Вера Резник

Персонажи альбома. Маленький роман

Памяти Германа Степановича Ольшевского, моего отца, актера

1. Марфуша

Для компенсации неведомых травм туманной юности и назидания грядущим поколениям моя в поздние свои годы истаявшая в пространстве двоюродная бабка Марья Гавриловна завела традиционный семейный альбом с твердыми фотографиями с броским золотым росчерком в правом нижнем углу. Фотографии вставлялись в отверстия толстых глянцевитых листов, созерцанию которых я предавался, сидя в навощенном штанами дубовом кресле, когда мне надоедало разглядывать Марфушу. Правда, семейным альбом был не в общепринятом, а в том исключительном смысле, который вкладывала в это слово Марья Гавриловна, поскольку содержал он фотографии родственников по духу, а не плоти; иными словами, в альбоме, кроме самого семейства, было представлено все дружеское окружение двоюродных бабки и деда. Сейчас, спустя долгие годы, во времена, когда окружающий мир мне сделался неприятен, я, как некогда, нахожу забаву и утешение в том, чтобы провести ладонью по облупившемуся кожаному переплету, ощутив все шероховатости, отстегнуть латунную застежку, раскрыть пожелтевшие плотные листы и… замереть в ожидании, когда ринется мне навстречу ушедшее со своими, такими непохожими на нынешние, историями.

Начитавшаяся в костромской юности Песталоцци, бабка была свято убеждена, что в периоды всеобщей нравственной смуты воспитать детей приличными людьми можно, только предъявив таковым неоспоримые примеры для подражания, и она вносила в заповедный Gradus ad Parnassum изображения тех, кто, по ее мнению, усердно отправлял человеческие и профессиональные обязанности. На мелкие недостатки людей, составлявших круг домочадцев и друзей, она, будучи человеком великодушным, закрывала глаза.

Болтая ногами в воздухе, я упоенно разглядывал благородных людей в белых крахмальных стоячих воротничках с большим узлом галстуков в просветах двубортных сюртуков, в чьем облике не было и тени двусмысленности: одни были запечатлены в профиль, и этот поворот головы неизменно символизировал волевой порыв и решимость во что бы то ни стало осуществиться, другие представали в трехчетвертном повороте, всегда свидетельствующем необыкновенную чистоту помыслов. Мне казалось, что фотокамера наделена чудесным даром приводить тех, кого она портретирует, к общему знаменателю благородной простоты и спокойного величия. Впрочем, в портрете хозяйки дома бесконечно идеализирующий человечество ретушер по каким-то одному ему внятным причинам укротил стремление к совершенству и не умерил весомости сжатых губ, а равно, не смягчил общего хмурого выражения. И все же лучше других в бабкином нраве разбирались ничуть не боявшиеся этой хмурости домочадцы, прекрасно знавшие, что, если Петр Петрович, мой хитрый дед, изложив какую-нибудь очередную жалостливую историю болезни, завершит рассказ осторожным соображением о том, что теперь, когда он вводит в обиход свою систему, надо бы понаблюдать «casus morbi»[1] в домашней обстановке, он получит согласие. Именно так появилась в доме приживалка Марфуша, особа, обладавшая в глазах Марьи Гавриловны чертами высокой моральной стойкости, в связи с чем ее фотография тоже помещалась в альбоме.

Камера запечатлела нестарую женщину, потуплено улыбавшуюся сокрытому. В прошлом Марфуши смутно маячила какая-то обыкновенная житейская незадача, вполне известная только ее непосредственному врачу, а уже от него, вкратце, всем остальным. Из истории душевной болезни следовало, что школьная премудрость Марфушу не привлекала, – во время уроков она задумчиво смотрела в окно, – но книжки почитывала и один раз даже зачем-то выучила наизусть отрывок из Одиссеи. Больше ничего, однако, за ней особенного не водилось, если не считать, что из-за той же неизбывной задумчивости она могла, например, уронить на ногу утюг и не заметить этого: концентрация духовной энергии была в Марфуше так велика и настолько превосходила всякие внешние физические качества, что следов ожога не оставалось. Поэтому, когда она сбежала из своего почтенного семейства, в котором жила сама по себе, и сочеталась браком с каким-то бойким маляром, а через полгода застала его выходящим в неурочный час из дальних комнат глупой квартирохозяйки, – месячная квартирная оплата к этому времени уже была внесена, – отец Марфуши только пожал плечами.

Позже врачам, старавшимся выяснить, была ли Марфуша уже больна к тому времени, когда оставляла отчий дом, или же болезнь явилась результатом неприятного переживания, постигшего ее в брачной жизни, ничего выяснить не удалось. Потому что на все расспросы она отвечала только тем, что отводила глаза и застенчиво улыбалась. Но еще до всяких врачей прошла неделя, в течение которой они с мужем в шутливых беседах несколько раз намекали друг другу на забавность иных, вполне комедийных, положений. При этом вначале щеки юноши окрашивались нежным румянцем, и он, даже слегка улыбаясь и несколько красуясь, откидывал голову немного назад и вверх, в том самом привычном трехчетвертном повороте, свидетельствующем необыкновенную чистоту помыслов. А на исходе седьмого дня впавшая в обычную задумчивость – в задумчивом состоянии никто не думает, это состояние приуготовления к неведомому – Марфуша вдруг из нее выпала и так легко вскрикнула: «А…ах!». Спустя недолгое время ее свезли в лечебницу к деду. Ум Марфуши отказался складывать жесты и выводить значения, не желая предпринимать никакого опасного мыслительного движения, способного привести Бог знает к чему. Из того факта, что в прихожей на подстилке спала собака, а в комнате на диванной подушке лежала кошка, Марфуша не в состоянии была вывести никакого итога, свидетельствующего наличие в доме домашних животных. Вещи представали ей разрозненно и торчком, как на детском бесперспективном рисунке, на котором предметы совершенно не в силах сообразно увязаться и живут привольно и беззаконно. Развивавшаяся в последние пять лет благодаря усилиям деда система семейного призрения душевно страждущих предполагала размещение тихих немолодых женщин по семьям, но Марфуша была только тихой, а старой она не была, и это затрудняло ее вхождение в чужое семейство. Так получилось, что дед пал жертвой собственных медицинских нововведений.

Впрочем, Марфуша отличалась смиренностью и, естественно, без раздумий признавала все действительное разумным. Говорить она была не мастерица и пользовалась ограниченным набором слов так, словно все они сложены в мешке и из него можно извлечь любое и нацепить безразлично на что, поскольку все слова взаимозаменяемы и, в конечном счете, значат одно и то же или, как логично было заключить, ничего не значат вообще. Она всегда была «за» уже по одной той причине, что мнение «против» нуждалось в большем обосновании. Все ее реплики носили констатирующий характер: «Вот именно, – говорила Марфуша, – и я то же самое, смотрю и вижу, а оно так и есть». «То-то и оно», – протягивала она и умолкала, ожидая подходящего поворота в разговоре, чтобы еще раз и в той же последовательности повторить все сначала. Выслушивая истории повседневных житейских неурядиц и болезней, о которых повествовала словоохотливая горничная, она не прерывала рассказов, реплики подавала редко и только самые общие, не удерживая никакого повествования в памяти и никогда не интересуясь продолжением. Сильно отличаясь при этом от бабки Марии Гавриловны, которой если случалось выслушать какую-нибудь драматическую историю, то, не дождавшись конца рассказа, она сразу в сердцах давала непременно отрицательный совет. Иногда, пребывая в одиночестве, Марфуша тихо смеялась, но не дай Бог спросить у нее, чему она смеется, потому что из-за неумения ответить она терялась и начинала плакать от того, что не знала, чему смеялась, а ей самой, право, все равно, плакать или смеяться, только бы все со всем согласились и ей бы, Марфуше, никто сложных вопросов не задавал.

Иногда по вечерам дом пустел, и я усаживался в дубовое кресло в гостиной и рассматривал фотографии в бабкином альбоме, а Марфуша, любившая стоять у оконной шторы на другом краю гостиной, ждала наступления темноты, глядя в окно, проникаясь неведомым и исполняясь мистическим чувством связи с бытием. Сидеть на дубовых плашках было жестко, и я подтягивал ноги, чтобы плахи не врезались ребрами в икры, и с другого конца гостиной – а иногда, казалось, с другого конца мира – взирал со страхом на прильнувшую к окну и неизвестно чего ждавшую около него Марфушу. Засидевшись, я начинал различать под ее мешковатой одеждой бледные кожные покровы, облекавшие бочковатые ребра, вглядывался в смутно мерцающую жизнь кишок и незаметно для себя приспускал подтянутые вверх коленки, и от этого с внутренней стороны под ними оставались красные полоски – следы граней деревянного кресла. Когда совсем смеркалось и в комнате не слышалось даже наших разобщенных дыханий, возвращавшийся из лечебницы или концерта дед Петр Петрович непременно что-нибудь ронял в прихожей, и мыши сновидений разбегались.

Как-то раз Марфуша встречала возвращавшуюся из Костромы Марью Гавриловну на вокзале, и, увидав посвежевшую Марфушу, бабка сказала: «А вы недурно выглядите». – «Погода виновата», – стыдливо заметила Марфуша. Поезд сильно опоздал, и, передав саквояж Марфуше, Марья Гавриловна раздраженно выбранила железнодорожные власти. – «Ну, уж нет, – обиженно парировала Марфуша, – это только если вам беспокойство, а так что… вовсе даже и не такое бывает». – И она замолчала, замкнувшись в своих потусторонних мыслях, страстно желая терпеть любые муки, лишь бы ничего не знать о скорбном и слезном несовершенстве этого мира. Зато в растения и механизмы Марфуша всматривалась очень внимательно, одним только взглядом, казалось, починяя разнообразные сломанные устройства, ход которых, в отличие от человеческого, был предсказуем и не внушал ей никакой тревоги. И в мыслях и наяву она скользила по нахоженному квартирному коридору, который всякий раз приводил ее к сердечной привязанности Петра Петровича – расставленным по всем комнатам горшкам и кадкам с привоями и подвоями, с которыми она безропотно и безучастно долгими часами возилась. Она рыхлила и разравнивала в кадках землю, тщательно поливая ее и подсыпая удобрения так, чтобы они ложились ровным слоем. И по мере вхождения в этот укачивающий и задумчиво-бессмысленный ритуал ее словно магической силой втягивало в маленькую квартирную оранжерею, и тогда она развоплощалась, ее человеческий абрис стирался, и она сливалась очертаниями и бурой одеждой с космическим миром вегетаций. Никого уже не удивляло, отчего на вопрос о чудных геранях она отвечала рассказом о непонятно в каких краях, лежащем болоте с тяжким духом и чавкающими мшаными окошками. Меж тем все, что ни произрастало в горшках и кадках, росло буйно и цвело в самое заказанное какому-либо цветению время, имея первопричиной витальной вакханалии невразумительную женщину, к тому же витавшую в Бог весть каких облаках или болотах. И всем казалось, что роскошные олеандры, магнолии и филодендроны измышлены и рождены ею непосредственно из себя в порядке компенсации за отстраненность от жизни и потупленный взор.

Когда шквальным ветром снесло сложившийся порядок вещей, а еще до того, в преддверии шторма исчез Петр Петрович, и позже Марья Гавриловна переселилась в деревню кормить себя с деревенского огорода, Марфуша из города уезжать отказалась. Никакие исторические и социальные преобразования не в силах были переместить межи в вечном марфушином мире, признанном ею и на этот раз действительным и разумным по той простой причине, что она не могла сделать никаких сопоставлений и, стало быть, вывести итога. Ее оставили присматривать за пустовавшей дачей внезапно куда-то запропавшего доктора Фогеля. Из-за неумения водворять вещи на места никто так мало не подходил на роль хранителя имущества, как Марфуша. Да и как она могла соотносить незнакомые вещи с какими-то неведомыми местами! Привыкнув за долгие годы, проведенные в одной и той же квартире, к определенному быту, напуганная чуждостью и удобством обстановки, она бессознательно старалась больше находиться вне домашних стен. Волоча дырявую калошу, она перекапывала землю в цветнике, возделанном прежним садовником небрежно и без любви, а цапки с приставшими, нанизавшимися на зубцы сыроватыми кусочками дерна и слипшимися комьями земли, на которых иногда зазевывался червяк, складывала в дачной гостиной на зеленое сукно ломберного столика, чтобы не украли.

Соседи видели, как она задумчиво грелась на солнце в саду возле куста чахоточного белого шиповника, вновь зацветшего под марфушиным взглядом с последней нездоровой безудержностью, размышляя о том, что на калошу вполз муравей… но чего искал, не нашел и обмер. В калоше неровная дыра от угля – из печи выпал. Муравей оцепенел. В дыру идет тепло… спина припеклась, а руки никак… отчего это все какое-то не такое… и куст… странно, чтобы шиповник и на болоте… да разве что угадаешь… думаешь так, а выходит напротив и, наверное, так и нужно… бедные, бедные… все бедные… Последнее соображение пробилось на поверхность и заняло все свободное пространство, не оставляя ничему места и постепенно, как всякая не предполагающая продолжения мысль, утрачивая определенность очертаний. Набравшись духу, она отважно решилась продолжить путешествие мысли и подумала, о чем бы ей подумать, но не нашла – и опечалилась. И, как всегда, когда она огорчалась, затмевая явь, вплыла картинка болота, отличающаяся, однако, на этот раз от привычной тем, что струящие тяжкие развратные фимиамы остролистые осоки, сабельники, шептухи и хвощи были такими злобно страстными, вода, из толщи которой на поверхность, звучно лопаясь, всплывал густой и тягучий крахмал вожделений, мельтешила пиявками и зырилась такой провальной чернотой, так удушал исходящий от нее истомный дух болиголова, что от сонной глубины и невнятного страха в Марфуше сделалось головокруженье. Пошатываясь, она пошла к себе в дачную кладовку на топчанчик.

Присланный для изъятия лишнего имущества у тех, кто им располагал, в окрестности неожиданно возник бывший марфушин муж, бросивший малярить ради должности начальника и превратившийся к этому времени в грузного человека старше своего настоящего возраста. Наведавшись по служебной обязанности к Марфуше, он растерялся, смотря и не понимая, кто перед ним. Увидав на ломберном столике цапки, он с неудовольствием произнес: «Эх…» – и махнул рукой, не зная, как себя вести. И хотя из-за подневольной службы ему было привычно быстро смиряться с утратой предыдущих состояний, встретив Марфушу, бывший муж долго удивлялся несоответствию тогда и теперь, а если точнее, непонятным событиям тогда из такого очевидного теперь.

Между тем Марфуша, чьи чувства после того, что с ней случилось, не запутались и усложнились – и это было бы вполне естественно, – а неожиданно упростились, бродила на закате по саду, укутанная от комаров, как во времена татаро-монгольского ига, в трех кофтах и двух юбках, а ее замечавший отдельные вещи и действия и отказавшийся от выведения итогов ум никому в пустом доме и саду не мешал. Переселившись, кстати, даже не столько в кладовку при кухне, сколько в хозяйский сад, она страстно и беспросветно огорошивала землю семенами цветов. С одним отличием: если некогда в доме деда Марфуша культурно взращивала ботанические раритеты, ныне она полоумно сеяла плевелы. А так как еда в одиночестве перестала быть для нее трапезой, превратившись в поспешное утоление неважной нужды, то и ела она в саду из пригоршни прихваченные в кухне отварные картошки. Иногда она жевала принесенный бывшим мужем высохший бутерброд из буфета учреждения, чье неземное название повергало Марфушу в особенно глубокую задумчивость.

Вечерами, прихлопывая на впалых скулах комаров, она размышляла о том, что цикламены летом любят прохладу, а гладиолусы имеют пристрастие к солнцу… из этого надо было сделать какой-то вывод, относящийся к хозяйскому саду, но она никак не могла догадаться какой и потому покидала стезю умозаключений и, приволакивая калошу, бездумно пересаживала цветы куда надо. При этом ее блеклый взгляд все чаще стремился к тому уголку сада, в котором под могильным камнем был похоронен хозяйский кот. Она думала, что там подходящее место.

Как-то вечером бывший маляр и муж, сам не понимая, зачем он навещает Марфушу, заглянул к ней. По дороге он предавался нелепым зрительным фантазиям, споспешествовавшим некогда выбору ремесла. Он умственно срывал крыши со встречных домов, продлевал вертикали, шире распластывал горизонтали строений, передвигал деревья и смещал сумрачные пятна в их тенистых кронах, впиваясь немигающим взглядом в гладкие, шероховатые и бархатистые поверхности тел и вещей. Он наслаждался, прослеживая пересечения плоскостей и граней, осязая умом и перекраивая во внутреннем видении случайные неверные формы. И только открыв массивную с чугунным кольцом калитку, он вдруг понял, что приходит для того, чтобы, основательно усевшись в хозяйском кабинете в кресле пред высоким и просторным письменным столом, положить руки на подлокотники с гривастыми львами, откинуться на высокую резную спинку, закрыть глаза и захлебнуться блаженством, вообразив другую, совсем другую жизнь, – ту, какой ему теперь предстоит жить.

Несмотря на сумерки и тучи комаров, Марфуша все еще возилась в саду, зачем-то прореживая тот самый куст теперь уже окончательно отцветающего шиповника с измятыми белыми лепестками и развалившейся махрящейся сердцевинкой. Увидав посетителя, она исполнила некогда вытверженный ритуал гостеприимства и, как положено, приветствовала гостя, проводила его в дом, но самовара не поставила, а села в столовой напротив визитера и, бледнея, стала на него смотреть. Чем пристальнее она на него смотрела, тем больше уходил от Марфуши, расплываясь концентрическими кругами и формируя вокруг беззвучный безвоздушный котлован, окружающий мир. Она вдруг почувствовала, что становится сама себе чужой, что в ней сякнет жизнь, и принялась всхлипывать, горестно приговаривая, что она – плохая, очень плохая. (Такое уже случалось – о собственных никчемности и порочности после ухода недолгого супруга Марфуша незамедлительно забывала). Вот и сейчас, глядя на него, она, сбившись, сказала, не то, что хотела: «Это ничего, что комаров много, даже, говорят, полезно… – и добавила: – Чего там, это что, и не такое бывает… – а потом удрученно дополнила: – Можно и потерпеть…» – и лицо у нее приняло отчаянное выражение.

«Ну…» – неопределенно вздохнул посетитель, подумав о том, что зря не пошел к мягкотелой поварихе из бывшей земской больнички, которая ему смутно кого-то напоминала, и стал ждать, что будет дальше. Но больше Марфуша ничего не сказала, чаю согревать не стала, а с дрожащими губами пошла в кладовку на топчанчик.

Еще раз вздохнув, бывший муж отправился в кабинет хозяина. Отдернув от стола кресло с подлокотниками, завершавшимися вздернутыми львиными головами с остервенело разинутой пастью, уселся, прочитал в раскрытой книге темную фразу: «Укоренены в бытии только превзошедшие его…», удивленно поднял брови, а потом, хмыкнув, смежил веки и несколько минут посапывал. Ему по какому-то капризу души вдруг припомнилось, как в детстве в сомнамбулическом состоянии он хотел помочиться в бельевую кладку комода. Потом была темная сутолока и расползавшаяся по телу боль. Он тогда спрятался в хлеве, из которого мать его частенько выпроваживала, если он засиживался на ведре, а ему не хотелось выпрастываться из влажного тепла, и он неотрывно смотрел на бесшумно шуршащие в корыте мягкие коровьи губы и выпуклое блестящее око, прикрытое коротеньким веком с редкими ресницами. Его восхищало, какая корова большая и какая она добрая. Из слухового окошка сеялась слабая луна, глаз кротко сверкал с подстилки, он прижался к мерно и глубоко дышащей коровьей плоти саднящей спиной… и ощутил спинку твердого резного кресла.

Открыв глаза, он отложил книгу с непонятной фразой и потащил к себе толстый художественный альбом. В течение часа бывший муж и маляр, а ныне начальник учреждения с неземным названием, негнущимися пальцами задирал папиросную бумагу, всматриваясь в картинки, вздергивая то одно, то другое плечо и отирая затекшие лопатки о высокую резную спинку кресла, а когда на столе иллюстрированным изданиям не достало места, раздвинул вширь локти и с ухмылкой прислушался к шумному обрушению томов на пол.

Наконец он оторвался от беспорядочно валявшихся на столе художественных альбомов, которые устал разглядывать, несколько минут сидел, угрюмо набухая и прислушиваясь к струению разогревающей тело крови, отдающемуся в ушах биению сердца. Потом раздраженно завозился локтями в жестком резном кресле, встал и, не потушив лампы на стройной малахитовой ножке под зеленым, обшитым стеклярусом, абажуром, вдвинулся в створки двери, ведущей в Марфушину кладовку, притворив их с такой силой, что дерево заскрипело.

Вечером другого дня Марфуша раскопала в уголке сада возле могильного камня над хозяйским котом глубокую ямку и, предварительно обильно полив землю, опустила туда корень из семейства пасленовых, как-то чудно в сумерках сверкавший и напоминавший очертаниями растопыренные морковки георгина, а затем присыпала его песком. Разогнувшись, она неожиданно сказала самой себе вслух: «К дому прекраснокудрявой богини Цирцеи все устремились» – и, скверно хихикнув, озарилась насмешливой улыбкой, какой никто никогда на ее лице не видел. Она еще долго сидела в сумерках на скамеечке возле камня, переживая необыкновенное ощущение душевного и физического равновесия.

К концу лета возле камня вырос изумительный цветок, колдовским и устрашающим обличьем сходный с чертополохом. В последний день августа Марфуша аккуратно окопала совочком, выбрала корень, обмыла, очистила его наподобие сельдерея, изрезала, измельчила, истолкла грубое туловище, и залила кипятком, чтобы отвар настоялся. Спустя несколько дней, когда маляр навестил ее снова, она, наконец, согрела для пришедшего самовар и украдкой подлила настоя в кружку, из которой бывший муж собирался пить чай. Однако, когда гость, взявшись за кружку, из нее прихлебнул, Марфуша страшно перепугалась и, рыдая, призналась ему в своем злобном бессмысленном действии. Как со всеми предками по мужской линии, страдавшими избыточным полнокровием, с недолгим супругом случился припадок. Бывший муж кричал и кричал на охватившую голову руками Марфушу. Крики становились отчего-то все протяжнее и протяжнее, и, наконец, ослабев, он проговорил неверными губами: «Мама», и начал как призрак растворяться в воздухе и испаряться в облачко на горизонте. Марфуша навсегда возвратилась в лечебницу.

2. Захватывающая радость

Если обратиться к дороге, по левую сторону деревня смыкается с кладбищем, летом из-за украшающих могилы розово-желтых бумажных цветочков по-францискански формально веселым и приветливым: мол, приходите, пожалуйста, – а не безалаберно русским: да ну, все там будем! Дом Марьи Гавриловны как раз на левом краю стоит. Той ночью во сне Марья Гавриловна долго пусто и бездыханно падала в пропасть, падала – знала, не долетит. А когда вернулась в себя на колючие остья тюфячка, ошеломило благоухание разбухших от дождя и грузно поникших соцветий сирени, плывшее от разросшихся кустов, которые навалились, сломав дальний штакетник у них на даче, и она, не размыкая век, увидела неровно растушеванные объемы: темные сгущения возле стержневых побегов и лучезарное кружево, обрамляющее сирени по краям… Мысль: жизнь большая была – подумалась не словами, а каким-то удивленным чувством, и только потом: как это в августе сирень? Ослабевшая Марья Гавриловна пошевелила губами испить нахлынувшего сырого воздуха, ей стало просторнее в груди, а потом сиреневый запах растаял. И снова была неопределенность.

Но днем у Марьи Гавриловны случилось еще одно неожиданное впечатление, на этот раз от фаянсовой с красной каемочкой дощечки для сыра, которую Груша для чего-то положила в баул, когда несколько лет назад укладывали для переселения в деревню самую нужную утварь, и до нынешнего дня Марья Гавриловна ее из баула не вынимала. Но нынче, когда все решилось и предстояло снова собирать вещи, она увидела дощечку и была не в силах отвести взгляда от желтых пузырчато-маслянистых ломтиков на белоснежном фаянсе, их тусклых бескрайних отражений в бочковатой стенке самовара, убегающего в зеркальную глубину призрака стоящей рядом чашки…

Три дня Марья Гавриловна не умывалась. Она перестала думать впрок, пила чай, не поев, и доила в хлеву Фрину, не сменяя платья. В Марье Гавриловне происходил умственный и душевный переворот. Что-то исподволь и постепенно завладевало Марьей Гавриловной, но когда она на это обратила внимание, оно уже было: очертания предметов обыденной жизни, вроде стола, табуретки и сложенной во дворе поленницы, отчего-то бледнели и расплывались, более того, домашнее имущество начало как-то подозрительно колыхаться и подрагивать, как колеблется растворяющийся в воздухе дым, так что впору было думать о небольшом землетрясении, но в то же самое время вещи, проживающие у Марьи Гавриловны в уме, сделались отчетливыми и тяжеловесными – из-за этого пришлось уделять им больше внимания. От неожиданности несколько надломившись, брови у Марьи Гавриловны приподнялись, а глаза прикрылись веками, но от того, что расширившиеся зрачки отказывались целенаправленно взирать на что-либо определенное, вбирая все, видела она только лучше. И главное, наконец, только то, что ей было нужно, хотя из-за взметнувшихся бровей выражение лица у Марьи Гавриловны сделалось несколько высокомерным. У соседей хватало своих забот. Да и кто бы мог случившееся в душевных глубинах Марьи Гавриловны углядеть: акушерке, которой больше по вкусу было медицинские советы рассылать из дому заглазно, все равно пришлось хлопотать с бабами, кому приспело рожать, а Фрина была поглощена собой, потому что дышала, жевала и переваривала.

Навыков последовательно сообразных движений Марья Гавриловна в связи с явленным ей поутру откровением, в котором все же кое-что оставалось не проясненным, не утратила, однако безотчетно подчиняясь хозяйственным нуждам, она то и дело прерывала исполнение привычных обязанностей и присаживалась, склоняя голову и складывая руки на коленях: не думая ни о ком отдельно, она думала о всех разом одну странную всеобъемлющую мысль, которую несомненно затруднилась бы пересказать, если бы кому-нибудь пришло в голову спросить ее, про что эта мысль. Застигая Марью Гавриловну на ниве будничных трудов, раздумье вдруг понуждало ее замереть с невычищенной морковью, а спустя неопределенное, никем не посчитанное время с недоверчивой улыбкой покачать головой и опустить преданную забвению морковь в позабытый чугунок, чтобы теперь уже навек вычеркнуть их обоих из памяти.

Порой большая и невыразимая из-за своей значительности мысль Марьи Гавриловны дробилась, и тогда отдельные ее части становились внятными: «С виду люди всего нескольких типов, а к душе приглядишься, двух похожих нет, – размышляла Марья Гавриловна, – иногда такое в ком-нибудь приметишь, что поневоле призадумаешься».

Озадаченная собственным неожиданным рассуждением, обнаруживающим сложную картину жизни, Марья Гавриловна все больше уверялась в том, что истинные причины поступков открываются разуму, только если их, так сказать, ненароком подсмотреть. Как ни странно, углубившись в посторонние раздумья, меньше всего она размышляла о том, насколько другой жизнью ей теперь живется. Вступив на дорогу символических прозрений, Марья Гавриловна пошла по ней безоглядно, отныне факты жизни что-то значили для нее, только если за ними можно было усмотреть второй смысл, и этот второй смысл оказывался капитальнее обыкновенного первого. Кроме того, надо же кому-то доить Фрину, и вот когда в универсуме место рядом с Фриной оказалось вакантным, его заняла она, Марья Гавриловна, и теперь это ее вечное место возле вечной Фрины. С женственностью Марья Гавриловна тоже в одночасье попрощалась и укладывалась спать для тепла в шерстяных носках; да и вообще жизнь, которой она жила прежде с ее вздорной категоричностью невесомых суждений, как-то отслоилась, и в Марье Гавриловне осталось только то, что ее составляло, – неосязаемая энергия, – и она сделалась среди людей собственной тенью, открыв для себя бесконечное количество чудесных возможностей и переживая наедине с Фриной наибольшее чувство полноты существования. Впервые тягу к пустоте она почувствовала, когда незаметный прозрачный полог, именуемый временем, начал тихо испаряться и с ним исчез Петр Петрович. Тогда Марье Гавриловне непередаваемо явилось, что никаких действий в связи с этим исчезновением предпринимать не надо, потому что Петр Петрович просто не мог поступить иначе. Причины его ухода не имели ничего общего с теми глупыми причинами, по которым отцы семейств оставляют свои дома. Разумеется, он раньше, чем она, Марья Гавриловна, понял: то время, в котором они так хорошо пили чай и принимали гостей, кончилось, и ни о каком сопротивлении космическим стихиям речи идти не может. Но именно поэтому своей нынешней задачей Марья Гавриловна полагала посильную расшифровку неуловимых эпистол, доносящихся к ней от Петра Петровича из темных атмосферных сгущений. Она понимала, что никому ничего объяснить нельзя, потому что случающееся с нами неисчерпаемо, оно искажается, утрачивая равновесную целостность при любой попытке себя пересказать. Она знала подспудно и безотчетно: слова которыми ей доведется воспользоваться для того, чтобы назвать то, что с ней произошло и происходило, начиная с исчезновения Петра Петровича, окажутся нелепо и не на место посаженными, упускающими главное и настаивающими на какой-нибудь второстепенной детали, неправомерно утяжеляя ее, придавая ей несоразмерное значение и оттого нарушая всю гармоническую композицию явления, стало быть, в итоге извращая истину. К тому же Марья Гавриловна просто старалась последовательно и отчетливо производить сухие рядоположенные физические действия для обеспечения простой телесной жизни: важно было перетерпеть до того времени, когда Петр Петрович даст о себе знать. И хотя прежде для нее много значило отдавать себе отчет в правильности или ошибочности собственных мыслей и поступков, с некоторых пор она перестала оценивать свои действия с точки зрения морали. У нее теперь не бывало размышлений о том, плохо или хорошо то, что она делает. Замкнувшись в круге однообразных трудовых жестов, Марья Гавриловна больше не интересовалась ничьими мнениями, а оброненные ею скудные слова, вполне ей самой безразличные, стали почти целиком зависеть от минутных, физически объяснимых состояний… и жизнь упростилась. Но важнее всего было то, что в ней открылся неистощимый кладезь покорности, неисчерпаемые запасы согласия и смирения по отношению ко всему тому, что случилось и может еще случиться.

Между тем когда – не сразу – Марья Гавриловна, все так же приподняв брови и полуприкрыв глаза, бесстрастно разгадала, откуда дует ветер, и как то, чем она была в прошлом, сошлось с тем, чем ей предстояло стать, голова у нее склонилась еще ниже – пожалованный ей неожиданный ответ надо было скрыть от беспечных взоров.

Впрочем, если бы кому-нибудь из невнимательных соседей и вздумалось в тот миг взглянуть на Марью Гавриловну, едва ли бы он что-то необыкновенное в ней различил, ну разве что заметил вдруг напрягшиеся и отвердевшие черты лица, начавшего обретать характерные особенности изваяния именно тогда, когда до Марьи Гавриловны вместе с обморочным благоуханием сирени донеслось из ниоткуда, что от нее ждут решительного шага.

Предстояло все же разобраться с тем, какого именно шага от нее ожидают. Это было непросто. Когда Петр Петрович исчез во временном интервале, он прирос к Марье Гавриловне безотлучно, и она, Марья Гавриловна, тоже постепенно и у всех на глазах в каком-то смысле начала убывать для мира. Таким было бесхитростное мнение окружающих, поговаривавших, что докторская жена-де отправилась скитаться в пространства собственных эманаций, и, между прочим, не сильно ее жалевших, потому что им всем вокруг тоже, ну просто черным по белому, было ясно, что если на кого-то обращено ожидание, плевать, оправданное или нет, стоит ли толковать об одиночестве. Как бы то ни было, отныне все, что ни приходило Марье Гавриловне на ее сосредоточенный ум, она сразу превращала в настойчивое безмолвное взывание к Петру Петровичу, словно нуждаясь в его санкции для того, чтобы окончательно усвоить смыслы своей жизни в том виде, в каком она ему их преподнесла. На удивление всем возвышенная самоуглубленность не умалила деловой трезвости и хватки Марьи Гавриловны: в тех случаях, когда она задумчиво снисходила до каких-то решений по хозяйству, она принимала самые удачные и благоразумные меры, пренебрегая мелочами, и они чудесно налаживались сами собой или самоуничтожались, исчезая за горизонтом ее взгляда, – неподвластность тленному миру безупречно отточила ее редкие действия. Не домогаясь ничьих дружб, она не искала нужного тона с деревенскими, отчего он сразу нашелся, тот самый, каким она говорила в городе, и необыкновенно вписавшись в общий колорит крестьянской жизни с ее бесполезно трудовыми днями, которые сливались воедино, перешагивая через пустые окна ночей, Марья Гавриловна словно только пребывала в деревне, покачиваясь на самом деле в люльке мирового пространства.

Странность положения заключалась в том, что рассудительная хозяйка, чьим неусыпным попечением держался дом распустехи и мечтателя Петра Петровича, особа, чьи мнения были так тверды и неукоснительны, что временами ей самой было трудно с ними сосуществовать, женщина, стоявшая на твердой почве доказательной жизни, внезапно перестала нуждаться в достоверных свидетельствах этой жизни, в твердой почве и в почве вообще.

В деревне Марья Гавриловна, про которую говорили, что она профессорская вдова, хотя Петр Петрович не был профессором, а Марья Гавриловна не доподлинно знала, вдова ли она, обзавелась приятельством с проживавшей по соседству акушеркой. Летом в хорошую погоду акушерка курила на крыльце трубку и певала басом: «Корабль одинокий несется…» А с левого запястья у нее свисал, навечно привязанный аварийный кисет на случай войны, грозы, пожара или какой-нибудь другой катастрофической ситуации. Говаривали, что в кисете лежат трубка, табак да игральные карты.

Прослышав, что муж Марьи Гавриловны был врачом, и, вероятно, полагая, что в брачном содружестве профессиональные знания никак не могут быть привилегией одного из партнеров, лечившая всех деревенских акушерка зашла вскоре после вселения Марьи Гавриловны в пустовавший соседний дом просить совета, что делать с больным докучливым стариком. Выслушав акушерку, Марья Гавриловна подумала и сказала: «Вы оставьте его в покое, – а потом подумала и добавила: – И меня тоже». С того они и подружились. Взаимоуважительная дружба осуществлялась через изгородь, так что и чай каждая со своей стороны пила. Столик выставляла акушерка, Марья Гавриловна только плетеное кресло вплотную к изгороди придвигала. Необъяснимое взаимопонимание простиралось куда далее предопределенных раз и навсегда тем, исчерпывавшихся погодой, наличием в лесу ягод и нахальным поведением Фрины. Иногда Марья Гавриловна вдруг забывалась и подставляла розеточку кому-то третьему на пустовавший край столика или обращала к собеседнице, отбирая у нее чашку, странную реплику: «Ну, я полагаю, с вас на сегодня довольно, вспомните о том, что вам говорил Шварц». И тогда чаепитие начинало походить на спиритический сеанс. Прежде в таких случаях Марье Гавриловне изредка случалось подмечать странное выражение на лице приятельницы и по прошествии каких-то недолгих минут она, сжалившись, покладисто добавляла, что просто чай в этот раз вовсе не так хорош, как бывало. Но иногда Марья Гавриловна духовно отлучалась на более длительный срок, потому что, склоняя голову, чувствовала на щеке жар, струящийся от внесенного Грушей самовара, и как ей горячо припекло мочку уха, когда она приставила к самоварному носику чашку Петра Петровича, который, не отрывая от Марьи Гавриловны безмятежного взора и стараясь не шевелить опущенными под стол руками, скармливал в эту минуту под скатертью, отламывая по кусочкам, теплую промасленную баранку Жаклине. И был в этот миг Петр Петрович счастлив. Жаклина не любила баранок, но, не желая огорчать хозяина, скучно под скатертью мусолила и крошила хозяйский дар, а вода продолжала из носика литься в чашку, и чашка все никак не наполнялась и не наполнялась, и самовар, уже безмолвно, источал равномерное матовое тепло, мягкое и очень сильное, слишком ровное и непрерывное, намного превосходившее физические возможности всех самоваров, и это яркое тепло, проникнув в Марью Гавриловну, расцветало в ней розой небесного покоя, как тогда, когда один раз ей дали морфия от боли, и это было тоже как земля и небо, но трудно сказать, как именно…

Впрочем, со временем акушерка привыкла не обращать внимания на духовные отлучки не потому, что не слышала и не видела, а потому что была занята тем, как получше умять табак в трубке, а умяв его, наконец, и раскурив трубку, сосредотачивалась мечтательным взглядом на облаках, пока не задремывала.

Но и то сказать, объяснением, отчего она так говорит и поступает, Марья Гавриловна не очень затруднялась, к чему ей было заниматься праздными пустяками, когда, конечно, Петр Петрович прекрасно все понимает с полуслова. А то и вообще без слов, ведь как есть люди в любой миг имеющие точное представление о времени без всяких часов, так она, Марья Гавриловна, всякую минуту, на удаленном расстоянии или рядом, ничего не зная про обстоятельства этого мгновения – ей не было ведомо, бранит ли Петр Петрович сейчас фельдшера, внемлет счастливому безумцу или в задумчивости глядит в приемной на рододендрон, – слышала состояние его души, над которой, не имея никакой власти, никакой власти не желала. И все же погруженная во тьму дорожка ясновидения Марье Гавриловне была не внове потому, что в ту сорокалетней давности минуту январского дня, когда розовощекого с мороза Петра Петровича неожиданно представили молодой дальней родственнице, и сам доктор и протянувшая ему руку безучастная девица согласованно стеклянно улыбнулись, не успев рассмотреть друг друга, а столкнувшись взглядами, растерялись и обморочно побледнели, позабыв о рукопожатье и прилагая все силы к тому, чтобы, как того требовал общий знаменатель приличий, стереть с лица потрясенное выражение и восстановить себя в предшествующем виде.

Только что все было тусклым и незначительным и вдруг осветилось и обрело смысл – так Петру Петровичу и Марье Гавриловне впервые неумолимо и пугающе предъявило себя сокрытое. При этом не подлежало никакому сомнению, что утреннее сиреневое прозрение было тысячью крепчайших нитей, ну просто – шпагатами, веревками и канатами, связано с тем, давешним. Из того взгляда и последующего усилия восстать из пепла вышло вневременное мгновение такой глубочайшей интимности, какую Петру Петровичу и Марье Гавриловне никогда больше не выпало переживать. Хотя, спрашивается, что такое из ряду вон можно взять да и увидать в глазах?

А потом жизнь стала состоять из разных чудесных и исключительных случаев и эпизодов, складывавшихся в особенность именно этой совместной жизни, и совершенное ее несходство с жизнью всех остальных людей было Марье Гавриловне и Петру Петровичу так до смешного очевидно, что и говорить об этом не стоило. И они ничего не говорили.

Не то чтобы Марья Гавриловна складом натуры была отзывчива только на внутреннее в человеке, а к природным гармониям нечувствительна, но с годами предметы окружающей действительности в ее глазах, еще до того, как она вообще начала ими пренебрегать, стали отчего-то утрачивать твердые очертания, неверные контуры вещей по пути к самим себе размыкались, и концов было не сыскать. В прежней жизни, которую сама она не отделяла от нынешней, Марья Гавриловна могла задержаться у косяка ведущей в кабинет Петра Петровича двери, чтобы, склонив голову, вглядеться и оценить естественность сочетания на письменном столе выхваченных добравшимся под вечер до окна июньским пронзительным солнцем стопки чистой бумаги, белой привычной фигурки фарфорового Наполеона и тусклого неубранного поутру Степаном подстаканника: мельтешащее световыми пылинками ажурное пиршество сизых, серых и жемчужных тонов. Позже, однако, сиюминутное мерцанье непрестанно преображающихся вещей Марью Гавриловну интересовать перестало, и хотя видела она лучше прежнего, ее ум сделался от них свободен. Спокойный взгляд Марьи Гавриловны, мгновенно равнодушно различая и ничем не любопытствуя, падал на внешние предметы и, словно осекшись, забывался на них своим собственным видением, сейчас же эти пленительные и разочаровывающие, и все же, по ее мнению, слишком призрачные объекты покидая и возвращаясь к оставшемуся без присмотра Петру Петровичу. Она не сомневалась в том, что так ей удается уберечь его в той, ей неведомой жизни от больших опасностей.

А тогда к осени в городе вышли недостачи во всем, недовольства и большие людские передвижения, вынудившие Марью Гавриловну без возражений последовать уговорам горничной сохранить себя, переселившись в места, которые по описаниям покинувшей их в пятилетнем возрасте Груши, соединяли в себе достоинства Земли Аввалон и Садов Гесперид. Именно тогда приютила Марью Гавриловну понурая и лысая деревня, в которой из-за неминучих картофельных огородов было видно во все унылые концы света. Вполне поддаваясь исчерпывающему изображению при помощи всего трех карандашных линий и двух цветовых пятен, видом своим деревушка предрасполагала к зрительному воздержанию; население тоже, впрочем, было ко всему внешнему глубоко безразлично, потому что в мыслях много о себе воображая, с истязательным смирением трепетало над собственной худобой. Три или четыре накрепко усвоенные привычки легли в основу равнодушного поведения жителей деревни, поставивших перед собой темную цель длить жизнь. Но по этим самым причинам посвятившая себя ожиданию задумчивая докторская жена удачно вписалась в картину.

Когда мужик выгрузил возле крыльца баул и Марья Гавриловна вошла в дом, она присела на лавку и начала, припоминая мелкие подробности и дорисовывая неоконченные положения, думать о Петре Петровиче, который, несмотря на отчаянное сопротивление Марьи Гавриловны, все больше становился фигурой воображения, и уже иссякали силы его удерживать. Спустя некоторое время она пошевелилась, достала из ридикюля лорнет и начала присматриваться к устройству жилища, чтобы, составив о нем представление, сразу отодвинуть в дальний уголок памяти и не загромождать пространства, нужного для серьезных мыслей. Ни тогда, ни потом Марье Гавриловне так и не пришло в голову в доме что-либо переделывать или передвигать, и атрибуты предшествующей жизни остались на своих местах. В баул Груша положила только самые, по ее мнению, нужные вещи и среди них ненароком попавшую под божницу стопку визитных карточек. Иногда Марья Гавриловна не без недоумения смотрела на карточки, не пробуждавшие в ней никакого душевного отклика. Выстроив в уме порядок физических действий, Марья Гавриловна стала жить в избе так, словно век в ней вековала, невозмутимо управляясь с хозяйством и следуя при этом своими, неявными для соседей, более короткими и результативными путями, и как-то раз даже починила настенные ходики только тем, что поглядела на них долгим ровным взглядом. Попенявшая поначалу на хлопотную деревенскую жизнь акушерка впоследствии ни о каких хлопотах в присутствии Марьи Гавриловны не говорила, это слово не могло иметь отношения к ограниченному репертуару отстраненных, неспешных, холодновато взвешенных движений Марьи Гавриловны, свершавшихся, как у всех в деревне, с утренней зари и до зари вечерней, когда Марья Гавриловна, приспустив на глаза, чтобы их не ослепляло вечернее солнце, панаму с одной оборванной тесемкой и шатко ступая в большеватых калошах, вынуждавших ее высоко поднимать и напрягать ступни, водворяла во влажный полумрак хлева несговорчивую Фрину и задавала ей сена, естественных и незаметных, до которых ей самой, судя по всему, не было никакого дела, тем более что, в конце концов, каша получалась вкусной, а варенье в меру загустевшим, и внешние дни, солнечные и ненастные, теплые и холодные, тихие и ветреные, неотличимые один от другого, расплывались неверными окружностями, растворяясь в зыбких горизонтах, зато события душевной жизни выстраивались в неумолимой и строгой посюсторонней последовательности.

К тому времени, когда Марья Гавриловна обратила пристальный взгляд на фаянсовую с красной каемочкой дощечку, ее городской облик претерпел изменения: одежда, преобразившись в простую преграду холоду и жаре, перестала указывать на что-либо кроме физического состояния окружающей среды, благородные седины побурели – теперь она неаккуратно повязывала голову косынкой, не умея сноровисто, как это делают крестьянки, подоткнуть уголков внутрь. К тому же оставаться в крепко сколоченных стенах налаженного для жизни дома у Марьи Гавриловны охоты не было, ее непрестанно влекло на воздух, и она все распахивала окошко, едва не сталкивая на пол подаренный акушеркой горшок с розовой геранью, уже не думая о том, что красивые вещи способствуют облагораживанию души. При этом забредавшие ненароком ей в голову мысли были такими отрывочными, что их серьезно и мыслями-то назвать было нельзя. «Что за дело, – думала, Марья Гавриловна, – дом, например, ну, построили-расстроили, разлюбили, бросили… имущество… барахло…»

И в поддержку этого анархического умонастроения, свидетельствующего безразличие к земным делам, ее внутреннему взору являлись не хлипкие сооружения слабых человеческих рук, а картины бесконечно распахивающихся горизонтов и маячила такая упоительная возможность в них затеряться. Время начало свертываться и заворачиваться, как нить воздушного змея, которую наматывают на катушку мальчишки. И с памятью, этим прошлым – сейчас что-то дело принялось обстоять уж слишком буквально. Именно тогда в доме у Марьи Гавриловны состоялся такой диалог:

– Приходила Нюша, поздравляла меня, – сказала Марья Гавриловна акушерке за чаепитием у изгороди.

– С чем, Марья Гавриловна? – испуганно сказала акушерка.

– Ну, с этим вот всем… – Марья Гавриловна повела рукой вокруг себя и затруднилась в словах.

– Вы хотите сказать, выражала сочувствие, – ворчливо сказала акушерка.

– Ну да, сочувствие, – равнодушно согласилась Марья Гавриловна и снова задумалась.

А вскоре и вовсе стало не до чаев с вареньем: Марье Гавриловне сделалось совсем все равно на что глядеть и что куда класть. И в один прекрасный день, когда август склонялся к сентябрю и по осени потянуло сыростью и безнадежностью, когда из будущего, захватывая пространство, заступая со всех сторон, надвинулась былая жизнь, на другой день после неурочного августовского благоухания сиреней и видения сырных на фаянсовой дощечке ломтиков Марья Гавриловна окончательно и бесповоротно поняла, какого шага от нее там ожидают, а разобравшись, предстала перед акушеркой в виде необыкновенном: в некогда кокетливой панаме с одной оборванной тесемкой – потом ее сорвал и унес ветер странствий, в пыльнике с суковатой, не по руке тяжелой палкой и худым мешком за плечами. Много было не снести и не нужно, и ложечки тоже, только вчера их битый час начищала и при этом в голове такая пустота, пустее не бывает, но в душе все поет и небывалый восторг, а потом вдруг стало неумолимо ясно, все, пора и скорее, потому что, конечно же, он сюда не может… Ну, а ложечки, что ж, разумеется, она помнит: из числа движимого имущества ящик со столовым серебром… ящик с кофейным серебряным прибором завещаю старшей… остальное серебро, столовые и чайные ложки… но, право, до того ли сейчас, когда вот-вот на месте последнего проема вырастет крепостная стена, которой, как ни воздевай рук, ей не одолеть, и она их, сияющих вензелями, маленькими условными значками воплотившейся жизни, числом шесть, великодушно протянула через изгородь насмерть перепуганной акушерке.

Протягивая серебряные ложечки, в которых, окончательно убывая в пространство любви и чистых сущностей, Марья Гавриловна, конечно, уже не нуждалась, она обронила что-то вроде того, что нет в мире ничего естественного и завершенного, но каждый миг – предвосхищенье чудесного, и еще прибавила нечто столь же мало вразумительное, сказав, что в сорокалетней давности январский день она увидела в глазах Петра Петровича… Окончания фразы акушерка не расслышала, потому что, стоя рядом с воодушевленной Марьей Гавриловной, вдруг оглохла от свергшегося на нее одиночества, да и договаривала Марья Гавриловна фразу, уже отвернувшись от пребывавшей за изгородью приятельницы, делая первые решительные шаги по неведомой дорожке другого, совсем другого пространства. Ну а в земной жизни, ясное дело, какое-то время на серых дорогах среди простоволосых и неприбранных деревень терзалась и маялась невзрачная телесная оболочка.

Так описывали уход Марьи Гавриловны деревенские старухи, потому что вскоре сама акушерка стала безразлична к предметам памяти и оставшиеся немногие дни, посиживая у входа на приветливое по-францискански кладбище, молчала как воды в рот набрав. Но всякий раз, когда она встряхивала левой рукой или, приятно усаживаясь на скамью, доставала из аварийного кисета табак, раздавалось звонкое металлическое бряцанье, которое не могло иметь отношения ни к игральным картам, ни к трубочке из пенки.

3. Муравьев: состояния и миражи

Муравьев, как всегда, опаздывал – на этот раз в Петербургский листок. Стоя у сада, он шарил окрест себя невидящим взглядом: мир нигде не выглядел таким случайным, как в этом городе, в котором все творилось наперекор естественности и дышало предвосхищеньем надменных и недобрых чудес. Все совпадения были безнадежно значащими, из всех соответствий сквозила мистическая очевидность, которую не отменяли никакие плоские разгадки. Он не любил этого недужного климата, в котором возведенные строения казались бесплотными трансплантатами, пригодными для обитания лунатикам, плодом русской тоски итальянцев, внедривших свою ностальгическую грезу в подсвеченный мертвенным светом блеклый ландшафт, вмиг пропитавший сыростью фактуру и съевший упоительные краски. Впрочем, он давно привык к облику города и сейчас, стоя у сада, совмещал поиски извозчика с бормотанием слов. Складывающиеся неровные строчки, отвечали легкому ознобу, который то и дело встряхивал его тело, утопающее в слишком просторном пальто. Сад можно было прозреть взглядом насквозь и, чудилось, вся эта готика, все эти стрельчатые аркады из сизых сучьев, в чьих просветах в лад колокольным ударам подергивались и трепетали сгущенные пятна воздуха, все эти голые угольно-черные стволы вырастают непосредственно и сразу из тяжелой вязи чугунной решетки. – Вонзится колокол, начнется казнь молчанья, – пробормотал Муравьев, глубоко вдыхая холодный воздух и думая, что жизнь тоже пишется, как стихи, и нужно угадывать образ, предопределенный первой строкой, методично сужая поле поисков к точке. – И зыблется мгновенье перехода туманности в свободу небосвода, – пробормотал он снова, и ему вдруг стало весело, как при какой-нибудь большой удаче. Он закричал, замахал перчаткой родившемуся на краю поля зрения извозчику и уже было занес ногу в пролетку, когда в нем родилось и распространилось воспоминание: плоская, отменяющая мистические прозрения разгадка. Желание покрасоваться, щегольски легко вскочить в экипаж, любовно приговаривая самому себе: ах, щелкопер ты этакий, ах, бумагомарака, угасло. Упершись ногой, Муравьев совсем не картинно вскинул туловище и сел в пролетку. – «Господи, – думал он, – и ведь никаким забором не окружить. Зато оно беззаконно тобой помыкает, как хочет. Хорошо ящерицам, как ловко они хвост отцепляют». – Он завертел головой, ища забвения в какой-нибудь уличной сцене, но ничего достойного внимания не нашел и, в который раз сдаваясь неодолимому, откинулся на спинку сиденья, прикрывая глаза и позволяя себе услышать уже не голос, а какой-то потусторонний стершийся от повторенья шелест: – Смотрите все, как я умею делать реверанс!

Горизонт закачался и сместился, названия одних вещей от них ушли и пристали к другим вещам, перспектива преобразилась – он тогда сразу понял, что на его жизни спокойно можно ставить крест. В этом месте на увиденную внутренним взором картинку обычно наползал вполне предсказуемый текст, воспроизводить который воспоминанию было скучно, и тогда Муравьев делал над собой усилие, стараясь поменять картинку. Однако вслед за этим начиналось самоуправство памяти, поскольку выскакивал целый ряд картинок, ни одна из которых, строго говоря, не имела отношения к жемчужному облаку, в обиходе именовавшемуся любовью, и тем не менее, все непохожие и разные события, случавшиеся с ним в эти годы, могли называться только этим словом. Кто-то неглупый заметил, что когда мы кого-нибудь любим, мы уже больше никого не любим… в действительности это не так. Потому что, напротив, все, что с нами ни случается в связи с этим внезапным омовением в сродстве, это любовь. Тогда, семь лет назад – хмурясь, вовлекался в прошлое Муравьев – он был единственным зрителем реверанса, это к нему обращались восторженные и беззащитные слова, и они застали его врасплох. Это тогда он вдруг увидел в проеме распахнувшейся двери светлую крутолобую головку и прозрачные, всплеснувшиеся из легкой ткани руки, и, отпрянув назад, чтобы рассмотреть такую хорошо знакомую и вдруг неожиданную фигурку, вступил в пространство вечного блаженства. Уже издалека, из состояния сладкого покоя помертвевший Муравьев различил, как, сделав картинный реверанс, Маша исчезла в коридоре. Маша была племянницей Марьи Гавриловны. Когда через год после тихой свадьбы Бергов от неизвестной болезни в Костроме умерла сестра Марьи Гавриловны, получив согласие мужа, Марья Гавриловна забрала маленькую племянницу у отца – русского человека и слишком задушевного друга всем встречным на время встречи, – которого девочка конечно обременяла. Марья Гавриловна разумно объяснила этому мигом воспламеняющемуся и сразу истощающемуся от бурной вспышки субъекту, что он для ребенка не сможет сделать того, что надо, и что во всех отношениях в доме Бергов девочке будет лучше. Подавленный тоном и манерами Марьи Гавриловны, этот человек, отменно смотревшийся на низкорослой лошадке среди невспаханных лугов и совсем не вписывавшийся в обихоженное домашнее пространство, согласился.

Через пять лет после демонстрации выученного реверанса Маша к неудовольствию Бергов отказала посватавшемуся Муравьеву и вышла замуж за долговязого этнографа в клетчатых штанах, которого обожала за то, что совершенно не понимала. Еще через год, когда этнограф в очередной раз пребывал в долгом странствии, оставила глупую записку и бежала с каким-то политически убежденным господином в направлении Швейцарии. Изумленная Марья Гавриловна на людях не разомкнула уст, но кто бы отважился утверждать, что не поминала она опечаленному Петру Петровичу недобрым словом отца племянницы – костромского перекати-поле и не кляла нынешние распущенные и безалаберные времена. Как бы то ни было, из альбома Марья Гавриловна твердой рукой фотографию племянницы изъяла.

Зато в материнском медальоне, висевшем на шее у Муравьева, некоторое время хранилась блеклая фотография Маши тех лет, когда она была счастлива реверансом, но затем и она куда-то исчезла. Это произошло так. Первые два или полтора года после бегства Маши Муравьев не отворял медальона, которого уже давно не замечал у себя на груди и в который имел обыкновение упирать срезанный подбородок, вглядываясь в людей. Позже, когда образ налетающей на огонь бабочки перестал вызывать у Муравьева судорожную гримасу, он несколько раз нажимал на крохотный выступ, разнимая позолоченные створки, но сразу вслед за этим в страхе соединял их. Во время последующего периода жизни, тяжелого и мутного, Муравьев стал обращать внимание на то, что люди и вещи, стоя на местах, иногда от него отдаляются, и он был вынужден, щурясь, к ним приглядываться, а потом откидывался назад, как художник-кубист раскладывая лица и жесты на составляющие плоскости. Он с тупым упоением прослеживал игру пересечений и граней, впиваясь в противостоящий объект с такой пристальностью, что под этим взглядом тот, на кого он смотрел, бледнел и выцветал. Бесчувственное разглядывание сделалось у него неприятной повадкой. С другой стороны, несоответствие выражения глаз и рта в худом лице Муравьева разрешалось во впечатлении какого-то уклончивого – коль скоро двоение извечно непостижимо – обаяния, и это спасало его от людской неприязни. Именно в ту пору замучив себя компоновкой рецензий, заметок и фельетонов, равнодушным отправлением общественного долга, Муравьев вдруг увидел, что используемые им словесные обороты, все чаще повторяясь, стали бессмысленными, и решился – в груди у него разредилась пустота – поехать в Крым к морю. Именно к морю, потому что все его поступки оплетало влечение к покою, он словно был пропитан сладким ядовитым сиропом влечения к смерти, приукрашивая ее, рисуя ее хладнокровным ночным морем, в которое он медленно погружается.

В поезде, на который исподволь накатывали сначала холодные синие, потом теплые черные ночи, Муравьев спал. Но на второй день путешествия, очнувшись на время от сонной одури, он пошел в вагон-салон выпить и съесть что-нибудь не потому, что проголодался, а по долгу быть, как все люди, и длить жизнь. В освещенном закатным солнцем пустом салоне за устланным полотняной скатертью и уставленным подрагивающими бутылками столиком, обнимая пухлыми подушечками пальцев грациозную ножку хрустальной рюмки, немного наклонив набок и откинув назад голову, сидел господин. Лицо у него было красноватое и припухшее, нежное и очень умиротворенное. Муравьев несколько минут приглядывался к этому лицу и к перекличке сине-зеленого бутылочного стекла с белоснежными манжетами и лиловыми пятнами кистей рук… Созерцание вызвало в нем непредвиденный результат: ему явилось без недомолвок, что он больше не хочет прежней жизни, что глупо жить, как он, когда ум, чувства и вещи мерцают сотнями нежных опаловых отливов, десятками звуковых трепетаний. Он не удержал в себе этой вдруг проплывшей мысли и, не дождавшись нерасторопного официанта, вновь пошел спать. К тому времени, когда он выспался, густые краски пейзажа за стеклом сменились прозрачными – это означало, что путешествие по железной дороге подходит к концу.

Муравьев поселился в приморском городке и ближе к ночи вышел погулять по заплутавшим в акациях улицам. Задумавшись, он забрел в низенький беленый известкой домик, оказавшийся хлебной лавкой, которую хозяин почему-то еще не закрыл. В лавке стояла духота, чернели проемами пустые хлебные полки, на прилавке, освещая только прилегающее пространство, мигал и оплывал свечной огарок, рядом с которым лежал большущий железный замок. В полутьме никого не было видно. Испугавшись этой метафизической вечности, Муравьев поспешно возвратился в живую черноту улицы, которую время от времени все же продувало горячим ветерком, и тогда акации страстно шелестели, а подсвеченные звездами чахоточные и дымчатые верхушки пирамидальных тополей шуршали и терлись об испещренное белесыми точками и запятыми небо.

На другой день пополудни Муравьев отправился в публичный дом, небольшое двухэтажное строение – брошенное из-за ненадобности маленькое подворье – и заведение, как некогда в юности в Петербурге, удивило его ханжеским этикетом и густым запахом, шедшим от произраставших в изобилии вокруг кустов жасмина. Ничего особенного он, впрочем, там не заметил, кроме бедности, и был очень задумчив, поскольку пришел из принципа и неуместно: когда персонал только начал просыпаться. Неказистую девицу, впившись в нее на один миг взглядом и желая, чтобы она оказалась как можно непригляднее, он сразу же забыл, увязнув в далеких мыслях. В комнате, в которую Муравьев прошел, давясь приторным жасминовым запахом, девица долго и с нарастающим испугом ждала, когда в лежащем рядом клиенте отчужденность преобразится в пожелание ее невзрачной плоти.

Когда через час он выходил из заведения, его мысли блуждали далеко и нигде. Во всяком случае, он уже не помнил ни комнаты, ни девицы, и можно было подумать, что вообще ничего не было, но гордость не позволяла согласиться с этим подлогом памяти. Спотыкаясь, он добрел до городского пляжа и с четверть часа вяло сидел на скамье, ожидая, когда солнце вернет в жарко вспыхнувшее и быстро озябшее тело силы. Потом его разморило, и он, с наслаждением обретая все большую уверенность в себе, выкупался. Состояние переменилось. Сцепив за спиной руки и наклонив голову, он зашагал по усыпанной мелким гравием дорожке между тополей к белому особнячку в мавританском стиле, во флигеле которого за небольшую плату снял жилье. В бело-синей от солнца комнате на стене дрожали и плавали радужные пятна. Муравьев лег на диван и, уже смежая веки, различил сгущения вертикально вздрагивавшего воздуха, услышал ток своей крови и сильные толчки сердца, ощутив какую-то космическую растворенность и полновесность. Тогда через несколько дней это и случилось: Муравьев спокойно и твердо отворил медальон, но фотографии Маши в нем не оказалось.

Конечно, склонность к игре воображения и усмотрению вторых и десятых значений за очевидным первым смыслом события – еще со времен прогулок с Петром Петровичем по осеннему саду – побуждали Муравьева заподозрить в случившемся мистическую подоплеку, иными словами, связать исчезновение портрета с посещением нехорошего дома. Рассудительность, однако, не позволила ему избрать эту точку зрения: удержавшись на позиции здравого смысла, Муравьев очень удивился происшедшему. Но поскольку никакого внятного объяснения найти не удалось, Муравьев просто отстранился от невероятного факта исчезновения фотографии из медальона, перестав о нем думать. Отныне медальон в себе ничего не содержал, и, тем не менее, продолжая висеть на шейной цепочке, он означал постоянство и связанность различных Муравьевых в единое целое. Более того, теперь, когда фотографии там, где она всегда была, не оказалось, он вдруг почувствовал себя свободным – жизненный опыт Муравьева из него неожиданно улетучился, зато осталась лакуна, готовая впитывать и наполняться неведомым. Муравьев принялся возбужденно ждать непредвиденных событий.

Но прошла неделя, и ничего необычного не случилось. Стояла прекрасная погода. Муравьев вел себя, как все отдыхающие: гулял, купался, смотрел на море и горы, сидел в кофейне или в ресторанчике, разглядывал жестикулирующих татар и греков, а возвратившись во флигель, снова, как в поезде, больше обыкновения спал. Его очень радовало одиночество, наконец-то появившаяся возможность не размыкать уст. Он перестал жить в предвкушении душевной грозы, и возбуждение понемногу улеглось. Но именно тогда, когда Муравьев превратился в заурядного отдыхающего обывателя, она и разразилась, только не душевная, а простая – атмосферная.

Ночью Муравьева, спавшего с распахнутыми оконными створками, разбудила неестественная тишина. Когда он, как от внезапного толчка, открыл глаза, ему не сразу удалось смирить в себе физиологическую суматоху и вписаться в пространство и время: пульс бился учащенно, сердце стучало в ушах наподобие поезда на перегоне. Совладав спустя несколько минут с собой, Муравьев разобрался в причине бурного пробуждения: – «А в это время здесь гроза – большая редкость», – равнодушно подумал он, зажег керосиновую лампу и, опершись о подоконник, вгляделся в чернеющий сад, слившийся с черным небом. «Организм отзывается на любое чрезвычайной положение», – возникло неуместно и с запозданием в голове у Муравьева. Задохнувшиеся и осевшие в темном предчувствии массы кустов и недвижные насупившиеся деревья не оправдали надежд на освежающее дыхание растительности. Муравьев уставился на обмершую на подоконнике муху, которая, как ему показалось, почему-то начала меняться в размерах: у него на глазах разрастаться и сразу вслед за тем снова уменьшаться. Время пульсировало, никуда не удаляясь, и это тоже было странно. Чтобы не впасть в состояние забытья, сходное с тем, какое за окном являла картина растительного мира, Муравьев взял полотенце и энергично отер с лица и тела пот. Но ощутил не облегчение, а бремя земного притяжения во всех членах и… такой абсолютный вакуум в мыслях, какой обычно бывает перед тем, как в пустоту входит непреложное понимание. Муравьев снова посмотрел на оцепеневшую муху и… понял, каким его видят все, кто не он. Они смотрят на него именно так, равнодушно, как он – на муху, и видят его, сумрачно, но очень верно, хотя он, конечно, не муха… Муравьев почувствовал себя униженным. Явившийся ему собственный образ был нелестен, едва ли не жалок, и хотя картинкой, в строгом смысле слова, эту фигуру назвать было нельзя, тем не менее, не будучи ни визуальной, ни лингвистической, состоя неведомо из чего, она отличалась необыкновенной силой внушения, полнотой и внятностью. Муравьев сразу понял, что спорить без толку и нужно принять ее такой, какова она есть, потому что она – истина, к тому же он ужасно устал. Тяжелую духоту внезапно разорвал и разнес в клочья резкий холодный порыв ветра. Муравьев вздрогнул, поспешно завернулся в покрывало и снова улегся на тахту. Страшных раскатов грома, прогремевших за окном, погруженный в глубокий и странный сон, он уже не услышал. А то, что услышал, но не слухом, а какой-то непонятной способностью, было совсем другим громом и другими раскатами, не имевшими с природными стихиями ничего общего, если не считать вынужденной омофонии в именовании космических явлений и некоторых внешнего порядка обманчивых совпадений. Короче, Муравьев оказался во власти глубокого сна, такого, когда не хватает воли на то, чтобы проснуться и перестать следовать чередой не имеющих концов и начала невразумительных и сопровождающихся бурными переживаниями ярких картинок. Однако начальная фаза, банальная и не заслуживающая внимания, вскоре оборвалась, сновидение по прихоти неведомого избрало редкую колею, и в итоге Муравьев оказался в том затрудненном и привилегированном положении, которое навязывает сновидцу архетипический сон. Бесчинствовавшие в мире пространства и времени гром и молнии более не доносились к Муравьеву, ибо его втянула в себя и поглотила упразднившая пространственно-временные атрибуты беззвучно бушующая пустота. Пустота была исполнена ошеломляющей силы, несоизмеримой с естественными атмосферными феноменами. К тому же о ней едва ли можно было что-то сказать по существу, поскольку она не поддавалась никакому удостоверению, и только косвенные улики позволяли прийти к выводу о несомненном ее присутствии. Полная утрата воли и объявший Муравьева неземной призрачный ужас были тому подтверждением: Муравьев пребывал во власти прозрачной и безмолвной mysterium tremendum.

Громовержец поразил его своей молнией, и он, бездыханный, распался на части, их разбросало за пределами видимости, он полз по грязи, по мху, камням, добираясь до самого себя, воссоединился с отпавшими членами, собрал себя и восстановил тело, в нем снова связались кровяные узы и все части срослись. Он вернулся обратно к жизни другим и смог, восстав, видеть вокруг на сотни верст и даже подниматься вверх по воздуху и уже оттуда свысока видеть сквозь горы огромную равнину. Он увидел за далью в расселинах скал и пещерах, окружающих плоскогорье, прячутся украденные души, они скрыты и их охраняют, но их можно вызвать… Он глубоко вздохнул, набрал в себя свежего воздуха, с гор к нему на грудь побежали ручьи…

Муравьев вскочил: в распахнутое окно влетел сноп ледяной воды и окатил тахту.

Отряхиваясь, ошеломленный Муравьев вновь принялся вытирать грудь полотенцем, на этот раз от дождевых струй, одновременно стараясь сохранить в памяти все, что с ним только что произошло в духовном инобытии и сейчас так быстро от него удалялось. Думая о том, что ему не догнать и не удержать случившегося, а следовательно, и не понять его, – Муравьев безнадежно отбросил полотенце. «А ведь, кстати, сон – это такое необоримое насилие, которому невозможно сопротивляться ни физически, ни духовно», – вздохнул Муравьев и отчего-то посмотрел на подоконник: мухи на подоконнике не было, вероятно, ее смыло. И вдруг Муравьев понял главное: что он сейчас другой Муравьев, а не тот, каким был в присутствии мухи. И дело было не в том, что где-то он слышал, что выживающий после удара молнии полностью меняется, потому что молниевый удар разрывает пелену темной жизни. «Тот, кто участвует в божественной энергии, сам становится светом», – припомнил Муравьев слова из какой-то некогда читанной богословской книжки и неопределенно улыбнулся, потому что они ему польстили. «Видеть сквозь горы и в пещерах… – бормотал Муравьев, мягко покачиваясь с носков на пятки и прислушиваясь к тому, как в саду тупо и однообразно колотит струями по траве дождь, – это значит видеть… Муравьев запнулся и еще раз попытался воспроизвести происходившее во сне. Ему припомнилось ощущение связавшихся и начавших пульсировать жил, разогнавшейся крови, полноты ожившего тела, и он понял, что нет нужды что-либо запоминать, потому что память сохраняет несущественные атрибуты и обстоятельства, их можно забыть… Зато главное – проницательное умозрение – отныне оно неуловимо всегда с ним, и от него не избавиться.

Муравьев выглянул из окна: в саду начали проступать из тьмы смутные очертания деревьев и кустов, дождевые капли медленно набухали на краях кровли, а потом, срываясь, ползли вниз по внешней стороне оконного стекла, расплескиваясь сырыми пятнами на известке стены. После сокрушительного ночного ливня одурманенному свежестью Муравьеву снова хотелось спать: он надел халат, завернулся в покрывало и опять улегся на тахту. На этот раз предрассветный сон не имел отношения к глубинам бессознательного, он был заурядным и не заслуживающим внимания сновидением, какие посещают ничем не примечательных людей.

Муравьев снова был в публичном доме. Изнутри помещение ничем не напоминало пропахшую жасмином маленькую гостиницу, которую ему довелось сравнительно недавно посетить, тем не менее, Муравьев твердо знал, это – она, та самая. Комнатка, в которой его некогда принимала девушка, была как две капли воды похожа на кабинет редактора Петербургского листка, но это почему-то Муравьева нисколько не удивило. Более того, в помещении странно отсутствовал такой насущно необходимый аксессуар профессиональной деятельности, как постель, – по крайней мере, в поле зрения Муравьева она не попала, – а ее замещал письменный стол. И все же никаких сомнений у Муравьева не возникло: это был самый настоящий, просто-таки образцовый бордель. Неожиданным было другое: за письменным столом, уставленным бутылками, сидел, немного наклонив набок голову и одновременно слегка откинув ее назад, освещенный закатным солнцем господин – он обнимал пухлыми подушечками пальцев грациозную ножку хрустальной рюмки, и лицо у него было красноватое и припухшее, нежное и очень умиротворенное. Муравьев несколько минут присматривался к его лицу и к перекличке сине-зеленого бутылочного стекла с белоснежными манжетами и лиловыми пятнами кистей рук… и вдруг дарованным ему в предшествующем сне новым пронзительным умом понял, что перед ним Искуситель. Это было неожиданностью. Искуситель оказался мужчиной среднего сложения с большими прозрачными глазами, крупными чертами лица, с глубокими носогубными складками и складкой между бровями, а также общим выражением, характерным для людей, живущих в свое удовольствие и умеющих принимать решения. Мина умиротворения по мере того, как Муравьев вглядывался в сидевшего за столом, у того постепенно с лица сходила, сменяясь неприязненной. Впрочем, мизантропическая маска продержалась тоже недолго, выражение его снова изменилось, на сей раз явив окружению отталкивающую личину порочности.

За спиной Муравьева прошелестела платьем неказистая девица из ушедшего времени, почему-то сейчас представшая воображению Муравьева – он не мог ее видеть, но знал, что это она, – красавицей. Проскальзывая мимо, она прикоснулась кончиками пальцев к позвоночнику Муравьева, и у него по телу прошла упоительная судорога. Ситуация становилась слишком загадочной для такого недвусмысленного учреждения. Муравьев не отрывал глаз от сидящего за столом господина, продолжавшего забавляться процессом духовного перерождения до тех пор, пока вослед череде творимых им благообразных и антипатических гримас несоответствие выражения глаз и рта Искусителя не разрешилось во впечатлении какого-то уклончивого – коль скоро двоение извечно непостижимо – обаяния, а потом застыло. Муравьев не отрывал глаз от преобразившегося господина – еще через несколько мгновений он понял, что смотрит в зеркало, и в ужасе проснулся.

Муравьев тихо лежал на тахте с закрытыми глазами – он знал, что случилось с фотографией в медальоне. Внезапная разгадка отменяла мистическое толкование: соленая морская вода, в которую он, не снимая с шеи медальона, окунулся после посещения публичного дома, желая смыть воспоминание о визите и возвратить утраченную энергию, бесхитростно съела фиксаж и уничтожила изображение. Хотя… при известной склонности к игре воображения и это простое химическое следствие можно было истолковать более прихотливо, например, как намек на неподлинность испытанного переживания, необязательность зафиксированного душой мгновения и досужую нелепость связанных с ним упований.

Когда Муравьев возвращался из Крыма, он долго сидел в салон-вагоне поезда, в ожидании нерасторопного официанта разглядывая дурно вымытые бокалы и наматывая на палец цепочку с маленьким позолоченным медальоном.

4. Отражение

Все началось с того, что больная с dementia senilis отекшей слабой ногой хряснула по вскарабкавшемуся на порог пауку и жадно подвинула ступню вперед и назад – Петр Петрович выбежал из палаты. В темном коридоре лечебницы что-то угрожающе и безмолвно обозначилось. Конечно, в гибели паука под ногой старой дуры ничего особенного не было – странным был непонятно откуда вторгшийся в него в эти мгновения нестерпимый ужас и последовавшая за ним обморочная слабость. Хотя позже доктор припоминал, что опасения у него зародились уже во время разговора с Егором Иванычем возле нужных чуланов, как бы то ни было, одно из основополагающих в жизни решений было принято Петром Петровичем именно в связи с этими смехотворными обстоятельствами. Больше ничего необычного в те мартовские дни не случилось; впрочем, не обошлось без мелких происшествий вроде неясных снов и настораживающих совпадений, которые, кстати сказать, уже не имели никакого значения, поскольку в Петра Петровича нечаянно вошло что-то, о чем он знал только, что оно враг всей его предыдущей жизни. Когда это совершилось, доктор сделался чужим себе вчерашнему, перестав понимать то, что он всегда так прекрасно понимал – теперь ему это было неинтересно. Никто не виноват в том, что вчера ему было интересно, а сегодня – нет! Отправившийся в паучью обитель блаженных паук достоверно открыл Петру Петровичу – прозрения долго готовятся, но только так нелепо и случаются, – что ему суждено в остаток дней не более чем возобновлять и повторять одни и те же выученные привычные жизненные движения. И хотя по прихоти бессознательного очевидность была явлена Петру Петровичу совершенно неординарно, в виде, так сказать, эмблематическом, доктор сразу догадался: то, что до какого-то времени живо и из-за этого правильно, вдруг – наступает миг – правильным быть перестает, потому что перестает быть живым. А значит, если все оставить как есть, он скоро состарится, как все старики. И ему никогда уже не вдохнуть с былым восторгом – Петр Петрович схватился за голову – колеблющегося мозаичного весеннего воздуха! Открытие этой истины оказалось весомее осознания других, тоже отчетливых, но легких истин, при этом наилегчайшим среди них было подозрение о грозящей лично ему опасности. – «А как ты понял? – Как хорошо, что ты понял!» – припомнил вдруг Петр Петрович и неожиданно вслух охнул, однако сразу успокоился и тем же вечером пошел в кассу вокзала и взял билет на поезд, следовавший в южном направлении.

В отличие от Петра Петровича, истолковавшего случай с пауком расширительным образом, Мария Гавриловна до поры до времени не имела склонности трактовать события жизни знаменательно. Она не подозревала, на какую вступила дорожку, когда, прочитав оставленный на письменном столе непритязательный стишок Петра Петровича, громко сказала Марфуше, пребывавшей в это время в очередном мечтательном путешествии, что Петр Петрович ушел. Куда, спрашивается, ушел? Впервые в жизни Марья Гавриловна произнесла вслух нечто, не имевшее прочных оснований в трезвой повседневности. Прежде она никогда не раздумывала о том, что истина – это перехваченное из неизвестных источников трепетанье, зачастую не совпадающее с тем, что фиксируется словами, сопровождаемое странным ощущением собственного бессилия. Но именно это незнакомое переживание постигло Марью Гавриловну в тот миг, когда она дочитала стихотворение. Однако, сказав дрогнувшим голосом (впервые опустив отчество мужа!) то, что она сказала, – «Петр ушел!» – и попав в точку, Мария Гавриловна все же ошиблась. Ошибка была такой капитальной, что, если бы от нее зависело что-то, кроме перипетий ее собственного духовного бытия, в мире могли бы произойти самые непредвиденные вещи, но поскольку ложное допущение имело отношение только к ней самой, а она, Марья Гавриловна, слава Богу, ошибку проглядела, страшная угроза отмены целой жизни прошла стороной. Потому что Марья Гавриловна ни на мгновение не усомнилась в том, что Петр Петрович разлучился с ней исключительно ради захватывающей радости встретиться еще раз. Неважно когда и где. Именно это несокрушимое убеждение привело впоследствии Марью Гавриловну в пространство любви и чистых сущностей, куда она явилась неожиданно для самой себя и всех ее знавших людей – а заодно и для многих прочих, из числа тех, кто никогда с ней знаком не был, но принадлежал тому же социальному кругу, – прибыла в кокетливой панамке, в пыльнике, с суковатой палкой в руках. Однако случилось это много позже – возвратимся к Петру Петровичу.

* * *

Паровоз шумно отдыхал на одной из станций, не опамятовавшейся от косматого ночного сна с мечущимися по рельсам и прячущимися в кустах фонарными огоньками, сгущавшими противостоящую тьму, и сапом проползающих чудовищ – возмещением за дневную заурядность. Расходящийся клочьями утренний туман вместо чудесной средневековой крепости обнажал скучную водокачку, причисленную, впрочем, к архитектурным достопримечательностям, напротив которой дремлющий в вагоне Петр Петрович старался вообразить ни на что не похожие ощущения будущей жизни и сопутствующие ей необыкновенные мысли. Но будущее мерцало как пустой белесый экран: то, чего пока не было, не поддавалось усилию воображения, поспешно убегавшего к тому, что уже было. Например, замечательно твердел наст сугробов на Васильевском острове и крёстный Федор Вильгельмович затягивал тесьму на замшевом чехольчике с чудесным набором молоточков для исследования рефлексов, приговаривая, перед тем как уложить чехольчик в футляр: «Немножко меньше воображения, Петер, и все будет в порядке. Ты станешь отличным Arzt». Воспоминание растворилось на глазной сетчатке, когда в вагон вошли средних лет мужчина и женщина. Мужчина, с виду служащий, с небольшим саквояжем в руке, справившись с нумерацией, сел на свободный диван напротив Петра Петровича, женщина задержалась перед поставленным кем-то из пассажиров баулом, не в силах его обойти и не понимая, кажется, как ей поступить. Мужчина сделал приглашающий знак глазами, но она не шевелилась. Потом, все же пройдя несколько шагов вперед, очень медленно опустилась на сиденье. Из-под вуали дамской шляпки, на полях которой прихотливо располагались несколько крупных фруктовых муляжей, среди них гроздь винограда, тулью увенчивало павлинье перо, – виднелись подбородок и рот. Сев, женщина поднесла ко рту руку с флакончиком с нюхательной солью, и через несколько минут цвет выступавшей из-под вуали части лица перестал быть сплошным, оно начало обретать разнообразные оттенки розового и лиловатого. Сорокалетний мужчина, ничем не примечательный, смотрел в одну невидимую точку выше уровня взгляда.

За окном рядом с вагоном бежали скучные горизонтали, съедавшие на своем пути все, что могло им воспрепятствовать. – «Теперь Егор Иваныч там преобразует в новых веяниях…», – пришло на ум доктору, и он поморщился, раздосадованный не помощником, а своей досужей вчерашней заботой. Женщина опустила руку с флакончиком, приподняла вуаль и на Петра Петровича вдруг глянули глаза с кошачьими зрачками полумесяцем. Взглянув, она тут же сомкнула веки, а позже, не довольствуясь вуалью, прикрыла лицо рукой.

Петр Петрович откинулся к спинке дивана: домогательства ненужных впечатлений, докучливые воспоминания понемногу начали от него отставать, скрывшись за окном размеренно постукивающего вагона; ему пригрезилось солнечное зимнее утро в нагретой ламбрекеновой, с легкими венскими стульями столовой, в которой за столом, накрытым белой камчатной скатертью с булькающим самоваром и яблочным пирогом, почему-то не было Марьи Гавриловны, зато сидели улыбающиеся и довольные, и, главное, совершенно здоровые его больные; старуха с dementia senilis, навеки забыв о пауке и глядя себе на кончик носа, терзала деснами большой кусок пирога, старательно слизывая нежные яблочные дольки, а ее сотрапезники в эти минуты застолья мчались каждый на собственном гнедом по собственной вселенной, и от скачки захватывало дух. Вскоре, впрочем, это отчетливое видение сменили какие-то нерельефные тени, сделалось зябко, стало грохотать и потряхивать, и постепенно сон начал удваивать действительность. Поэтому Петр Петрович не уловил того мига, когда проснулся, – позже это лишило его возможности указать, когда и отчего им было принято очередное безответственное решение: Петр Петрович вышел из поезда недалеко от Твери вослед мужчине с саквояжем и женщине в шляпке, украшенной громоздкими фруктами, с павлиньим пером у тульи.

Он нашел их в станционном, затянутом плюшевыми шторами буфете. Мужчина и женщина сидели за столом перед двумя стаканами в литых тяжелых подстаканниках и, не прикасаясь к чаю, дружно смотрели на паровое кружево.

– «Я буду с вами интимен, – сказал Петр Петрович, подходя к столу, – вашей жене без врача не обойтись – и церемонно добавил: – Готов предоставить себя в ваше распоряжение».

Остановимся здесь для того, чтобы кое-что уточнить: разумеется, назвав поведение Петра Петровича безответственным, автор делает уступку читателю с простодушным образом мыслей. Автор и его персонаж прекрасно знают, что неверных поступков не бывает, поступки отвечают глубинному побуждению личности, и здесь нет места никакому суждению верности. Верным или неверным поступок становится, когда к нему со стороны прикладывают моральную линейку… но какое, спрашивается, отношение имеют посторонние линейки к твоей сокровенной жизни? Особенно если решается вопрос о том, прозябать или жить полноценно! К сведению, Петр Петрович вообще не имел обыкновения действовать вследствие принятия рассудительных решений, а поступки, свершающиеся по наитию, не предполагают колебаний. Ведь – какая удача! – Петру Петровичу удалось расслышать то, что ему не слишком разборчиво сказали. И велика важность, что отдельные скептики полагали это слово павшим на слишком хорошо подготовленную почву!

Доктору отвели флигелек распластанного двухэтажного деревянного дома с синевато-железным отливом, большого и крепкого, словно пустившего из нижнего венца в землю корни. Флигелек располагал нежилыми помещениями первого этажа и двумя светелками во втором. Когда немногие вещи доктора заняли поспешно и наудачу предложенные места, что-то неслышно загудело, хлопнула форточка, вздулась занавеска, под половицей с испугу проскочила мышь – началась другая жизнь. Петр Петрович вздохнул и подошел к окну. Над расстилавшимися за окнами светелок белыми полями тянулись белые облака. В исполненном бессмысленной значительности пространстве нельзя было высмотреть ни единого пятнышка. И доктору по привычке искать всем событиям музыкальную аналогию припомнилось анданте из равнинной симфонии Чайковского, так прекрасно сыгранной Никишем. Петр Петрович немного постоял, глядя на открывшуюся бездыханность. Картина была очевидным следствием его непредсказуемого поступка.

Петр Петрович ошибся в предположениях: Анна Александровна не была женой своего спутника. Мужчина управлял большим имением ее мужа, называвшимся Поляны, и сопровождал хозяйку во время посещения тверской лечебницы – отсутствующий хозяин, возложив хлопоты о больной жене на управляющего, давал о себе знать исключительно регулярными денежными отчислениями от высылаемых ему доходов. Еще управляющий сказал, что Анна Александровна заболела до его появления в имении и, по слухам, ее болезнь связана с неудачными родами и горячкой, во время которой она Бог знает что вообразила. Эти скудные сведения вполне удовлетворили Петра Петровича, в глубине души полагавшего, что сколько не проживи он в Полянах, пребывание в них – транзитная станция на пути к месту, в котором его бытию предстоит пышно расцвести, обогатившись неведомыми переживаниями. Он знал: его душевную жизнь очистит свежая майская гроза, но поименован конечный пункт следования будет в урочные день и час, для этого нужно запастись терпением.

* * *

Наступила осень. Упования Петра Петровича не слабели: с конца зимы он жил в Полянах, повинуясь неясной силе, ни с кем из прежнего окружения не сообщаясь, пренебрегая воспоминаниями. Не то чтобы доктор намеренно вычеркнул предшествующую жизнь из памяти, потому что подспудно был уверен, что в ней все идет своим отлаженным чередом к пределу, который уже давно обрисовался на горизонте. Нет, странным образом, даже если бы он полагал, что дела обстоят не столь успокоительно, очевидно, доктор переменять ничего бы не стал, прошлое – бывает такое! – исчерпалось до дна, оставив по себе память такую же весомую, как истаявший воздушный поцелуй. Точнее, вообще ничего. Оно исчезло. Так что теперь, можно сказать, Петр Петрович состоял из ничего. Неощутимую утрату компенсировало напряженное ожидание того, что еще не наступило, того, о чем хотелось догадаться, но не получалось. В окрестных деревнях прослышали о докторе, и к нему потянулись занемогшие, хотя большинству он мог помочь только советом. К тому же, будучи психиатром, Петр Петрович к болезням относился фаталистически, полагая, однако, что иногда кое-кому надолго легчает. Проснувшись спозаранок, он сидел, оперев ладони о край широкой кровати, напрягши шею и склонив голову, изгоняя из ума просительные слова, слова вообще, стараясь удержаться в невесомости интенсивного, не наполненного никаким определенным содержанием чувства. Придя в себя после нескольких минут пространственного забвенья, он беспомощно улыбался, зная, что виновник всего, что случается и есть, – неисповедимая воля, и лучше прислушиваться к ее велениям, уж если она дает о себе знать. Кстати, к широкой своей кровати Петр Петрович не привык, а старался держаться ближе к деревянной раме: в середине его так укачивало, что он хватался рукой за сердце. Зато в полудреме у края постели доктора посещало ощущение синестезии – слияния всех данных человеку чувств воедино, и тогда Петр Петрович переживал многоцветные состояния, в которых наравне с миражами, благоуханьем и нежными осязаниями изредка мелькали случайные слова, ни во что определенное не складывавшиеся и уж подавно нуждавшиеся в обработке для сообщения другому человеку. Однако сообщать их было некому. По вечерам доктор не сразу зажигал лампу: когда воздух темнел, пространство белого поля, охваченное оконной рамой, начинало контрастно сиять, и Петр Петрович долго смотрел на слепящий блеск. Он думал о просвечивающих друг друга вещах и повсеместности совпадений, которые никак, ну просто никак не могут быть неумышленны. Потом, вдоволь насмотревшись на соединение природных света и тьмы, он отворачивал у лампы фитиль и обращался к описанию прихотливых сочетаний потемок и света в людях. Петр Петрович затеял описать многообразные формы человеческого слабоумия, предполагая впоследствии сложить записи в хорошую и полезную книгу, высоко ценимую студентами и специалистами. И все же он то и дело отвлекался от примеров рядовой глупости ради непостижимых загадок человеческой души, в которой свет и мрак, по его мнению, распределялись приблизительно равными частями, и в итоге человек выглядел довольно сумрачно. При этом в большинстве людей сопротивляющиеся друг другу качества пребывали в нерасторжимом объятии и разъединению поддавались только в сугубом теоретическом умозрении. Описав какой-нибудь особенно подлый случай, сотворенный пациентом (иногда с запозданием признанным здоровым), Петр Петрович огорчался: он полагал своих больных стороной исключительно страдательной. Вытащив край листа из-под негодующей кошки, он пришлепывал его пресс-папье, а затем в унынии отправлялся бродить по окрестностям, раздраженно всплескивая правой рукой, не чуя свежих запахов, чуждых его привыкшему к карболке обонянию, и отвлекая себя разнообразными, не имеющими отношения к действительности размышлениями. Весной в ознакомительных прогулках доктора иногда сопровождал управляющий, умиленно гордившийся всеми ручьями, тропинками, деревьями, кустами и кочками, чьим хранителем он чувствовал себя в отсутствие хозяина. Но доктор его рассказов не слушал, во время прогулок он с интересом смотрел не в направлении указующего перста управляющего, а на него самого: он прикидывал, годен ли тот стать персонажем его книги. Да и вообще, мир вегетаций и круговращенье природы (это было капитальное заблуждение Марфуши) оставляли Петра Петровича безразличным: в прошлом он любил цветы, потому что считал, что созерцание безучастно красивых вещей, например, цветочных сердцевин и венчиков, споспешествует верной диагностике, поскольку диагностический дар, вне всякого сомнения, зиждется на тонком эстетическом чувстве. К тому же растения могут быть лекарствами, хотя в любых лекарствах, по правде говоря, мало толку. Именно поэтому свою пациентку он пользовал немудреными средствами вроде боярышника и валерианового корня, имевшимися в изобилии, и немного дигиталисом. А еще молчаливым ежедневным совместным пребыванием в обширной гостиной, во время которого, а равно за любой трапезой, Анна Александровна появлялась в неизменной фруктовой шляпке, так что в ожидании десерта Петру Петровичу доводилось в который раз разглядывать изрядную гроздь винограда, притороченную вкупе с павлиньим пером и вуалеткой к тулье. К слову сказать, из-за вуалетки Петру Петровичу, в итоге понявшему, что перед ним молодая женщина, так и не удалось хорошенько ее рассмотреть. Он и не старался, признаться, она его не занимала. Сеанс призрачной душевной связи, случавшийся во время сидения в гостиных креслах, протекал односторонне и привычно однообразно. Сна-чала Анна Александровна изредка всхлипывала и безгласно, не размыкая губ, плакалась себе и доктору, а устав от бурных беззвучных речей, впадала в бессмысленное раздумье. Когда доктор замечал, что она склоняется к дремоте, он говорил: «А теперь, голубушка, немного забвенья…» и провожал спотыкающуюся и покачивающуюся женщину в ее комнаты. Эти безмолвные психоаналитические собеседования отчего-то действовали на жену хозяина успокоительно, исчерпывая отношения врача и пациентки.

Но как-то раз во время обеда, когда Анна Александровна, как всегда, сохраняла кроткое молчание под вуалеткой, управляющий с преувеличенно-серьезным видом протянул доктору какую-то ободранную тетрадь, присовокупляя, что, по мнению хозяйки, эти записки могут оказаться доктору полезными при написании его книги. Доктор взглянул на Анну Александровну – она в этот миг особенно низко наклонила голову, так что вуалетка коснулась края суповой тарелки – и взял тетрадку. Это был дневник ее супруга, вернее, то, что осталось от многолетних регулярных записей. Вечером, насмотревшись на сияние воздуха за окном, Петр Петрович открыл дневник: чтение длилось не более пяти минут. Из нескольких уцелевших заметок хозяина можно было сделать вывод, что имение было им куплено внезапно, после того как однажды прекрасным солнечным утром автор дневника – так он сам объяснял – обнаружил в себе совершенное отсутствие великодушия и жалости ко всему на свете и какую-то необыкновенную пустоту в душе, требовавшую незамедлительных мер противодействия. Как горожанину ему казалось, что обретения души в городе произойти не может, он вышел от скучной службы в отставку и занялся поисками подходящего имения в деревенской местности. Вскоре он его нашел…

Дальше ничего нельзя было понять, потому что на тетрадь, вероятно, положили кусок сала, и пропитавшийся им поздний отрезок жизненного пути мужа Анны Александровны – это было очевидно – съели мыши: центральная часть строк, как раз приходившаяся на жирный отпечаток, была неровно выгрызена от второй до последней страницы. Зубчатые бумажные края крошились, судьба хозяина Полян обретала зловещий оттенок. Оставив доктора на свой счет в сугубом недоумении и не пролив света на историю Анны Александровны, автор съеденного дневника все же приятно удивил Петра Петровича родственной склонностью к безответственным поступкам.

Спустя два дня за обедом управляющий неожиданно сказал, что Анна Александровна желает обсудить с Петром Петровичем впечатления от дневника ее мужа, а затем откланялся, добавив, что его, к сожалению, призывают хозяйственные дела. Привыкший к чудачествам пациентов Петр Петрович невозмутимо выслушал слова управляющего и, полагая неурочный сеанс немотствования после сытного обеда делом, которое надолго не затянется, приветливо с ним распрощался. Профессионально удерживая улыбку на лице, он не торопился обращаться взором к фруктам и перу на дурацкой шляпке и сначала бросил взгляд в окно на низкое, не уместившееся в оконном проеме облако, потом скользнул глазами по висевшему напротив обеденного стола и отражавшему участников трапезы большому старинному зеркалу с темной ряской мелких трещинок по краю и ослепительными сполохами в середине стекла, чей безмятежный овал после созерцания сурового прямоугольного окна необыкновенно умиротворял…

В это не верилось: в зеркале Анна Александровна плавными уверенными движениями отставила в сторону блюдце с чайной чашкой и сняла шляпку, которую сразу скрыла темная ряска по зеркальному краю; на плечи мягко упали ухоженные обильные светлые волосы; Анна Александровна подняла руку и немного откинула назад голову, чтобы вновь подхватить волосы гребнем, при этом ее движении, таинственно вторя контуру уплывающего из оконной рамы облака, обрисовались мочка маленького уха с ниспадающей каплей серьги, высокая линия шеи, изгиб плеча, на которое откинулся расширяющийся книзу рукав домашнего капота; другая рука лениво взмыла на помощь, и узкая ладонь прижала распавшиеся пряди к затылку, шелковистая ткань, выше тонкого локтя собравшись складками, обнажила в пройме подмышку, и немного выпятилась грудь. Петр Петрович замер: это было телодвижение совершенно здорового человека, потому что больным – он это прекрасно знал – невозможно делать жесты, исполненные такой осознающей себя свободы. Петр Петрович смотрел, не отрываясь: в зеркале царила другая Анна Александровна.

Здесь автор, не в силах удержаться, снова развязно вмешивается в повествование, на этот раз с рассуждением о свойствах зеркал, с которыми – как считают многие, не только рассказчик, – дело обстоит непросто и некоторым образом даже загадочно. Чего им издавна только не приписывали! Вот, например, известно, что глядеть в зеркало, а значит, быть в нем, – то же самое, что быть в ином мире. При этом мир, являющийся в «прозрительном зерцале», не обязательно мнимый, он может предстать как единственно достоверный, и тогда отразившееся в зеркальной поверхности показывает искомое. А поскольку чаще всего мы ищем свой удел и самих себя, оно показывает, кто мы на самом деле, выявляя судьбу и душу, т. е. истинную суть того, кто в него смотрит, тем самым обретающего дотоле скрытую или утраченную подлинность. Иногда это случается в смутном зеркале сна – сны и зеркала различаются по степени туманности – и, бывает, что обретаешь себя, входя во сне или сливаясь в зеркале со своим отражением, которое уже не ущербная копия, а – иногда страшный – оригинал. А поскольку зеркало – мерило подлинности, именно поэтому время от времени оно подспудно намекает на мнимость сходства. Еще ужаснее, однако, случай, когда зеркало под давлением зеркальных атмосфер и по наущению зазеркалья искажает изображение, как это делает так называемое кривое зеркало, которое, меняя кривизну зеркальной поверхности, подвергает отражение жутким трансформациям. Такое зеркало сразу бы треснуло, отразись в нем истинное лицо! Хуже только, когда глядишь в зеркало, а в нем ничего нет. Нынче в ходу, однако, другая, очень характерная для нашего отрицающего времени, мысль: зеркало не заботится о поиске истины, оно задается коварной целью опровергнуть уникальность лиц и вещей. Так как отразившееся в зеркале не менее реально, чем оригинал, зеркало проделывает отталкивающую операцию удвоения, утроения… умножения реальности. Мир – не бесконечная ли цепочка грезящих друг о друге предметов и персонажей, но тогда, как подозрительно заметил современный поэт, может оказаться правдой, что только зеркало зеркалу снится, и головокружение единственно вполне адекватное жизни состояние?

Вот так-то, читатель! А все-таки, что же наш Петр Петрович?

Но мысли и чувства, переживаемые Петром Петровичем, который все еще смотрел в уголок сероватого стекла, – теперь уже на свое собственное, искаженное рефракцией и испещренное краевой ряской потемневшее отражение, – не поддаются описанию не потому, что они были слишком сильны или в них трудно было разобраться, а потому что доктор пребывал вне зоны разумных соображений и ощутимых чувств. Только когда Анна Александровна бесповоротно ушла из сферы влияния зеркала, – ее силуэт в середине зеркальной поверхности растворился в белых сполохах, припозднившемся отблеске уплывшего облака, – в Петре Петровиче ожили рецепторы, воспринимающие время и пространство, благодаря которым к нему медленно возвращалась способность различать. После минут, когда он о себе не помнил, у доктора немного теснило грудь. Он повернулся лицом к столу, из назойливого кружения догадок одна обрела твердость и весомость камня: пребывание в Полянах – не остановка по дороге к опьяняющему величию, а конечный пункт следования. Доктор понял, что уже во второй раз с ним случилось небывалое событие: сокрытое предъявило себя неумолимо и пугающе. Он с усилием заставил себя взглянуть на Анну Александровну – поистине ему было бы легче ее не видеть, чем смотреть снова на этот утомительный пример нелепости. Перед ним, как и раньше, и едва ли не в той же позе, по другую сторону стола сидела Анна Александровна, но именно потому, что теперь Петр Петрович знал, как все обстоит на самом деле, перед ним был совсем не тот человек, какого он видел перед собой прежде. Поэтому неправильно было бы сказать, что это та самая Анна Александровна, какую он видел всегда, потому что сейчас это была Анна Александровна из зеркала, и с этим уже ничего было нельзя поделать.

Оба молчали. Потом Анна Александровна спокойно сказала: «Да, я здорова. Но так удобнее».

«Не сочтете ли за труд объясниться?» – пробормотал Петр Петрович.

«Ну, полно», – сказала Анна Александровна.

И хотя эту ничего не говорящую реплику можно было истолковать как угодно, отныне все, связанное с Анной Александровной, обрело для Петра Петровича необыкновенную важность, и он почтительно внял не до конца очевидному смыслу ее слов.

Они снова замолчали. Спустя мгновение в воздухе что-то изменилось, Анна Александровна быстро надела фруктовую шляпку и выскользнула из столовой.

Вечер до позднего часа, погасившего сумеречное сияние за окном, промелькнул незаметно. Петр Петрович провел его в кресле напротив окна, не пересаживаясь за письменный стол, – к разумной работе он был не способен. Мысли доктора ни за что не хотели соблюдать должную последовательность, достойную человеческой особи, они взметались, как мусор, поднятый внезапным ветром, суетливо дробились и наплывали все вместе – их затопляли ручьи набегавших друг на друга, разрастающихся, разноликих: тревожных, радостных, грозных, поющих ощущений – всепоглощающий бессмысленный поток, подвластный неровно бьющемуся сердцу. В какой-то миг хаос стал медленно упорядочиваться, и тогда все бывшее тусклым, незначительным и плоским вдруг изнутри осветилось – мир обрел глубину. Петр Петрович открыл глаза и перевел дыхание, в руках он держал ущербный дневник мужа Анны Александровны: ему вдруг показалось, что он мог упустить какое-нибудь весомое замечание, проливающее свет на многое, о чем бы ему теперь хотелось знать, к тому же было захватывающе интересно держать в руках вещь, соединявшую его с Анной Александровной. Ему даже пришло вдруг в голову неожиданное соображение, что зря он не слушал управляющего во время прогулок по Полянам, потому что в глупом самодовольстве этого человека тоже могло обнаружиться что-нибудь важное. Впрочем, с необыкновенным вниманием перечитав дневниковые записи, Петр Петрович ничего нового и примечательного не нашел и так и не понял, с какой целью ему вручили несуществующие записки витающего в отдалении призрачного персонажа.

Это оставалось загадкой в течение нескольких дней, на протяжении которых Петр Петрович, углубившийся в раздумья о той Анне Александровне, которая была в нем, едва замечал Анну Александровну, бывшую снаружи. И при том, что одна Анна Александровна мало противоречила другой, та, что была снаружи, иногда, например, во время ежедневной совместной трапезы, мешала своим назойливым присутствием той, которая внутри. Петр Петрович приходил в замешательство. К тому же, пожалуй, у внутренней Анны Александровны – Петру Петровичу хотелось ей столько про себя рассказать! – он рассчитывал найти больше понимания, чем у Анны Александровны внешней, все же способной – Петр Петрович так этого боялся! – неожиданно пошатнуть сложившийся образ неуместным движением. Доктор был заинтригован и смущен, потому что сейчас он знал – ах, при этой упоительной мысли у Петра Петровича начинало слегка теснить грудь – вот она, непредсказуемость, можно ждать чего угодно, и вообще, какой это мятежный восторг чувствовать себя инструментом, на котором играют ангелы!

Совсем вскоре репертуар обликов, явленных Анной Александровной Петру Петровичу, пополнился еще одним, уже не нелепым и также не лениво высокомерным и прельстительным, но, страшно сказать, едва ли не тираническим. Потому что Анна Александровна не забыла намерения обсудить с доктором дневник фантомного мужа и выказала спокойную настойчивость в достижении этой цели, непринужденно навестив в один из вечеров Петра Петровича в его флигельке, и беседа вышла неожиданно долгой. Оказалось, правда, что доверительные рассказы Петра Петровича о себе Анну Александровну не очень занимали. И все же разрушения образа, которого так опасался Петр Петрович, не случилось, даже напротив, он укрепился кое-какими оригинальными оттенками, нимало не менявшими общей фактуры. Кстати, в тот вечер, покидая доктора, Анна Александровна упомянула о желательности подтверждения диагноза, поставленного в Тверской лечебнице столичным доктором – она хотела сообщить его мужу. Злополучный дневник, поначалу подвергшийся бурному обсуждению, в ходе беседы незаметно соскользнул за кожаную подушку дивана и пребывал в этом темном месте вплоть до того относительно отдаленного времени, когда исходившими от него катастрофическими запахами увлеклась кошка. Зато ритуал ежевечернего созерцания гаснущего за окном света, неуклонно соблюдаемый Петром Петровичем, утратил прежнее качество. Просто потому, что доктор, если и сидел в кресле напротив окна, этого света не видел, хотя он был. Впрочем, был или не был, если Петр Петрович его не видел, вопрос философский. Важно не это: теперь, когда Петр Петрович откидывался на спинку кресла и подпирал рукой голову, он поспешно прикрывал веки, а не приковывался взором к темнеющему прямоугольнику, прежде всегда рождавшему в нем медленные согласованные перемещения чувств, приближавшие доктора к умопостижению космоса. Когда спустя неопределенное время доктор поднимался, чтобы пересесть за письменный стол, он чувствовал легкость в теле и спокойную уверенность в душе. Но ныне под смежившиеся веки Петру Петровичу незамедлительно являлись одни и те же две-три навязчивые картинки, делавшие кровообращение бурливым, отменявшие какое-либо весомое помышление и затруднявшие дыхание. Доктор вставал из кресла с зарумянившимся лицом и рассеянным взглядом. К письменному столу он не подходил. Чаемая Петром Петровичем авантюра жизни, душевно раскаленной, как в итальянской опере, и интеллектуально сверкающей, как в прозрениях немецкого философа, осуществлялась предпочтительно с музыкальной стороны. Бог словно усомнился в том, что Петр Петрович способен быть чем-то большим, чем он есть, и отпустил ему по его возможности.

Тем временем поведение природы в окрестностях Полян было заведомо предрешенным: зыбкие миражи лета сменила непререкаемая геометрия поздней осени. Высокая ветла у крыльца оголилась, в просветах растопырившихся веером прутьев хохлились саркастические вороны. Когда Петр Петрович сходил с крыльца, они на него смотрели.

Однажды Петр Петрович вяло и нехотя вспомнил: «А как ты понял? Как хорошо, что ты понял…» и вдруг подумал, что никогда больше не увидит Марью Гавриловну, и очень удивился тому, что у него вообще была какая-то жизнь до этой жизни. И уж во всяком случае, прошлое не представлялось ему длительностью, которую можно последовательно припомнить, потому что припомнить последовательно – значило проложить в лесных дебрях не существовавшие тропинки между двумя-тремя сохраненными памятью окаменевшими полянами, эпизодами забытой жизни. Поэтому он помнил только стоявший на буфете ослепительно начищенный самовар, старуху с dementia senilis, безжалостно обошедшуюся с пауком, бездонный страх, которым он тогда вдруг исполнился, но последним сполохом было воспоминание о дважды повторявшемся сне, из-за схожести слившимся в один-единственный сон. Этот сон объединил его предшествующую жизнь с нынешней, приснившись в последний раз спустя неделю, ночью, и ярче прежнего. В нем он видел себя поднимающимся по стеклянной лестнице внутри стеклянного дома. Стены дома пронизывало теплое, льющееся извне белое сияние, в средоточие которого вела лестница, при этом подъем по ее ступеням сопровождался нарастанием внутренних тепла и блаженства, каких он прежде никогда не знал…

Очнувшись, Петр Петрович дольше обычного сидел на краю постели. По привычке соотносить душевные состояния с музыкой он пробормотал: – «…струнный квинтет, интермедия перед финалом…». Эту новую музыку ему довелось слышать всего один раз, и она его поразила.

Он вышел, как обычно, из флигеля к обеду в столовой. Управляющий читал за столом газету. Скрывающаяся под вуалеткой Анна Александровна появилась из своих комнат последней. Петр Петрович не замечал смены блюд, в эти мгновения он рассказывал внутренней Анне Александровне о сугробах на Васильевском и о том, как крёстный Федор Вильгельмович затягивал тесьму на замшевом чехольчике с чудесным набором молоточков для исследования рефлексов, приговаривая, перед тем как уложить чехольчик в футляр: «Немножко меньше воображения, Петер, и все будет в порядке. Ты станешь отличным Arzt». Петр Петрович улыбнулся воспоминанию, положил нож и вилку на блюдо, а когда распрямился с намерением утереть рот салфеткой, взгляд его ненароком скользнул по висевшему против обеденного стола и отражавшему участников трапезы большому старинному зеркалу с темной ряской мелких трещинок по краю и ослепительными сполохами в середине стекла, чей безмятежный овал…

В это не верилось: в зеркале Анна Александровна вдруг лихо нахлобучила фруктовую шляпку на голову управляющего, просунула кисть руки в прореху его рубашки, одновременно ее нога под скатертью произвела какое-то неопределенное движение, от которого край скатерти приподнялся.

В тот же миг из глубины зеркала на поверхность всплыла светящаяся точка, от нее, как разбегается по озеру рябь, разбежались зигзагами ручейки, разбившие зеркальную плоскость на части и преобразившие отражение. Анна Александровна распалась на фрагменты.

Петр Петрович не шевелился, он опустил взгляд на блюдо с ножом и вилкой – взгляд пал на старинную монограмму на фамильном серебре, сплетавшую в затейливом и страстном объятье начальные прописные буквы незнакомых имени и фамилии. Возможно, это были имя и фамилия одного человека, однако, не исключено, что выгравированы были имена двух людей, пожелавших увековечить беспредельную преданность друг другу в наименее поддающемся тлению материале. Вензель вдруг необыкновенно рассердил Петра Петровича. Насупившись, доктор смотрел на фривольный узор, предающий гласности то, до чего никому, ну, совершенно никому не должно быть дела… У доктора немного теснило грудь: он не понимал, как мог ошибиться в таком несложном диагнозе при наличии очевидных симптомов. Петр Петрович поднял глаза и столкнулся взглядом с насмешливой улыбкой управляющего.

Доктор бросил на стол салфетку и пробормотав: «аберрация» – какой-то, очевидно, медицинский термин, до сотрапезников долетело, впрочем, еще слово «вуаль» и, кажется, «кокаин» – покинул столовую, прошел веранду, оказавшись на крыльце, спустился до третьей ступеньки и только тогда вскинул опущенную голову. За множеством выгнутых устремленных ввысь прутьев большой шаровидной ветлы он вдруг различил увеличивающуюся в окружности, всплывающую черную точку с радужным галлом… из точки выползало светящееся, сулившее столько безмятежной жизненной полноты, благодатное облако давешнего сновидения. Необъятная повелевающая сила взметнула и уронила Петра Петровича. Боль была такой несоразмерно огромной, что в первый миг не имела качества боли… так предельные выражения черноты и белизны совпадают в ослепительном сиянии. Вспорхнула птица. Воздух вокруг Петра Петровича похолодел.

Все началось с того, что больная с dementia senilis…

5. Ку-Зина, судейский и Гоголь

«Ах, знаю я, что вы непременно мне скажете про отсталость – восклицала Зиночка – но лучшая женщина – Пульхерия Ивановна!» Это мнение никто из собравшихся у Петра Петровича гостей оспаривать не собирался: все незамедлительно и безусловно принимали Зиночкину сторону, какими бы сумбурными высказываниями она ни оглашала застолье.

Зиночку любили.

Зиночкина история была до поры до времени простой: она была первенцем в бедной дворянской семье и, как только превратилась в девицу на выданье, мать постаралась поскорее сбыть её с рук. Бесприданницу выдали за секретаря суда, средних лет человека, усердного и исправного в делах службы, понаторевшего в обращении с бумагами, о которых он забывал сразу после того, как покидал служебное помещение. Когда присутственная дверь после рабочего заседания за судебным чиновником захлопывалась, он через несколько минут оказывался у Мучных рядов напротив чайной Общества трезвости, которую со счастливой улыбкой огибал и входил в маленький зал первого этажа в двухэтажном трактире. И здесь с секретарем суда происходило преображение: предшествующая часть дня стиралась у него в уме как сон и, скидывая пальто, чиновник уже не смотрел с удивлением на свою жизнь со стороны, как поутру и пополудни, а видел её прямехонько перед собой, поскольку в этот самый миг она являлась непосредственно in persona, свидетельствуя душевную благорасположенность и готовность открыть ему свои объятия. Иван Иванович ещё усаживался на стул, расправляя плечи и принимая удобную позу, а половой уже нёс маленький графинчик с рюмкой и тарелку, на которой лежал пирожок со стерлядью. Но пить, будучи человеком воспитанным, Иван Иванович не спешил: для реставрации душевных состояний коллежскому асессору потребна была не столько белая горькая, сколько символы жизненного постоянства, воплощающиеся в столе, накрытом белой скатеркой, привычном половом, графинчике и пироге. Засунув кисти рук в карманы жилета и откинувшись на спинку стула, чиновник грезил, словно просматривая фильму. При этом посещали его только отрадные видения, например, унаследованное им расстроенное и обремененное долгами имение припоминалось только в тот период времени, когда ему было не более пяти лет и маменька с папенькой качали его на качелях. Или приходил на ум блестящий ответ на гимназическом экзамене, когда он прочитал собственного сочинения стихи во славу родного города… А ещё ему представлялась Италия, потому что Италия – это Италия, всякий понимает…

Просидев так около часа, Иван Иванович выпрямлял спину, негромко втягивал воздух в ноздри, выдыхал его, решительно – одна за другой – опрокидывал в себя две или три рюмки с водкой и, на ходу доедая пирожок, надевал пальто. Уходя, судейский ронял, адресуя половому, неизменную фразу: «Легче пуха душенька у меня сейчас, легче пуха! Спасибо, братец!»

Привыкший к повадкам клиента половой вместо ответа безмолвно улыбался и победно воздевал руки, но Иван Иванович уже выходил из трактира – он торопился домой к Зиночке, пред которой мог появиться только с просветленным умом и полегчавшим после возмутительных судебных дрязг сердцем.

* * *

Когда после незаметной свадьбы молодоженов предоставили самим себе, иными словами, своим нехитрым утехам и нелегким хлопотам, Зиночка впервые услышала от судейского произнесенные им невзначай незнакомые слова: вексель и закладная, значения которых она так никогда и не поняла. Тем не менее, таинственные слова внушили ей одну верную и короткую мысль: нужны деньги. Эта мысль разбудила дремавшие в Зиночке недюжинные способности. Два дня Зиночка посматривала за окно своей комнаты, но ровным счетом ничего за ним не видела – она старалась вспомнить то, чего не помнила, – задача труднее не бывает. На третий день от родительского дома к дому молодых в сопровождении служанки извозчик повез на телеге два кованых никому не нужных сундука, долгие годы простоявших на чердаке. В родительском доме о сундуках забыли, одна только мать, ошибаясь, точно знала, что они пустые, поэтому против перемещения не возражала. Сундуки разместили у Зиночки в комнате. Зиночка порхала по комнате и улыбалась. Маняша протирала плотно слежавшуюся пыль, поддающуюся только намыленной мочалке, и бормотала что-то нелестное по адресу хозяйки. Чиновник никаких нововведений не заметил, поскольку был погружен в размышления об удельном весе души.

После того, как сундуки засияли поперечными железными полосами и старинными поковками на углах, Маняшу попросили удалиться в своё кухонное царство, а Зиночка, окунув ключ в смазочное масло, вставила его в замочную скважину – она ждала чего-то невероятного! – откинула крышку первого сундука. Взглянув широко раскрытыми глазами, Зиночка увидела, что сундук наполнен шпульками с разноцветными шелковыми нитками. Ошеломленная Зиночка отворила второй сундук и увидела ровные стопы с всевозможными тканями, аккуратно завернутые в тряпки большие и малые обрезки бархата, крепдешина, шелка, шерсти, панбархата, плюша, маркизета, кашемира, органди, тонко выделанной кожи. Только тогда она вспомнила, что прабабка, по слухам, держала швейную мастерскую, а её швейки славились на все окрестные городишки.

Придя в себя от удивления, Зиночка вновь затворилась в комнате: она думала о том, как хорошо смотрятся весной дамские шляпки, особенно с богатой декоративной отделкой в виде венков, букетиков или муляжных фруктов, появившиеся в парижской моде совсем недавно. Ей грезились растения необычной расцветки, например, из ткани в горошек или полоску, и фрукты, которые могут быть как естественной, так и пестрой окраски. К тому же, если даяния Флоры украсить перьями…

В эти дни зоркие старухи, вечно толпящиеся возле Гауптвахты и Пожарной каланчи могли заметить Зиночку совещающейся с проворной и ушлой мещанкой перекупщицей, имевшей какие-то дела в шляпной лавке… хотя не вполне понятно, о чём так долго могли беседовать дамы столь неравного социального положения.

Как бы то ни было – точными сведениями автор не располагает – одно невероятное событие, случившееся той весной в Костроме, сомнению не подлежит. Мы имеем в виду внезапное дамское помешательство на шляпках. На шляпках из соломки с шелковыми цветами, шляпках из перьев фазана, украшенных птичкой со стеклянными глазами, с большими полями из ворсистой ткани с веером из шелка, кружевом и искусственными цветами, на шляпках floppers, плотно облегающих голову, на миниатюрных тумбочках с цветами, чепцах из тюля и шляпах а-ля король Франциск. Творец этого изобилия твердо знал, что капотики из крепа цвета трубочиста и василькового считаются теперь вульгарными и тон должен быть бледным, потому что, если женщина – это неоспоримо – цветок, головка у неё должна напоминать бутон.

На появление за обедом мясных блюд и исчезновение кредиторов Иван Иванович внимания не обратил, чем занята жена, имея в голове мысли по преимуществу философского свойства, не интересовался и в отдаленную комнату, – туда перетащили сундуки – в которой предшествующие поколения хранили то, что им не могло понадобиться, не заглядывал. Своей семейной жизнью он был совершенно удовлетворен. Тем более, в это время в суде ему дали ответственное поручение, заключавшееся в передаче некоего секретного пакета директору архива судебного департамента в Петербурге, возвысившемуся костромичу из семьи, знакомой половине жителей Костромы. Секретный пакет с виду был несколько странен: он представлял собой запечатанный сургучными печатями конверт, к которому прилагалась высокая твердая коробка из тех, в каких дамы держат шляпы. Впрочем, что к чему прилагалось, никто не знал.

Когда после посещения придорожных трактиров, не подлежащих никакому сравнению с трактиром против Мучных рядов, и прибытия в немного растрепанном виде в столицу, курьера провели в кабинет директора архива, коробки там уже не было. Статский советник стоял за письменным столом, на котором лежала секретная депеша с сорванными сургучными печатями.

На бумажном, украшенном гербом листе, содержавшем государственную тайну, красовалась странно короткая фраза: «Кланяйся женушке! Надеюсь, придется к личику», издали не поддающаяся прочтению. При приближении Ивана Ивановича к письменному столу советник перевернул лист оборотной стороной.

«Ваше Превосходительство, в моём лице памятливые соотечественники приветствуют Ваше лицо» – сказал Иван Иванович? Как вам здесь? – буркнул вице-директор, не разобравшись с лицами и слегка поморщившись.

– «Не только кто имеет двадцать пять лет от роду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волоса и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от Невского проспекта», – блаженно улыбаясь сказал судейский. Советник вздрогнул, осторожно посмотрел на чиновника и, потупившись, тихо опустился в кресло. Некоторое время он молчал, уставившись на лежавший перед ним конверт, что-то припоминая, а потом сказал, вторя блаженной улыбке секретаря суда: «Никакой адрес-календарь и справочное место не доставят такого верного известия, как Невский проспект!» и, глубоко вздохнув, протянул руку к колокольчику и приказал вошедшему чиновнику: «Расквартируйте Ивана Ивановича… а потом зайдите ко мне».

Любовь к Гоголю или модная дамская шляпка побудили директора архива первого судебного департамента оставить Ивана Ивановича у себя в департаменте архивариусом нам неведомо, но вскоре семейство перебралось в столицу, и Невский проспект, утратив обворожительную призрачность, обрел грубоватую плотность, а Иван Иванович даже привык к тому, что, когда дворники не поспевали, над эспланадой возносился запах свежего навоза, только что исторгнутого остановившейся у особняка лошадкой.

Впрочем, иногда Иван Иванович прибывал на службу совсем по-особому: он незримо проникал в притормаживавшую у дома карету, задергивал шторку и незаметные полчаса, которые требовались паре резвых жеребцов, чтобы домчать карету до Малой Садовой, из кареты раздавался хохочущий дуэт – директор судебного архива и его архивариус наперебой цитировали эпизоды из ссоры Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. Или, округляя изумленные глаза, припоминали нелепую историю коллежского асессора по фамилии Ковалев. Не доезжая до подъезда Иван Иванович выскальзывал из кареты, менял веселое выражение на озабоченное и, взойдя по ступеням, шел выяснять, в каком присутственном месте ему в тот день надлежало представительствовать, в судебном заседании Окружного суда или у Мирового судьи участка. Во время скучной тяжбы он дремал, воображая Мучные ряды, очищающего ступени от снега полового и розовых поварят, красовавшихся на подмёрзших оконных стеклах костромского трактира.

Кстати, перед переездом в столицу Зиночка возвратила на чердак родительского дома кованые сундуки, здраво полагая, что изобретательный ум, где бы он ни оказался, всегда найдет, чем ему заняться. Семейство постепенно обустроилось в столице, наняло служанку, после чего Зиночка вынужденно замерла в пространстве налаженной квартиры. Впрочем, длилась эта бездеятельность считанные дни, потому что вслед за тем случилось вот что: пополудни приказав служанке купить к обеду курицу и не зная, чем заняться, Зиночка протянула руку к столику с журналами мод и открыла новый журнал. На первой странице совершенно неожиданно для такого рода издания она увидела воспроизведение картины Караваджо «Лютнист», это знойное видение в облике юноши, помещенное издателем в журнал для возбуждения в женщинах персидской неги и, главное, желания красиво облачаться в одежды и, разумеется, ещё ловчее из них выскальзывать.

На минуту Зиночка замерла, она, зарумянившись, смотрела на Лютниста, её неожиданно окутало блаженное тепло, она ощутила избыточность и ненужность одежды на теле, в ноздри влился запах роз… короче, Зиночка поняла, что ужасно, просто во чтобы то ни стало, хочет в Италию.

Но как известно, вывод, сложившийся не постепенно и последовательно, а нисходящий в облике озарения, замечателен тем, что, будучи безапелляционной силой, никакому обдумыванию не подлежит – он незыблем, даже если у него явно скверные следствия. Именно поэтому Зиночке не пришло в голову обдумывать возникшее у неё желание, зато она поняла, что нужны деньги.

Деньги Зиночка раздобыла, хотя слухи об их источнике весьма рознились: кто-то видел её в парке в обществе пожилой дамы, кто-то играющей в серсо с мальчиком в матроске, но больше всего говорили о доме призрения для детей нижних почтовых служащих, находившемся неподалеку от места проживания супружеской четы, и что видели, как она вела бледных стриженых девочек, шедших чинно парами, держась за руки, в белошвейную мастерскую, в которой они учились коклюшками вязать салфеточки. Салфеточки в ту пору были в большой моде.

В итоге, когда у архивариуса весной настало время вакации и денег оказалось достаточно для свершения недолгого заграничного путешествия, сомнений не было – Иван Иванович хотел взглянуть на город, в котором три года жил Гоголь.

О, Рим! Каждая подробность в нём проникнута естественным аристократизмом древней расы. В достоинстве и благородстве здесь равны карнизы, замыкающие синюю полосу неба, и золотистая полутьма овощной лавки, саркофаг, подставленный к источнику в глубине дворцового портала, и шум колес по крупным камням мостовой, запах вина, рассеиваемый проезжающей повозкой из Фраскати, запах свечей и ладана, веющий из полуоткрытых дверей церкви, походка проходящих мимо священников и большие жёлтые лимоны на тележке продавца прохладительных напитков. Каждое впечатление наших чувств стоит здесь на каком-то более высоком, чем обычный, уровне…

Так писал о Риме Муратов, с таким восхищением писали о нём все, кто в этом городе побывал и не мог об этом не написать. Муратова Иван Иванович не читал, хотя две части его книги об Италии уже были опубликованы. После выхода из гимназии Иван Иванович вообще ничего, кроме архивного уложения, не читал, а Гоголем его увлек ещё в гимназические годы учитель словесности. Тем не менее – это яснее ясного – судейский чиновник был совершенно с Муратовым солидарен.

Итак, поклонник Гоголя и Зиночка отправились в Рим. Они поселились в дешёвом пансионе в округе Трастевера, Зиночка приглядывалась к вещам и людям, раздумывая о том, насколько верно изображена у Караваджо общая атмосфера, и купаясь в тихом блаженстве от того, что находила изображение очень достоверным. Иван Иванович на крыльях воодушевления поспешал на Виа Феличе, на Альбано и Кастель-Гондольеро, в Старинное Кафе Греко, к фонтану Треви… – гоголевских мест в Риме было немало.

В первые дни пребывания в Вечном городе Зиночка сопровождала Ивана Ивановича, но потом регулярное восхищение ей прискучило и, ссылаясь на недомогание, она оставалась в пансионе или прохаживалась неподалеку в небольшой аллее из итальянских сосен, чьи темно-зеленые крыши погружали дорожку в полумрак, а по вечерам слушала подробные рассказы возвратившегося из скитаний по городу мужа, мечтая о чём-то своём. Заметим, однако, по секрету, что зачастую в тот самый миг, когда Иван Иванович с пылом описывал какую-нибудь очередную достопримечательность, связанную с римской жизнью своего любимца, взору Зиночки, казалось, с восторгом устремленному на супруга, являлся отчего-то не Иван Иванович и не Николай Васильевич, а караваджевский юноша лютнист, и, когда это случалось, Зиночка необъяснимо краснела – ей ну просто никак не удавалось изгнать музыканта из памяти.

Прошла неделя. Над Зиночкой простиралось ослепительное итальянское небо, ей светило жаркое итальянское солнце. Предприимчивый и деятельный Зиночкин ум дремал, потому что Зиночку разнежило тепло, и она не вспоминала о том, что некогда её заботило, а жила совсем другой жизнью, обитая в мире зыбких ощущений, о которых прежде только догадывалась. Она вдруг поняла, что окружающий её человеческий мир не хорош или плох, он вообще не двух цветов, его нельзя описать чёрной и белой красками, но все чувства, возникающие в нём и в населяющих его людях похожи на радугу, чьи колеры плавно перетекают друг в друга. Мысль о радуге Зиночке очень понравилась: она не без лукавства взглянула в круглое большое зеркало, но неожиданно не узнала в нём себя и озадаченно помахала перед личиком веером, чтобы прогнать наваждение. Потому что это было совсем не Зиночкино нежное личико, впрочем, если приглядеться, как бы в то же время и Зиночкино, но с каким-то чужим выражением…! Ну, как говорится, спасибо на том, что вообще что-то появилось! А то ведь смотришь в зеркало… а там ничего нет. Поверьте, хуже этого не бывает!

На другой день случилось то, чему суждено было случиться волею судьбы и сюжета: Зиночка встретилась с Лютнистом. Само собой, никакой лютни у юноши не было, потому что он вёз тележку с лимонной водой, отчего руки у него были заняты, но овал смуглого зарумянившегося лица, кудри, распахнутый воротник просторной белой рубашки на загорелой шее неоспоримо свидетельствовали о том, что по узкой улочке к пансиону, а точнее, к Зиночкину растворенному окну с поднятым жалюзи неуклонно приближается тот, кого с таким упоением некогда писал великий художник.

Зиночка не удивилась. Когда о ком-то настойчиво думаешь, воображаемый образ обязательно является во плоти. Пусть иногда он в каких-то тонких подробностях не вполне совпадает с тем, какой являлся уму и душе, и не абсолютно идентичен живописному оригиналу, – всё это не имеет никакого значения. Тем не менее, складывающаяся ситуация была для Зиночки внове, поэтому Зиночка немного оробела и протёрла глаза. А когда она их вновь открыла, юноши на дороге уже не было… очевидно он свернул в близлежащий переулок.

Постояв немного у окна и обдумав жизнь, Зиночка решила не менять привычек – она была не из тех, кого способно испугать любое случайное привидение – и пойти погулять по аллее итальянских сосен, которые грибовидными очертаниями вершин ей почему-то напоминали большие вербы в Костроме.

Сосны уходили далеко вверх, их темные игольчатые шапки едва пропускали солнечный свет – в беленьком зонтике от солнца не было нужды. Короткая аллея в конце увенчивалась небольшим фонтаном, к нему, перекинув через плечо и кружа за спиной зонтик, приближалась Зиночка.

Сначала она различила за бортиком фонтана какое смутное двигающееся пятно, понудившее Зиночку замедлить шаг и перестать вращать за спиной зонтик. Зиночка сделала еще несколько шагов – очертания смутного пятна сделались более определёнными, а ещё через несколько шагов пятно окончательно преобразилось в фигурку сидящего на бортике фонтана и разбивающего пятками водную поверхность подростка. Зиночка засмеялась и закрылась от водяных брызг зонтиком, но в тот самый миг, когда она им закрылась ей явилось странное предчувствие, понудившее её зонтика от лица не отнимать: она вдруг поняла, что, обернись мальчишка, ей вновь может явиться лютнист во всей своей красе и юности, а что тогда она будет делать, Зиночка совершенно не знала. Поэтому не открывая лица, Зиночка воспроизвела жест предшествующего видения, иными словами, она свернула на боковую дорожку по направлению к пансиону, повернувшись спиной к фонтану и удаляясь от него, и только пройдя несколько шагов, снова перекинула через плечо зонтик.

Ночь выдалась прескверной. Зиночку преследовали недавние видения: блестящая на солнце мускулистая спина болтавшего ногами в фонтане подростка и загорелая в распахнутой рубашке грудь юноши, везущего лимонную воду, – к ней так сладко было прильнуть и горько пожаловаться на незнакомом языке на жизнь… или на что-нибудь другое…

К утру от бессонницы у Зиночки под глазами нарисовались тени – больше терпеть этот морок было невозможно. Сразу после ухода Ивана Ивановича Зиночка небрежно облокотилась на створку распахнутого окна и выглянула на улицу. Прошло совсем немного времени, каких-то несколько минут, и на улице появился разносчик frutti di stagione – он мало походил на Лютниста Караваджо, но Зиночке было уже всё равно… она поманила его к окну.

Когда через час разносчик выпрыгнул из Зиночкина окна и, подхватив короб с frutti di stagione, исчез, Зиночка опустила жалюзи. Пополудни она всё же выглянула наружу: «Какая гадость…» – задумчиво сказала Зиночка в жаркое пространство раскалившейся улицы непонятно кому и с грохотом снова опустила жалюзи.

К ночи в пансион вернулся Иван Иванович. За ужином Зиночка заметила, что климат в Италии всё-таки не всем по натуре. Иван Иванович прислушался к мнению жены, он тоже немного устал от ярких впечатлений.

* * *

Спустя полгода Зиночке вздумалось перечитать Гоголя. Это желание пробудили в ней воспоминания Ивана Ивановича, перебиравшего в памяти эпизоды итальянского путешествия и так увлекательно вновь и вновь рассказывавшего о гоголевских местах Рима. Зиночке попалась повесть «Старосветские помещики», которую она в отличие от Ивана Ивановича не очень хорошо помнила. В этот раз повесть Зиночке необыкновенно понравилась – Зиночка тоже сделалась поклонницей Гоголя.

6. Отступление во времени, или Персонажи на журфиксе у Бергов

Петр Петрович был огорчен. С утра шел ватный снег, такой мокрый и грузный, какой выпадает только в этих чухонских краях. Мгла и невылазные сугробы по невыясненным причинам связывались у него в душе с недавно слышанным тоскливым вальсом финна Сибелиуса. В среду Марья Гавриловна, всегда имевшая окончательные суждения и оттого разговаривавшая едва ли не афоризмами, напомнила ему об особенном завтрашнем четверге, присовокупив нечто о дружеских обязательствах – и он, вздохнув, пробормотал: – А я думал, Никиш[2]… – и мечтательно добавил: – Хроматические борения Тристана, увеличенный септ-аккорд… Но Марья Гавриловна сказала: – Вы слушали его, Петр Петрович. – Да, – сказал Петр Петрович. – Но не Вагнера. – Петр Петрович, – сказала Марья Гавриловна. – Хорошо, – печально сказал Петр Петрович и отвернулся к стоявшему на столике у окна вазону с magnolia fuscata. Его тяготило воспоминание об утре, в котором глупый ослабевший старик заснул в отхожем месте и, упав, сломал ключицу, а дежурный фельдшер закричал, что он-де не санитарный ефрейтор при визитациях старшего врача и что всем должна заправлять коллегия. К тому же этот неопределенный и темный разговор с Егором Иванычем давеча у нужных чуланов, когда Петр Петрович, придирчиво принюхиваясь, осведомлялся о запасах карболки, а Егор Иваныч умолял его, Петра Петровича, стать, наконец, современным человеком и, взглянув в лицо жизни общества, оказать посильную помощь тем, кто хочет, чтобы всё стало лучше, дав им разрешение пожить в лечебнице. – Поддельный диагноз!.. – с ужасом сообразил тогда Петр Петрович…

Густо зеленая остролистая магнолия и ее мерцающие против света мокрые и нежные кляксы цветов немного утешили его.

– Хафельберг… Травемюнде… – вдруг неожиданно для самого себя явственно вслух произнес Петр Петрович и оглянулся. Но в кабинете никого не было, и только дремлющая в павшем из окна на паркет белесом пятне света Жаклина приоткрыла глаз и посмотрела на хозяина. – Фантазии, – подумал Петр Петрович. – Какая разница – куда.

Задержавшийся в Петербургском листке Муравьев в очередной раз торопился на журфикс к Бергам: ему нравилось бывать у этих своих дальних родственников. Доктор Петр Петрович Берг, работавший в Новознаменской лечебнице, происходил из принявших в незапамятные времена православие рыжих немецких переселенцев и обеспечил себе известность поддержкой доктора Архангельского, протестовавшего против высылки заболевших из Петербурга по месту жительства. Это был человек, витавший выше всякой повседневности, и Муравьев, еще ребенком частенько бывавший у Бергов, полюбил его преданной любовью за нежную дружбу с дряхлеющей беспородной сукой Жаклиной – не исключено, правда, что тогда у этой вечной собаки Бергов было другое имя. Широко расставляющая от грудной жабы передние лапы Жаклина не могла надышаться на хозяина и обижалась на малейшие раздражительные интонации в голосе утомленного после рабочего дня Петра Петровича. Петруша Муравьев не раз бывал свидетелем того, как, устыдившись невоздержанности, Петр Петрович сразу бежал вослед Жаклине и высокопарно и пространно просил прощения, уснащая извинения комплиментами ее собачьей стати и уму. Иногда эти речи, кроме собачьих ушей, достигали слуха Степана, который прислуживал за столом, потому что рассерженная долгим ожиданием жена доктора Марья Гавриловна, чьей строгой волей и неусыпным попечением держался дом, удалялась, не скрывая недовольства. При этом недовольство и непрестанное несхождение во мнениях не имели для совместной жизни супругов никаких последствий. Петр Петрович, будучи психиатром, очень терпеливо относился к несокрушимым персональным мнениям жены, с которыми она сама едва могла сосуществовать. Например, при упоминании имени графа Толстого Марья Гавриловна произносила загадочную фазу о том, что, де, незамедлительно после упразднения «буквы» исчезает дух и возмутительно при этом расходилась с Евангелием. «Когда человек говорит и поступает плохо, – случалось, выговаривала с намеком за обеденным столом упавшим голосом мадам Берг, – он мне совсем не нравится». Заслышав эти слова, Груша, если ей приходилось в это время быть в столовой, старалась незаметно из нее выскользнуть, в воздухе натягивалась невидимая струна, гофмановских капель вместо двадцати накапывалось с полстакана, чашки разбивались, соль рекой просыпалась на скатерть, несъедобный бифштекс отдавали Жаклине, которая ни за что не хотела к нему прикасаться. От ужаса, что она не может и никогда не сможет подавить в себе морального неодобрения, Мария Гавриловна окончательно утрачивала способность рассуждать разумно. Когда доктор Петр Петрович замечал у спутницы жизни очередной нравственный кризис, он застывал в первой случайной позе человека, пораженного случайным озарением. Но на самом деле он внимательно провожал глазами погруженную во внутреннюю борьбу Марью Гавриловну, молча выжидал и громко вскрикивал: «Понял. Всё понял! Сейчас совершенно понял! Это очень нехорошо». – «А как ты понял?» – неуверенно, но с надеждой спрашивала Марья Гавриловна. – «Да вот так, представь себе, взял и понял», – отвечал Петр Петрович, – «Как хорошо, что ты понял», – дрожащим голосом говорила жена, преображаясь и лучась внезапным счастьем. Она всё еще была счастлива, когда спустя несколько минут Петр Петрович уже не помнил о явленном ему откровении, мечтательно прикрыв глаза и напевая что-то или же прозирая сады Семирамиды. Сама Марья Гавриловна вскоре после пережитого нравственного кризиса обретала свойственные ей здравомыслие и твердость характера, столь отличавшие ее от беспутной костромской родни. С доктором Бергом она познакомилась, приехав погостить на рождественские праздники к петербургской кузине Зинаиде, чье имя в сочетании с указанием на тип родственной связи было с обоюдного согласия сестер преображено в двусложную аббревиатуру. Марья Гавриловна и доктор Берг поженились. Петр Петрович сделал предложение, мало интересуясь семьей девицы из Костромы и, может быть, перепутав то немногое, что сочла нужным довести до его сведения Кузи. Когда Петра Петровича представили Марье Гавриловне и доктор склонился к руке девушки, он вдруг заметил, что кисть, поднесенная им к губам, имеет редкое строение: она была очень удлиненной и от узкого запястья нисколько не расширялась. Доктор Берг поднял голову и заинтересованно взглянул в лицо обладательнице руки, так, кажется, и не прикоснувшись к ней губами. Петру Петровичу сразу открылось – и открывшееся никак явно не было связано с красотой, достоинствами или недостатками стоявшей перед ним строгой девицы, – что он не может не жениться. Посчитав, что непреложность этой истины очевидна и для Марьи Гавриловны, Петр Петрович без долгих размышлений и слов, а точнее, вообще без раздумий и не вдаваясь в объяснения своих поступков, он был убежден, что неверных поступков не бывает – из-за этой его характерной черты ему случалось выслушивать обвинения в безответственности – начал действовать. К удовольствию Кузи задуманный ею план был с успехом осуществлен.

«Ах, как бы путешественник вечера не испортил», – подумал Муравьев, озабоченно поглядывая на часы, хотя именно на путешественника он имел виды, положив вытянуть из него – он уже не испытывал к нему неприязни, – что-нибудь полезное для себя и разжиться, если не всеобъемлющим сравнением нашего и тамошнего образов мыслей и обычаев, говорящим несомненно в их пользу, то, по крайности, несколькими строками, кладущими живописное пятно на серую газетную страницу. Обычно Муравьев являлся пополудни. Жаклина, рыжая дворняга, когда-то забредшая в лечебницу, караулила гостей в прихожей, лежа возле большого деревянного футляра напольных часов с маятником. «Je vous aime! Ах, je vous aime» – было написано в ее слезящемся взоре. Груша сразу вносила в столовую самовар и уставляла скатерть блюдами с горячими баранками и пирогом.

Грушу и Степана в прислуги тоже взяли в дом из лечебницы за безобидность, и в кухне докторской квартиры Груша частенько плакала от жалости, перед тем как засунуть дичь в духовку. А когда Петр Петрович впервые увидал огромного Степана, он всплеснул руками и по привычке к музыкальным аналогиям произнес: «Ты, братец, грандиозен…» и громогласно напел: «Мрак, вечный мрак!» – снисходительно добавив: «Ну, просто генделевский Самсон какой-то, и нет других слов!» Степан был любопытен и часто расспрашивал Муравьева про то, что пишут в газетах, а выслушав ответ, всякий раз качал головой и убежденно говорил: «Как нехорошо!»

«Грушенька, – заискивающе произносил Муравьев, усаживаясь и сразу примеряясь к пирогу, – я не знаю, как там твой мизинчик на человечестве отзывается, а вот на яблочном пироге, ну просто Боже ты мой… Знаете ли Вы, Марфуша, – внезапно угрожающе поворачивался он к затаившейся у кромки стола и прячущей руки под скатерть Марфуше, – что плохим людям хуже всего?» – «О… о, – слабо удивлялась Марфуша и задумчиво прибавляла – «То-то и оно!» – «Петр Александрович, – говорила, хмурясь, Марья Гавриловна, – сделайте милость, оставьте в покое Грушу и Марфушу».

Довольный Муравьев, прихлебывая чай, откидывался на спинку стула и говорил: «Каковы пироги, Марья Гавриловна! А определят некоторые радикальные особы вашу Грушу в департамент служить по политической части, и пирогам конец, и к тому же поедет милая девушка этак через полгодика снова гостевать в заведение нашего дражайшего Петра Петровича. Это ведь общественное романтическое заблуждение, что больше всего от неуравновешенности высшие слои страдают – молчите, Марья Гавриловна, я смотрел статистиков, в этих заведениях пребывают par excellence социальные низы, люди, не обладающие культурной гибкостью. Но некоторым особам очень хочется половину России к Малютиным на Пряжку отправить, им тогда пациентов прибавится».

«Это невеликодушно, Петр Александрович, в отсутствие противника… – улыбаясь, говорила Марья Гавриловна, – Егор Иваныч прислал сказать, что будет позже». – «Вижу, вижу, кто вам милей и румяней…» – с притворной обидой протягивал Муравьев, – у меня извозчик внизу оставлен, я вас покидаю. А чтобы вы, Марья Гавриловна, не имели оснований обвинять меня в отсутствии великодушия, заеду попозже… Глядишь, Егор Иваныч мне объяснит, что по новым догадкам венского прозорливца мой мерзкий повторяющийся сон значит: подает мне Федор сюртук, а я всякий раз руками назад тычу, а в рукава попасть не могу… вполне мучительное, кстати сказать, ощущение». – «Я сама, без Егора Иваныча, скажу вам, что это значит, – сухо говорила Марья Гавриловна, – а значит это, что вы, Петр Александрович, к исповеди давно не ходили». – «Премного благодарен, – говорил Муравьев, – вот одолжила, так одолжила, и, главное, совершенно права… как это только у женщин получается». – С этими словами Муравьев выбегал в прихожую, едва не сбивая с ног Степана, раздевавшего кузину Зиночку – незадачливое существо с безоблачной речью, и ее мужа, судейского чиновника, человека не без странностей и поэтического. Как-то раз на вопрос Марьи Гавриловны о его здравии – естественную дань вежливости – чиновник, будучи, впрочем, совсем трезв, ответил вздохнув: «Ах, сударыня, верблюды угрюмых мыслей путешествуют в моем сердце!» Иногда он глубоко вздыхал – обычно это бывало после долгих судебных заседаний, и говорил: «Господи, что же это такое – люди?»

Между тем сам Петр Петрович только вначале отдавал себе ясный отчет в том, что он среди улыбающихся людей, собравшихся у него с женой на журфиксе, и пока он это помнил, он, снимая и водружая на нос пенсне, при виде Зиночки восклицал: «Непостижимо! Ну, совершенно томная и благородная дама Гейнсборо!» – и с восторгом целовал ей руку, приговаривая в упоении: – «Ах, лилейная, ах, лилейно-раменная…» – постепенно поднимаясь от кисти к обнаженному локтю и выше. Всё это, однако, говорилось и совершалось от души и бескорыстно, потому что на самом деле доктора интересовали только его беспомощные пациенты. По завершении приветственного ритуала доктор обретал точку опоры в первом попавшемся предмете и с таким самозабвением погружался в него взором, что можно было с уверенностью сказать: он ничего не видит. Иногда, уйдя в своих мысленных скитаниях очень далеко, Петр Петрович, не вставая со стула, воздев руку, оглашал воздух каким-нибудь отвечающим его подспудным мыслям заявлением вроде: «Какая же свобода, когда весь в муках мечется, всегда батрак и раб?» Муравьев полагал, что это цитаты из спектаклей, которые доктор в терапевтических целях ставил со своими больными в лечебнице, а Марья Гавриловна и вовсе сердилась, считая, что Петр Петрович принимает в этих спектаклях слишком деятельное участие. Обычно за тирадой ничего не следовало, и, внимательно выслушав улетевший звук своего голоса, доктор разочарованно опускал застрявшую в воздухе руку. Но иногда перед журфиксом, если Петра Петровича не томили думы о пациентах и он был в хорошем настроении, он заглядывал в Грушино кухонное царство, чтобы подмигнуть его хозяйке и, услышав неизменное: «Хозяин, вам здесь не место!» – удалиться, хохоча и напевая про склонное к измене сердце красавицы, а по дороге в кабинет объяснить надраивающему дверную ручку Степану, что склероз – это способ очищения памяти для будущей жизни.

«Спросить Петра Петровича про дозу хлорал-гидрата», – успел подумать Муравьев, но до конца с этой мыслью не разобрался, потому что появилась картинка, на которой только что расчищенную Степаном дорожку к крыльцу медленно и неуклонно засыпал снег, а затем явилась еще одна картинка, которой он очень боялся. Муравьев нахмурился и, позабыв, где он, чуть было не прижался, как в детстве, головой и грудью к собственным коленям. В этот миг колесо пролетки наскочило на булыжник, и он едва не вышиб себе о колено зубы. – «А ведь приехали, барин», – сказал извозчик.

В гостиной кроме хозяев дома Муравьев застал уже приехавшего с визитом бывшего зятя, этнографа, так и не обновившего за прошедшие пять лет клетчатых штанов или запасшегося несколькими одинаковыми парами и совсем не переменившегося, и нескольких гостей. Петр Петрович сидел в дальнем краю гостиной, сосредоточившись взором на бронзовой люстре с шестью электрическими горелками и обхватив ладонями тупые и свирепые львиные головы, венчавшие подлокотники дубового кресла. В нагретом розовом воздухе гостиной, взлетая и сверкая, парил тенорок Егора Ивановича, стоявшего в гусиной позе серовской Ермоловой возле большого зеркала, которое значительно увеличивало реальные размеры комнаты, а заодно придавало стати и самому доктору Фогелю. Доктор Фогель повествовал о совершенно очевидном и элементарном, по его мнению, смысле очередного casus morbi, приключившегося с неким смирным и не страдающим никакими физиологическими неисправностями пожилым господином, который вдруг объявил домочадцам о намерении впредь никогда, даже по нужде, своей спальни не покидать.

– Когда я познакомился с историей болезни почтенного N, – играл и звенел голосом Егор Иваныч, – я сразу обратил внимание на столь свойственное delir de toucher стремление постепенно, но неуклонно устраняться из реальности, расширяя сферу опасно запретного и меняя области деятельности в порядке убывания их, так сказать, материальной осязаемости и вовлеченности в трепетный процесс жизни. – Здесь Егор Иваныч довольно ухмыльнулся, подмигнул самому себе и продолжил: – Прозанимавшись десять лет хлопотной и тревожной деятельностью адвоката, N облегчил себе существование переходом в нотариусы и еще десять лет сердечно безучастно фиксировал акты человеческих состояний, после чего и это оставил и десять лет на флейте в оркестрике венецианских авторов играл, и только тогда он окончательно отказался глядеть в лицо жизни, замкнувшись в пространстве собственной спальни, – эффектно завершил переход выпадом левой руки в воздух Егор Иваныч и покосился в сторону сидящей неподалеку Лютеции Ивановны.

– С возвращением, сударь мой, Иван Александрович, – приторно сладким голосом протянул Муравьев, использовав паузу в речи Егора Иваныча и приближаясь к мумии в клетчатых штанах.

– Мне кажется, я не уезжал, – отвечал тот.

– Pavor vitae, – внезапно очнувшись, сказал судейский.

– А мы вот очень даже заметили ваше отсутствие, – продолжил Муравьев, решившийся во что бы то ни стало состряпать заметку, и уставился в глаза этнографу.

– В том-то и дело, господа, – вновь воодушевился репликой судейского Егор Иваныч, – что delir de toucher, собственно говоря, частный случай ужаса жизни, и даже не вполне частный, поскольку обычно боязнь распространяется не только на непосредственное телесное прикосновение, но и на соприкосновение с миром, я бы сказал, в расширительно переносном смысле. Мой подопечный заперся в спальне, ибо мир представился ему, по его словам, «невозможным» как раз вследствие своей запретной соблазнительности. Но всякий такой больной в ответ на соблазн накладывает на себя епитимью, и чем пуще для него соблазн, тем строже он к себе, и строгости эти со временем непомерно разрастаются, что мы и видим в нашем случае. Поверьте мне, господа, за любым таким запретом скрывается желание, его надо только разглядеть. А уж во что превращает моих подопечных мучительное и, кстати сказать, неоправданное ощущение вины…

– Да уж это мы знаем во что, – сказал судейский.

– То-то и оно, – сказала Марфуша.

– Как легок он на скорые диагнозы, – с тоской подумал Петр Петрович, – какое-то злосчастное поветрие времени…

– Я надеюсь, вы понимаете, Егор Иваныч, – сказала Мария Гавриловна, – что думать можно всё, что угодно, но делать всё, что думаешь, никак нельзя.

– …и очень рассчитываем услышать что-нибудь необыкновенное в своем роде, – сказал Муравьев.

– Осмелюсь заметить, Мария Гавриловна, более того… для нас злое помышление и деяние равноценны, – сказал доктор Егор Иваныч Фогель.

– Ну почему я никак не привыкну к этой его идиотской эмбриологии души, – думал Петр Петрович, отводя покрасневшие глаза от горелок и впиваясь взглядом в олеандр, – и к тому, что печаль есть следствие понижения тонуса кровообращения.

– А не послушать ли нам Лютецию Ивановну? – сказала Мария Гавриловна, и все повернулись в сторону музыкантши.

Консерваторка беззвучно восстала из кресла, не согнув выпрямленной спины и не прибегнув к помощи рук, и безмолвно направилась к роялю. Отлично понимая форму произведения, Лютеция Ивановна играла с отстраненным драматическим совершенством, словно созерцая свою собственную режиссуру. Не стоит описывать игранной ею современной музыкальной пьесы, знакомой только меломану Петру Петровичу, которой она на этот раз ограничилась, потому что какая-нибудь другая пьеса после такой казалась поистине невозможной, ни испытанного всеми гостями во время игры и когда она кончила играть и встала состояния невыносимого напряжения. Состояния, очень похоже изображенного в эскизе стихотворения, найденном под пресс-папье у Петра Петровича на письменном столе, а у Марьи Гавриловны вызвавшего в памяти странную картину, виденную ею год или два назад на выставке журнала «Старые годы», куда ее позвал выставивший картину тогдашний приятель Петра Петровича, распорядитель городских финансов и любитель искусств Петр Павлович Дурново. Мария Гавриловна вспомнила эту живопись еще и потому, что, несмотря на жившее в ней с малолетства благоговение перед искусствами, слушателем она была хоть и искренним, но неискушенным, и непременно связывала звукоряд с каким-нибудь умственным пейзажем. Кажется, картина имела наименование «Святые» и на ней в трехчетвертном повороте изображались друг подле друга два главных церковных апостола. Тогда Марью Гавриловну полотно смутило и удивило. Позже ей показалось, что она разгадала хитрость художника, состоявшую в том, что за вычетом прекрасно написанных, одухотворенных лиц и кистей рук, всё остальное, одежда и прочие аксессуары, были намечены самыми общими массами, в которых угадывалось только направление движения, и этот ловкий контраст выходил очень эффектен. Яростно-возбужденное выражение лица у одного из апостолов и соположенное ему кроткое и бездонно спокойное лицо другого, дышали такой светоносной энергией, что от их выразительности, как и от нынешней музыки, она через несколько минут почувствовала себя душевно изнемогшей. Помнится, тогда она подумала, а может ли святой свет быть таким исступленным, и ей пришло на память герметическое выражение на висящей у нее в спальне иконе Спаса Нерукотворного: ищите и обрящете, а не обрящете, вам же хуже… И ею, как тогда, в галерее, овладели неуверенность и страх, чувства для нее непривычные и оттого еще более неприятные, навязчиво намекавшие на то, что островок здравомыслия и достоинства, который она так старательно оберегала от штормов, собирая в альбом фотографии тех, кто подобно ей, ценил добропорядочность, может оказаться ненадежным убежищем, а то и вообще – зверинцем. Она поняла, что ее самообладания хватит только на то, чтобы сказать: – Господа, легкий ужин по случаю возвращения Ивана Александровича, – и пройти в столовую.

В отличие от гостиной столовая была не парадной, а, благодаря изящного рисунка венским стульям и вошедшим тогда в моду светлым ламбрекенам, уютно домашней. Возле stummer Dienner уже хлопотала Марфуша, огорчавшаяся любой музыкой и оттого никогда ее не слушавшая. Марья Гавриловна заняла обычное место с края у самоварного столика, Петр Петрович, по обыкновению, сел с противоположного края, хотя и спиной к окну и японскому цветочному столику с пылающим в нем персидским цикламеном, но всё же достаточно близко для того, чтобы в трудную минуту, повернувшись чуть боком к обеденному столу, скосить на него горестный взгляд и утешиться.

Как это бывает, душевная натуга и усилие сосредоточенности, запрошенные музыкой, сменились преувеличенным оживлением. После тоста в честь благополучного возвращения из дальних странствий и краткой, но энергичной тишины, во время которой было с аппетитом выкушано шампанское и Степан снова занялся винными бутылками, а в сотрапезниках сделалась словоохотливость, Муравьев возобновил домогательства, пожелав для всех непременного рассказа в экзотическом духе, но с моральными выводами. Ответ Ивана Александровича неожиданно и удивительно предварила Лютеция Ивановна, голос которой за вечер едва ли кто слыхивал: – Достоверно ли, – вполне связно и даже безупречно литературно правильно сказала Лютеция Ивановна, а голос у нее оказался очень певучим, – что в тех краях, где вы, Иван Александрович, провели столько лет, убивший врага мужчина становится для соплеменников нечистым и какое-то время вынужден прятаться у себя в доме, поскольку соприкосновение с мертвецом, по мнению туземцев, его пятнает, и порча, по их предположению, распространяется на всякого, кто входит с убийцей в общение? – Задавая свой вопрос, Лютеция Ивановна неотрывно смотрела в блеклые глаза Ивана Александровича, и окружающие впервые за вечер получили возможность рассмотреть ее собственные, тоже светлые до бесцветности глаза, которые, в странном сочетании с блестящими и обильными большой красоты шелковистыми черными волосами, создали притягательное впечатление, понудившее присутствующих затихнуть. В то время как умолкший доктор Фогель не только не обрадовался прекрасному развитию его темы, но, напротив, побледнел и плотно сжал губы, Петр Петрович совершенно непроизвольно, медленно и неотвратимо начал уклоняться в сторону столика с персидским цикламеном, а Марфуша в эту самую минуту поставила десертную тарелочку с ложечкой кому-то неведомому на край стола и внимательно посмотрела в пустоту.

Если бы не легкое общее удивление, удержавшее на миг в воздухе над белой камчатной скатертью вооруженные стаканами, ножами и вилками руки, ответа этнографа можно было бы не расслышать, так он был тих и ровен: – Да, им тоже непросто перешагнуть через кровь, – сощурившись, сказала мумия. И эти тихие слова необъяснимо возвратили Лютецию Ивановну в прежнее одиночество, в котором она пребывала до исполнения вознесшей ее вместе с собой экстатической музыкальной пьесы. Все чувствовали, что было сказано что-то важное, хотя трудно сказать, что именно. Как бы то ни было, растерявшиеся гости примолкли, и только уставший от долгой череды мятущихся и застывших ликов безумия и собственной профессиональной пристальности Петр Петрович, уложив локоть на спинку стула, спокойно искоса смотрел на цикламены.

Повернувшись к Муравьеву, этнограф пробормотал с намерением прервать неприлично разросшуюся паузу: – И потом, знаете, очищаясь от зла жертвой, они восемь дней постятся и принимают рвотное. Впрочем, делают это воодушевленно… А о приключениях, боюсь разочаровать… но так бывает, там я всё время неотступно думал о том, что происходило и происходит здесь, непонятный экзотический фон способствует сосредоточению на своем… Но вам, Егор Иванович, мне всё же хочется заметить, – этнограф помолчал и разгладил худыми пальцами белую салфетку с вензелем, – что ваш кумир, по моим наблюдениям, ошибается. У тех индейских племен в Амазонии, с которыми мне довелось сталкиваться, больше скучных правил и жизненных обязательств, чем у нас, причем неисполнение таковых строго наказывается. Так что с невинным счастьем, простодушной гармонией и свободой инстинктов дело обстоит сложно… сомневаюсь, чтобы они существовали. Поверьте, у них это сложнее. Да и вообще нет ничего простого.

– Поговорку, что всё гениальное просто, придумали бездельники, – мрачно и некстати сказал судейский.

– То-то и оно, – сказала хлопочущая у сервировочного столика, вернувшаяся из неведомого, чтобы возобновить движение блюд Марфуша.

– Нет, так больше нельзя, – всё более утверждался в мысли Петр Петрович, и по мере того, как он ею проникался, по телу его сильнее разливалось благодатное тепло, а внутреннему взору всё отчетливее рисовалась картина, в которой только на переднем плане изгибались цикламены, зато за ними, на дальнем – садилось солнце, уплотнялся в желто-оранжевом воздухе речной берег, звякали в лиловатой воде цепи, привязывающие ялики у пристани в Травемюнде.

Муравьев подумал о том, из сколь малого совпадения умственных порывов можно соорудить беседу за трапезой, однако вслух сказал нечто совершенно к этой мысли не относящееся: – Премного благодарен, сударь, значит, по-вашему, усталому моему читателю, которому и всегда-то звёзды в небе милее, чем очаг в родном вигваме, я должен сообщить, что Золотой век места не имел… А он, можно сказать, только этим веком и грезит, то в прошлое опрокинутым, то в будущее…

– Я наблюдатель, сударь, а не утешитель, – сказал этнограф, – и всегда старался не совершать обычной ошибки всех исследователей чужой жизни – не спутывать случайной детали с главным законом. А еще, Егор Иваныч, я хотел бы заметить, что ваш идол не любопытен – в противном случае ему открылось бы, что у древних народов всякое восхождение, всякий подъем на гору там или на дерево имеют вовсе не то непристойное значение, какое он полагает, а перехода в другое состояние… у ассирийцев, например, значение умереть содержалось в выражении «ухватиться за гору», и у египтян имело сходный смысл… – Этнограф говорил невыразительно и тускло, и только слово умереть как-то странно у него вспорхнуло над другими словами. – Признаться, впрочем, мне не по вкусу слишком назойливое приравнивание всего ко всему… разум, когда у него объяснения не получается, не церемонится с тем, что было вначале, а что потом, он большой любитель вводить всё в знакомое русло.

– А это не умаляет, нисколько не умаляет, – вскричал Егор Иваныч и посмотрел на Лютецию Ивановну.

– У нас есть делопроизводитель, – сказал судейский, – так у него любимое занятие разбивать бокалы из цветного стекла и склеивать из разных цветных стеклышек один, так, по его словам, ближе к тому, чему нет имени.

– Полагаете ли возвратиться? – спросил Муравьев.

– В эту страну? В которой поломойка, помыв полы в чужом доме, говорит хозяевам: ну вы мне теперь как родные? – поджал нижнюю губу этнограф, которого, вероятно, недавно этими словами оскорбили до глубины души.

Марья Гавриловна, которой случалось сиживать в кухне с женой дворника, жаловавшейся на пьющего сына, и обе сидели, пригорюнившись, посмотрела на этнографа с недоумением. Щеки и лоб Петра Петровича порозовели.

– Помилуйте, господа, – воскликнул Егор Иванович, в сердцах бросая нож на тарелку и выдирая из-за воротничка жесткую царапавшую кожу салфетку. – Неужели вы в душе своей не знаете, что есть главный и повсеместный жизненный закон и центр всех притяжений? Прекрасно знаете, но считаете своим обязательством притворствовать!

Раздражение не помешало Егору Иванычу украдкой взглянуть на Лютецию Ивановну; преходящее вдохновение и артистическое высокомерие нисколько не препятствовали ей с большим удовольствием рассматривать поставленное блюдо, вершину Грушина кулинарного искусства. Впрочем, настойчивые взгляды искавшего сочувствия Егора Иваныча заставили консерваторку оторваться от рыбы и послать заместителю главного врача Новознаменской лечебницы многозначительную усмешку, которую можно было истолковать как угодно.

Этнограф поморщился, он был раздосадован тем, что увлекся ответом, он не любил русских под водочку претенциозных и комических разговоров на общественно значимые темы и с надеждой посмотрел на кузину Зиночку, способную, как ему помнилось, пылко врываться в любую беседу с таким бессмысленным и грациозным светским вздором, что все принимались смеяться и разговор неизбежно и плавно перетекал в более подобающее, с его точки зрения, русло. К несчастью, с желанной репликой тщательно опекающая мужа Кузи на этот раз не поспела, зато упрямо молчавшая весь вечер Марья Гавриловна отменно знавшая, что верующий человек ясно и непосредственно понимает хорошее и злое, допустимое и недолжное, и оттого раздражившаяся собственными сомнениями, вдруг негодующе звонко воскликнула: – Я Божье созданье, сударь, и предсказуема только для Бога, а не для вас. А кому на самом деле ничего не нужно, кто ни во что не верует, вот им-то и нужна повсеместная для всего свобода… и такая люциферова музыка тоже… – и, осекшись, упавшим голосом добавила: – Вы мне, Егор Иваныч, сегодня совсем не нравитесь.

Хорошо знакомые с нравом хозяйки дома гости не обратили на эту вспышку особенного внимания, а Кузи запоздало сказала: – Я тебя не понимаю, Маша, музыка такая прелесть, я ее больше поэзии люблю, да и нынче все стихи отчего-то про вьюги и метели, а у нас, знаете ли, квартира угловая и Ивану Ивановичу в кабинет сильно задувает. В этом году зима-то какова!

– Когда поэту всё дозволено, значит, обществу до него дела нет, – сказал Муравьев, тоже разглядывая заливную рыбу. – А когда обществу до поэта дела нет, оно почему-то странно глупеет.

– Единственная обязанность властей по отношению к подопечным, – некстати сказал судейский, – это обязанность разрешить всем неукоснительно исполнять свой долг. Произнеся это, судейский воспользовался безнадзорностью и, сделав за спиной жены Степану знак приблизиться, почти неуловимым движением руки снял с подноса, прижал к губам, мигом втянул содержимое и сейчас же возвратил на место опустошенный бокал.

Просроченное видение заколебалось и, несмотря на сопротивление доктора, стало неудержимо меркнуть и распадаться на части: сначала откололось и исчезло то, что казалось менее важным – небо и морская гладь, остались только дрожащие и опоясывающие корму темные пятна воды, потом и это утратило смысл, и в поле зрения вплыли поблекшие и сильно убавившие в прелести цикламены… Петр Петрович медленно отвел от них взгляд.

– Так вот, господа, – сказал Петр Петрович, из вежливости обращая всех сидящих за столом, а не одного Егора Ивановича, в своих противников. – Передовые теории это, конечно, правильно и увлекательно, только во время перемен очень уж много появляется таких, кто считает, что пришло их время. И как это у нас самая плоская биология ладит с метельными духами? – Он замолчал и, вытянув шею, близоруко вгляделся куда-то поверх голов сотрапезников… Ночью Петру Петровичу приснилось, что у него не открывается левый глаз, в углу глаза он ощущал сильное давление, все усилия отверзнуть веко были безуспешны. Он уже начал было терять сознание, как глаз открылся… Очнувшийся Петр Петрович сел на постели с открытым ртом… он понял, что ему угрожает. Оторвав взгляд от притолоки, Петр Петрович продолжил без всякой видимой связи со своими словами: – Даже сильная физическая боль – всего лишь боль, отдельная от тебя, живущая на стороне, хотя и причиняющая неудобства… но боль душевная – это твоя занемогшая сущность: не рука, не нога, не зуб – я болю… – Он замолчал, еще раз куда-то вгляделся и довершил: – Не сердитесь, господа, я знаю, у меня всё по старинке, но поверьте, Егор Иваныч, больше всего ваши современные идеи придутся по душе литературному персонажу, Павлушей его звали, если мне память не изменяет, о, друзья, вы плохо понимаете, какой это нынче важный господин. – Петр Петрович снова замолчал, а потом проговорил выношенное: – Зло обделено дарованиями, ему в этом мире только и остается, что быть злом. А сейчас позвольте мне вас покинуть. Егор Иваныч, консилиум завтра в десять. – Он вышел ровным шагом из столовой и с мыслью: неужели она права, люциферова, – миновал гостиную и уже в коридоре, осознавая то, что с ним только что случилось, ускорил шаги. Петр Петрович и раньше понимал, что он не сможет принять решения, если оно не явится ему способом, именуемым в народе стихийным бедствием или Божьей волей. И вот оно явилось. Конечно, у него и прежде случались прозрения, но он полагал, что предостережения, полученные непонятным и безымянным способом, относятся к прошлым состояниям души и сознания. Но то, что было выведено на свет и предъявлено ему сейчас, неоспоримо относилось к будущему, и очень его испугало: впечатление отличалось особой внушающей силой, при том, что не было явлено никаким образом, т. е. никаким предметным или человеческим обличьем. Он почти пробежал мелкими шажками в кабинет, куда вначале намеревался зайти, чтобы записать строчки, сложившиеся у него в минуты созерцания цикламенов, но сейчас потускневшие перед новым озарением, грозно непреложным и, что самое удивительное, не ночным – обыкновенно великое понимание происходило ночами; ночные кристаллизации были абсолютными, они прочерчивали сверкающие линии через точки жизненных свидетельств и выведенный на этой основе контур воплощал окончательную концепцию, не просто убедительную, но отменяющую своим блистательным обликом все сомнения. Но с петухами кристальность начинала по краям туманиться, материал становился равнодушнее к совершенству прозрений, жизнь топила в трясине убедительнейшие образы, без сожаления расставаясь с оригиналом, с идеей воплотившегося или не воплотившегося предназначения. Между тем всего несколько минут назад не в фиалковом благоуханном одиночестве, а в свете электрических горелок он увидел вдруг, что сидящие рядом и напротив милые и драгоценные люди в своем спокойном ожидании старости безумнее всех его больных.

Доктор схватил ртом воздух, выдохнул его и похолодел, мгновенно поймав мысль, которая долго являлась ему как смутное угрожающее предчувствие, но прежде не облекалась словами.

– Брат Клаус[3], нужно торопиться, – пробормотал Петр Петрович и толкнул дверь в кабинет.

7. Дух лохани

Когда акушерка сказала про новорожденную, что она нежизнеспособна, бабка взглянула на бессильное тельце, потом – далеким взглядом – на акушерку. После ухода акушерки бабка обернула тельце внучки несколькими толстыми слоями серой ваты и уложила на дно деревянной лохани – копить силы. Так в ней с рождения начала собираться магнетическая энергия. Бабка была из тех, кто без раздумий знает, что делать, – она смолоду стирала по людям, и лохань, служившая ей рабочим инструментом, ковром-самолетом и скатертью-самобранкой одновременно, стояла в комнате на почетном месте между настенными ходиками, назойливо утверждавшими какую-то неизменно одну и ту же непостижимую мысль, и спинкой железной кровати с шишечками. Энергичное движение рук по стиральной доске над лоханью было главным движением бабкиной жизни. Бабка была твердо убеждена в разумности бытия и стирку считала одним из самых важных дел в иерархии предписанных человечеству трудов. За стирку она брала, сколько давали, и хотя сразу понимала, по заслугам ли воздаяние, и щедрость и скупость оставляли ее равнодушной. Когда чужое вымытое белье висело по веревкам, а удовлетворение от исполненного долга тихо оседало в бабкиной душе, бабка, вытирая фартуком шершавые руки, ждала на крылечке, чтобы ей вынесли хлеба и завернутую в бумажку монетку, которую она опускала в карман фартука. Тем не менее, на нелепый вопрос о местопребывании бабки в тот миг, когда она опускала руку с монетой в карман фартука, ответить было непросто. Бабка относилась к тем редким людям, какие в единый миг времени способны с полным самообладанием находиться в разных умственных пространствах. Ловко управляясь с делами именно потому, что не считала нужным в них слишком глубоко вникать, – выдвинувшиеся на первый план детали отнимали жизненные силы и нарушали внутренне сообразную картину мирового устройства – бабка в мыслях озирала предстоящий ей мир как панораму: целостно. При этом из своих заоблачных высей она умудрялась ронять отчетливые и по существу дела слова. Отстраненность помогала ей точнее соотносить безмерность небес с ничтожностью земного затруднения и выносить не вызывающий сомнений вердикт. Поэтому, когда после стирки прачку с притворным и опасливым радушием звали поесть щей – разумеется, для того, чтобы, поведав о случившейся незадаче, выслушать безукоризненный в своей логичности приговор – она принимала приглашение. Местные жители вообще охотно, хотя не без боязни, захаживали к ней за советом: в доме у бабки царила атмосфера странной ясности, пугавшая посетителей, которым, не удавалось отдать себе отчета в том, что с ними происходит, когда они переступали порог ее жилья. Как правило, все начиналось с того, что у вошедшего в дом сразу падала ниже обычного температура тела, обмен веществ замедлялся, дыхание обретало ненормальную равномерность, движения становились плавными, но главное – пришельцу вдруг оказывались ненужными совет и сочувствие, за которыми он приходил. Неясность личного положения после прихода в бабкин дом неуловимо исчезала, а визитера охватывало совершенно ему незнакомое состояние разумного понимания… понимания вообще всего на свете, понуждавшее его изумляться и задаваться вопросом: отчего прежде все было не так и только сейчас сделалось как нужно? Иногда перемена происходила очень быстро и, едва перешагнув порог, поклонившись занятой хозяйством бабке и, вдохнув насыщенного озоном, слишком свежего для жилого помещения воздуха, пришедший вдруг восклицал, что он все понял, после чего поворачивался и исчезал в направлении, обратном только что пройденному. Впрочем, от умственной самоуверенности, выйдя из домика, посетитель, как правило, быстро избавлялся.

Считая исполнение возложенной на нее странной общественной роли своим долгом, бабка прекрасно понимала глупость самых правильных советов, годных только тем, кто их дает. Другое дело, что завораживающая атмосфера дома и экзотическая натура хозяйки настраивали пришельца на непривычный лад, отчуждая от скучной жизни, высвечивая у него в уме картину мироустройства – единственный путеводитель в море житейских затруднений! – и тем самым наталкивая на самостоятельное решение. Скорее всего – вполне оправданное предположение! – устройство мира представлялось этим людям в микрокосмическом образе располагавшегося неподалеку уездного городишки. Впрочем, что там и где располагалось не имеет особого значения, поскольку в нашем умозрительном случае важен собственно принцип соотнесения частного с целым, а не его конкретное воплощение. Зато когда – пусть под воздействием окружающей среды – решение принималось самостоятельно, оно и впрямь приносило пользу. Лохань была слажена под влиянием именно такого самостоятельного решения – до того времени бабка пользовалась бадейкой. И это было не так удобно. Бадейку выставили в сени после того, как в лютую зиму приютили в доме ослабевшего ссыльного, и он до весны никак не мог согреться на тюфячке возле печи. А когда согрелся, склепал из дощечек для бабки, которая была тогда вовсе не бабка, обручную посудину и ушел. Так говорили соседи, которые видели, как однажды весенним днем он плотничал на пробившейся травке у крыльца, а на другой день затворил за собой ворота, и никто его не провожал.

Простые физические движения – непримечательны и таинственны, привычное движение руки, наливающей чай, может скрывать чувства от приязни до угрозы, и не всякому дано догадаться о том, какая душа в этот миг трепещет в воздухе. Именно поэтому заурядность жестов прибившегося к дому горемыки ничего не сказала любопытным соседским взорам. Позже капризные атмосферные потоки принесли слух, что ему тоже вздумалось просить бабку, которая, повторяем, тогда вовсе не была бабкой, для внесения ясности в его судьбу сопоставить безмерность небес с ничтожностью земного затруднения. Он – прозрачно намекали соседи – решился задать вопрос, куда ему деваться, но в то мгновение, как собрался с духом, ему, ну просто с непреложной очевидностью, в уме явился ответ, и он вскричал что-то невразумительное, похожее на: «…непременно и как можно скорее…». Пребывание в космическом пространстве бабкиного дома не прошло для него даром. Ну, а лохань, конечно, осталась, а потом так получилось, что бабка самоотверженно одолжила ее той, кому она была нужнее. После лохани – ссуда оказалась невозвратной и безвозмездной – бабка обзавелась оцинкованным корытом, хотя это была уже совсем другая эпоха.

Так бабка стирала, собирая монетки и выкармливая семейство, пока однажды вдруг не поняла, что больше стирать не в силах. Она поняла это, как обычно понимала все на свете – сразу. Тогда она без раздумья оставила земные хлопоты, перестала заботиться о разумном раскладе семейных дел, сразу заковылявших по ухабам – села у себя в углу на кровати с железными шишечками и продолжила жизнь в блаженстве полусна и умиления, только руки у нее не переставали шевелиться так, словно она отжимала белье. Состояние, в котором она находилась, было самодовлеющим, а не как прежде – вынужденной паузой между двумя действиями. Возможно, физическое истощение ослабило бабкино умение одновременно пребывать в разных пространствах, быть может, она просто отвернулась от того, что перестало ей быть интересным, но она больше не высказывала окончательных суждений. Испрашивающие советов некоторое время продолжали приходить, но она смотрела на них выцветшим от старости и стирки взглядом, ничего не отвечая – и они ходить перестали. Наскучившая повседневность больше не понуждала бабкин ум различать и сопоставлять явления. Ее одолевали воспоминания, точнее, пережитые когда-то состояния, потому что никакой событийной последовательности припомнить толком она не могла. Ей виделись отдельные статические картинки, иногда смутные по рисунку, но всегда отчетливые по сопровождающим их чувствам. Именно потому, что бабка более не участвовала в предстающем ей действии, а сидела у себя на кровати с шишечками, вслушиваясь в свое душевное состояние и не растрачивая силы на внешние движения, эти чувства спустя незапамятное время в ней ярко оживали. Из картинок чаще всего всплывали несколько: она бесконечно видела, как она стирает простыни, наволоки, полотенца, скатерти, половики, шторы, занавески, платки, шали, верхнее и исподнее… и снова простыни и наволочки…стирает в бане, сенях, во дворе… В конце концов, она уставала от просмотра одного и того же и задремывала. Как-то раз явился пьяный сапожник, ее недолгий муж, долго стучался, но она не отворила дверей – она знала, кто это. Зато, если перед ней всплывало печеное яблочко старческого материнского лица, рефлекторно отжимавшие белье руки замирали у нее на груди. И еще, самое важное – приснившийся когда-то и навсегда осчастлививший ее сон: она и он, обнаженные, неподвижно и безмолвно лежат рядом, их объемлет, длится и не оставляет ощущение нездешнего тепла и глубокого покоя. Больше во сне ничего не происходило. Бабка без счета вызывала в уме этот сон и всякий раз неизменно окуналась в тепло, потому что сопутствующего видению благодатного неяркого жара не убывало.

Испаряющиеся бабкины силы медленно утекали к висевшим на стене рядом с кроватью ходикам, отмерявшим ход неизвестно чего, а потом – по настоянию маятника – в черную щель за дверкой, скрывавшей деревянный часовой механизм, – незаметно расширяющееся гостеприимное пространство другого мира. Когда ночью неслышно вспорхнуло бабкино последнее дыхание, комната вдруг выросла в размерах, а ходикам удалось особенно гулко высказать непонятную мысль.

К тому времени, как бабка растворилась в неведомом, внучка из лохани давно выбралась, но, привыкнув к деревянной купели, выносить ее в сени не разрешала – в занятом и обжитом ею бабкином углу лохань по-прежнему составляла главный компонент обстановки. Внучка обращалась к ней даже при малой ее созвучности с хозяйственной надобностью: сначала укладывала в лохань тряпичную куклу, потом – чулки с подвязками, ноты, по которым пела в хоре и училась играть на фисгармонии, накрахмаленные белые воротники для выступлений, бумажные стаканчики с рассадой. Но, пожалуй, самая существенная функция лохани состояла в том, чтобы служить прибежищем недолгому странствию внучки, в полнолуние томившейся снохождением. В лохани подросшая внучка давно не помещалась, поэтому, свершив в полузабытьи несколько кругов по комнате, она опускалась возле нее на колени – это действие свершалось параллельно упоительному переходу из стадии поверхностного сна в сон глубокий – обнимала ее руками и тогда уже засыпала непробудно. Родственники, находившие внучку поутру на половике возле чана для стирки, к этому привыкли и не задавались вопросом о таинственных предпочтениях, связывающих людей и вещи.

Между тем теплое, разбухшее от горячей мыльной воды дерево в избытке пропиталось бабкиной энергией, и это сулило непредсказуемые преображения всему, что когда-либо в нем и рядом с ним находилось. Во всяком случае, с рассадой творилось диковинное: она очень быстро и бурно перерастала пределы, потребные для высадки в землю, выплескивалась из лохани гривой наружу, – пряди повисали на дощечках, и непосредственно вслед за тем рассада увядала в забвении, потому что о ней никто не вспоминал. После бабкиного ухода насыщенность атмосферы умственным кислородом умалилась, воздух потускнел, жизненные установки домочадцев утратили целеустремленность, мысли разлетелись на особицу, поступки перестали продумываться… и вообще – все они разбрелись в разные стороны. Бабкина дара одновременно пребывать в разных пространствах, от которого зависело принятие безупречно верных решений, внучка не унаследовала, вовсе напротив, все ее душевные и физические способности медленно и взрывоопасно собирались в одной-единственной точке, а это сулило причудливый и нелегкий жизненный путь. Трудно угадать, каким окажется цветок после раскрытия бутона и какой бурей изольется энергия, собравшаяся в фокусе, но все же зародившиеся у родственников еще в начальные времена смутные подозрения росли и крепли.

Когда внучка окончила гимназию с золотой медалью (гимназическое начальство простило ей неспособность сшить солдатскую рубаху, хотя на дворе стояли патриотические времена), она взяла из тумбочки, какие были в доме деньги, и сбежала в зеленом вагоне в столицу. Так впервые явили себя в зримой полноте витавшие над внучкой с мига ее появления на свет волны невидимых энергий – те самые вошедшие в нее ду́хи лохани, которым она, закутанная ради выживания в серую вату, в нежном и бессильном состоянии не могла сопротивляться. Переменчивая в настроениях внучка – вмешательство потусторонних сил неизбежно сказалось на ее нраве – в детстве считалась капризной, а повзрослев, сделалась своевольной – синонимы, описывающие идентичное поведение индивида на разных возрастных этапах. Бабкина воля, сосредоточенная на осуществлении не только реального, но и мнимого долга и вообще носившая несколько отвлеченный характер, у внучки обрела оттенок сумасбродства. Нет ни малейшего сомнения в том, что причиной такого преображения явилось пребывание в пропитанной сокрушительными энергиями лохани. Ведь со временем, утратив свое практическое назначение и вообще расколовшись, лохань преобразилась в облекавший внучку невидимый кокон, замыкавший ее духовное пространство и усугублявший во внучкиной душе незаурядные по силе и длительности произволения. Впрочем, до поры до времени незаметные, потому что в прочих отношениях внучка жила, как все, и, в отличие от бабки, ее никогда не осеняла грандиозная догадка о том, что без всемирной поруки башмака обуть невозможно. Поэтому она не обратила внимания на проницательную заметку в местном краеведческом листке, намекавшую на сходство железнодорожного вокзала в ближайшем уездном городке с греческим Парфеноном. Как и пренебрегала она точкой зрения большинства окрестных жителей, считавших уездный городок и проходящую через него железную дорогу инвариантом мироздания. В этом отношении бабкина прозорливость ей присуща не была.

Как бы то ни было, когда денежная пропажа обнаружилась, домашние всплеснули руками… и – чего тут долго думать! – выставили расколовшуюся и утратившую один обруч лохань в сени: у каждого была своя жизнь, а внучка, ко всему прочему, почему-то всегда смотрела на них исподлобья.

– Задуманный персонаж, неуловимо преображаясь и соблазняя метаморфозами, мерцает в уме сочинителя – так, драгоценным кажется сквозь толщу прозрачной морской воды цветной донный камешек, после изъятия из нее сереющий в объятиях воздуха… Но пока он все еще светится в глубине и только подрагивает вода в предчувствии обесценивающего искомый объект вторжения руки…

Именно так – исподлобья – она смотрела с фотографии в альбоме «Gradus ad Parnassum», в котором красовалась совершенно беззаконно и неуместно. Помещение фотографии в заветный альбом случилось после исполнения на журфиксе у Бергов так возмутившего Марью Гавриловну Двенадцатого этюда, op. 8, dis-moll композитора Скрябина, и поступок хозяйки дома был всего лишь следствием глубокого ее раскаяния в гневливости. Нечего и говорить о том, что никаких оснований у Лютеции Ивановны – так теперь именовалась повзрослевшая внучка Люда, у которой нашел большие способности недавно поставленный консерваторским ректором Глазунов, – пребывать в ряду персонажей, являвших собой нравственные образцы, не имелось. Мало того, к снисходительному согласию передать свою фотографию для включения ее в альбом взбалмошная Лютеция Ивановна присовокупила требование поместить в нем заодно старенькое и расплывчатое изображение своей бабки, незаметной старухи, чьего стершегося с картонки облика даже людям с острым зрением разглядеть не удавалось.

Вообще вся эта история с музыкой и фотографией произошла спустя несколько лет, как раз в критическую пору докторского диспута возле нужных чуланов лечебницы – именно Лютецию Ивановну хотел укрыть в богоугодном заведении, подальше от глаз полиции, доктор Егор Иваныч Фогель. Все это, повторяем, случилось позже, а тогда вышедшая из вокзала на площадь внучка ничуть не удивилась столице: ее целенаправленный ум – нисколько не похожий на распахнутый миру метафизически внимательный ум бабки – не допускал удивлений, представляя собой герметическое пространство, закрытое всему, что не было собственными, внучки, мыслями и переживаниями. Но не только из-за общего устройства своей натуры, воспроизводившей условия рождения на свет, осталась внучка безразличной к столице… В тот миг, когда ее башмаки прикоснулись к брусчатке питерского вокзала, она приняла важное решение: для повышения личного статуса впредь именоваться Лютецией Ивановной и время от времени принуждать себя покидать кокон или, как нравилось ей иногда воображать, лягушачью кожу. Эта мысль настолько ее заняла, что пристальный взор исподлобья – вот она причина! – какие-то мгновения ничего вокруг себя не видел.

О да! Про лягушачью кожу…

Лягушка на берегу моря сбрасывает с себя кожу, оборачивается царь-девицей, а ей навстречу выходят из моря тридцать витязей прекрасных… – две прочитанных в раннем детстве сказки отчего-то сразу хаотически слились у нее в воображении и быстро забылись, оставив в памяти один-единственный эпизод – причудливую связку, сотворенную бессознательным. Позже этот эпизод сделался непременным повторяющимся элементом разнообразных сновидений, не имевших ни конца, ни начала, темных и непонятных, чаще являвшихся в сомнамбулические полнолуния и растворявшихся в миг перехода сна в глубокую стадию. В последний раз эта сцена возникла во сне, приснившемся ей в выпускном классе. На этот раз внучка не сбрасывала лягушачью кожу, а выходила на песчаный брег из лохани, а навстречу ей вздымались, приближаясь из темного морского пространства, шишаки красавцев-витязей. «Смотрите, какая я!» – говорила она им, но они безмолвствовали, и было непонятно, восхищенное или угрожающее это молчание… – На этом сон обрывался, ни к какому определенному выводу прийти было невозможно.

Жизнеописания скучны, как уходящее вдаль железнодорожное полотно, но истинное вспоминание сходно не с действующей, а с заброшенной железной дорогой с то здесь, то там разорванными рельсами, брошенными на откос шпалами, обрывающимся у разрушенного моста путем. И не монотонный перестук колес, а неожиданный их скрежет, разрывы, торможения и нестыковки привлекают и сосредотачивают на себе любопытное внимание памяти – именно такой своевольный и прихотливый выбор творит она, когда не принуждает ее к последовательности сознательное волевое усилие. Так и у нашего рассказа, менее всего претендующего на роль упорядоченного жизнеописания, множество пробелов… И все же, признаемся, придуманное ленивым сочинителем объяснение неверно…Бывает так, что запоминается не напряженная кульминация, а сущая нелепица, вроде цветного донного камешка… Различить и увидеть цветной камешек… ручаюсь, вы помните, как были зачарованы его мерцаньем в глубине вод, а позже удручены невзрачностью! Нет, не только душевным и физическим катаклизмам привержена память…этот удержанный умом камешек – наивная метафора разочарованья, но разве не о такой когда-то споткнулась ваша душа?

О, заболтавшийся сочинитель!

Мы, конечно, догадываемся о том, как жила Лютеция Ивановна несколько последующих лет: она снимала комнатку в квартире пятого этажа в доходном доме, училась в консерватории, в которой получала стипендию, предназначенную для содействия одаренным малоимущим учащимся, неизбежно давала уроки, и, пребывая всякое время в движении, не удосуживалась сменить стоптанных башмачков. Но вместо описания бытовых обстоятельств, сопутствующих ее жизни, упомянем – это нам кажется важнее – о ее редкой настойчивости в достижении цели, каковую туманно и в общих чертах мы уже определили как выход из кокона. В Лютеции Ивановне скрыто бурлили силы произволения – она готовилась к неординарной жизни, небезосновательно считая, что впитанная ею бабкина энергия не должна понапрасну гаснуть в невыразительном мире. Увы, стяжание столь чаемого Лютецией Ивановной общественного признания плохо согласовывалось с ее природной нелюдимостью. Музыка, которой Лютеция Ивановна холодно и успешно занималась, демонстрируя чудеса понятливости и воли, помогала ей установить фиктивную связь с человеческим сообществом – никаких других отношений с людьми ей установить не удавалось. Поэтому, досадливо морщась, она приняла как неизбежность сделанное ей от имени хозяйки дома Егором Иванычем приглашение посетить журфикс у Бергов. Кстати, вовсе не потому, что находила себя в долгу у Егора Иваныча – при слове «долг» на губах у Лютеции Ивановны появлялась усмешка.

С Егором Иванычем Фогелем Лютеция Ивановна познакомилась в двусмысленных обстоятельствах, а именно, едва не попавшись с прокламациями, врученными ей для распространения одним случайным господином, очень доходчивых взглядов. Лютеция Ивановна понимала, что этот экзотический способ привлечения к себе внимания опасен и успеха не гарантирует, но, в отличие от музыки, воздействие которой на публику она умела использовать потому, что знала в ней толк, в случае с прокламациями ее неожиданно охватило хищное вожделение неофита, алчущего овладения миром любым способом…

Исполняя поручение, она прошла предписанный маршрут и подходила к порталу Новознаменской лечебницы, когда завидела вдали обеспокоившихся стражей порядка. Покидавший после рабочего дня лечебницу доктор Фогель, услышав свистки, мгновенно втолкнул незнакомую девушку в парадную дверь и велел поместить ее в пустующий изолятор.

В изоляторе Лютеция Ивановна прилегла на застеленную койку. Опасное приключение, хотя бы и с благополучным исходом, не смутило ее покоя и не поколебало в намерениях. Тем не менее, Лютеции Ивановне не спалось. Сначала она невозмутимо и без обиды размышляла о том, что после бабки, которую едва помнила, ее жизнь никого не интересовала, потом возвратилась мыслями к загадочному сну с витязями, наконец, мысленно пробежавшись пальцами по клавиатуре, сыграла в уме для разминки рук седьмой этюд Лешгорна из op. 136… Среди ночи в дверь неслышно проскользнула кошка. Царственно перебирая лапами, приподнимая и мягко опуская их, волнообразно изгибая позвоночник, кошка приблизилась к постели Лютеции Ивановны и, задрав хвост, вскочила на железный край. Они долго смотрели друг на друга округлившимися глазами, и Лютеция Ивановна с удивленьем поняла, что кошка в курсе всего, что с ней, Лютецией Ивановной, происходит, и, более того, если бы кошке с ее прекрасным туше довелось играть этюд Лешгорна, она бы сыграла его не в пример лучше.

Да, она согласилась на свидание с Егором Иванычем в гостинице. Урок покорности был ей полезен – подвергнув себя испытанию, она могла трезво оценить собственные возможности. В сущности, причина была той же самой, по какой она согласилась взять противоправные листки, хотя их содержание оставляло ее безразличной – Лютецию Ивановну, в отличие от бабки, интересовали исключительно собственные проблемы.

Испытание вышло легким. В гостиничном номере догадливый Егор Иваныч вел себя по-дружески: они пили чай с пирожными, и он рассуждал о ее непременном преуспеянии и своей готовности помочь разнообразными знакомствами, а также об опасности это преуспеяние испортить и вообще об опасностях столичной жизни. Лютеция Ивановна слушала Егора Иваныча и молчала. Кроме этого ничего не случилось. Для начала Егор Иваныч положил вывести Лютецию Ивановну в свет. В доме, куда он намеревался ее позвать, обычно собиралась публика с широкими интересами. Доктор Фогель пригласил Лютецию Ивановну на журфикс к Бергам для того, чтобы доставить удовольствие понимающим людям, способным оценить ее дарование. Прощаясь, Егор Иванович поцеловал Лютеции Ивановне руку.

– А не послушать ли нам Лютецию Ивановну? – сказала Мария Гавриловна, и все повернулись в сторону музыкантши.

Музыкантша беззвучно восстала из кресла, не согнув выпрямленной спины и не прибегнув к помощи рук, и безмолвно направилась к роялю. Отлично понимая форму произведения, Лютеция Ивановна играла с отстраненным драматическим совершенством, словно созерцая свою собственную режиссуру. Не стоит описывать игранной ею современной музыкальной пьесы, знакомой только меломану Петру Петровичу, которой она на этот раз ограничилась, потому что какая-нибудь другая пьеса после такой казалась поистине невозможной, ни испытанного всеми гостями во время игры и когда она кончила играть и встала состояния невыносимого напряжения.

Когда гости разъезжались, Егор Иваныч незаметно положил в сумочку Лютеции Ивановны записку с просьбой о повторной встрече.

О, если бы эта встреча состоялась! Какой веер возможностей распахнулся бы перед сочинителем! Волею судеб, однако, взрывоопасная энергия, о которой мы говорили, уже собралась в фокусе, и безжалостная рука опасно приблизилась к цветному камешку с намерением вырвать его из светоносной среды! Короче, Лютеция Ивановна отложила встречу с Егором Иванычем из-за более важного дела.

Лютецию Ивановну ударили пустым молочным бидоном по голове во время акта принудительного отчуждения ею «со товарищи», иными словами, в компании двух молодцев, денежной выручки в молочной лавке. Той самой, от фирмы «Помещик», каковая уже сто лет на углу Могилевской и на чьей вывеске художник нарисовал тяжелую корову с налитым выменем, жующую вместо травы большую охапку роз. Шипы на цветочных стеблях добрый художник рисовать не стал.

Говорили: перед тем как впасть в беспамятство от кровопотери, Лютеция Ивановна бормотала что-то невразумительное, все про какие-то лохани и корыта, и упустившие одного ее напарника городовые решили, что она имела в виду пустой оцинкованный бидон, которым нанес ей удар по голове жадный молочник.

Потом Лютеция Ивановна бормотать перестала, и тогда из моря медленной плавной поступью начали выходить витязи… Они привычно молчали, но она, как бабка, сразу поняла, что это восхищенное, а не угрожающее молчание. Чтобы полнее внять их восхищению, Лютеция Ивановна закрыла глаза.

Небольшое уточнение: экспроприация в молочной лавке на Могилевской случилась спустя две недели после исполнения пьесы Скрябина. Не исключено, что она каким-то потусторонним образом, какими-то невидимыми нитями была связана с «люциферовой» музыкой, которую имел обыкновение сочинять этот композитор. Егор Иваныч был фраппирован. Впрочем, изымать из альбома фотографию Лютеции Ивановны и дагерротип, запечатлевший ее едва различимую в дали времен прародительницу, Марья Гавриловна не стала.

8. Утраченный дар

Наблюдая действия Марфуши, нам уже доводилось с печалью замечать, что ее ум, потрясенный разнообразием человеческих желаний, сокрушился. Отважившись на такой вывод, повествование все же деликатно утаивает имя повинного в этом персонажа – ибо, кто его знает, возможно, у Марфуши ум был некрепок от природы. Тем не менее, три именования у этой фигуры имеются, во временной последовательности фигура появляется в повествовании как Маляр, Бывший муж и Председатель – этими словами мы и собираемся воспользоваться в нашем простодушном рассказе.

Имея к Марфуше при встрече с ней – после краткого брака и многолетней разлуки – только то чувство, что смотрел и не понимал, кто перед ним, Маляр, Бывший муж, а ныне Председатель, увидав сложенные на ломберном столике цапки, с неудовольствием произнес: «И… эх!..» – и махнул рукой в том смысле, что, мол, везде вещи со своими местами разошлись. По складу характера и навыкам деятельности Председателю было привычным смиряться с утратой предшествующих состояний, и все же он долго удивлялся несовпадению тогда и теперь, а если точнее, необъяснимым делам тогда из такого понятного теперь.

Сразу после выхода из служебного кабинета, забывая о том, куда и зачем он идет, глава местной власти предавался нелепым зрительным фантазиям: он срывал в мечтах крыши со встречных домов, продлевал вертикали, распластывал горизонтали строений, передвигал деревья и смещал сумрачные пятна в их тенистых кронах. Проходя мимо небольшого здания, в котором прежде располагалось уездное училище, а нынче поселилось губернское земельное управление, Председатель, если его кто-то сопровождал, с умилением показывал спутнику на здание пальцем. При этом о содержании пребывания как в этой, так и в любой другой географической точке он неизменно умалчивал, ограничиваясь воодушевленным указанием на объект, с которым некогда вступало во взаимоотношения его физическое тело.

А когда случалось на неделе следовать той же улицей в одиночестве, возле управления (в прошлом уездного училища) он громко и задумчиво вздыхал, откашливаясь, сокрушенно надувая щеки, потому что жалел не прозвучавших в сотый раз легко и без натуги повторявшихся слов, чья уместность так радовала. Но на этот раз, шествуя улицей и размышляя о том, куда ему лучше пойти: к Марфуше или мягкотелой поварихе из местной больнички, он не заметил бывшего уездного училища. В пользу поварихи говорило то, что в нынешние несытые времена она всегда наливала ему супку с верхом. К тому же у нее все было привычным, странно вел себя только он сам, потому что всякий раз прежде чем упасть, раскинув руки, на перину и заснуть тяжелым сном, Председатель начинал взахлеб смеяться и произносить какие-то невразумительные речи, что-то наподобие: «Обвел я их, ох, обвел всех, ох, молодец…» Касаемо Марфуши, у нее пустого чаю можно было не дождаться…

Поставленный на должность из-за совпадения случайных обстоятельств и отсутствия кадров, Председатель плохо понимал подоплеку необыкновенных общественных событий, зато вполне представлял себе кое-какие выгоды властвования. С тех пор, однако, как реквизиция в подчиненном ему уезде из-за горя убогой жизни стала делом заведомо бессмысленным, оставалось пустое время. Чтобы убить его, Председатель обзавелся привычкой запираться по вечерам в кабинете и доставать из ящика, отнятого у кого-то письменного стола альбом с фотографиями двух поколений своих удушенных полнокровием предков, которых в минуты озлобления в душе именовал смердами. Не выколачивай тетка ковры у городского фотографа, на чьи хлеба позже был отправлен он сам, крестьянская семья никогда не удостоилась бы такого свидетельства памяти. Председатель переворачивал листы, разглядывая темные, с трудом сползшие со стекла на картон лица, но всякий раз, не досмотрев до конца, откладывал альбом, тяжело вздыхая и переживая непонятное чувство, отдаленно напоминающее тоскливую маяту преступника, увлекаемого злой силой на место преступления. При этом последний лист, запечатлевший его собственную весьма недурную наружность, неизменно оставался недосмотренным. Ему, так хорошо пользовавшемуся властью своих чарующе светлых глаз и застенчивой улыбкой, так хорошо знакомому с удовольствием встреч с самим собой в намеренно реквизированном зеркале, встреч, необыкновенно скрашивавших его жизнь, отчего-то не хотелось себя видеть; возможно, он чувствовал, что с некоторых пор стал темнеть лицом, и это его сердило, или казалось, что ломкая фотография вдруг возьмет да исказит тайную радость, намекнув на ушедшие годы, или сделает явным что-либо доселе никем, слава Богу, не замеченное, напомнив о несуразных временах, когда перебравшийся к тетке на городскую окраину подросток начал бледнеть и отворачиваться при виде женских фигур.

Мальчишкой он страшился боли и сторонился жестоких игр сверстников, предпочитая держаться поодаль, во всякий подозрительный миг срываясь с места и быстрее ветра улепетывая от померещившейся угрозы. Как у многих недокормленных детей из простонародья, его тщедушное тельце с бочковатыми ребрами было несоразмерно крутолобой большой голове с редкозубым лягушачьим ртом и срезанным подбородком, который он упирал в торчащие хрупкие ключицы. Мальчишки презирали его за трусость, а он исподлобья все куда-то неотрывно смотрел – впивался немигающим взглядом в гладкие, шероховатые и бархатистые поверхности тел и вещей, прослеживая пересечения плоскостей и граней, осязая умом и перекраивая во внутреннем видении случайные неверные формы. В эти самозабвенные мгновения он забывал о вездесущей и постоянно присутствующей рядом опасности.

Теткины товарки вяло заигрывали с чаевничавшим в кухне смазливым, часто простужавшимся подростком с укутанным в шарф горлом и театрально отведенной в сторону ладонью, в которой среди растопыренных коротких пальцев покоилось чайное блюдце. Непроницаемый взгляд подростка исследовал высокие небесные тайны… – в ту пору он не обращал на бабенок никакого внимания, зато с упоением видел себя в облике господина в черном шелковом цилиндре и крылатке, с достоинством шагающего среди облаков и протыкающего воздух тростью, наподобие Евгения Онегина на картинке в книге Пушкина.

В те ранние времена он посещал уездное училище, после занятий помогая тетке управляться с полами и коврами. Однокашники считали его большим вруном и не доверяли даже вполне правдоподобному рассказу о том, как на него набросилась и едва не укусила большая собака. А он совершенно не понимал разницы между тем, что его однокашники называли правдой, и тем, что говорил он, справедливо полагая, что его истории интереснее, и иногда даже плакал – так хотелось, чтобы ему верили. Учителей он уважал, хотя одноклассники издевались над ними и рассказывали непонятные анекдоты, смысла которых он не улавливал из-за редкой в его возрасте сексуальной неосведомленности и потому что по устройству ума ему не давались соотнесения. На шестнадцатом году он начал падать в обмороки. О том, что он в обмороке, тетка узнавала по дымчатому звону хозяйского хрусталя, возле которого его непременно настигала злосчастная судьба. Всякий раз после возвращения из забвенья он чувствовал себя сильно посвежевшим. Приходивший к хозяевам знакомый фельдшер сказал, что с возрастом это пройдет. Но не обмороки приводили его в уныние, а совпавшее с их появлением дотоле не испытанное состояние: в отличие от прежнего, оно не исчерпывалось наваждением визуальных очерков и фактуры вещей, теперь он вбирал в себя не только предстоявшие ему невозмутимые формы – одновременно он с тоской догадывался о собственном несоответствии этим гармоническим образам, о том, насколько он безобразен и нелеп.

Это была безнадежная очевидность… Внезапная догадка о собственной ущербности – многие прекрасно с этим живут – страшно отягчила его жизнь. Его все больше донимало неудобное второе зрение, которым он все время себя замечал: внутри словно пристроилось вредное зеркало, показывавшее то, что естественные глаза видеть не могли, и с ожесточенным упорством настаивавшее на диковинной общей нескладности его облика и движений. Это был порочный круг: самонаблюдение сделало жесты несуразными и принужденными, в лице появилась напряженность. Ему наскучило выколачивать ковры, и в том неопределенном месте грудной клетки, которое источало благодатный отклик на зрелище завершенных форм, возникло и расползлось под худыми ребрами еще одно, новое ощущение – злобного отчаяния, и было совсем гадко. Добрая тетка, простая душа, горевала, не зная, как себя вести с ожесточившимся пугливым подростком, который, словно дикое животное, в любой миг готовое оскалиться и удрать, всегда держался на безопасном расстоянии, проживая в средоточии обособляющего облака пряных болотных испарений. Природа снабдила его неумеренной чувствительностью, понуждающей сокращаться, вздрагивать, озираться при самом неуловимом физическом импульсе. К тому же возбуждение плохо спадало, казалось, он весь состоит из знобких нервных окончаний, сходящихся в заведующем его жизнью позвоночнике. Из позвоночника же исходили трепетная телесная отзывчивость и чуткость осязания. Зимой чувствительная плоть зябла, и он ежился, а когда согревался, под кожей вспыхивали солнца и растекалось тепло. Из-за этого вегетативного индивидуализма, не основанного ни на каких весомых убеждениях, а только на инстинктивном отторжении чужого, он чурался чьих-либо прикосновений. Малейшая царапина пронзительно ныла и отдавалась во всех телесных закоулках, при этом случайно замеченная капля своей крови лишала его чувств, в то время как чужая пробуждала брезгливое любопытство. Разбухшие ощущения поглотили зачатки более строгих способностей. Он терялся в разреженном пространстве не признающей земного притяжения и призванной держаться собственной устойчивостью мысли и был неловок в обращении с холодным инструментарием слов и их сочетаний.

Тетка решила, что женить малого – развязаться… пойдет, как у всех, а пока пристроить подмастерьем к маляру.

Подвернувшаяся девица из семьи бакалейщика была собой неприметна, но, пристрастившись в епархиальном училище читать пустые книжки, часто сиживала в палисаднике, представляя себе разные картины. При этом она охватывала ладонями щеки и подбородок, опиралась локтями о колени и задумывалась, забывчиво и тихо улыбаясь, и насмерть пугая родных этой потусторонней улыбкой. Она была хуже несмышленого дитяти, потому что без объяснений понимала только главные вещи. Когда бакалейщик нанял грамотного малого с широкими в запястьях руками нарисовать вывеску, Марфуша во все глаза глядела на процесс проступания очертаний на клеенке… и очень долго смешивавший на доске краски малый понемногу освоился, порозовел, заходил возле своих кистей гоголем и начал посматривать в сторону девицы. Он и в самом деле, когда приосанивался, был очень пригож лучезарным взором и нежным румянцем. Однако вскоре тихая дочка бакалейщика перестала замечать его ангельский лик, поскольку вообще перестала что-либо различать, одурманенная образующимся вокруг молодца облаком болотных испарений, ароматический состав которых с трудом поддавался описанию и больше всего напоминал едкий запах болиголова, от которого, как известно, учащается сердечный ритм, расширяются и перестают реагировать на свет зрачки. Облако это, между тем, было по природе неосязаемо ощутимым и, совмещая в себе качества, воспринимаемые не только чувствами, но и зримые умом, обретало тем самым достоинство явления метафизического. Истомный дух болиголова вырывал из забвения образ чавкающего болота, тяжелую теплую жижу, из толщи которой на поверхность, звучно лопаясь и пузырясь, всплывает густой и тягучий крахмал вожделений. Если не вступать, однако, на путь ложной образности и оставаться в пределах чистого умозрения, блокируя манию мыслить картинками, следует сказать, что это было явное уведомление об энтропии.

Марфуша с роду была задумчивой. Из ее прозрачных слюдяных глаз, в которые никто не заглядывал, из полной до краев чаши марфушиной духовной жизни в окружающее пространство изливалась вселенская любовь, для которой причин сейчас было больше обычного. Марфуша не могла оторваться от очередной умственной картинки: она видела себя целующейся с Маляром и не знала, как ей к этому относиться, – перед этим мороком она была беззащитна. Прежняя жизнь, которой жила Марфуша, не могла расплескать ее глубокого спокойствия или убавить умильности в ее ровно бьющемся благожелательном сердце – ныне необозримый горизонт переживаний тревожно сошелся в одной точке. Вот тогда и случилось, что Марфуша ненароком уронила утюг, но, как уже говорилось, концентрация духовной благожелательности в Марфуше была так велика, что никаких следов ожога не воспоследовало.

Они ходили в Крестовский сад слушать духовую музыку и смотреть болгарина с обезьянкой. По дороге подмастерье маляра забегал вперед и, смеясь, заглядывал Марфуше в глаза, они сбивались с шагу, путались и оба хохотали, он громозвучно, Марфуша – еле слышно. О деньгах он всегда забывал и спохватывался только возле лотка, растроганно следя за покупавшей фисташки спутницей. Иногда они ходили в летний театр. Если у просмотренного представления был – большая редкость – неблагополучный конец, на обратном пути он все равно смеялся. Иногда, возвратившись с прогулки, они сидели в одиночестве на диване, и он умоляюще застенчиво брал Марфушу за руку и восторженно смеялся, ничего не слыша, ничего в тихой чепухе, которой она изредка прерывала молчание, не различая, только смотря, переживая ощущение телесного блаженства и в конце концов нередко задремывая от счастья.

Когда спустя некоторое время уже новоиспеченным маляром он договаривался с Марфушей о будущей жизни, Марфуша сидела в аллее Крестовского сада на скамье, а Маляр, склонив просительно голову к плечу, присел перед ней на корточки, но так и не произнес ничего внятного, заместив речь лучезарным сиянием взора. Позже, когда Марфуша изрядное время гостевала в лечебнице доктора Петра Петровича, у Маляра развилась, прежде не замеченная, угрюмая привычка смотреть мимо лиц, в значительной степени обязанная неприятной истории с Марфушей.

Молодые сняли комнату у пожилой вдовы. Маляр брал заказы на вывески и теперь очень редко падал в обморок. Когда они вечером оставались одни, Маляр бывал так потрясен силой и странностью накатывавших на него ощущений, что сразу засыпал. И тогда наступало время, которое за привольность Марфуша любила больше всего; ей никто не мешал воображать море на мелководье с белыми гирляндами уходящего за окоем прибоя, небо, заляпанное пухлыми облаками и устремляющихся в запредельность гривастых коней. И она всласть резвилась с этим волшебным фонарем, опуская и задирая горизонт, творя композиционное беззаконие, самовластно распоряжаясь скачкой. Часто не открывавшая глаз Марфуша догадывалась, что муж тоже не спит и смотрит что-то свое, но не покушалась на его видения.

Характер у Маляра оказался с причудами: иногда он бывал беспричинно раздосадован только потому, что ему не хотелось знать причины своих неудовольствий. Сила следствий затмевала вопрос о причинах, а потребность срочного восстановления душевного баланса вообще отменяла все вопросы к самому себе. Душа Маляра, в эти мгновения топографически локализовавшаяся в области ушей, горла и грудной клетки, стремительно заполнялась каким-то тяжким таежным веществом, и нестерпимо хотелось на кого-нибудь мимоходом напасть и удрать. Детская привычка спасаться от померещившейся опасности, опрометью убегая, руководила им и тогда, когда угроза воплощалась в чьих-нибудь неприятных словах, – он срывался с места и исчезал, оставляя собеседника в недоумении с недоговоренной фразой на устах. Его отличала монолитность немногих ощущений, кроме страха, ему были ведомы яростная неудовлетворенность и чувственное блаженство. И хотя несколько раз в жизни ему встречались кроткие люди с подробными и тонкими чувствами и мыслями, они его удивляли, как удивляют чужестранцы.

Он уже давно проведал из сторонних разговоров, что не так нехорош собой, как думал, а вовсе напротив, и, воодушевившись, начал интересоваться мануфактурой, воплощающейся в личном платье, после работы старательно отмывал скипидаром испачканные краской руки и ногти. Никакое платье, правда, на нем толком не сидело, и надевал он его, как нарочно, не в лад погоде, ощущая человеческую одежду неловкой преградой между собой и нежными и питательными атмосферными испарениями. Время от времени он страдал от подзаборной тоски, которая, накатывая глухой волной, очень медленно спадала. Как-то раз он все же заподозрил, что темная душевная немочь – знак какой-то вины, и что снова, как тогда, когда ему пеняла тетка, он чего-то не знает или не понимает в происходящем. Это сильно его сердило, и он окончательно уверился, что обделен и несчастен. Но открытие, обладавшее силой очевидности, растрогало его и разнежило, надолго возвратив хорошее настроение, облегчив неоправданные тяготы душевной жизни и оказавшись исключительно благотворным.

В глубине души он очень гордился своей редкой зрительной проницательностью, визуальными озарениями. Его лучезарному взору открывались перспективы чувственно ощутимых гармоний, ему была дарована сноровка, испустив сноп сияющих лучей и тут же занавесившись ими, в миг вобрать как самые главные, так и мельчайшие внешние качества людей и предметов в цепком мгновенном углядении. И тем не менее, поскольку разгадать смысл увиденного, чтобы насытить им душу, он не мог, дар оказался отвлеченной абстрактной способностью, питающей тщеславие, но не делающей погоды в земной непросветленной жизни. Было похоже на то, что со временем в вышнем мире его грустно занесли в особый журнал вместе с другими напрасными растратчиками божьей искры. Да и какой прок мог быть ему, сделавшемуся Председателем, в таком таланте? Между прочим, на выборе объекта вожделения эта необыкновенная способность уловления потаенной связности форм никак не сказывалась, оставаясь невостребованным параллельным талантом, по необъяснимым причинам тихо слабеющим, никак не соприкасающимся с удушливой атмосферой действительной жизни, в которой томился Председатель. Дело было не в том, что в случайной неказистой бабенке ему виделся платоновский прообраз, от которого она, бабенка, по глупости ненароком удалилась, это были бредни перепутавшей книжки Марфуши. Про Платона председатель не слыхивал, идеи вещей ему чаще рисовались в фантастическом детстве, когда за спиной искаженных или не завершенных форм, не набравших той полноты дыхания, которая позволяет им колебаться вместе с горизонтом, он незамедлительно прозревал идеальную матрицу. Но после того как все, отмеченное приметами женственности по мере возмужания из бескорыстных прозрений ушло (при столкновении с этими приметами взор Маляра и Председателя застилала сплошная облачность, у корней светлых волос от бурливых нутряных кровотоков краснела кожа, уши вспыхивали огнем и в умозрении всплывали уже не прозрачные гармонические соответствия, а вечно одни и те же бессмысленные скалы, расселины и колодцы), от его дарования остались всякие пустяки, ну, вроде способности схватить взглядом кудрявую увертливость лиственной купы и, засмотревшись на фантастические очертания древесного корня, дорисовать в воображении обрубленные пряди, равнодушно подметив цветовое благородство белесых затеков плесени на буро-зеленой коре.

Платоновские архетипы и представление о женственности у Маляра размежевались – в реальной жизни, когда его одолевало краткое свирепое вожделение и не получалось совладать с собой, он наваливался на родственниц арестантов, не особенно смущаясь возрастом и покрываясь испариной ужаса, едва успев вкусить блаженства. Постепенно из-за повторения ситуации и краткости временного разрыва между обоими чувствами, блаженство и ужас слились в одно грозное упоение. Иногда эти художества неудачно выходили наружу, тогда в уезде начинался бабий крик. Поскольку угрызения совести предполагали удержание в себе вчерашнего дня, Председатель с ними знаком не был. При этом сегодня ему нетрудно было разжалобиться каким-нибудь нынешним событием, чем и пользовались задержанные, которых он – такое случалось – раздраженно махнув рукой, отпускал. В затруднительных обстоятельствах, в его должности предсказуемых, он не просто привык произносить одни и те же слова – он вообще не мог сломить привычки обороняться одним-единственным давно сложившимся и доступным ему способом, всегда шествуя пусть скверной, но знакомой дорогой и никогда не останавливаясь на распутье, неизбежно обрекающем на рассуждение: на поле рассуждений он был не игрок. Защищаясь, он благородно негодовал и надрывался от стараний быть убедительным при помощи междометий, извергая слова произвольно, нимало не утруждая себя разнообразием опровержений, и очень скоро начинал верить в то, что всех обманул. Но когда он этой самоочевидной мыслью проникался, его светлые глаза темнели и зрачки расширялись от разливающегося в них яркого блеска, как от наркотика. В этот миг он торжествовал победу над обидевшим его человечеством. Если же все сходило незаметно, подавив со временем страх, он в своем поступке сознавался – но, почуяв опасность, навсегда изгонял его из памяти и был не в силах ничего вспомнить, честно не узнавая себя ни в каком изображении.

При этом он был человеком, легко поддающимся внушению: сколько раз ему говорили, что он поступил нехорошо, столько раз он раскаивался, хотя и ненадолго, потому что вчерашние речи он стряхивал с себя, как кошка воду. Он соглашался со всеми собеседниками, даже если они излагали взаимоисключающие точки зрения – ему было все равно, он не понимал и не ценил слов. А еще ему было нисколько не жаль с кем-нибудь лишний раз согласиться, если это касалось аппетита, который он уже удовлетворил. Но вскоре, распаляясь наново каким-нибудь вожделением, он непроизвольно и точно воспроизводил предшествующую конфигурацию событий и чувств. А если на него поглядывали с намекающей усмешкой, он тяжело насупливался – в миг расцвета всепоглощающего и все затопляющего сегодня не веря в то, что было вчера. Переживание, исчезнувшее вместе с вчера, казалось ему чьей-то выдумкой, и он соглашался со всем, что ему говорили, лишь бы ничего больше не говорили. Во всех прочих столкновениях, оставлявших его равнодушным, он улыбался.

Когда Марфушу, чей ум отказался постигать разнообразие человеческих желаний, увезли в лечебницу, Маляр, как громом пораженный, думал о том, что бы ему такое над собой сделать, и, ничего не придумав, обмяк от страха и просто долго сидел на табуретке, потому что ему было жаль привычной жизни. Вдобавок он предавался размышлениям, какое имеет право кто-то всему чужой, сторонний и с грубой душой его поступки, над которыми сам он не волен и у которых так много вполне приемлемых объяснений, брать и обозначать коротким дурным словом. А потом он забыл все начисто и бесповоротно, так забыл, что никакая сила не смогла бы его заставить вспомнить то, чего он не помнил. Но и вывески в ту пору у него выходили неубедительные, потому что писал он их без увлечения – для денег. Через несколько месяцев пришла весна, и наступили времена сначала шумные и бестолковые, а позже – чужие, угрожающие и маловразумительные. Несмотря на то, что Маляр, как в детстве, держался забора, чтобы в случае опасности через него перемахнуть, потому что ничего общественного не понимал и тоскливо его боялся, сведущий сосед объяснил, что нынче такие, как он, значат больше, чем раньше. Никакого особенного впечатления это известие на него не произвело. Зато он все чаще неожиданно останавливался и, наклонив голову, исподлобья приглядывался ко всему, что ни попадало в горизонт его взгляда, надолго приклеиваясь зрачками к предметам и скосам домов и деревьев и потом, бледнея от того, что его все реже осеняло упоительное провидение за случайными и неверными очертаниями подлинных очертаний – легких силуэтов сплетающихся вещей мира. Хотя и не сразу, внутреннее зрение у него стало падать, и дети невинности и бескорыстия, первообразы, возникали уже с натугой и были какими-то щербатыми, а скоро видеть невидимое он почти перестал. Когда до него вдруг дошло, что умосозерцание архетипов – неважно, что он не знал этого слова – ему больше не суждено, он вспотел от злобы и согласился на уговоры стать обезлюдевшего и повымершего уезда непонятным Председателем.

Председателем он был плохим и неловким. Ведь когда по своей председательской обязанности он пытался на заседаниях что-то сказать, никакому именованию затоплявшие его селевые потоки не поддавались. Хотя он тщился назвать вещи самым что ни на есть общепринятым образом, слова не связывались с вещами и падали с них, как падают не нашедшие своего гвоздика на вешалке бирки. В привычной обстановке, довершая не сказанное, он отмахивался недовольно от звуков собственного голоса… да вот… тут… эх… Люди казались ему слишком многоликими и мудреными существами, а его слабая душа алкала простоты и повсеместности, как желудок по утрам чего-нибудь теплого. Когда же обстоятельства требовали ответа, и нужно было что-то делать с летящими к нему по воздуху словами, а он не знал, какое из них подхватить, он наловчился в ответ улыбаться глазами. Из-за того, что всякое отчетливое «нет» было ему не по силам, заседания обычно кончались тем, что он многозначительно говорил: «Надо подумать», – ему нравилось представлять себе, как он думает. Он очень ценил способность мыслить и хорошо думающих людей потому, что когда он сам пытался удержать и продлить что-то пришедшее ему в голову, его одолевала необоримая дремота. А если хотел сказать «умное», выходила мелочь. Моральные сентенции, которые он изрекал на заседании, радуясь их складности и чтобы показать, что он такой, как все, и не хуже, казались позаимствованными из букваря. Но именно поэтому доктора из лечебницы, жившего в тамошних местах с Марфушей в экономках, которая ему досталась по наследству от давно пропавшего старшего врача, Председатель очень уважал. С наступлением неустойчивых времен доктор Егор Иваныч проживал на даче в ученых трудах, заодно консультируя местную больничку и посещая время от времени пригородную Новознаменскую лечебницу. Поставленный на должность случайно и согласившийся на нее от досады на то, что не мог отказаться, Председатель огорчался поначалу большим соблазном его арестовать. Дело было вовсе не в том, что когда Егор Иваныч толковал о шалостях либидо, Председатель его не понимал и, как всякий человек, оказавшийся в потемках, настораживался. Тем более, что к опасности Председатель был с детства очень чуток. Нет, дело было не в Марфуше, которая врача мало интересовала – ее случай он счел банальным – а в том, что любопытный Егор Иваныч принудил Председателя отдать ему часть косвенно связанного с Марфушей сокровенного воспоминания о волне безмерной силы, которая его высоко взметнула и мягко вынесла на берег. Воспоминания, принадлежавшего ему одному и с той поры лживым огнем мерцавшего Председателю из любой женской телесности. Бесцеремонные расспросы врача посягали на суверенную территорию. Растерянно улыбавшемуся и нежно красневшему бывшему маляру было не до забавлявших Егора Иваныча психологических задачек – от неприятных чувств у него, в точности как у предков, злобных смердов, сгущалась и чернела кровь. При этом, когда Председатель смотрел на рубашку, плотно облегавшую грудь врача, на безупречно сидевший на нем жилет, когда изумлялся ровному умению держаться на расстоянии, он думал о том, что ему бы только раз таким взглядом поглядеть и таким барином себя выказать, и он никогда и ни за что бы от себя этих качеств не отпустил. Его израненное чужими достоинствами сердце изнывало от обиды. Он тосковал по тому, чему он, наделенный трепетной чувствительностью обитатель звериных зарослей, не мог сподобиться. Впрочем, со временем они нашли общий язык, и Председатель передоверил часть своих обязанностей доктору. Все же попытка смещения Егора Иваныча с должности была связана с председателевой униженностью, а не с тем, что в преддверии революционного праздника врач не рекомендовал местных душевнобольных потчевать дополнительными средствами для спокойствия, и сильно покрасневший и обаятельнее обычного улыбнувшийся Председатель сообщил в конце заседания, что об этом надо подумать… И посовещавшись в райцентре, они приняли решение. Бумага пришла, правда, с опозданием. Доктор Фогель еще раньше все сам сообразил, произнеся непонятную фразу о порче, случающейся с каждым, кто входит в общение с убийцей, которую – было видно – вослед кому-то повторил.

После того как Егор Иваныч так глупо застрелился, Председатель от скуки навещал у него на даче свою бывшую жену Марфушу, которая жила так, словно ничего не случилось. Ему было интересно рассматривать картинки в книгах из докторских книжных шкафов. Доктор Егор Иваныч уважал вещи больше, чем людей, и поэтому его кабинет представал полем битвы с непокорными предметами, но это был внешний беспорядок, характерный для очень уверенного в себе человека, явно тяготевшего к уравновешенным пластическим искусствам. Раздраженный разбросанными бумагами, галстуками, портмоне, пресс-папье, рубашками, свисавшими с большой скульптурной композиции, представлявшей борьбу Геракла с кентавром, а на самом деле внутренним порядком, которого он не постигал, бывший маляр и муж сначала старался разложить книги по формату, а потом, поняв бессмысленность затеи, – по впечатлениям от иллюстраций. Особенно ему приглянулась изысканная грация фигур Ботичелли, впрочем, и гравюры Доре к «Аду» тоже произвели на него неизгладимое впечатление. От разглядывания иллюстраций и трудностей понимания веки, окаймляющие светлые глаза Председателя, краснели и припухали.

Трудно сказать, что было причиной последнего зрительного наваждения, которого бывший маляр сподобился на окраине подвластного ему уезда. Возле топких берегов серого озерца, располагавшегося в углублении и весной принимавшего в себя талые воды, в последний раз ему было суждено прозреть за сущим должное – пейзаж, чьи идеальные компоненты, сочленяясь, в совокупности тоже составляли нечто образцовое. Однако в отличие от предшествующих видений, архетип оказался неожиданным. В деревеньке неподалеку от озерца председатель очутился после угнетающе скучного выездного заседания, завершая которое протяжно сказал: «Сначала я сделал правильно, а потом мы ошиблись». Сложив эту фразу, он светло улыбнулся. В голове у него, когда он вышел из пронизанного бессмысленными звуками помещения на воздух, мутилось. Справив возле куста малую нужду, председатель присел на пень и, привычно собирая внутреннее зрение и отвлекаясь от телесных чувств, начал присматриваться к пейзажу с озерком. Когда чувства умерли, глазам Председателя, сначала сощурившимся, а потом широко распахнувшимся предстала вытолкнутая огромной силой в карстовую котловину и слившаяся с однотонным серым воздухом прозрачная вода – усопшее озеро было безупречно соразмерным. Обведенное ровным невидимым кругом, оно не допускало с собой сближения. В окружении леса, под огромным куполом уходящего в никуда неподвижного воздуха окольцованная вода являла сопредельный, но недоступный мир – это был мир иной, пронизанный множеством смыслов, без пустот, величие этого Божьего замысла невозможно было сравнить с мелочностью текущей жизни. Помертвевший Председатель вдруг перестал быть собой, утратив собственные качества, словно их у него не было: он вдруг понял, что все понимает, ну, буквально все, и то, что всегда казалось ему непонятным и вообще его жизни не касалось. Он неожиданно ощутил в себе большую спокойную силу, необыкновенную полноценность и доброжелательное равнодушие ко всему на свете, а затем, ощутив их, сразу исполнился никогда прежде не посещавшего его восторженного и благоговейного чувства… – все это за миг до того, как последний раз в жизни полновесно грохнуться в обморок.

Когда Председатель очнулся, лоб у него был мокрым, в ушах звенело. «Я не хочу обратно», – как заведенный бормотал Председатель нелепые слова. Дрожащий очерк фантомного озера угасал, на небе стихали радужные полукружья. Чугунного цвета вода зарябила от пробежавшего по небу облачка, потом снова черно разгладилась. Председатель держался за сухую ветку над мшаным окошком, из которого зловеще подмигивало отражение трухлявого сучка. Душевное возбуждение улеглось, и он еще некоторое время посидел на пне, измученный слабостью и невнятным воспоминанием о вертлявом смуглом мужичонке, чьи никудышные пейзажи с озерами и лебедями незадолго до того разбранил на местном базарчике.

Было поздно, когда Председатель зашел к себе в кабинет с реквизированным письменным столом, зеркалом и двумя табуретками. На столе скучало изъятое из кабинета Егора Иваныча пресс-папье, а никому не нужные бумаги лежали вовсе на подоконнике – пользы от начальствования видно не было. Не задержавшись в кабинете, Председатель поторопился затворить за собой дверь. Проходя по улице и размышляя о том, направиться ли ему к Марфуше или к мягкотелой поварихе из местной больнички, у которой все было привычным и – немаловажная подробность – она всегда ему наливала супку с верхом, Председатель не заметил бывшего уездного училища.

…Мечты о супчике растаяли… – тяжело вздохнув, Председатель, сам не зная почему, пошел в сторону докторской дачи.

9. Хоровод

Глубоко в прорези глянцевого картона, скучавшей в предвкушении фотографии, темнела и круглилась холеная щека, пересекая которую на стоячий воротничок плавно стекал шнурок пенсне, водруженного на носу человека, чье изображение располагалось в отверстии следующего листа. Прорези в листах альбома не вполне совпадали, отчего в глубине просматривался только фрагмент лица: щека и шнурок пенсне, пробуждавшие любопытство, как всякая незавершенность. Зато перевернув лист, можно было без ущерба и во всей полноте разглядеть безупречный облик доктора Егора Ивановича Фогеля[4], врача Новознаменской лечебницы и друга дома.

Они кричали: «Фогель, Фогель – крыльями захлопал!» и, подпрыгивая, взмахивали руками.

Бог ты мой, какой вздор! У Егора Иваныча тяжело билось сердце. В последние ночи его преследовал сон с пляшущим хороводом – обрывок вклинившегося в сумрачные монотонные видения дверей и коридоров и очень отчетливо в них смотревшегося детского воспоминания. Были обычная беготня и возня на перемене, и вдруг он разобрал в их победном и восторженном кличе пришедшую в чью-то веселую голову дразнилку. Он растерянно стоял у окна, опираясь плечом о подоконник, и смотрел, как они радостно прыгают в небольшой рекреационной зале, всплескивают руками, издевательски скандируя нелепицу. И вдруг – по наитию – вскочил к ним в круг и, вторя их крикам, запрыгал в совместном хороводе. Все сразу умолкли – сделалось скучно, хоровод распался, участники разбрелись кто куда, рекреация опустела. Он испытал чувство, которому по малолетству не мог дать наименования, хотя позже ему удалось выразить словами убедительную мысль, каковая, кстати, выговаривалась коротко и просто: «Они всегда будут от меня зависеть». Уверенность в себе с той поры сделалась бессознательной основой его душевного состояния.

Бог мой, сколько лет ему тогда было?

И вот всякий раз, как ему снился этот сон, в котором от реального события сохранился только образ скачущего хоровода, он просыпался, задыхаясь, не в силах разобраться, хоровод ли у него вызывает сердцебиение или, напротив, сердечная атака навязывает воспоминание, склоняясь, в итоге, к мысли о своеобразном резонансе духа и физиологии. Ведь он прекрасно знал, что школьный эпизод был одним из немногих, – столь немногих! – оказанных ему свыше снисходительных благодеяний, и никогда не сомневался в необыкновенной важности совершенного в детстве под влиянием озарения смешного поступка. Позже отношения с запредельным у него не складывались, и он тем более ценил свою сходную с прозрением догадку, что подсказок из потустороннего мира больше не поступало – приходилось во всем полагаться на собственный разум. И все же решение, пришедшее как озарение, помимо всего прочего, тем замечательно, что никакому обдумыванию не подлежит – оно незыблемо, даже если у него явно скверные следствия. Пропустить мимо ушей или воспротивиться откровению невозможно, потому что с того мига, как небеса разверзлись, своей воли уже нет и над всем царит чужая и безапелляционная сила. И что бы эта сила ни сотворила, в какую бы воронку ни увлекла, власть ее непреложна. Со вторым и последним дарованным ему свыше решением, кажется, все обстоит именно так.

Егор Иваныч происходил из семьи с небольшим достатком, проживавшей, как большинство обрусевших немцев, на Васильевском острове, и рано осиротел. Событие, вследствие которого он четырнадцати лет от роду сделался круглым сиротой и позже избрал профессию душевного врачевателя, с отроческих лет тяготило Егора Иваныча, поскольку, кроме того, что было печально само по себе, как всякая история утраты отроком родителей, напоминало, к тому же, злую шутку. До поры до времени, однако, семья среди прочих ничем не выделялась. Домашний уклад, о чьей незыблемости тиранически пеклась матушка Егора Иваныча, был продуман до мелочей, а поведение членов семейства отличалось безусловной ему покорностью вплоть до того, что сами их мысли перемещались исключительно в кругу предопределенных этим укладом тем. Отец корпел в часовой мастерской с небольшим магазинчиком, меланхолически прислушиваясь к мелодическим фразам курантов, однообразному кукованью кукушки и гортанным крикам петуха, упорядоченно сменявшим друг друга. Размеренность и немецкий педантизм властвовали даже в этом поэтически сказочном мире. Хотя однажды после воскресной рюмочки шнапса отец шепотом поведал сынишке о том, как сильно ему хочется, чтобы когда-нибудь, в день чудесный, его пернатый мир сбился с такта и слился в оглушительном и хаотическом вопле. Это странное пожелание оказалось дурным предзнаменованием, потому что буквально через неделю, направляясь в лавку за молоком и заметив над собой черную тучу, от испуга заболела матушка, у которой вдруг случился приступ грудной жабы и – неожиданно для всех – оказалось слабое сердце. После похорон часовщик два дня тихо плакал, а потом, махнув рукой на соблюдение жизненного распорядка, перестал заводить в магазинчике часы. Более того, вскоре от смятения и нерегулярной трапезы – но больше от того, что он сообразил, какие перед ним открываются возможности, – у него усугубились приступы удушья. Ему начали представляться путешествия, одно невероятнее другого, и по мере того как у часовщика разыгрывалась фантазия, все громче шумело у него в голове и все явственнее набухали височные жилы. Стараясь развеять воодушевляющие грезы и разрядить опасную энергию, а еще – бессознательно тренируясь, часовщик принялся совершать далекие прогулки, всякий раз неумышленно увеличивая пройденное расстояние. Кончилось все тем, что в один прекрасный день Георг и кухарка не дождались его ни к обеду, ни к ужину. И на другой день он тоже не возвратился. Больше о часовщике никто ничего не слышал, занимавшейся бомбистами полиции было недосуг, тем более, никакого подвоха, связанного с нарушением общественного порядка, от часовщика не ждали. Не исключено, что где-то во вполне обозримом географическом пространстве при попытке перескочить через канаву или обогнуть лужу, а то и в придорожном трактире в тот вожделенный миг, когда, закатив глаза, блаженно и восторженно вбирал часовщик в глотку колючую пивную пену, его все-таки хватил удар.

Эти причудливые и скорбные события не могли не повлиять на четырнадцатилетнего Георга. Влияние, однако, оказалось контрапунктического свойства: с одной стороны, подросток, еще не созревший для полноценного осознания несчастья и испытания душевной скорби, на происшедшее в домашнем очаге смотрел, широко раскрыв глаза, зачарованно, как на интересное зрелище. С другой стороны, картина рассыпавшейся жизни, в которую он вглядывался, от такого сосредоточенного всматривания в один непредсказуемый миг неожиданно содрогнулась – так при встряхивании внезапно изменяют расположение стеклышки в калейдоскопе – и составила совсем другой узор. Ошеломленный Георг понял, что все, что он видел, достоверно ровно в той же степени, в какой ложно, и… навсегда перестал доверять изображениям на картинках, на всех картинах, поименованных словом «реальность».

Само собой, добропорядочные немцы не позволили подростку пропасть: помогли ему выучиться на лекаря, а позже пристроили в лечебницу к Петеру Бергу. Впрочем, к тому времени он уже был молодым респектабельным господином, исполненным уверенности в себе и полагавшим, что, разумеется, отечественная рефлексология заслуживает пристального внимания, но последние заграничные исследования, усматривающие корысть в любом отвлеченном утверждении, особенно значительны, поскольку, не довольствуясь видимостями, ведут речь о вещах подспудных. Недоверчивого доктора Фогеля не так интересовали привычные вершки, как причудливые корешки или плодородный субстрат тех невероятных положений, в которых оказывались его подопечные. Это было как раз в духе беспокойного и жаждущего новизны времени, от которого любознательный Егор Иваныч старался не отстать. Спустя недолгое время он сделался в лечебнице едва ли ни самым авторитетным и сведущим (конечно, после Петра Петровича) врачом, а в глазах морально приземленного и погрязшего в обыденности младшего медицинского персонала еще и завидным женихом.

О, сколь ошибочными оказались ожидания этих людей, охочих до таких безыскусных развлечений, как свадьбы! Младший медицинский состав был не способен оценить натуру Егора Иваныча, более того, простодушные нянечки, сестры и фельдшерицы вообще не подозревали, что предупредительный доктор Фогель – человек недоверчивый и со склонностью к духовным авантюрам. Диагнозами в финале красочных casus morbi, каковые обрушивал доктор Фогель на головы нескольких врачей и Петра Петровича, младший медицинский персонал не интересовался, поскольку лечение и уход – при самых несходных трактовках заболевания – сводились к скромному набору имевшихся в распоряжении эскулапов лекарств и трафаретным приемам обращения с пациентами. Кроме того, экстравагантное поведение и фантастичность образа мыслей, свойственные содержавшемуся в лечебнице контингенту, неизбежно приглушали и смягчали отдельные оригинальные особенности его кураторов, скрадывая присущие им легкие странности. Так взору, привыкшему к анилиновым красителям, карандашная растушевка кажется блеклой и невыразительной, а слух, потрясенный медью духового оркестра, плохо улавливает трепет арфы. Именно поэтому Егор Иваныч остался в лечебнице человеком, в сущности, неузнанным, провоцируя обывательское любопытство исключительно в качестве жениха. Позволим, однако, себе повториться, напомнив, что коллеги из числа тех, кого подобные вещи интересуют, обманывались: своим созидательным одиночеством доктор Фогель был совершенно удовлетворен. Более того, когда кто-нибудь из знакомых – любезных, но не очень проницательных немцев – желая сказать Егору Иванычу приятную вещь, отмечал редкую близость его наружности и повадок к манерам покойных родителей, лицо у доктора Фогеля каменело. Доктор Фогель необыкновенно – как это бывает только в молодости – ощущал свою отдельность и не желал иметь ни с кем сходства. Он от всей души презирал родовой уклад с его генеалогической фанаберией, а стремление семейной ячейки к непременному уныло ординарному продлению себя его раздражало. Как-то раз, когда на журфиксе у Петра Петровича зашла речь об одной любовной истории, Егор Иваныч не преминул пренебрежительно намекнуть на животную природу чувства, которое тем сильнее, чем ниже ступень духовной лестницы, на которой располагается его носитель. Между тем о собственных намерениях доктор Фогель предпочитал умалчивать, весьма туманно провозглашая, что единственной и непременной целью одухотворенного существа является собственный расцвет. Однако какие именно компоненты одухотворенного индивида должны цвести пышнее и ярче всего, собиравшийся у Бергов дружеский круг так и не понял. К тому же загадочные обрывки фраз, время от времени исторгаемых доктором Фогелем в приступе красноречия, вроде: «…не влияние среды, а излучение энергии для эксплуатации окружения…» – или: «…о, маски, маски, мне известно, что под вами!» – понуждали озадаченных присутствующих почтительно умолкать. Все знали, что Егор Иваныч в курсе самых последних метафизических изысканий, и гостям очень нравилось, что среди них есть человек, способный ответить на запросы современности. Людей, осведомленных о последних веяниях в философии и психоанализе, кроме самого Егора Иваныча, в лечебнице не было, хотя Петр Петрович, конечно, читал немецкие медицинские журналы… но почему-то, как правило, пренебрегал теми статьями, которые интересовали Егора Иваныча. С другой стороны, по-видимому, именно профессиональная неосведомленность была причиной общего заблуждения – никто из дружеского круга не догадывался о том, что монструозные побеги ЕгорИванычевых тирад произрастают из луковицы детских впечатлений. Отличавшемуся цепкой наблюдательностью и прекрасной памятью доктору Георгу Фогелю никак не удавалось забыть удручающе тусклых перипетий семейного быта. А еще он не забывал нелепой истории с хороводом, из которой вышел победителем – о ней он никому из сотоварищей не рассказывал: коллеги изумились бы такой чепухе.

* * *

Сначала все было как обычно: взяв из рук Василия зонт, Егор Иваныч крепко зажмурился, потянул на себя массивную медную ручку парадной двери – этой игре он неизменно предавался с наслаждением – и вышел из каменного ящика лечебницы на ступени подъезда. В сомкнутые веки, лицо и грудь ему ударил сырой тяжелый ветер с залива. Егор Иваныч остановился на ступенях, закинув голову и не отверзая век: ему открылось необыкновенное зрелище неба, занимавшее три четверти квадрата обозримого пространства.

– О, что это было за небо! Оно было высоким, его бороздили набухшие темной водой тучи, чьи очертания напоминали хищных птиц, простерших крылья и разинувших клювы, под тучами метались незримые чайки – ветер доносил их визгливые крики. В нескольких прогалинах выше туч ослепительно по контрасту сияли клубы белых облаков, слабо освещая серую полосу воды у серого песка Адриатического побережья, протянувшегося в нижней части холста… – Вот что значит писать на пленэре – совсем другое дело, – подумал Егор Иваныч, – каковы воздушные эффекты! А ведь нынешние говорят, что живописать небо дурной вкус. Господи, надо же было ему умереть таким молодым! Нет, все-таки я отлично помню… – Порыв ветра еще раз пробежался по сомкнутым векам и вздернутому подбородку Егора Иваныча, добавив достоверности переживаемому воспоминанию. Егор Иваныч был удовлетворен, ему удалось удержать созерцаемый объект в воображении, как то предписывала йога, едва ли не целую минуту, это был еще один маленький шаг по пути к абсолютному владению собой, хотя живопись он, конечно, высоко ценит. Два года тому назад он вот так стоял в лондонской галерее перед этим полотном, дав себе тогда зарок посмотреть чудесный пейзаж в натуре, и все еще не сподобился…

В этот миг Егор Иванович услышал приближающееся быстрое дробное цоканье копыт по булыжнику и учащающиеся полицейские свистки и поспешно открыл глаза: в сумерках у ступеней подъезда пробегала темная женская фигурка. Егор Иваныч не успел принять решение – его самостоятельно приняло не нуждавшееся в мыслительном усилии тренированное йогой тело: нагнувшись с верхней ступени, Егор Иваныч схватил девушку за пояс, рывком подтянул к себе, повернулся и, распахнув парадную дверь, втолкнул фигурку внутрь.

Да, у этой неожиданной встречи могло быть будущее… кстати, незаурядное. Он и тогда это понимал, но медлил. Ему хотелось подтверждения, уловить намек, ну, что-то такое в воздухе, чему нельзя сопротивляться, а только с облегчением подхватить… и возглавить, как в истории с хороводом. А оказалось, времени почти не отпущено. Он тогда был ошеломлен: отчего ж молочная лавка? и как это глупо! А потом спохватился: иногда нет ничего пошлее рассудительности, зато движение наугад способно вывести на тропу к чудесному замку. Признаться, его удивила свежесть ее мысли, именно мысли, а не обычная телесная девичья свежесть, на которую, как пчелы на цветочную пыльцу, слетаются мужские особи. Он тоже шел нехоженой тропой наугад – с этой девицей ему вдруг сделалось не скучно. Кстати, меломан Петр Петрович утверждает, что музыкальные интерпретации известных произведений у нее были странными и новая музыка, которую она играла, тоже престранной. Да, эта музыка ему не понравилась, она не умиротворяла соразмерностью, оставляя слушателя в финале на дорожной развилке и к тому же, с позволения сказать, раздетым, разутым и обездоленным. Но, право, что-то в нем напряглось, когда раздались первые звуки – в них слышалось какое-то сверхъестественное усилие, попытка взмыть, преодолев земную тяжесть и отринув жизнь. Ему до сих пор стыдно за банальную ассоциацию – он припомнил устремившегося на колеснице к солнцу Фаэтона. Не исключено, впрочем, что сердце у него так отчаянно сжалось по какой-то другой причине. Он заметил на себе удивленный взгляд Петра Петровича и понял, что, наверное, сильно побледнел. После этого, впрочем, он взял себя в руки и отвлекся. Причудливая вещь память: исполнение музыкальной пьесы – событие, состоящее из движущегося звукоряда и совершающихся параллельно ему поступательных движений рук, происходящее в достаточно долгой временной длительности, но он отчего-то помнит только одну мгновенную картинку: выпрямленная спина, повелительный взмах узкой кистью и метнувшаяся в сторону и громко хлопнувшая накрахмаленная манжета. Зато вообразить во временной и логической последовательности вовсе не виденные нелепые и кровавые события в молочной лавке совсем нетрудно. Нет, конечно, он горько сожалел о случившемся, тем более, как ни странно, оба делали шаги в сходном направлении, и он тогда во время шутливой беседы упрекнул ее в далеко идущих притязаниях, а она уставилась ему в лоб и ничего не ответила. Но, может быть, ей тоже нечто непререкаемое открылось в этой молочной лавке, и она последовала велению, а потом все закончилось адом. Вернее, с него началось: он, Егор Иваныч, давно уже понял, что ад – это сновидение замкнувшегося в себе субъекта. Нет, все же музыка ему не нравится, ему ближе уравновешенные визуальные искусства, особенно та живопись, в которой «нежность письма достойна Бонингтона». Недавно эта неизменная марина снилась ему. Она почти не отличалась от виденной когда-то в Галерее, от того морского пейзажа, какой он воображал во время упражнений йоги, если не считать одной неуместной – о! сновидения – это царство неуместности! – детали на первом плане. Полотно, изображавшее по нижнему краю потемневшее в ненастную погоду узкое побережье, было забрызгано поверх легких мазков случайными ржавыми пятнами. Тем не менее, под этой ржавчиной отлично различалась равномерно и неустанно набегавшая на песок и откатывающаяся прочь прозрачная вода: она то увлекала с собой на гребень ближайшей волны, то со скрежетом выбрасывала на прибрежную полосу неприкаянный жестяной бидон.

* * *

Егор Иваныч читал за щербатым письменным столом принесенный ему в очередной раз курьером список. Внимательно проглядев несколько напечатанных имен, он механически исправил ручкой свою фамилию, в которой из-за запавшей в старом ундервуде литеры отсутствовал мягкий знак, отодвинул бумажный лист на середину стола, сцепил кисти рук на потертом сукне и, бледный, замер, откинувшись на спинку кресла. «Я вошел к ним в хоровод. Я знал правила, но вошел в хоровод к дикарям… и не совладал с ними», – звучало и повторялось в голове у Егора Иваныча.

Несколько лет назад жизнь доктора Егора Иваныча Фогеля изменилась: утомленный монотонным и неисчерпаемым океаном человеческого безумия, в основе которого – благодаря многолетнему опыту он был в этом уверен – лежала духовная примитивность, Егор Иваныч вознамерился расширить сферу своих интересов. Он убедил себя в том, что ему – несомненно, в научных целях – следует приглядеться и оценить душевное здоровье тех новых людей, какие с недавних пор управляют жизнью, определяя вектор ее движения и задавая ориентиры. А вдруг именно они оздоровляют гнилые болотные воды, разбавляя их целебным и терпким настоем горечи? Тезис, впрочем, показался ему не вполне достоверным и несколько высокопарным: иные знакомые персонажи, близкие упомянутым, вроде бывшего маляра, не давали никаких оснований думать о них в возвышенных категориях. И тогда охваченный какой-то невнятной потребностью деятельности Егор Иваныч вдруг понял, что просто жалеет эту ничего толком не умеющую делать, совершенно не справляющуюся с обязанностями власть, и что долг образованного и опытного человека прийти неумелым людям на помощь. Конечно, найдутся бывшие знакомцы, кто упрекнет его в вожделении господства и осудит, но они будут глубоко заблуждаться, ибо прав философ, – о, Егор Иваныч в свое время внимательно следил за передовой философской мыслью – утверждающий, что истину нужно сотворить.

Влекомый пагубным любопытством и неопределенными подспудными желаниями, не совсем внятными даже такому проницательному психологу, каким он был, доктор Фогель в свободное время, а иногда и в служебные часы начал появляться в учреждении с названием, состоявшим из взрывного скопления глухих согласных звуков, которым заведовал бывший маляр, а ныне председатель. В отличие от склонного к духовным авантюрам доктора опасливое местное население обходило двухэтажное здание бывшей школы стороной. Всем было хорошо известно, что в нем под странными предлогами удерживают людей от возвращения в места их естественного обитания, а также решают для всех и купно те вопросы, какие каждый должен решать по отдельности и для себя. При этом упомянутое учреждение вынуждено работать непрерывно, как всякий механизм, которому, чтобы не развалиться, нужно функционировать.

Внутри облупившееся здание выглядело уныло, как выглядит школа без детей. Устройство второго этажа воспроизводило первый, поскольку местный зодчий проложил по центру коридор, в который выходили двери комнат-классов, а единственной достопримечательностью сделал большой подвал с закоулками, прежде хранивший школьное имущество, давно уже разворованное. Служащих было немного, они прятались в классах, в которых исполняли свои загадочные обязанности. Посетив учреждение впервые, Егор Иваныч обследовал страдавшего полнокровием председателя, а за ним и прочих работников, осторожно к ним приглядываясь и найдя их в итоге существами определенно земного происхождения с небольшим репертуаром заурядных физических недомоганий, свойственных жителям данной климатической местности. В содержательном смысле персонал напоминал ему пациентов его лечебницы, людей с виду обыкновенных: если заглянуть в щелку классной двери, можно было увидеть, как они делали зарядку, чинили карандаши, смотрели в окно. Все это до прихода какой-нибудь депеши из райцентра, потому что после ее получения служащие впадали в особое истерическое состояние, в котором оказывались пациенты лечебницы, когда лечащему врачу после долгих трудов удавалось распознать хранимую больным за семью печатями тайну.

До поры до времени лечебные консультации Егора Иваныча были рутинной работой, однако одна малозаметная подробность сыграла большую роль в деле укрепления его авторитета: обнаружив среди подлежащих особой проверке задержанных людей чахоточного больного, доктор Фогель порекомендовал бывшему маляру, а ныне председателю конторы, незамедлительно перевести его в больницу. Председатель, страшно боявшийся всякой заразы, сразу согласился: больше чахоточного никто не видел, а возчика в больницу, кажется, не посылали. Тем не менее, с этого времени Егор Иваныч почувствовал, что к его словам прислушиваются даже в тех случаях, когда они не касаются оздоровительных мер. Власть в лице бывшего маляра и его непосредственных помощников умолкала, если о возможностях решения какого-нибудь казуистического вопроса вознамеривался высказаться Егор Иваныч – его точным суждениям о людях послушно внимали. Вскоре доктору Фогелю предложили невысокую штатную должность, с лечебной деятельностью непосредственно не связанную. Когда председатель сообщал о вышестоящем решении Егору Иванычу, тому на ум, очевидно, пришло какое-то стародавнее воспоминание, и он, не разжимая губ и не отвечая, слегка улыбнулся, а затем с озорством закрыв глаза, вызвал в памяти высокое небо, изборожденное набухшими темной водой тучами, чьи очертания напоминали хищных птиц, простерших крылья и разинувших клювы, в то время как под тучами метались незримые чайки и ветер доносил их визгливые крики… Мнемоническим усилием Егор Иваныч удерживал перед внутренним взором пейзаж, его веки были плотно сомкнуты – он прекрасно владел своей волей.

Когда доктор Фогель минуту спустя с удовлетворением открыл глаза, испуганного таким странным его поведением бывшего маляра, а ныне председателя, рядом не было. Егор Иваныч подумал о том, что побывать на венецианском побережье ему не случилось, но… с другой стороны, созерцать живописный прототип – не значит ли рассеивать сотворенное художником очарование? К тому же неосуществленное желание весомее достигнутого: именно сгустившаяся энергия какого-либо желания обеспечивает становление духовной личности, пусть даже впоследствии это желание вытесняют другие, совсем непохожие, и… Егор Иваныч снова улыбнулся.

Вскоре принятие трудных решений в учреждении, чье головоломное название состояло из взрывного скопления глухих согласных звуков, было, по всеобщему молчаливому согласию, хотя и без донесения начальству, препоручено отлично разбиравшемуся в людях доктору Фогелю. По крайней мере, тех, кто подлежал особенно тщательной проверке, всегда передавали ему, лист со списком из двух-трех имен, как правило, ждал его утром на письменном столе. При этом нелишне заметить, что от некоторых своих замысловатых и двусмысленных воззрений Егор Иваныч со временем отступился, предпочитая не умножать сущности и иногда решая возникшую проблему с грубоватой прямотой, столь характерной для эпохи социального катаклизма.

И все же этот недолгий период оказался в жизни Егора Иваныча самым счастливым. Он как никогда ощущал спокойную уверенность в своих силах, дыша грудью – всем объемом легких до последнего миллиметра – размеренно и глубоко, не торопился отвечать на заданные ему вопросы, делал это с расстановкой, выдерживая паузы и стараясь добиться максимальной внятности высказывания. Он не колебался в выборе трудных, иногда жестких в соответствии с духом времени решений, никому не позволяя сомневаться в их правильности, ему удавалось удерживать в памяти мельчайшие детали поручений и безупречно выстраивать иерархию обязанностей. Наслаждение, сходное с эротическим, затопляло Егора Иваныча, он прикрывал веки и неслышно улыбался, ему не было нужды вызывать в памяти какие-либо пейзажи, чтобы проверять свою волю, он прекрасно владел собой, царя в пространстве, в котором ни умом, ни знанием никто не мог с ним сравниться. Доктор Фогель переживал духовный расцвет, которому сопутствовало ощущение редкой полноценности. Пребывая в необыкновенно ровном состоянии духа, он не заботился о том, что думает окружение о его расширяющейся деятельности, и не отягощал себя мыслями о построении нового общества, он жил сегодняшним днем, настоящим. Спокойная, налитая энергией благородная сосредоточенность, омовение в духовном изобилии, подлинная власть над разрозненными душами людей, питающими эту власть из своих скудных запасов, – ручьи этих переживаний сливались в захватывающий Егора Иваныча многоводный поток. И это была такая полнота жизни… больше, чем какая-то там любовь.

* * *

Егор Иванович механически исправил ручкой свою фамилию, в которой из-за запавшей в старом ундервуде литеры не пропечатался мягкий знак, отодвинул лист со списком на середину стола. Бледность медленно покидала его лицо, кожные покровы розовели, вдруг все кругом сделалось, как никогда, ясно и прозрачно: ему отдала приказ чужая безапелляционная сила, которой нельзя сопротивляться, и он ей внял, а это значит, рисунок дней обрел окончательные черты.

«Я вошел к ним в хоровод…», нет, он больше не хотел вспоминать о хороводе. Зато он припомнил – вероятно, по аналогии с маленьким столбиком фамилий в принесенном курьером списке – людей, посещавших журфиксы у Бергов, и лежавший возле вазона с фуксией на камине альбом с фотографиями, на которых были запечатлены все сидевшие в гостиной и вокруг стола гости. Такие узнаваемые, такие чудесные лица. Среди страниц из глянцованного картона – ее почему-то не вставили в прорезь – лежала даже свадебная фотография юной Марфуши со своим некогда приглядным маляром. Егор Иваныч вздохнул, его внезапно, по контрасту с пережитым шоком – психологам известен этот феномен, – объяло неслыханное блаженное спокойствие, оно, сменив предельное невыносимое напряжение, погрузило доктора Фогеля в состояние умиротворенного полузабытья, почти счастья.

…фотография, которую через десять минут после внезапного оглушительного грохота сделают сотрудники, – предавался неторопливым безмятежным размышлениям Егор Иваныч – могла бы разрушить семейственное тепло этого альбома, как хорошо, что она никогда в него не попадет, зато имеющаяся смотрится удовлетворительно, хотя кажется несколько чопорной. Продолжая раздумывать о том, что все то, что ему вокруг себя довелось видеть, достоверно в той же степени, в какой ложно, и не стоит так уж доверять изображениям на картинках, поименованных словом «реальность», доктор Егор Иваныч медленно наклонился и неслышно выдвинул из боковой тумбочки письменного стола верхний ящик…

10. Флейта

Нет, я прекрасно понимал, что вспоминать – пустое слово, и на самом деле вспомнить то, чего не помнишь, никак нельзя, а то, что помнишь, нечего и вспоминать. И все-таки мне хотелось думать, что запечатленные на этих фотографиях разные и непохожие люди, быть может, специально спрятались для того, чтобы я отыскивал их в памяти, а они являлись бы мне в различных видах и картинах. И пусть бы под этими картинками, как в букваре, было твердо и определенно написано, почему и зачем все произошло так, как произошло. А когда, рассмотрев изображения и прочитав подписи под ними, я пойму причины случившегося – ведь только после превращения в слова становится ясно, что происходит, – вот тогда пройдет нужда в этих умственных свиданиях, и расколдованные души персонажей воспарят к самим себе с улыбкой разума и свободы, которых они наконец-то сподобились.

После того как дом Бергов опустел, и Степан с Грушей вознамерились вернуться в лечебницу, дальние родственники решили увезти меня за границу. Альбом с фотографиями я взял себе на память. В давние времена, когда за мной, маленьким гимназистом, сочувственно присматривали в доме у Бергов, я очень любил эти фотографии разглядывать. Болтая ногами в воздухе, я упоенно созерцал благородных людей в белых крахмальных стоячих воротничках с большим узлом галстуков в просветах двубортных сюртуков, в чьем облике не было и тени двусмысленности: одни были запечатлены в профиль, и этот поворот головы неизменно символизировал волевой порыв и решимость во что бы то ни стало осуществиться, другие представали в трехчетвертном повороте, всегда свидетельствующем необыкновенную чистоту помыслов. Мне казалось, что фотокамера наделена чудесным даром приводить тех, кого она портретирует, к общему знаменателю благородной простоты и спокойного величия.

Кажется, где-то я об этом уже говорил и сейчас повторяюсь, нынче со мной такое случается – думаю, из-за крыс.

Мой дед, чья фотография тоже представлена в альбоме – он приходился дальним родственником Петру Петровичу, а тогда уже пребывал в Новознаменской лечебнице в связи с оригинальностью поведения. Для умаления духовных тягот дед сменил последовательно профессию адвоката на нотариуса, затем нотариуса – на флейтиста, а потом в буквальном смысле замкнулся у себя в кабинете, откуда в течение нескольких дней раздавались ангельские звуки флейты, упрямо сосредоточившейся на мелодии Глюка, а на третий день в нем воцарилось молчание.

Было жаль музыки и деда… сейчас он, впрочем, давно уже играет на небесном аналоге флейты в эмпиреях, ну а оригинал покоится у меня на книжной полке, связывая концы узловатых дней.

Так получилось, что полученное мной наследство, не бывшее никаким состоянием, исчерпывалось дедовской флейтой – я не выучился игре на ней – и альбомом Марьи Гавриловны, этаким мечтательным развлечением, экзерсисами памяти и воображения в минуту досуга. Вот и сейчас я сижу в деревянном кресле на большой веранде и смотрю, как под струями дождя протекает крыша, и капли звучно шлепаются в стоящее на лавке медленно наполняющееся ведро. Как плети дикого винограда, покрывающего стекла с зигзагами трещин, без спросу пробравшиеся сквозь щели в трухлявых серых досках по эту сторону дощатого переплета разрушительно по нему карабкаются. То бытовое обустройство, которое много лет было предметом моего постоянного попечения и хозяйских забот, больше меня не интересует. Признаться, я одобрительно смотрю на этот медленный и неустанный процесс разрушения. Он мне душевно близок, в конце концов, я сам перемещаюсь в общем потоке стареющих вещей, томительном, неравномерном и прерывистом, ведущем к обрыву. Но пока с альбомом на коленях и стаканом чая в руке я все еще переворачиваю покрытые глянцем пожелтевшие твердые листы, с упоением выпадая из ненастоящего настоящего в пространство, в котором мне дышится полной грудью. И тогда я словно превращаюсь в платоновского столяра, выстругивающего и выглаживающего невидимым рубанком воображаемые горбыли на призрачном верстаке. Я нынче понаторел в употреблении слов – безъязыкий неведом самому себе! – так велик был соблазн предать фигуры уходящего времени бумаге. Но если у тебя есть способность описать в прошлом то, чего это прошлое о себе не знало, ты в нем заявляешь себя по полному праву. А если говорить серьезно, то, рассказав то, что я рассказал, я не так уж мало поведал о себе. По крайней мере искушенному читателю с воображением вроде моего не составит труда на основании предложенного повествования нарисовать приблизительный облик автора.

Со временем, впрочем, после многих повторений, хотя бы и с различными оттенками, умственные картины, возникшие у меня в уме, утрамбовались, и разнообразие голосов и речевых интонаций слились в плотную достоверность нескольких рассказанных здесь эпизодов. Конечно, фотографий в альбоме больше, чем нескладно и наудачу изложенных мной простодушных сюжетов.

Сейчас все те, на кого я в детстве смотрел зачарованным взором, безжалостно покинули меня, оставив на память о себе этот обычный в семейном кругу альбом с облупившейся кожаной обложкой. Он интересен только мне, никто, кроме меня, ничего особенного в фотографиях в альбоме никогда не замечал. Зато я легко улавливаю в каждом снимке какую-нибудь нечаянную деталь, тот непредвиденный мостик, который соединяет меня с отображенным человеком внутри его жизненного круга. Почуяв благодаря этой случайной подробности дух времени, скользнувший наподобие ветерка у меня по лицу, я закрываю глаза, стараясь удержать в себе то, что навсегда ушло. А потом на ощупь иду по воображаемой дороге, пытаясь не оборачиваться назад, чтобы вывести прошлое из плена, совместить его с настоящим, исполнить то, что не удалось Орфею. Ах, поверьте, это увлекательная задача! С годами начинаешь понимать: наша жизнь меньше всего состоит из нас – она состоит из вошедших в нее не наших жизней, из этого вороха спутанных цветных ниток ни за что не вытянуть собственной нити, сколько бы ты не воображал, что она – самая главная и самая яркая. Но и то правда, что о ком бы я ни говорил, какое бы личное местоимение в ход ни пускал, все будет в какой-то мере повествованием о себе, повествованием, не лишенном тайного умысла о возвышении, ибо всякий пишущий считает себя обладателем потаенного знания, которое позволяет ему пребывать по отношению к другим в позиции превосходства. А это необыкновенно утешает, особенно если никакого другого превосходства нет.

Сейчас моим играм приходит конец: моя жизнь оскудела, большую часть времени я трачу на жестокую схватку с этими низменными серыми существами. Для внятности добавлю только, что после войны, в которой моя страна была на стороне достоинства и благородства, я решил вернуться домой. Умерив после возвращения восторженность – это были добрые, но глупые чувства – я сразу понял, что устройства здешней жизни никогда не пойму и мне лучше поселиться где-нибудь в деревне, проживая в ней незаметно и тихо. Пенсия, кстати, у меня хорошая, полковничья, я ее запираю от крыс в железный ящичек.

Изредка все же приходится бывать в деревенском обществе. Вчера, например, присутствовал у соседей на именинном дне бедной моей почившей козочки. Утешающий ритуал был очень ритуален, поскольку в утешении, кроме меня, никто особенно не нуждался. А еще совсем недавно она приходила чаевничать: едва, опираясь на палку, проковыляв двадцать шагов между своей избушкой и моим домом, присев по дороге на скамеечке, чтобы отдохнуть. Но, как всегда, явилась «со своими дарами – сахарком и вареньицем». Пришла в нарядной новой, очень красивой блузке и – необычно – без обязательной косынки, с разметавшимися белыми волосами. Это она нарочно, для меня, чтобы выглядеть горожанкой, не повязала косынку, нарушая стародавние правила. Я живу здесь уже два десятка лет и не перестаю удивляться, с какой страстью старухи держатся за поручни привычки. Привычка, ставшая законом, сохраняет в неприкосновенности – как варенье под ключом в шкафчике – весь их малый и твердый запас представлений о должном и недолжном. Соседушка моя в тот вечер отчего-то была необыкновенно возбуждена. Я думал, неужели только из-за того, что мы давно с ней не чаевничали, – обычно обряд чаепития свершался в именинный день августа, она всегда очень серьезно к этому относилась. Но в тот вечер она громко и много говорила, всякий раз истово крестилась на висящую у меня в углу заблудившуюся иконку, вознося благодарность Ему за то, что Он дал ей возможность выпить чашку чаю, две чашки чаю, потом – три и далее… Прежде, однако, у моей козочки такого рвения не замечалось. О каком Боге ей было думать с вечными хлопотами с овцой, огородом и тяжкими трудами на железной дороге, конечно, при этом слове у нее в воображении возникал разве что плоский выцветший лик, написанный на бумаге, наклеенной, в свою очередь, на висящую в углу деревяшку. Но в этот раз чаепитие походило на надрывную благодарственную литургию, и я растерянно думал, а не упустила ли старушка по своему старушечьему беспамятству того, с кем она чаевничает, того, кому была тихо и пожизненно предана? Ведь обращаясь ко мне, она не ждала ответа, да и вообще, ко мне ли она обращалась? Выглядела она тоже непривычно – в ее истощенном облике, пожелтевшей коже и расширившихся зрачках, открылось что-то для меня новое, не бытовое и драматическое. И также в белоснежных, странно непокрытых, волосах и праздничной белизне блузки. Когда она ушла, я долго вздыхал, а потом догадался, что, войдя в роль – а на самом деле, в судьбу, – она, уже зная все наперед, сыграла спектакль последнего совместного чаепития, отведя мне в этом спектакле скромное амплуа безмолвного зрителя.

Да, да… бедная моя козочка. Давно это было, еще в те времена, когда после вселения в этот дом, я показывал молодой соседке дедову флейту и альбом и рассказывал про чужие страны, про Эвридику, а она по уходе оставляла незаметно на столе на веранде крынку молока или мисочку с собранной в лесу черникой.

А еще я рассказывал ей про мою беззаботную детскую жизнь в доме доктора Петра Петровича, про возню с собакой и беготню по комнатам с их десятилетней племянницей, про загадочные тихие достоинства Марфуши. Про то, как нас с Машей учили музыке, потому что Петр Петрович думал, что, если человек любит музыку, все прочие необходимые человеческие качества сами собой прилагаются. Про то, как мадемуазель, позанимавшись с Машей, обращалась в мою сторону, и я в отчаянии сползал со своего навощенного штанами дубового Парнаса, в котором мне случалось так уютно беседовать с кудрявым щеголем Карлом Черни. О, этот изобретательный недруг мой – Карл Черни! Он качал головой, звонко прищелкивал пальцами, поправляя размер, и растворялся в солнечной поземке, вьющейся около темной и вялой оконной шторы, а я пересаживался на вращающийся стул у фортепьяно. И когда я на него водружался, меня охватывал страх, ибо я обнимал умом расстояние между собой и великим. Зато у Маши, скакавшей на одной ноге от фортепьяно до дубового кресла, едва хватало терпения ждать, пока красноносая мадемуазель, охватившая ладонями, чтобы согреть их, серебряный подстаканник, выпьет поднесенного Грушей горячего чаю. Как только мадемуазель обжигалась и отставляла подстаканник, Маша забиралась на круглый стул и принималась, хохоча и передразнивая ужимки мадемуазель, скакать по клавиатуре – она была очень переимчива на чужие повадки. Через пару лет она обскакала мадемуазель и в дом пришла другая мадемуазель, потом еще одна, а последние два года с ней занимался бородатый профессор. Иногда, закончив занятие и перед тем, как покинуть дом, профессор брал лежащую на этажерке дедову флейту и играл для нас какой-нибудь капризный менуэт. А потом шутливо раскланивался и исчезал за портьерой. И я уже вспоминал не Черни, а Гофмана.

«Ну как же вы не научились на ней играть?» – спрашивала меня моя бедная козочка, которой очень нравилось простодушное пастушеское звучание инструмента. – «Я бы всегда слушала, как вы играете».

Но я отчего-то медлил и не рассказывал ей историю, которая начиналась с манка́ – дудочки, знакомой всякой крестьянской девушке, свистульки, приманивающей птиц, любимой игрушки маленького мальчика, которому родители позволяли возле имения бродить с деревенскими мальчишками-птицеловами. Приманенных и пойманных птиц барский сынок отпускал – за это мальчишки на него сердились и гнали прочь. Барич, зажав в ручке свистульку, с ревом трусил по тропинке домой, выкрикивая слова, которых мальчишки не понимали, даже если разбирали в потоке возмущенных воплей отдельные слоги. То, что маленький мальчик плохо выговаривал половину слов, не имело никакого значения, потому что смысл слова «невоспитанные» все равно остался бы для деревенских детей совершенной тайной. Но на другой день барского сыночка снова брали в компанию – никто не умел лучше него подражать звукам, издаваемым самкой перепела или рябчиком, и все повторялось сызнова.

Из отдельных фраз, оброненных кем-то в доме у Бергов, и нескольких эпизодов, случившихся уже на моей памяти, я запомнил, что чуравшийся гимназических сверстников дед учился ровно и безразлично, чувствуя себя в гимназии в точности так, как в детстве с деревенскими мальчишками. Зато не расставался со свистулькой, служившей ему своего рода оберегом. После окончания гимназии юноша по настоянию родителей поступил на правоведение, разумно решив, что эта специальность исключает душевную заинтересованность, а добросовестности у него хватит сполна. Равнодушно окончив университет, отбыв пять необходимых лет в должности помощника, дед сделался полноправным присяжным поверенным, разобрал множество тяжб, защитил нескольких безвинных, женился и родил детей, просуществовав в состоянии сомнамбулы едва ли не половину жизни. Но однажды он вдруг проснулся – произошло это в обыкновеннейшей ситуации, когда судейский приятель, осведомленный о тонком слухе деда, попросил сопроводить его на птичий базар для выбора ребенку подарка.

Вот там случилось то, что не укладывалось в рамки поведения уважающего себя чиновника и вообще непьющего человека, хотя всю эту историю приятель замял при помощи нескольких ассигнаций.

Когда приятели вышли из экипажа и вошли в рынок, на них обрушился звуковой хаос: щебет, щелканье, трели, росчерки, коленца, клекот, свист, постукиванье, а также множество писклявых, звонких и бархатных нот, которым в языке нет названия, сливающихся воедино, перебивающих друг друга и разбегающихся. На длинных прилавках в клетках самой разной формы, громоздящихся одна на другой, прыгали, разевая клювики, и голосили зяблики, зарянки, славки, иволги, пеночки, варакушки, дрозды, щеглы, трясогузки, канарейки, коноплянки, снегири, синицы-лазоревки… Одни птицы выводили мелодию громко, с горделивыми модуляциями, у других голоски были застенчивые, у третьих песенка напоминала короткие позывные. Приятели стояли под звенящим стеклянным куполом, о который ударялся и бледным веером рассыпался птичий грай.

«Бери зяблика, не прогадаешь», – помолчав, сказал дед и добавил: «А иволга напоминает флейту». Затем он насупил брови, склонил к плечу голову, пытаясь сосредоточиться и выделить в окружающей мелодической сумятице мотив иволги, низкий бархатный напев фиу-лиу-ли. Несколько мгновений – пока он старался уловить напев в звуковой кутерьме – выражение лица у него было напряженным и отсутствующим. Но спустя минуту оно изменилось, сделалось растерянным, рот слегка приоткрылся, глаза наполнились слезами, он всплеснул руками и выпал в другое пространство. Теперь он с ревом бежал по тропинке к дому, захлебываясь непонятными словами и размахивая кулачками, в одном из которых была зажата свистулька, а другим размазывая по щеке слезы, потому, что все они вредные, вредные и плохие… это его иволга, он ее поймал и может, как хочет, с нею делать… птичкам надо летать, он все скажет маме…

Дед всплеснул руками, отскочил от приятеля, бросился к ближайшему прилавку и, схватив клетку с какой-то серой птицей, открыл дверку. Вслед за тем он принялся метаться между прилавками и судорожно распахивать дверцы клеток.

Дальнейшее светопреставление нет нужды описывать, его легко себе представить без лишних слов. Приличный господский вид спас деда от побоев, а несколько ассигнаций, врученных пострадавшим, спасли от полиции, уладив неожиданную неприятность без ее вмешательства. В экипаже, который развозил приятелей по домам, дед глубоко вздыхал и утирал кулаками глаза. Изумленный и заинтригованный приятель решил, что случившееся скрывает какую-то семейную тайну и, оказавшись порядочным человеком, на службе не проболтался: дед продолжал добросовестно отправлять свои обязанности в суде. Однако через несколько дней он отправился в театрик при Измайловском саде, там, сговорившись с оркестрантом, купил у него флейту и стал брать уроки игры. Уроки, впрочем, он брал недолго, поскольку выказал редкие способности и спустя некоторое время в учителе нуждаться перестал. С того времени, однако, он все больше манкировал прямыми профессиональными обязанностями, отказавшись от нескольких важных и выгодных судебных тяжб на том основании, что, когда заводишь такого рода процессы, – утверждал он, – приходится сталкиваться с неисправимо порочными натурами, и это его глубоко огорчает.

Более того, его начали ставить в затруднительное положение такие вещи, как необходимость приходить к элементарному логическому заключению и в соответствии с ним делать выбор и принимать решение. Он все больше и глубже сомневался в чьих-либо неотъемлемых и незыблемых правах, включая свои собственные. Обязанность иметь твердое одностороннее суждение и неукоснительно следовать ему повергала деда в оторопь. Требовательный мир юридических правил стал его пугать. Он все больше предавался музыке, наслаждаясь пребыванием в пространстве, не ведающем диктата сухой логики и бесстрастного закона, хотя и там, в музыкальном пространстве, царствуют логика и закон, но иные: божественные, ликующие, совпадающие с дыханием свободы.

Он отказался от должности присяжного поверенного, согласившись занять освободившееся в это время место нотариуса, и некоторое время с относительным успехом делил занятия на реальные, имея в виду занятия музыкой, и сомнамбулические, имея в виду все остальное. Но недолго, потому что постепенно нотариальные дела тоже стали его тяготить. Он мог, например, взять и не явиться в присутствие из-за того, что фиксация смерти была актом, побуждавшим его к бесконечному размышлению, а препирательства родственников из-за наследства производили на него неприятное впечатление. От естественных родительских обязанностей он тоже стал отстраняться, хотя никакого умысла на этот счет не имел: просто он стал забывать, например, в каком классе учится младший сын и что старшая дочка недавно вышла замуж.

Как сейчас помню: «Улетел с птичками», – сказал как-то раз любопытный Степан, застрявший в дверях, чтобы послушать рассказ Петра Петровича. «Степан, будьте любезны, поставьте самовар», – сухо ответствовала тогда Марья Гавриловна.

В итоге дед, обладающий небольшим состоянием, которое он считал достаточным для существования семьи, устроился в маленький любительский оркестр старинной музыки. Вероятно, эту последнюю недолгую часть его жизни можно назвать абсолютно счастливой. На лице у деда постоянно блуждала неопределенная и отчасти загадочная улыбка, которая его не покидала, даже если ему говорили о том, что на улице пасмурно и нужно на прогулку захватить зонтик. Однажды из счастливой улыбки на дедовском лице уличный городовой вывел заключение, что он выпил лишку, и вежливо помог ему добраться до дома. Иногда дед заказывал экипаж и уезжал на побережье залива слушать истошные крики чаек. В одиночестве, с той же блуждающей улыбкой он сидел в плетеном кресле на берегу, оперев голову о руку и озирая серо-сизые плоскости берега и воды и холмистые горизонтали мысов на флангах. Трудно сказать, имелись ли у него в эти минуты какие-нибудь доставлявшие ему удовольствие отчетливые мысли, но то, что в душе звучало тихое блаженство, которое, возможно, как-то соотносилось с исполняемыми им на флейте мелодиями, не вызывало сомнений. Не вызывало сомнений и то, что узел должен был каким-то непредсказуемым образом развязаться, и ждать этого осталось недолго. Так вскоре и случилось: в один прекрасный день, когда по неведомым причинам репетиционная зала оказалась занятой и репетировать не было никакой возможности – дед отправился домой, чтобы позаниматься у себя в кабинете. Там, практикуя безбрежное счастье и усердствуя в стремлении к совершенству, он не соблюл меру – флейтиста нашли на полу в состоянии забытья. Его привели в чувство, но из своих эмпиреев он уже больше не возвращался.

Теперь, я думаю, понятно, почему я не воспользовался наличием инструмента и не стал учиться игре на флейте, а также не рассказал эту историю моей козочке – боюсь, она не поняла бы этой слишком барской эпопеи – хотя всегда боялась показаться глупой и старалась спрятать от меня недоумение, какое неизбежно время от времени у нее возникало. Над нашей дружбой в деревне смеялись, и она старалась проскользнуть ко мне в дом как можно незаметнее. Ей было со мной интересно, и я иногда держал в своей руке ее распухшую от безжалостной работы маленькую руку.

Со временем, особенно после ее смерти я стал замечать изменения в собственном умонастроении: местное население сейчас мне отчего-то все больше представляется живущим на облаке. Призраки соседей иногда спускаются вниз и удостаивают меня беседой. С плотником Иваном Ивановичем мы иногда обсуждаем обваленную дождями с кустов на землю черную смородину, и он подает мне советы, как бороться с низменными серыми существами. Потом плотник как-то незаметно растворяется, не оставляя у меня в памяти никакого зрительного или умственного следа, и мне остается только гадать, действительно ли имела место такая беседа или я что-то напутал, тем более, что рассуждения плотника меня совершенно не интересуют. Смородина, кстати сказать, мне тоже глубоко безразлична. Зато все жители альбома, прописанные в нем благодаря твердой воле Марьи Гавриловны, сейчас представляются мне фигурами весомыми и состоятельными, наша взаимная доброжелательность поистине безгранична. Я знаю, что на руку любого из них, о ком мне довелось рассказать, я всегда могу опереться, и они в любой миг готовы расступиться и принять меня в свои ряды уже навсегда.

Я все еще сижу у себя на террасе в привычном деревянном кресле, хотя дождь уже кончился, и ведро до верха наполнилось водой – мне теперь нелегко поднять его, чтобы, не расплескав воду по полу, осторожно вылить ее под ближайший куст. (Между прочим, за этот куст всегда пряталась моя козочка, когда приносила мне ягод и не хотела, чтобы ее видели.) Я знаю, что сразу за шумным потоком хлынувшей из ведра воды из куста выпрыгнет давно в нем проживающая дружелюбная черная жаба, прекрасно понимающая, что я не причиню ей вреда – и мы с ней улыбнемся друг другу как родственники.

В последнее время мне часто снится, как мы с Петром Петровичем гуляем по осеннему городскому саду, он держит меня за ручку, а я неистово взрываю маленькими калошами горки опавших сухих листьев, изображая корабль в бурном море. Потом я поднимаю голову в вязаной шапке и вижу, как навстречу идет господин в суконном длинном пальто с желто-зеленым лицом. Сначала я пугаюсь его темного больного вида, но потом понимаю, что это всего лишь отблеск густой листвы, вписывающей облик прохожего в осенний пейзаж. Но главное не это – главным оказывается то, что идущий навстречу господин – это тоже я. Ресницы у меня отчего-то увлажняются, я выплываю из полусна, картинка постепенно тает – мне неожиданно приходит на ум, что, быть может, я и есть та самая флейта, на которой все тише и тише играет музыку время.

Примечания

1

«Casus morbi» (лат.) – история болезни.

2

Артур Никиш (1855–1922) – основоположник современного дирижирования, венгр по происхождению, неоднократно гастролировал в России.

3

Петр Петрович имеет в виду Николауса фон дер Флюэ, швейцарского подвижника XV века, оставившего семью и детей ради духовного подвига.

4

Фогель – птица (нем.).

Content

Вера Резник
Персонажи альбома. Маленький роман

1. Марфуша

2. Захватывающая радость

3. Муравьев: состояния и миражи

4. Отражение

5. Ку-Зина, судейский и Гоголь

6. Отступление во времени, или Персонажи на журфиксе у Бергов

7. Дух лохани

8. Утраченный дар

9. Хоровод

10. Флейта

Примечания