствующей обуви для всех. Что, если Лэтэ свернет шею?»

Он стоял на краю обрыва, чувствуя холодок влажной спиной. Затем осветил фонариком карниз. Наледь тянулась метров на тридцать.

– Вам здесь не спуститься.

Капитан не сомневался, что упрямый Соэл будет настаивать на своем. Так бы, вероятно, и случилось, спускайся он первым: предпочел бы рискнуть, нежели отступить. Но сейчас, поскользнувшись, он неизбежно сталкивал в пропасть капитана, а потому вынужден был согласиться.

– Хорошо. Я вернусь.

Рэн подался вверх по карнизу, Соэл оперся о его ногу, как о ступеньку. Медленно, с величайшим напряжением, они одолели крохотный отрезок, по которому до этого пронеслись в одну секунду.

Ощутив под ногами камни, вновь остановились отдышаться.

– Обследую боковой тоннель, – заявил Соэл.

– Хорошо. Браслет связи у вас настроен?

– Да. Мой биоискатель, случайно, не будет реагировать на вас?

– Нет, он не отвлекается на тех, у кого включен такой же прибор.

– Удобно, – заметил Соэл. – Желаю удачи, капитан.

– И вам – удачи, – в тон откликнулся Рэн, и они разошлись.

Соэл добрался до черного отверстия тоннеля, посветил фонариком. Увидел неровное дно, заваленное обломками камней, вообразил, как еще недавно бурный поток ворочал каменные громады, перекатывал и уносил обломки помельче.

Сейчас в тоннеле было спокойно и безопасно. Соэл обозрел потолок – ровный, гладкий, без малейшей трещины – и, не задумываясь, двинулся вперед. Свод нависал низко, и Соэл, то согнувшись, то на четвереньках, с возможной поспешностью пробирался между камней. Не забывал посматривать на биоискатель, но прибор сиял голубым глазом, не суля скорого завершения поисков. Соэл надеялся, что рано или поздно тоннель пойдет под уклон, но, против ожидания, ход тянулся совершенно ровно.

В очередной раз посмотрев на биоискатель, Соэл перевел взгляд на маленький лазерный компас и неприятно удивился. Тоннель повернул почти на 180 градусов. «Как бы не вернуться к исходу!»

Но тут он заметил впереди слабый розовый отблеск и приободрился. Чуть не ползком одолев последние метры, проник в крохотный нарядный зал, стены и потолок которого были покрыты тонким стеклянным кружевом. Ажурные нити сияли нежным розовым огнем.

Из этого зала он попал во второй, еще меньший, где от стены к стене тянулись сверкающие гирлянды, а затем снова оказался в длинном извилистом коридоре. На ходу отогнул рукав – проклятый биоискатель по прежнему светился равнодушным голубым огнем. Соэл понимал, что нелепо смотреть на прибор каждые несколько метров, и все же смотрел. Ему неотрывно представлялась Лэтэ, летевшая в танце: взгляд устремлен вверх, улыбка мечтательная, чуть отрешенная. Такая женщина не должна встречаться с опасностью один на один, ей нужен защитник.

Думая о Лэтэ, он не забывал зорко присматриваться и чутко прислушиваться, но не подмечал ничего тревожного.

Узкий извилистый ход вывел из пещеры и уперся в другой тоннель. Свет фонаря озарил стены – желтоватые и оплывшие, будто подтаявший воск.

Соэл повернул налево, и тут руку под браслетом ожгло. Он поспешно закатал рукав. Так и есть. Прибор отчаянно мигал красным огнем. Лэтэ была здесь, рядом.

Он поднес к губам браслет.

– Рэн? Я нашел ее. Возвращайтесь.

Судя по восклицанию, вырвавшемуся у Рэна, тот как раз достиг дна чаши, и теперь должен был одолеть обратный подъем. Соэл вполне разделял его ликование, но помочь не мог и лишь кратко объяснил дорогу.

Густой пурпурный свет проникал из идеально круглой дыры. Ледяная дорожка, ведшая вниз, отливала красным.

Соэл опустился на колени и, удерживаясь за стену, просунул голову и плечи в отверстие.

– Лэтэ!

Прислушался, затаив дыхание. Звонкое эхо отразилось от стен, но отклика не было. Он позвал еще раз – с тем же результатом. «Не слышит? Без сознания? С каждой минутой уходит все дальше?»

Он окинул взглядом полосу льда, вскочил на ноги и, не раздумывая, шагнул вперед.

Вспомнил, как в детстве летел с горы – только ветер свистел в ушах. Тогда два верных пса неслись впереди, когти скребли по льду. Он катился за ними, мягко пружиня ногами, чтобы сохранить равновесие. Холодный воздух обжигал лицо, редкие снежинки таяли на губах. Склон изгибался все круче, и он мчался вниз все скорее. Не замечал ни других горок, ни катавшихся там детей. Снег искрился под солнцем, вырубленные в снегу ступеньки, тянувшиеся вдоль ледяной тропы, слились в сплошную сверкающую нить. Дети восторженно визжали и кричали. Он не мог разобрать слов, да этого и не требовалось. Ледяная тропа убегала из-под ног, ветер теребил волосы, снег залеплял глаза. Восторг переполнял душу.

…Багровый отсвет становился все ярче. Соэл не понимал уже, сам он летит навстречу темному пламени, или пламя бежит навстречу. На секунду он будто окунулся в холодный огонь, ослеп, покачнулся, теряя равновесие, но удержался на ногах и с разгону пробежал несколько шагов по каменному дну пещеры.

Остановился, часто моргая. Постепенно зрение вернулось, и Соэл увидел Лэтэ.

Она порхала в танце.

«Жива!»

Лэтэ танцевала с таким упоением, что не слышала, как он ее окликнул. Вообще, ничего не слышала и не видела.

Соэл оперся спиной о стену. На смену беспокойству пришел гнев – столь же сильный, сколь неистовой была тревога. «Конечно, почему бы Лэтэ не веселиться, когда все сходят с ума от беспокойства? Какое ей дело – до него и до остальных!»

Соэл присел на корточках у стены, наблюдая.

Лэтэ взвилась в прыжке. Это было что-то невероятное, казалось, она одолела притяжение и на миг задержалась в воздухе. Она летела, раскинув руки и выгнувшись, как человек, охваченный ликованием. Снова прыжок – еще выше, еще неудержимее. Взмах рук, наклон – нет, поклон кому-то, подарившему ей удивительное счастье. И опять – взлет неудержимой радости.

Соэл следил за ней, приоткрыв рот. Он помнил, как однажды, в детстве, пережил такой же неуемный восторг. Впервые попал на море и был опьянен простором, шумом волн, потоком солнечных лучей, свежим ветром, несшим запах соли и водорослей. Он мчался вдоль кромки волн, позабыв обо всем на свете.

С тех пор, в самые счастливые минуты жизни, ему всегда представлялся мокрый песок, пенные брызги и бег, казалось, переходивший в полет.

И теперь ему подумалось: неужели Лэтэ настолько очарована красотой пещер? И благодарит бо-грах, допустивших ее в свой мир?

Танцовщица замерла, едва касаясь пола носком ноги, вытянув руки, словно пытаясь удержать мимолетную радость.

– Браво, Лэтэ!

Она покачнулась от неожиданности. Обернулась, увидела Соэла. Мгновение оставалась неподвижной, только лицо запылало ярче. А потом Лэтэ кинулась к нему.

– Соэл! Я так ждала, так ждала! Я знала – вы придете! Как я вас…

Она умолкла и отскочила, к некоторой досаде Соэла, желавшего услышать продолжение.

– Идемте, – он протянул к ней руку, – у меня нож, попробуем выцарапать ступени.

Она замотала головой.

– Нет-нет, они сами нас выпустят, когда захотят. Иначе закроют тоннель.

Соэл остановился.

– Кто «они»?

– Хозяева недр.

– Бо-грах? Вы их видели.

– Да, а вы?

Он слегка улыбнулся.

– Не удостоился.

– Не шутите, – строго одернула Лэтэ. – Они очень могущественные.

Она умолкла, прислушиваясь, и Соэл тоже насторожился. Но обеспокоило их, по-видимому, лишь дуновение ветра. Лэтэ продолжала беспокойно оглядываться: разноцветные глаза уже не светились в щелях. Минуту она в страстном ожидании надеялась, что стены разомкнутся, бо-грах отпустят и ее, и Соэла. Но камни оставались неподвижны.

Лэтэ попятилась и села на валун. Навалилась такая усталость, что все стало безразлично. Она плохо танцевала, хозяева недр ничего не поняли и не желают освобождать незваных гостей.

Соэл внимательно осмотрел пещеру, но ничего опасного не заметил. Спросил:

– Так что же могут бо-грах?

– Двигать камни, опускать своды… – ее голос затих.

– Зачем же вы их обеспокоили? Зачем проникли в пещеры?

Лэтэ разом оказалась на ногах.

– Да вот же, вот… – она выхватила из-за пояса скатанный холст, развернула. – Смотрите. Это Юэль, правда же, Юэль?

– Похоже, – немедленно согласился Соэл, – хотя больше напоминает Хэшку. Глаза и волосы, я хочу сказать.

– Хэшку? – залепетала Лэтэ. Снова посмотрела на портрет. – А я думала: Юэль где-то здесь, рядом… Хотела спросить, никого не нашла…

Соэл понимающе кивнул.

– Лэтэ, не волнуйтесь. Ваша сестра прилетала на Фригию…

Договорить Лэтэ не дала, вцепилась в его рукав.

– Прилетала? Когда? Вы ее видели?

– Хэшка и Тройм видели. Успокойтесь. Она вернется, и вы встретитесь.

– Вернется? Откуда? Где она?

– Поговорим об этом наверху, – твердо возразил Соэл. – А сейчас попробуем выбраться.

Они дружно обернулись на легкий шелест, донесшийся из самого дальнего и самого темного угла. Лэтэ попятилась, Соэл, напротив, подался вперед. Но в темноте не вспыхнули разноцветные глаза и не блеснули маслянистые щупальца; поэтому Соэл с Лэтэ направились к ледяной горке.

Навстречу им мигнул огонек фонарика, и капитан Рэн неторопливо прошествовал вниз по ледяной дорожке. Трехгранные шипы оставляли глубокие царапины и выбоины на льду. Капитан выглядел так, будто выбрался из-под небольшого – а может, и большого – завала. Лэтэ рванулась ему навстречу и застыла: из раскрывшихся щелей в стенах хлынули полчища белых змей.

* * *

Юэль выбралась из сновидения, будто из лабиринта, где отчаянно плутала всю ночь. Она видела множество лиц, слышала множество голосов, и, придя в себя, с облегчением взирала на слабо светившийся потолок. На маленьком полицейском корабле системы «Иллюзион» не было, и Юэль оглядела ничем не приукрашенную каюту – светло-серые стены, блестящие ручки шкафов, матовую перегородку душевой кабины.

Она вздохнула и прислушалась. Каюта Ильтса была рядом, и Юэль обычно могла различить мысли полицейского. Сейчас он спал мертвым сном, без сновидений. Сразу после выхода из подпространства Ильтс принял двойную дозу снотворного и должен был провести в забытьи не меньше восьми часов.

Девушка посмотрела на светящийся циферблат у изголовья. В запасе оставалось часа два.

Юэль знала, что сделает, решила это еще на Флорентине. Она проберется в катер, высадится на Фригии и предупредит Рэна. А там… пусть капитан сам решает – бежать или встретиться с преследователем лицом к лицу.

Она потянулась, разминая затекшие мышцы, и села на кровати. Разом нахлынули воспоминания о событиях предыдущих дней.

Они с Ильтсом провели восемь суток на орбите Флорентины, дожидаясь сигнала с Фригии. Ильтс больше не отваживался высадиться на родную планету, и Юэль не могла осудить подобное благоразумие, но… Ей упорно снились багрово-лиловые обветренные скалы, и пелена мелкого белого песка, и полыхающие расселины, достигавшие, казалось, центра земли. Она чувствовала их жаркое дыхание, слышала топот крылатых быков, видела ловких наездников, смирявших бешеную силу зверей. И каждую ночь в ее ушах звенел прозрачный голос Оймы.

Юэль знала, что Ильтс видит ее сны – так уж она была устроена, что снами ее мог любоваться каждый – и понимала: подобные грезы для него мучительны. Но она ничего не могла изменить. Только однажды во сне ее промелькнула Лэтэ, но вряд ли Ильтсу это принесло облегчение.

Поэтому Юэль не удивилась, когда полицейский не просто с азартом, а с небывалой радостью и восторгом принял долгожданный сигнал. «Неуловимая» приземлилась на Фригии,» – лаконично извещал неведомый осведомитель. Юэль заглянула в мысли полицейского, и снова узрела синего краба, клявшегося в вечной признательности Ильтсу. Да, именно благодарный краб выдал ее близких.

Полицейский прочел сообщение и прямо-таки засиял уверенностью: теперь он настигнет беглецов, получит гражданство. И тени минувшего наконец-то перестанут его преследовать.

…Скачок в подпространство. Тупая боль в затылке, тошнота, слабость, долгий сон, медленное пробуждение…

Юэль откинула одеяло и рывком спрыгнула с кровати. Недосып давал себя знать: девушка отдыхала меньше положенного и ощущала странную вялость, в голове царила сумятица. Юэль понимала, что прежде всего от нее потребуется ясность мысли, и решила потратить несколько драгоценных минут на душ.

Она нырнула в матовую кабинку, постояла под теплой водой, затем решительно переключила кнопки. В грудь и спину ударили тугие ледяные струи. Юэль с трудом удержала рвущийся из горла вопль, для верности зажала рот ладонями. Закрыла воду и ринулась в каюту. Кожа порозовела, все тело жгло, зато она испытывала прилив небывалой бодрости.

Торопливо одевшись, Юэль тихо выскользнула в коридор. Свет на корабле был погашен, только слабо мерцал пунктир дорожки. Юэль еще раз прислушалась – Ильтс по-прежнему спал беспробудным сном – и прокралась к узкому трапу. Легко, едва касаясь ступеней, взлетела на палубу.

Три четверти стены занимал иллюминатор и, на мгновение прижавшись к нему, Юэль увидела Фригию, напоминавшую белый, бестящий шарик мороженного. «Скоро я буду там, – твердила себе Юэль. – Главное, не волноваться. Ильтс крепко спит».

Запретив себе торопиться, Юэль повернулась к стоявшему на палубе катеру. Он напоминал какого-то диковинного жука – круглое мясистое тельце и узкий хвост. Юэль направилась к нему, стараясь двигаться сосредоточенно и размеренно. Она не станет думать об Ильтсе. Зачем о нем думать? Он не проснется, а если и проснется, то не ринется на палубу. К чему представлять, как он вламывается в двери и застает ее у катера? Не нужно паниковать. Еще несколько минут, и она окажется на свободе. А потом встретится с капитаном Рэном.

Она нажала маленький округлый выступ на борту катера, и прозрачная полусфера плавно откинулась. Одновременно выдвинулась лесенка. Юэль буквально влетела в катер, бросилась в кресло и стремительно надавила такой же выступ с внутренней стороны. Лесенка втянулась назад, прозрачная полусфера медленно, невыносимо медленно поползла вниз. Юэль следила за ней, грызя ногти. «Если ворвется Ильтс»…

Когда раздался легкий щелчок и вспыхнул красный огонек на пульте, показывая, что катер закрыт герметично, Юэль облегченно вздохнула. Теперь Ильтсу не так-то легко будет до нее добраться.

Она заставила себя долгую минуту посидеть спокойно и хорошенько все припомнить. На катере они с Ильтсом высаживались и на Фригию, и на Флорентину. Этого было достаточно, чтобы Юэль усвоила простейшие команды.

Ильтс и прежде бывал на Фригии, маршрут хранился в памяти бортового компьютера. Следовало назвать пароль и задать команду. Конечно, Ильтс сажал Юэль в катер уже после того, как говорил пароль, но она загодя позаботилась отыскать в его мыслях нужное слово, и теперь отчетливо произнесла:

– Ойма.

Юэль не боялась, что приемник настроен на тембр голоса Ильтса – катер, все же, принадлежал не ему, а полицейскому управлению.

На пульте вспыхнул зеленый сигнал готовности.

Повторяя слова Ильтса, она скомандовала:

– Фригия. Космодром Круау.

Откинулась в кресле, потуже затягивая ремень.

И ничего не произошло.

Юэль в панике рванулась с места – ремень не пустил. Она лихорадочно попыталась ослабить пряжку. К счастью, это удалось не сразу. Сражаясь с пряжкой, девушка сообразила, чем вызвана задержка: насосы откачивали с палубы воздух. Будто створки гигантской раковины, разошлись дверцы люка. Катер медленно тронулся вперед.

Прошло мгновение, другое. Катер беззвучно отделился от корабля, словно песчинка от валуна. Несколько минут он парил в пустоте, потом включилось зажигание, синее пламя ударило из дюз, Юэль вдавило в спинку кресла. Засверкала, приближаясь, планета. Все отчетливее вырисовывались горы, поселения колонистов. Блеск снега сделался нестерпимым, Юэль закрыла глаза.

Ее переполняло ликование. Она спасет Рэна, выручит из беды Соэла и свою неразумную сестрицу.

Юэль пыталась представить, где сейчас Рэн, чем занят? И радость ее пошла на убыль. Неужели капитан внял предостережению и улетел с Фригии? Если так, они долго не увидятся… «А Лэтэ? Наверное, она уже знает, что натворила, капитан с Соэлом ей рассказали». Юэль гадала, рискнет ли сестра дождаться ее на Фригии?

Затем мысли девушки обратились к Ильтсу. Что он станет делать, не добившись нэтийского гражданства? Вернется служить на Златку, будет ждать нового случая отличиться? Юэль почему-то в это не верилось. И снова перед ее мысленным взором замелькали опаленные горы и курящиеся пески Флорентины.

Девушка невольно покачала головой. Нет, на Флорентине Ильтсу не выжить. Слишком много лет провел он вдали от родной планеты, отвык бороться.

«А Ойма?.. Что с ней будет? Никогда не родит детей, останется пасти крылатых быков, пока не погибнет?»

Двигатели выключились, на секунду наступила невесомость. Затем Юэль почувствовала, что возвратилась нормальная сила тяжести. Катер мягко снижался – включились антигравитаторы.

Секунды казались часами. Наконец она ощутила легкий толчок, и все замерло. «Прибыли».

Юэль осмелилась приоткрыть глаза и снова крепко зажмурилась. Сияние снегов ослепило, перед глазами вращались огненные круги. Но в центре огненных пятен маячила черная точка – на фоне белых снегов темнел силуэт «Неуловимой».

…Ильтс медленно очнулся от сна. Он намеренно оглушил себя снотворным, понимая, что должен набраться сил. Но, кроме того, он не хотел слышать мучительный зов родной планеты. Он не желал, чтобы прошлое вторгалось в его мысли и вызывало неизбывную тоску. Четырнадцать лет назад он сделал выбор и ни о чем не жалел. Но в последние дни воспоминания о Флорентине не давали покоя. Ильтс старался думать о реках Успешной, представлял солнечные блики на воде, золотые отсветы, ложившиеся на песчаное дно; но каждую ночь видел во сне зубчатый край Тусклой горы и Пастушью долину. И каждую ночь его преследовал голос Оймы.

Лишь однажды ему приснился другой сон, нелепый и странный, а потому тревожный. Он увидел Фригию – снежные равнины, комочки снега на длинной черно-зеленой хвое. Белокурая женщина стряхнула снег с пышной ветви, обернулась. Ильтс тотчас ее узнал. «Она опознала Соэла! Надо задержать ее, допросить. Пусть укажет путь к беглецу!»

Он устремился к ней, а блондинка побежала прочь. Неслась по сверкающим снегам, не оставляя следов. Он беспомощно бултыхался и тонул в сугробах, но не желал сдаваться. Неожиданно он оказался у своего корабля. Блондинка вскочила в открытый люк, и он поспешил за ней. На мгновение она оказалась рядом, но опять вывернулась из рук. И тогда он одним щелчком кнопки отключил тяготение. Ждал: блондинка станет беспомощной, как тряпичная кукла. Она оторвалась от пола и медленно поплыла вверх. Ильтс метнулся к ней точно рассчитанным броском: «Не уйдешь!» Знал: его пальцы сомкнутся на ее запястьях.

Женщина откачнулась в сторону. Он ударился о стену, развернулся – еще не веря себе: он не мог промахнуться. Но блондинка ускользнула. Она не рвалась, не барахталась, не совершала резких движений. Просто – чуть отклонилась. И его пальцы схватили воздух. Легкий шарф задел его волосы, женщина парила в воздухе – близко, а не достать.

Он примерился и кинулся вперед. Она взлетела вверх – опередив на миг. Теплое дыхание коснулось его щеки. Женщина проплыла мимо – рядом, а не дотянуться. Он вновь попытался ее поймать, и вновь напрасно. Бросок следовал за броском, Ильтс впустую выбивался из сил. Блондинка кружилась в воздухе, будто его и не замечала.

Сон оставил тошнотворное чувство собственной беспомощности. Нет, хуже – родилось предчувствие неудачи.

Он знал, что одолеет сомнения и страхи, нужно только успокоиться и отдохнуть, поэтому принял снотворное, сулившее «беспробудный сон без сновидений». И теперь с трудом выныривал из беспамятства. Но, сквозь тяжелую дремоту, он ощущал вспышку острого беспокойства. Тревога. Да, его разбудила именно тревога.

Судя по тому, как долго он приходил в себя, действие снотворного еще не кончилось. Ильтс разлепил веки. Перед глазами все расплывалось, цифры на часах раскачивались и дрожали. С невероятным усилием он поднял руку и отер слезящиеся глаза. «Четыре утра по бортовому времени». Беспокойство возросло. Ему следовало проспать еще два часа, а потом бортовой компьютер включил бы систему пробуждения (усиленная подача кислорода, тонизирующий газ, музыка). Он не должен был выкарабкиваться из сна, как из пропасти.

Что же его разбудило?

Ильтс опустил веки, пытаясь вызвать в памяти ощущение, заставившее его проснуться. И тут же широко открыл глаза.

Толчок. Он почувствовал толчок. Корабль вздрогнул так, как будто… Нет, не может быть, он ошибается. Ильтс попытался отогнать от себя нелепую мысль, но не в силах был успокоиться. Слишком хорошо знал: корабль мог вздрогнуть только в одном случае.

Ильтс перевернулся и соскользнул с кровати. Ноги подогнулись, он упал на колени и, уже не пытаясь встать, на четвереньках подполз к окну. Металлическая штора отодвинулась с легким шорохом, открыв иллюминатор.

«Так и есть». Голубая искра падала к планете, стремительно удаляясь от корабля.

Он выругался сквозь зубы, понимая, что лишился катера. Вероятно, виной всему были неполадки в компьютерной системе, но это плохо утешало.

«Старая рухлядь!» Будь он нэтийцем, не летал бы на этих обломках кораблекрушения. Ну, ничего, ничего. Он и на таком старье покажет, что может полукровка…

Он поднялся с колен и встал, придерживаясь за раму иллюминатора. «Надо проверить, что же такое с компьютером. Будить девчонку нет смысла, пусть поспит еще пару часов»…

Не завершив мысли, Ильтс медленно – быстрее не мог – повернулся к двери. Он не успел еще ничего осознать, но инстинкт, инстинкт человека, с детства ускользавшего от опасностей, бросил его вперед.

Цепляясь за стены, Ильтс добрался до двери, переступил порог, толкнул дверь соседней каюты и ввалился внутрь.

Каюта была пуста. Ильтс уже все понял, но, сопротивляясь догадке, открыл дверцу душевой кабины. Девчонки и там не было – только лужи на полу.

Он включил систему связи и гаркнул – точнее прохрипел – на весь корабль: «Юэль!» Ответа не дождался.

Ильтс не стал тратить время на обход всех помещений, и пошатываясь, выбрался на палубу. Катер исчез.

Ильтс привалился к стене. Линтийка его перехитрила, вздумала сама задержать оскорбителя богини. Двигали ею религиозные чувства или желание получить награду, Ильтса не волновало. Нужно было немедленно вмешаться, пока девчонка не спугнула беглецов.

Он спустился, точнее, скатился по лесенке и, войдя в рубку, устремился к приборам дальней связи.

Вспыхнул желтый луч, раскрылся веером, замерцал, сменился на зеленый, показывая, что на вызов ответили. Ильтс невольно вытянулся. В конусе света явился Аграв, начальник полиции. Изображение было размытым и нечетким, казалось, Аграв висит, не касаясь пола, да еще ему почему-то срезало ступни и макушку. Но Ильтс не придал значения неполадкам связи.

Несмотря на безобразное изображение, можно было различить, что Аграв хмур и всклокочен. Волосы торчали во все стороны, глаза превратились в узенькие щелочки между распухшими, покрасневшими веками.

– Слушаю, – сказал Аграв.

Ильтс заключил, что связь еще хуже, чем он предполагал – его самого Аграву и вовсе не видно.

– Слушаю.

Голос начальника, не менее хриплый, чем у Ильтса, напомнил, что на Златке сейчас два часа ночи.

– Говорит Ильтс. Я нашел их.

По тому, как подобрался Аграв, как провел рукой по лицу, сметая следы сна и усталости, как прояснился его взгляд, стало видно, что начальник полиции не нуждается в объяснениях.

– Где?

– На Фригии.

Ильтс не стал докладывать про сбежавшую переводчицу и угнанный катер (по возможности старался не расстраивать начальство). Но тут же его поразила неприятная мысль: «Девчонка угнала катер. Как узнала пароль?» Однако искать разгадку было некогда.

– Мне нужна помощь.

– А именно?

– Отправьте патрульные корабли – установить блокаду Фригии. «Неуловимая» не должна ускользнуть, а одному мне не под силу ее задержать.

– Хорошо, Ильтс.

– И еще. Сообщите линтийцам.

Начальник полиции тяжело засопел.

– Не рано ли? – в голосе его чувствовалось сомнение. – Когда Соэл окажется в наших руках…

– Будет поздно, – непочтительно оборвал Ильтс. – Не забывайте, моя переводчица – линтийская гражданка. Не хватало только, чтобы она известила драгоценных соплеменников. Первый сигнал линтийцы должны получить от нас, иначе награда ускользнет.

Волшебное слово «награда» заставило начальника полиции согласиться со всеми доводами подчиненного.

– Ильтс, ждите подмогу.

Изображение Аграва растаяло, погас светящийся конус. Ильтс, обессилев, повалился в кресло. Мог передохнуть и вдоволь поломать голову над вопросом: как проклятая девчонка подслушала пароль? Неужели он звал Ойму не только во сне?

* * *

Стоя по колено в снегу, Юэль задумчиво озиралась. «Нужно перевалить за гребень холма, спуститься в низину, миновать ущелье и тогда я попаду в круглую долину, к замку Хэшки и Тройма».

Сначала девушке казалось, что она легко одолеет этот путь, но с каждым шагом наваливалась все большая усталость. Юэль негромко вздохнула, вспомнив, как быстро – в прошлый прилет – кот-коххи домчали их с Ильтсом до замка на санях. В этот раз, увы, ее никто не встречал.

Девушка вздохнула погромче. Найдись у нее антигравитационный пояс – добралась бы до замка в считанные минуты. Юэль представила, как бежит, едва касаясь носками снега. И тут же провалилась по грудь. «Нет, – рассуждала она, барахтаясь в снегу, – Лэтэ может говорить, что хочет, но антигравы – вещь незаменимая».

Выбравшись из сугроба, она с трудом отдышалась и упрямо заковыляла к вершине холма. «Ильтс приземлится раньше, чем я добреду до замка». Она заторопилась изо всех сил, проклиная собственное невежество. Будь она настоящим пилотом, сумела бы посадить катер прямо в долине, или заставила бы плыть на воздушной подушке – прямо к замку.

Глаза болели от снежного блеска. Юэль временами смежала веки, но тут же оступалась и падала в снег.

Почему кот-коххи ее не встретили? Ильтс уверял: они радушно принимают всех гостей, спешат приветствовать прямо на космодроме, у трапа корабля. «Не заметили приземлившийся катер?» В это Юэль почему-то не верилось. Неужели на Фригии что-то случилось – настолько важное, что заставило хозяев изменить свои обычаи?

«Быстрее, быстрее,» – погоняла себя Юэль. Она должна быть в замке прежде, чем Ильтс очнется и обнаружит ее отсутствие. «Успеть, успеть предупредить».

Она снова остановилась, задыхаясь. Оглянулась, проверяя, далеко ли отошла от катера. Немного приободрилась, обнаружив, что катер превратился в жука – красного жука с черным хвостом, отчетливо выделявшегося на ослепительно-белом снегу.

Она внимательно осмотрелась в слабой надежде заметить хоть одного кот-кохха. Вокруг не было ни души. Солнце слепило глаза, небосвод был чист и прозрачен – яркая, незамутненная синь – только на горизонте плыло маленькое облачко.

Чем ближе к вершине холма, тем тоньше становился слой снега, тем легче было идти. Юэль оживилась настолько, что начала напевать. Вниз она побежит быстрее, глубокий снег залегает лишь у подножия, а в ущелье – это она помнила – ветер обметает камни дочиста.

Взойдя на вершину, она победно оглянулась. И оцепенела. Ощущала под ногами твердую землю, но, казалось, медленно погружается в сугроб.

Крохотное облачко на горизонте в считанные минуты придвинулось, расползлось на полнеба, утратило легкую курчавость и нежный розовый цвет. Мутно-серая туча приближалась, ее тяжелые пухлые лиловые края так и тянулись к земле.

Вскрикнув, Юэль побежала вниз по склону. Неслась гигантскими шагами, перескакивала через бугры, падала, ехала на животе, снова вскакивала и снова катилась – вниз, вниз, вниз. В ушах звучали слова Ильтса: «Фригия к нам милостива. Вы еще не видели снежных буранов». Она не сообразила даже, что легче было вернуться на катер, чем пробиваться к замку. А когда сообразила, усомнилась, выдержит ли катер натиск снежной бури? Или будет подхвачен ветром, брошен на скалы, раздавлен?

Кувыркаясь в снегу, Юэль мечтала об одном – добраться до ущелья, забиться в какую-нибудь трещину между камнями. Может, в ущелье ее не засыпет снегом?

Странный звон прокатился по долине. Оглянувшись, девушка не поверила своим глазам. Там, где она недавно стояла, вверх поднялось снежное облако, пышной шапкой укрыв вершину. Затем белая волна медленно покатилась вниз. Юэль смотрела, как завороженная. Белая волна летела по ее следам, пенный гребень вздымался все выше.

«Конец». Она не в силах была пошевелиться и, стоя по пояс в снегу, даже не пыталась убежать. Волна подкатилась к ее ногам, взметнулась ввысь, заслоняя небо, и вдруг медленно осела, не задев Юэль. Холодный ветер ударил девушку в грудь, ударил с такой силой, что повалил в снег.

Солнца уже не было видно. Лилово-черная туча с багровыми отсветами по краям готовилась проглотить холм.

Страх придал Юэль сил. Она вновь поднялась на ноги и бросилась вперед, туда, где чернели обглоданные ветром скалы. Ее снова настиг ветер, сбил на землю и поволок по снегу, по выступавшим из снега камням. Она пыталась за что-нибудь ухватиться и встать – впустую, только зачерпывала снег, да ссадила пальцы о камни.

Напор ветра ослабел так же внезапно. Юэль, пошатываясь, поднялась на колени, протерла запорошенные снегом глаза, взглянула назад. Туча накрыла холм. Точнее, вершина прорвала набрякшие лиловые складки, и вниз потек снег.

Девушка услышала собственный протяжный выдох. Снежная волна, напугавшая ее до смерти и чуть не погубившая, казалась мелкими брызгами в сравнении с этим неудержимым потоком. Снег надвигался огромным валом, сплошной стеной от земли до небес – ни щелочки, ни просвета.

Она поднялась на ноги и, прихрамывая, одолела последние шаги до черной гряды скал. Нырнула в ущелье. Каменные стены сомкнулись с обеих сторон. Высокие – голову запрокинь, и то едва вершины увидишь – и гладкие. Гладкие! Без впадин и выступов.

Спотыкаясь, бежала Юэль по ущелью. Судорожные взгляды метались от одной стены к другой, отыскивая спасительную выемку. Эхо вторило свистящему дыханию.

Ниша! Юэль метнулась в сторону и со всего маху вжалась в стену. Приникла щекой к ледяному камню. Судорожно глотнула воздух. Задержала дыхание. Прислушалась. Решила, что ей заложило уши – такая тишина стояла кругом.

Боязливо подалась вперед, и тут же качнулась назад, больно ударившись затылком о камень. Снежная стена ударилась о каменную. Скалы сотряслись.

Раздался такой звук, будто ущелье закупорили огромной пробкой. Снег хлынул в теснину и в одно мгновение спрессовался так плотно, что сбоку больше не проникал. Сыпался сверху, но и этого хватало.

Юэль, привалившись спиной к скале, смотрела, как снег скапливается у ног. Сначала тонкая пленка засыпала землю, потом начала расти, как мыльная пена, взбираться все выше.

Девушка вспомнила, как на Линтии спускалась в знаменитый аквариум. Вместе с Наан-нга-ли они надели акваланги и вошли в хрустальную камеру. У ног забурлила вода. Залила ступни, достигла коленей, поднялась до груди, сомкнулась над головой. Прозрачная перегородка упала, и они с Наан-нга-ли, оттолкнувшись, легко заскользили в зеленоватую глубь.

…Снег ледяной волной обнял колени, обхватил пояс, сомкнулся вокруг плеч.

Когда снежный воротник сдавил шею, Юэль запрокинула голову и закричала – пронзительно и беззвучно, как кричала в детстве. Мать с отцом бросались на зов, остальные недоуменно пожимали плечами: «Ребенок молчит!» Лишь в пять лет, Юэль, подражая другим детям, начала кричать, как и они – в голос, а не мысленно.

Сейчас, не помня себя, она, точно маленькая, разрывалась от немого крика.

Земля под ногами дрогнула и разошлась. Юэль почувствовала, что летит вниз – или это снег взвился вверх, захлестывая и погребая ее под собой?

…Глаза медленно привыкали к темноте. Собственно, это был не сплошной мрак, а слабое, серебристо-серое свечение, исходившее от стен, напоминавших мятую фольгу. Юэль потрясла головой, и с капюшона посыпались хлопья снега. Постепенно она пришла в себя, огляделась и обнаружила, что сидит в пещере на снежной горке и сверху тоже присыпана снегом, будто засахаренная фигурка, венчающая покрытый взбитыми сливками торт. Это насмешило ее и вызвало смех у маленького существа, взиравшего на нее тремя парами разноцветных глаз.

Чувствуя доброжелательное внимание этого существа, Юэль захотела познакомиться с ним поближе и соскользнула со снежной горки. Напрасно поторопилась: после всего пережитого ноги не держали, и она с гораздо меньшим удобством села на каменный пол. Существо издало странный звук, будто лопнуло множество мыльных пузырей.

Догадываясь, что неведомое создание смеется, Юэль пододвинулась к нему еще ближе, стараясь получше рассмотреть, затем осторожно дотронулась. Короткое упругое тельце, пучки щупалец, нежных, точно водоросли.

– Здравствуй, – вежливо подумала Юэль, (обращаться к такому малышу на «вы» было бы странно). – Ты кто?

К безмолвным разговорам с жителями разных планет привыкла с детства.

Она отчетливо представила сияние громадных люстр, фойе театра, нарядных зрителей, идущих, скользящих и даже парящих над зеркальным паркетом. Вообразила зеленоглазых, с прозрачными трепещущими крыльями, обитателей Триста, а рядом с ними – гашшальцев, узких и юрких, точно вьющиеся веревки. Неподалеку от них располагались бочкообразные, на слоновьих ногах обитатели Тумны. Четко печатая шаг, будто на параде, пересекли зал монсунские офицеры (на этой планете, вечно раздираемой войнами, кажется, в военную форму перескакивали прямо из пеленок). Юэль вспомнила, как сама сновала по фойе, взволнованная и одурманенная: «Сегодня моя сестра выступает впервые». Посылала эту мысль всем и каждому. И каждый, считая, что она разговаривает на его родном языке, отвечал: «Желаем ей успеха».

– Ты кто? – повторила Юэль.

Змееныш резко скакнул вверх, оказавшись на уровне ее лица. На Юэль глянули прозрачные желтые глаза, круглые и светлые, точно две маленьких луны.

– Я номер 62121645-ый! – бодро отрапортовал он.

Юэль прочла в его мыслях недоговоренное: хозяева недр не имели имен, только – порядковые номера.

– Мне этого в жизни не запомнить, – призналась Юэль. – Давай условимся: ты мой первый знакомый среди подземного народа, и я буду звать тебя Номером Первым.

– Согласен, – желтые глаза улыбнулись и подмигнули.

Юэль овладело любопытство:

– Скажи, зачем тебе столько глаз?

– Не понимаю, как ты обходишься всего двумя, – удивился Номер Первый. – Нужно видеть в темноте, и при слабом свете, и при полыхании ядра планеты. Голубые, желтые, красные глаза – иначе не обойтись.

– Я-а-сно, – протянула Юэль. – Значит, меня ты увидел желтыми глазами?

И снова по всей пещере будто разлетелись, переливаясь и лопаясь, мыльные пузыри.

– Увидел? Я тебя услышал. Ты вопила, не переставая.

Юэль смущенно кашлянула. Телепатия выручила ее и на этот раз. Выходит, свой мысленный вопль она послала с такой силой, что вторглась в мысли этого забавного существа.

– Правда, я очень испугалась. Значит, ты разглядел меня потом. Когда я уже провалилась в пещеру, – она вскинула голову и обвела взглядом свод. – Не понимаю, в какую дыру я угодила?

Змееныш поднялся на хвосте и затанцевал вокруг Юэль.

– Ты кричала, я тебя услышал – и впустил.

– Как «впустил»? – не поняла Юэль.

– Раздвинул камни, ты упала вниз, а вместе с тобой – снег. Холодный снег, гадкий снег, липкий снег… – припевал он, танцуя.

– Ты… сдвинул камни? – Юэль не усомнилась: в мыслях не солжешь.

– А потом – сдвинул, сомкнул, закрыл!

Девушка еще раз внимательно изучила хлипкое создание.

– Как же ты сумел?

– Песней, конечно. Правда, когда поешь один – получается плохо. А вот общий хор горы сносит.

– Песня… сдвигает камни… – прошептала Юэль.

В памяти ее, опережая друг друга, побежали картины. Замок Хэшки и Тройма, уютная комната, золотистые покрывала и подушки, набитые целебной шерстью кот-коххов. На таких подушках сладко спится, но что-то ее будит: дрожь стен и слитное многоголосие.

Она прикусила костяшки пальцев. Почему сразу не вспомнила? Посеревшее от страха лицо Ильтса. Огненные трещины в пещерах Флорентины. Единственный зеленый росток в плошке, перед изображением странного существа – тонкого и многорукого.

– Флорентина? – выдохнула Юэль. – Вы… ты… твои предки прибыли с Флорентины?

– Мы всегда жили здесь, – не понял змееныш.

Юэль слепла – такие яркие видения проносились перед глазами. Летящие со стен камни. Разверзшиеся воронки. Пение Оймы и Алгуан. Воронка сужается, сужается, Ильтс отскакивает назад…

– Ильтс! Рэн! Погоня!

Она схватилась за голову. Как могла забыть?! Сколько прошло времени? Наверное, буран закончился, а если так, Ильтс…

– Помоги мне! – взмолилась она. – Я должна подняться наверх. Мне нужно в замок… Я ищу… Я спешу…

– Он здесь, – заявил Номер Первый.

Юэль умолкла, во все глаза уставившись на него.

– Кто?

– Тот, о ком ты все время думаешь. Ты посылаешь мне его образ. Непрерывно, – змееныш булькнул от смеха. – Они все здесь. Двое мужчин и женщина – она тоже умеет говорить с нами. Не так, как ты.

Он взлетел в воздух и перекувырнулся.

– Она говорит движениями. Я отведу тебя к ним.

Он повернулся и юркнул в щель, открывшуюся в толще стен. Юэль протиснулась следом. Они попали в просторный зал – стены таяли во тьме, зато ярким оранжевым светом блестела вода быстрой подземной речки. В небольшой заводи покачивались на волнах несколько сверкающих пластин.

– Наши лодки, – пояснил змееныш.

Юэль подозрительно оглядывала пластины: маленькие, способные удержать на воде одного змееныша, и большие – на них, вероятно, передвигались целыми семьями.

– Прыгай, – скомандовал Номер Первый.

– Перевернется, – испугалась Юэль.

Змееныш презрительно свистнул и, оттолкнувшись хвостом, перелетел в центр самой крупной пластины. Юэль осторожно шагнула следом. Пластина качнулась и тотчас выровнялась. Юэль, для большей безопасности, села. Змееныш коротко присвистнул и пластина, будто ее подтолкнули, поплыла вниз по реке.

Юэль вскинула руку, защищаясь от пенных брызг, вскрикнула, когда пластина взвилась в воздух, одолевая маленький водопадик. Номер Первый свистел все пронзительнее, пластина летела все быстрее.

Река стала шире, мимо проносились пещеры, со сверкающими стенами, сводами и колоннами, пещеры, горевшие то рубиновым, то янтарным огнем. Юэль постепенно освоилась и принялась выспрашивать змееныша.

– Светловолосая женщина, она будто летает в воздухе?..

– Да. Ее движения, точно песня.

– Это моя сестра, – похвасталась Юэль.

– Кто? – не понял он.

– Сестра. Разве у тебя нет сестер и братьев?

– Кого?

– У твоих родителей нет других детей?

– У моих родителей есть я, – с гордостью отозвался Номер Первый.

– И только? Хочешь сказать, во всех ваших семьях только по одному ребенку?

– А разве бывает больше?

– Конечно! Так гораздо веселее.

– Нет, это нехорошо, – решительно заявил Номер Первый.

– Почему?

– Слишком тесно. Планета маленькая.

– Ах, вот оно что, – сообразила Юэль. – Но разве вы не можете переселиться на другие планеты?

– Какая ты недогадливая, – посетовал змееныш. – Мы же внутри! Улетать надо с поверхности, а выйти мы не можем.

– Кто вас держит?

– Старинный договор. Мы не выходим наверх, а сверху не спускаются к нам. Так было всегда. Берегись!

Не будь Юэль телепатом – размозжила бы голову о низкий свод. Но она успела понять опасность прежде, чем ее осознал сам змееныш – едва поймала в его мыслях образ монолита, повисшего над самой водой.

Юэль упала плашмя. Лодка ворвалась в узкую щель между водой и каменным сводом. Мгновение, и легкая пластина покачивалась на спокойных водах подземного залива.

Змееныш смущенно потупил три пары глаз.

– Извини. Я забыл, какая ты… крупная.

– Неважно, – чуть задыхаясь, ответила Юэль. – Все обошлось. Где же они? Где Рэн, Лэтэ, Соэл?

– Здесь. Посмотри в щель.

Змееныш подпрыгнул и пропал из виду. Юэль опешила. Лишь через несколько минут сообразила – он проскользнул в маленькое отверстие.

«А мне как быть?» Не в силах ничего придумать, она просто заглянула в «оконце». Увидела свою обожаемую сестрицу, а так же ненаглядного жениха и дорогого друга. Все трое прижались к стене, а на них надвигалась блестящая упругая волна бо-грах.

«Да впустите же меня, наконец!» – гневно завопила Юэль.

* * *

– Полагаю, все безоружны? – Соэл мельком оглядел Рэна и Лэтэ. – Правильно, главное – доверие.

– Не можем же мы сражаться с целым народом, – огрызнулся Рэн, – отпихивая Лэтэ к стене и вставая плечом к плечу с Соэлом. – Надо пробиваться к выходу.

– Бесполезно, они закроют любой тоннель, – вмешалась Лэтэ.

– Конечно, бо-грах не хотят вас отпускать, – улыбнулся Соэл. – Вы так великолепно танцевали…

– Что делала? – с расстановкой переспросил капитан.

– Танцевала.

Рэн понимающе хмыкнул.

– Ясно, змеи жаждут хлеба и зрелищ. Лэтэ – зрелище, а мы пойдем на закуску. Интересно, они нас целиком заглотают или по кусочкам?

– Прекратите, – расстроилась Лэтэ.

Между тем змеи, окружившие их плотным полукольцом, начали раскачиваться из стороны в сторону. Маленькие обвивались вокруг голов самых крупных.

– Может, они предлагают сплясать вместе? – предположил Рэн.

Змеи продолжали виться друг вокруг друга, сплетая высокую пирамиду.

– Соэл, кто из нас дипломат? – не унимался Рэн. – Выясните, что им нужно.

– Я дипломат, а не телепат, – отнекивался Соэл.

– Кто же нам тогда скажет, чего они хотят?

– Я.

Черная стена, покрытая мелкими трещинами раздалась в стороны. Одновременно раздвинулся свод, и в лучах дневного света появилась Юэль. Остановилась, часто моргая, глядя туда, где у стены окаменели три безмолвных фигуры. Девушка улыбнулась – и словно вдохнула жизнь в эти изваяния.

– Юэль! – закричали все трое в один голос.

– Значит, я не ошиблась! – захлебнулась от восторга Лэтэ. – Это был твой портрет!

– Нэтийский дознаватель тоже здесь? – вскинулся Соэл.

– Я опередила его… ненамного. Слушайте. Прежде всего нужно договориться с хозяевами недр. Я буду переводить.

– Сумеете? – удивился Соэл. – Язык бо-грах очень древний. Вряд ли вы его знаете… Или примените иные способности?

Юэль укоризненно посмотрела на Лэтэ.

– Болтушка!

– Я не говорила, – начала оправдываться Лэтэ. – Об этом – не говорила.

Рэн сощурился на Соэла.

– Умерьте-ка свое профессиональное любопытство.

– Подождите! – воззвала Юэль. – Я все объясню. Я умею читать мысли. И сейчас этим воспользуюсь.

Пирамида, свитая змеями, внезапно осела, дала трещины, и вскоре короткие белые существа отползли назад. Лэтэ подскочила к сестре и стиснула ее в объятиях. Юэль предпочла бы объятия Рэна, но смогла лишь послать капитану красноречивый взгляд.

Белые змеи кружили вдоль стен. В их, на первый взгляд, хаотичном движении наметился некоторый порядок. Самые крупные змеи подползли к ногам людей, а мелкие – отодвинулись к валунам. Лэтэ с ужасом смотрела на белую тварь, протиснувшуюся в первый ряд. В размерах это существо превосходило своих сородичей раза в три. На его спине, вероятно, от старости, проступили желтые пятна, а глаза совершенно выцвели.

– Я не могу передавать свои мысли всем одновременно, – провозгласила Юэль. – Буду говорить с Номером Первым, а он переведет остальным.

С коротким свистом Номер Первый взмыл над головами сородичей и очутился на плече Юэль. Он так раздулся от гордости, что напоминал круглый светильник, поблескивающий тремя парами разноцветных огней.

– Скажи им, – быстро велел Соэл, – мы сожалеем, что их потревожили. Лэтэ попала в пещеру случайно, а мы поспешили ей на помощь. Мы не желаем вреда бо-грах и просим разрешения удалиться.

Юэль безмолвно прикоснулась к Номеру Первому. Он вцепился щупальцами в ее палец и чуть приподнялся на хвосте, издав серию коротких, еле слышных свистов.

Юэль чутко прислушивалась, ожидая, когда в головах властителей недр смутные образы облекутся в мысли, и мысли прояснятся настолько, чтобы в них можно было разобраться. Лэтэ, морщась, разглядывала Номера Первого, стараясь уверить себя, будто он не похож ни на змею, ни на червяка. Соэл приготовился встретить любой ответ бо-грах вежливой улыбкой. Рэн напряженно прикидывал пути к отступлению – на случай, если переговоры сорвутся.

Самый старый и самый крупный бо-грах, изящно подперев плоскую голову розовыми щупальцами, начал речь. К изумлению Лэтэ, звуки, издаваемые им, не напоминали шипение, а скорее – журчание.

Когда бо-грах умолк, Юэль перевела.

– Они просят прощения за попытку вас удержать. Сначала они думали, что Лэтэ – враг. Потом увидели, что ошиблись, и попытались вступить в контакт. Ты поняла их рассказ и ответила танцем.

– Почему же они не отпускают ее? – улыбка Соэла стала жесткой.

Юэль, склонив голову, внимала мыслям старейшины.

– А! Понятно!

– Боюсь, что не совсем, – заметил Соэл чуть-чуть нетерпеливо.

Юэль повернулась к Лэтэ.

– Всему виной твой танец. Бо-грах потрясены: ты умеешь говорить движениями. Они хотели, чтобы ты помогла им объясниться с верхними жителями.

– С кот-коххами? – уточнил Соэл.

– Да. Бо-грах не смеют выйти на поверхность, помня древний договор. И не знают, как объясниться с кот-коххами, тем более, что давно позабыли их язык. Властителям недр нужна помощь. Вот они и хотели, чтобы Лэтэ стала переводчиком.

– Они же не знали, как вовремя подоспеешь ты, – засмеялся Рэн. – Повезло беднягам.

Лэтэ обрадованно вздохнула.

– Что им нужно от кот-коххов? – полюбопытствовал Соэл.

Юэль немного помолчала, затем кивнула головой, будто в подтверждение собственным мыслям.

– У них страшное перенаселение. Бо-грах – не все, конечно, но многие – хотели нанять корабли и улететь куда-нибудь… – Юэль запнулась. – На необитаемые планеты… – договорила она машинально, думая уже явно о другом.

– Что с тобой? – всполошилась сестра.

– Они могли бы возвратиться на Флорентину… – негромко произнесла Юэль.

– Куда? – заинтересовался Соэл.

– На Флорентину…

– Мортейю? – уточнил Рэн.

Юэль кивнула, глядя в стену.

– Это родная планета бо-грах. Подождите, я должна им сказать!

Она повернулась к белым змеям, вытянула вперед руки, словно о чем-то прося. Судя по захлебывающемуся свисту Номера Первого, он едва поспевал за наплывом ее мыслей.

Юэль и сама не успевала разобраться в мелькавших перед глазами картинах. Она видела песчаные вихри, слышала визг беснующихся кройнхов, ощущала, как земля содрогается от топота крылатых быков. Вспоминала единственный зеленый росток в пещере, перед изображением тонкого, многорукого существа. Им, бо-грах, исконным жителям Флорентины, уже ставшим легендой, возносили молитвы отчаявшиеся колонисты.

«Вы должны вернуться, – убеждала Юэль. – Вы бежали от войн, но войны закончились. Флорентине еще можно помочь. Заключите союз с колонистами. Их мало, и с каждым годом становится все меньше. Колонисты встретят вас как спасителей».

Бо-грах не отвечали, в мыслях их царили хаос и смятения. Тысячу лет они старались забыть Флорентину, тысячу лет рассказывали страшные истории об этой планете, о колонистах, изуродовавших поверхность планеты и вторгшихся под землю, чтобы истреблять друг друга, а заодно, и бо-грах.

В ответ Юэль снова и снова вызывала в памяти лица флорентинцев, показывала, как отчаянно неслась Ойма на крылатом быке, как ходила по кругу чаша с водой, как откапывали детей после обвала…

Юэль прикоснулась рукой ко лбу – пальцы стали влажными. Рэн взял ее за локоть и потянул к валуну. Она поспешила сесть – ноги внезапно ослабели. Долго ли она говорила? Сколько прошло времени? И… что делает Ильтс?

Но она не могла бежать из пещер прежде, чем услышит ответ бо-грах. Она отчаянно посмотрела на капитана: «Улетайте, а я останусь – говорить, убеждать». Рэн улыбнулся и присел на корточки рядом.

Легкий вздох прокатился по пещере – словно шорох взметнувшегося песка. Затем будто донесся отдаленный голос бури. Потом точно застонали скалы, загрохотали, сталкиваясь, гонимые ветром камни, низко, басовито взвыл ветер.

Бо-грах пели о Мортейе – умирающей планете, оставленной их предками. О черных пустошах, безжизненных песках, голых скалах. О планете, уродливой и грозной, словно воплощенная ненависть.

Юэль прикусила пальцы. «Они никогда не вернутся».

Песня изменилась. Теперь голоса бо-грах звенели, словно пробивающиеся из-под земли родники, бурлили, точно горные реки, грохотали, как водопады.

Бо-грах пели о Флорентине – расцветающей планете. О первых зеленых ростках и клейких листочках на деревьях. О том, как замрут на месте горы и огненные реки уйдут в глубь планеты.

Юэль решительно повернулась к капитану Рэну.

– Мы улетаем с Фригии. Можем ли… – голос ее сорвался, девушка сделала усилие и закончила: – Можем ли мы забрать с собой первую партию бо-грах?

– Если успеем, – коротко ответил Рэн.

– И если не станут возражать кот-коххи, – напомнил Соэл.

– За них я ручаюсь, – с жаром откликнулся Рэн.

– Тогда – наверх, – скомандовала Юэль.

Раздался слитный, мощный хор тысячи голосов. Песнь расколола каменные своды. В пещеру проник ослепительный свет Фригии, свет блистающего под солнцем льда и искрящегося снега.

Стены преобразились в маленькие уступы, по которым легко могли взобраться и люди, и змеи.

Соэл подтолкнул вперед Лэтэ, Рэн протянул руку Юэль. Номер первый продолжал цепляться за ее плечо, не желая утомлять себя долгим подъемом.

Ступень за ступенью они одолевали подъем, а по пятам катилась маслянистая, пульсирующая волна бо-грах.

– Уверен: без вас мы бы никогда не выбрались отсюда, а бо-грах – с Фригии, – обратился Соэл к Юэль. – Счастливый дар – телепатия. Только среди землян нет телепатов. Кто же вы?

– Думайте, что говорите, – чуть запыхавшись, вмешалась в разговор Лэтэ. – Она моя родная сестра. Я сама набирала воду в бассейн, где маме предстояло рожать.

– Мне бы не хотелось обидеть вашу уважаемую родительницу… – в глазах Соэла что-то промелькнуло и исчезло – или просто отразились солнечные лучи? – Но… э-э… много ли известно об отце Юэль?

Девушка не снизошла до ответа. Лэтэ фыркнула.

– Конечно, я могла бы поведать о романтическом приключении, случившемся с нашей мамой в районе Альфа Центавра, но… Ничего подобного не было. Наш отец – землянин. Родители обожали друг друга и никогда не расставались. Они и в последний полет отправились вместе.

– В последний? – тихо переспросил Рэн.

– Да, – еле слышно подтвердила Лэтэ. – Улетели на Олетон, но не прибыли туда. Это было семь лет назад.

– Возможно, у них отказал бортовой компьютер, – произнес Рэн.

И было в его мыслях что-то такое, отчего у Юэль захватило дыхание.

…Алое на белом – нет, слабый проблеск белого меж алых пятен. Кот-коххи лежали на свежем снегу, лежали так плотно, что снег в долине едва был виден.

Юэль оглянулась – они выбрались из пещеры подле отвесных скал, замыкавших выход из ущелья. Буран закончился. Холмы, окружавшие долину, стали как будто ниже. Или так выросли сугробы? Снег подступал к самым окнам замка.

Солнце с небывалой щедростью золотило снега, озаряло яркую шерсть кот-коххов. Впрочем, кот-коххов в их подлинном облике Юэль видела недолго. Почти тотчас ей показалось, что со всех сторон сбегаются люди в красных одеждах. Она оглянулась на бо-грах. Змеи неловко барахтались в снегу, сжимаясь от холода, и закрыв от яркого света две пары глаз.

Юэль заметила Хэшку и шагнула навстречу.

– Это властители недр. Прошу, примите их, как друзей, и помогите…

Хэшка не отрывала от нее синих неистовых глаз, требуя продолжения. Но у Юэль в голове все вдруг смешалось. Показалось, ее зовет далекий голос. Нет, не ее. Хэшку? Тоже нет. Лэтэ? Нет… Но кого-то, кого она знает. И это важно понять…

Ее охватила дрожь – от холода? От смутного волнения?

Хэшка набросила ей на плечи теплое покрывало. Краем глаза Юэль заметила, как такие же покрывала окутали ее спутников. Множество покрывал полетело на снег, и бо-грах охотно расположились на них.

Соэл выступил вперед и обратился к Тройму с Хэшкой. Рэн переводил. Юэль зачерпнула горсть снега и отерла лицо, торопясь опомниться. Вдруг потребуется что-то еще обсудить с бо-гах? Хотя переговоры, кажется, взял на себя Соэл. Юэль порадовалась: профессионал гораздо лучше все объяснит и организует. Он уже говорил об аренде кораблей у многоруких жителей планеты Новь…

Юэль посмотрела на часы – и ветер пронизал насквозь, не помогло и теплое покрывало. Два с половиной часа прошло – с момента похищения катера. Она невольно взглянула на небо. «Ильтс приземлился?» Она не смела спросить об этом Хэшку, пока решалась судьба бо-грах.

Секунды летели, быстрей снежинок в буран. «Ильтс… Он не станет медлить… Что сделает?»

Рэн упомянул о катере, с досадой махнул рукой – засыпало снегом, а откапывать некогда, каждая минута на счету.

Кот-коххи подвезли длинные низкие сани – бо-грах могли помещаться в них десятками. Свистели полозья – мимо, мимо; одни за другими сани ныряли в ущелье, уносясь в сторону космодрома.

– Пять, восемь, десять… – считала Юэль.

Что-то сдавило ей руку. Девушка обернулась. Лэтэ крепко держала ее за локоть.

– Что с тобой?

– А?

– Что тебя беспокоит?

– Не знаю. Ничего. То есть, я боюсь нэтийской полиции… Я на два часа опередила, но буря…

Юэль умолкла. Теперь ей и впрямь казалось, будто маленький молоток бьет прямо в сердце.

– Успокойся, – велела сестра. – С тобой такое бывало. Ты что-то услышала, но еще не разобрала. Слушай лучше. Слушай.

Юэль закрыла глаза.

И почти сразу закричала.

Все повернулись. Рэн бросился к ней, проваливаясь в снег.

– Что?!

– Я слышу, – сказала она. – Очень холодно и темно… Надо бежать, надо спешить. Мы еще успеем.

Очередная пара кот-коххов подвезла пустые сани. Бо-грах уже отбыли, настала очередь людей. Рэн запрыгнул в сани, втянул за собой Юэль. Обернувшись, она увидела как следом набегает вторая упряжка – Соэл и Лэтэ крепко цеплялись за борта саней.

Кот-коххи летели стрелой. Юэль неподвижно глядела на светлое пятно в конце ущелья: там был наметен снежный бугор. Промелькнула ниша, где она пряталась от бури. Еще немного. Кот-коххи рывком одолели снежный бугор. Юэль на ходу выскочила из саней, упала, перекувырнулась, но, невредимая тут же вскочила на ноги – на радость перепуганным Рэну с Лэтэ.

Стоя неподвижно, Юэль озиралась.

Белая пустыня. Черная гряда скал.

– Здесь, – сказала Юэль.

* * *

Ильтс выключил экран и откинулся в кресле. Все, можно повалиться на кровать и спокойно проспать два часа – буран в окресностях космопорта раньше не утихнет. В такую круговерть никто оттуда не взлетит. Да и потом, прежде, чем взлететь, Рэну с Соэлом потребуется выкопать яхту из-под снега. Ильтс думал об этом с глубоким удовлетворением.

Можно ложиться спать.

Но он не лег, а перевел корабль на ручное управление, потому что ни один автомат не начал бы снижение при таких погодных условиях. Потом он не спеша, прекрасно сознавая, что делает глупость, рассчитал курс. Не следовало ему садиться на планету. Он и не стал бы садиться, если бы знал, знал наверняка, что девчонка останется в катере, а не побежит к замку Хэшки. Вряд ли она подозревала о снежных ураганах Фригии, вряд ли могла почувствовать их приближение.

«Если ее накрыло бураном – уже мертва,» – сказал себе Ильтс. Этот довод должен был его образумить. Если она в катере – помощь не нужна, а если в снегу – уже не помочь.

Он пристегнул ремни и положил руки на пульт управления.

Не то, чтобы Юэль ему нравилась – совсем не нравилась, а временами просто раздражала. Богатая линтийка, не пережившая ни единой опасности, тепличное растение, балованая девчонка, во имя непонятных целей погнавшаяся за чужой жизнью. Да еще – в последнюю минуту обманувшая и предавшая его самого.

Он думал о ней именно так. Она не заслуживала участия, совсем не заслуживала. Но… Они вместе побывали на Флорентине. И это все меняло.

Ильтс не спрашивал, но прекрасно замечал: девчонку покорила умирающая планета. Лиловые горы, белый песок, огненные трещины – Юэль ими бредила, недаром часами простаивала у иллюминатора, глядя на проплывавшую внизу Флорентину, недаром напевала и насвистывала мелодии, пропетые Алгуан и Оймой.

Да, это стало решающим. Юэль видела его мать, видела Ойму.

Ильтс почувствовал, как неумолимая тяжесть вдавливает его в кресло. Включились тормозные двигатели. Антигравитаторов на старом корабле не было, он снижался на струе пламени. Старый корабль вибрировал и сотрясался от перегрузок, а Ильтсу казалось: в каюту проникал ураганный ветер, хватал за плечи, пытался выдернуть из кресла.

Ильтс закрыл глаза, под веками вспыхивали красные точки. Он никого и никогда не допускал в свой мир. А Юэль – волей случая – удалось туда заглянуть. Да, она видела Ойму и Алгуан. Восхищалась ими. Эта линтийская девчонка – одна во всем мире – разделяла его чувства.

Смешно, но она стала ему самым близким человеком – после матери и Оймы.

За иллюминаторами взметнулась волна грязи: огонь растопил снег и лед, вокруг корабля кипела жидкая каша. Через несколько мгновений иллюминаторы залепило снегом.

Ильтс переключил кнопки и прислушался к ровным, серебристым звонкам. На катере ожил маяк и посылал сигналы кораблю. «Значит, девчонка приземлилась благополучно». Он щелкнул тумблером связи.

– Юэль.

Ответа не дождался. Он еще с минуту посидел, то ли собираясь с силами, то ли надеясь на чудо. Потом аккуратно приладил на висок маленький приемник. Теперь серебристый звон маяка раздавался прямо в ухе.

Ильтс надел комбинезон, отлично защищавший и от песчаных смерчей и от снежных бурь, проверил, лежит ли во внутреннем кармане аптечка, застегнул на поясе антиграв, на одном запястье – лазерный компас, а на другом – биоискатель. Усмехнулся, представив, что прибор выведет его не к Юэль, а прямехонько к Соэлу. Проверил, заряжены ли батареи парализатора. Затем отпил глоток брагвы – горячая волна прошла по телу. Ильтс знал, что этот напиток не даст ему замерзнуть в течение (самое малое) пяти часов.

Он открыл люк и одновременно дотронулся до антиграва, уменьшая собственную силу тяжести. В седующее мгновение его смело с верхней ступени трапа.

Ильтс был достаточно натренирован в обращении с антигравом, чтобы не вертеться волчком и не кувыркаться через голову, хотя снежный вихрь обходился с ним не ласковей, чем с одной из миллиардов снежинок. Определить направление можно было только по компасу, разобрать, где верх, где низ, удавалось тоже лишь с помощью прибора.

Казалось, он движется сквозь плотный сугроб, не имея лопаты и пробивая путь собственной головой. Точнее, он двигался вместе с сугробом. Ветер с бешеной скоростью нес огромную массу снега, взбивал и перемешивал, забрасывал на холмы, скатывал в низины.

Ильтс поднялся повыше, надеясь, что будет легче дышать. Но снег оставался так же густ, а скорость лишь возросла. Его запросто могло протянуть мимо катера. Тогда он увеличил собственную тяжесть почти вдвое, ухнул вниз, задержавшись на грани плотного сугроба и только что выпавшего снега. Ветер поволок его вперед – медленнее, но все же пятьсот метров до катера он одолел в считанные секунды. Маяк зазвенел оглушительно, Ильтс резко схватился за антиграв, собственный вес возрос втрое, и полицейский нырнул глубоко в сугроб. Это его спасло от удара о катер.

Прозрачная полусфера, казалось, не поднимется из-за тяжести укрывшего ее снега. Но вот она дрогнула, снег пополз вниз, а прозрачный купол – верх. Не дожидаясь, пока он откинется полностью, Ильтс нырнул в образовавшуюся щель, перекувырнулся через борт и тут же нажал кнопку с внутренней стороны. С облегчением услышал щелчок закрывшейся полусферы. Протер глаза и отряхнулся.

Лишь испытав сильнейшее разочарование, Ильтс понял, как надеялся найти Юэль. Подсознательно внушал себе, что она не могла никуда уйти, затаилась в катере. Почему не отвечала на вызов? Спала или трусила.

Но в катере никого не было.

Ильтс понимал: девчонке уже не помочь. Нужно остаться в катере, пока не утихнет буран. Достаточно он наделал глупостей.

Теперь он должен вернуться на корабль и ответить на вызов Аграва. А потом – отправиться в замок Хэшки и Тройма, потребовать выдачи Соэла (одного или вместе с капитаном Рэном – это уж как решит Аграв). Хэшка обещала, что не станет их защищать, а кот-коххи не врут. Ильтс криво усмехнулся: он тоже не наивен – никто не помешает беглецам самим защищаться. Защищаться отчаянно, ведь речь пойдет об их жизни.

Предстоит нелегкая схватка, необходимо быть уверенным в собственных силах. Поэтому следует спокойно переждать буран в катере, а не бросаться сломя голову в снежную круговерть. Четырнадцать долгих лет он старался заслужить нэтийское гражданство, и теперь не может проиграть.

Ильтс отключил маяк, все еще звеневший серебристыми трелями, сдернул с виска ненужный приемник, потуже затянул капюшон. Затем выбрался из катера и скатился в сугроб.

Ветер тут же поднял его и ударил о катер. Второго удара Ильтс сумел избежать, резко взмыв вверх на антиграве. С трудом выровнял дыхание. В голове гудело, ныла ушибленная спина. Ильтс сознавал, что это еще малая расплата за недомыслие. Из катера следовало вылезать с подветренной стороны. Он недопустимо расслабился и совершил ошибку. Вторая ошибка может стоить жизни.

Ветер гнал белые клубы к вершине холма. Снег был густым и плотным, точно песок. Ильтс прилагал невероятные силы, чтобы удерживаться вертикально. Знал: стоит потерять равновесие, и ветер сомнет его, как травинку, скрутит, погонит бесформенным комом, чтобы разбить о первый же камень. Ветер, ветер был главным врагом.

Правда, ветер дул точно на север, к замку Хэшки. Только это и делало поиски возможными – против ветра не двинуться было бы и с антигравом.

Ильтс не сомневался: девчонка побежала к замку единственной дорогой, какую знала – вниз с холма, через ущелье, в долину. Если вспомнить, в котором часу она угнала катер, и рассчитать, как скоро начался буран… «Она не могла одолеть больше середины пути. Выходит, искать ее надо на подступах к ущелью или в самом ущелье».

В снежном круговороте нельзя было ничего разглядеть. Холмы, низины, скалы терялись в белой мгле. Только по приборам Ильтс определил, что взмыл на гребень холма и стремительно опускается к подножию.

Ветер все усиливался, но дул уже не ровно, а резкими порывами. Снежинки замедлили бешеное вращение. Теперь они густой волной устремлялись вперед, а затем плавно оседали, но не успевали коснуться земли, как снова мчались, влекомые ветром. Ильтсу казалось, огромная ледяная ладонь толкает его в спину, с каждым разом все безжалостнее и безжалостнее. Его несло прямо на скалы. Каждый новый рывок мог стать последним. «Разобьюсь насмерть».

Ильтс вновь увеличил собственный вес, стараясь тяжестью противостоять силе ветра. Это помогло мало. Обезумевший ветер с легкостью швырял его дальше и дальше.

Впереди мелькнуло что-то темное.

Ильтс одной рукой схватился за пояс, другую – инстинктивно вытянул вперед. На голову словно обрушился удар огромного молота: спасаясь от неминуемой смерти, Ильтс усилил притяжение чуть не в пять раз и задохнулся от перегрузок. В ту же секунду его кинуло на скалы. Рука хрустнула. Острая боль пронизала плечо и левый бок.

Антиграв лопнул от удара и унесся вниз, влекомый собственной тяжестью. Ильтс, обретя нормальный вес, завяз в сугробе. В следующую секунду налетел новый порыв ветра, и волна снега обрушилась на Ильтса, придавив сильнее надгробной плиты.

От боли темнело в глазах, но сознания он не терял. Просто лежал, не в силах пошевелиться. Знал, что пять часов не замерзнет – брагва будет разогревать кровь. Но потом… Кто станет искать его. Аграв? Смешно.

На Флорентине его бы искали. Он вспомнил черно-лиловый закат. Белый песок, такой же острый, злой и жгучий, как снег, двинулся с места. Побежала поземка, песчаные холмы вдруг задрожали и рассыпались, песок закружился, свиваясь в спирали. Спирали превратились в высокие воронки. Затем песок развернулся широким полотнищем от земли до небес. Горы застонали, мириады песчинок, ударяясь о камни, визжали, как обезумевшие кройнхи, упустившие добычу. Затем песок обрушился водопадом, лег ровной пеленой, укрыв и живых, и мертвых.

Близился час охоты кройнхов, и было ясно, что многие погибнут, пока откопают заживо погребенных. Но откладывать поиски никто не стал: люди, засыпанные песком, не дожили бы до утра.

Ильтс помнил, как нашел Ойму. Сначала увидел руку, посеревшую от пыли, вялую и безжизненную, потом – серые, спутанные волосы. Задыхаясь, он разгреб песок и перевернул девушку на спину. Ойма открыла глаза. Он понял, что она жива, когда увидел свое отражение в ее зрачках. Алгуан потом говорила: «Ты отражаешься в ее глазах, даже когда она смотрит в другую сторону».

…Боль в сломанной руке разгоралась все сильнее. Ильтс устал бороться с наплывами дурноты. Оставалось закрыть глаза и уснуть.

Что же, он сделал глупость и поплатился. Но, и теряя сознание, Ильтс прекрасно понимал, что старался не ради Юэль. Рвался заслужить похвалу другой женщины. Хотел по-прежнему отражаться в зрачках Оймы – даже когда она смотрела на других.

* * *

Ильтс открыл глаза. Увидел заплаканное лицо Юэль, и лишь спустя минуту сообразил, что она плакала над ним. Это было так странно. Как будто он вернулся в детство. Мать рыдала, когда он упал с крылатого быка и сломал руку.

Левое плечо пульсировало болью. Но это была уже не та пронзительная боль, заставлявшая его терять сознание. Яростный огонь в сломанной руке медленно угасал. Ильтс скосил глаза и увидел целительную повязку из шерсти кот-коххов.

Он лежал на золотистом покрывале посреди утоптанной площадки. Вокруг возвышались снежные курганы, искрившиеся под солнечными лучами. Морозный воздух был прозрачен, небо – чисто и безбрежно. Планета успокоилась и затихла, точно больной после приступа лихорадки.

Ильтс лежал на спине, не думая ни о чем, просто радуясь тому, что может дышать, слышать и видеть.

Юэль присела рядом на корточки.

– Вам лучше? – спросила она.

«Как странно, – подумал Ильтс. – Что у меня с глазами?» Губы Юэль не двигались, а между тем он ясно слышал каждое слово.

Она разомкнула губы и настойчиво повторила:

– Вам лучше?

Он не ответил, но она успокоилась и поднялась на ноги.

И тогда другие люди, стоявшие в стороне, подошли ближе.

Увидев их, Ильтс сел. Руку дернуло прежней болью, он не обратил внимания. Смотрел на светловолосого мужчину, державшего под руку белокурую женщину.

– А, – сказал Ильтс, – Соэл.

Секретарь слегка поклонился – без малейшей насмешки или злорадства.

Ильтс повернулся ко второму мужчине – темноволосый, в распахнутой куртке, он покровительственно опустил руку на плечо Юэль.

– Вы, конечно, капитан Рэн?

Тот ограничился кивком.

Ильтс перевел взгляд на Лэтэ.

– И зачем вам это понадобилось? Сначала доносить, потом – бежать с ними…

– Сами виноваты, – рассердилась женщина. – Почему вы заявили, что он бандит, похититель детей?..

– А, – снова сказал Ильтс, – понятно.

Обратился к Юэль:

– Вижу, вы неплохо поладили? Что, в одночасье стали атеисткой?

Она наклонилась к нему, заглянула в глаза.

– Неужели вы не догадываетесь? Это меня должны были принести в жертву.

Ильтс попытался встать, оперся о снег больной рукой, повалился на покрывало. Голоса отодвинулись и затихли. Потом Ильтс осознал, что опрокинулся на спину. Кто-то затянул туже повязку из шерсти кот-коххов. Ильтс глядел в небо и ждал, пока боль отодвинется и растает. Тогда мысли прояснятся, и можно будет хоть что-то понять.

Потом он услышал голос Юэль:

– Лэтэ моя сестра. Она воздушная танцовщица.

Теперь Ильтс даже не удивился. Юэль тихонько вздохнула и прибавила:

– Боюсь, вы не получите гражданства.

Ильтс и сам уже знал, что не получит. Он не чувствовал на боку привычной тяжести парализатора. Следовательно, оружие отобрали, а безоружный – он слишком ослаб, чтобы справиться с этой командой.

Он не огорчился – скорее испытал облегчение. Можно ни о чем не тревожиться, вообще – не шевелиться.

Затем он спросил – нет, только подумал:

«Откуда ты знаешь про гражданство? И когда подслушала пароль? И как можешь говорить, не разжимая губ? Ты умеешь читать мысли? Все это время ты следила за мной, чтобы в нужный момент предупредить своих, не так ли?»

Ответ не замедлил прозвучать:

«Соэл и Рэн спасли мне жизнь. Вы можете представить, что такое – узкий желоб, ржавый от крови?»

«Могу, – Ильтс впервые ощутил, что лежит на морозе. – Могу».

«Простите, что я угнала катер, – извинилась она. – И вообще – простите. Я не думала, что вы… Что вы броситесь мне на выручку».

Ильтс мысленно отмахнулся.

«Скажи лучше, это ты нашла меня?»

«Да. Я услышала… Вы все время звали Ойму».

Светловолосый человек, за чью голову сулили баснословную награду, снова появился в поле зрения Ильтса.

– Послушайте, – сказал Соэл. – Удача не на вашей стороне. Мы доставим вас в замок кот-коххов, а потом… мирно расстанемся.

– Удача не на моей стороне, – согласился Ильтс. – Но и не на вашей. Я вызвал подмогу. Полицейские корабли уже на орбите. Вам не дадут взлететь.

Наступила тишина. Юэль невольно схватила за руку Рэна, и почувствовала, как он в ответ сжал ее ладонь. Сразу вспомнила, как на Линтии он сказал: «Жертвоприношения не будет. Даже если упадешь в желоб – вытащу».

Лэтэ приникла к Соэлу, замерла, когда он обнял ее за плечи. Взглянула ему в лицо – и впервые за все время перестала бояться.

– Теперь ничего не поделать. Мне очень жаль, – Ильтс обвел их взглядом. – Нет, правда, жаль. Никто не выиграет, кроме линтийцев, да очумевшего от жадности Аграва.

– Что ж, – раздумчиво сказал Рэн, – будем прорываться мимо патрулей.

– Глупо, – заметил Ильтс, – «Неуловимую» собьют на взлете.

– Уйдем под землю, под защиту бо-грах! – воскликнула Лэтэ.

– Долго ли высидим в пещерах? – возразил Соэл. – Линтийцы дождутся, они упорные.

– Ильтс! – позвала Юэль. – Вы еще не знаете. Бо-грах, властители недр, исконные жители Флорентины, согласны вернуться на родную планету. Слышите? Прекратятся обвалы, реки поднимутся на поверхность, огненные воронки перестанут заглатывать людей. А от змей и кройнхов вы как-нибудь убережетесь. Понимаете? Флорентина возродится.

Наверное, Ильтс слишком долго лежал неподвижно, потому что услышал голос Рэна:

– Он опять без сознания.

«Юэль, – позвал Ильтс. – Это хорошая новость».

«Очень хорошая,» – немедленно откликнулась она.

Он открыл глаза и уперся взглядом в Соэла. Тот, оставив Лэтэ, шагнул вперед.

– Слушайте, Ильтс. Вы не хуже меня понимаете: есть только один выход.

– Вряд ли вы сможете меня заставить, – полицейский, улыбаясь, глядел в безоблачное небо.

– Зато сможем попросить, – любезно откликнулся Соэл – конечно, по мысленной подсказке Юэль.

Ильтс снова улыбнулся, предвкушая удовольствие оставить в дураках Аграва и всех линтийцев. Слабое утешение в потере гражданства, но все же…

– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю то, что вы хотите. Пойдемте на мой корабль.

…Скрип полозьев по снегу, стремительное скольжение саней, распластавшиеся в беге кот-коххи, солнечные зайчики, летящие впереди…

На космодроме Круау царило оживление. Кот-коххи уже вырыли из-под снега корабль Ильтса и теперь рыскали вокруг «Неуловимой». Бо-грах, сгрудившись на золотистых покрывалах, терпеливо ждали.

Ильтс застыл, не сводя взгляда с белых гибких созданий с мягкими розовыми щупальцами. В ушах зазвучал нежный голос матери. Алгуан укачивала сына и пела: «Они проползут – и песок станет водой. По следам их вырастет трава и распустятся цветы. Солнечные лучи их не опалят – горы расступятся, укроют тенью. Страх им неведом, и смерть бежит прочь». Алгуан пела о бо-грах.

А потом ему вспомнились насмешливые речи отца: «На любой планете твердят подобные сказки. Тысячу раз слышал. Мол, прежние жители вернутся и всех спасут! Надеюсь, мой сын не верит в эти глупости?»

Ильтс шагнул вперед и оглянулся. Бо-грах, легендарные повелители Флорентины, дружно ползли следом. Всходя по трапу он представил, как они высадятся на Флорентине – укор маловерам, поддержка отчаявшимся. Вообразил испуганные, изумленные, растерянные, недоверчивые… счастливые лица родных. Среди десятков сияющих глаз ясно видел глаза матери и Оймы.

Ильтс прошел в рубку. Он не слишком уверенно держался на ногах, но радость придавала сил. Флорентина возродится! Навсегда сомкнутся песчаные воронки, пробьются из-под земли родники. Возможно, век его матери окажется долгим, и Ойма не погибнет во цвете лет.

Бо-грах заняли палубу, заполнили каюты. Только в рубку Ильтс не допустил их, боясь нечаянно раздавить.

Зато Рэн, Соэл, Лэтэ и Юэль от него не отстали, сопроводив до самого пульта. Ильтс вытянул здоровую руку, веля всем отступить к дверям. Затем включил приборы. Мигнул зеленый огонек, показывая, что вызов принят. Ильтс еще раз предостерегающе взмахнул рукой.

С потолка хлынул веер желтых лучей.

Ближняя связь работала лучше. Ильтс увидел облаченного в парадную форму Аграва, стоявшего на капитанском мостике своего корабля. Начальник полиции повернул голову и прошипел:

– Где тебя носит? Почему не отвечаешь на вызов?

Ильтс повернулся боком, желая скрыть сломанную руку.

– Позвольте доложить. Я добился выдачи Соэла и его сообщников. Им велено покинуть Фригию в течение часа.

Хищное лицо Аграва расплылось в улыбке.

– Молодец. Оставайся на планете и проследи за исполнением.

– Но я должен немедленно передать вам послание властителя Фригии Тройма.

– Передавай, в чем дело?

– Послание в запечатанном конверте. Я обещал вручить его вам лично в руки.

Желтоватые глаза Аграва подернулись дымкой недоверия.

– Очень странно, – пробормотал он. – Это какая-то уловка.

Ильтс невольно восхитился: в чем нельзя было отказать начальнику, так это в чутье. Мгновение поколебавшись, Аграв принял решение.

– Хорошо. Стартуй немедленно.

– Не сбейте меня – вместо «Неуловимой», – шутливо предостерег Ильтс.

Аграв пригвоздил его взглядом.

– Попридержи язык.

Изображение погасло так быстро, что всем показалось: черная дыра поглотила начальника полиции.

Ильтс осторожно опустился в кресло. Поднял глаза на Рэна.

– Надеюсь, вы хороший пилот и сможете управлять этим кораблем. Полицейские не станут стрелять. Вам хватит времени – выйти на орбиту и рассчитать курс. А когда прыгнете в подпространство – будет поздно ловить.

– А вы? – испугалась Юэль. – Разве не полетите с нами?

– Обойдетесь без заложника, – отмахнулся Ильтс.

– Я не о том… – оскорбилась Юэль. – Вам нельзя оставаться – после того, как нас отпустите. Они… Я не знаю, что они с вами сделают.

– Если хотите, – вмешался Соэл, – можно изобразить, что ваша м-м-м…

Секретарь посольства замялся, стараясь подобрать слово помягче.

– Измена, – спокойно продолжил Ильтс. – Договаривайте.

– …Что ваш поступок, – нашелся Соэл, – был не вполне добровольным.

Глаза Ильтса насмешливо блеснули.

– Ах, да, у вас же парализатор. Оставите меня валяться на снегу – честного служаку-неудачника, до конца исполнявшего свой долг?

По губам его поползла ядовитая усмешка.

– Нет, благодарю. Пусть Аграв знает, что мне наплевать на его приказы, на нэтийское гражданство и на всю их распухшую от золота планету, способную плодить только дураков и бездельников. Я впервые за долгие годы стал самим собой. Собой и останусь. Улетайте.

Юль стремительно подалась к нему. Ильтс встретил упорный взгляд черных, широко поставленных глаз.

«Почему вы не хотите вернуться на Флорентину?»

«Не забывай, меня выгнали из рода. В одиночку на Флорентине не выжить».

«В одиночку?»

В глазах его полыхнуло бешенство, и тут же Юэль поняла, почему Ильтс не хотел возвращаться. Знал: Ойма покинет свой род и поспешит к нему. А выжить на Флорентине вдвоем так же мало надежды, как и в одиночку. Бо-грах, конечно, изменят планету – но не за день, не за год, и даже не за десять лет. Ильтс не желал губить Ойму.

– Не смей, – прошипел он. Заметил, что говорит вслух, и продолжал безмолвно, но не менее яростно: «Не смей говорить ей обо мне!»

Юэль выждала пару секунд, изображая душевную борьбу.

«Не скажу,» – пообещала она, прекрасно зная, что нарушила бы и самую страшную клятву.

…Ильтс долго стоял, запрокинув голову. Даже когда золотая искра растаяла в синеве неба, он продолжал стоять, не шевелясь. Потом глубоко вздохнул и огляделся вокруг. Жидкая каша из растопленного льда и снега, оставшаяся на месте взлета, медленно застывала. Снег ровной пеленой окутывал холмы. Солнце снижалось, густые синие тени ложились в долину. Стало холоднее, воздух обжигал горло.

Ильтс пошевелил пальцами поврежденной руки. Боль притупилась. Вероятно, через неделю и вовсе можно будет снять повязку, кость срастется. Если он, конечно, проживет неделю.

Ильтс почти с наслаждением представил лицо Аграва, поглупевшее от ярости. «Да, я не получу гражданства. Но и Аграву не достанется вожделенная награда». Он беззвучно засмеялся и снова посмотрел вверх. Через несколько мгновений его старенький корабль скакнет в подпространство, чтобы вынырнуть у Флорентины и высадить первую партию переселенцев.

На патрульных кораблях всполошатся. Он подышал на замерзшие пальцы – перчатки, верно, бросил у пульта. «Еще как всполошатся». Да, они скоро будут здесь – Аграв и линтийцы. Смех Ильтса был не громче звука от падения снежинок.

Позади под чьими-то шагами заскрипел снег. Ильтс порывисто обернулся. Сначала ему померещилось – столб пламени скользит над снегом. Потом он разглядел рыжеволосую женщину в алом покрывале. Синие глаза мерцали в обрамлении золотых ресниц. Вместо рук извивались тонкие серые змейки.

– Я пришла проводить тебя, – сказала Хэшка.

– Спасибо, но лучше уходите, патрульные катера, верно, уже снижаются.

– Я хочу подарить на прощание…

Серые змейки качнулись вперед, Ильтс невольно отпрянул, но вдруг змеи растаяли. Он увидел, что Хэшка протягивает к нему руку.

– Вы изменились, – вырвалось у Ильтса.

– Это ты изменился, – ответила она, – если стал видеть меня иначе.

На лоб ему легла горячая рука. И тотчас Ильтса охватило блаженное спокойствие. Он перестал горевать о зря потерянных годах и недоставшейся награде. Страх перед наказанием рассеялся, точно снежная дымка. И даже глухая, застарелая боль от разлуки с Оймой больше не тревожила. Он ощущал себя таким легким, будто мог парить без антиграва.

Он ни о чем не жалел и ничего не жаждал. Хэшка проявила царскую щедрость, одарив его нерушимым спокойствием. И это спокойствие несло в себе больше, чем обыкновенное равнодушие – уверенность и бесстрашие.

Повелительница кот-коххов ушла.

Ильтс стоял, бестрепетно взирая на снижавшиеся патрульные катера. Едва первый из них приземлился, откинулся прозрачный купол, и Аграв, вскочив с кресла, проревел:

– Где они, Ильтс?! Где они?!

Величественным взмахом здоровой руки несостоявшийся нэтийский гражданин указал на небо.

Старик Аграв с юношеским проворством перемахнул через борт катера, чуть не по колено погрузился в сугроб и, взметая снежные фонтаны, поспешил к Ильтсу.

Следом за ним вышел мужчина в скромной серой одежде, но с невероятной прической: длинные волосы были намотаны на каркас, так что казалось – на плечах его две головы.

– Ты упустил их! – бушевал Аграв.

На губах Ильтса вспыхнула улыбка.

– Не совсем так, – ласково поправил он. – Я их отпустил.

Он мог быть доволен. Физиономия Аграва являла ту смесь досады и ярости, какую Ильтс и мечтал увидеть.

– Отпустил?! – Аграв рванул подчиненного за плечо.

Повязка из шерсти кот-коххов сползла, но боли Ильтс так и не почувствовал. Вероятно, дар Хэшки избавлял и от телесных мук.

– Отпустил? – тихо прошелестел незнакомый голос.

От звука этого голоса виновному полагалось бы обратиться в лед и со звоном разлететься на куски. Даже Аграв поежился. Но Ильтс сохранял прежнее безразличие.

– Вы признаете, что помогли скрыться оскорбителю богини? – верховный жрец уставил на Ильтса неподвижные глаза.

– Признаешь? – зарычал Аграв.

– А как же, – ответил Ильтс весело.

Он не подозревал прежде, какое это удовольствие – засмеяться в лицо тем, перед кем всю жизнь пресмыкался. Показать, что они для тебя – пустое место.

– Вы слышали? – обернулся жрец к начальнику полиции.

Тот торопливо кивнул и внезапно сделался очень спокоен.

– Да, я слышал.

– Этот человек – нэтийский подданный? – допрашивал жрец.

Аграв выдержал долгую паузу, затем с наслаждением процедил:

– Нет.

– Нет? – жрец, по-видимому, не ожидал столь легкой победы. – Я не ослышался?

– Не ослышались, – оскалился Аграв и отчеканил: – Ильтс помог бежать оскорбителю богини. Он не гражданин Успешной, и мы не намерены за него заступаться. Поступайте с ним, как сочтете нужным.

Ильтс последний раз окинул взглядом великолепные снега, розовевшие в закатном свете. И спокойно направился следом за жрецом в полицейский катер.

* * *

Долгий закат таял над Фригией. Солнце – звезда Наир – уже скрылось за горизонтом, но в небе еще сохранялся алый отблеск. Снег на вершинах холмов отливал тусклым золотом, на склонах – розовел, у подножия – густели фиолетовые тени. Одна за другой вспыхивали звезды, становясь все ярче и подплывая все ближе.

Золотисто-алая шерсть кот-коххов потемнела, они словно переменили яркие дневные одежды на вечерний наряд. Жители Фригии сидели, свесив языки и тяжело дыша, отдыхая после утомительной работы. Они прорыли глубокий тоннель к «Неуловимой». Над самой яхтой все еще возвышался снежный курган, поэтому «Неуловимая» осталась незамеченной Агравом и линтийцами.

Из тоннеля выбрались Соэл и Лэтэ. Постояли с минуту, оглядываясь, потом дружно задрали головы и уставились в стремительно темневшее небо.

– Сильный человек, – вырвалось у Лэтэ.

– Признаюсь, – Соэл отряхнул снег с плеч, – я боялся, что в последний момент он все-таки нас выдаст.

– О, нет, – с глубокой убежденностью откликнулась Лэтэ, – Юэль ему поверила, а ее нельзя обмануть.

– Да, конечно. Хорошо, что линтийцам не пришло в голову расспросить кот-коххов. Они не сумели бы солгать.

– Линтийцы слишком торопились, – вымолвила Лэтэ. – Обрадовались, что нашли жертву.

Она зябко повела плечами, вдруг замерзнув в теплой накидке.

– Жертва может и ускользнуть… – небрежно заметил Соэл.

Лэтэ стремительно обернулась. Он рассмеялся, увидев, какими круглыми становятся ее глаза. И какими сияющими! Весело продолжил:

– Я не намерен уступать лавры…

На ее лице одновременно изобразились испуг и восхищение. Лэтэ спросила:

– Почему же вы решили остаться на Фригии?

– Хочу отправить письмо галхасцу Турньолину. Флорентина – отсталая планета, передатчика там не найдется, – и он лукаво прибавил: – Позвольте спросить, почему решили остаться вы?

Лэтэ ответила выразительным взглядом.

– Влюбилась… в кот-кохха.

– Горе мне, горе, – начал театрально сокрушаться Соэл и умолк, привлеченный резкой перекличкой кот-коххов. Шерсть на их загривках топорщилась, синие глаза пристально смотрели вверх.

– Что такое? – всполошилась Лэтэ.

Черная тень скользнула по небу, мелькнул золотой отблеск, и огромный сверкающий диск скатился к планете по невидимой спирали. У самой земли корабль затормозил, и медленно, величественно сел, выпустив восемь прочных металлических ног.

– Ах, – выдохнула Лэтэ, – полицейские возвращаются?!

– Галхасцы!

Глаза Лэтэ округлились еще больше – впервые слышала, чтобы Соэл так кричал.

– Похоже, ваш друг прилетел, не дожидаясь письма.

– Нет, он его получил, получил! – открыто ликовал бывший секретарь посольства. – Как бы иначе нашел меня?

В золотистом днище корабля образовался темный квадрат. Открылся люк и выдвинулся трап – не просто лесенка, а широкий пандус.

Кот-коххи расселись широким полукругом, встречая гостей. Точнее, гостя.

По трапу спускался некто царственный и величавый, невероятных размеров, с невероятными усами, веером расходившимися от черного влажного носа. На каждый ус была нанизана крупная жемчужина. Лоснился серебристый мех, зеленоватые ласты проворно и упруго передвигали тяжелое тело.

– Надеюсь, я не опоздал? – пробасил гость, сползая в снег и отдуваясь.

– Нет, мой друг! – воскликнул Соэл. – Как раз вовремя!

– Очень рад. Нижайше прошу извинить меня за то, что задержался и не сразу откликнулся на ваш призыв. До меня дошли слухи о происшествии на Линтии. Почти сразу я получил письмо. Оно было отослано со Златки, из Справочной, более того, из полицейского управления!

И вновь Соэл не совладал со своими чувствами – лицо его отразило крайнюю растерянность.

– Из полицейского управления?! Ничего не понимаю.

В глазах Лэтэ, напротив, мелькнула догадка.

– Юэль оставалась на Златке, – напомнила она. – Юэль прилетела с полицейским.

– Но как она могла?.. – начал Соэл и тут же перебил себя: – Придет час, расспросим.

Турньолин вновь заговорил. Его низкий рыкающий голос напоминал гул морского прибоя.

– Вы понимаете, письмо вызвало у меня серьезное и вполне оправданное недоверие. Я постарался навести справки и узнал, что верховный жрец Двухголовой богини и впрямь собирается лететь на Фригию. Тогда я тоже поспешил сюда, в пылком желании его опередить. Незачем говорить, почтенный друг, как я рад видеть вас в добром здравии. Вероятно, ваша спутница… – он вопросительно посмотрел на Лэтэ, – и есть несчастная жертва кровавых обычаев?

– Нет, нет, – заторопилась объяснить Лэтэ. – Это моя сестра. Она… она в безопасности.

– Рад это слышать. А что я могу сделать для вас? – прочувствованно обратился он к Соэлу. – Думаю, отважный друг, Галхас охотно предоставит вам убежище.

– Линтийцы временно потеряли мой след. Нас выручил флорентинец Ильтс, а сам попал в руки жрецов. Мы намерены его спасти.

Турньолин глубоко вздохнул.

– Уф! Надеюсь, вы не хотите, чтобы я вырвал жертву прямо с алтаря? Мой брат погиб, пытаясь это сделать.

Дивные усы Турньолина горестно поникли.

– Скорблю вместе с вами, – мягко откликнулся Соэл. – Но я прошу о другом. Жизнь Ильтса можно выкупить…

Галхасец слушал с неподдельным интересом.

– Позвольте объяснить мой план, – Соэл вновь перешел на вежливый дипломатический тон. – Юэль, девушка, спасенная из храма, согласна нам помочь. Она линтийская гражданка, больше того – любимца богини и очень дорога соотечественникам. Если она высадится на Галхасе…

– Окажется на краю гибели, – предостерег Турньолин.

– На это я и рассчитываю, – Соэл заговорил чуть быстрее. – Как только девушка попадет в ваши руки, вы сможете выменять ее на Ильтса.

Турньолин задумчиво почесался ластами, затем несколько раз шумно перекувырнулся в снегу.

– Какое удовольствие! Прошу извинить. Редко где встретишь такой великолепный снежный покров – ни сажи, ни копоти… Я обдумал ваши слова, мудрый друг. Боюсь, мои соплеменники с большей охотой казнят линтийскую гражданку, чем вступятся за неизвестного флорентинца. Кто этот человек? Что даст его жизнь Галхасу? Мы даже имени его не слышали ни разу. Другое дело, если бы его отличали особые заслуги, какими, например, прославились вы. Если бы речь шла о вашей жизни, не прозвучало бы возражений.

Он загреб ластами снег, устраиваясь поудобнее.

– Полагаете, убедить галхасцев невозможно? – холодно уточнил Соэл.

– Увы, я в этом уверен, – сокрушенно вздохнул Турньолин. – Искренне скорблю, что не в силах исполнить вашу просьбу.

Некоторое время все молчали. Лэтэ невольно обратила взгляд к потемневшему небу. Звезды задрожали, расплылись и отодвинулись. «Ильтса не спасти?»

– Позвольте, мой благородный друг, позаботиться о вас, – упорствовал Турньолин. – Позвольте обменять вас на эту линтийку.

Лэтэ неуверенно посмотрела на Соэла. Конечно, она желала выручить Ильтса. Но так же хотела, чтобы Соэл навсегда избавился от опасности. Она шагнула к нему и остановилась, не смея настаивать, оставляя решение за ним.

– Так как же, великодушный друг? – настаивал Турньолин.

Соэл огляделся по сторонам, прищурился на снежный курган, скрывший «Неуловимую» и неожиданно вымолвил:

– Прошу, доставьте нас на Флорентину.

Турньолин развел ластами.

– Разумеется, доставлю. Надеюсь, это не единственное, чем могу вам услужить?

– Вы очень добры, – ответствовал Соэл.

Дальнейший обмен любезностями Лэтэ пропустила, внезапно заметив Хэшку и следя за ее приближением. Ее крылья, тонкие и трепещущие, как у бабочки, в сумраке казались темно-бордовыми; в полумраке ярко светились синие глаза.

Вокруг Хэшки вились, весело чирикая, разноцветные свити.

– Повелительница кот-коххов, – негромко предупредил Соэл.

Турньолин резко оттолкнулся ластами и встал вертикально, затем повернулся на хвосте вокруг своей оси, и всей тяжестью рухнул в снег. Снежинки взметнулись вверх, запорошив и людей, и кот-коххов.

Затем галхасец тряхнул усами, и жемчужины покатились по утрамбованному снегу к ногам Хэшки. Она поблагодарила изящным движением руки. Маленькие летуны порхнули вниз и зажали жемчужины в клювах.

Кот-коххи, сопровождавшие Хэшку, подали гостю несколько клубков золотистой шерсти. Турньолин принял подарок с почтительной благодарностью – с минуту он жонглировал клубками, подкидывая их носом, а потом сильными ударами хвоста забросил их в открытый люк корабля.

Когда ритуал завершился, повелительница кот-коххов обратилась к Соэлу и Лэтэ. Она говорила на красивом, звучном языке кот-коххов, напоминавшем то шум ветра в кронах деревьев, то весеннюю капель. Свити переводили – как и Юэль, передавая мысли.

– Я боялась опоздать. Вы улетаете?

– Мы не улетели бы, не простившись, – отозвался Соэл с подобающей вежливостью и подкупающей искренностью.

– Пусть ветер всегда дует вам в спину, а под ногами лежит свежий снег, – сказала Хэшка. – Вы проложили нам путь в пещеры, а бо-грах указали дорогу на поверхность. Больше того: вы открыли нам мысли бо-грах, а им – наши сердца. Благодарю.

Соэл промедлил только секунду и ответил в тон:

– И мы, и наши друзья, сохраним в памяти ваши слова. Они ласкают слух и трогают сердце.

Лэтэ смолчала, но подтвердила высказывание Соэла быстрым кивком.

– Примите на прощание, – Хэшка вскинула руку, и двое крупных кот-коххов подтолкнули вперед сани, доверху нагруженные золотисто-оранжевой тканью.

– Нет! – вырвалось одновременно у Лэтэ и Соэла, – это слишком дорогой дар!

Они услышали смех Хэшки.

– Мир и доверие бесценны. И потом… мы вправе распорядиться своей шерстью.

На этот раз Соэл молча поклонился, а вконец смущенная Лэтэ залепетала слова благодарности.

Турньолин снова совершил пируэт на хвосте и по наклонному пандусу двинулся к люку. Следом кот-коххи бодро вкатили нагруженные сани. Соэл и Лэтэ, в свою очередь простившись с Хэшкой, направились к кораблю. На полдороге Лэтэ спохватилась и побежала назад. Выдернула из-за пояса скатанный в трубку холст, подала Хэшке.

– Это не мое. Нашла в комнате, в башне.

Властительница кот-коххов развернула и улыбнулась.

– Рада узнать, что твоя отважная сестра видит меня именно такой.

…Взойдя на корабль, Соэл с Лэтэ тут же наткнулись на подарок Хэшки. Ткани высились темной грудой. Временами по ним словно пробегали волны пламени.

– Вам известна цена этих покрывал? – задумчиво осведомился Соэл.

– Наверняка не знаю, – растерялась Лэтэ, – но, думаю, они очень дорогие.

– Если ткани продать, на вырученные деньги можно построить великолепный театр. И учтите: я отказываюсь от своей доли в вашу пользу.

Прежде, чем Лэтэ успела возразить, он продолжил:

– При условии, конечно, что получу в театре постоянную ложу.

* * *

Медленно открылся люк. Студеный воздух проник в корабль. Пустыня дышала холодом, яркие звезды придвинулись к земле. Стоя на верхней ступеньке трапа, Юэль смотрела на ровную пелену песка, достигавшую скал. Она не видела, но знала, что впереди тянется лощина, ведет в пещеру, где живет род Алгуан, род Ильтса.

До скал было метров двести. Посадить корабль еще ближе Рэн не мог. Предстояло пройти двести метров по песку, изрытому норами кройнхов.

Юэль предлагала высадиться днем, когда кройнхи спят.

– Все-таки меньше риска.

Но Рэн возразил:

– Дневного жара бо-грах не выдержать. Они подземные жители и должны скрыться в пещерах до восхода.

Юэль вспомнила пещеры Флорентины, алые трещины, ведшие, казалось, к центру планеты. Через эти трещины бо-грах и хотели уйти под землю. Собирались внимательно осмотреться прежде, чем двигать скалы и прокладывать собственные ходы.

Юэль осторожно спустилась на одну на ступеньку. Она едва не рассорилась с капитаном, настаивая на том, чтобы покинуть корабль первой. Рэн отчаянно возражал, но она сумела его убедить. Она ведь была на этой планете, знала, чего бояться. Видела бугорки над норами кройнхов, подмечала, как ходил по песку Ильтс – особым, плавным, скользящим шагом.

Рэн включил мощные прожектора полицейского корабля, озарившие песок до самых скал. Юэль покрепче взялась за перила, увидев у самых ступенек пять бугорков. Помедлила, намечая путь.

Стоя на трапе, она чувствовала нетерпение бо-грах, жаждавших поскорее увидеть Флорентину, планету своих предков. Двинулась вниз.

Осторожно коснулась ногой песка между двумя бугорками. Застыла, ежесекундно ожидая увидеть песчаный смерч, услышать оглушительный визг кройнхов. Ничего не случилось. Кругом стояла удивительная тишина, ни одна песчинка не шелестела. Юэль утвердилась на земле обеими ногами, запрокинула голову, помахала Рэну, напряженно следившему за ее спуском. Послала ему мысленный образ всех пяти бугорков, показала воображаемую цепочку собственных следов. «Ступайте точно за мной».

Убедившись, что Юэль стоит спокойно, Рэн отошел в сторону, пропуская к люку полчища бо-грах.

Белые змеи хлынули на песок – за исключением Номера Первого, сиганувшего с верхней ступеньки трапа прямо на плечо Юэль.

Девушка шаг за шагом удалялась от корабля. Должна была пристально смотреть под ноги, не смела оглянуться, посмотреть – как там переселенцы… и капитан? Она очень боялась за Рэна. Но он хотя бы сознавал опасность. А вот белые змеи…

Юэль много раз пыталась рассказывать о кройнхах, но наталкивалась на равнодушие бо-грах. Похоже, белые змеи, жившие в безопасности на Фригии, просто не ведали страха. «Не обернется ли неведение бедой?»

У Юэль от напряжения начало сводить затылок и плечи. Она боялась услышать за спиной визг кройнха, испуганные возгласы бо-грах. «Начнется паника, змеи кинутся во все стороны, станут легкой добычей хищников». Ни разу она не видела этих тварей. «Какие они? Крупные? Заглатывают добычу целиком? Мелкие? Убивают и затягивают в песок? Постепенно съедают?» Ее замутило.

Сзади доносился еле слышный шорох. Бо-грах дружно ползли вперед.

Что-то черное метнулось в лицо.

– Берегись! – завопила Юэль.

Крепко зажмурилась, закрыла лицо руками. «Кройнхи метят в зрачки». Сейчас, сейчас уши и сердце пронзит исступленный визг.

Визга не было. Кто-то громко причмокнул – над самым ухом Юэль.

Она осторожно отвела от лица ладони. Кругом было тихо. Недвижно расстилался песок. В двух шагах чернела раскрывшаяся нора кройнха. Пустая нора. «Куда же он делся?» Юэль растерянно оглядывалась. Она, конечно, не могла пересчитать белых змей, но старалась уловить их мысли.

Бо-грах не обнаруживали ни малейшего волнения. «Значит, никто не пострадал?»

И тут же Юэль обмерла, ощутив чей-то испуг. Увидела крупную, молочно-белую змею, в неподдельной тревоге воздевшую щупальца.

– Выплюнь сейчас же!

Чмокающий звук повторился прямо над ухом Юэль. Она повернула голову. Номер Первый зажмурил от удовольствия все три пары глаз и облизнулся раздвоенным языком.

– Ты мог отравиться! – причитала расстроенная мамаша.

Номер Первый, ничего не отвечая, соскочил с плеча Юэль, плюхнулся на брюхо и ввинтился головой в песок. Песчинки брызнули во все стороны, казалось, внизу началась борьба. Затем Номер Первый вынырнул на поверхность, подмигнул Юэль правыми глазами и снова зарылся в песок.

Девушка стояла, слегка покачиваясь, не в силах сделать ни шага. Белые змеи сосредоточенно копошились вокруг. Даже пугливая родительница Номера Первого что-то торопливо заглатывала.

К Юэль подошел капитан.

– Ты этого не ожидала, малышка?

Она только взглянула: мысли путались, слова не шли с губ. Он понял и засмеялся.

– Признаюсь, я тоже не ожидал. Вероятно, кройнхи расплодились на Флорентине именно потому, что их исконные враги исчезли. Теперь равновесие восстановится.

К тому времени, когда бо-грах насытились, стало ясно: Алгуан и ее родня могут выходить ночью без опаски. Ближайшие к пещере норы кройнхов опустели.

…Тревогу подняли крылатые быки, на ночь отведенные в лощину. Захлопали огромные крылья, ударили о землю тяжелые копыта, прокатилось низкое мычание, сотрясшее горы.

В лощине было темно, свет прожекторов сюда не проникал. Юэль перепугалась, что начнется сумятица, белых змей передавят. Она беспорядочно водила фонариком, в круг света попадали выбегавшие из пещеры флорентинцы. Пастухи сжимали тяжелые палки, какими погоняли быков. Женщины вооружились длинными ножами для снятия шкур.

Юэль непрестанно посылала свои мысли флорентинцам:

– Это друзья, друзья, друзья!

Опустились палки, ножи скрылись в кожаных ножнах. Пастухи кинулись успокаивать разбушевавшихся животных.

Из пещеры выплыл огонек. Юэль показалось, что Алгуан несет в руках лепесток пламени. Потом девушка разглядела большую плошку с растопленным жиром, где плавал фитиль.

Следом за Алгуан и другие женщины принесли светильники. Последней присоединилась Ойма, угомонившая крылатого вожака стада.

Капитан и Юэль направили лучи фонариков вниз, на бо-грах. Женщины осторожно опустили светильники на песок.

Маслянисто заблестели упругие тела белых змей, загорелись разноцветные глаза.

Пастухи присели на корточки рядом с женщинами. Пламя озаряло их лица. В глазах светилось узнавание. Юэль старалась не слышать мыслей флорентинцев, но это было невозможно. Образы захлестывали штормовыми волнами. Кто-то вспоминал рисунок на стене – белое, хрупкое существо с разноцветными глазами, кто-то представил каменную фигурку в заброшенной пещере – тонкое создание со множеством рук. Одни повторяли слова сказок: «Подвластны им были земля и недра…», другие напевали песни: «Расступись, земля, будь покорна, вода, повеления их – закон».

Юэль обводила взглядом лица – женские и мужские, юные и зрелые. Да, в первый прилет она увидела и запомнила флорентинцев именно такими: красивыми, гордыми, сильными. Но теперь их лица неуловимо изменились, что-то поменялось в прищуре глаз, изгибе губ.

Наконец она поняла. С этих лиц исчезла суровость. Не отрываясь смотрели флорентинцы на бо-грах, прилетевших возродить родную планету. Их взгляды полнились такой нежностью, какую Юэль и представить не могла в столь сдержанных людях.

Она понимала, что впервые в жизни флорентинцы уснут спокойно, не боясь, что спящих погребет обвал или поглотит пропасть. «Скоро в пещере забьет родник». У нее даже заныли зубы – так ярко представила, какой холодной и вкусной будет вода.

Тут к ней подошел Рэн и крепко обнял. Лишь тогда она впервые осознала, что тоже причастна к переселению бо-грах, а значит, и к спасению флорентинцев. «Не только я, все постарались – и Лэтэ, и Рэн, и Соэл. Возможно, и о нас сложат легенды?»

Но тотчас она оставила гордые мысли, обнаружив, что Оймы нет в круге света. Юэль прислушалась, но в водовороте всеобщей радости не сумела выделить мысли Оймы.

Пастухи расступились, и бо-грах потекли в пещеру. Следом за ними вошли мужчины, увели за собой и капитана Рэна. Затем, подобрав светильники, удалилась Алгуан и старшие женщины. Младшие поманили в пещеру Юэль. Она вошла, обнаружила, что Оймы нет, погасила фонарик и незаметно выскользнула наружу.

И немедленно ее руки коснулась другая рука. Негромкий голос спросил:

– Что с Ильтсом?

Юэль порывисто обернулась к Ойме.

– Он… как ты?..

– Вы привезли бо-грах. Я не верю, что Ильтс не хотел своими глазами увидеть спасение Флорентины. Он мертв?

– Нет! – закричала Юэль, понимая, что едва не опоздала сообщить эту новость. – Он жив.

– Ильтс в беде?

– Да, но не поздно помочь.

– Я могу?

– Не знаю, – честно ответила Юэль. – Нужно хорошенько подумать.

* * *

На орбите Флорентины кружили два корабля: серебристый диск и белый цилиндр. От диска отделилась сверкающая капсула и, быстро нагнав цилиндр, намертво прилепилась к борту. Вскоре на палубе – в самом просторном помещении полицейского корабля – собрались Рэн, Соэл, Лэтэ, Юэль, Турньолин и Ойма. Они сидели (Турньолин, разумеется, возлежал) на полу, на золотистых покрывалах из шерсти кот-коххов. Рэн убавил освещение до минимума, слабо мерцали лампочки, расположенные у самого пола.

Собеседники устроились плотным кругом, лицом друг к другу. Только Ойма, села так, чтобы видеть в иллюминаторе узкий серп Флорентины. Остальные радовались этому, потому что с Оймой трудно было встречаться взглядом. Она застыла совершенно неподвижно, подогнув колени и сложив руки – флорентинцы могли сидеть так часами, презирая жару и пыль.

Юэль знала, что своего крылатого быка Ойма подарила дальнему родичу, чьей семье приходилось туго: под обвалом погибла матка с ягнятами. Юэль старалась не заглядывать в мысли флорентинки, но яркие образы наплывали сами, заслоняя реальный мир. Временами Ойма видела волнистые пески и глубокую впадину, заполненную зеленоватой водой. (Эта чаша существовала и в яви, только вода туда просачивалась по капле – бо-грах действовали осторожно.) Ойма представляла зеленоватую гладь воды, деревья, отягощенные гроздьями густо-красных плодов, высокие золотистые колосья. Воображала, как стоит на коленях, перетирая зерна меж гладких серых камней, как Ильтс опускает на землю полную корзину.

Но временами Юэль настигало и другое видение: широко раскрытые неподвижные глаза Ильтса и серая змейка, обвившая руку Оймы. Эта картина мелькала в мыслях флорентинки все чаще, и все сильнее тревожила Юэль.

– Итак, – начал Рэн. – Чем нас порадуют дипломаты?

Турньолин тяжело заворочался на покрывале, так что всем показалось: палуба пойдет ходуном. Затем галхасец издал тяжелый вздох.

– Увы! Всю неделю я упрашивал Высший совет, но в ответ услышал только одно: «Мы помним, чем обязаны землянину Соэлу и готовы за него вступиться, но флорентинец Ильтс нас»…

Окончание угадывалось ясно: «Нас не интересует». Ради Оймы галхасец постарался смягчить отказ и перевел чуть вежливее: «Нам не известен».

Все переглянулись, только Ойма продолжала спокойно смотреть в иллюминатор. Юэль очень не нравилось это спокойствие; она предпочла бы потоки слез, заламывание рук, любые иные проявления отчаяния – только не безжизненное оцепенение.

– Могут ли выручить деньги? – Лэтэ указала на груду драгоценных покрывал.

Соэл покачал головой.

– Нет. Подкупить верховного жреца не удастся. Я пробовал, – он еле заметно усмехнулся, – когда в жертву обрекли Юэль.

Рэн и Юэль молча уставились друг на друга. Они и не подозревали, что Соэл старался подкупить жреца. Это не удалось, и секретарь понадеялся на Рэна, но тот сам угодил в воронку. И Соэлу ничего не оставалось, как вытаскивать из воронки уже двоих.

Юэль заметила, что все боятся смотреть в сторону Оймы.

– Есть ли надежда на технику? – негромко осведомился Соэл.

Настала очередь Рэна угрюмо склонить голову.

– За минувшую неделю я побывал на Амедре, у старинного друга. Капитан Нав, так его зовут, доставил нас обоих на Линтию. Мы еще раз осмотрели храм…

Ойма едва заметно шевельнулась, и Рэн тотчас сбился.

– Продолжай, – сказала Юэль, – Ойма ждет.

– Я собирался… во время жертвоприношения вызвать аварию. Создать помехи в энергетической сети. Сбить пустой летун так, чтобы он свалился в воронку и намертво закупорил желоб.

– И?.. – вырвалось у Лэтэ.

Соэл с Турньолином ждали слов капитана столь же нетерпеливо. Юэль, уже понявшая истину, хмуро комкала угол покрывала. Ойма неотрывно глядела в иллюминатор.

– Ничего не выйдет. Линтийцы, наученные горьким опытом… – Рэн оглянулся на Лэтэ, потом – на Турньолина, кинул быстрый взгляд на Ойму и пояснил: – Соэл, выручая нас с Юэль, посадил летуна прямо на жертвенную площадку. Линтийцы учли это и установили вокруг храма силовое поле.

В каюте сгустилось молчание.

– Что же делать? – запаниковала Лэтэ.

Никто не ответил. На глаза Лэтэ мгновенно навернулись слезы. Юэль почувствовала, что и у самой набухает ком в горле. Турньолин удрученно сопел, Рэн в бессильном гневе стиснул зубы, под внешним спокойствием Соэла угадывалась клокочущая ярость.

Ойма плавно повернула голову и впервые заговорила:

– Как совершается жертва?

Юэль перевела. Но долго еще не нарушалось молчание – никому не хотелось сообщать Ойме подробности. Наконец Юэль, запинаясь, выдавила:

– Спихнут в желоб… Желоб сомкнется, раздавит…

– Где этот желоб? – допытывалась Ойма.

Юэль и напрягаться не пришлось, чтобы вообразить храм. Он надвигался на нее, загораживая лица друзей, палубу, весь мир. Громоздкое основание из серого камня, на нем – гигантская статуя. Двухголовая богиня сидит на коленях, в руках сжимает плоскую чашу. Между ее головами – широкая площадка с глубокой воронкой. Там начинается желоб и оканчивается – над чашей. В чашу и хлынет кровь, когда…

Представить дальнейшее Юэль не осмелилась.

– Лестница внутри храма, – она едва различала собственный голос, хорошо, что Ойма слышала не слова, а посылаемые ей мысли, – лестница внутри статуи… Ведет прямо на площадку.

Ойма не двинулась с места, зато Юэль взвилась на ноги. Взвилась прежде, чем Ойма произнесла вслух:

– Тогда все просто.

Юэль вдруг обнаружила, что трое землян и галхасец, ничуть между собой не схожие, сделались как вылитые – от изумления.

В следующую секунду Ойма удивила их еще больше, задав вопрос:

– Сколько вы весите на Линтии?

– Вдвое больше, – откликнулся Рэн.

– По сравнению с Землей и Флорентиной, – добавил Соэл.

Спокойная улыбка тронула губы Оймы.

– Тогда все еще проще.

…Яхта «Неуловимая» приземлилась в секторе, отведенном для малых пассажирских кораблей. Близился вечер, две луны медленно поднимались над горизонтом, бледно-зеленое небо потемнело, приняв изумрудный оттенок. Розоватый свет прожекторов заливал космодром.

Выйдя из корабля, капитан поднес к губам браслет связи и произнес на всеобщем языке:

– Яхта «Тиан», Земля.

Рэн сомневался, чтобы на Линтии слышали о нем и «Неуловимой» – вряд ли Аграв живописал погоню за Соэлом во всех подробностях, тем более, что эта погоня закончилась неудачей. Но все же Рэн счел, что излишняя предосторожность не помешает и слегка слукавил. «Тиан» означала «неуловимая» – на языке кот-коххов.

«Будьте гостем,» – ответили ему, и капитан широким жестом пригласил выходить остальных. К счастью, на Линтии регистрировали только яхты, а не пассажиров.

Первой выпорхнула Лэтэ – золотисто-алое платье из шерсти кот-коххов не только удивительно ей шло, но укрепляло силы.

Следом появилась Юэль, одетая, подобно богатой линтийке: в короткие черные брюки, длинную сиреневую рубашку и золотистое покрывало, закрывавшее голову и плечи.

Юэль низко опустила накидку на лицо, не желая быть узнанной. Минувшие дни ее имя было у всех на устах. Еще бы!

Дерзкие галхасцы, не почитавшие Двухголовой богини, обратились через Справочную к жителям Линтии. Их сообщение облетело планету и взбудоражило жителей. Линтийская гражданка осмелилась взойти на корабль галхасского посла Турньолина, то есть, нарушив запрет, вступила на территорию Галхаса. За это ее ждала казнь.

Но худшей бедой оказалось то, что ослушницей была не простая линтийка, а Юэль. Именной этой девушке богиня подарила жизнь, позволив бежать с алтаря.

Линтийцы свято верили, что гибель Юэль навлечет несчастье на всю планету.

К галхасцам отрядили послов. Сулили любое вознаграждение – впустую. Линтийцы не унимались, и галхасцы потихоньку начали сдаваться. Вскоре они согласились отпустить девушку. В обмен потребовали простить оскорбителя богини, Соэла.

Три дня верховный жрец Линтии провел в храме, не принимая воды и пищи, ожидая знамения. На четвертый день он объявил Соэлу полное помилование.

Тем же вечером бурное ликование охватило линтийцев. Любимица богини, целая и невредимая, высадилась на Златке – это подтвердили полицейские Успешной.

Сейчас Юэль совсем не хотела привлекать к себе внимание. Как, впрочем, и Соэл. Он тоже избрал наряд богатого линтийца – черные брюки и свободную черную куртку. Широкие золотые браслеты на запястьях скрывали отсутствие рудиментарных отростков. Светлые волосы Соэл зачесал так, чтобы спрятать серебрящийся на виске диск «тихони».

Последней из корабля вышла Ойма – в сероватой одежде жительницы пустыни и просторном золотисто-алом плаще.

Миновав стеклянные двери, они попали в сияющий зал, заполненный выходцами с самых разных планет. Мелькали руки, клешни, крылья, щупальца, звучали разговоры на сотнях языков.

Пробравшись сквозь толпу, они достигли платформы, заняли места в вагоне поезда, и вскоре уже мчались по тоннелю, проложенному на дне озера. За окнами серебрились стайки рыб, выныривали из тьмы и так же быстро скрывались изваяния богини.

Оказавшись на поверхности, Юэль с Оймой свернули на Величавую аллею, а Соэл, Рэн и Лэтэ уселись в прозрачную кабину «летуна».

…Ресторанный зал утопал в цветах. Гирлянды пышных розовых ненаглядок тянулись между колонн, сиреневый линтийский вьюнок обвивал ножки столиков, прозрачные серо-голубые паутинники окутывали лампы.

Лэтэ прошла на террасу, коснулась перил, украшенных матово-белыми соцветиями туманных кустов. С террасы открывался великолепный обзор. Небольшой парк отделял башню ресторана от храма Двухголовой богини. Лэтэ долго разглядывала серый постамент, увенчанный исполинской статуей.

Рэн и Соэл безмолвно остановились рядом. Они уже видели эти чудовищные лица из ноздреватого камня, широкие губы, приплюснутые носы. Лэтэ на мгновение закрыла глаза и откачнулась назад. Потом снова выпрямилась, комкая и обрывая цветы с перил.

Желтая луна стояла точно над головой, сиреневая – медленно карабкалась по небосводу. Небо из темно-изумрудного стало черным. Внизу, на улицах вспыхнули огни, устремились к храму, точно огненные реки хлынули в долину. Началось шествие.

Рэн и Соэл подались вперед. Лэтэ посмотрела на одного, на другого. Рэн стиснул зубы, лицо его свело от напряжения. Соэл небрежно облокотился о перила. Улыбка его внезапно напугала Лэтэ.

Светильники на площади разом погасли. Привезли жертву.

…Ильтс знал, что должен умереть. Он обречен и нет спасения. Узкая каменная лестница вела наверх. Он неуклонно поднимался со ступеньки на ступеньку. Понимал: всякое сопротивление бесполезно, он приговорен. Жить осталось десять ступенек… Пять… Последняя ступень… Он на площадке. Теплый ветер ударил в лицо. Слева возвышалась уродливая каменная голова богини. Взгляд Ильтса скользнул по широким мясистым губам, приплюснутому носу, квадратному лбу. Затем Ильтс повернулся направо и увидел вторую голову из серого ноздреватого камня. Широко открытые глаза статуи были пусты и бессмысленны.

Посреди площадки зияло круглое отверстие желоба.

Ильтс понимал, что сейчас умрет. Но он не боялся. После прикосновения Хэшки он ничего не боялся – ни боли, ни смерти.

Стояла дивная летняя ночь, наполненная шорохами листвы и ароматами цветов. Крупные тускло-алые мотыльки вились у самого лица. С каждым мгновением их становилось все больше, трепещущими тенями они заслоняли свет фонарей.

Напротив храма, через парк, сияли огни самого большого ресторана столицы. Ильтс не сомневался, что ресторанный зал пуст – все линтийцы устремились к храму. Внизу на площади смутно шевелилась и рокотала многотысячная толпа.

Ильтс запрокинул голову, отыскивая взглядом маленькую желтую звездочку, по орбите которой неслась Флорентина – расцветающая планета.

– Ойма, – тихо простился Ильтс.

Младшие жрецы выстроились полукругом возле воронки. Каждый из них держал в руках светильник, так что вся площадка была ярко озарена.

Верховный жрец подошел к Ильтсу, знаком велел снять белую куртку. Ильтс повиновался. Жрец, затянув речитатив, направился к открытому краю площадки и сбросил куртку вниз. Судя по начавшейся на площади свалке, куртка была мгновенно разорвана на части; считалось: клочки приносят удачу.

Вместо куртки на Ильтса набросили рубашку – короткую, без рукавов, мешком.

Ильтса подтолкнули вперед, к отверстию желоба. Он сделал шаг… еще один… еще…

На площади воцарилась благоговейная тишина. Тысячи линтийцев застыли в безмолвии, устремив взгляд на жертвенную площадку. Полыхали светильники в руках жрецов. Отчетливо выделялась фигура верховного жреца. Ясно был виден обреченный в жертву. Он стоял на краю воронки. Еще миг, еще шаг, и оскорбление, нанесенное богине, будет смыто кровью нечестивца.

– Пора, – шепнула Юэль.

Звонкий голос взмыл над онемевшей толпой. Это не был вопль отчаяния или рев нетерпения. Высокий голос взвился в черное небо.

Ильтсу показалось: желтая звездочка Флорентины скатилась к нему в ладонь. Он не мог не узнать голос Оймы.

Ойма пела. Песня лилась, не встречая преград. Она проплыла над ветвями деревьев, пронеслась над запрокинутыми головами линтийцев и ударилась о стену храма.

Будто невидимая рука смяла ржавый желоб. Легко скомкала и расплющила, точно фольгу. Жертву некуда было столкнуть.

Грянул крик. Пронзительный крик вырвался из тысяч глоток и стих.

Творилось нечто ужасное.

Высокий женский голос смолк, но вступил другой – рокочущий, будто камнепад, гулкий, точно подземный колокол.

И снова взревела толпа. Линтийцы, расталкивая друг друга, рвались прочь от храма.

Каменное основание медленно уходило под землю. Линтийцы бежали со всех ног, сталкивались, падали, снова вскакивали и мчались, вопя от ужаса.

Громоздкий постамент скрылся под землей, начала погружаться и статуя – до пояса, до груди, до плеч. Взметнулся фонтан земли и укрыл статую до двух квадратных подбородков.

Площадь опустела, обезлюдели и ближайшие улицы. Верховный жрец потерял сознание и отбыл на руках младших жрецов. Об Ильтсе все позабыли.

Нет, не все. Смуглая, черноволосая женщина помогла ему снять белый мешок рубашки, взяла его за руку и повела за собой. Эту женщину он видел во сне, звал в снегу. С ней прощался у желоба.

На плече Оймы сидел Номер Первый. Он выбрался из-под золотисто-алого плаща и сверкал тремя парами глаз.

– Двойная сила тяжести, – объяснил он. – Чем предмет тяжелее, тем быстрее проваливается под землю.

Они шли по темному парку, меж черных деревьев, мимо дурманно благоухавших цветов. Вокруг порхали мотыльки. Ильтс молчал, а Ойма рассказывала о впадине с зеленоватой водой, деревьях, унизанных густо-алыми плодами, и золотистых колосьях.

Она даже не заметила, когда исчезла Юэль.

…Рэн встретил Юэль у дверей башни. Но еще прежде поймал два ярких образа. Увидел мужчину и женщину, стоявших у кромки белых песков. Перед ними простирался мир, иссушенный ветрами и опаленный солнцем. Но двое улыбались, будто открыли цветущий край.

Потом капитан увидел женщину и мужчину, прильнувших к иллюминатору. Десятки безжизненных планет крутились в черной пустоте. Но двое улыбались, будто узрели райские кущи.

Из темноты вынырнула Юэль и, ни слова не говоря, приникла к нему. Лишь через несколько минут к обоим вернулся дар речи.

– Где же?.. – спросил Рэн.

– Идут сюда, но, думаю, появятся нескоро.

Они поднялись наверх. Соэл и Лэтэ уже сидели за столом. Среди цветов виднелись многочисленные лакомства, но от волнения есть не хотелось. Лэтэ пила воду, пахнувшую солнцем и медом. Зубы ее позванивали о край бокала.

– Конечно, Ильтс с Оймой вернутся на Флорентину, – без сомнения заявила Юэль. – Я тоже полечу туда – на время. Пока флорентинцы не научатся разговаривать с бо-грах.

– А потом? – Лэтэ тревожно посмотрела на сестру.

Вместо Юэль ответил капитан Рэн:

– Отправимся в окраинные миры.

– Я не верю, что родители погибли, – объяснила Юэль. – Отказал бортовой компьютер – и они прыгнули в неизвестность. Мы попытаемся…

– Мы их разыщем, – уверенно перебил Рэн.

– О, найдите их, – выдохнула Лэтэ.

Юэль посмотрела на сестру.

– Что станешь делать ты?

Вместо Лэтэ откликнулся Соэл.

– Возвратимся на Землю. Вы щедро подарили Лэтэ свою часть тканей, и она хочет построить театр.

– Театр-корабль, как тот, помнишь? – восторженно проговорила Лэтэ.

Все четверо вообразили сверкающий павильон. Хрустальные люстры извергали потоки огней, сверкали полы и зеркала. Глубокие тени залегали в складках пурпурного занавеса.

– А вы, Соэл? – спросил капитан.

– Послом на Линтии мне уже не бывать, – улыбнулся бывший секретарь. – Но, думаю, ждут другие планеты. На Земле сообщат – куда отправиться.

– И от планеты к планете полетит Театр… – подхватила Лэтэ.

– Я буду беспокоиться за тебя… – вырвалось у Юэль, – за вас.

– А мы – за вас, – вздохнула Лэтэ.

– Сообщайте о себе, – взмолилась Юэль, – через Справочную.

– Шлите вести с попутными кораблями, – прибавил Рэн.

– Вы – тоже, – настаивала Лэтэ.

– Мы должны часто встречаться. На Флорентине, Галхасе, Фригии…

– На Земле.

– Думаю, обсуждать это лучше на корабле, – заключил Соэл. – Не стоит задерживаться на Линтии.

– Ильтс и Ойма… – встревожилась Лэтэ.

– Уже здесь, – доложила Юэль, – подходят к башне, я их слышу.

Все четверо поднялись и направились к дверям. Несколько минут постояли на террасе, оглядывая темный парк и пустую площадь, где еще недавно высился храм Двухголовой богини.

– Знаете, – сказал Рэн, – некий чужеземец уверял, будто Линтия – чудесная планета. Теперь я готов с ним согласиться.

КОНЕЦ

П. Н. Г

СТАЛЬНОЙ ЗАМОК

Фантастический рассказ

Глава I. Накануне

Первое мая 19… года…

Столица социалистической Европы, Кименополис, сегодня воплощает в себе знойное ликование всего мира. Разбиты последние цепи, навеки пали произвол и насилие. Минувшей ночью победила революция в последнем уголке земного шара, где еще властвовал Капитал… Это место много лет назад называлось восточною частью С.-А. С. Ш., современники же звали его «Страной Молчания».

Как корреспондент газеты «Европейская Правда» и очевидец главных моментов борьбы, я хочу рассказать все то, что я видел и слышал в калейдоскопе великих событий и фактов последних дней.

Это началось недавно – всего неделю назад, глубокой пасмурной ночью. Шестнадцать лет уже угрюмо и зловеще безмолвствовала «Страна Молчания», затаившись за страшной, непроницаемой стеной из воздушных вихрей, электромагнитных бурь и молний. Никто не мог попасть туда, никто не выходил оттуда. Глубоко под землей, как и над землей, всепроникающие волны каких-то лучей убивали всякого, кто пытался проникнуть в «Страну Молчания».

Никогда за эти шестнадцать лет ни один звук не долетал из-за запретной черты, никто не знал, что творится за ней. Радиостанции «Страны Молчания» утихли с самого начала этой чудовищной самоблокады. Шестнадцать лет назад от мира откололась частица и, спасаясь от мести, в ней укрылись все те, кто много лет кровью и ужасом правили миром. Грозной, смертоносной стеной отгородили они «свой» мир и лучшие умы свободного человечества были бессильны перед этой броней…

Так длилось шестнадцать лет, и вплоть до этой исторической ночи, когда брошенный в пространство мощной, пока еще неведомой радиостанцией из «Страны Молчания», долетел и с призывной силой откликнулся в миллионах сердец пламенный зов:

«Раскрепощенные пролетарии свободного мира, мы зовем вас! Знамя восстания взвилось над нашей страной. В последней мертвой схватке, в дикой борьбе с поработителями, мы зовем вас. Мы откроем вам дверь в нашу страну… Придите же, братья! Бьет последний час!»

В эту ночь известие о радиограмме из «Страны Молчания» облетело весь мир. Готовясь к грядущему последнему бою, свободный мир был всегда наготове принять и нанести удар, и теперь, во мраке и глуби ночи, над уснувшей Землей неслись к «Стене Смерти» целые авиаэскадрильи вооруженных энтузиастов революции. Но ледяным, зловещим молчанием, в котором затаились ужас и смерть, встретила их электромагнитная броня, и по-прежнему ничто живое не могло проникнуть за запретную черту. На головокружительной, в десятки километров, высоте, все та же завеса электромагнитных бурь и молний все так же с неослабевающей силой оберегала своих господ…

Два дня прошли, трепетных два дня, которые не забудутся никогда. К этому времени вооруженные силы всего свободного человечества были наготове. Повсюду, на всем протяжении «Стены Смерти», авиаотряды готовы были вторгнуться в «Страну Молчания». Но по-прежнему «Стена Смерти» непоколебимой, хотя и невидимой твердыней, охраняла своих господ от мести белых рабов…

Командированный редакцией «Европейской Правды» в качестве корреспондента, я находился при одном из авиаотрядов, неподалеку от «Стены Смерти», в городке Бернвилле. Нестерпимо тягучи и томительны были дни ожидания, дни напряженного бездействия в то время, когда рядом лилась кровь, а мы не могли быть даже свидетелями борьбы. Нервы не выдерживали… Хотелось чего-нибудь необычного, что разрядило бы напряженную атмосферу ожидания и нервного подъема. И этот разряд пришел…

Глава II. Карстон

Я давно лично знал Карстона, величайшего инженера наших дней, строителя Гибралтарского туннеля и Берингова моста. Мы были дружны еще с университетской скамьи, одно время даже переписывались; потом переписка как-то сама собой прекратилась, но мы сохранили самые лучшие отношения, и наши редкие встречи носили самый теплый, сердечный характер. Более двух лет прошло со дня нашей последней встречи, и только что полученная от Карстона телеграмма заинтересовала меня: «Ждите меня сегодня, 29-го, по очень важному делу; буду после 18 часов. Карстон».

Часы показывали 14. В моем распоряжении было 4 часа, быстро промелькнувших в сутолоке корреспондентской работы. Ровно в 18 я был дома, в своей комнате в гостинице.

Карстон немного запоздал, и мне пришлось терпеливо ждать его, пока, наконец, к подъезду гостиницы мягко подкатил автомобиль и через минуту знакомая фигура инженера появилась на пороге моей комнаты.

Среднего роста, не полный и не худощавый, всегда элегантно одетый, спокойный, неизменно вежливый с оттенком сердечности, он импонировал всем и каждому. Бледные щеки Карстона всегда разгорались, когда разговор касался его великих творений, современных и будущих завоеваний техники. Не умевший красиво без умолку болтать пустых, галантных фраз и сыпать любезностями, он был плохим собеседником.

Но эта необщительность разом исчезала, лишь только разговор касался техники. Тогда Карстон совершенно преображался: наряду с общечеловеческими социальными проблемами, все лучшее, весь смысл жизни, для него воплощался в технике; он восторгался ею, с невыразимым увлечением говорил о новых проектах, о своих очередных работах, о величии задач, стоявших перед грядущей техникой…

Мы просидели, я думаю, около часу. Блестя глазами, он рассказывал о постройке Берингова моста, об уже законченном Гибралтарском туннеле, о разрабатываемом им проекте электростанции на Замбези, осуществление которого перевернет всю жизнь Южной Африки; быстро, без запинок, пересыпая речь бесконечными цифрами, говорил о выдвигаемом им проекте создания городов-санаторий на побережье Средиземного моря, которые оздоровят человечество, вольют в него новые силы…

Относительно цели своего сегодняшнего визита он говорил очень мало. Из его слов я узнал лишь, что мы и еще несколько человек сегодня ночью куда-то полетим. Куда?… Зачем?… Он лишь загадочно улыбался в ответ.

– Потом, потом, мой дорогой Ведрин! А сейчас могу вам обещать лишь одно: сегодняшней ночью вы опишете события, которые поразят мир; каждому слову вашей корреспонденции будет напряженно внимать все человечество. А пока не спрашивайте. Я хочу сделать вам сюрприз! – вот все, что отвечал Карстон на мои расспросы.

Солнце уже зашло и лишь прощальные его лучи оранжево-розоватой зарей отливались на снежно-белых облачках, когда мы сошли с подъезда и уселись в автомобиль. Шофер взялся за колесо, четко забился мотор и, как будто смеясь над надоевшей стоянкой, авто со всей мощью своих 50-ти сил рванулся вперед и помчался, в каком-то упоении глотая километр за километром.

Кругом было тихо и пустынно. По моим расчетам мы проехали уже километров 15–20.

– Здесь! – вдруг произнес Карстон, нагнувшись к шоферу. Авто замедлил ход и остановился. Мы сошли на землю.

Прямо с шоссе мы свернули куда-то влево, направляясь к видневшейся впереди густо зеленеющей роще. Сдержанным ритмом позади нас билось сердце поворачивавшегося авто, потом вдруг заколотилось бешено-радостно, и со все замирающим гуденьем авто понесся назад, в город…

Минут 10 быстрой ходьбы и мы были у цели. На маленькой, зеленевшей полянке, в сумраке обступивших ее кругом деревьев, тяжелой неподвижной массой громоздился какой-то предмет. В нем смутно угадывался аэро, но какой-то новой, непривычной конструкции. На совершенно гладком, продолговатом теле аппарата не было и признаков окон, и лишь в передней части поблескивали широкие, застекленные прямоугольники. Небольшие плавники, сбоку и сзади, как у дирижабля, дополняли картину. Крыльев не было совсем. Грузной, серо-голубой массой аппарат, казалось, врос в зелень поляны.

По узкой, в несколько ступенек лесенке, мы поднялись в аэро. Бесшумно отворилась маленькая дверь, также бесшумно захлопнулась, и мы очутились в ярко освещенной поместительной каюте, без окон, с обитыми кожей стенами и мебелью. Прямо перед нами, за небольшим столом с газетами и книгами, сидело трое мужчин.

Карстон представил нас. Говоря откровенно, я был приятно удивлен – среди них не было ни одного корреспондента какой-либо газеты.

Одного звали Губером. Инженер-электрик по профессии, он был правой рукой Карстона во всех его работах. Высокий и стройный Губер выглядел много моложе своих 40 с лишним лет.

Второй был сутуловатый, совершенно седой старик, с длинной, как у патриарха, серебряной бородой. Из-за стекол пенсне на меня ясно и приветливо глянули голубые, юношески-пытливые глаза. Это был Берницкий, знаменитый физик, одно из светил современной науки. Третий из находившихся в каюте был одним из двух механиков «Мстителя».

Глава III. На борту «Мстителя»

«Мститель» был последним звеном в длинной, блестящей цепи аэромашин, сконструированных гениальным Карстоном. В основу своих машин Карстон положил совершенно новый принцип, и последнее его творение – «Мститель» было поистине идеалом аэромашины, неизмеримо превосходившим все существовавшие аэро.

Едва захлопнулась за нами дверь, как тотчас же приглушенным ритмом забились могучие машины, без малейшего толчка мы отделились от земли, и в темнеющем сумраке надвигавшейся ночи устремились вперед…

Внезапно лампы в нашей каюте закрылись какими-то едва проницаемыми колпаками, на задней стене каюты развернулся экран и в воцарившейся полутьме на нем потянулась бесконечная панорама. Это была земля, стлавшаяся под нами. Беззвучно, невидимые и таинственные, мы безумным вихрем неслись вперед над спавшей Землей. На экране быстро мелькали освещенные станции, городки и селения; промелькнул гигантский висячий мост над свинцовым блеском какой-то реки; на темной глади вод мигали огоньки пароходов, небольшой городок тесно прижался к берегу реки, а дальше, на запад, тянулись суровые, угрюмые леса.

И вдруг мы заметили (кажется, все разом), что какие-то странные, живые блики переливаются на стене справа. Да, стена жила!.. То темнея, то вновь вспыхивая, живыми светящимися буквами на ней вдруг вырисовалась надпись:

«Со скоростью 300 км в час мы летим вдоль «Стены Смерти». Недалеко отсюда должна быть единственная брешь в этой стене. Брешь эту укажет прибор, находящийся у нас на борту, и если эта «Ахиллесова пята» окажется уязвимой, то мы пролетим через нее. Остальное потом»…

С полминуты надпись постояла, а затем, непрерывно вспыхивая и искрясь зелено-желтыми языками, медленно исчезла… Несколько секунд еще на темно-коричневом фоне стены, загораясь и вновь темнея, угасали последние блики, а затем и их не стало…

– Новая шутка Карстона! – раздался голос Губера. – Но, кажется, мы уже близко от дьявольского прохода. «Мститель», по-видимому, скоро остановится!

Неожиданно движущаяся на экране панорама начала замедлять свой стремительный бег… «Мститель» летел все тише и тише. И вдруг новая надпись вспыхнула на стене:

«Стрелка прибора двигается… Мы в преддверии «Страны Молчания». Ждите».

Легкое щелканье… Вновь лампочки озарили каюту, надпись исчезла в брызгах света и в распахнувшуюся дверь вошли Губер, Карстон и оба механика… «Мститель» неподвижно стоял в воздухе. Ослабевший ритм машин растворялся во тьме безлунной ночи…

Смертельная бледность покрывала лицо Карстона. Даже он волновался в эту минуту. Лучше и ярче всех он сознавал, какой страшной опасности мы готовились подвергнуться, сознавал, что мы стоим на краю бездонной пропасти, собираясь перейти ее по хрупкому мостику.

– Товарищи! – начал Карстон. – Мы недалеко от единственной бреши в чудовищной стене, которой окружил себя издыхающий Капитал… Мы готовы ринуться в эту брешь… Но мой долг сказать вам, что, быть может, и она окажется непроходимой, несмотря на все чудеса науки, которыми вооружил я «Мстителя», и тогда попытка наша будет стоить жизни нам всем. Я не вправе один решить такой вопрос, а потому выбирайте: вперед или назад?

Карстон был не только великим инженером, но и хорошим психологом. В эту минуту, я думаю, мы не отступили бы даже тогда, если из 100 шансов у нас был бы лишь один за жизнь, а 99 за смерть.

Наше решение было единогласным, без всяких колебаний и сомнений. Лица моих спутников серьезны и взволнованы…

– Мы возьмем очень большую высоту, 10–12 километров. Изоляция «Мстителя» исключительна… Стрелка укажет нам наименее защищенные места в электромагнитной броне, – быстро говорил Карстон. – Ах, да! – добавил он. – Хотите, я покажу вам отравленную зону перед «Стеной Смерти»? Мы находимся сейчас над ней.

Легкое щелканье, свет исчез и на экране перед нами вырисовался угрюмый, однообразный простор. В окончательно сгустившемся мраке ничего нельзя было разобрать, но могильным холодом и жутким ужасом повеяло на нас от бесстрастного экрана. За 12–15 километров от «Стены Смерти» начинается эта отравленная зона, и вся она – сплошное царство смерти и разрушения. Ни одно дерево, ни одна травинка не растет здесь. Ни животных, ни птиц, ни букашек не найти здесь. Все мертво, грозная печать смерти запечатлелась на всем. Шестнадцать лег назад каким-то смертоносным газом была убита здесь вся жизнь, и с тех пор Капитал неустанно поддерживает царство смерти на омертвевших полях и нивах, на развалинах городов и селений.

Глава IV. Адские ворота

В воцарившемся полумраке отчетливо прозвучали размеренные вздохи машин, гуденье, и я почувствовал, что становлюсь тяжелее. «Мститель» уже несся вверх, наглухо закрыты были все отверстия и ничто уже не нарушало снежной белизны экрана. Подъем длился очень долго, а быть может это лишь показалось мне, потому что томительно трепетны были минуты ожидания…

Страшное нервное напряжение точно подсказало мне момент, когда аппарат перестал подниматься. В то же мгновенье на стене зафосфорилась краткая надпись:

«Высота 14.000 метров. Вперед!»

Да, мы двинулись вперед, я это сразу почувствовал. Прежний, размеренный такт машин сменился лихорадочной дрожью; тихое гуденье перешло в неистовый гул; гул этот рос и рос, обратившись в сплошное ликование победных машин, послышалось щелканье рычагов и в безудержном порыве «Мститель» ринулся вперед…

«Смелее, товарищи! Близко гроза!» – молнией вспыхнули и сразу же погасли слова на стене… Секунда, другая и вдруг… страшной силы удар потряс стальное тело «Мстителя»; казалось, где-то в двух шагах грянул раскат грома; в ушах зазвенело, нестерпимым, искрящимся блеском сверкнула последняя нить сознания, и, оглушенный страшным толчком, я без чувств рухнул на пол…

Не знаю, сколько времени прошло, пока, наконец, сознание вернулось ко мне. Оглушенный и сбитый с толку, я, как пьяный, попробовал подняться на ноги. Электрические лампочки погасли… Кругом было тихо… Какое-то смутное беспокойство гнездилось и нарастало во мне. Что же случилось? Отчего темно? Где мои спутники? Живы ли они? Прорвали ли мы дьявольское кольцо? – эти вопросы целым вихрем завертелись в сознании и, ощущая тягучую слабость во всем теле, я поднялся на ноги. Нащупав рукой диван, я сел, и чья-то рука легла мне на плечо.

– Кто это? Вы, Ведрин? – раздался слабый, изменившийся голос Губера, и я понял, что он тоже перенес сильное потрясение.

– Да! – ответил я, и голос мой показался мне чужим и далеким.

– Скажите, что же случилось? Где мы? Что с нами? – засыпал я Губера вопросами.

– Я сам знаю не больше вашего! – отвечал инженер. – Ведь мы…

– Свет!.. Зажгите свет! – вдруг раздался голос Берницкого, и я скорее угадал, чем узнал его – ведь больше никого в каюте не было.

– Света нет! – ответил я. – Эти дьявольские ворота потушили наш свет… – и, вспомнив, что у меня есть спички, я трясущимися руками вынул коробку и чиркнул спичку.

Скудное, желто-оранжевое пламя озарило каюту, и в этом свете она показалась мне чуждой и незнакомой. Я приподнял горящую спичку, сделал шаг вперед… В это мгновенье дверь широко распахнулась и в каюту с ослепительно лучившимся фонарем вошел, вернее, вбежал, Карстон, а за ним и оба механика…

– Мы победили, мы в «Стране Молчания»! – воскликнул капитан «Мстителя», увидя нас живыми и здоровыми. – Вперед, товарищи, и мы увидим и услышим то, чего шестнадцать лет не видели и не слышали наши братья по ту сторону этой дьявольской стены.

Глава V. Вперед!

Торопливо и сбивчиво, прерывая самого себя, рассказывал Карстон, как он, тоже оглушенный, первый очнулся и встал, как, придя в сознание, остановил полет, как «Мститель», сбитый неведомыми силами, нырнул на несколько километров вниз; взволнованный и радостный, рассказывал он, что лишь чудом прорвались мы через «Стену Смерти», что самопишущие приборы отметили колоссальную силу электромагнитных вихрей…

Наши лампочки вспыхнули опять, повреждение оказалось пустяшным, легко исправимым, снова на экране забегали блики и тогда Губер выключил свет.

«Мститель» неподвижно стоял в воздухе. Глубоко под нами замерцали тысячи, быть может, десятки тысяч далеких огней. Будто рассыпанные чьей-то озорной рукой, они в беспорядке разбросались повсюду. Там и сям десятки, сотни огней-светлячков сбирались в кучу, будто защищаясь от всюду обступившей их мглы. Впереди, далеко на востоке, виднелась, мерцая и переливаясь, вереница переплетшихся огней. Позади нас угрюмая, всепожирающая тьма простиралась под пятой «Стены Смерти»…

Уходящий из-под ног пол каюты, неприятное ощущение падения и замирающее сердце показали мне, что мы стремительно опускаемся. Все резче и отчетливей рисовалась панорама огней; понемногу убегал за горизонт город на востоке, зато в надире огни неуклонно разгорались и приближались…

Высота три тысячи метров!.. «Мститель» вновь недвижно замер в воздухе. Необозримая холмистая равнина, вырванная из мрака ночи, глянула на нас с потемневшего экрана. Огромные, темные пятна лесов черными тенями залегли на светлом фоне равнин. Пять-шесть десятков каких-то построек в хаотическом беспорядке разбросались на средине экрана. Горизонт на востоке горел последними, прощальными огнями, манил и звал, как будто указывая нам путь в «Страну Молчания». А позади… глухой, беспросветной тьмой «Стена Смерти» преградила путь всякому малодушию. «Страна Молчания» звала нас… Вперед!

Глава VI. Под покровом ночи

Тесно прижавшись к необъятной шири двух слившихся рек, под нами развертывался, блестя огнями, какой-то город. Внезапно догадка осенила меня.

– Сан-Луи! – воскликнул я. – Да, конечно, ведь это же Миссисипи и Миссури! – и я указал на экран, на свинцовую глубь огромных, разлившихся рек, усеянных искрами огней.

– Да, Сан-Луи! – произнес Карстон. – Мы пролетели над ним, но ночь коротка, а наша цель впереди. Нам надо торопиться…

– Но куда, куда? – разом забросали мы инженера нетерпеливыми вопросами.

На стене висела большая карта Северной Америки. Карстон обернулся и сделал шаг к ней…

– Вот сюда! К Стальному Замку! – коротко ответил он.

Палец Карстона указывал на обведенное синим кружком место, на юго-западе Аллеганских гор, при 84 градусах зап. долготы и 36 градусах северной широты. Нетерпеливыми взорами мы впились в отмеченное кружком место, ничего, в сущности, нам не говорившее…

– Стальной Замок?! Ведь это… Да, помню… Это лет 6 назад… Неужели это правда? Неужели это был не бред умиравшего? – взволнованно воскликнул Губер. – Ведь я раньше смеялся над этим…

– Нет, это не миф и не предсмертный бред сумасшедшего, хотя того человека признали сумасшедшим, – ответил Карстон, и, видя мой вопросительный взгляд, добавил:

– Помните, лет шесть назад неподалеку от отравленной зоны нашли человека, который… ага, вспомнили?!.

Да, я вспомнил, вспомнил, как у отравленной зоны подобрали какого-то человека. Человек этот был без сознания. Никаких бумаг, никаких документов, которые указали бы, кто он, при нем не нашли. Привезенный в больницу, он там скончался, не прожив и суток. В страшных мучительных конвульсиях, непрерывной агонии, сквозь скрежет зубов и предсмертные муки, он бредил о «Стране Молчания», в бессвязных, отрывочных фразах и восклицаниях он говорил о чудовищном гнете, царившем там, бредил о каком-то фантастическом городе, Гениополе, и с жутким ужасом, сдавленным хрипом, весь трепеща, поведывал о «Стальном Замке». Насколько можно было его понять, «Стальной Замок» был местом, откуда на всю «Страну Молчания» лился безудержный гнет, откуда, недоступные никому и ничему, даже милосердию, правили страной последыши былых владык мира – кучка людей, имя которых произносилось или раболепствующим шепотом или с жгучей ненавистью и проклятиями…

– Да, товарищи! – продолжал Карстон. – Мы летим к «Стальному Замку». Именно там, я уверен, идет борьба. Как я узнал, где он находится, рассказ очень долгий и сложный. Скажу лишь, что здесь главную помощь оказали мне мои наблюдения и работы по изучению аномалий «Стены Смерти». Конечно, мои вычисления не могут претендовать на абсолютную точность, но во всяком случае, если «Стальной Замок» и не в этом кружке, – он указал на карту, – то все же неподалеку от него. А теперь – вперед! Ведь уже половина двадцать второго! – и с этими словами Карстон повернулся и пошел в рулевую каюту. Наши взоры снова приковались к экрану.

– Однако! – проговорил Берницкий. – Я ожидал увидеть нечто более грандиозное, а между тем, не вижу даже того, что видел 19 лет назад. Я тогда был в Сан-Луи на всемирном минералогическом съезде, и так же, как сейчас, ночью летел над городом. В то время он показался мне несравненно величественнее и грандиознее, чем теперь – и он жестом указал вниз.

– Я тоже был там двумя годами позже, – отозвался Губер, – и могу сказать то же самое. Сан-Луи сейчас – совсем незавидный город, а ведь тогда в нем было больше миллиона жителей…

– Да, странно! Очень странно! Что же это?… Упадок?… Регресс? – задумчиво проговорил Берницкий.

Глава VII. Страница прошлого

В то время мы ничего еще не знали (хотя экономисты свободного мира и предполагали это) о великом перевороте в жизни страны, вызванном «Стеной Смерти». Созданная втайне от всего человечества, она в одну ночь расколола надвое мир. Равновесие было нарушено в один безумно-короткий миг… Создававшаяся веками сложная, многообразная экономическая система взлетела на воздух, как пороховой погреб. Острый нож разрухи перерезал питающий нерв промышленности и торговли, кредит, и это довершило картину всеобщего краха.

Чудовищной силы и размаха экономические и финансовые кризисы потрясали страну от края и до края. Целые отрасли некогда цветущей промышленности, работавшей на вывоз, были смяты и растоптаны в один миг, как хрупкие часы под ударами тяжелого лома. Опрокинутые и раздавленные жестоким вихрем кризисов, целые области, культурные, богатые и густонаселенные, разорялись и нищали, как жалкий лавочник под тяжелой рукой торговца-миллионера…

Города обезлюдели… В первую очередь – города-гиганты у границ… Еще вчера они владели бессчетными богатствами, стекавшимися со всего мира, еще вчера они находились в апогее своей славы и могущества. Отсюда, от группы всесильных банков раскинулась по всему миру путаница невидимых, цепких нитей, опутывавшая и порабощавшая весь мир, высасывавшая пот и кровь миллионов людей…

Расположенные на мировых путях, города-гиганты были теми воротами, через которые в мир и из мира широким потоком лились несметные богатства: товары, золото, деньги. У ворот этих кормились миллионы – и вдруг они захлопнулись. Жизнь замерла… Неустанно, долгие годы, день и ночь, города вбирали в свою ненасытную пасть горы жизненных припасов со всей страны, со всего мира: хлеб, мясо, овощи. Все это широкой рекой лилось в города, дававшие взамен промышленные товары, сеявшие знание и культуру по всей стране, по всему миру. Долгие годы совершался этот великий переворот, и вдруг…

Беспощадный циклон кризисов смял и остановил экономическую жизнь страны, остановил транспорт. Стихла жизнь под титаническими сводами колоссальных, всегда бессонных вокзалов. Прежняя неумолкаемая симфония звуков, криков, свистков и гудков локомотивов сменилась гулкой тишиной. Лишь изредка, раз-два в день, прорезывалась она одиноким, отрывистым вскриком локомотива. Уходившие в бесконечность полоски рельс уже не оглашались больше лязгом колес и в ленивом отдыхе зарастали травой, потому что лишь на магистралях поддерживалось движение: один-два поезда в сутки…

По гладким полотнищам великолепных шоссе все реже и реже проносились автомашины. Движение сокращалось, как пульс умиравшего, даже гораздо быстрее, – вдвое, втрое, впятеро, вдесятеро, – и с каждым днем все меньше и меньше автомашин пробегало по дорогам… Колоссальные центры разобщились со страной, великий круговорот был резко нарушен, города очутились перед призраком голода. В паническом ужасе, спасаясь от голодной смерти, население, как гонимое бурей, бежало из городов-гигантов, где не было ни работы, ни хлеба…

По гениально задуманному и блестяще выполненному плану, финансовая олигархия, захватившая власть, стремительно вошла в соглашение с вождями самой сплоченной, но и самой консервативной рабочей организации, «Всеобщей Прогрессивной Федерации Труда», предоставив работу всем ее членам, полутора миллионам высококвалифицированной «рабочей аристократии», на продолжавших работать предприятиях. Массы же остались за бортом. Вожди еще раз изменили массам…

События разворачивались с потрясающей быстротой и силой. Обманутые и отчаявшиеся массы устремились на борьбу… Волна восстаний покатилась по стране… Но массы были разрознены, не было вождей, – и это была самая трагическая страница борьбы. Орлиные крылья и беспомощность паралитиков. Подготовленная к событиям олигархия с первых же шагов обезглавила пролетариат. Лучшие, преданнейшие вожди рабочего класса исчезли за решетками тюрем или в никому неведомых могилах. Легионы провокаторов, шпионов и предателей рыскали по стране, выдавая каждый шаг, направленный к объединению. Стальной, беспощадной рукой финансовая олигархия тушила пожары восстаний, со стихийной силой разгоравшиеся повсюду…

Борьба вспыхнула с дикой, стихийно-могучей силой. Под гул орудий, под взрывы бомб взметнулись высоко к небесам полотнища алых знамен. Заглушая стоны, хрип и предсмертные проклятия умирающих, среди ужаса и крови, могучим напевом полились мятежные песни ненависти и борьбы. Безумие и ужас окутали страну… От несмолкаемых раскатов взрывов и выстрелов стонала и содрогалась земля. Заливаемая кровью, страна захлебывалась и изнемогала. Люди стряхнули с себя маску цивилизации и обратились в зверей. Не щадились ничто и никто… Запылали города, деревни, фабрики и заводы, опустошались целые области. В кровавой борьбе за власть были обращены в груды развалин огромные города, гигантские фабрики и заводы, были уничтожены несчетные богатства, созданные многими поколениями. Целые миллионы людей погибли в этой борьбе, и лишь чудовищным террором удалось буржуазии удержать власть в своих окровавленных руках.

Стихла бойня и тогда, под железной пятой олигархии, жизнь понемногу начала вступать в свою колею. Но «Стена Смерти» произвела глубокий социально-экономический переворот в жизни страны. Население, промышленность, культурно-политическая жизнь, – все это устремилось с окраин вглубь страны. Окраины пришли в упадок и запустение, зато головокружительно быстро расцвел и возродился центр страны. Бывшие штаты Теннеси, Кентукки, северная часть Алабамы и Джорджии, – вот куда переместился центр.

Глава VIII. Путеводная нить

Эту длинную и, быть может, сухую страницу из истории, уже давно перевернутую и отошедшую в вечность, мы вспомнили тогда, пролетая над некогда богатым и обширным С.-Луи.

«Мститель» летел над городом, описывая огромную дугу. Легкий, отрывистый треск прозвучал в каюте.

– Новый сюрприз Карстона! – произнес Берницкий. И я увидел, как во всю длину боковых стен каюты раздвинулась кожаная обивка, обнажив широкие, застекленные прямоугольники окон. Темный, влажный сумрак ночи дохнул на нас. Небосклон, усеянный звездами, кротко глядел в каюту. Несмотря на большую высоту, внизу отчетливо видны были улицы, увитые гирляндами фонарей, площади, группы зданий.

Внезапно какая-то огромная, сигарообразная тень разостлалась под нами, на миг закрыла город, и бесшумно пронеслась на северо-восток, поблескивая зелеными огнями сзади и по бокам. Это был, по-видимому, какой-то дирижабль…

– Ого! – произнес Карстон, засмеявшись, но в голосе его я уловил тревожную нотку. – Даже здесь, на этой высоте, мы не одни. Ну, что ж, поднимемся повыше!..

Безупречно-послушный корабль стрелой взвился вверх. Опять тяжелыми вздохами забилось могучее сердце аппарата и мы понеслись…

– Смотрите, Карстон, ведь это же дорога, воздушная дорога! – указывая на громадную светящуюся стрелу за городом, сказал Губер. – А это – вехи воздушной дороги! – указал он на ряд огромных, светящихся прямоугольников, цепью уходивших вдаль, на юго-восток с промежутками в 3–4 километра один от другого.

– Да, здесь буквы, на стреле и на прямоугольниках! – всматриваясь, проговорил Карстон.

Огромные черные буквы «G – SL» довольно отчетливо рисовались на раскаленно-белом фоне прямоугольника под нами.

– Гениополь – С.-Луи! – сорвалась у меня с губ мелькнувшая догадка. – Это название конечных пунктов в этой воздушной линии.

– Да, несомненно, так оно и есть! – после секундного раздумья произнес Карстон. – Ну, что ж, тем лучше: в наших руках есть путеводная нить. Воспользуемся же ею! Через полтора часа мы должны быть в Гениополе. Как видно, он существует и существовал не только в больном мозгу умирающих.

Глава IX. К «Стальному замку»

Повинуясь воле своего капитана, «Мститель» летел, как гонимый бурей. Вперед, вперед, в «Страну Молчания», к самому сердцу ее! Внизу, глубоко под нами проносились бесконечные огни поселений, массивы лесов, извиваясь блестели реки, тысячами огней рвали мрак громадины фабрик, заводов и домен, бросавших ввысь безбрежные клубы пламени и дыма… Глухой отзвук рокотавших машин стальным, едва слышным лязгом врывался в каюту. Казалось, что там далеко, внизу, под покровом ночи свершается какой-то таинственно-жуткий ритуал и приносятся пылающие жертвы неведомым богам…

Все это казалось нам, ворвавшимся в этот мир и загадочно носившимся над ним, полным острой, стерегущей вражды. Было что-то демонически хищное в дымившихся заводских огнях внизу; глядя на них, мне казалось, что это раскрылась сама земля и, выйдя из своих подземелий, миллионы гномов, таясь от всего мира, творят какое-то страшное, никому не ведомое дело, а в гуле и лязге машин мне чудилась невысказанная тайна, которую эти машины силятся передать людям…

Глава X. Гениополь

Полтора часа пронеслись незаметно. Впереди быстро и неожиданно вспыхнула белая заря. Она разгоралась стремительно, как пожар в первобытном лесу, с каждой секундой, с каждым мгновеньем… Легкий крик восторга вырвался у меня…

Полнеба впереди объято было пожаром… Огни! Целый океан огней, блиставших и искрившихся, несся навстречу нам. Все ближе и ближе… Колоссальным ковром, затканным бесконечностью огней, под нами разворачивался волшебный, недоступный никакой фантазии город-гигант, созданный, казалось, из света и хрусталя. «Мститель» замедлил ход и, едва ощутимо толкнувшись, замер в воздухе. Мы были у цели…

То, что я увидел, я не забуду никогда, да и мои спутники, я думаю, тоже. Как зачарованные, застыли мы у окон «Мстителя» и в эти минуты я на миг позабыл все: нашу цель, наших друзей и врагов внизу, забыл, где я, и лишь в каком-то экстазе созерцал царственный город под нами. В эти мгновенья я молился человеческому гению.

Глубоко под нами, в бездне двух тысяч метров, сплошной сверкающей равниной огней горел и переливался Гениополь. Необъятной шири и размаха, он раскинулся на сотни квадратных километров. Стройные, будто хрустальные башни титанических зданий уходили ввысь, бросая вызов небесам… Нестерпимый блеск мириадов огней ослеплял и заставлял цепенеть… Огни, всюду огни, и среди них, вправленный в эту сверкающую диадему, ровным, немигающим светом, под титаническими стеклянными сводами и перекрытиями пылал эллипс «Стального Замка»…

Этот город-гигант, эти рвавшиеся к небу башни циклопических зданий, это безбрежное море огней и эллипс «Стального Замка» среди них, – все это было для нас воплощением стихийно-свободной человеческой мысли, символом раскрепощенного, созидающего гения. Но мы забыли одно: этот город был столицей Капитала, его последней блистающей вспышкой. Сверхчеловечески мощную творческую идею человека он сочетал с самым безудержным гнетом. Символ и творение могучего, всепобеждающего труда, он был олицетворением рабства и дикого насилия.

Что-то щелкнуло над самым ухом у меня. Я обернулся. Держа в руках фото-камеру, Губер запечатлевал на пластинке величайший в мире клубок пороков…

– Будем не только зрителями, но и слушателями! – произнес Карстон и, обернувшись, повернул рукоятку в ящике у стены. Тотчас же смутно-далеким, тысячеголосым гулом в каюту ворвался целый вихрь звуков – шум волновавшегося, бессонного города под нами… Чутким, напряженным слухом мы жадно ловили волнующие, живые струны среди клокочущего гула, похожего на рокот прибойных волн.

– Поют, слышите! – вдруг прошептал Берницкий, напряженно прислушиваясь.

Вырвавшись из хаоса тысячи переплетшихся звуков, снизу донесся стройный многотысячный напев. Устремляясь в простор, звенящим каскадом лились мятежные звуки «Интернационала». Слов нельзя было разобрать, но уверенной призывной вязью чуть слышно долетел знакомый мотив. Нахлынувший сонм звуков на миг захлестнул песню, тотчас схлынул, и она зазвучала вновь.

– Что это? Революция? – каким-то изменившимся голосом говорил Берницкий и, казалось, завеса упала с наших глаз. Уже не было ничего враждебного в мириадах огней внизу…

«Мститель» медленно опускался… Тихо-тихо мы скользили навстречу дворцам и башням Гениополя. Все ниже и ниже… Уже целым потоком врывались звуки, и среди них волнующей, многотысячной сталью звал на борьбу «Интернационал». Он все рос и рос, ширился и развертывался, воцарялся над всем…

Карстон вошел в каюту, держа в руках три продолговатых, черных ящичка, глядевших на нас круглыми отверстиями с ввинченными линзами.

– Мой «Унископ»! – сказал он, протягивая мне один из ящичков. – Он увеличивает колоссально. Вот это регулятор зрения… Сам не знаю, как я раньше не вспомнил о них. Лучше поздно, чем никогда, – добавил он, улыбаясь.

Да, «Унископ» был поистине идеальным оружием для глаза. В первую секунду мне показалось, что я гляжу вниз с одной из башен под нами… Огромная, заполненная людьми площадь, лучи улиц, тоже залитых человеческим морем, грандиозные здания, сгрудившиеся четырехугольники автобусных крыш, – все это ошеломляло и кружило голову. Как будто жил этот маленький кусочек, вырванный из города-гиганта!

Глава XI. Бой во тьме

Стрелка альтиметра показывала 1.000 метров, когда, наконец, слегка заколебавшись, она остановилась. Смотревший в «Унископ» Берницкий вдруг порывисто повернулся к нам.

– Там революция, товарищи! – тихо проговорил он. – Там идет бой, борьба в самом разгаре. Всмотритесь, красные знамена реют на зданиях и на улицах!

Снова прильнул я к отверстиям «Унископа» и, всмотревшись, вдруг ясно увидел среди человеческого моря крохотные красные островки знамен… Я слегка повернул камеру, и справа в поле зрения вступило колоссальное здание, стоявшее вблизи от «Стального Замка». Здание это было увенчано звездным флагом. Бесчисленные фигурки людей лепились на балконах, террасах, стройными рядами стояли у подножия здания, окружая его. Вокруг не было видно ничего и никого. Улицы были пустынны, но зато там, дальше на других зданиях, людское море кипело и волновалось, непрерывно горя зелено-оранжевыми вспышками. По-видимому, это были выстрелы.

Я повернул камеру. В поле зрения были новые улицы, новые здания, новые люди. И здесь шла борьба…

Вдруг, точно по мановению чьей-то всемогущей руки, разом погасли огни многомиллионного города, и все погрузилось во тьму. На миг новой, резкой нотой зазвучал гул города и человеческого моря; оторвавшись от «Унископа», я глянул вниз и увидел феерическое зрелище…

Гениополь затаился во тьме и на ее бархатном фоне непрерывным, перегибающим блеском огней фосфорился огромный, неправильный эллипс, обвившийся вокруг «Стального Замка».

– Какой великий, исторический момент! – раздался возле меня голос Берницкого. – Ведь эти огни – железное кольцо революции, обвившее последних могикан Капитала. Ведь здесь, сейчас, мы видим последний аккорд мировой резолюции.

– Смотрите! – раздался возглас Губера. – Смотрите, там… кольцо суживается…

Медленно, как мука агонии, вгибалась внутрь линия огней на северо-западе эллипса. Шаг за шагом, в огне и крови, революция шла вперед. Трепеща и извиваясь, все стягивалось и стягивалось неумолимое кольцо. Грозный, клокочущий рев еще резче доносился в наступившей темноте. И вдруг…

Призрачным, зелено-дымчатым светом внутри эллипса зажглось легкое пламя. Струя будто дымящегося света протянулась к линии огней… Секунда-другая, и мы увидели, как отхлынула вдруг живая волна атакующих, раздвинулась сталь кольца, смятый и разорванный стих «Интернационал», – и даже сюда, ввысь, долетел страшный крик, крик боли и бессилия тысяч людей, пораженных каким-то чудовищным, неведомым оружием…

Безмолвно, в каком-то оцепенении, мы стояли у окон. В воцарившейся в каюте тишине возле меня раздавалось прерывистое дыхание Губера. Так прошло минут пять – целая вечность. «Мститель» по-прежнему стоял в воздухе. Зияющая черная брешь разрывала эллипс, растягивавшийся в кольцо, потому что на западной стороне линия огней стремительно отступала. «Интернационал» смолк, город был погружен во тьму, лишь внутри «Стального Замка» слабым, колеблющимся светом догорало дымчатое пламя, да кой-где по городу разбросались боязливые искорки случайных огней.

Вдруг снова вспыхнул свет и Гениополь по-прежнему засветился миллионами огней. Мгновенно в потоках света утонуло кольцо осады, разом, казалось, прекратился бой. Прильнув к камере «Унископа», я теперь видел там и сям полуразрушенные громады зданий, облепленные людьми, и движущиеся человеческие потоки, в беспорядке устремлявшиеся куда-то. Внутри кольца немногочисленные, стройные группы людей суетливо, но в порядке двигались с места на место. На зданиях развевались звездные знамена… Это были защитники «Стального Замка»…

Глава XII. Навстречу братьям

– Спокойствие, товарищи! – прозвучал голос Карстона.

– Нам нужно сейчас решить, как поступить дальше. Мы, конечно, не можем оставаться безучастными зрителями…

– Дадим им радиограмму! – волнуясь, прервал Губер.

– А затем, затем сами спустимся туда… вниз…

– Я хотел предложить то же, – сказал Карстон, – хотя с моим «Мстителем», – в голосе его зазвучала гордость, – мы и отсюда, сверху, могли бы помочь нашим братьям. Все же я целиком присоединяюсь к вам, Губер! – закончил он, и в следующую минуту с антенны корабля сорвалась и полетела радиограмма:

… «Аппарат свободного мира, прорвавшийся через электромагнитную броню, пламенно приветствует борющийся народ. В эти мгновенья мы реем в воздухе над городом, скоро будем с вами. Ждем ответа».

«Мститель» был поистине изумительной аэромашиной. Буквально с каждым часом я находил в нем все новые и новые качества, и когда первый луч прожектора упал на нас, увидел еще одно из них… В один безумно-короткий миг задвинулись окна, загудели машины, страшный толчок сбил с ног всех нас и как снаряд, выпущенный из жерла орудия, «Мститель» уже несся вверх…

– Что случилось? Куда мы? – воскликнул Берницкий, вставая и держась за ушибленный локоть.

– Точно не знаю, но, кажется, нас ищет враг. Наша радиограмма, по-видимому, встревожила хозяев «Стального Замка», – ответил ему Карстон и неровной, тяжелой походкой направился в рулевую каюту.

Подъем длился недолго, не более 3–4 минут, затем темп его стал ослабевать, раздвинулась обивка стен, ночь глянула в каюту, и «Мститель» вновь замер в воздухе.

– Восемь тысяч метров! – входя в каюту, проговорил Карстон. – Пусть-ка достанут! – и он засмеялся тихим, сдержанным смехом.

В этом момент радиоприемник «Корсара»5 поймал ответ на нашу радиограмму: «Восставшие пролетарии ждут братьев из свободного мира. Привет вам. Ждем», – коротко говорилось в ней.

Я подошел к окну. Щупальца бесчисленных прожекторов исполосовывали небо, пучками разбегаясь из «Стального Замка». Огненные очи обыскивали темную лазурь, но мы были уже невидимы для них, защищенные серо-голубой окраской «Мстителя». Но внизу нас ждали и аппарат двинулся вперед. Все быстрее и быстрее Гениополь уплывал мимо окна.

Пролетев несколько десятков километров за город, «Мститель» начал опускаться. Держась на высоте 300–400 метров, аппарат понесся назад, к Гениополю. Вверху над нами бесчисленные юркие полосы света ощупывали небо. Впереди полгоризонта застилала стена зданий-гигантов. Карстон сам управлял аппаратом.

В рулевой каюте, где на минуту собрались все, произошло нечто вроде маленького совещания.

– Я думаю, – говорил Берницкий, – нам нужно опуститься как можно скорее, едва лишь мы будем над городом. Иначе, как знать, нас могут принять за врагов, со всеми последствиями, разумеется.

– А сейчас – дать радиограмму! – вставил механик Поуэлль.

– И световые сигналы, – добавил я, – если они есть! – и в ответ на мой вопросительный взгляд, Карстон утвердительно кивнул головой.

Заработал радиопередатчик, одна за другой под дном аппарата замелькали разноцветные вспышки огней, ответная радиограмма коснулась нашего приемника и плавным ходом «Корсар» поплыл над улицами и площадями Гениополя. Темная, волнующаяся людская масса расступилась, и легкий приглушенный толчок поставил аппарат на огромной, полной народом площади…

Мы были в Гениополе…

Глава XIII. В очаге революции

Я последним вышел наружу через узкую, автоматически отворившуюся дверь. Неоглядная, многотысячная толпа сплошь заполнила площадь, вплотную подступив к аппарату. В нескольких шагах от него, стоя на какой-то импровизированной трибуне, Губер горячо и пылко уже что-то говорил, а переливчатый, гулкий шум сочувствия волнами перекатывался по молчаливой толпе…

В ту минуту, когда я с подножки ступил на землю, из толпы выделились двое и подошли к нашей группке, стеснившейся у дверец «Мстителя».

Один был плотный, среднего роста мужчина, с русой бородкой, плотно сжатыми губами и острым взглядом. Другой был высокий, худой брюнет, сутуловатый, с нервными нетерпеливыми движениями. Как бы угадав в Карстоне капитана «Мстителя», высокий брюнет сразу обратился к нему…

Каюсь, у меня ускользнуло из памяти, что именно он говорил. Помню лишь, что приветствовал нас от имени «восставшего и побеждающего народа», говорил о близкой победе, о братстве народов, о нашем прилете. Прямо против нас тяжелой давящей массой вздымалась громада тысячеоконного здания. Там, по его словам, был мозг и нервы революции, там был штаб восстания, там кропотливо строилось новое, революционное правительство, и туда звал нас Редвуд, так звали брюнета.

Его речь длилась минут пять и по мере того, как он говорил, лицо Карстона хмурилось все больше и больше…

– Довольно, товарищ! – воспользовавшись паузой, прервал он Редвуда. – Мы прилетели сюда не для того, чтобы представительствовать или гостить. У нас есть, – он кивнул в сторону «Мстителя», – машина, граничащая с чудесной. Скажите, что нам делать, чтобы помочь восстанию?!.. Ведь каждую минуту там, на постах у «Стального Замка», гибнут десятки, быть может, сотни бойцов. Дорога каждая секунда, каждое мгновение. Укажите же, что нам делать?!

Лицо Редвуда просветлело. Быстро, с энтузиазмом, он заговорил вновь.

– Я счастлив, товарищи, слыша эти слова. Это слова истого революционера! Мое приглашение… это был наш… ну, долг вежливости, что ли! Ведь мы не знаем вашего мира, его жизни, его идеологии… Но все же я надеюсь, что вы, товарищи, делегируете одного из своих к нам. Поймите, как горячо, с каким жгучим нетерпением, ждем мы все увидеть и услышать вас, вестников далекого свободного мира…

Карстон обернулся ко мне.

– Я надеюсь, Ведрин, что вы не откажетесь взять на себя роль нашего дипломатического представителя. В конце концов, ведь это же наш долг перед хозяевами страны – сделать им визит…

Я не колебался ни секунды. Соблазнительная перспектива – первым окунуться в этот загадочный мир – улыбнулась мне во всю ширь, и я утвердительно кивнул головой.

– Значит, да! – проговорил Карстон и, склонившись ко мне на ухо, лукаво прошептал: – Какая сенсация для «Европейской Правды»… Не так ли?

– Ну, а что же делать нам? – продолжал он, обращаясь к Редвуду. – Наш посланник готов приступить к исполнению своих обязанностей.

– Я вкратце изложу вам суть дела! – быстро, по-деловому заговорил Редвуд, – «Стальной Замок» сейчас осажден. Его близкое падение неизбежно. У них есть несколько аэро самой совершенной конструкции, но аэро-пристань в «Стальном Замке» разрушена, и хозяева его хотят отбить у нас аэро-пристань Стенхилль, это возле «Стального Замка». Они, – в голосе его зазвучала ненависть, – хотят спастись бегством от мести народа. Так вот, если вы со своей машиной сумеете помешать их бегству… Хотя у нас тоже стоит в полной боевой готовности целая эскадрилья, но должен признаться, ваш аппарат много совершеннее наших… Вот это будет самое лучшее, чем вы можете помочь нам. Будьте готовы, а в момент атаки «Стального Замка»…

– Отлично! – с живостью прервал Карстон. – Мы готовы в любой момент. «Мститель» поднимется. Я думаю, вы не откажетесь сопутствовать нам? – он вопросительно взглянул на Редвуда.

– Да, конечно! – ответил тот и обратился к своему молчаливому спутнику. – Вы, Кемминс, отправитесь сейчас с этим товарищем в «Комитет Восстания», а мы, – он повернулся к Карстону, – поднимемся сейчас на крышу «Дворца Техники» и будем наготове. Оттуда восточная часть города видна как на ладони…

Неслышно затворилась дверца «Мстителя», заглушенный ритм машин прозвучал вновь и, плавно отделившись от земли, «Мститель» поплыл ввысь. Я остался один со своим спутником среди бурно плескавшегося человеческого моря.

Глава XIV. «Стальной замок»

Я «представительствовал» в «Комитете Восстания» немногим более получаса. Неодолимая сила тянула меня на улицы, в огонь борьбы, к «Стальному Замку». По-видимому, в этом сказывалась моя профессия журналиста-корреспондента и природная авантюристическая жилка. Как бы там ни было, но через полчаса я с Кемминсом через дугу огромной арки вышли на подъезд «Комитета Восстания» и сели в авто, направляясь к «Стальному Замку».

Густая, бурлящая толпа принуждала нас ползти черепашьим шагом, поминутно останавливаясь. Лихорадочное нетерпение, чувство близкой борьбы толкало и гнало меня вперед. Я забрасывал Кемминса тысячами вопросов, прерывал его, не дослушав, не давая ответить на старые, задавал ему все новые и новые вопросы… А авто полз, становился и вновь полз, чтобы через несколько десятков метров стать вновь. Я не выдержал и, обрывая своего спутника, вскочил на ноги.

– Нет, это немыслимо… Так ехать… Это дико, нелепо! Сколько километров отсюда до «Стального Замка»?

– Не больше трех, трех с половиной, – ответил Кемминс и я увидел, что ему тоже надоела и рвала нервы эта черепашья езда.

– Так сойдемте с авто и отправимся пешком! – проговорил я, и тотчас, будто только этого он и ждал, Кемминс поднялся с сиденья, распахнул дверцу и мы были на земле.

– Идите за мной, вон туда! Так мы скорее доберемся! – и Кемминс указал рукой на легкий мостик, переброшенный над нашими головами на уровне 35–40 этажей.

– Это верхние пути. Там людей меньше. Вот сюда! – и мы вошли в просторную кабину подъемной машины в фасаде серого, мрачного небоскреба. Мандат «Комитета Восстания» давал нам возможность не терять ни секунды. Кабина взвилась вверх, отворилась дверца, и мы очутились на длинной террасе. Прямо перед нами был узкий и хрупкий мостик, уходивший в огромную, черную дыру в здании напротив. Мы сделали по мостику несколько шагов и я замер на месте.

Передо мной был «Стальной Замок» во всей своей красе. Построенный на холме с отвесными боками, он господствовал над городом. Стеклянно-железо-бетонные здания, башни и перекрытия горели, как сказочный хрустальный дворец, а посредине, вытянувшись к небу, стояла волшебная, вся облитая светом «Башня Железной Руки»…

– Идемте! Скорее! – раздался над моим ухом голос Кемминса и, оторвавшись от грандиозного зрелища, я устремился за ним.

Скорым шагом мы двинулись через мостик. На середине Кемминс вдруг резко остановился и перегнувшись через перила, глянул вниз, а вслед за ним и я.

Глубоко под нами копошился и суетился растревоженный людской муравейник. Но только этот муравейник не был безмолвен. Крики, лязг какой-то неопределенный гул, все это сливалось в какую-то невообразимую какофонию. Но из этого сонма звуков стихийно вырвалась вдруг одна нотка и, подхваченная десятками тысяч людей, полилась размеренная под ногу могучая песня. Раз-два-три… Раз-два-три… и ей вторил размеренный ритм шагов стройной, бесконечной колонны, направлявшейся в сторону «Стального Замка».

– Идемте! Довольно! – бросил Кемминс, и мы двинулись дальше. Мостик вонзался в арку огромного дома. Кемминс резко свернул влево. Похожая на какую-то широкую, залитую светом и людьми террасу, перед нами расстилалась дорога на высоте 35–40 этажа. С одной стороны, ее окаймляла отвесная стена здания, с другой – хрупкие перила, за которыми была бездна…

В сутолоке и лихорадочной спешке, забрасывая Кемминса вопросами, рассеянно вслушиваясь в ответы, я помню, как Кемминс остановился вдруг у перекрестка, покрытого огромной, перекинутой с краю на край, стеклянной крышей. Деревянный, оглушительный голос громкого громкоговорителя что-то резко выкрикивал…

– Стойте! Послушаем, что он говорит! – сказал мой спутник.

«Алло! Алло! Алло! В западном районе осады враг переходит в наступление… Алло! Алло!.. Он хочет отбить Стенхилльскую аэропристань… Народ непобедим!.. Алло! Алло!.. Все к «Стальному Замку!» К оружию, товарищи!..»

Голос смолк, захрипев, будто подавившись. Кемминс схватил меня за руку.

– Скорее туда! К «Стальному Замку!.. Ах, смотрите, что это? Наша эскадрилья!..

Глава XV. Огненный меч

Поднявшись откуда-то с северо-запада, к «Стальному Замку» несся рой аэро. Тесным, сомкнутым треугольником они вихрем мчались к холодно-бесстрастному эллипсу на скале. И тотчас же грозным ответом загорелся «Стальной Замок»: вспыхнули бесчисленные иглы прожекторов, впились в небо и облитая их лучами эскадрилья с минуту неслась навстречу башням фантастического замка. Только минуту, а в следующую из груди «Стального Замка» нестерпимым бело-зеленым зноем сверкнула дымчатая, конусообразная струя, вытянулась навстречу треугольнику, и аэро, целая эскадрилья их, вспыхнули и легкой дымкой растаяли в воздухе в течение 2–3 секунд…

Какой-то не то крик, не то стон, будто вырвавшийся из груди побежденного зверя, раздался возле меня. Я обернулся. С искаженным лицом, вцепившись в железные перила мостика, как окаменелый стоял Кемминс. Лицо его выражало беспредельное горе и отчаяние. В следующее мгновение что-то тяжело ухнуло вокруг нас, под нами, – и дикий, звериный рев толпы потряс воздух.

– Кемминс! Кемминс! – вскричал я, стараясь пересилить бушующее море звуков. – Придите в себя, возьмите себя в руки! Свершившегося факта ведь все равно не вернуть…

– Да, вы правы! Хорошо! – повернулся он ко мне, и я видел, как вздрагивали его плечи и тяжелое, прерывистое дыхание вздымало грудь. – Но поймите, – в голосе его зазвучало отчаяние, – ведь это была наша гордость, наше орудие мести, наша последняя надежда отомстить им, не допустить их бегства. А теперь они улетят и мы их не удержим. Бомбардируют нас и мы бессильны. Орлы с подрезанными крыльями!

Я нагнулся к уху Кемминса и, сквозь адский шум и крики вокруг, закричал во всю силу легких:

– Нет, крылья не подрезаны! Карстон говорит, что «Мститель» не боится этих лучей. Карстон не даст им бежать. Он самый гениальный инженер нашего мира. Спешим же к «Стальному Замку».

Продираясь сквозь густую толпу, мы перешли мостик. Вдоль зданий опять потянулась нескончаемая лента дороги…

– Стойте! Сюда! – и мы свернули вправо, через огромную, широкую дверь. – Сюда! Здесь, внизу под землей, станция метрополитена… В Уэстпорт… Оттуда в Гамменвилль, – отрывисто, сквозь нечеловеческий хаос звуков бросал мне Кемминс.

Мандат «Комитета Восстания» мгновенно опустил нас на 25 метров под землю, втиснул в вагон метрополитена, и мы двинулись.

Глава XVI. Под землей

Зашипели тормоза и, мягко подкатив, поезд остановился. Огромная ярко освещенная подземная зала перрона, переполненная людьми и оглушительным шумом – вот что отчетливо и ясно запомнилось мне, когда я очутился на платформе. В следующую секунду хлынувший людской поток уже увлекал меня и Кемминса по мрачному туннелю. Длинный, освещенный коридор вырос перед нами; кто-то что-то крикнул, другие подхватили, и толпа устремилась вперед. Еще и сейчас дрожь пробегает у меня но телу, когда я вспоминаю этот путь. В хаосе криков нельзя было сказать ни слова, нельзя было сделать ни одного самостоятельного движения, не рискуя попасть под тысячи ног, что было равносильно смерти.

– Здание станции обрушилось! Бомбардировка с аэро! Здесь выйти нельзя… Это туннель на станцию Мервэн… Главное, спокойствие! Держитесь возле меня! – прокричал на ухо мне Кемминс.

В этот момент вдруг погасли электрические лампочки, освещавшие подземное русло. Бешеный, нечеловеческий не то крик, не то вой разъяренной толпы, глянувшей в очи смерти, прозвучал под сводами туннеля, эхом отдался куда-то вдаль, и все погрузилось в кромешную тьму…

Инстинктивно я нечеловеческим усилием вырвал прижатую к телу правую руку и протянул туда, где был Кемминс. Кажется, я дотронулся до его плеча, но уже в следующее мгновение кто-то, рванувшись вперед, ударил по локтю, сорвал мою руку, дикий топот прокатился по темному коридору и толпа бросилась бежать…

– Кемминс! Кемминс! – закричал я, но голос мой затерялся, как треск хлопушки в громе орудийного выстрела. Ответа не было…

Толпа увлекала меня, как водопад ничтожную щепку. Упасть – значило быть мгновенно раздавленным. Все усилия мои, вся воля, все желания – сосредоточились в одном: не попасть под ноги бегущей толпы. Изредка там и сям вспышками прорезали тьму огоньки карманных фонарей и мгновенно гасли, выбитые из рук. Спотыкаясь, крича, под аккомпанемент проклятий, в паническом ужасе неслась толпа, беспощадно топча тех, кто упал. Ноги мои не раз натыкались на лежащие тела, не раз чьи-то руки хватали меня за ноги, и кровь леденящие крики резали темь, а я, задыхаясь, чувствуя, что сердце готово вырваться из груди, мчался все вперед и вперед, в мыслях же было лишь одно: не упасть…

И вдруг мне пришла в голову странная мысль: «Ведь я сегодня ночью прилетел в «Страну Молчания», спустился в Гениополе, был в «Комитете Восстания», отправился к «Стальному Замку» и все это для того, чтобы погибнуть в этой подземной мышеловке?!.. Нет! Конечно же нет!» – и я внутренне засмеялся, а сознание нелепости такого конца удвоило мои силы, но на секунду закружило голову. Оно на миг опьянило меня, и тотчас же я споткнулся об чье-то тело, инстинктивно вытянул влево руку, толкнулся о кого-то, тот упал, а вслед за ним и я… Сверху упал еще кто-то, еще и еще…

«Конец!» – молнией прорезала голову страшная мысль. На мгновенье ярко-освещенные, предо мной мелькнули лица Карстона и всех моих спутников, кабинет редактора, озабоченное лицо Кемминса, а вслед за тем я нечеловеческим усилием рванулся, высвободился из-под груды упавших на меня тел – стал на ноги…

На миг в какой-то истоме закружилась голова, но страшным усилием воли я вернул себе сознание…

Вправо была холодная каменная стена. Людской поток был гораздо реже и прислонившись к сырому, влажному камню, я уже мог оставаться почти на месте. С минуту я стоял, силясь прийти в себя.

– Это в Блэквест! Мервэн взорван! – раздался чей-то голос возле меня, и внезапная догадка прорезала мой мозг.

Так это был боковой туннель и меня толкнули сюда, вместе с другими, а большая часть побежала прямо. Вернется Кемминс? И где он? – загвоздила мысль в голове.

Да, толпа возвращалась. По отдаленным выкрикам, по нараставшему гулу, я понял это. Люди хлынули в Блэквестский коридор и обезумевшее человеческое стадо побежало с удвоенной быстротой. Человеческий поток вновь подхватил и повлек меня…

Я не помню, сколько времени длилась эта дикая гонка… Но вот совсем неожиданно стальные тиски ослабели, и, глянув вперед, я невольно зажмурился. Впереди, вверху, на площадке широкой лестницы, с ослепительно-ярким фонарем в руке стоял какой-то человек. На миг все стихло и человек поднял руку:

– Спокойствие, граждане! Успокойтесь! – прокричал он, и после секундной паузы продолжал: – Выход свободен, все пройдут. Эй, там, не напирайте! – он еще выше приподнял фонарь и глянул далеко через наши головы.

Люди успокоились. Бледная, дрожащая, взбиралась человеческая лента по лестнице, на поверхность земли, к свету, воздуху и простору…

Глава XVII. Под гнетом «Стального замка»

Когда, наконец, вырвавшись из страшного подземелья, я вошел в огромный, освещенный зал, моей первой мыслью было: где же Кемминс? Вернуться и обратиться к человеку с фонарем? Но никакая сила не протолкнула бы меня против течения человеческого потока. Искать кого-либо из представителей власти? Но где же их найдешь? – эти мысли с быстротой молнии мелькали у меня в мозгу, пока я стоял, прижавшись к косяку огромной арки, огибавшей выход из подземной станции. Неожиданно над головой у меня что-то зашипело, забулькало и хриплый деревянный голос заорал:

«Алло! Алло! Враг атаковал Стенхилльскую аэропристань. Первая атака отбита… Алло! Алло! К оружию, товарищи!.. Они снова будут наступать… Они…»

– Вы здесь? Здесь? О, как я боялся! Как искал вас! – и чья-то рука легла мне на плечо. Я оглянулся. Взволнованный, бледный и радостный, передо мною стоял Кемминс. Горячо, с участием расспрашивал он о моих злоключениях, рассказал, как искал меня, как минуту назад дал знать обо мне везде и всюду, хотя в душе считал меня погибшим в этой «дьявольской крысоловке», – так назвал он подземелье.

– А теперь идемте! Идемте, время не ждет, – заключил он.

Людской поток уже обратился в слабый ручеек. Мы пересекли зал и вышли на улицу. Против ожидания, было совсем малолюдно. Через громады высоких зданий, впереди, влево виднелись верхушки башен «Стального Замка».

– Вы слышали радиовестник?… Первую атаку отбили… Отобьют и вторую! – начал Кемминс. – Знаете, у нас есть сверлильные машины и вот уже двое суток в строгой тайне ведется подкоп под северо-западную часть «Стального Замка». Там база обороны и выключатели электромагнитной стены, окружающей нашу страну. Северо-западная часть, это – святая святых «Стального Замка». Кроме этой таинственной «Станции Выключателей», там же находится станция, с которой они могут рассылать электромагнитные бури по всей стране; там есть система, посредством которой они могут заставить бездействовать любые фабрики, заводы, выключив их из электроснабжения. Впрочем они их уже остановили. Вся энергия целой страны, – там, в бесконечных подземных галереях, в огромных аккумуляторах…

– Позвольте! Я не понимаю. Как это вся энергия? В каких аккумуляторах? – перебил я.

– О, так значит вы еще не знаете? – воскликнул Кемминс. – Эта скала, этот холм, на котором стоит «Стальной Замок», весь изрыт подземными залами и галереями, как жилище крота. Там, в самых глубоких подземельях, есть огромные аккумуляторы. Их изобрел инженер Суммерли, выходец из Италии. Гениальнейшего ума инженер и беспримерной жестокости человек.

Вся энергия со всей нашей страны, без всяких проводов, передается в «Стальной Замок», а отсюда уже ее направляют куда захотят. Говорят, что это тоже выдумка Суммерли, как и самый «Стальной Замок». О, это сам сатана в образе человека, но его ум, его талант! Это нечто сверхчеловеческое. Эта адская стена, отколовшая нас от мира, – ведь отсюда подается энергия для нее. Здесь, в «Стальном Замке», ключи от адского кольца.

– А скажите, – прервал я, – этот Суммерли… Где он сейчас? Умер?

Рука Кемминса протянулась к верхушкам башен «Стального Замка».

– Там! Там он! Он душа обороны «Стального Замка»… Тссс… Что это?! Смотрите!..

Глава XVIII Поражение

Звучный, многоголосый гул, ежесекундно нарастая, ворвался нам в уши. Гул этот через минуту обратился в сплошной дикий рев и из боковой улицы, справа, навстречу нам ринулся человеческий поток. Стоя в нише подъезда, мы с минуту стояли как оглушенные. Толпа в паническом ужасе откуда-то куда-то бежала. В стихийном шуме, – шуме вод, бегущих через прорванную плотину, – до нас доносились отдельные возгласы. «Говорят «Десять тысяч!», «Двадцать тысяч!» «Где они?» «Стенхилль занят» «Огненные лучи». «Все погибло!» – и выкрики эти сливались с топаньем тысяч бегущих ног…

Кемминс сорвался с места… – Стойте! Остановитесь! Что случилось? – выкрикивал он, стараясь остановить бегущих, но ничто не могло хоть на миг сдержать их. Ужас витал над толпой, покорил, смял и деморализовал ее.

– Вперед! Скорее! – вскричал Кемминс, обращаясь ко мне. – Мы там узнаем. Что-то случилось. По-видимому, что-то ужасное. Быстрей вперед, в штаб! – но сказать это было легче, чем сделать; толпа разливалась во всю ширину улицы.

– Сюда! Здесь должна быть подъемная машина! – и мы вбежали в вестибюль здания. Какой-то длинный коридор вырос перед нами и в два прыжка мы были уже на другом конце его.

Всеведение Кемминса поражало меня. Небольшая кабина подъемной машины, легкое щелканье и мы понеслись вверх. Снова знакомые проспекты над бездной и тотчас через сплетенный из стали мостик мы перекинулись на другую сторону улицы. Бегущая толпа ревела и неистовствовала под нами в судорожном страхе. Я едва поспевал за своим спутником, неустанно торопившим меня сквозь тысячеголосый ужас толпы. Двести-триста шагов и вдруг мы остановились. Как будто под ударом гигантского лома, обрушилась часть стены и впереди зияла огромная пропасть. Кемминс не смутился ни на мгновение.

– Назад! Каждая секунда дорога! Мы найдем другой, третий, десятый путь! – вскричал он и я увидел, сколько стальной энергии было у этого человека.

Мы повернули назад. Тридцать-сорок шагов, мелькнувших как вспышка молнии, и в кабинете подъемной машины мы неслись вниз. Мы пробежали, по-видимому, с десяток зданий, не выходя на воздух. Вереница громадных, сказочной архитектуры зал и переходов промелькнула передо мной, как желтизна увядших листьев, подхваченных смерчами и когда, наконец, распахнулась дверь на улицу, там не было никого. Все было спокойно и пустынно, вплоть до первого поворота, а там… там новое зрелище выросло перед нами…

Глава XIX. Защитники «Стального замка»

Во всю ширину улицы затаившись, расположились стройные отряды вооруженных людей. Это были рабочие дружины. По правую и левую сторону улицы, стоя по два в ряд, неподвижно вытянулись вереницы автобусов. Несмотря на присутствие тысяч людей, все было тихо и напряженно спокойно.

Несколько человек подбежало к нам. Это были, по-видимому, начальники отрядов. Минуты две Кемминс горячо спорил с ними. Как дождь, сыпались незнакомые имена и названия. Я понял, что говорили об отступлении и о взрыве «Стального Замка».

– Вперед! Идемте! – обернулся ко мне Кемминс. – Нам придется пройти к штабу. Подкоп уже закончили. Знаете, они заняли Стенхилльскую платформу, огненным лучом сожгли несколько тысяч наших людей. Нам надо найти кого-либо… узнать. Ведь уже начали очищать весь этот район… готовятся взорвать «Стальной Замок». Сюда, сюда, здесь мы не пойдем, видите, стягиваются рабочие дружины, готовясь очищать район. Вы не боитесь головокружения? Ну, так смелее сюда, за мной. Не глядите вниз, – и он юркнул в узкую, колодцеобразную дыру в нише здания. – Это вентиляция наших подземных фабрик и метрополитена…

На миг жуткий ужас пахнул на меня из черного отверстия, но я пересилил себя и вслед за Кемминсом начал спускаться по ржавым железным скобам, вделанным в стену колодца…

Конец!.. Я вслед за своим спутником стал на твердую почву. Перед нами уходил вдаль освещенный, влажный подземный туннель.

– Тут недалеко. Идемте! Скоро будет клетка подъемной машины. Мы поднимемся на один из верхних балконов Уольслей-Хауза. Оттуда прямой путь к штабу. Мы сейчас совсем близко от «Стального Замка». А вот мы и у цели!..

Взвилась вверх кабина подъемной машины, дверца распахнулась и вдруг я увидел защитников «Стального Замка».

Огромная, освещенная платформа метров в 400 от нас была с трех сторон обрамлена стройными рядами одетых в серо-зеленое людей. На север, ближе к центру, стояла какая-то огромная машина, какой-то шестиугольный ящик на колесах, заканчивавшийся сверху площадкой с установленным на ней чем-то наподобие прожектора. Кругом машины неустанно копошились люди. Это был генератор огненного луча…

По ту сторону платформы и справа от нее, здания, галереи, мостики, – все было усеяно людьми в сером. У каждого в руках было маленькое, черное ружье, издали похожее на игрушечное.

Ближе к нам, у подножия зданий и на верхних путях, рабочие дружины, отбиваясь от врага, быстро отступали. Вооружение их было таким же, как и у защитников «Стального Замка». Бой был в полном разгаре. Ружья с той и другой стороны непрерывно горели огоньками бесшумных выстрелов…

Все это я видел не более полуминуты. Люди, – четыре человека, которых я сразу не заметил, – подбежали к нам.

– Назад!.. Назад! – подбегая и махая рукой, закричал один из них. – А, это вы, Кемминс! Скоро будет взрыв. Назад, во имя всего святого! Вниз!

– А вы? Почему же вы остаетесь? – ответил вопросом Кемминс.

– Мы уже не нужны здесь и тоже уходим! – ответил незнакомец. – Сюда, товарищи! – обратился он ко всем нам, распахивая дверцу кабины. Мы вышли, дверь захлопнулась и через стеклянную дверь опускавшейся кабины я на миг вновь увидел платформу, генератор огненного луча, людей в сером и тотчас все скрылось…

Глава XX. Кровь за кровь

Я не буду рассказывать про наш обратный путь, скажу лишь, что нам удалось попасть в один из гигантских автобусов, на которых рабочие отряды покидали Стенхилльский район. Не более как через полчаса мы остановились у подъезда «Комитета Восстания».

– Смотрите, что это? Не ваш ли? – начал Кемминс.

– «Мститель»! – вскричал я. – Да, это они, они! – и быстро, насколько позволяла густая толпа, я бросился к видневшейся над головами толпы черепахообразной спине «Мстителя».

Пройти через цепь охраны, вскочить через распахнутую дверь, – было делом минуты, а в следующую я уже сидел на диване, безжалостно засыпаемый тысячами вопросов. Минуту-другую я отвечал, стараясь быть бодрым и веселым, но вдруг какая-то слабость, болезненная истома охватили меня. Хотелось плакать, смеяться, радоваться, а вслед за тем я впал в какую-то прострацию. После всего пережитого наступила реакция.

Помню, я что-то говорил Карстону об огненном луче, о гибели эскадры, и Карстон терпеливым, спокойным голосом повторял, что «Мститель» действительно изолирован от действия луча, что можно быть спокойным за его участь. Помню я, как держал в руках трубку радиотелефона, Берницкий что-то сказал и внезапно все заговорили, заволновались, захлопнулась наружная дверь, загудели машины и их ритм разбудил меня. Усилием воли я подхлестнул себя, встал и подошел к окну.

Корабль поднимался стремительно и уверенно. Знакомая, но, казалось, давным-давно виденная панорама расстилалась под нами. Вот аппарат повернул к «Стальному Замку», двигаясь ленивым, неторопливым ходом, и когда блистающий эллипс очутился под нами, «Мститель» остановился…

Снизу, из «Стального Замка», нас, по-видимому, не замечали: слишком заняты были борьбой. Медленно и осторожно мы начали опускаться. Карстон сам был у руля.

Моя камера «Унископа» лежала забытая тут же на диване. Я взял ее и поднес к глазам. Платформа Сенхилль жила лихорадочной, кипучей жизнью. На южном конце ее стояли две аэромашины и вокруг них суетились маленькие фигурки людей. Сверху их движения казались бесцельными и бестолковыми.

Повернув камеру немного вправо, я увидел здание «Уольслей-Хауза» и крошечный, прилепившийся на выступе балкончик, с которого я впервые увидел «стально-замковцев» меньше часу назад. «Мститель» все еще опускался. Люди на платформе по-прежнему неустанно копошились, что-то делая. Вдали видны были последние отряды революции, поспешно уходившие прочь от «Стального Замка». Люди на платформе вдруг по команде очистили широкую ленту посреди ее, и аэромашины, разбежавшись, начали подниматься. И тогда…

Вдруг всколыхнулась, будто приподнимаясь, северо-западная часть «Стального Замка». На миг зашатались дворцы и башни, затем дрогнули и рассыпались. Целое море огня вырвалось из недр фантастического замка. Багровый свет на миг облил все на десятки километров вокруг. Столб пламени взвился ввысь и, казалось мне, на миг лизнул стальное тело «Мстителя», а вслед затем грянул взрыв, от которого как будто раскололась надвое земля и от края до края сотрясся весь мир. Грозный раскат ворвался в каюту, оглушил нас. Отброшенный взрывом «Мститель», раскачиваясь и вертясь, летел как лепесток в бурю. Потрясенные до глубины души, мы в каком-то благоговении, благоговении ужаса, безмолвно застыли у окон. Внизу горел колоссальный пожар. В искупительном огне горел старый мир, мир насилий и гнета. Заканчивался последний акт исторической трагедии…

– Радиограмма! Победа, товарищи! – раздался тихий возглас Поуэлля. – «Стена Смерти» пала. 250 аэро первого северного отряда летят на помощь братьям», – прочитал он, а радиоприемник продолжал работать, неся вести со всех концов «Страны Молчания». «Эскадрилья 120 самолетов летит из Монреаля», «Эскадрилья из 350 аэро Английской республики пересекла «Стену Смерти», «Вторая авио-эскадрилья Китая в 300 аэро летит к борьбе и победе», «400 аэро Французской республики вылетели с западной границы», и – и дальше, дальше без конца. Россия, Индия, Англия, Австралия, Турция, сотни, тысячи аэро, к борьбе и победе, – вот что наперерыв говорили бесчисленные радиограммы… Свободный мир шел добивать могикан Капитала, шел на борьбу за свободу, за Коммуну. Без счету, без числа, устремлялись в «Страну Молчания» эскадрильи мстителей-освободителей. Они довершали великое дело.

Случайно мой взгляд упал вдаль, на восток. Ночь уходила и на смену ей загоралась оранжево-красная заря… Это была заря новой жизни, заря свободы…

«Ex orient lux» («С востока свет») – припомнилось мне. С востока пришла Коммуна к нам, европейцам, из некогда чуждой, холодной России; восток же духовно вооружил и привел к победе революцию в «Стране Молчания». Заря понемногу разгоралась, светлела и ширилась, суля безоблачный, ясный день, суля безмятежное будущее миллионам людей.

Это была заря новой эпохи, эпохи грядущей Коммуны.

Примечания

1

«Идущий на смерть приветствует тебя» (лат.) – перефразировка приветствия, с которым обращались в Древнем Риме к императору выходившие на арену гладиаторы.

2

Куберта – парусное судно на Амазонке.

3

Эфимериды – дневные астрономические записи, или таблицы, которыми определяется для каждого дня место каждой планеты в зодиаке.

4

Понятно, что на Луне эти сто двадцать тысяч килограммов весили приблизительно только около восемнадцати тысяч шестисот восьмидесяти килограммов.

Content

Герберт Уэллс
Елена Ворон
Андре Лори
Евгений Эдуардович Сно
Юлия Чернова
П. Н. Г
МИРИАДЫ МИРОВ

ГЕРБЕРТ УЭЛЛС

ЛЮДИ КАК БОГИ

КНИГА ПЕРВАЯ ВТОРЖЕНИЕ ЗЕМЛЯН

Глава первая МИСТЕР БАРНСТЕЙПЛ РЕШАЕТ ОТДОХНУТЬ

Глава вторая УДИВИТЕЛЬНАЯ ДОРОГА

Глава третья МИР КРАСИВЫХ ЛЮДЕЙ

Глава четвертая НА РОМАН ПАДАЕТ ТЕНЬ ЭЙНШТЕЙНА, НО ТУТ ЖЕ ИСЧЕЗАЕТ

Глава пятая УПРАВЛЕНИЕ УТОПИИ И ЕЕ ИСТОРИЯ

Глава шестая КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ЗЕМЛЯН

Глава седьмая ПРИБЫТИЕ КОМПАНИИ ЛОРДА БАРРАЛОНГА

Глава восьмая РАННЕЕ УТРО В УТОПИИ

КНИГА ВТОРАЯ КАРАНТИН НА УТЕСЕ

Глава первая ЭПИДЕМИЯ

Глава вторая ЗАМОК НА УТЕСЕ

Глава третья МИСТЕР БАРНСТЕЙПЛ ПРЕДАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Глава четвертая КОНЕЦ КАРАНТИННОГО УТЕСА

КНИГА ТРЕТЬЯ НЕОФИТ В УТОПИИ

Глава первая МИРНЫЕ ХОЛМЫ У РЕКИ

Глава вторая БЕЗДЕЙСТВИЕ В ДЕЯТЕЛЬНОМ МИРЕ

Глава третья ЗЕМЛЯНИН ОКАЗЫВАЕТ УСЛУГУ

Глава четвертая ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕМЛЯНИНА

МУРАВЬИНАЯ ИМПЕРИЯ

ЕЛЕНА ВОРОН ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ И НЕМНОГО ЛЮБВИ

ШПИОН

АРМИЯ СПАСЕНИЯ

Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ…

АНДРЕ ЛОРИ (ПАСКАЛЬ ГРУССЕ)

РАДАМЕХСКИЙ КАРЛИК

ГЛАВА I. В Суакиме

ГЛАВА II. Чай на море

ГЛАВА III. В Нубийской пустыне

ГЛАВА IV. Могаддем и его карлик

ГЛАВА V. Бюро Королевской улицы в Мельбурне

ГЛАВА VI. «Selene Company» (Лунное общество)

ГЛАВА VII. Sic vos non vobis

ГЛАВА VIII. Отъезд

ГЛАВА IX. Великий магнит

ГЛАВА X. Еще гости

ГЛАВА XI. Черная стража

ГЛАВА XII. В Хартуме

ГЛАВА XIII. Князь тьмы

ГЛАВА XIV. Белая и черная магия

ГЛАВА XV. Сыны страны Великих Озер

ГЛАВА XVI. Смерть Каддура

ГЛАВА XVII. Уход черной стражи

ГЛАВА XVIII. Тиррель Смис

ИЗГНАННИКИ ЗЕМЛИ

ГЛАВА I. После катастрофы

ГЛАВА II. Забавная страна

ГЛАВА III. Кратер Ретикуса

ГЛАВА IV. Простая каталепсия

ГЛАВА V. История Каддура

ГЛАВА VI. Товарищи по несчастью

ГЛАВА VII. Отрывки из дневника Гертруды

ГЛАВА VIII. Невидимое полушарие

ГЛАВА IX. Лунный папирус

ГЛАВА X. Затмение Солнца Землею

ГЛАВА XI. При свете Луны

ГЛАВА XII. Ночь на Луне

ГЛАВА XIII. Еще раз комиссары

ГЛАВА XIV. Парашют

ГЛАВА XV. С Луны на Землю

ГЛАВА XVI. На берегах Нила

ГЛАВА XVII. Взаимные объяснения

ГЛАВА XVIII. В Париже

ЕВГЕНИЙ ЭДУАРДОВИЧ СНО МЕЖДУПЛАНЕТНОЕ СВИДАНИЕ

ЮЛИЯ ЧЕРНОВА ТАНЕЦ В НЕВЕСОМОСТИ

П. Н. Г СТАЛЬНОЙ ЗАМОК

Глава I. Накануне

Глава II. Карстон

Глава III. На борту «Мстителя»

Глава IV. Адские ворота

Глава V. Вперед!

Глава VI. Под покровом ночи

Глава VII. Страница прошлого

Глава VIII. Путеводная нить

Глава IX. К «Стальному замку»

Глава X. Гениополь

Глава XI. Бой во тьме

Глава XII. Навстречу братьям

Глава XIII. В очаге революции

Глава XIV. «Стальной замок»

Глава XV. Огненный меч

Глава XVI. Под землей

Глава XVII. Под гнетом «Стального замка»

Глава XVIII Поражение

Глава XIX. Защитники «Стального замка»

Глава XX. Кровь за кровь

Примечания