Лайза Рени Джонс

Поэзия зла

Lisa Renee Jones

THE POET

The Poet Copyright © 2021 by Lisa Renee Jones. All rights reserved.

© Шабрин А.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2023

Пролог

1996

ДЖОРДЖТАУН, ШТАТ ТЕХАС

Тук, тук. Тук, тук…

Я резко перевожу взгляд с симпотной девчонки в углу (она у нас новенькая, сегодня первый день) на переднюю часть класса, где, сведя остренькое лицо в брюзгливую гримасу, постукивает по столу указкой сестра Мэрион. Злится и брюзжит она почти так же часто, как мой отец.

– Ну, хватит тараторить, – выговаривает она чеканным голосом. – Развели тут птичий базар… Мы здесь не за этим, а затем, чтобы воздавать должное нашему Господу, используя для этого свои умы по полной. Ну-ка, как нужно использовать свои умы, а? Вопрос ко всем!

– По полной, сестра Мэрион! – торопливым нестройным хором отвечает класс.

– Вот так-то. – Она милостиво кивает. – Чего ни в коем случае не достичь, если не проявлять внимательности. А какая уж тут внимательность, когда ваши рты несут что попало… Говорить же нужно взвешенно, продуманно и дисциплинированно.

Она усаживается за свой просторный деревянный стол, укладывая указку сверху. Уф-ф… Как я ее ненавижу, эту указку.

– Итак, – возглашает сестра Мэрион, – сегодня мы приступаем к разделу поэзии.

Она открывает хрестоматию и затягивает что-то рифмованно-заунывное. Скукотища. Бе-е… Непонятны даже слова, что пузырятся у нее на губах.

Веки у меня тяжелеют, трепеща от вязкого зова дремоты. Я борюсь с ней, как могу, но подбородок все равно не слушается и никнет, вместе с головой обвисая на грудь. Приходится подпирать щеку рукой. О нет! От толчка адреналина я встряхиваюсь и вскидываю голову. Сердце мечется в страхе, что меня подловили. Но сестра Мэрион смотрит не на меня, а в книгу, декламируя очередную нудятину. На меня накатывает облегчение; при этом я отчаянно пытаюсь оставаться начеку и делаю единственное, что наверняка удержит меня от засыпания.

Мой взгляд исподтишка вновь скользит по симпатяшке с веснушчатым личиком, обрамленным рыжими кудряшками. Я хмурюсь. По виду она заметно старше любого из нас. Лет, наверное, двенадцать или тринадцать, когда нам здесь всем по десять-одиннадцать. Что ее, интересно, сюда занесло? Неужели второгодница? А ее папаша такой же злюка, как мой, и суется в успеваемость, тоже вроде моего?

– Генри Оливер!

Мое имя! А следом «тук» указкой по моему столу.

Я чуть не вскакиваю. Сердце во мне тоже скачет, примерно как от отцова крика, когда он реально заводится. Сдавливая дыхание, поднимаю глаза и вижу над собой нашу классную.

– Сестра Мэрион?

– Отрадно, что ты хотя бы в этом году заучил мое имя, – с ноткой ехидства говорит она.

Класс взрывается смехом, а мне глаза щиплют слезы смущения. Но плакать нельзя. Отец у меня говорит, что плач – это для сосунков. За что их и лупят.

– Ну хватит! – бросает сестра Мэрион, и все мгновенно поджимают хвосты. Теперь в классе тишина, но все смотрят на меня, включая нашу классную. – Мы здесь не затем, чтобы пялиться на хорошеньких девочек, Генри, – выговаривает мне она. – Да-да, я видела, как ты засматривался на нашу новенькую.

Меня продирает колючий стыд. О боже, только не это! Господи, господи, пронеси… Зачем ты так со мной… Ужас как тянет рвануть с места и выбежать прочь из класса.

– Мы здесь не за этим, – еще раз повторяет классная. – А затем, чтобы чтить своими мыслями Господа. Вы со мной согласны, молодой человек?

– Да, сестра Мэрион, – я торопливо киваю.

– Ну так заставьте же вашего Отца Нашего гордиться вами, – говорит она повелительно. – Чтение стихов сегодня мы начнем с вас. Прошу.

Меня обдает ознобом. Только не это…

– Вы хотите говорить с моим отцом, сестра Мэрион?

– Я имею в виду Отца Нашего, Иисуса Христа. С ним вы сейчас и будете разговаривать. Прошу за мной.

Повернувшись на своих «лодочках», она шагает через класс и усаживается за свой стол.

– Ну?

Все взгляды устремлены на меня, а я, чтоб не уронить очки, подпихиваю их пальцем на переносицу. При этом рука по-глупому дрожит, и это, наверное, заметно ребятам из класса. Конечно, заметно. Все за мной наблюдают, ожидая, чтобы снова посмеяться надо мной. На ослабевших ватных ногах я встаю – выбора-то нет, – впиваясь изнутри ногтями в потные сжатые кулаки.

Два шага вперед. Три. Все хорошо, не дрейфь. Четыре. Я наступаю на волочащийся шнурок своего ботинка и неудержимо грохаюсь о бетонный пол голыми коленками. Класс снова взрывается смехом, а мне кажется, будто я ухожу в песчаную зыбь, как недавно в каком-то фильме. Вот бы здорово, ну просто реально, и прямо сейчас… Я выпрямляюсь, а перед глазами плавают круги; комната то появляется, то исчезает. Краем уха я слышу, как о стол сестры Мэрион непреклонно стукает указка. Каждый мой шаг – тяжелое шарканье, словно я бреду по речке возле моего дома (оно бывает, когда отец приходит домой поддатый и начинает орать).

Я уже почти дошел, когда терпение у сестры Мэрион лопается, примерно как у моего отца.

– Ну же! – Она хватает меня за руку и властно дергает, разворачивая перед классом. Сует мне в руки хрестоматию и командует:

– Читай! Все по порядку: название, имя автора…

Я чувствую, что мучительно краснею. Щеки рдеют, раздуваются, что твои яблоки: верный признак смущения. Затем иду пятнами, краснота расползается по шее; вид глупее некуда. Надо с этим покончить – ну-ка давай, не красней!

Я прокашливаюсь и звонко объявляю:

– «Мечты»! Автор Лэнгстон Хьюз[1].

При этом оглядываюсь на сестру Мэрион: не брякнул ли чего невпопад. Но та одобрительно кивает.

Кто-то хихикает, а какой-то вредина на задах класса орет:

– Жиртрест в форму не влазит! Сейчас обделается!

– Ничего я не обделаюсь! – кричу я в ответ. – А не влажу, потому что у мамы с отцом на новую пока денег нет.

– А ну тихо! – Сестра Мэрион грозно потрясает указкой. – Я там сейчас кому-то устрою! Еще слово, и кто-то у меня будет писать «Отче наш» раз двадцать после уроков! Продолжай, – кивает она мне.

Я втягиваю воздух и выдавливаю его наружу, заклиная себя не плакать. «Я не толстый. Не толстый». И снова смотрю в книгу, готовый на все, лишь бы поскорее сесть обратно. Читать я начинаю медленно, шаг за шагом, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то:

Держись мечты —

Ведь если грезы почиют,

Жизнь боле не полет,

И дни ко дну гнетут.

Держись мечты —

Ведь если грезы схлынут…

Дальше у меня не выходит. Слова кажутся непомерно громоздкими, и я на этом стопорюсь.

– Молодец, – неожиданно хвалит сестра Мэрион и хлопает в ладоши. Я выдыхаю в облегчении. Она даже не заметила, что стихотворение я прочел не полностью. – А почему это класс не хлопает вместе со мной?

Все хлопают, кроме той рыженькой и того острослова. Что-то я его не знаю – видно, тоже новенький.

Сестра забирает хрестоматию.

– Ступай на место, – велит она.

К своему месту я не прочь и бежать бегом, но боюсь снова запнуться. А потому иду шагом – очень осторожным и осмотрительным, а на свою скамейку усаживаюсь под хихиканье у себя за спиной. Сердце стучит где-то в ушах, ладони снова взмокли. После уроков меня ждет трепка, как две недели назад, когда этот гад Николас отжал у меня обед. Отец тогда чуть с ума не сошел… Называл меня «пелоткой». Наверное, что-то неприличное, потому что мама на него нарычала, чтобы он меня так не называл.

Сестра Мэрион приступает к еще одному стихотворению, а я в это время планирую свой побег после урока. За минуту до звонка моя рука придвигает рюкзак, а когда, наконец, раздается звонок, я начинаю действовать: бросаюсь к двери, чтобы побыстрей отсюда убраться – и прямиком домой. Хоть бы отец не сосал нынче свое пиво. Как я его в эти минуты ненавижу! Сквозь скопище своих сверстников проталкиваюсь к выходу, игнорируя гневные надписи в вестибюле: «ХОДИТЬ, НЕ БЕГАТЬ!»

Вырвавшись из школы, припускаю во всю прыть, поминутно оглядываясь. К тому моменту, как добегаю до большого дерева за детской площадкой, я уже задыхаюсь и хриплю. Здесь скидываю свой рюкзак с книгами и облегченно усаживаюсь под дерево. Ну что ж, получилось. Сегодня я не пелотка.

– Ку-ку!

Я растерянно моргаю: надо мной стоит Николас, а из-за дерева выходят еще пятеро. Перехватывает дыхание: Николас толкает меня ногой в грудь и выбивает из груди весь воздух. Я хриплю.

– Генри сегодня чуть не обделался. Навалил в штаны, штаники полны…

Пятеро его прилипал начинают нараспев: «Навалил в штаны-ы, штаники полны-ы…»

– А ну почитай нам стишки, – кривится усмешкой Николас, вынимая какую-то книгу. – Я тут прихватил книженцию сестры Мэрион. – Он открывает хрестоматию и запихивает мне в руки: – На, читай.

По щекам у меня струятся слезы (этого еще не хватало).

– Я… я… не могу, – слезливо выговариваю я.

– Можешь, можешь, – усмехается Николас и, отдернув меня от дерева, валит на спину. Затем садится мне на грудь, держит перед собой книгу и что-то там читает.

– Теперь ты, – говорит он, притискивая ее к моему лицу.

Я силюсь втянуть воздух, но его нет. Начинаю снизу давить на книгу и Николаса. Внезапно он исчезает. Я кое-как опираюсь на руки – и вижу, как Николаса лупасит тот новенький. Теперь на спине уже Николас, а новенький оседлал его и осыпает ударами. Смотреть на это я не могу и, вскочив, кидаюсь наутек.

* * *

– Томас Уитакер! Кевин пришел! Пора в школу.

На мамин крик я хватаю сумку с книгами и бегу вниз. Но у двери меня останавливает еще один ее окрик:

– А ну-ка стой, спринтер!

– Ну мама, – протестую я, нехотя оборачиваясь к ней.

Она вытирает руки о фартук и наклоняется, указывая на свою щеку. Я ее целую, и она говорит:

– Ну вот, совсем другое дело. Будь внимательным и молодцом.

– Ладно, – мычу я, и она жестом открывает мне путь к свободе.

Не давая ей удумать что-то еще, я бросаюсь к двери и выбегаю на крыльцо, где внизу у ступеней стоит Кевин, уминая пончик с глазурью. В стремлении оттяпать хоть половинку вкусняшки я коршуном ныряю к нему. Но он со смехом запихивает в рот последний кусочек.

С напускной обидой я смотрю, как Кевин облизывает пальцы.

– Папа завтрак сготовил, – поясняет он. – В смысле, сгонял за пончиками. Люблю, когда мама на работу спозаранку уезжает.

– Козлина, – упрекаю я.

– Да на, – он протягивает пакет с еще одним.

– Значит, не козлина, – исправляюсь я, вскидывая сумку на плечо и принимая дар под отзвуки далеких сирен. – Спасибо.

Мы неспешно идем; сирены между тем становятся громче.

– Интересно, чего это там, – недоумевает Кевин, оглядываясь через плечо, а затем снова на меня. – Наверное, старикан Майклс из магазинчика на углу опять дубасит жену.

– Или собаку, – высказываю я предположение. – Я слышал, он и собаку свою колотит.

– Да ну! – не верит услышанному Кевин. – Неужто собаку?

Я киваю: мол, чистая правда.

– Своими ушами слышал.

– Ого. – Кевин качает головой. – Это уж совсем хреново.

Я достаю из пакета дареный пончик.

– Вчера после школы тоже хреновато было, разве нет?

– Да уж, – Кевин со вздохом разводит руками. – Я хотел помочь бедняге Генри, но ведь тогда и мне досталось бы.

– Наверное. – Я пробую на вкус глазурь. – Зато тот новенький отличился. Как выскочил… здоровый такой. – Я откусываю кусочек. – Ммм… Пончик классный.

– Правда? – радуется за меня Кевин. – И вид аппетитный. Как у той новенькой, – добавляет он. – Симпотная.

Откусывая еще кусочек, я пожимаю плечами:

– Не знаю. Тебе видней.

– Эй! Э-эй! Э-э-э-эй!

Мы останавливаемся и оборачиваемся, с удивлением видя еще одного нашего приятеля, Коннора. Он бежит к нам, дико размахивая руками.

– Чего это он? – недоумевает Кевин.

– Наверное, обозлился, что мы не зовем его ходить с нами в школу, – предполагаю я.

– Лишний пончик у меня был всего один, – шепчет Кевин. – Что мне ему сказать?

Коннор с разбегу тормозит и подается вперед, тяжело переводя дух.

– Занятия отменили.

Я доедаю пончик и, облизывая пальцы, спрашиваю:

– Сестра Мэрион, что ли, приболела?

– Какое там «приболела»! – Коннор машет рукой. – Я слышал, как мать разговаривала по телефону. Кто-то из нашего класса умер. То есть больше уже не появится. Никогда.

Мы с Кевином враз роняем сумки и в один голос спрашиваем:

– Кто?

– Не знаю, – отвечает Коннор. – А нашли его возле речки.

Глава 1

НАШИ ДНИ

Я сижу в театральном кафе Остина, штат Техас, подальше от сцены. Недалеко под потолком гудит кондиционер, на форсаже превозмогая жару августовского вечера. Сцена находится по центру. В руке у меня бокал элитного «Макаллана». Не могу отказать себе в этой слабости; как говорится, приверженность к качеству обязывает. Конечно, есть и другие, более доступные сорта виски, но когда я один, без семьи, то нет необходимости изображать из себя благоверного супруга и отца (роль обременительная, но необходимая для соответствия высшей цели, на которую надлежит равняться).

Со своего места я неспешно оглядываю участников нынешних поэтических чтений. Примерно двадцать голов, разномастных в плане пола и возраста: вон той молоденькой лет шестнадцать, не больше, а этот поношенный типчик наверняка разменял седьмой десяток.

Местечко вполне себе уютное. Я неторопливо прихлебываю виски (вкус – приятный оттенок дуба, с жарким пощипыванием на языке). Между тем к микрофону подходит Майкл Саммер. Темный шатен, скрупулезно соответствующий моему умозрительному имиджу. Рост под метр девяносто (рядом с ним мне за свои метр семьдесят семь как-то даже стыдновато), в очках и «бабочке», оттеняющей застегнутость пуговиц. Похвальное внимание к нюансам, особенно с учетом его роли в качестве сегодняшнего ведущего; можно сказать, повышает планку ожиданий. Кто знает – может, он окажется настолько хорош, что укрепит свое реноме до роли постоянного ведущего…

Пристальным взглядом он сканирует собрание и отыскивает меня – «профессора», как я был представлен на предыдущем мероприятии, что и привело меня к приглашению на это.

– Добрый вечер! – прочистив горло, обращается он к аудитории. – Я – Майкл Саммер. Добро пожаловать на наш вечер поэзии, вечер истинного литературного наслаждения. Сегодня, прежде чем начать, под ваши сиденья я положил по книге стихов.

Дальше я слышу все как сквозь воду. Что значит «положил под сиденья»? Поэзия – это библия слов, не предназначенная для лежания на земле, для того, чтобы ее пачкали и святотатствовали над ней. Поэзия – это история, которую надлежит оберегать; уроки, необходимые для усвоения, путь к изменению нашего общества или отвращению его от распада и гибели.

А я – ее признанный Мастер; не гений, но тем не менее призван им быть.

Откидываюсь на спинку стула, пригубляя элитный виски – амброзию, которая, как я вижу, звучит диссонансом атмосфере, в которой некто, подойдя к микрофону, одной лишь фразой оскверняет великое наследие Фроста, Шекспира и По. Список можно продолжить, однако слушателей я не виню. Они – всего лишь ученики. А вина лежит на учителе, и этот учитель должен поплатиться. Дальнейшего продолжения роли ему не уготовано, но он послужит определенной цели.

Я допиваю бокал и убираю его в сумку на полу. Единственное, что я исконно оставляю после себя, – это слова. Так что решение принято. Сегодня та самая ночь. Саммер – именно то, что нужно. Это он даст ей понять, что пришло время исполнить свое предназначение. Подготовить себя, доказать свою состоятельность, пройти испытание. Он тот, кто явит ее мне. Мою безупречную, желанную воспитанницу. Будущую госпожу при Хозяине.

Глава 2

– Детектив Саманта Джаз! – зычно доносится из двери капитана Мура.

Я через стол кошусь на детектива Итана Лэнгфорда, в прошлом моего напарника, а ныне соседа по насесту.

– Лэнг, ты что-нибудь вытворил?

Тот смеется раскатистым басом двухметрового здоровяка. По службе он не раз протаскивал меня по извивам и ухабам. Опаска, оглядка, «семь раз отмерь» – это все не про него. Его кредо: «Не ходишь по-крупному – делаешь по-мелкому». Вот и сейчас он пожал плечами и ернически хмыкнул:

– Да ничего такого. Не верь поклепам. Все тип-топ.

Я хмурюсь, потому что пикироваться с капитаном – его излюбленный конек. А вот у меня – нет, и тому есть веские причины. Каждая встреча с Муром для меня пробуждает в комнате призрак моего отца – бывшего капитана, которого мы ровно три месяца назад похоронили. Причем не с таким почетом, о каком можно было мечтать. Ушел, что и говорить, не под фанфары.

– Лэнг, я серьезно!

– Да ничего такого, – подмигивая, говорит он. – Ну, из того, что ему следует знать.

Я хлопаю себя по бедрам и вперяюсь в него взглядом Мегеры.

– Да ладно тебе, мозговой трест, – юлит Лэнгфорд. – Ты ж была моложе всех на участке, в двадцать пять лет с самым высоким ай-кью за всю историю… Баллы просто зашкаливали. Что у тебя, на капитана ума не хватит?

– А тебе бы только глумиться, паршивец… Аж тащишься.

– Не без того. Может, он хочет знать, почему тебе уже тридцать два, а ты не сдаешь тест на сержанта.

– Тебе вон сорок, а ты тоже до сих пор не сдал, – подкалываю его я.

– Уж такое я уе…

Я его люблю, но в каком-то смысле он и вправду невсебешный; при этом любопытно, что отец частенько ставил нас с ним в пару.

– Возможно, тест я не проходила, потому что не хочу командовать такими, как ты.

– Джаз! – доносится рык капитана. – Я жду!

Я машинально заправляю свои длинные светло-каштановые пряди за уши (жест, для детектива вроде меня выдающий нервозность). Примерно то же, что оглаживать на себе одежду – как я сейчас провела по своему брючному костюму с шелковой блузкой. Куртка скрывает мое табельное оружие и значок, а шелк вкрадчиво шелестит: «Я – женщина, вонзающая жало».

Впрочем, сейчас я никого не жалю. Спина у меня напряженно выпрямлена. А при взгляде на пятачок стола, где некогда красовалось фото моего отца – статного темно-русого красавца с зелеными глазами, как у вашей покорной слуги, – я ощущаю томительное раздражение. Скорей бы все это закончилось.

Отвернувшись от Лэнга, я отключаюсь от его «удачи!», сопровождаемого сочувственным шевелением коллег за столами. Прессовать меня насчет сержантского теста капитан не собирается. Я – дочь его замаранного предшественника, который уже (или всего) три месяца как в могиле. И, по-видимому, мое намерение перебраться в отдел внутренних расследований – для обновленного Джаза – делает меня отступницей еще хуже отца.

Капитан Мур мне не доверяет. А то, что мой крестный – начальник полиции и бывший лучший друг моего отца, делу совсем не в помощь. Скорее наоборот.

Я подхожу к двери начальника и без паузы влетаю в его кабинет. Вот что значит быть детективом убойного отдела и дочерью своего родителя. Видно, я с детства усвоила не робеть даже в самых патовых ситуациях. Мне известно, как погружаться прямиком в сердцевину чертова момента. А каждый момент с капитаном для меня именно чертов – не знаю, как для кого еще.

Он возвышается глыбой над своим столом – темнокожий атлет на пятом десятке, крупный во всех отношениях; уже само его присутствие большое и уверенное. Источающее властность. Его кабинет по-мужски холоден, без всяких там семейных фоток. Видно, что он обручен со спортзалом и, насколько мне известно за годы нашей совместной службы, прочно разлучен с кафе-кондитерскими, предпочитая коротать свой досуг в других местах. Я, со своей стороны, тоже дружу с фитнесом, но и кафе-мороженых не чураюсь; просто Мур более цельный. И при этом однобокий. Не видит оттенков серого, которые, по моему убеждению, являются ключом к раскрытию преступлений. Для него есть только черное и белое, что для меня объясняет, почему, если не считать моего отца, я раздражающе воздействую на его нервные окончания. Мы оба знаем, что видеть это серое я научилась от своего отца, который, бесспорно, был в свое время чертовски хорошим детективом. Просто он различал слишком уж много этих оттенков.

– Закройте дверь, – сдержанно кивает Мур, не отрываясь от папки с досье.

Уже интересно. Закрытая дверь – сама по себе тревожный симптом.

Я безмолвно подчиняюсь, и как только оказываюсь в тесном пространстве кабинета с этим крупным альфа-самцом, он поднимает на меня свои умные, глубокие темно-карие глаза с ноткой извечного осуждения. Однако сейчас из его уст звучит нечто совсем иное. И, прямо сказать, неожиданное.

– Я слышал, вы неплохо разбираетесь в поэзии. – Он постукивает ногтями по уголку своего компьютера. – Так указано в вашем досье. Даже руководили в колледже пен-клубом.

Я хмурюсь. Это что, действительно о сержантском тесте?

– Для чего вдруг вам моя информация по колледжу?

– Дело не в вас, детектив Джаз. Я искал кого-то, кто знает толк в поэзии, и даже необязательно в пределах департамента. А тут оказалось, что и вы этой теме не чужды. – Папку он по гладкой столешнице переправляет мне. – Объяснение поищите в этом.

Моя защита ослабевает, и детектив во мне – тот, которого хлебом не корми, лишь дай поразгадывать немыслимые головоломки – усаживается, горя желанием работать. Работа – это хорошо. Она помогает мне оставаться в здравом уме. После смерти отца мне потребовалось шестьдесят дней, чтобы убедить психиатра департамента, насколько это верно. Все это время она наблюдала, как я раскрываю дела и проявляю себя с лучшей стороны. Теперь она мне верит. А я наконец от нее избавилась.

Открываю папку и вижу голого мужчину, прихваченного к стулу за лодыжки и талию; что интересно, руки у него свободно свисают вдоль боков. Голова опущена, и лицо закрывает копна темных волос. Справа от стула – неровная лужица рвоты. Мысленно я представляю момент, когда его стошнило: видимо, он пытался рвануться со стула, причем довольно яростно – на грудной клетке заметны следы ожогов. Не сумев высвободиться, он, по всей видимости, в отчаянии подался вперед и потянул за собой стул.

На внутренней стороне папки информационный вкладыш: «Причина смерти: яд. Вещество не установлено. Ждем результаты токсикологической экспертизы».

В памяти всплывает одно давнее дело: муж, заставивший жену под угрозой смерти их детей принять цианид. Шансов выжить у нее не было. Никаких. После значительной дозы цианида спасения не бывает. Смерть наступает неминуемо, в промежутке от двух до пяти мучительных минут. Кончина той женщины была жестокой и скоротечной, навеки разлучив мать со своими детьми.

В отличие от этого мужчины, защищающая своих детей мать не была привязана к стулу, но ее чудовище-муж позже сознался, что предоставил ей выбор. Он велел ей принять добытую им через Даркнет[2] таблетку цианида, а иначе он расправится с детьми. Он зарился на ее страховку. И женщина приняла яд ради спасения своих детей. Но он не пощадил и их, тоже скормив им таблетки, а затем подал это как коллективное самоубийство, оставившее его, безутешного, одиноко доживать свой век.

Это болезненное воспоминание я отбрасываю, уже сосредотачиваясь на новом деле; формируется навскидку и гипотеза. Возможно, с этим человеком произошло нечто похожее на то, что случилось с той несчастной матерью. Вот почему руки у него свободны. Ему был дан выбор – добровольно принять смерть со вкусом отравы или же удостоиться чего-то, что в сравнении с этим на порядок хуже.

Ненадолго я проникаюсь мыслью, что то старое дело, где орудием убийства значился яд, и есть причина, по которой я просматриваю это досье. Но затем вспоминаю отсылку капитана на мое знание поэзии. Переворачиваю страницу и нахожу фото с распечаткой стихотворения; она очень похожа на бумажку в печеньке с предсказанием. Во вкладыше помечено, что бумажка со стихом найдена у жертвы во рту, однако на ней нет следов рвоты. Любопытно.

Эту мысль я тоже временно откладываю и вчитываюсь в строки:

Кто смеется в зубах у ненастья,

Тем не менее чая сквозь тьму

Отыскать среди звезд тропку счастья,

Где б Хозяин явился ему.

– Этот стих мы «загуглили», – говорит Мур, видимо, следя за моим чтением. – Его написал…

– Артур Гитерман, – опережаю я.

Мур сосредоточенно сводит брови.

– Этот стих из восьми строф. А здесь всего одна. Как вы ее уловили?

– Не для того ли вы меня сюда вызвали? Как человека со знанием поэзии?

– Да, действительно, – нехотя соглашается он. – Просто я не ожидал…

– Что я в самом деле разбираюсь? Ну так сами видите.

Мур всматривается в меня прижмуренными глазами.

– А о чем этот стих?

– Этот вопрос можно задать целой коллегии литераторов, и все мнения будут разниться.

Он сжимает губы. Ему не нравится моя откровенность, обозначающая, насколько невозможно ответить на этот вопрос.

– Ну а вы бы как определили?

– Я бы сказала, о судьбе.

Видимо, тест на эрудицию я сдала, поскольку капитан движется дальше:

– Детектив, ведущий это дело, принял неожиданное решение перевестись в Хьюстон. Так что я волей-неволей вынужден его перепоручить.

Я озадаченно приподнимаю брови; мысли теперь больше сосредоточены на уходящем детективе, чем на деле, которое, очевидно, попадет ко мне. Отдел у нас небольшой, всего из двенадцати сотрудников, которые знают друг друга как минимум неплохо. Но о переводе никто и словом не обмолвился.

– А кто уезжает?

– Робертс.

Вот те раз… И в самом деле впору растеряться. С Робертсом мы как бы на дистанции, хотя я знаю его много лет. К тому же у него здесь корни: дом, друзья, бывшая жена, с которой он все никак не может доразобраться; да еще и футбольчик по выходным… Всё как снег на голову.

– Зачем ему это, капитан?

– Персональное решение. – Дальнейших объяснений капитан не предлагает. – Я распоряжусь, чтобы он ввел вас в курс дела. Теперь вести его будете вы. Можете определиться, брать себе в пару детектива Лэнгфорда или солировать в одиночку. Словом, теперь это ваш джаз.

Глава 3

Из кабинета шефа я выхожу с папкой в руке и в необъяснимом раздрае относительно экспресс-ухода Робертса. Впрочем, отчего же… На самом деле объяснение есть. Робертс был близок с моим отцом, а с учетом того, что мне теперь известно об отце, это не добавляет в картину позитива. Тем не менее у человека есть право жить своей жизнью и не ставить в известность о своих планах кучку зубоскалов из убойного отдела. Я, разумеется, все это понимаю, и тем не менее по возвращении к своему столу, где выжидающе притих Лэнг, обнаруживаю, что он у меня в игноре. В этом нет ничего необычного. Игнорить Лэнга я умею так же, как он меня. Энергия взвинченности не дает мне сесть, и я стоя клацаю по клавиатуре, ища в компьютере номер Робертса, который ввожу себе в мобильный.

Лэнг щелкает передо мной пальцами:

– Але, гараж! Что происходит?

А то, что по номеру Робертса автоответчик талдычит «абонент отключил телефон», что одновременно и неожиданно, и странно. Шеф сказал, что Робертс проведет со мной инструктаж. А он как будто взял и сделал ноги.

– Джаззи, – напрягается Лэнг. – Какого…

– Ты, кажется, знаешь Робертса достаточно близко?

– Ну да. Работали с ним в прошлом году над одним делом. Наш человек. А что?

– На меня перевели одно из его дел. Он вдруг резко засобирался в Хьюстон, но перед отъездом должен был меня проинструктировать. Так вот, теперь это в его планы как будто не входит. Телефон отключен.

– У Робертса?.. Мать, ты, часом, не перегрелась? – Он укоризненно косится в мою сторону. – В смысле, уверена?

– Ну а как же. Сейчас только его набирала.

– Да ну, бред какой-то… Мы с ним еще на прошлой неделе выпивали, так он и словом ни о каком переезде не обмолвился. Ты, наверное, неправильно набрала номер.

Он тянется к своей трубке, чтобы набрать Робертса, но я знаю, что не ошиблась. Делаю обратный путь через офис и заглядываю в кабинет шефа. Тот при виде меня тянет бровь вверх.

– Что, дело уже раскрыто?

– В процессе, – отвечаю я. – Мне не терпится поговорить с Робертсом. У вас есть его номер телефона?

На лице шефа мелькает раздражение.

– Он в системе.

– Этот номер отключен.

Мур смотрит тяжелым от недоверия взглядом.

– Странно… До пятницы он еще в городе. Вы, наверное, неправильно набрали номер.

Не мешало бы прямо сейчас подвести его к Лэнгу, который как раз пытается вызвонить коллегу с таким же нулевым результатом, но я решаю воздержаться и вместо этого наблюдаю, как Мур набирает номер на своей трубке. Вызов предсказуемо длится не дольше нескольких секунд.

– Хм… Вы правы. Телефон выключен. Пожалуй, я перезвоню капитану Ньютону, начальнику Хьюстонского участка; точнее, он станет им в ближайшее время. У Ньютона на него свои выходы. Я дам знать, когда у меня состоится с ним разговор.

Иными словами, пошла вон. Однако я этому направлению не следую. Во всяком случае, пока.

– Капитан…

– Перестаньте. К скандалу с вашим отцом это не имеет никакого отношения.

Скандал.

Это слово зловеще витает в воздухе и в моем сознании. Настолько, что хочется спросить, а справедливо ли оно липнет к тому, что попавший на пленку голос моего отца хвалит полицейского за «хорошую работу» после того, как тот убил подозреваемого. Но я этого не делаю. А прикусываю язык, причем сильно. Кажется, что еще чуть-чуть, и брызнет кровь.

Капитан мне, возможно, и не друг, но думается, что неприязнью к моему отцу он кипел не без оснований. Мур суров и тяжел, но он хороший человек и отменный коп. Мой отец стоял за тем, чтобы я поступила в полицию, но он не был ни тем, ни другим; впрочем, это осложненная часть моей натуры, в которую большинство людей, включая порой и меня, врубается не до конца.

Чувствуя в себе жжение двойного укола, который после смерти отца заставил меня разглядеть назначенный департаментом консультант (с моей помощью он обозначил их как «горе» и «гнев»), я возвращаюсь в общий офис и подхожу к своему столу.

– А ведь ты права, – встречает меня Лэнг. – Телефон отключен. – Он понижает голос: – Это не…

– Нет, – отрезаю я, прежде чем он успевает спросить об отношениях Робертса с моим отцом, потому что именно к этому все и идет. Уж я знаю Лэнга. А он меня. Пять лет работы за одним столом и под сотню совместных расследований – это все о том. И тем не менее я даже по-настоящему не знала отца, с которым выросла. А может, наоборот, и в этом моя истинная проблема. Сейчас я это ставлю на паузу и двигаюсь дальше: – Капитан сейчас добывает новый номер.

– Ну ладно. – В голосе Лэнга нет ни уверенности, ни удовлетворения. – Так что за дело нам передают?

Вы слышали? «Нам передают».

Можно было бы его, конечно, осадить, но я этого делать не стану. В данном случае. Когда он уже ищет связь между этим делом и отъездом Робертса. Я, признаться, тоже. Придвигаю к Лэнгу папку и сажусь рядом, наблюдая, как он просматривает содержимое. Интересно, какая будет реакция.

– Та связь не прослеживается, – подает он голос, все еще глядя в папку. – Зато похоже на одну старую историю. Помнишь, та мать с детишками, которым дали яд? Похоже на отравление цианидом.

– Да. Я тоже об этом подумала.

Лэнг раздумчиво постукивает по папке.

– Ты заметила, что этого парня вырвало, но стих, найденный у него во рту, остался чистым?

– Да, именно. Видимо, убийца промыл ему рот. А ну-ка… – Я хватаюсь за сотовый. – Сейчас позвоню выясню, находится ли еще тело у медэксперта.

Короткий звонок, и ответ готов.

– Подтверждают, тело пока на месте, – говорю я и одновременно бросаю взгляд на дисплей мобильника, убедиться, что уже половина второго: то есть обеденный перерыв в офисе медэкспертизы благополучно закончен. – Двину в том направлении. Ты со мной?

– Если сначала через дом Робертса, то да. – Он взмахивает листком бумаги. – А вот и адресок.

С Лэнгом мы расходимся во многом – в фильмах, в политике, – но когда доходит до расследований, какие-то полюса в нас меняются, и мы магнитимся друг к другу так, как надо. Сосредотачиваемся на одном и том же, что-то обходим, что-то отбрасываем, и все это к месту. Вот и сейчас один из таких моментов. С Робертсом нечто не строится. А когда вся твоя жизнь во многом вращается вокруг смерти, ты никогда не игнорируешь это самое нестроение. Иначе тоже можешь оказаться мертвым.

Глава 4

Перед тем как ехать, мы с Лэнгом решаем заручиться поддержкой компьютерной криминалистики. Лично я считаю, что путь к мужскому сердцу лежит хоть и не совсем через желудок, но все же нуждается в подпитке – особенно внутри команды, где все обычно перегружены и не избалованы похвалой. А потому сейчас, когда мы приближаемся к закутку Чака Уотерса – самозабвенного затворника, души не чающего в шоколаде, – я держу свою сумку наготове и вынимаю из нее не какой-нибудь «Баунти», а плитку настоящей «Годивы».

Лэнг одобрительно подмигивает и слегка отстраняется, давая мне место для маневра. В ближайшей свободной кабинке я замечаю стул и вкатываю его в закуток Чака, усаживаясь рядом с ним за столом, куда первым делом выкладываю плитку. При виде подношения Чак с лукавинкой ухмыляется и смотрит на меня, пальцами все так же работая на клавиатуре. Мышечная память – великая вещь. Мой палец. Мой пистолет. Его пальцы. Его волшебная клавиатура с ответами, которые мне нужны сейчас, да и вообще всегда.

– Дарить подарки я тебя не обязываю.

– Не обязываешь. Но почти каждое раскрытое убийство для меня связано с твоими долгими часами. Которые я ценю. И кстати, мне действительно кое-что от тебя нужно. Вот прямо сейчас.

Он издает грубоватый смешок, утробный и несколько крупноватый для мужчины ростом вровень со мной (я метр шестьдесят пять), а уж весом несравненно больше.

– А много всего нужно? – Локтем подпихивает ко мне желтый линованный блокнот. – Давай списком.

Я к блокноту не тянусь.

– Все, что ты можешь дать по свежему делу Саммера. Я сейчас еду в медэкспертизу, но хочу наперед скакнуть к выводу, что причиной смерти стал цианид.

– А еще знать, где убийца его раздобыл.

– Совершенно верно. Несколько лет назад у нас было одно дело, и там фигурировал даркнетовский контакт, который мы так и не выявили.

– Досье по делу Родерика Кенсингтона, – подсказывает Лэнг, опираясь на край кабинки с моей стороны, чтобы не всполошить Чака.

Тот машет ему рукой и что-то записывает.

– Понял… Так, зашел. Порядок. Подгоню также снимки его дома, имейлы и детализацию звонков, всякое такое.

– Да, а еще сделай подборку поэта Артура Гитермана, – добавляю я, – с акцентом на стихотворении «Судьба».

– Артур Ги-тер-ман, – вторит Чак, делая дополнительные пометки. – «Судьба». Досье по Саммеру. Понял. – Он вбивает имя и удивленно смотрит на меня. – Здесь указано, что дело ведет Робертс.

– Тут все поменялось, – поясняю я. – Робертс экстренно переехал в Хьюстон.

Чак собирает на лбу треугольник морщин.

– Это убийство произошло три дня назад. Он работал на месте преступления, и по этим заметкам один из моих коллег выполнил для него нехилый объем работы. Вы уверены, что он действительно снялся с дела?

– Уверены. Снялся. А заметки твоего коллеги теперь пригодятся нам. Или помощь, если ты сумеешь его завербовать.

С лица Чака не сходит замешательство.

– Вот это номер… Неожиданно.

– Телефон у него отключен, – сообщает Лэнг. – Пытаемся с ним связаться, но пока безуспешно. Сейчас, как отъедем, думаем наведаться к нему домой.

Они сцепляются взглядами, и в глазах Чака промелькивает понимание.

– О бог ты мой, – бормочет он. – Я пробью его телефон. Хотите, чтобы копнул глубже?

– Пока не надо, – отвечаю я, сама колеблясь от предчувствия. – Поищи лучше какую-нибудь связь между Саммером и Робертсом. И сопоставь со всеми делами Робертса за последний год. А лучше два.

Чак кивает.

– Да-да, конечно. Сейчас сразу и займусь. Кстати, у Робертса отключена домашняя сигнализация. Патруль пытается найти соседа, у которого может быть камера, направленная на его дом.

– Похоже, в наши дни работающие камеры есть только в музеях, – сухо замечаю я. – Спасибо, Чак.

Лэнг плечами нависает над закутком и ласково рычит:

– Чак, гад ты родной! Стервец ненаглядный…

Тот смотрит на него как на чокнутого. А что, сходство есть…

Через несколько минут мы с Лэнгом садимся в его «Форд Мустанг» – часть пилотной программы, позволяющая некоторым детективам полностью оснащать свой автомобиль полицейским оборудованием. Это входит в работу под прикрытием, которой мой напарник занимался два года назад, за что его чуть не убили. Он заводит двигатель и остро смотрит на меня.

– У меня нутро урчит громче, чем моя машина, и это пение меня настораживает.

На картинные слова Лэнг не скупится никогда, но сейчас они звучат без преувеличения.

Глава 5

Робертс живет – или жил – примерно в десяти жарких августовских минутах езды от участка (десять – это если нет наплыва машин, что бывает скорее во сне, чем наяву). Сейчас Остин забит адскими пробками, и я регулирую решеточку вентиляции в надежде на зыбкую прохладу. В ожидании этого чуда света тянусь к сумке, где у меня лежит папка, и натыкаюсь там на неучтенную плитку шоколада. Чтобы он не растаял, ломаю его напополам и протягиваю половину Лэнгу.

Он искоса ухмыляется: «Тоже мне, шоколадница», – но хватает лакомство не мешкая.

– Уже таять начал, – поясняю я. – Даю во спасение «Годивы». Ну или моей крыши, чтобы до срока не поехала. Глядишь, увеличу за счет глюкозы свой дневной пробег; цена в принципе терпимая.

Открываю папку с делом и начинаю просматривать документы.

– Место преступления на камерах не зафиксировано. Есть только общий план трехэтажного комплекса с книжным магазином внизу и небольшим театром в цокольном этаже. В ночь убийства там был поэтический вечер.

– Оттуда, наверное, и стишки, – заключает Лэнг.

– Может быть, – неопределенно киваю я. – Хотя не думаю, что все настолько просто.

Эту мысль я временно оставляю на подвесе, чтобы обработать позже.

– Квартира жертвы находится на верхнем этаже. Там Саммер жил, там и встретил свой смертный час.

– Давай вернемся к теме видеофиксации. Этот человек жил и работал, по сути, в коммерческом здании, в самой пуповине Остина, и у него там не было камер слежения? То есть вести бизнес ума хватало, а установить камеры – нет? Не поверю.

Я перелистываю еще несколько документов (в салоне наконец воцаряется благостная прохлада).

– Камеры у него, судя по всему, все же были. Только в ночь убийства их кто-то невзначай отключил.

– Наверняка привет от того доброхота, что скормил ему таблетку вечного сна.

– Согласна. – Я киваю, продолжая просматривать папку. А когда «Мустанг» застревает в неоглядной веренице машин, поворачиваюсь к Лэнгу. – Робертс – детектив с опытом. И в короткий срок собрал много материала. Так что наверняка определил лицо, представляющее для нас интерес.

– А что, с него станется… И кто же это, черт возьми?

– У него значится «профессор», без отсылки к конкретному имени. Причем интересно, что он опросил всех присутствовавших на том чтении; всех, кроме одного.

– Профессора? – Лэнг криво усмехается.

– Именно. Робертс реально хотел опросить того человека, кем бы он ни был.

Лэнг дергает рычаг передач (поток машин вроде как стронулся с места).

– Какое-нибудь описание есть?

– Свет в театре был приглушен и направлен на сцену, так что все, что у нас есть, – это смутное описание человека в заднем ряду. По словам, он «казался» высоким, хотя стоящим его никто не видел, так что воспринимать это можно с большой натяжкой.

– Что еще?

– Среднего телосложения, волосы темные. Похоже, это всё. При зажженном свете его никто вроде и не видел.

– Видом не видел, стоймя не ставил… – бурчит Лэнг. – Одни прикидки. Итак, ДНК у нас нет, а есть только расплывчатое описание, под которое подпадает кто угодно, плюс взятое с потолка прозвище. Черт возьми… Я-то решил с твоих слов, что Робертс действительно проделал серьезную работу.

– За несколько суток он действительно проделал немало. И папку с делом мы получили только что: здесь вполне может быть что-то, чего я пока еще не раскопала. – Просматриваю список улик. – Мы упаковали стаканчики из-под напитков, которые зал употреблял во время чтений; сейчас они в очереди на анализ ДНК. Дай-ка я проверю статус…

Набираю криминалистическую лабораторию. Диалог получается недолгий и в целом бесполезный; со связи я ухожу с досадливым вздохом.

– Мы в очереди, но с отставанием. Беру на заметку: идти в лабораторию самой и не вылезать оттуда, пока наше тестирование не получит приоритет.

Лэнг лишь хмыкает. Он такой. Приберегает свой накал для более подобающих случаев – скажем, мест преступлений, где требуется соблюдение условностей, которые он ради достижения результата пускает побоку.

Далее при просмотре я обнаруживаю в расследовании существенный пробел, который необходимо устранить. В ходе нескольких звонков договариваюсь, чтобы патруль проделал нечто, видимо, упущенное Робертсом на ранней стадии: запрос о добровольной сдаче ДНК всеми, кто присутствовал на том вечере поэзии.

– Как! – удивленно восклицает Лэнг, когда я наконец прячу трубку. – Робертс что, не взял ДНК? По мне, так это вообще должен быть первейший шаг.

– Представь себе, – отвечаю я, – действительно не взял. Даже не знаю, как он мог пропустить этот этап.

– Вот видишь. Значит, работка проделана не так уж и виртуозно. Может, Робертса что-нибудь отвлекало? Детектив ведь может быть не только чистым, но и грязным…

Это что, снова намек на моего отца? Ладно, сейчас об этом лучше не надо.

– Не знаю, что происходит с Робертсом, но что-то здесь не вяжется.

– Ты видишь в нем нашего убийцу? Из-за того, что он коп?

– Которого ты только что обозвал «грязным».

– Грязный – это одно. А монстр – уже другое. Мы все равно ищем профессора. Ты сама так сказала.

– Вообще-то так сказал Робертс.

– Робертс-Шмобертс, – огрызается он.

– Улики сделают свое дело – выведут нас к убийце. Первым делом нам нужны образцы, чтобы сопоставить их с ДНК на стаканах. И когда мы вычислим того профессора – а это так или иначе произойдет, – нужно будет доказать, что он присутствовал на том мероприятии. А это у нас получится как раз за счет его обособленной ДНК.

– Будем считать, процесс запущен. Только подозреваемый пока не на виду.

На этой ноте Лэнг сворачивает к подъездной дорожке укромного дома из буроватого кирпича – по всей видимости, жилья Робертса.

– Что-то мне не по себе, – признаюсь я, нервно запихивая папку возле сиденья. До двери даже не дотрагиваюсь.

– Оно понятно: ты же девушка, – бросает Лэнг просто потому, что эта шутка меня бесит. Да, партнеры чем-то напоминают братьев и сестер – по крайней мере, так говорят. У меня никогда не было ни тех ни других. Есть просто дылда, которого я называю Лэнгом потому, что это его бесит.

– А еще потому, что Робертс в беде, – добавляет он. – Это буквально витает в воздухе.

Открывает дверцу и выбирается из машины.

Я двигаю следом, а по бедру меня ритмично хлопает сумка с дактилоскопическим набором, которую лучше было оставить в машине. Это не место преступления, но чутье как будто подсказывает мне, что она мне понадобится. Мы уже на подходе к двери, когда в кармане куртки у меня звонит сотовый. Я хватаю трубку в надежде, что это шеф с какими-нибудь вестями о Робертсе, но на определителе значится имя матери. Первый ее звонок за сегодня (просто чудо, учитывая, что, с тех пор как я снова вышла на работу, она названивала мне по три раза в день). С легким уколом вины я нажимаю на сброс звонка. Но мать уже пробудила воспоминания о той ночи, когда был убит отец: он стоял передо мной, а я винила его во всех грехах перед значком. В ответ он обложил меня «напыщенной сукой-всезнайкой». Это были его последние слова, адресованные мне в этой жизни. Спустя секунду грохнул выстрел, и отец рухнул прямо на меня.

Это воспоминание я с усилием стряхиваю и прячу телефон обратно в карман. Понятно, что мать скорбит и напугана. Понятно и то, что, если б мы поймали того бывшего сидельца, который убил моего отца, она, по крайней мере, не была бы такой прилипчивой. Но у него был тогда шанс меня убить. И он его не использовал. Сейчас он за этим тоже не возвратится.

А вот если я позволю ей себя взвинтить, то могу допустить какой-нибудь глупый просчет и в самом деле погибнуть.

Мы заходим под навес перед домом, и Лэнг стучит в дверь. Я деликатно звоню в звонок. Два варианта на выбор: грубость и изящество. Из обоих ни один не срабатывает. Дверь никто не открывает. Лэнг проверяет ручку, и та подается; он искоса глядит на меня. Я откидываю полу куртки и кладу руку на оружие, кивая ему. Он поворачивает ручку, выхватывает свой «глок» и пинком распахивает дверь. Наружу в летнюю жару выкатывается встречный вал духоты. Взгляд, которым мы обмениваемся, говорит о многом. Нет ничего хуже, чем войти в техасский дом без кондиционера; хуже только техасский дом без кондиционера, где находится мертвое тело. Хорошая новость: запах пока не чувствуется.

Лэнг утыкает подбородок в шею и спустя секунду врезается в студень стоялого жара. Его сильное тело прорывается через ад, коим является дом без кондиционера, а я спешу за ним по пятам. Мы останавливаемся в жилой зоне, и Лэнг проклинает то, что мы обнаруживаем. Комната пуста, совершенно без мебели; уход Робертса быстр и полон. В силу вступают сноровка и наша многолетняя совместная практика: мы автоматически разделяемся, обыскивая небольшой дом. Наши бесплодные поиски заканчиваются снаружи под зноем более прохладным, чем духовка внутри.

– Так быстро не уезжает никто, – говорит Лэнг, запирая за собой переднюю дверь. – Если он только не удирает из страха.

– Хотя при этом он помнил о своем счете за электричество, – замечаю я. – Отключил кондиционер. Значит, его заботили будущие траты.

Снова звонит мой сотовый, и я бросаю взгляд на экранчик.

– Шеф, – говорю, быстро поднося трубку к уху. – Капитан?

– На перевод в Хьюстон Робертс просил две недели. Как с ним связаться, там пока не знают. Так что по Саммеру вы находитесь в свободном плавании – во всяком случае, пока мы не установим с Робертсом связь.

Я бросаю взгляд на Лэнга, и тот кивает, молча давая понять, что слышит наш разговор.

– Вам все это не кажется странным, капитан? – спрашиваю я.

– Ничто не просто, и вам это знакомо лучше, чем кому-либо. С некоторых пор. Может, он почувствовал за спиной опасность, или ему понадобился оперативный простор… Но вот вам одна хорошая новость: у нас есть вы. Так что давайте, ловите вашего убийцу.

На этом Мур уходит со связи.

Я убираю телефон обратно в карман и скрещиваю на груди руки. Это же делает Лэнг.

– Ты думаешь, это как-то связано с делом Саммера? – спрашиваю я.

– Ты же знаешь, мы с Робертсом работали. Лично я не могу представить себе монстра настолько жуткого, чтобы напугать его. Решение уйти им, наверное, и без того уже было принято. В департаменте у него есть другая работа.

– Может, оно и так. А если срежиссировано?.. Нам нужно с ним поговорить.

Лэнг кнопкой ключа снимает «Мустанг» с сигнализации.

– Ты продолжай шерстить дело, – говорит он мне на пути к машине. – А я нынче подавлю свой зов плоти и займусь отслеживанием Робертса.

Мы с боков подходим к дверцам.

– Зов плоти? – усаживаясь, заинтригованно спрашиваю я. – Ты так это называешь?

– Это ее подача, не моя. – Он с шумным вздохом запускает мотор. – Говорит, что если я на нее западу или что-нибудь в этом роде, то один из убийц, за которым я гоняюсь, может захотеть мне в отместку с ней поквитаться. Если же на меня западет она, а я в итоге склею ласты, то ее жизнь превратится в кошмар.

Надо же, любовный треугольник… Меня это неожиданно задевает за живое. Я отвожу взгляд.

– Весь этот мир действительно зациклен на убийствах. Они у него и в начале, и в конце.

Где-то в глубине горла я ощущаю горький привкус. Мысли возвращаются к отцу. По иронии судьбы, его убили не за плохие дела, а за хорошие. Тот бывший зэк элементарно хотел отплатить ему за то, что отец десять лет назад упек его за решетку.

– С таким же успехом можно было бы просто смириться с судьбой и встречаться друг с другом, – поддразнивает меня Лэнг, и не случайно. Он, без сомнения, считал мою реакцию и знает, о чем идет речь. – Ведь мы все равно постоянно вместе, – добавляет он. – Два значка, одно сердце.

Я качаю головой над его дурашливостью, которая, в общем-то, намеренная. Мы искрим вместе, но это та искра, которая разжигает неправильный огонь. Такой, от которого бежишь, а не стремишься к нему.

– Забавно, – говорю я, – что я пробовала встречаться с кем-то из нашего ведомства, и это не сработало. Повторения мне не нужно.

– Не буду комментировать то, что было между тобой и Уэйдом Миллером из ФБР. Я предпочитаю фокусироваться на «здесь и сейчас», на тебе и мне. Ты знаешь, что хочешь мое тело.

Я смешливо фыркаю – моя обычная реакция на чье-нибудь вранье, не говоря уж о Лэнге, – и указываю ему на руль:

– Езжай давай. Нам нужно поймать убийцу и найти живым и невредимым детектива.

– Да-да, ты права. Обнаженность – лучший способ двоим возненавидеть друг друга.

В его словах чувствуется язвительность – верный признак того, что о своих любовных похождениях Лэнг просто шутит, а то, что его могут принять за жиголо, волнует его всерьез. Ничего, все мы люди…

Мы примерно в полпути от участка, и я уже давно окунулась в материалы дела, когда мне в голову приходит то, что недавно сказал Лэнг: «Не могу представить себе монстра настолько жуткого, чтобы напугать Робертса». В этом и есть суть проблемы. То, что мы не можем представить себе этого монстра, не означает, что его нет.

Глава 6

Поездку от дома Робертса до офиса медэксперта, расположенного в центре, расхолаживающей назвать нельзя. Мы с Лэнгом застреваем в душной предвечерней пробке. Час пик. Когда истекает шестой и начинается седьмой час, я все цепляюсь за надежду, что медэксперт по делу Саммера еще на месте, хотя уже понятно, что придется перезванивать ему с дороги. В папке я нахожу его имя – и издаю стон.

– Хочешь порадоваться? – спрашиваю Лэнга. – Впереди у нас встреча с Тревором Ричардсом.

– Кислотный ублюдок, – рыкает Лэнг, прежде чем добавить: – Он, скорее всего, уже ушел, а если нет, то задерживаться ради тебя не станет. Шоколад на такого не действует.

Учитывая, что Тревор такой и есть, Лэнг, безусловно, прав, но меня это не останавливает.

– Но попытаться-то надо. У меня есть номер его сотового.

Я просматриваю свои контакты и нажимаю автоматический набор.

– Детектив Джаз? – неохотно приветствует он. – Каковы бы ни были ваши желания, время сейчас неподходящее.

Я решаю сделать его подходящим для себя.

– Я звоню по делу Саммера. Дело в том, что мне теперь поручено вести его вместо Робертса.

– Неделя выдалась крайне напряженной, – ворчит Тревор, хотя, с другой стороны, он ворчит всегда. На пятом десятке, разведенный и обозленный на весь мир. В определенном смысле я ему сочувствую. Бдение над трупами в режиме 24 на 7 не делает пользы ни взглядам человека на мир, ни, насколько можно судить, его личной жизни. А уж интимной и подавно.

– Сегодня я до ночи не задерживаюсь, – продолжает он, – а завтра я здесь только до полудня. До моего ухода вы вряд ли успеете.

– Да, но…

– Будем считать, что с этим покончено. Сестра умершего ждет, когда вы, ребята, завизируете отправку тела в ее родной штат.

– Очень надеюсь, что у нас будет возможность переговорить о результатах и увидеть тело до того, как это произойдет. Я готова встретиться с вами в офисе пораньше. Можно с самого утра.

– Это необязательно. – Тревор не предлагает никаких дальнейших объяснений, просто констатирует факт. – Саммерс мертв. Он был отравлен. Мы ждем результатов токсикологической экспертизы, но могу с уверенностью сказать: орудием убийства был цианид. Как я оперативно пришел к такому выводу еще до того, как поступили отчеты токсикологов, будет содержаться в моих отчетах, которые вы получите завтра.

– А сегодня вечером можно?

– Нет. – Его голос звучит резко и беспощадно. – Что-нибудь еще?

– Веревки…

– Переданы в криминалистическую лабораторию. Только это не веревки, а подвязки штор у жертвы на квартире.

Разумеется. Поэт (именно такое прозвище приходит мне в голову) не стал бы использовать ничего, что может вывести к моменту покупки. Бумага, на которой напечатано стихотворение, скорее всего, стандартная для копирования, которая распространена в офисах по всей стране.

Я наспех сворачиваю разговор.

– Все как ты предсказывал, – объявляю, пряча телефон обратно в карман, после чего пересказываю Лэнгу общее содержание звонка.

– По крайней мере, мы подтвердили наличие цианида, – говорит он.

– Каков дальнейший план? Тебе обратно в участок? Или думаешь ехать дальше, выслеживать Робертса?

– Нужно разделять и осваивать. Хочу поработать над делом.

С этим настроем я решаю осмотреть место преступления. Лэнг высаживает меня возле моей машины, дремлющей в служебном гараже – «Форд Фокус» пятилетней давности, – и через минуту я, уже одна, сижу за рулем этой практичной серебристой штуковины. Для меня в ней нет ничего сентиментального, в отличие от лэнговского «Мустанга», который напоминает ему автомобиль отца. Для меня же машина – лишь средство передвижения.

Лэнг со своим отцом был близок. Он, как и мой, погиб при исполнении служебных обязанностей. Я со своим близка не была. Даже непонятно, почему я считала, что общая с ним сфера деятельности все изменит; или, учитывая, как он вел себя бóльшую часть моей жизни, почему я вообще думала что-то изменить. В любом случае это не сработало, и все кончено. Он ушел из своей и моей жизни.

Злясь на себя за то, что я вообще лезу в эту кроличью нору, раскладываю свои вещи на сиденье, хлопаю дверцей и завожу мотор; с ним включается и кондиционер. Полистав материалы, убеждаюсь, что книжный магазин Саммера находится неподалеку, прямо здесь, в центре города.

Уже вскоре я прибываю к месту. Красноватое солнце спускается за горизонт, затянутый знойной дымкой. Заезжаю на скудно освещенную парковку, которая, кажется, обступает строение со всех сторон. Паркуюсь со стороны, где находится входная дверь, – по центру пустующей площадки, которая дает обширный зрительный охват всей местности.

На смену дневному светилу восходит яркая белая луна, вкрадчиво освещая то, что оказывается очаровательным книжным магазинчиком. Его стены выкрашены в бирюзовый цвет, а по оштукатуренным стенам плавают изображения книг. Я просто сижу и вдумчиво созерцаю. На местах преступления мне нравится сидеть и словно вбирать их в себя. Сейчас я прорабатываю материалы дела и свои мысли. Кто-то сочтет это за бзик, но я давно доказала себе, что само нахождение в таких местах приводит к новым и важным открытиям. Подчас откровениям.

Заглушив мотор, я оглядываю душащую стены здания темноту – укрытие для всех, кто прячется поблизости; идеальная завеса для сокрытия под ней и внутри. Нет никаких сомнений, что эту тьму в своих интересах использовал и Поэт; она ему друг и пособник в совершении убийства. Под ее одеянием его никто не заметил бы. Сейчас там тоже может находиться кто угодно, а я и не в курсе.

Глава 7

Звонит сотовый, и я отрываю взгляд от темноты. На дисплее значится номер Чака.

– Что-нибудь есть?

– Я отправил тебе по имейлу зашифрованный файл с кучей случайных данных, которые могут оказаться полезными. А интереса ради еще и сделал перекрестную ссылку на связь между Робертсом и жертвой. Ничего не нашел.

У Чака с его въедливостью слово «ничего» мало что значит.

– Я пошел дальше, чем вы просили, – продолжает он, оседлывая эту мысль. – Профильтровал его семью, бывшую жену, дела в бизнесе; все, что как-то могло пересекаться с делом Саммера. Там тоже ничего.

– В папке значился некий «профессор». По нему у тебя что-нибудь есть?

– Да, я и это пробил. Тоже ни намека на связь с Саммером или Робертсом. Нет никого, кто так или иначе соответствовал бы этому званию. По крайней мере, на первый взгляд. Может, какое-то прозвище…

Прозвище – допущение интересное, но на данный момент нужно выделить реальное дело.

– Чак, знаешь что? Найди-ка там профессоров, имеющих отношение к литературе и – или – поэзии. Ты уже наверняка это сообразил, только у нас нет подробного описания.

– Чего нет, того нет. Описание я как мог сделал, оно там, в файле, только крайне расплывчатое, без отличительных признаков. По такому можно брать всех подряд.

Я смеюсь.

– Чак, спасибо тебе. И на всякий случай, если я тебе еще не говорила: ты классный.

– Ух ты. Приму к сведению. Шоколадку надо отрабатывать. Только чрезмерных комплиментов не надо, а то привыкну, и меня уже сложно будет обаять.

Он вешает трубку.

Я включаю верхний свет, беру папку и открываю ее непосредственно для того, зачем я сюда приехала, – вникнуть и поразмыслить. Пока я сосредотачиваюсь на людях, близких к Саммеру. Подруги у него не было. Бывшая (последняя из известных) нынче замужем и имеет детей. Ее и ее мужа Робертс допросил, а также подтвердил их алиби.

Читаю дальше и убеждаюсь, что по жизни Саммер был один как перст. Родители в прошлом году погибли в автокатастрофе. Единственная сестра жила в Огайо, откуда родом и сам Саммер. Она представила просьбу по окончании следственных действий перевезти туда его тело. Сразу после убийства она приехала в Остин, и Робертс опросил их вместе с ее мужем. Тогда же он подтвердил их алиби. Робертс был дотошен настолько, что уже получил банковские выписки на всех, о ком идет речь, на предмет наличия признаков оплаченного убийства. Исключение составлял опять же «профессор», помеченный и обведенный несколько раз.

Вот черт. Поговорить бы с Робертсом…

Через несколько страниц обнаруживаются заметки, указывающие на то, что сестра планирует продать книжный магазин. Пожелаем ей удачи. Теперь это место убийства.

Я делаю кое-какие пометки: «Легкая мишень. Человек без семьи. А как насчет друзей?»

Перелистываю на другую страницу. Робертс уделил внимание и этому. Опросил по меньшей мере полдюжины знакомых и поочередно исключил их на основе алиби. Работа впечатляет.

Я читаю предварительные отчеты, некоторые из них повторно. Обращает на себя внимание чистота на месте преступления. Не найдено ни посторонних волос, ни ДНК, но есть характерные отпечатки, указывающие на то, что убийца был в перчатках. Он знал, что делает, и либо его голова и тело были выбриты, либо он хорошо себя прикрывал, в том числе и голову, вероятно – используя шапочку для плавания. Такой уровень мастерства указывает на опытность. Похоже, что это дело для него не первое. Я делаю еще одну пометку: «Убивал раньше».

Нужно найти что-нибудь о его предыдущих жертвах.

Я едва закрываю папку и кладу ее на место, как взгляд у меня случайно падает на мелькнувшую возле магазина тень. Тело напрягается и чутко замирает; от всплеска адреналина сердце бьется так, словно я вынырнула из-под воды. Выключаю свет и вглядываюсь в чернильную темноту боковой части магазина – то самое пространство, которое я считала прибежищем для убийцы. По иронии судьбы, сейчас я этого убийцу ищу. Время течет не секундами, а минутами. Все это время я выжидаю еще одного появления тени; еще одного смещения тьмы, которое все не наступает.

И я чувствую, как вокруг меня заряжается энергия. Я здесь не одна. Здесь и он, наш убийца, и я не могу – я не позволю ему уйти. Одна моя рука ложится на рукоятку оружия, другая тянется к двери.

Глава 8

Отец наставлял меня в свое время: «Используй свое паучье чутье. Если оно в тебе покалывает, будь настороже». Сейчас мое паучье чутье не просто покалывает. Оно гремит рок-концертом, шпаря мне по нервам. И вопреки мнению матери жажды смерти во мне нет.

Я тихо вызываю подкрепление. Но дожидаться его, сидя для безопасности в машине, непозволительно. Полицейское отделение Остина находится близко. Помощь придет быстро. Если убийца прячется поблизости и наблюдает за мной, думая, что я одна, он, скорее всего, продолжит там маячить. Однако в ту минуту, когда поймет, что это не так, он смоется, как канавная крыса, и возможность поймать его будет упущена.

Выйдя из машины, я сразу направляю свое табельное оружие и фонарик на черный провал мрака сбоку от магазина. Кроме него, здесь нет никаких укрытий: ни деревьев, ни какого-нибудь мусорного бака или другой машины. Разве что одинокий уличный фонарь, но и он не работает, вроде той сигнализации, отключенной в ночь убийства. Я осматриваю место в поисках движения – и ничего не нахожу. От того, что я заметила, можно было бы отмахнуться, как от ветра или прошуршавшей мимо кошки, но то самое паучье чутье не позволяет мне допустить такую оплошность.

Держась на изрядном расстоянии, я делаю вид, что иду влево, и быстро срезаю в этом направлении, чтобы сразу же повернуть направо. Чертенок внутри меня тянет свернуть за угол, прямо в тот омут мрака, что я наблюдала из своей машины, но инстинкт стопорит меня. Он вопит дождаться подмоги и не соваться туда одной.

– Чтоб тебя, – беззвучно шевелю я губами, отступая к машине.

Но знаю: убийца здесь. Я чувствую его как плесень зла, ползущую по моей коже во вкрадчивой попытке проникнуть сквозь поры внутрь. Она охватывает меня тяжелым удушьем – точнее, не она, а он. Я чувствую на себе его взгляд – пристальный, обжигающий, исходящий прямиком из ада. Он может меня видеть. Я его видеть не могу. Поединок не из тех, что может кончиться для меня добром.

В нескольких метрах от меня на улицу въезжает машина, и краем глаза я замечаю Лэнга. Сметки и расторопности ему хватает, чтобы бесшумно приблизиться с оружием наготове. Он уже на полпути ко мне, и я двигаюсь влево, назад к тому затенению. Он берет вправо. К его «Мустангу» подруливает еще одна патрульная машина, и в это мгновение я чувствую в воздухе резкую перемену. Чувствуется, как зло сворачивается кольцом и отступает.

Да чтоб вас всех… Мы его теряем.

Страх рассеивается, и я, срезав угол, распластываюсь по бетонной стене здания, фонариком освещая пустое пространство. Чтобы он не успел сбежать с тыла, я бегу к задней стене и после секундного колебания ныряю за угол как раз в тот момент, когда ко мне бросается Лэнг.

Всё, поздно. Убийца исчез. А во мне – безумное ощущение чего-то знакомого. Как будто это то самое зло, что я однажды уже чувствовала.

Глава 9

Вскоре после того, как мы с Лэнгом даем добро кавалерии осветить строение, книжный магазин озаряется не хуже рождественской елки. Внутрь мы идем лишь убедиться, что Поэт не искал там прибежища.

Попутно затеваем разговор с несколькими полицейскими, один из которых в свое время первым прибыл на место преступления. Офицер Джексон – высокий рыжеволосый мужчина лет тридцати, всего два года как перешедший к нам на службу из армии; гора мышц с каменным выражением лица. Мне он известен по другому делу. В нем есть потенциал. Мужик толковый, и советы дает по существу.

– Стеклянные парадные двери заперты. Отсюда никто не проник бы и не выбрался, не разбив при этом стекла. А оно цело.

– Верно, – соглашается Лэнг. – Все внимание на задний вход.

Решение принято, и под слепящими фарами машин мы с напарником в сопровождении офицеров подходим к задней двери, которая, как и следовало ожидать, заперта. Лэнг взламывает замок и включает свет. Перед нами открываются два лестничных пролета, из которых один ведет наверх, другой – вниз. Слева находится арка, ведущая в помещение книжного магазина.

К нам присоединяется офицер Джексон.

– Держите пролеты, – распоряжается Лэнг, и с кивком Джексона мы с Лэнгом входим в магазин. Бок о бок останавливаемся прямо внутри уютного магазинчика с деревянными столами, полным баром и стеллажами книг.

– Ух ты, по элю чувак был чертовски хорошо экипирован, – завистливо бормочет Лэнг, как будто речь идет не о пиве, а о наследии мертвеца.

Я царапаю напарника хмурым взглядом и трогаюсь вперед. Далее мы разделяемся и совершаем обход, бдительно оглядывая каждый ряд книг. После первичного осмотра я более тщательно изучаю раздел поэзии – надо сказать, довольно обширный. Памятуя о стихе, оставленном во рту у жертвы, эти книги надо бы упаковать как вещдоки. Так мы и распорядимся перед уходом.

Возле арки мы снова встречаемся с Джексоном.

– Раздел поэзии нужно оформить в вещдоки, – инструктирую я его. – Буквально все. Каждую книжку. Мое внимание переключается на Лэнга: – Ну что, готов?

Он кивком указывает на верхний этаж.

– Твое дело, тебе и книги в руки. Будешь смотреть квартиру, где произошло убийство?

– Убийство начиналось с планирования. Так что вначале спущусь в театр. Надо побывать там, где был убийца. Примерно в том порядке, какой он себе намечал.

– Хорошо. Пусть будет по-твоему. – Он смотрит на Джексона. – Армия, держи оборону.

Тот кивает, и Лэнг направляется вверх по лестнице.

С наставленным вперед оружием и фонариком я начинаю спуск по ступеням, двигаясь хорошо освещенной тропой туда, где внизу затаилось подобие черной дыры. Нервы внутри напряженно дрожат, но они же толкают меня вперед, вселяя желание избавиться от неизвестного. Возле загадочно притихшего пространства за дверью я останавливаюсь. Не исключено, что внутри кто-то может меня ждать. Отмахнувшись от этой мысли, быстро оглядываю пространство перед собой и тянусь к простенку, где легко нахожу выключатель. Едва помещение заливается светом, я нахожу именно то, что ожидала от фото с места преступления: по центру зальчика располагается круглая сцена с расставленными вокруг стульями в театральном стиле. Укромных уголков здесь нет; нет места, где мог бы укрыться крупный мужчина. Кроме меня, здесь никого, по крайней мере сейчас.

Убийца был здесь перед тем, как убить Саммера.

Я уже знаю, какое место, по показаниям свидетелей, он здесь занимал, и иду туда, а остановившись рядом, разворачиваюсь и смотрю вниз на сцену. Находясь чуть выше, чем все остальные, он восседал здесь, как судья, и Саммер был им в чем-то обличен. Признан недостойным. Интересно, вторит ли какой-то из моих доводов мыслям Робертса? Сама тщательность его расследования не стыкуется с фактом исчезновения. Любой, кто вложил в свое дело столько труда, хотел бы, чтобы оно получило достойное развитие.

– Есть что-нибудь? – слышится от входа голос Лэнга.

– Все чисто. – Я оборачиваюсь. – А наверху?

– Тоже… Будешь смотреть квартиру?

– Сейчас иду, – говорю я, но с места не трогаюсь.

Остается еще кое-что, что мне необходимо сделать. Я сажусь на то же кресло, где сидел убийца, и вижу зал так, как мне нужно видеть его в ракурсе убийства: глазами Поэта.

Глава 10

Стула, на котором скончался Саммер, в квартире больше нет: он давно перекочевал в недра наших лабораторий. Но то место, где он находился, обнесено лентой и четко идентифицируется. Перед этой лентой я сейчас и стою в центре маленькой, но безупречно чистой квартирки с простой мебелью и запустением на книжных полках. Книги, которые некогда стройными рядами здесь стояли, теперь тоже находятся в нашей лаборатории.

Ко мне подходит Лэнг, но ничего не говорит, давая мне время обработать и высказать свои мысли. Как раз этим я сейчас и занимаюсь: заставляю свой разум проникнуть в его, разум человека, известного мне как Поэт.

– Он дождался, когда здание опустеет, и бетонные стены решили судьбу Саммера. Возможно, он стоял на этом самом месте, чувствуя себя могущественным судьей вселенского роста. Он смотрел на испуганного, голого человечишку и приветствовал его слезы, даже снисходительно позволял ему молить о милости и пощаде. Не думаю, что он этим упивался. Для него это была простая неизбежность. Саммер, по его мнению, должен был умереть. Это было необходимо: приговор уже вынесен.

– Подписываюсь подо всем этим, – соглашается Лэнг. – Но как он заставил Саммера принять таблетку? Угрозой в адрес сестры?

Я это отвергаю:

– Вряд ли он о ней даже думал. Слишком мелкая пташка, чтобы тратить на нее свое драгоценное время. Я бы поставила на пистолет, что давало ему свободу оставить руки Саммера несвязанными. Просто открытая, чистая угроза: убийца знал, что ему не придется прибегать к оружию.

Мысленно созерцая стул со скорчившейся на нем жертвой, я вычерчиваю Лэнгу профиль убийцы:

– Мне думается, на самом деле он трусоват. Приканчивать жертву собственноручно ему не хватает духа. Одновременно с этим я не поверю, что Саммер у него первый по счету. Слишком уж чистое место преступления.

– Абсолютно с тобою согласен. Саммер – далеко не единственная его жертва. Что подводит меня к тому, о чем я знаю, а ты нет.

– Это о чем же?

– О том, что уезжает, Робертс доложил только капитану, а до этого вообще никому. Он даже не примерялся к той работе в Хьюстоне. Капитан сделал это за него.

Из этих слов напрашивается с десяток разных выводов, но я решаю идти напрямик:

– И что из этого следует?

– А вот давай вернемся к тебе и тому мерзавцу, что топтался здесь сегодня вечером. Телефон Робертса не просто выключен, он даже не теплится. Не подает признаков жизни.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но Лэнг поднимает руку:

– Постой. Просто выслушай. Робертс пропал. Никакой он не убийца. Он в беде. Ты это знаешь. И я тоже.

– Да, есть такое ощущение.

– И это дело было для него последним, – продолжает он. – Теперь оно твое. И вот мой вопрос, который чертовски важен, так что слушай внимательно. Если убийца был здесь сегодня вечером, – это ты на него наткнулась, или он следовал за тобой?

Глава 11

Я сижу в кафе напротив квартиры детектива Джаз и смотрю, как ее «Форд Фокус» въезжает в гараж. Ей известно, что сегодня вечером я был там. Она уже примеряется к роли моей протеже и тем самым оправдывает все, что я сделал для нашего сближения.

Человек, которого она и ее окружение знали как детектива Робертса, должен был уйти. Его уход был необходим, а значит, неизбежен. Он и его личность стали жертвенным агнцем ради великого дела. Между мной и ней стоял он, и этого просто не могло не произойти. Чтобы избавиться от него должным образом, потребовалось весьма непростое ухищрение, но оно было необходимо. Мне надо было удостовериться, чтобы он просто пропал, исчез и в конце концов, как все обычные люди, канул в забвение. Разумеется, я позаботился о том, чтобы его досье оказалось замарано, подробности чего вскоре вскроются. Детали, которые заставят его выглядеть так, будто он ужасно согрешил и опозорил свои полицейские погоны, а потому, по всей видимости, сбежал, чтобы не понести наказания.

Переход в черное гарантировал также и то, что в это дело не станет вмешиваться ФБР. И хотя меня весьма позабавили бы их попытки размять свои дряблые мускулы, но потенциально они могли устранить из головоломки детектива Джаз. А это не вариант.

Детектив Джаз должна готовиться к будущему. Ее нужно научить тому, как настроиться на роль будущего Мастера – как я поступил со своим предшественником. Она должна научиться оберегать стихи, что являются Библией нашего мира. Научиться карать тех, кто проявляет к этой Библии непочтительность. Время пришло, и я вполне наслаждаюсь своим наставничеством.

Мои губы чуть кривятся в улыбке, и я делаю глоток кофе. Полагаю, я присоединюсь к ней на ее утренней пробежке.

Глава 12

Когда убийства – твоя забота, необходимо изыскать способ от нее обосабливаться, иначе можно легко двинуться рассудком. Для меня это означает, что я щелкаю в своем сознании неким выключателем. Обычно это происходит мгновенно, при входе в подъезд и подъеме по лестнице к квартире. Но сегодня вечером такого не происходит. Можно винить Лэнга с его параноидальностью – дескать, Поэт меня преследует, – но правда в том, что мой маленький трюк стал давать сбои с той ночи, когда был убит отец.

Я подхожу к своей двери, захожу внутрь и запираюсь, но вдруг прислоняюсь к ней спиной и одеревенело замираю. Затем усилием воли пытаюсь рассеять напряжение, которое я обычно оставляю снаружи, на лестничной площадке. Это моя безопасная гавань, мой ретрит – квартира, которую семь лет назад, когда я стала детективом, убедил меня купить мой дедушка. Умняга-прозорливец, пока его не накрыла деменция, он говорил, что новое жилье в центре города скоро удвоится в цене. Оно учетверилось. Теперь у меня вместо ничего есть кое-что, хотя по мне, так уж лучше б снова был цел и невредим рассудком мой дедушка.

Я стою еще с минуту и решаю, что все это неспроста, происходит по определенной причине, и причина эта – Поэт. Не знаю, крался ли он за мной по пятам этим вечером, но он у меня буквально под кожей. А еще я не могу избавиться от странного ощущения зла, которое кажется мне знакомым. Настолько, что я иду у ощущения на поводу и обшариваю свою квартиру, благо времени это особо не занимает. Жилая зона у меня совмещена с кухней, есть еще отдельная спальня – комнатка в стиле лофта наверху – и ванная.

Убедившись, что я все же одна, приготавливаю ужин. То есть размещаюсь со своей папкой на диване в обнимку с чашкой попкорна и бокалом красного вина (у меня в фаворе одна и та же марка). Идея что-нибудь реально съесть под сериал как-то не катит. А вот пистолет, зачем-то положенный рядом на стол, – другое дело.

Не успеваю я вторично пригубить вино за этот пока еще неизрасходованный вечер, как у меня звонит сотовый. Лэнг.

– Ты дома?

– Да, папа Лэнг, ты угадал. Ведь я детектив по кличке Круть и могу о себе позаботиться. А если понадобится, – добавляю я, – то и надрать тебе задницу.

– Может, мне подъехать, и ты попробуешь?

Я скидываю туфли на каблуках, которые невесть почему до сих пор у меня на ногах. Еще одна манифестация «женской силы». Я могу в них бегать и при необходимости вполне эффективно применять их в качестве оружия; более того, могу констатировать, что это вполне отработанный навык.

– Давай, иди на свой зов плоти, – усмехаюсь я и кладу трубку.

Сделав еще глоток, задумываюсь, не позвонить ли маме. У нас с ней какое-то странное противостояние. Понятно, что с моей стороны это несправедливо, но самоанализа хватает понять, почему. Она затягивает меня в ту глубокую, многосложную лужу горя, что затуманивает мне разум и пагубно сказывается на работоспособности.

Ограничусь пока эсэмэской. «Мамуля, я тебя люблю. Со мной все в порядке. Работаю над делом. Завтра перезвоню. Обещаю».

– Вот так, – бормочу я себе под нос. – Ты можешь разгуливать по улице на своих высоких каблуках и говорить маме, что любишь ее, и все это в один и тот же вечер. Значит, ты во всеоружии.

Последние слова будто отзываются эхом. «Ты во всеоружии». Мне действительно нельзя бездействовать перед лицом страха, иначе я не смогу выполнять свою работу. Которая видится мне моей целью. Так было, насколько я помню, с детства. Делаю глоток вина и отставляю бокал.

– Ладно.

Сбрасываю куртку, думая приступить к делу. Мама отвечает на мое сообщение: «Я тоже тебя люблю, милая. Спасибо, что дала мне знать, что с тобой все в порядке. А то волнуюсь».

Чувство вины пронзает меня, но не придает сил. Можно быть дочерью и получше. Я это знаю. Ничего, я все исправлю. Позвоню ей утром, как обещала.

Из сумки я достаю папку с делом и кладу ее перед собой. Затем беру блокнот и ручку, записывая все свои последние наблюдения. На фразе «Это убийство у него не первое» задумчиво постукиваю ручкой по блокноту. Слова требуют подкрепления фактами. Я начинаю с загрузки отчетов, присланных Чаком, и мое внимание сразу переключается на список профессоров, преподавателей и инструкторов в городе и штате, которые преподают литературу. Чак пошел на то, чтобы разветвить список и на основе случайных критериев сузить круг возможных подозреваемых. В него, разумеется, входят и посетители того поэтического вечера. К счастью, это сужает список от тысяч до сравнительно короткого перечня, но нужно его сделать еще короче. По данным Чака, в кампусе Техасского университета тоже есть поэтический клуб, но о том, кто им руководит, у нас нет данных. А ведь их, этих клубов, может оказаться немерено. И помоги мне, Господи: завтра Чак нырнет в поэтические/книжные клубы за пределами кампуса. Что может раздуть список до бесконечности.

Я двигаюсь дальше, пытаясь нащупать более короткий маршрут к ключам подсказки. Например, перечень телефонных звонков Саммера. Чак дал мне подробную информацию о каждом, с кем тот общался. Чак, ты просто золото: клянусь, для такого, как ты, не жалко и миллиона шоколадных плиток. Все свои дела Саммер решал по мобильному, но ни один из присутствовавших на том вечере в его журнале звонков не отмечен. Я просматриваю поток данных, и, как всегда на этом этапе, он кажется поистине неохватным.

У убийцы эта жертва не первая. И он убьет снова. Я это знаю.

Я чувствую это.

Чувствую абсолютную необходимость сократить время и предпринять действия, которые обычно не предпринимаешь; почти как тикающие часы на бомбе. И известно почему. Муж, убивающий свою жену цианидом, – это скверно. Убивающий цианидом серийщик – просто жутко. У его жертв не бывает шансов выжить.

Серийный убийца? Черт побери. От его рук установлена смерть всего одного человека. Убийца одной жертвы на серийщика не тянет, тогда зачем я туда иду? Откуда уверенность, что это именно то, с чем мы обычно имеем дело?

Мыслями я возвращаюсь к сегодняшней парковке; к тому моменту, когда почувствовала, что зло пытается проникнуть прямо в мою душу. До того момента, когда оно показалось мне чем-то знакомым. Я обдумываю быстрое исчезновение Робертса и возможную связь, которую он имел с неблаговидными деяниями моего отца. Пришло время подумать о том, что это дело каким-то образом связано со мной через него.

Глава 13

Я шлю эсэмэску Чаку и прошу его сопоставить дела моего отца с моими и Робертса, а также со всем, что связано с делом Саммера. Сообщение я шлю потому, что не люблю говорить о своем отце вслух. После отправки, чуть подумав, набираю по автодозвону номер Уэйда Миллера, агента ФБР в удаленном офисе Остина. В данную минуту мне полезен не только он как агент, но и то, как мы с ним познакомились и как Уэйд стал моим «бывшим», – тем, кто вполне мог стать для меня идеальным, но так и не состоялся в этом качестве.

– Сэм? Ого. Привет! – Он берет трубку на первом же гудке. Это то, что я в нем исконно ценю. На него можно опереться. – У тебя личное или служебное?

Ответ я даю не сразу. Этот человек, надо сказать, был рядом со мной – ну вот действительно рядом со мной во всех отношениях, – когда погиб мой отец. В тот момент я просто эмоционально не была способна наводить с ним мосты. Не знаю, удастся ли это нам когда-нибудь снова, но мы с ним не враги. И состоим не только в деловых отношениях. Мы друзья.

– А если и то, и это? – интересуюсь я. – Так разве нельзя?

– Ты требуешь поблажек.

– Я – да. Только сейчас в отношении меня это звучит как грязный намек.

– Не имею ничего против, хотя мы оба понимаем, что подтекст здесь несколько иной.

Он не дает своей ремарке времени показаться неуклюжей. Да я бы так и не сочла. Трудно объяснить почему, но из уст кого-то другого я восприняла бы это как пошлость. Просто вот так, а не иначе. Такие уж мы с Уэйдом: в борьбе с преступностью, на фильмах ужасов и в наших случайных вылазках в китайские рестораны мы с ним во всем единодушны. И сейчас он подтверждает это, говоря:

– Помогу, куда я денусь. Что там у тебя?

– Дело на вид больше, чем оно есть.

– Есть какие-то образцы ДНК?

Мне нравится, что ему не нужно объяснять, в чем суть этого «больше, чем оно само». Он все понимает. И знает, на что я намекаю.

– Нет, – отвечаю я. – Пока нет. От роду делу всего три дня, и мне оно перешло от детектива, который внезапно исчез. Вот я и подумала, что ты мог бы помочь мне преодолеть бюрократическую волокиту и быстро получить то, что мне крайне нужно.

– Его исчезновение как-то с этим связано? – В голосе Уэйда теперь сквозит беспокойство. Угрозы своим правоохранительные органы воспринимают всерьез. – Сэм, что ты сейчас конкретно раскапываешь?

– Детектив, который занимался этим делом до меня, вдруг резко попросил о переводе в Хьюстон. А потом его телефон оказался намертво отключен. Может показаться странным, но над этим делом он успел поработать хорошо. А вот анализ ДНК реально пропустил.

– Ты думаешь, это было намеренно?

– Учитывая, насколько усердно он работал во всех других направлениях, я все же сказала бы «нет». Но, несмотря на все старания, вложенные в это дело, он даже не удосужился проинструктировать меня, как и что.

– Проблема могла быть личной. Супружеская неверность. Больной родственник. Что-нибудь из этого соотносится?

– Пока не знаю. Лэнг пытается его отследить и внести общую ясность. Шеф, похоже, не обеспокоен, хотя это было до того, как мы узнали об отключении телефона. А детективу, о котором идет речь, на появление в Хьюстоне отведено две недели – время, за которое многое что может произойти.

– Ну а ты что об этом думаешь? – спрашивает Уэйд.

– А то, что мне нужно опередить криминалистов и убедиться, что про того, с кем я имею дело, мне известно по максимуму. И здесь есть хорошая новость: Робертс – тот самый детектив, который пропал – собрал массу необходимых данных, в которых я уже копаюсь.

– У Робертса есть семья или какие-нибудь друзья в Хьюстоне?

– Вряд ли. Разве что какой-нибудь неучтенный друг, новая женщина или давно потерянная кузина… Его бывшая жена здесь. Родители умерли. Мы, кстати, побывали у него дома. Там все вычищено, что должно, казалось бы, наводить на мысли насчет умышленных действий, только это все не так.

Уэйд на секунду умолкает.

– Сэм…

– Нет, – говорю я, легко читая его мысли. – К неблаговидным делам моего отца это не имеет отношения, хотя они были друзьями. Этого я отрицать не могу.

Я также опускаю ту часть, где убийца чувствуется мне странно знакомым, а также мои мысли о том, что он как-то связан с отцом. Все, что связано с моим отцом, приведет Уэйда к моему порогу.

Сказать по правде, после смерти моего отца Уэйд с Лэнгом целых две недели душили меня так, что я наконец не выдержала. Мне необходимо было пространство, пока я окончательно не забыла, что являюсь крутой штучкой с оружием и мозгами, которыми я знаю как пользоваться, и делаю это толково.

– Я сделаю кое-какие звонки, – обещает он. – Наведу справки, не собиралось ли на Робертса что-нибудь обрушиться.

– Спасибо тебе. – Я отхлебываю вина и ставлю бокал на стол. – Теперь другое, тоже о деле. Мне думается, что тот тип уже убивал раньше и продолжает этим заниматься.

– Основания?

– Место преступления было чистым до скрипа. Ты вот спрашивал о ДНК. Думаю, что шансы на обнаружение образцов у нас минимальны.

– А что все-таки есть?

– Отпечаток перчатки, который, как мы оба знаем, ни о чем. Еще есть крайне туманное описание. Ну и стихотворение, которое убийца засунул жертве в рот.

– Стихотворение? – оживляется Уэйд. – Тогда понятно, почему дело приземлилось на стол именно тебе… И что там за поэзия?

– Это вопрос субъективный, но в целом касается судьбы.

– Уж не история ли отношений убийцы и жертвы?

– Нет, – быстро отвечаю я, – вряд ли. Этот субъект, вероятно, возомнил себя Богом. А свою жертву счел недостойной жизни, оскорблением для всех живущих. Только пока затрудняюсь сказать, почему.

– Ну что ж. – Уэйд не спрашивает, что меня привело к такому выводу. – А причина смерти?

– Яд. С подобным я уже сталкивалась. Уверена, что тест в лаборатории выявит наличие цианида.

Слышно, как он шуршит карандашом по блокноту.

– Я посмотрю, есть ли у меня какие-нибудь зацепки по цианиду, и перезвоню парню, которого знаю по АТФ[3]. А ты пришли мне все, что только можешь подогнать. Я проверю данные ВИКАП[4] и посмотрю, сможем ли мы его там найти: вдруг он прячется где-нибудь за границей штата.

– Ты, случайно, не экстрасенс? Читаешь мои мысли… Да, и еще кое-что.

– Тебе нужен профиль.

Я улыбаюсь: насколько мы все же состроены в унисон!

– Да. В десятку.

– А сама его составить ты не пробовала? – интересуется Уэйд. – Ты же в тренинг-центре ФБР несколько месяцев провела. Так круто себя показала, что все хотели тебя заполучить.

Кстати сказать, именно так мы с Уэйдом по-настоящему и познакомились. ФБР послало его, чтобы он попытался меня завербовать. Там думали, что мой «вылет» из колледжа был ошибкой молодости. Многое из того, ради чего я последовала за своим отцом, обратилось в пресловутые грабли, наступать на которые повторно я не собираюсь – ни сейчас, ни когда-либо впредь.

Перехожу к тому, что мне известно:

– Поэт: организованный убийца, планировщик. Тонкий интеллектуал. Достойная работа. Таким типажам нравится создавать видимость стабильности, и они нередко предстают в кругу семьи, которой прикрываются как ширмой, порой даже убеждая себя в своей нормальности. На бумаге ничего из этого нет. Но я чувствую, что в данном случае у меня нет права на ошибку.

– Ты сказала «Поэт»?

– Да, так я его называю.

– Как бы ни называла, ты в самом деле думаешь, что он серийщик?

– Я это знаю. Нам просто нужно докопаться до его жертв.

– Я составлю его профиль ради твоего душевного спокойствия.

– Спасибо, Уэйд, – говорю я с благодарностью.

– Благодари меня тем, что будешь осторожна. Если этот утырок оприходовал Робертса, теоретически ты можешь быть следующей.

– Если Робертс под него подпадал, то я – нет.

– Осторожно, детектив Джаз, – с суровой тревогой произносит Уэйд, используя свою служебную интонацию для того, чтобы подчеркнуть серьезность дела.

– Всенепременно, агент Миллер. Я же не просто так звоню. Мне нужно добраться до него прежде, чем у него появится шанс добраться до меня.

Через несколько секунд мы заканчиваем разговор, и я открываю сборник стихов, который Чак скомпилировал для меня на моем «Макбуке». Взгляд магнитит оставленное Поэтом стихотворение под названием «Судьба/Шут». Послание может содержаться в этих нескольких строках или в другой строфе внутри стиха. Медленно, одну за другой, я прочитываю все восемь строф, анализируя каждую, но затем возвращаюсь к четверостишию, которое он оставил во рту у Саммера:

Кто смеется в зубах у ненастья,

Тем не менее чая сквозь тьму

Отыскать среди звезд тропку счастья,

Где б Хозяин явился ему.

Хозяин… Господин. Утверждение, явно подразумевающее превосходство… Мои прежние мысли внезапно обретают четкость. Очертания. Поэт считал Саммера ниже себя, под собой. Возможно, он считает под собой нас всех. Себя он полагает выше закона, и это опасно для тех, кто вступает с ним в контакт.

А значит, мне нужно стать опасной для него, причем как можно быстрее.

Глава 14

После звонка Уэйду я доливаю свой бокал, позволяю себе еще один пакет попкорна и приступаю к следующей большой проблеме – как сузить подход к бесформенной куче данных, которые мне накидали. Размышление, как быть, возвращает меня в подростковые годы, когда я часами торчала за столом вместе со своим отцом и крестным, ныне шефом полиции, роясь в их папках с делами. Изначально они пытались оградить меня от ужасов, живописуемых в тех папках, но в конце концов сдались перед моей настойчивостью. Я стала их протеже, и оба они наставляли меня, чтобы я не терялась в ворохе данных, спускаемых по каждому делу, и подчеркивали важность выбора наиболее оптимальных ракурсов, на которых следует сосредоточиться. Самое главное – выработать свою методу, какой бы она ни была, и ревностно ее практиковать.

Скажем, для меня это составление списков старомодным дедовским способом, посредством ручки и бумаги. Лэнга это сводит с ума – вероятно, потому, что его метода состоит в бесцеремонном прошибании всех и вся, кто стоит между ним и раскрытием дела. Каждому свое, но мои списки помогли изловить далеко не одного убийцу.

И потому я делаю то, чему меня учили; то, что у меня срабатывало из раза в раз: уже несколько часов сижу на диване, разбираясь в огромной информационной свалке, которую швырнул мне Чак, пытаясь отыскать в подборке важные фрагменты. Меня окружают листы пометок, списки намеченных дел и план штурма этой тайны.

История и опыт внушают, что Поэт жаждет внимания; в противном случае он просто исчез бы, не оставив правоохранителям послание для расшифровки. К сожалению, я даю ему то, чего он, по всей видимости, хочет: поднимаюсь в свою спальню с видом на гостиную, со своим «Киндлом» и подборкой присланных Чаком стихов. Здесь, приткнув подушку к изголовью кровати, устраиваюсь под пуховым одеялом (наверху что-то прохладно) и читаю, заедая свое занятие изрядной порцией шоколада. Я нередко задаюсь вопросом, едят ли шоколад серийщики, и ответ напрашивается один и тот же: нет, не едят, и в этом корень их проблем.

Где-то к середине своих исследований я успеваю набросать еще одну страницу заметок, заполненную всевозможными интерпретациями слов, что струятся у меня перед глазами. Поэзия нередко представляет собой довольно таинственное, глубокое погружение, а моя интерпретация истории нередко помогала мне выявлять место преступления. Однако я не чувствую, что избранных слов Поэта мне достаточно, чтобы составить подлинную историю.

Выключив наконец свет, я напряженно вглядываюсь в темноту. За стеной в соседней комнате несколько раз громко стукает машина для льда, в то время как у меня в голове так же громко стучит Поэт. Робертс прозвал его Профессором, в то время как я называю его Поэтом. Скорее всего, это означает, что Робертс ощущал его профессором или же просто взял прозвище наобум, как я, для своей собственной мыслительной обработки. Поверить, что он – настоящий профессор, было бы слишком узколобо. Очевидное предположение – верный способ, что тебя перехитрят. И все же, по иронии, я чувствую, что упускаю нечто очевидное.

Закрываю глаза и уплываю в сон со стихотворением, которое Поэт оставил в моей голове:

Кто смеется в зубах у ненастья,

Тем не менее чая сквозь тьму

Отыскать среди звезд тропку счастья,

Где б Хозяин явился ему.

Глава 15

Я просыпаюсь под желтоватым солнечным лучом и под гнетом того же треклятого стихотворения, что, оказывается, накрепко засело у меня в голове. В комнате пронзительно холодно, а в голове какая-то судорожная неразбериха из обрывков того самого дела. Расстроенная неспособностью превратить ее в сколь-либо внятную мысль, я уповаю на пробежку, которая прочистит мне голову, и смотрю на свои часики «Эппл». Убедившись, что сейчас всего семь утра – еще можно избежать палящего зноя, – натягиваю леггинсы, майку и кроссовки.

Некоторые копы, чтобы выбраться из своего ада, имеют привычку напиваться в хлам, но для меня бокал вина (ну ладно, два, как прошлой ночью) – это и норма, и граница. Тому есть причина. Выпив, я глупею. А глупость – хороший способ закончить жизнь до срока. Остаются бег, карате и спортзал. Я ненавижу копов разъевшихся и жирных. Возможно, это ментальность, унаследованная от отца, но я ее придерживаюсь. Дело здесь не в том, чтобы стыдиться своего тела или осуждать его. А в том, чтобы оставаться в живых ради своей семьи. И быть в форме достаточно, чтобы спасти невинную жизнь. Ибо любое преимущество, которое в тебе есть – или нет, – может стоить кому-то жизни. Но иногда иметь даже все возможные человеческие преимущества недостаточно, что доказывает убийство моего отца.

Снова чувствуя укол противоречивых эмоций, я сую во внутренний кармашек леггинсов кредитку, чтобы по дороге домой взять кофе. Эта пробежка мне очень нужна. Ну просто необходима.

С мобильником в руке я спешу вниз по лестнице, пересекаю жилую зону и хватаю с углового столика ключи. Из квартиры выхожу в коридор, который, по счастью, ни с кем не разделяю, а из него – на лестничную площадку. Оттуда слетаю вниз, двигаясь быстро в надежде ни с кем не пересечься, по крайней мере – перед моей утренней пробежкой. Не то чтобы я не люблю людей. Вполне себе люблю. Просто люди с правоохранителями ведут себя странно – чего-то ерзают, волнуются, – а мне как раз сейчас не нужно отвлекаться, чтобы они невольно вспоминали, кто я такая. Нужно побыть наедине с собой.

Я выхожу под влажноватое августовское утро. Солнце уже начинает припекать, ложась мне на плечи незримым гнетом, будто сопряженным с убийством. Я перехожу на разминочный шаг, думая найти в телефоне свой беговой плей-лист, но непроизвольно жму иконку «Аудиокниги» и разыскиваю рубрику поэзии. Внутри раскрывается список произведений, в том числе и Гитермана. Я включаю звук и начинаю пробежку.

Пробегаю уже километра полтора, как вдруг на словах про «звездную тропу» замираю как вкопанная. Из наушников они перетекают мне в голову. «Отыскать среди звезд тропку счастья, где б Господь повстречался ему». Я ставлю звук на паузу, и очевидная интерпретация этого стихотворения, которое я уже изучила, теперь становится предельно ясной: это дорога среди звезд к Богу. Что лишь подтверждает мои предыдущие выводы. Убийца не просто считает свою жертву ниже себя, но и почитает себя за божество. Или небожителя. Ну а когда ты думаешь, что ты – Бог, то естественным образом считаешь себя неприкосновенным. В конце концов, он действительно может быть профессором – спесивым интеллектуалом, уверенным, что найти его мы, может, и сумеем, а вот поймать – никак.

Мыслями я возвращаюсь к Робертсу. Доказал ли он, что убийца ошибался? Может, подошел слишком близко и отодвинулся чересчур медленно?

Глава 16

Свою пробежку я заканчиваю с чувством странной сосущей тревоги, которую не могу внятно объяснить. Вместе с тем по дороге в участок решаю заехать в университет и выяснить, кто там руководит тем самым поэтическим клубом. Со все еще звенящей в ушах аудиокнигой захожу в кофейню и становлюсь в очередь из пяти человек. Оттуда машу за стойку Дэйву, студенту-медику лет двадцати пяти, с которым мы на короткой ноге, хотя общаемся нечасто. Он хватает стакан и надписывает сбоку мой заказ, с улыбкой показывая, что все схвачено, после чего обслуживает очередного клиента.

Я губами озвучиваю слова благодарности и продолжаю слушать свою аудиокнигу, а когда делаю шаг вперед, то вдруг ощущаю позвоночником льдистое покалывание, как от того уже знакомого зла. Какое-то безумие… Поэта здесь нет. Иначе это означало бы, что он прошлым вечером следовал за мной до дома.

От осознания этого у меня пересыхает во рту. Я украдкой бросаю взгляд на заставленный деревянными столиками интерьер, где за своим кофе сидят и блаженствуют десятка два человек разных возрастов, манер и внешности. Чего я не вижу, так это мужчины с темными волосами, хотя реальность такова, что на поэтические чтения Поэт вполне мог нацеплять и парик. Я начинаю более внимательно изучать каждого из посетителей, и в эту секунду кто-то сзади трогает меня за плечо. Я рывком оборачиваюсь и вижу женщину, учтиво указывающую на прилавок. Оказывается, очередь продвинулась, и я теперь в ней первая.

Спешно извинившись, подхожу к стойке. Дэйв мне что-то говорит, но из-за все еще звучащей в ушах аудио-книги я его не слышу. Нервно вожусь со своим смартфоном и, как назло, умудряюсь нажать не ту кнопку. Стихи на громкости выплескиваются из динамика прямо на Дэйва, а вместе с ним – на всех, кто ждет своих заказов в очереди и сидит за столиками.

Повторным нажатием кнопки я обрубаю звук.

– Ой, извини. – Достаю кредитку и протягиваю ее Дэйву.

– Поэзия? – с улыбкой спрашивает тот, обрабатывая мой заказ.

– Слова для души, – машинально повторяю я присказку своих студенческих лет, когда руководила пен-клубом, который был моим детищем лишь потому, что я не отличалась прилежанием в колледже. Руководство клубом куратор вменил мне как наказание с шансом исправиться, но для меня оно, наоборот, оказалось отдушиной. Загадки в стихах интриговали меня и создавали живую связь с моим дедушкой, который не жалел бессчетных часов, помогая мне с подготовкой к собраниям клуба.

– Для души? – Дэйв насмешливо фыркает. – Больше похоже на белиберду из слов, сметенных в кучу: по отдельности ничего не значат, но в совокупности для каждого свои.

– Приобретенный вкус, – соглашаюсь я, принимая обратно карточку. – Вполне сравнимо с анализом прихотей чьего-нибудь кишечника: как раз то, что врачи делают за деньги. Между прочим, залог твоей будущей профессии.

Дэйв смеется:

– Попала в самую точку. Приятно отдохнуть, Сэм.

– И тебе, Дэйв.

Я трогаюсь дальше вдоль стойки, а бариста за ней подает мне мой стакан.

На этом я обычно ухожу, но сегодня решаю занять здесь единственное свободное место. Оно оказывается удачно расположено в углу, с обзором всей кофейни. Если Поэт здесь и может сейчас меня видеть, я тоже хочу его лицезреть.

Я потягиваю кофе, который сегодня на редкость хорош, а сама разглядываю людей в помещении: парочка вечноулыбчивых японцев; двое парней в костюмах, спорящих над каким-то документом перед ними; троица подростков в бейсболках задом наперед; мужчина с вьющимися светло-каштановыми волосами, сидящий ко мне в профиль на другой стороне кофейни. Что-то в его облике меня цепляет. А еще какой-то лысый тип рядом с красивой блондинкой в нарядном розовом платье. Лысость объясняла бы отсутствие ДНК на месте преступления. Этот человек, возможно, привлек бы мое внимание, если б не одно обстоятельство: его внимание целиком направлено на блондинку – точнее, ее бюст. Здесь он определенно не ради меня.

Это все, что я успеваю сделать, прежде чем звонит мой сотовый. Мать-перемать, кто там еще… Я скидываю звонок и начинаю снимать кофейню на видео, не стесняясь и не торопясь. Да, такая вот я дерзкая, когда на кону стоят людские жизни.

Отснятое я сбрасываю Чаку с пояснением, что это такое, и, заручившись от него сигналом о получении, встаю. Попутно бросаю в мусорку пустой стакан и обнаруживаю, что все еще не могу как следует рассмотреть того кудрявого. В поисках лучшего ракурса начинаю медленно, ровной поступью продвигаться к двери и мимо него. С неожиданной резкостью он встает и поворачивается ко мне спиной, эффективно и как будто намеренно блокируя мне обзор.

Я разворачиваюсь и смотрю, как он направляется к урне возле стойки. Рослый, лет сорока с небольшим, то есть не молодой, но и не старый. Дать ему уйти, не выяснив, кто он такой, я не позволю.

Спешу за ним следом, хватаю за руку и спрашиваю, словно обозналась:

– Джо?

Он оборачивается, демонстрируя красный шрам на лице, больше похожий на родимое пятно, чем на свежую травму.

– Нет. Извините. Вы меня с кем-то спутали.

Он и вправду не тот. По крайней мере, не тот человек, которого свидетели видели на поэтическом вечере, – ведь никто из них не упомянул о шраме. Хотя шрам можно было скрыть под слоем макияжа, а сидел он на самых задах театра, где освещение тусклое…

– Вы не напомните, как вас зовут? – упорствую я. – Лицо что-то знакомое.

– Забыть меня не так-то легко. – Его лицо напрягается, и он отводит глаза, прежде чем снова встречается с моими. Тень смущения в его взгляде выказывает подоплеку: он говорит о шраме. – Вообще-то я Джес- си Роу.

Джесси Роу… Теперь я вижу: совсем нормальный и никакой не злыдень. Глупое наблюдение, не имеющее фактической ценности, но нутром я чую, что непременно узнала бы, если б он был тем самым. Моя рука, все это время не отпускавшая его, падает вниз.

– Обозналась… Извините, что побеспокоила. Хорошего дня.

Я отворачиваюсь и выхожу из кофейни, но со спокойствием не бóльшим, чем когда усаживалась за столик. Либо я после гибели отца стала параноиком и выхожу за рамки разумного, либо мои трепещущие паучьи чувства верны и Поэт здесь. И мне ненавистна та неуверенность, которая порождается этой мыслью. Никогда, никогда еще я не сомневалась в своих инстинктах – и вот нá тебе. Сомнение. Еще чего не хватало… Допускать к себе сомнения я не могу, потому что Поэт, черт возьми, сомнений в себе наверняка не испытывает.

Глава 17

Я сбрасываю Чаку сообщение насчет Джесси Роу с просьбой максимально быстро собрать на него информацию, после чего перехожу улицу и сажусь на скамейку, где собираюсь немного понаблюдать за людьми. Чак подтверждает получение и гриф срочности. Хочу написать еще и Лэнгу, но тут опять звонит мама, и на этот раз я отвечаю:

– Привет, мам.

– Ну наконец-то… Милая, как приятно тебя слышать!

Искренняя радость в ее голосе колет меня в самое сердце. Какая я все-таки стерва, что избегаю ее…

– Извини, что не отзвонилась. С головой ушла в работу. Как ты там? Как дела в целом?

– Трудно. Все еще очень тяжело… Ну а про себя что могу сказать? Загружена у себя в больнице. И даже хорошо, что вернулась к работе.

В больнице она работает администратором, который что ни день сталкивается со смертью. Мне действительно нужно быть с ней бережней.

– Лучше поговорить с тобой прямо сейчас, – добавляет мама. – Твои бабушка с дедушкой тоже были бы рады тебя видеть.

«Вот только дедушка уже не помнит, как меня зовут», – с болью думаю я.

– Вот было бы хорошо, если б ты поскорее приехала нас навестить…

Что сейчас реально исключено.

«Вот только дедушка не помнит моего имени», – сокрушенно думаю я.

Последнее, чего я хочу, так это засветить перед Поэтом мою семью. Что оставляет мне два варианта: честность – или же причинить матери боль еще более сильную, чем я уже причиняла ей своим молчанием. Я выбираю честность:

– Мам… Прямо сейчас я работаю над одним деликатным делом. Пытаюсь изловить кое-кого, кто, по моим прикидкам, скоро снова кого-нибудь убьет.

– Боже мой… Я вижу, ты снова нырнула в свои дела.

– Получается так, – откликаюсь я, наблюдая, как из кафе отчаливает тот лысик под руку со своей куклой.

– На самом деле это здорово, мам, – говорю я в продолжение сказанного. – Мне это было нужно. Видимо, так же, как и тебе, – перестать чувствовать страх. Эти монстры не заставят нас трястись под одеялом.

– Даже не знаю, как ты всем этим занимаешься. Ведь ты была там, рядом с ним…

Но там не была она, и, наверное, проблема частично в этом. Ее разум продолжает пытаться представить тот ужас, а затем отрицать, что он реален. Отец умер у меня на руках. Для меня никакого отрицания нет.

– Когда это произойдет, мы с тобой отпразднуем, потому что ты пустила меня в этот мир, а я пресекла новое убийство. Потому что ты помогла его остановить.

– Так вот в чем все дело? Не давать плохим парням вредить людям?

– Да, это так.

– Твой отец занимался этим всю свою жизнь.

Внутри меня начинает подниматься гнев; я сбиваю его, как сбивают с себя огонь.

Мимо пробегает мужчина в едко-зеленых кроссовках и бейсболке того типа, что впитывают пот; козырек закрывает лицо. Двое в пиджаках, что спорили в кафе над документом, выходят и сердито расходятся, а рядом со мной усаживается пожилая женщина, прямо под вой проносящейся мимо сирены.

– Ой-ёй, как громко… Ты где?

– Да тут, на пробежке.

– Будь предельно осторожна. Еще совсем рано, в центре может быть опасно. У тебя есть с собой баллончик?

– Мам, разговор был о том, что я – детектив, выслеживающий плохих парней. Ты уже об этом забыла?

– Ох, да в этом ли дело? Ты же просто горишь желанием умереть. Баллончик у тебя с собой?

Не берусь даже гадать, почему мысль о газовом баллончике дает ей некоторое успокоение, как будто кто-то при желании не может меня просто застрелить, как моего отца.

И я говорю то, что ей хочется слышать прямо сейчас:

– Он всегда со мной, на цепочке для ключей.

– Вот и хорошо. Я тебя люблю.

– И я тебя.

– Звони. Не заставляй меня тебе трезвонить.

– Хорошо, – обещаю я.

Мы рассоединяемся. Я сижу, а ко мне в голову лезут непрошеные мысли и образы из давно минувшего прошлого, где я, девочка-подросток, сижу съежившись в шкафу.

Я прижимаю коленки к груди и молча молюсь, чтобы прекратились крики, чтобы слезы моей матери высохли. Меня, как током, встряхивает звук чего-то жгуче-хлесткого, после чего тяжело хлопает входная дверь. Дальше – тишина, и я боюсь надеяться, что все позади. Ведь иногда все начинается сначала. Секунды тикают, как часы; наконец дверь шкафа приоткрывается, и передо мной на колени опускается моя мать; один глаз у нее заплыл.

– Мамочка! – кричу я, обвивая ее ручонками, а затем испуганно отстраняюсь. – Он – чудовище!

– Нет, детка. – Ее руки бережно опускаются на мои. – Ты не так все понимаешь. Он – герой, который их ловит. И иногда эти чудовища вступают ему в голову…

Я стряхиваю гнев, смешанный с давним воспоминанием. В это время в кафе входят сразу несколько человек, а наружу показывается тот человек со шрамом. Я за ним не слежу – это не Поэт. Рядом женщина бросает кусочки хлеба голубю (та же крыса, только с крыльями), и три упитанных птицы спешат к нашей скамейке.

Я встаю. Бегун в попугайских кроссовках снова трусит мимо, и на этот раз мой взгляд кочует за ним. Эта улица всегда людная, и бегуны по ней проносятся в том или другом направлении. Повторно они не возвращаются. Волоски у меня на руках встают дыбом. Он уже близится к перекрестку, когда я бросаюсь следом. Расстояние между нами быстро сокращается, но от светофора валит густая группа пешеходов, заставляя меня тормозить и лавировать.

К тому времени как я одолеваю эту преграду, он успевает скрыться. Я бегу вперед и останавливаюсь на перекрестке, лихорадочно озираясь по сторонам, но его нигде нет.

Глава 18

Я прочесываю близлежащие улицы, припускаю в нескольких направлениях, но «парня в неоновых тапках» доискаться не могу. Взмокшая от дополнительной нагрузки и быстро прибывающего зноя, я ищу того бегуна с прежним энтузиазмом, но возможность уже упущена. Расстроенная своей неудачей, я держу путь домой, когда мне звонит Чак.

Подношу трубку к уху, а сама все оглядываюсь по сторонам в поисках бегуна, сумевшего проникнуть мне под кожу не хуже Поэта. Возможно, потому, что он и есть Поэт.

– Что-нибудь есть? – машинально спрашиваю я.

– Джесси Роу – финансовый аналитик, недавно устроился на работу в нескольких кварталах от кофейни, – сообщает мне Чак. – Сюда переехал из Теннесси два года назад. Ничем особым не выделяется. Приводов и задержаний нет. Хобби – кошки. Есть пара питомцев, с которыми он участвует в конкурсах и даже входит в жюри какой-то кошачьей организации. Серийщики, наверное, любители убивать кошек?

– У меня бы ни одна не уцелела, – сухо говорю я, подмечая, что женщины рядом на скамейке больше нет, а голуби все по-прежнему снуют. – Нет, не наш это парень.

Я уже думаю о записях дорожных камер, которые могли бы дать картинку того, что всполошило меня сегодня утром. Но если сейчас сказать об этом Чаку, то всполошится Лэнг и примчится прямиком ко мне за выяснениями, а оно мне надо? А вот что надо, так это принять душ и подумать, пока он еще не околачивается в моей квартире.

– Я скоро буду, но сразу звони, если появится еще что-нибудь.

На этом мы заканчиваем, и я в последний раз окидываю взглядом улицу, прежде чем смириться с поражением и возобновить свою прогулку домой.

Не успеваю я подняться до половины своего лестничного пролета, как слышу знакомое хрипловатое бельканто, кричащее на меня сверху:

– Детектив Джаз!

Я останавливаюсь и поднимаю взгляд на следующий этаж, где, перегнувшись сгорбленными плечами через перила, маячит Старушка Кроуфорд в своем тропическом халате (феерическая смесь оранжевого и желтого).

– Для вас Сэм, – поправляю я. – Мне так, знаете ли, приятней.

– А мне приятней детектив Джаз!

Я хмурюсь. Вот так у нас всегда, с этой эксцентричной особой: для себя я «Сэм», для нее «детектив Джаз» – куда деваться? Остается просто плыть по течению. Или у нее какая-то проблема, и это для нее способ сказать, что ей нужны услуги детектива? Она ведь и в самом деле выполняет возложенную на себя обязанность «подъéздной мамаши».

– У вас всё в порядке?

– Что там за мужчина топтался у вас под дверью прошлой ночью? У меня все нервы на взводе. Вы выставили вашего нового бойфренда или что-нибудь в этом роде?

Волоски на руках у меня опять вздыбливаются.

– Какой такой мужчина?

– Кому, как не вам, об этом знать, милочка? – ехидно укалывает Старушка Кроуфорд. – Он же был у вашей двери.

– Как он выглядел?

– Здравствуйте! Откуда мне знать? Это вы должны знать!

– Я не знаю, миссис Кроуфорд, – отвечаю я спокойно, но твердо. – Как он выглядел?

– Лицо я не разобрала – на нем была бейсболка, да еще сверху капюшон. Козырек все закрывал. И капюшон был надвинут.

– Какого примерно роста?

Она тянется высоко над головой.

– Высокий. Вот такущий.

Конечно, при ее полутора метрах высоким покажется кто угодно. А то и меньше, если измерить.

– Волосы?

– Так ведь он был под капюшоном.

– Одежда?

– Весь в черном. Как вы туго соображаете! – В ее голосе сквозит раздражение. – Теперь хоть разобрались, кто это?

По всей видимости, убийца. Известно, что иногда ложь – самое доброе, что можно сказать. Сейчас как раз один из таких моментов.

– Один из моих коллег-детективов, – вру я ей. А что еще остается делать, не страх же нагонять. – Я его взгрею за то, что он вас напугал. Я ведь даже не слышала, как он стучался… Телевизор, видимо, был на всю катушку. – Адреналин во мне бурлит, взъерошивая нервы. – Ой, пора в душ после пробежки, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно. – Спасибо, миссис Кроуфорд.

Взбегаю по лестнице, открываю дверь и вхожу к себе в квартиру. Запираю дверь и падаю на нее спиной.

Сомнений в себе у меня больше нет.

Я ощущала его присутствие. Знала, что он здесь. И он здесь был.

Поэт, собственной персоной.

Глава 19

Сегодня утром я в своих неоново-зеленых кроссовках пробежал прямо мимо нее. Она высматривала меня, и она меня знает – знает мое лицо, – но просто не готова была меня увидеть. Хотя и поняла. Она меня почувствовала, как ей и полагалось. Я – ее учитель, ее наставник. Она готова к тому, чтобы ее подтолкнули; готова понять. На каком-то уровне она уже сознает свой долг. Сегодня утром она проявила себя хорошо. Разоблачила насильника, с которым нужно разобраться. И я вознагражу ее, положив конец его греховности.

А пока я в пригороде, паркую наш семейный автомобиль в гараже и выхожу в тот самый момент, когда жена открывает дверь в дом и протягивает мне чашку кофе. Жена души во мне не чает. Ни во мне, ни в наших детях. Мы действительно идеальная семья, как и задумано. Я с благодарностью принимаю чашку.

– Спасибо, дорогая. Очень кстати.

Она дарит мне улыбку и задирает подбородок, доверчиво подставляя губы, которые я встречаю своими. Счастливая жена, счастливая жизнь… Я направляюсь в дом и встаю за кухонной столешницей, где мальчики рассказывают мне о блинчиках, которые только что приготовила мама. Я исправно играю свою роль отца, мужа и кормильца. Спектакль, необходимый для того, чтобы следовать своему истинному предназначению.

Глава 20

Я отталкиваюсь от двери, достаю свое запасное оружие из углового столика, где храню ключи, и совершаю обмен: ключи отправляются в ящик, а пистолет кладется на стол. Затем набираю Чака.

– Нужна любая запись с камер на моей улице. Все, что ты можешь для меня достать.

– Э-э… как? – Чак слегка растерян, но ненадолго. – С твоей улицы?

– Да. Запиши адрес.

– Да я и сам могу найти, но…

Я все равно надиктовываю адрес.

– Пускай Луиза – новая стажерка, которую нам дали на той неделе – соберет у мелких фирм записи с их камер видеонаблюдения. Передай ей, что я поставила ее работать к тебе. Нужно, чтобы у тебя был свой ресурс. Особый упор на кофейню «Брю» – она наш главный приоритет. Достань мне оттуда запись, а также всех, кто входит туда и в мой подъезд.

– Понял. Кофейня «Брю» и твой подъезд… Ты в опасности?

– Я в порядке. Просто охочусь на монстров. – В своем тоне я улавливаю резкость, которой он не заслуживает. – Извини, Чак. Я правда в порядке, – повторяю, опустив голос на ступеньку ниже своих нервов. – Спасибо, что поинтересовался. Говорю сжато просто потому, что ситуация очень… чувствительная.

– Хорошо, ладно. Я здесь. Занимаюсь.

– Спасибо, Чак. Шоколада нам обоим теперь полагается тонна. Ну все, мне пора.

Я отключаюсь и набираю номер моей жилищной конторы.

Трубку берет Табита, менеджер с незапамятных времен, и со своей знаменитой гнусавинкой нараспев тянет:

– Меня зовут Табита. Чем могу помочь?

– Табита, это Саманта Джаз. Та, которая детектив. Мне нужны записи камер со всех углов дома и внутри него за прошлую ночь. Лучше, если вообще со всех ближних домов. Прямо сейчас, без проволочек.

– Гм. Мне… Надо будет, наверное, выяснить насчет разрешения…

– Речь идет о безопасности жильцов. Помогите мне их защитить.

– О боже… Да. – Судя по голосу, ее пробирает волнение. – Да-да, я, конечно же, их дам. Только один быстрый звонок. Когда вам все это нужно?

– Сейчас, – повторяю я. – Я заеду в течение часа и заберу их.

– Так быстро? Я не…

– Договорите, когда я приеду.

Я вешаю трубку, и мне не остается другого выбора, кроме как снова обыскать свою квартиру. После того, что я только что узнала, не обыскать ее я не могу. При этом ненавижу себя за то, что Поэт так властно контролирует меня и мои действия – прямо сейчас, в эти минуты. Это нужно пресечь. Он хочет поиграть. Что ж, давай поиграем, но это должна быть моя игра, на моих условиях. Он не контролирует происходящее.

Его контролирую я.

Глава 21

Даже после того как подтверждается, что Поэта в моей квартире не было, я чувствую, как его зло незримо давит вокруг меня на стены, подвергая их разрушению.

Направляюсь в ванную, где кладу на раковину оружие и значок. Оружие мне для того, чтобы защитить себя. Значок должен напоминать, что убивать его не нужно, если его можно арестовать. В душевой кабине я разворачиваюсь и передумываю. Иду обратно и засовываю значок в ящик стола. Если преследователь войдет в мой дом, я его убью не понарошку.

От этой мысли мне легчает. Я торопливо принимаю душ, стремясь поскорей приступить к работе. Вскоре я уже перед зеркалом, одетая в брючки (сегодня черные), в паре с подходящим блейзером и розовой шелковой блузкой. Розовый цвет выбран неспроста. Я тянусь к волосам, чтобы увязать их на затылке, но, подумав, опускаю их на плечи. Я хочу, чтобы меня недооценивали, потому что сегодня я женщина. «Ну пожалуйста. Недооцените меня». Для кого-то это станет ошибкой.

На грудь я цепляю свой значок, а на бедро – табельное оружие, которое, в отличие от отца, никогда меня не подводило.

В нетерпении поскорее сделать то, что нужно, и ехать в кампус, я спешу в спальню и, плюхнувшись там на прикроватный пуфик, открываю свой «Макбук». Свежим взглядом быстро пробегаю материал, подготовленный накануне для Уэйда, и нажимаю «отправить» (вот бы хорошо поскорей получить от него обещанный отчет).

Я как раз вешаю на плечо сумку с документами, когда в дверь раздается стук. Наверное, Табита решила опередить меня. Я торопливо спускаюсь из спальни и иду через жилую зону.

Мне хотя и не верится, что Поэт стал бы стучать в дверь и ждать приглашения, но осторожность не помешает. Напряженной походкой и с оружием наготове я приближаюсь к двери и спрашиваю:

– Кто там?

– Серый волк зубами щелк, – доносится из подъезда. При звуке Лэнгова голоса напряжение с меня спадает, и я открываю дверь.

Лэнг небрит, глаза у него красноваты, а одет он, кажется, в те же джинсы и футболку, что и вчера. Похоже, вчерашний зов плоти все-таки состоялся и длился всю ночь.

– Ты что-то имеешь мне сказать? – требует он уже с порога.

– А Чак тебе не звонил?

– Звонил, черт возьми.

Он влезает в дверь, а я отступаю, давая ему пространство – и себе тоже.

Захожу в кухонную зону – стильную, с просторным островом из синевато-мраморной плитки. Кастрюли и сковородки свисают над ним с красивого серебристого крепления. Ко всей этой утвари я не прикасалась с тех пор, как моя мать семь лет назад ее сюда подвесила. Хотя все здесь празднично начищено – не мной, а теми, кто приходит прибираться.

Из холодильника я достаю баночку протеинового коктейля и бросаю ее Лэнгу, когда тот подходит к моему острову.

– На, глотай. У тебя на лбу написано, что ночка удалась.

Он не отказывается и довольно рычит (сушнячок, стало быть).

Еще один коктейль я беру себе и перехожу на противоположную сторону острова, убедившись, что между мной и Лэнгом достаточно мрамора. А если что, то и несколько сковородок под рукой. Возможно, мама организовывала подвеску с учетом этого.

– Надеюсь, тебе, чтобы улизнуть, не пришлось распутывать ей ноги у себя на талии? – спрашиваю я с нежно-развратной улыбкой, делая при этом глоток.

Замысел в том, чтобы этим выпадом перенаправить его внимание в нужное мне русло: куда угодно, кроме меня. Но Лэнг есть Лэнг, и знает мои подколки и ходы.

– Скажешь, я был не прав? – наседает он. – У него в привычке охотиться за детективами, которые охотятся за ним.

Я бросаю свой коктейль, опираюсь руками о края острова и высказываю то, что у меня на уме уже в пределах часа:

– Сдается мне, что хороших вестей насчет Робертса мы уже не получим.

Лэнг кривится гримасой и смотрит вверх, после чего устремляет на меня свирепый взгляд. Чувствуется, что в нем кипит гнев, направленный, впрочем, не на меня. Речь о том, что в этой борьбе верх одерживает не та сторона. Что мы теряем хорошего человека и сослуживца.

– Что произошло?

– Сегодня после пробежки у меня возникло одно из тех ощущений – ну ты знаешь… Как раз на входе в кофейню. Словно он был там. Я его буквально чувствовала, Итан. Даже не могу объяснить. То же самое и в книжном магазине. Нечто знакомое. Как будто…

Я осекаюсь из опасения накрутить его еще больше, чем сейчас следовало бы.

– В той кофейне я задержалась. Сняла на видео всех, кто там был. Поговорила даже с одним персонажем, который привлек мое внимание. Вот насколько интенсивным было то чувство.

– И что персонаж?

– Не из тех, кто нам нужен. Кошатник, даже какие-то их конкурсы судит… Но настоящая проблема даже не в этом. Когда я вернулась в дом, Старушка Кроуфорд – наша старшая по подъезду – спросила, что там за мужик в кепке и худи топтался у меня под дверью этой ночью.

Сдавленно ругнувшись, Лэнг одной рукой скребет себе щетину, а другой постукивает по столешнице.

– Он пас тебя от дома.

– Можно предположить и такое.

Я останавливаюсь, потому что, честно говоря, толком не знаю, как мне в этой связи себя ощущать. Я человек. Детектив. Дочь убитого недавно отца, который тоже был копом. Ясно только, что я хочу сосредоточиться и работать над этим делом.

– Я позвонила в свою жилищную контору и попросила их подогнать записи с камер наблюдения.

– И что? – запальчиво спрашивает он. – Это все, что ты собираешься сказать мне, Джаз?

– А что я должна сказать, Лэнг? – встречно распаляюсь я. – Что я, по-твоему, должна сказать?

– Что до тебя доходит! Что ты видишь, чем это все пахнет. Если он убивает детективов, которые за ним охотятся, следующей можешь оказаться ты!

– Или ты, с таким же успехом.

Своей запальчивости я наступаю на горло. Мне нужно работать. Просто работать, и все.

– Между прочим, – говорю я, берясь за мобильник, – я отправила Уэйду материалы дела, чтобы он выслал мне профиль и отчет по поиску серийщиков. Надо уточнить, чтобы он фокусировался на делах, где работавшие над делом детективы оказывались мертвы.

Я пишу Уэйду, осмотрительно, чтобы не спровоцировать какие-либо личные триггеры: «На вс. случай, из-за ситуации с Робертсом проверь дела, где исчезали детективы».

Сообщение ушло. Я убираю трубку обратно в карман и обнаруживаю, что Лэнг пристально на меня смотрит.

– Ты ведь не собираешься это оглашать?

– Лэнг, я просто делаю свою работу. Что я еще могу?

– Нам нужно поговорить с капитаном.

– Не хватало еще из-за его бурной реакции упустить этого типа, – говорю я. – Давай пока дождемся, что скажет Уэйд. Чак сейчас фильтрует кадры с уличных камер, а я еду в жилищную контору за картинками моего дома, а оттуда – в университетский кампус. Хочу лично отследить, что там у них за поэтический клуб.

– Я тоже в этом деле. И решения ты принимаешь не одна. Мы с тобой должны согласовывать каждый шаг маршрута. Так что в контору едем вместе. А оттуда я отвезу тебя в кампус.

Я, собственно, не упорствую. Зачем? У меня нет цели иной, кроме как изловить Поэта прежде, чем он совершит новое убийство.

Глава 22

Табита, смазливая блондинка, разодетая как «барби» с Пятой авеню, вскакивает, едва мы входим в тесноватый офис. При виде Лэнга ее глаза расширяются (в этом кукольном домике он смотрится поистине огромным; ну просто альфа-самец на выгуле). Но на гостя она взирает не испуганной ланью, а хищной киской, готовой дать волю своему соблазнительно лижущему язычку (ну просто отвратно). Наш «альфа» уже два дня как не принимал душ, а эта бабочка хлопает покрытыми тушью ресницами и поедает его глазами.

– Привет, – воркует она.

– Приветульки, – играет Лэнг бархатистым тоном Казановы; мне же при виде этого пошлого флирта остается лишь закатить глаза.

– Мы за записями с камер наблюдения, – объявляю я и, не в силах ничего с собой поделать, задаю вопрос: – У вас так принято, флиртовать с бойфрендами жильцов?

Щеки Табиты мучительно краснеют.

– Да вы что… Прошу извинить.

– Бог ты мой, Джаз, ну зачем, – виновато упрекает Лэнг.

Не знаю, кому как, а мне это мелкое сведение счетов нравится.

– Записи с камер, – язвительно повторяю я. – Мы пришли за ними.

– Техники скоро приступают к работе, – испуганно заверяет Табита. – И мне правда очень жаль. Я бы никогда…

– Он мне как старший брат, – утешаю ее я. – Берите его. Кушайте на здоровье. Только напомните ему принять душ, чтобы остальные не начали чесаться. Команду техподдержки нам ждать не с руки. Могу я получить доступ к каналу отсюда, из вашего офиса?

Табита озадаченно моргает.

– Вообще-то да, – говорит она, глядя куда-то между нами. – У нас в задней комнате есть кабинка, только я не знаю, как с ней управляться.

– Ничего, мы сами справимся, – говорит Лэнг, голос которого теперь тоже звучит резковато. – Отведите нас туда.

– Да, конечно, – поспешно соглашается она, вставая и жестом приглашая идти следом.

Мы так и поступаем. Идем следом, как бравые солдатики, при этом Лэнг бросает на меня взгляды, способные заморозить лед в холодильнике. А так все тихо-мирно. Я улыбаюсь. Он – нет. Мы в самом деле хорошие друзья. Пускай и не все о нас это знают.

Нам предложено пройти в каморку, больше похожую на стенной шкаф; Лэнг садится за компьютер и включает экран. Я подаюсь ближе, нависая над его плечом, а Табита маячит у двери.

– Картинка входа в твой коридор не подается, – сообщает Лэнг.

– Он как будто знал, тебе не кажется?

Напарник резко кивает.

– Именно об этом я и подумал… Ладно, проверим здание и парковку. – Он поднимает на меня взгляд. – Какие мысли насчет временнóго промежутка?

– Домой я вернулась часов в девять, но, по словам миссис Кроуфорд, у моей двери он торчал довольно долго.

Он вводит метку времени, а затем начинает пролистывать кадры. Ощущение такое, что это будет продолжаться вечно. В итоге я теряю терпение, хватаю стул и устраиваюсь рядом с ним. В полуночном часу что-то появляется: мужчина в худи с капюшоном, идущий к моему подъезду. Вот он открывает дверь и, не поднимая головы, заходит внутрь. Я бросаю взгляд на Табиту, которая по-прежнему стоит в проеме.

– У нас на всех подъездах кодовые замки.

Поджав губы, та переступает на своих высоченных красных шпильках.

– Я знаю. Миссис Кроуфорд сегодня утром высказывала мне то же самое, на повышенных тонах.

– Обыскиваю парковку, – докладывает Лэнг, цепко отсматривая череду кадров. – Не могу найти, откуда он пришел. – Поднимает на меня взгляд. – Очень похоже, что у него были какие-то инсайдерские сведения о вашей системе безопасности.

Не терзая Табиту расспросами, я отвергаю эту мысль:

– Пока я не заняла место Робертса, он вообще не знал о моем существовании. Все произошло как-то случайно.

– Ну да, – мрачно бросает Лэнг. И лишь после того, как мы пристально смотрим друг другу в глаза, добавляет: – Если только верить в случайности.

Глава 23

По выходе из конторы я сразу же пытаюсь предотвратить взрыв, который, я знаю, неминуемо грядет.

– Чак по моей просьбе уже ищет связь между Робертсом, моим отцом и этим делом.

– Что ты знаешь такого, чего не знаю я? Выкладывай. Я не собираюсь играть с тобой в эти гребаные игры, Джаз.

– Игры? Я в них не играю. И нет ничего такого, чего бы ты не знал. Абсолютно.

– Однако этим утром ты позвонила Чаку, а не мне?

– Потому что я знала, что ты взбесишься, а мне нужно было поразмыслить, а не кидаться в драку.

– Чего я не знаю, Джаз? – повторяет Лэнг.

– Кроме моих теорий?

– Рассказывай, – велит он.

– Из-за резкого отъезда Робертса ты спросил меня о его дружбе с моим отцом. А Робертс связан с этим делом. Если Поэт знает меня…

– Поэт, – произносит Лэнг задумчиво. – Черт, звучит красиво… Может, мы сумеем превратить его в Мертвого Поэта. Кажется, есть такая книга или что-то в этом роде?

– Есть такой фильм, «Общество мертвых поэтов». – Я возвращаюсь к тому, что говорила. – Если Поэт знает обо мне, то логично искать увязку с моим отцом. Я попросила Чака поискать связь со всеми нами.

– Иначе говоря, это не случайный серийный убийца. А кто-то, горящий ненавистью к твоему отцу.

– Который мертв. – Слова режут по живому, но я продолжаю: – Все это как-то не бьется, и я на самом деле не думаю, что причина в этом, но все равно приходится учитывать.

– Так оно или нет, но он знает тебя и систему безопасности в вашем доме.

– Я это вижу.

Лэнг стягивает губы в полоску.

– У меня есть еще ряд вопросов к Табите.

На этом он вылезает из-за стола и шагает обратно в офис. Мне с ним не по пути. Он вытянет из нее больше, чем я.

Пока Лэнг не вернулся, я набираю Чака. Тот берет трубку на первом же гудке.

– Джаз?

В его голосе сквозит такое облегчение, будто моя мать обзвонила весь участок и заверила всех, что ее доченька под неусыпным надзором мамы, и будь прокляты эти ее значок и пистолет.

– Все в порядке?

– Так же как и всегда, когда я с Лэнгом.

Чак смеется:

– А что, персонаж крупный.

Дипломатичный способ сказать, что Лэнг, когда он присутствует, переполняет собой любое помещение. Так оно и есть, но, по моему мнению, это не всегда так уж плохо.

– Есть какие-то подвижки с камерами?

– Кое-что собрали. Задействовали все общедоступные каналы и покрыли существенную часть бизнесов в вашем районе, включая кофейню. Думаю сейчас начать просмотр. Кого нужно искать?

– Человека, который, вероятно, следит за мной.

– Ого. Следит за тобой?

– Именно.

Распространяться особо не хочется, но он должен знать все по максимуму, иначе такой просмотр нельзя будет назвать эффективным. И я даю ему полный отчет о минувшей ночи, в том числе и наблюдения Старушки Кроуфорд.

– Что-то сейчас говорить преждевременно, но я все равно буду докладывать. Я за тебя переживаю. И не волнуйся, если он есть, я его на съемке найду. Никуда не денется.

Вот бы надеяться, что так оно и будет.

– А о поэтическом клубе что-нибудь есть?

– Да, представь себе. Он уже отдал концы, но кое-что я нашел. Думаю, тебе будет интересно послушать. В университете Остина есть профессор, который работает на факультете уголовного правосудия. Он и под наше описание подходит, и вообще все вырисовывается.

– Вот и я все время пекусь, чтобы вырисовывалось.

– Два года назад, – продолжает Чак, – когда он преподавал в университете Сан-Антонио, всего один семестр, у него на кафедре был учебный курс «Абстрактная поэзия и криминология». Низкий набор слушателей отправил тот курс на кладбище. Отправляю тебе имя этого деятеля, а также текущее расписание, ссылку на страницу его факультета и описание того самого курса. Сейчас, минутку…

– Чак, я тебя обожаю! Если это наш парень, клянусь, обеспечу тебе ежемесячное снабжение чертовым шоколадом по гроб жизни.

После разговора я немедленно загружаю присланный Чаком текст. Профессора зовут Ньюман Смит, прилагается и фото. Высокий, темноволосый, комплекция средняя, но зато зеленые глаза пронзают тебя насквозь. Они источают зло.

Из кабинета приходит Лэнг.

– Табита отправляет Чаку список всех и каждого из кабельщиков, ремонтников и электриков, которые только могли иметь доступ в дом.

– А у нас тут появился новый объект для интереса, – сообщаю я. – Целый профессор университета. Прямо здесь, под боком.

Лэнг потирает руки.

– Вот это дело… Так чего мы здесь торчим?

– Поехали.

Мы направляемся к стоянке, и по дороге Лэнг говорит:

– Надо будет ввести капитана в курс происходящего. Ты как думаешь?

– В принципе не возражаю, но прямо сейчас время обходится в цену жизни. Мне нужно делать работу, а не защищать свои методы.

– Я позвоню шефу и дам ему знать, что вечером нам будет нужно с ним поговорить.

Останавливаюсь и встряхиваю перед ним зажатым в руке телефоном.

– Не звони пока. Он не верит, что Робертс пропал. В противном случае у нас должны быть какие-то доказательства.

– Какие, по-твоему?

– Ну, скажем, найти на записях Поэта, как он следит за мной. Кажется, для начала неплохо.

Какое-то время мы стоим, воззрившись друг на друга, а затем Лэнг молча уступает. Мы идем дальше.

Как только садимся в его «Мустанг», тот взревывает, обдавая нас жарой вместо прохлады. Лэнг бросает на меня один из своих стальных взглядов.

– Значит, я тебе как брат?

– Ты меня реально выбесил, так что да. Брат.

– Хм… – Лэнг фыркает. – Зато какой красивый. Самый-самый брат на всей планете.

Он пробует сгладить напряжение и как-нибудь меня рассмешить. Я не против, но как-то не до смеха. Тычу пальцем в его сторону:

– Гуляй с кем хочешь, только подальше от моего дома.

– Вот черт… А я хотел прямо здесь.

Шутка получается провальная. Учитывая вчерашний визит Поэта, Лэнг был не единственным, кто к этому стремился. Воздух вокруг сгущается.

Глава 24

По дороге в кампус я читаю материалы Чака о Ньюмане.

– Зовут Ньюман Смит, второго имени нет.

– Вот черт… Любой, у кого нет второго имени, – однозначно серийщик.

Я даже не интересуюсь логикой такого утверждения. Ограничиваюсь лишь косым взглядом типа «санитары, сюда» и продолжаю чтение.

– Гляди-ка: преподаватель уголовного правосудия со степенью магистра судебной медицины. Этим можно объяснить чистоту на месте преступления.

– Я думал, мы ищем поэта…

– Два года назад преподавал курс «Абстрактная поэзия и криминология». Среди обсуждаемых тем: «Поэзия: слова, направленные в душу серийного убийцы» и «Как поэзия соединяет нас с разумом убийц». Или вот, – я поднимаю палец, – еще теплее: «Поэзия как смерть посредством слов». Как тебе темка?

– Заняться им нечем, – бурчит Лэнг. – Ломать голову почем зря, пытаясь понять, что означает препарированное стихотворение…

Его комментарий заставляет задуматься. Бариста Дэйв поэзию терпеть не может. Лэнг тоже. А вот Саммер ее явно любил. Устраивал в своем театрике чтения. Я поэзию тоже люблю. Может, Поэт на самом деле ее ни во что не ставит? А просто использует, чтобы посмеяться над ее истовыми поклонниками?

Бросаю взгляд на Лэнга:

– Как ты думаешь, Робертс любил поэзию?

Тот фыркает.

– Если да, я был бы потрясен. Он был любителем пива, бекона и футбола.

– А есть кто-нибудь, кого мы можем об этом расспросить?

– Наверное, его бывшая жена.

– Позвони ей?

– Позвонить? В принципе, мне все равно предстоит с ней разговор о ее бывшем, но я предпочел бы сделать это очно.

– А ты просто набери ее сейчас и спроси, нравится ли ему поэзия. Нам надо знать.

– Хорошо. Номера у меня нет, но я могу его добыть.

На светофоре Лэнг, пользуясь моментом, делает несколько звонков, благодаря которым наконец выходит на бывшую жену Робертса.

– Сьюзи? – здоровается он, а сам беззвучно выговаривает губами: «Это она». – Мы тут поспорили, надеюсь выиграть. Скажи, Робертс любит поэзию?

Общение длится считаные секунды. После этого Лэнг косится на меня и с укоризной говорит:

– Она рассмеялась. Не потрудилась даже отвечать.

– Как долго они были женаты? – интересуюсь я.

Лэнг взвешивает вопрос и отвечает:

– Двенадцать лет.

Вполне себе долго.

– А развелись почему?

Напарник смотрит хмуро, и я хмурюсь в ответ.

– Спроси у нее. – Секунду-другую помолчав, он оборачивается ко мне: – Он изменился. Все время пропадал по работе, а когда бывал дома, то сидел бирюком, и вообще с ним трудно было уживаться.

Бирюк, трудно уживаться… По крайней мере, это не соответствует холодному, спокойному расчету, которого я ожидала бы от Поэта. И не любит поэзию… Во всяком случае, так считает его бывшая жена. Приняв это как данность (другого-то выбора нет), мой разум мечется с этой новой информацией: Робертс не любил поэзию. Если Поэт действительно убил и Саммера, и Робертса, то он умертвил и любителя поэзии, и того, кто ее ненавидел. Спрашивается: что я упускаю?

Глава 25

Прибываем в кампус, когда Ньюман все еще ведет занятие.

За двадцать минут до окончания мы с Лэнгом входим в просторную аудиторию – с верхнего уровня, где освещение тусклое, а студенты сидят далеко внизу. Удобно устраиваемся в полумраке, где вместе продолжаем подпирать стену. Командная работа. Иногда у нас это получается.

Ньюман ожидаемо высокий и подтянутый (по данным Чака, ему сорок два года), с заметной слабостью к галстукам-бабочкам. Сейчас он стоит по центру подиума, рассуждая о брызгах крови.

– Вот скажем, вы задумали перехитрить правоохранителей, – ставит он вопрос перед своей аудиторией. – Могли бы вы повлиять на брызги крови на месте преступления так, чтобы сбить со следа криминалистов?

Ответ, я полагаю, положительный: в самом деле, существуют способы, которыми матерый убийца может преднамеренно воздействовать на брызги крови. Но есть и более чистые способы избежать обнаружения. Например, цианид.

Студенты начинают делиться соображениями, а Лэнг подается ко мне и шепчет:

– А почему, например, не использовать тот же цианид?

От такой солидарности у меня непроизвольно кривятся губы.

– Пургу гонит – ну просто жесть, – добавляет Лэнг.

У него живописная манера изъясняться, но он в очередной раз доказал, что мы с ним единомышленники с первого взгляда. В Ньюмане есть что-то странное, слишком отутюжено-пригнанное, словно он целиком упакован в глухой костюм.

Я оглядываю десятки студентов, рассеянных по рядам сидений, – зрелище, напоминающее театр в книжном магазине Саммера. Студенты, вполне способные в будущем стать сотрудниками правоохранительных органов. А их обучает человек, который вполне может быть убийцей; хотя, с другой стороны, у убийцы есть чему поучиться. Есть причина, по которой я в свое время довольно подробно изучала их, и даже с ними общалась. На убийцу, которого не понимаешь, очень сложно охотиться и невозможно поймать.

А еще я усвоила, что нельзя полностью знать или безоговорочно доверять кому-либо. Ни супругу. Ни лучшему другу. Ни своему отцу. У каждого есть свои секреты: тайные фетиши, тайные любовники, тайные демоны. Мошенники, лжецы и убийцы ведут двойную жизнь. Я слишком много знаю, чтобы кому-то полностью доверять.

И сейчас, слушая в этой аудитории лекцию Ньюмана, я решаю, что он тоже знает чрезвычайно много. Во всяком случае, весьма немало для нашего блага. Конечно, он должен досконально разбираться в том, как оставлять место убийства безупречно чистым и без следов ДНК. Но является ли он тем знакомым мне злом, что исходит от Поэта? Это мы выясним с минуты на минуту.

Глава 26

Занятие заканчивается, и студенты бросаются к дверям аудитории с такой скоростью, будто рядом сработала пожарная сигнализация. Толпа разбухает тучей, а когда редеет, в действие вступаем мы с Лэнгом – бок о бок спускаемся по лестнице, не глядя ни на кого, кроме мишени нашего интереса: Ньюмана Смита. Кто-то может подумать, что в предвкушении встречи со своим потенциальным преследователем я буду нервничать.

Ничего подобного.

Колебаний во мне нет. Нет и страха перед человеком, который, вероятно, мог меня преследовать. И тому есть веская причина. Мне просто легче смотреть в глаза убийцы, чем позволять ему следить за мной из тени. В тот момент, когда срываешь со своего противника маску, ты начинаешь понимать его – и побеждать.

Ньюман стоит у своей кафедры, перебирая бумаги, и, по-видимому, не обращает на наше приближение внимания, но я знаю, что это не так. Есть неприметные знаки, которые выдают его осведомленность. Застывшая, неподвижная спина. Не вполне естественный автоматизм движений. Еще один красноречивый признак – это то, что эту свою позу он сохраняет на протяжении всей нашей довольно продолжительной прогулки вниз и к нему. Все это говорит о том, что он защищает себя от наших испытующих взглядов, препятствуя возможности подробно изучить его черты и внутреннее смятение.

Мы как раз подходим к подиуму, когда он перекидывает через плечо ремень сумки и поворачивается в направлении выхода, вроде как собираясь уходить.

– Ньюман Смит? – окликаю я, вынуждая его остановиться.

Он приостанавливается вполоборота, словно отказываясь разворачиваться, но с видимой неохотой одолевает свое упрямство. Наконец опять выпрямляется за деревянной тумбой своей кафедры. Сейчас мы с Лэнгом находимся напротив, но именно на меня направлены острые зеленые глаза Ньюмана; они как будто наносят удар. В эти мгновения я ожидаю напора того самого зла. Это знакомое чувство я в себе даже приветствую, хотя проникнуться им нелегко. В нем есть что-то противоестественное, сродни примитивному мазохизму. У нормальных людей так быть не должно.

– Кто вы и что вам угодно? – глухим неприязненным тоном спрашивает он.

Если он меня и знает, узнавания в его глазах нет. Впрочем, это вполне может быть подготовленной, даже отрепетированной, реакцией.

Я показываю свой значок.

– Детектив Саманта Джаз. А это, – я указываю на Лэнга, – детектив Лэнгфорд. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

– Если это про ту вечеринку, в которой участвовали некоторые из моих студентов, я уже рассказал полиции все, что знаю.

– Это они четыре дня назад убили в книжном магазине человека? – жестким тоном спрашивает Лэнг. – Если так, то да, по этому поводу мы и пришли.

Лэнг верен себе. Хватать за грудки в образе плохого копа, в то время как я наблюдаю и разыгрываю из себя хорошего, в стратегически верный момент.

На скулах Ньюмана проступают пятна убедительного румянца.

– Как?.. Какой печальный оборот. – Он ставит свою сумку на пол. – Убийство? Я считал, они просто подвесили подростка голым у себя на кутеже.

– Подвесили голым, говорите? Похвально, – мрачно иронизирует Лэнг.

– Да нет же, нет. – Ньюман нервно взбрасывает руки. – Я не хочу никого защищать, но мальчик жив. Убийство – это совершенно иной уровень извращения.

Извращение. Это слово настораживает меня по причинам, которые я проанализирую позже.

– Я так понимаю, вы интересуетесь поэзией? – сменяю я ракурс.

Теперь он бледнеет.

– Простите, но своими вопросами вы стегаете, как хлыстом, так же бессистемно и намеренно сбивая с толку. О чем конкретно у нас разговор?

– Мы работаем над делом, где может потребоваться специалист в области поэзии, – говорю я. – Ваша кандидатура интересует нас в качестве возможного варианта.

Он прищуривается, вглядываясь в меня с колкими искорками раздражения в глазах.

– Я не попадусь на ваши уловки, детектив. С чем вы сюда пришли? Что вам на самом деле нужно?

– Вы сами это знаете, – парирую я, адресуя вопрос обратно: – Так что нам нужно?

– Очевидно, выяснение обстоятельств убийства в том книжном магазине. Так почему бы просто не заняться этим?

Ответа он не ждет, а достает из кармана свой мобильник.

– Назовите мне дату и время того убийства. Я предоставляю вам свое алиби. Оно подтверждается, и вы уходите заниматься своим прямым делом: искать настоящего убийцу.

– Четырнадцатого августа, – дает подсказку Лэнг. – Полный день. И ночь. Нам нужна каждая деталь.

Ньюман убирает телефон обратно в карман.

– Мне не нужно даже заглядывать в свой календарь. Четырнадцатого августа – день рождения моего сына. Весь этот день я провел в кругу семьи. И день, и всю ночь.

– Ваша жена может это подтвердить? – спрашиваю я.

– Ну а как же! – Его тон высокомерен и нетерпелив. – Что у вас еще?

Профессор смотрит на свои часы. Ого, «Ролекс»… Надо будет поинтересоваться размерами его зарплаты.

– Мне пора на занятие, – нетерпеливо говорит он.

Лэнг цинично фыркает.

– А нам – к покойнику, который опаздывает на свои похороны. Сколько лет вашему ребенку?

– Двенадцать. – Ньюман гримасничает. – При чем здесь это?

– Куда вы водили его праздновать дни рождения? – осведомляюсь я.

– Мы праздновали дома. Все, нам пора заканчивать.

Решительным движением он закидывает сумку на плечо, поворачивается и уходит.

Мои выводы: свои вопросы он задавал не так, как задавали бы большинство людей. Его не интересовало, кто был жертвой. Он не хотел знать, зачем мы явились к нему. Можно предположить, что ему это было безразлично. Он уже все знал наперед.

Глава 27

Детектив Джаз ищет ответы, которые могу ей дать только я; ответы, которые держит на ладони лишь ее Господин и Наставник.

Иначе зачем бы ее тянуло в кампус, где учеба ни в коем случае не воплощение монументальности? Она четко понимает динамику отношений учителя и ученика в игре, но еще не сознает, что студенты, которые бродят по кампусу, в действительности совершенно ни при ком и ни при чем. Она – единственная студентка, которая хоть сколько-нибудь при месте; ученик, которым был когда-то я и в известной степени пребуду таковым всегда по отношению к великим творениям.

Хотя к правде она не была готова. Не готова она к ней и сейчас, и мое терпение мало-помалу начинает истощаться. В своей спешке сдернуть покров тайны она игнорирует важные детали – ошибка, которую ни один из нас не может себе позволить. В ближайшем будущем я буду ожидать от нее большего. Она должна подняться выше. Должна учиться и усваивать уроки, которые я ей преподаю, а не рваться без ума туда, куда ей путь заказан.

После сегодняшнего дня ясно одно: она жаждет моего внимания. Она в нем нуждается. Ей нужно знать, что я не просто наблюдаю, а наблюдаю близко, и что обучение будет вознаграждено, а ошибки будут наказываться. Пришло время убедиться, что этот урок усвоен. Сегодня вечером она постигнет, что я совсем рядом. Она будет знать, что я за ней наблюдаю и прислушиваюсь к ее потребностям. Она узнает, что ее работой заправляю я.

А ее неуспехи будут чреваты последствиями.

Глава 28

Наше лобовое столкновение с Ньюманом мы с Лэнгом согласовываем по двум пунктам: а) мы с ним еще не закончили; и б) этот тип – высокомерный гондон. К тому времени, как мы усаживаемся в раскаленную машину, я выясняю информацию об имени и работе жены Ньюмана.

– Ньюман и Бекки Смит в браке десять лет. Двое детей, двенадцати и семи лет. Бекки сорок один год, она учительница начальных классов.

– Держу пари, с ней он тоже обращается как с грязью под подошвами, – бурчит Лэнг, заводя мотор.

Жарища стоит такая, что я обжигаю руку о сиденье (хорошо хоть, что на заднице трусики и брюки). Господь, ты должен любить Техас в августе.

– Лэнг, курс на Уэстлейк. Я хочу поймать ее на работе, подальше от Ньюмана и ее детей, если получится.

Набираю номер школы, надеясь застать там Бекки, пока она еще не ушла. «Мустанг» взревывает мотором.

– В Уэстлейк двигаем через фастфуд.

Мой желудок одобрительно урчит, а вот звонок срывается.

– Занятия в школе теперь только со следующей недели. У нее сегодня выходной.

Я диктую ее домашний адрес по эсэмэске Чака. Лэнг тормозит у драйв-ина, где подают гамбургеры, и к тому времени, как наш заказ готов, кондиционер напускает в салон холодный воздух. От Чака поступает полное досье на Ньюмана, и со всеми этими благами мы выезжаем на хайвэй.

В промежутках между набиванием рта горячей картошкой фри (имею право, один раз на дню) я просматриваю материал и делюсь с Лэнгом основными фрагментами.

– Смотри-ка… Его отец был профессором в Браунсвилле, и знаешь что? Преподавал литературу.

– Был? – уточняет Лэнг, пока мы простаиваем в пробке. – Он что, того?

– Ага. – Я прихлебываю колу и от горьковатого привкуса морщу лицо. – Брр… Ненавижу диетическую. Все в этом городе как будто сели на диету, причем только по коле. Может девушка взять просто диетический «Спрайт», ну?

– От этой проблемы вас избавит только кола натуральная! – поднимая свою бутылочку, рекламным голосом вещает Лэнг.

– Ее я тоже ненавижу.

– Да ты с ума сошла.

– А ты нет? Мы – детективы убойного отдела. Нам это служба вменяет.

– Ты говоришь, как моя эта… С кем я по зову плоти.

– Вот так тебе и надо, – говорю я и возвращаюсь к нашей текущей теме: – Отец Ньюмана. Умер от сердечного приступа, когда тот еще ходил в школу. Мать тоже умерла. Упала и ударилась головой в своем собственном доме, когда Ньюману было двенадцать.

– Вот бы знать, это Ньюман или его папаша разбил ей башку?

– Однако вопрос, – подхватываю я его тон. – Ставлю на отца, который взрастил своего сынка-убийцу. По итогам, Ньюман оказался в приемной семье.

Эсэмэсками я шлю Чаку несколько вопросов, одновременно доглатывая оставшийся кусочек бургера с цыпленком гриль. Следом – глоток отвратительной диетической колы, и я читаю дальше, пока не тычу пальцем в экран, оборачиваясь к Лэнгу.

– Слышишь? В той приемной семье одна из детей – девочка – жаловалась, что Ньюман издевается над ее собакой, а затем стал приставать к ней. Она сбежала, и больше ее никто не видел.

– Кто, девочка? – впадает в задумчивость Лэнг. – Убежала или умерла?

– Хороший вопрос, – одобряю я и шлю очередной запрос Чаку.

– Как он, интересно, попал в университет, да еще и вырос до профессора? – гадает Лэнг, переваривая новую для него дозу информации (а чего бы не переваривать – машина еле движется).

– Льгота при поступлении, чему наверняка поспособствовала история с ранней смертью его отца. Не то чтобы он в этой помощи нуждался. У парня в башке не мозги, а ракетное топливо. Тест на ай-кью и вступительные баллы просто блеск.

– В самом деле? Даже затмевают твои?

Я поднимаю бровь.

– Это ты к чему?

– Мозги против мозгов, – объявляет напарник. – Поединок гладиаторов в едином весе. Делайте ставки, зрелище обещает быть незабываемым.

Замечание о «едином весе», признаться, задевает меня за живое, и Лэнгу это должно быть понятно. Делается круг к этой нашей перепалке насчет «сумасшедших». Спустя годы, в какой-то период своей службы, поневоле начинаешь задаваться вопросом, как и почему ты способен видеть то, что видишь, и при этом все еще сохранять рассудок.

Лэнг подмигивает:

– Да успокойся. У тебя есть преимущество. В лице меня. – Он фасонисто напрягает бицепс. – При этой вот штуке парню, со всем его апломбом, придется реально утереться.

Его бахвальство я игнорирую и смотрю на оценки Ньюмана, которые фактически совпадают с моими. Что в принципе мало о чем говорит. Я видела людей с мозгами, которым от гениальности впору взорваться, но эффект оказывался нулевым просто из-за того, что те люди не умели воплощать свои знания в жизнь. Мозг, безусловно, имеет значение, но гораздо важнее то, как тот или иной человек получает к своим знаниям доступ и применяет их на практике.

Поэт уже проявил свой настоящий, полный комплект: мозги и их применение. Он противник более чем достойный, потому и готов скрываться у всех на виду. Такого одолеть нелегко, и он это знает.

Глава 29

«Мустанг» Лэнга подъезжает к въездной дорожке внушительного особняка Ньюмана, расположенного в элитном районе Уэстлейк. Мы оба подаемся вперед, чтобы получше разглядеть этот двухэтажный голубовато-серый шик. Лэнг присвистывает.

– Это ж добрых два ляма. Чувак, должно быть, в своем университете баксы гребет лопатой…

– Однозначно, – соглашаюсь я. – Хотя чего тут удивляться: по досье, от своего отца он унаследовал трастовый фонд в пять миллионов.

– Ты гляди. Богатства хоть жопой ешь, а ему все мало, – с горьким гневом цедит Лэнг. – Будь у меня пять миллионов, я бы ухлестывал за бабами, завел себе яхту, с пивка перешел бы на шампань. Однако чего бы я точно делать не стал, так это уходить на пенсию из-за таких говноедов, как он. Вот ей-богу. У этого чувака есть все, а он до сих пор не уймется и истязает людей.

– Причем не думает с этим заканчивать, – подбавляю я.

Он резко поворачивается в мою сторону.

– Ты ведь знаешь, деньги и власть подобны стейку с кровью. Окружная прокуратура со своей беззубостью так просто и не прожует. Черта с два дадут нам его арестовать без охрененного вороха доказательств.

– А вот я сегодня свяжусь с прокуратурой и выясню, что им нужно предъявить для задержания.

– Ага. Ты это сделаешь, а они возьмут и завибрируют, когда он подошлет чертяку-адвоката, готового спалить здание суда, лишь бы отмазать его от тюрьмы.

– Тогда, думаю, нам лучше закрыть это дело, – говорю я, открывая дверцу.

Лэнг что-то бессвязно бормочет, делая то же самое со своей стороны.

Мы выходим из «Мустанга» и идем по обходной дорожке в обрамлении декоративных камней и желтых цветов. В центре двора предусмотрен даже симпатичный деревянный стул. Снаружи все здесь кричит о домашнем уюте и гармонии, но, как известно, идеальных семей не бывает. Особенно при серийном убийце, использующем домашних в качестве прикрытия.

Мы входим на крытое крыльцо, где нас окружают керамические горшки с еще бóльшим количеством желтых цветов, и Лэнг нажимает на кнопку звонка. Долго ждать не приходится. Дверь открывается, и навстречу нам выходит женщина в джинсах, майке и таких же белых кроссовках «Чак Тейлор», в которых я люблю щеголять по выходным.

– Чем могу? – несколько растерянно спрашивает она. Зеленоглазка, каштановые волосы, бледная кожа. Килограммов пятьдесят пять, не больше.

Чем-то похожа на меня.

Не могу точно сказать, почему такое приходит в голову. То есть технически, по цвету кожи и росту, это можно сказать о многих. Но многие ли замужем за человеком, которого лично я полагаю серийным убийцей и который пас меня сегодня на утренней пробежке?

Лэнг показывает свой значок.

– Детектив Лэнгфорд, мэм. – Указывает на меня. – А это детектив Джаз. Мы можем задать вам несколько вопросов?

– О боже… – Ее глаза расширяются, в их глубине трепетный испуг. Хозяйка выходит на крыльцо и плотно прикрывает за собой дверь.

– Там внутри мои дети, – произносит она тихим, учащенным, настойчивым шепотом. – Что-нибудь случилось? Что-то с моим мужем?

От меня не укрывается ее интонация. Слово «муж» несколько акцентировано.

– А как вы полагаете, миссис Смит, что могло случиться с вашим мужем?

– С ним все в порядке? – Ее губы приоткрыты, дыхание прерывисто. – Он… в порядке?

– В порядке, – отвечаю я, удивленная тем, что Ньюман не предупредил ее о нашем возможном визите. И удивленная не просто, а, я бы сказала, изрядно. – Час назад мы видели его в кампусе.

Она поочередно нас оглядывает.

– А… что случилось?

– Мы расследуем убийство, – сообщает Лэнг. – И сейчас находимся в процессе устранения подозреваемых. Одного за другим, одного за другим…

– Да я… – Ее голос осекается из-за отсутствия слов, но она делает новую попытку: – Мой муж что, подозревается?

Ей известно.

Это то, что говорит мне данный вопрос.

На каком-то уровне она догадывается, что ее муж убийца. Очевидно, Лэнг тоже это улавливает, потому что начинает играть на этом:

– Отчего вы думаете, что ваш муж может быть к нему причастен?

– Я вам что, подозреваемая? – по-птичьи взлетает голос Бекки. – С какой такой стати? – Ее рука на груди сжимается в кулачок. – Боже мой, да кто вообще умер? Назовите!

– Майкл Саммер, например, – отвечаю я. – Он вам знаком?

Она часто моргает.

– Нет. – Ее брови напряженно сдвигаются. – Имя мне совершенно не знакомо. И что, меня все равно надо подозревать? Где же справедливость?

– Справедливость мы с вами обсудим позже, – отвечает Лэнг, не подтверждая и не опровергая ее статус подозреваемой. – Например, вы можете сказать, где были четырнадцатого числа?

– Это день рождения нашего сына, – без запинки отвечает женщина. – Мы его отмечали всей семьей. Были все вместе.

– И чем вместе занимались? – спрашиваю я.

– Ну как чем… Просто были здесь. – Бекки жестом обводит дом позади себя. – Небольшая семейная вечеринка, только мы и дети.

– С какого по какое время? – бдительно уточняет Лэнг.

– Да мы не считали, – она пожимает плечами. – И день, и вечер. Днем готовили барбекю у бассейна, а вечером заказали пиццу, которую ели под просмотр «Джуманджи»[5].

– Во сколько вы отправились спать? – спрашиваю я.

– Была суббота, так что детишки допоздна играли в «Монополию». Они ее любят. А мы с Ньюманом сели проверять работы: он – своих студентов, я – своих учеников.

– Дело нужное, – Лэнг кивает. – Во сколько же вы улеглись?

– Я – где-то в начале одиннадцатого. Ньюман, кажется, задержался подольше. Ну так у него и задания куда более сложные, чем мои.

– Если бы он ушел, вы бы об этом знали? – спрашивает Лэнг.

Женщина ощетинивается:

– Странный вопрос. Конечно. Но он не уходил.

Хотя именно это частенько происходит в ситуациях, связанных с семейными отношениями. Семейство спит, а убийца тихонько ускользает…

– У вас есть камеры наблюдения, способные подтвердить, что после десяти вечера из дома никто не выходил? – спрашивает Лэнг.

Губы Бекки сурово сжимаются.

– Таких камер у нас нет.

Лэнг вздергивает бровь:

– Ну и дом у вас… А как же безопасность для вас и ваших детей? Впрочем, мы проверим у соседей. У них камеры наверняка найдутся.

Бекки скрещивает на груди руки.

– Может, мы себе их тоже установим.

– Да, и напоследок, – якобы спохватываюсь я. – Хотелось бы взглянуть на коллекцию поэзии вашего мужа.

– Вы хотите… хотите взглянуть на… Нет! – Бекки выставляет перед собой руку. – Зайти в дом я вам позволить не могу, дети испугаются. Нет уж, извините. – Ее щеки жарко вспыхивают. – В ответ на любое ваше несогласованное действие мы вызовем адвоката.

– Ничего, мы уже уходим, – успокаивает Лэнг и достает из кармана визитку, предлагая ее Бекки. – Если вспомните что-нибудь, пусть даже мелочь, которую нам следует знать, позвоните. Всякое, знаете ли, бывает…

Сердитым движением она хватает карточку с его ладони.

– Так и поступим.

– Приятного вечера, миссис Смит, – прощаюсь я, чуть приподняв подбородок.

Мы с Лэнгом возвращаемся к машине, где тот, едва запустив мотор, выпаливает:

– Слушай, она же вылитая ты!

Этот коммент я игнорирую, сосредотачиваясь на собранной информации.

– Она призналась, что у него есть коллекция поэзии. И поняла, что мы здесь из-за ее мужа. Ей известно, что он монстр. Ее можно расколоть.

– Да понял я, – отмахивается Лэнг. – Давай вернемся к моему первому пункту. Она похожа на тебя.

– Как и миллионы других шатенок с зелеными глазами.

– Даже черты лица как у тебя. А он тебя выслеживал, Джаз… Мне не нравится, куда все это движется.

Глава 30

Лэнг выезжает с подъездной дорожки – и лекция понеслась:

– Необходимо всерьез обсудить вопрос о твоей безопасности. Перед нами убийца, который проявляет к тебе самый пристальный интерес. Когда эти монстры переходят на личности, гибнет наш личный состав.

Ну прямо про моего отца. Не о нем ли он говорит? И продолжает, продолжает… И еще немного продолжает. Я чувствую, как к шее приливает жар. Отключаюсь как могу, превращая голос Лэнга в белый шум. Он нащупывает кнопки, нажатие которых мне в тягость.

«Сфокусируйся, – колдую я. – Следуй метóде и лови убийцу».

По мобильному звоню патрулям, чтобы они сняли данные с камер у соседей. Когда заканчиваю, Лэнг, слава богу, умолкает.

Не теряя сосредоточенности и по-прежнему следуя методе, я бросаю взгляд на один из своих составленных ночью списков и уточняю, что делать дальше. Сверяюсь с папкой, кто в окружной прокуроре курирует это дело.

– Ага. Помощник прокурора – Эван Адамс, которого ты не выносишь по причинам, коими не желаешь делиться, – говорю я, как будто Лэнг своих нотаций и не читал, а я не включала его в игнор. – Хорошая новость в том, что я с ним лажу. Не так давно мы с ним вместе успешно предъявили обвинение, и вышел достойный приговор.

– Ну а плохая – помимо того, что этот ублюдок вообще здесь задействован?

– Беря во внимание, что ты его ненавидишь – подозреваю, из-за какой-нибудь юбки, – ты, вероятно, знаешь, что он красив и талантлив, что в переводе означает «заносчив и амбициозен».

– Знаю и это, и не только это. Он зассыт обвинять, если это рискованно, но если начнут сыпаться трупы, то вполне может скомандовать «фас», даже если ситуация еще не созрела.

– Вот именно, – говорю я. – Обоюдоострый меч. Его самого можно назвать чуть ли не записным убийцей, как Поэта. Я ему позвоню. Назначу встречу и попытаюсь обойти эту проблему.

– Возвращаясь к тому, что ты смотришься как жена Ньюмана…

Я со вздохом перебрасываю страницу в папке.

– Сэм, – настаивает Лэнг.

Мы сейчас на хайвэе и снова урчим в неподвижном потоке машин. Потому от этого разговора никуда не деться.

– Лэнг, я тебя услышала.

– Услышала? А мне почему-то так не кажется.

Все мое хладнокровие и сосредоточенность тают на глазах. Я рывком поворачиваюсь к Лэнгу.

– Итан, я слышу тебя прекрасно. Мне, как никому другому, ясно, насколько опасна эта работа, черт бы ее подрал. А свою или чью-либо безопасность я никогда не принимала как должное. Не планирую и сейчас.

– Тебе нужна дополнительная защита.

– Что? Может, мне еще попросить, чтобы ты каждую ночь у меня дежурил? Или раздеться догола? Это защитит меня от опасности? Не переводи внимание с себя на меня.

– Ну что ты творишь, Сэм?

– «Отца застрелили у меня на глазах» – какая часть этой фразы тебе не понятна? Я уже забрызгана кровью с ног до головы. Его кровью, Итан. Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу ее смыть? Неужели ты думаешь, что я вкалываю на этой работе хотя бы день без мысли об этом?

Нетерпеливый звук клаксона.

Я поворачиваюсь – транспортный поток, оказывается, пришел в движение. Мы снимаемся с тормоза и молча едем. Тишина – острое лезвие между нами, готовое порезать одного или сразу двоих. Лэнг включает погромче радио, подвякивая песне в стиле кантри (его способ показать, что он уступает, по крайней мере сейчас). Моя ступня постукивает по коврику, пальцы наигрывают ритм на колене, при этом ни то, ни другое не имеет ничего общего с музыкой. Дело в десяти миллионах нервных окончаний, которые он задел. Проходит пять полновесных минут, прежде чем напряжение в машине ослабевает до степени, которую можно считать терпимой. Ступня перестает подергиваться, хотя пальцы – еще нет.

Мобильный телефон блямкает эсэмэской. Я приветствую возвращение к делу, которое заполняет мои мысли. Сообщение от офицера Джексона: добровольный анализ ДНК собран со всех. Сделано в рекордно короткие сроки, что меня, собственно, не удивляет. Джексон продолжает впечатлять. Я пересылаю сообщение Лэнгу. Вслух не говорю просто потому, что не хочу возобновлять с ним разговор. Спустя несколько минут он заезжает на стоянку при участке и занимает отведенное место, прежде чем выключить радио, но не мотор и не кондер.

– Джаз, – жалобно подначивает он.

– Да поняла, поняла, – говорю я. – Тебе не все равно. Ладно, мы друзья. – Смотрю на него. – Может, даже лучшие.

– Наверное, потому секс нам и не светит?

Я смеюсь:

– Ты когда-нибудь перерыв делаешь?

– Ну вот, заставил тебя засмеяться… Между прочим, это ты предложила мне у тебя переночевать, и чтобы мы вдвоем разделись.

– Ты знаешь, что я не это имела в виду. Секс – не наш метод. У нас его не бывает, и я даже не думаю, что ты его со мной захотел бы.

– Чего я хочу, – уныло говорит Лэнг (видно, один из моментов, когда на него это находит), – так это чтобы ты жила, никуда не девалась и по-прежнему не давала мне житья. Я ведь той ночью подумал, что тебя тоже убили. Ты же была со своим отцом. Когда мне позвонили, я сам внутри как будто помер. Ты же это знаешь?

В этот момент я сознаю, что так полыхала в своем личном аду, отчаянно пытаясь выкарабкаться из геенны огненной, что не замечала, как рядом горят все остальные. В том числе и моя мать.

– Я знаю, на тебе это тоже сказалось. Правда. Но смерть отца не ослабила меня как детектива. И мне нужно, чтобы ты снова мне доверял.

– Да я тебе верю больше, чем всей нашей гоп-компании! Это дело не похоже на другие дела, и ты это знаешь. Пропал без вести один из наших.

– Если Поэт действительно ходит за мной, то тогда, даже если я соскочу с этого дела, он все равно не отвяжется и сможет на меня напасть. Так что, пока ты не предложил мне уехать или спрятаться, скажу сразу: ничего из этого я делать не буду. Если его внимание не привязано ко мне, оно перейдет на кого-то другого. А моя задача этого «кого-то» оберегать. Такова моя клятва.

– Я знаю.

– Так чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты была живой.

– Вообще-то это входит в мои планы.

– Не все складывается так, как запланировано. Давай-ка сейчас зайдем и обсудим, что нам нужно для ареста этого мудозвона.

Лэнг открывает дверцу и первым выбирается наружу.

Глава 31

Мы с Лэнгом входим в участок, готовые разделять и оперировать, но не успеваем добраться до своих столов, как на пути у нас встает Чак.

– Мы все еще ждем видеозапись с твоего дома, – говорит он мне. – Но… – Жестом приглашает нас следовать за ним. – Я тут кое-что хочу вам показать.

Мы не противимся. Как верные маленькие детективы, следуем за компьютерным богом в конференц-зал. По дороге он указывает на некую троицу, сидящую за столиком возле его закутка – двоих парней и одну девушку, отрешенно тюкающих по своим ноутбукам.

– Наши новые стажеры, – поясняет Чак. Заслышав его, все трое поднимает глаза, но он жестом указывает им вернуться к своим компьютерам. – Давайте-давайте, усердствуйте. Наша задача – спасать жизни. Время для вас – критический фактор.

Чак продолжает свой путь в уверенности, что мы исправно идем следом, помечая и записывая имена.

– Что это с вами, коротышки? – бормочет из-под губы Лэнг. – Чего это вы такие начальственные и крикливые?

Слово «крикливый» вызывает у меня смех. Лэнг буквально три дня назад усвоил его от маленькой старушки, когда та сказала ему отойти, иначе она «включится на крикливость». Он тогда, будучи не при исполнении, остановился у пышечной. Со старушкой они схлестнулись из-за того, кому из них достанется последний глазированный пончик. Я потягивала кофе и смотрела, как Лэнг пристыженно отступает, проигрывая схватку.

– Что это с вами, гиганты? – перефразирую я. – Чего это вы такие расслабленные? Ждете, когда мы включимся на крикливость?

– Ой, не надо, – смурнеет Чак. – Только не ее. И так голова раскалывается.

Картина на входе в одну из конференционок у нас на этаже в самом деле вызывает улыбку. Здесь, оказывается, уже создана довольно сложная схема расследования. Мы с Лэнгом сбоку подходим к длинному столу для совещаний и оказываемся лицом к доске. Чак останавливается по другую сторону, тоже рядом с доской, представляющей собой смесь пробки, белого шпона, а также фотоснимков и карт, пришпиленных непосредственно к стене. Указывает на рядок снимков:

– Это установленные люди, которые были на чтении, в их числе трое сотрудников. У меня есть их имена, возраст и марки их машин. Сейчас мы просматриваем изображения с камер, ищем подозрительные транспортные средства. Также для всех нас я завел информационные блокноты – в них включены все зарегистрированные на сегодня улики, карты местности близ места преступления и много чего еще.

– Впечатляет. – Я довольно киваю. – Вижу, ты задействовал кадровый ресурс, и результат сразу налицо: вон сколько деталей на этой доске… Обалдеть. – Смотрю на Чака с усмешкой. – И почему ты сам не детектив?

– Боюсь стволов, крови и пауков. Да и тебе я нужен сугубо в моем ракурсе.

– Хотя сам только и делаешь, что смотришь на снимки тех же стволов, крови и пауков в оскверненной земле… – Я вздыхаю.

– У меня уже от одних этих фоток кошмары.

На это я не смеюсь и даже не спрашиваю, на кой ему эта работа. Помалкивает и Лэнг, и не без причины. В нашей работе кошмары не снятся лишь немногим, и тем не менее мы по-прежнему воюем на этой войне. Уж так мы устроены. Это единственное, в чем мы видим себя.

Я кладу сумку на стол и начинаю в ней рыться.

– Вот что мне нужно первым делом. Прежде всего видеозапись возле моей квартиры. А еще на доске у нас должно быть фото Ньюмана. Сейчас он у нас в центре внимания. Ты молодец, что его нашел. Нам нужно раздобыть что-нибудь, неважно что, но существенное настолько, чтобы обеспечить арест, прежде чем этот тип совершит новое убийство.

Чак, опустив подбородок, пытливо смотрит мне в лицо.

– Он, должно быть, провалил встречу, отчего вселил в вас такую уверенность.

– То, что мы думаем, неважно. А значение имеет то, что мы можем доказать.

Я подхожу к доске и крупно вывожу на ней: «ПОЭТ». Затем бросаю взгляд на Чака.

– Вот его имя, пока мы не установим настоящее.

Ответа я не жду, а начинаю записывать профиль, который уже составила у себя в голове:

Организованный убийца.

Планировщик.

Интеллектуал.

Хорошая работа.

Прикрывается благополучием семейного круга (может даже убеждать себя в своей нормальности).

Белый.

Возраст за сорок.

NB: интерес к поэзии и, возможно, знание юридических процедур.

Закончив, я поворачиваюсь к Чаку и Лэнгу:

– По Ньюману Смиту можно ставить галочки против каждой строки.

– Да, профилю он соответствует, – подтверждает Лэнг. – И мой радар все это тоже ловит. Так что вот он, наш главный подозреваемый. Единственная хорошая новость, которую ты только что озвучила, – это что перед нами организованный планировщик. Который действует не наобум и делает «проработку», прежде чем убивать. Теоретически у нас есть небольшой интервал для передышки. Что дает время поймать его прежде, чем он снова убьет.

Я скрещиваю перед собой руки, чувствуя, как в груди растет протест.

– Время у нас есть теоретически, – замечаю я, – но на деле его нет. Вопреки профилю, я не думаю, что на этот раз он будет мешкать.

Глава 32

Лэнг встает, уперев руки в бока.

– Ты это чувствуешь как бы нутром, верно?

– Верно. Пока он очередным убийством не подтвердит мою правоту, остается надеяться на чутье.

– А в чем, кстати, его отличие от других?

– Ну как тебе сказать. – Я с видом безнадежности развожу руками. – Во-первых, у него способности. Затем, он все продумывает заранее. И дает нам знать: сделать все он может хоть сейчас, несмотря на то что мы толчемся рядом.

Мой голос набирает громкость, и Чак прикрывает дверь; при виде этого я слегка сбавляю децибелы.

– Далее, он точно знает, что делать. Действует как по науке. Набил руку. Готов ко всему.

Я вслух декламирую оставленное им четверостишие:

Кто смеется в зубах у ненастья,

Тем не менее чая сквозь тьму

Отыскать среди звезд тропку счастья,

Где б Хозяин явился ему.

– Он над нами потешается. А себя видит божеством, до величия которого мы, простые смертные, никак не дотягиваем.

Лэнг фыркает.

– Спесь – вот что его погубит. Так всегда бывает с этими двинутыми ублюдками.

Чак успел вернуться и снова стоит с другой стороны стола.

– Что еще я могу сделать из того, что пока не сделано?

– Давай отмотаем назад, – предлагает Лэнг. – Сосредоточимся на том, что он – планировщик. Независимо от того, как быстро грохает своих жертв, он все равно остается верен типажу и не склонен убивать кого-то в месте, которое никогда раньше не посещал. Значит, в какой-то момент он побывал и в книжном магазине Саммера – до той ночи, когда с ним расправился.

– Может быть. – Я киваю. – Или даже сделал это столько раз, что довел систему до совершенства. И частью этой совершенной системы является то, что он никогда не рискует быть замеченным дважды.

– Он засветился с тобой и в том книжном магазине.

– Может быть, я стоила того, чтобы рискнуть?

Лэнг морщится.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Добавлю в тему, – подает голос Чак. – В связи с убийством Саммера проверены близлежащие камеры и парковки. Не найдено ничего, что могло бы нам как-то пригодиться.

– Что-то мне это напоминает. – Я усмехаюсь. – У Саммера камеры тоже были отключены. И по моим он сработал четко.

– Ваше жилищное управление назвало кое-кого из обслуживающего дом персонала, – говорит Чак. – Мы их сейчас пробиваем. Будем сличать с любым, кто появится в привязке к делу Саммера.

Я двигаюсь дальше, размышляя вслух.

– Образец ДНК Ньюмана мы сегодня не получили – не было возможности. Что, если попросить протестироваться его жену?

– Можно обработать и ее, и его, – говорит Лэнг. – Мне это по душе, только нужно признать очевидное: у нас нет ДНК, с которой эти анализы можно было бы сравнить.

– Если мы не можем увязать его с этим объектом, нужно найти другой, где он еще не был так искушен, как теперь. Тот, где он мог оставить свою ДНК.

На это Чак досадливо машет рукой и плюхается на стул за столом.

– Об убийстве, где значились бы цианид или поэзия, мне ничего не известно. Ноль. Зеро. По крайней мере, здесь, в Техасе.

– Это ожидаемо. – Я пожимаю плечами, усаживаясь напротив. – Потому мы и запросили у федералов отчет по ВИКАП, который помог бы с более широким охватом. А пока мы ждем этого отчета, давайте поищем, кем этот тип был до того, как стал Поэтом.

Лэнг садится рядом со мной, и я объясняю гипотезу, которая у меня пока лишь формируется.

– Я думаю, чтобы так гладко убивать, не оставляя никаких улик, наш подопечный долго тренировался. И только теперь, достигнув статуса мастера, он оставляет за собой подпись: стихотворение. Своего рода экслибрис[6]. Думаете, вот это, про судьбу, было первым? Я сомневаюсь.

– Учитывая, что в половине случаев протоколы были полным дерьмом, возможно всякое, – возражает Лэнг.

– Или, может, он каждый раз видоизменял подпись, – рассуждает Чак.

– Тоже не исключено, – соглашаюсь я. – Лично я сейчас вся сконцентрирована на поэзии, потому что поэтические чтения вроде Саммеровских – это особый вкус, и то оставленное стихотворение не было чем-то, вынутым наобум из шляпы. Оно говорит о подлинном знании искусства поэзии. Работать нам предстоит на текущем месте преступления, но мыслить нужно шире, с выходом на прошлые места, где преступник мог оставить ДНК, другое стихотворение, или, как сказал Чак, тип подписи.

– Но по такой логике, – замечает Лэнг, – преступления до того, как появилась подпись, были преступлениями, где его мастерство было скромнее.

– До того, как он заделался небожителем и Поэтом, – заключает Чак.

– Совершенно верно, – соглашаюсь я. – Нам нужно искать нюансы на нынешнем месте преступления. Какой-нибудь другой вид яда или подозрительное самоубийство, но жертвы все равно должны укладываться в пределы академического круга: студенты, преподаватели, литературоведы… Это его епархия. Там мы можем выйти на след Поэта, хотя ранняя версия может выглядеть не совсем так, как нынешняя. Нам также нужно выяснить, где он был. Какие поездки совершал последние, скажем, пять лет?

Лэнг отвергает пятилетний коридор.

– Давай уж возьмем лет десять. Эти уроды начинают смолоду. – Он переводит взгляд с меня на Чака. – Я свяжусь с детективом, который занимался пропавшей девочкой из его приемной семьи.

У Чака звонит мобильный.

– Один из наших стажеров только что прибыл с фрагментом записи с камер. Я ее как раз жду.

– Это мое, – оживляюсь я. – Давай-ка лучше я займусь.

– Что-нибудь еще? – спрашивает Чак. – А то у меня сейчас целых пять стажеров: двое запланированных и трое новичков, на которых я просто не рассчитывал. Давайте-ка их к чему-нибудь привлечем.

– У тебя стажеры растут, как сорняки из задницы, – ехидничает Лэнг. – Что за нашествие и как скоро они исчезнут?

– Университет Остина, специальная факультетская программа по уголовному праву. Но так они загружают нас впервые, да еще без предупреждения…

Меня охватывает неприятное чувство; я представляю всех этих студентов, сидящих на семинаре у Ньюмана.

– Без предупреждения? Когда у тебя появились все эти стажеры?

Чак собирает несколько листов и засовывает их в папку.

– Один из них – Кент, мой давний помощник. Затем – Луиза, для вас. И тут сегодня днем как снег на голову сваливаются еще трое неучтенных. Спрашивается, куда их девать? А тут вы материал в самый раз подкинули… Ну, я заморачиваться не стал и сразу усадил их работать, как раз перед вашим приходом.

Лэнг чертыхается и мечет в меня красноречивый взгляд.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Что он определенно работает быстро? – спрашиваю я. – Да, именно это.

– Подлый ублюдок, – цедит Лэнг. – Он использует их и их задания, чтобы за нами следить.

– Не столько следить, сколько опережать, – поправляю я. – А заодно путать нам карты.

Руки Чака ложатся на стол.

– Погодите. Я что-то не понял. О ком идет речь?

– О Ньюмане, – отвечаю я. – К тебе они свалились с его кафедры, причем вскоре после того, как мы закончили его допрашивать.

Чак бледнеет.

– Они… они работают на Поэта?

– Ой, какой ты прозорливый, коллега, – саркастически кривится Лэнг.

У Чака отвисает челюсть.

– Бог ты мой… Все они прошли предварительную проверку. Потому им и дали допуск. Я никогда… это не может… я не думал…

– Ты права, – глядя на меня, перебивает его Лэнг. – Он думает, что уже одержал над нами верх.

– Он не просто думает, что уже победил. Он над нами насмехается. Эти стажеры не знают, что они здесь по указанию убийцы. Он их просто использовал, чтобы отправить нам послание. Мы до него добраться не можем, а он до нас может, когда и как захочет, причем в любой момент.

– Вот почему он прошлой ночью стоял у тебя под дверью.

– Да, – сдавленно выговариваю я. – Именно поэтому он там и стоял.

Глава 33

Чак взвивается как ужаленный:

– Я должен сейчас же от них избавиться!

– Да сядь ты. Погоди, – одергивает его Лэнг.

Глаза Чака расширены от волнения. Он садится, хотя все еще не может успокоиться.

– Вот так, хорошо, – комментирует Лэнг. – Теперь давай обсудим наши ближайшие шаги.

Чака опять прорывает:

– Они мне сказали, что пришли по душу детектива Сэм Джаз – прямо так и сказали! Их сюда явно подослал Поэт. Я понял: они подручные убийцы. А может, даже и сообщники. Они могли…

Я вмешиваюсь, пока он не задохнулся от собственной паники:

– Чак, никакие они не убийцы. У нас нет даже фактического подтверждения, что их прислал Ньюман. Ты, кстати, можешь провентилировать это дело?

– Сегодня уже поздновато.

– Да просто взять и спросить.

– Хорошо, спрошу. Этого достаточно?

– Пока да, – отвечаю я. – Давай, задай им вопрос.

Чак берет трубку и с поспешностью нажимает кнопку связи.

– Привет, Лори, – здоровается он, когда кто-то на другом конце выходит на связь. – Тебя кто прислал работать к детективу Джаз? Хорошо, спасибо. – Он вешает трубку. – Ньюман Смит. Ну что, шлю их обратно?

– Пока нет, – повторяю я. – Постой, притормози на минутку.

Щеки у Чака красные, как томаты.

– Они работают на убийцу.

– Ньюман их использует, как обычно поступают психопаты, – спокойно объясняю я. – Им свойственно манипулировать и использовать людей.

Не следует за ним в эту кроличью нору и Лэнг:

– Я соглашусь с Джаз. Эти стажеры – просто фигурки, которые передвигает человек, считающий себя в некотором роде верховным существом. Нам нужно прямо сейчас обдумать, как повести себя с этими стажерами и каким посланием это будет для Поэта. Подожди, всего-навсего. – Его внимание переключается на меня. – Если мы их отошлем, то это будет один импульс. Если мы этого не сделаем, то будет другой. Это сводится к тому, как он отнесется к обоим и как на них реагирует. Он – убийца. Убийцы убивают. Итак, Джаз, я задаю вопрос, основываясь на твоем профиле: какой посыл заставляет его убивать из раза в раз?

Чак резко, с присвистом вдыхает:

– Если их отослать, он может совершить новое убийство?

– Да погоди ты! – сердито обрывает его Лэнг. – Помолчи минуту.

Чака я сейчас не замечаю. Я сосредоточена на том, что только что обозначил Лэнг, и обозначил правильно. Все сводится к пресловутому quid pro quo – «услуге за услугу». Ньюман ждет конкретного ответа, и этот ответ определяет, что мы получим взамен. Тяжесть дилеммы давит камнем. Это бремя, которое Лэнг сейчас взвалил на меня.

Встаю и подхожу к доске, где я написала профиль. Словно посторонняя, читаю написанные мною слова: «Организованный убийца. Планировщик. Интеллектуал».

Где же ответ? Он не приходит. И когда я снова поворачиваюсь к коллегам, во мне сквозит беспомощность.

– Как он отреагирует на наш ход с интернами, я не знаю. Знаю наверняка лишь то, что любой из них мог случайно проинформировать его об этом деле. Чак, отправляй их по домам. Мы с капитаном обсудим, как и какую дополнительную помощь тебе оказать. Я поговорю со своими контактами в ФБР и прокуратуре; посмотрим, какие ресурсы есть у них для нас.

Дверь распахивается, и в комнату врывается капитан – шерсть дыбом, когти наружу, глыбы мышц напряжены – медведь, думающий нас задрать, пока не пикнули. Дескать, не жить вам всем. Лэнг с Чаком машинально вскакивают, и теперь мы просто стоим и таращимся, чувствуя между собой и шефом гудящую волну напряжения. Сейчас откроет по нам пальбу, только успевай уворачиваться.

– Что-то мне подсказывает, разговор здесь идет о Ньюмане Смите? – иезуитски любопытствует он.

– Вам о нем известно? – хмурюсь я в ответ.

– Да, черт возьми! И что у него есть мощная адвокатская поддержка, леди и джентльмены. Вы не могли меня хотя бы предупредить, прежде чем отправляться с наручниками за одним из крупнейших доноров мэрии?

Теперь уже завожусь я, и не на шутку:

– При всем моем уважении, капитан, я не помню, чтобы мне вручали список доноров мэрии с разрешением убивать, когда им заблагорассудится. И уверяю вас, что в моем умозрительном резюме Ньюмана Смита не указано «профессор», «донор» и «убийца». А только «профессор» и «убийца», и то пока гипотетически.

– Учитывая этот ваш сарказм, детектив Джаз, – рычит на меня капитан, – я понимаю, почему Ньюман конкретно выделил вас. Вы ему не нравитесь.

– А что, убийце должен нравиться детектив, хватающий его за руки в очередном убийстве? – огрызаюсь я в ответ.

Колючий взгляд, теперь полностью предназначенный мне, и только мне, приобретает темный, адский оттенок гнева.

– Не испытывайте меня, Джаз. – Его голос низок и тяжел, как смертоносная пуля. – Результат вам, боюсь, выйдет боком. У вас есть против него конкретные доказательства?

– Пока нет, но…

– Тогда держитесь от него подальше, черт возьми! – рявкает он как приказ.

Чак прочищает горло и поднимает руку – ни дать ни взять робкий школьник перед учителем, но страх перед убийцей перевешивает.

– Капитан?

Взгляд, который капитан бросает в его сторону, полон нетерпения, граничащего с язвительностью:

– Чем обязан, Чак?

– Ньюман прислал со своего курса стажеров и сказал им прикрепиться к детективу Джаз.

Как будто это спасет меня и нас, или перестанет действовать в угоду мэру и Ньюману.

Капитан, как и ожидалось, отмахивается:

– Адвокат уже поставил меня об этом в известность. Это их способ лишний раз напомнить нам о многочисленных уровнях опеки нашего отдела. Реагируйте на это сообразно.

– Убийца с манией величия, у которого мэр пляшет на ниточках, – кисло усмехаюсь я. – Просто загляденье.

– Хватит, детектив Джаз! – рыкает капитан и с резким разворотом выходит из комнаты.

После секундной паузы Лэнг делает шаг вперед:

– Я с ним поговорю.

– Не надо, – я преграждаю ему путь к двери. – Лучше я.

И бросаюсь вслед за шефом, прекрасно понимая, насколько рано я вышла из отпуска и как запросто меня могут турнуть домой. Но мне все равно. За эту работу я взялась не для того, чтобы мной помыкал капитан, – и уж тем более серийщик, прячущийся за своей невинной семьей и деньгами.

Глава 34

Час поздний, персонал уже почти покинул здание, отчего путь капитана к кабинету проходит беспрепятственно. У меня, впрочем, тоже: я несусь следом, стуча каблуками по коридору, наперегонки со своей горячностью. Вот я уже непосредственно за ним, в то время как он входит к себе в кабинет – небольшое пространство, куда он не успевает закрыть дверь. Да, собственно, и не пытается. Он знает, что я здесь.

К тому моменту, как шеф огибает свой стол, я уже стою перед ним в позе уязвленной добродетели.

– Капитан. А я уж думала, вы не такой, как мой отец.

Он взирает на меня с тем же показным высокомерием, какого я ждала бы от Ньюмана. Мой отец высокомерно себя не вел, но я напоминаю себе, что и честностью он тоже не искрился. Невольно возникает вопрос, не принадлежит ли и Мур к породе тех, кто нечист душой.

– Как вас понимать, детектив? – осведомляется он мрачно.

– С каких это пор мы отпускаем на волю убийц только из-за того, что они кидают политические подачки?

– Вы устроили сцену в университете.

Я смеюсь, но смех этот недобрый.

– В самом деле? Я их так много устраивала за свою карьеру?

– Вы только недавно оправились после потери отца.

– Вот как? Вы списываете мое поведение на стресс в связи с утратой – дескать, она не в себе, обычно она была тихая? Так, что ли? По-вашему, я теперь что, сама не своя?

Шеф чуть заметно поеживается (да-да, я это вижу), хотя это не мешает ему нанести контрудар:

– Вот и сейчас вы ее закатываете.

– Я обороняюсь, чего мне по логике делать как бы и необязательно. Я здесь в своих стенах, и вообще заслуживаю более уважительного отношения, чем все это. И я не устраивала никакой, даже малейшей сцены с Ньюманом во время опроса. Если он это так подал, то он лжец. За всем этим происходит нечто большее, чем вы успели понять. Хотелось бы знать почему.

– Я ведь тоже там был, – подхватывает успевший подойти Лэнг, прикрывая за собой дверь. – Обо мне он вроде как не упоминал?

– Нет, Лэнгфорд, – подтверждает капитан, – этого он не делал. Очевидно, ты на сей раз держал рот на замке.

Лэнг презрительно фыркает.

– На случай, если вы не знаете меня и ее, я не из спокойных. В сравнении с ней. Этот козлина играет с ней в игру. Ее соседка видела, как он прошлой ночью ошивался рядом с домом. Проник в подъезд и стоял у нее под дверью бог знает сколько времени.

Капитан резко переводит взгляд на меня:

– Это правда?

– На записи с камер фигурирует мужчина в бейсболке и худи с капюшоном, – говорю я. – Мы полагаем, что это был он.

Шеф напрягается лицом:

– То есть четкой уверенности у вас все же нет. А мы не можем что-то предъявлять ему без доказательств. Это базовый полицейский постулат.

Он прав. Против Ньюмана у нас нет ничего, кроме его своекорыстия и надменности, но ни то, ни другое не объявлено вне закона. Не числись Робертс пропавшим без вести, я тотчас приступила бы к работе, исходя из того, что Поэт – это он. Но Робертс пропал. Данный разговор не может закончиться без касательства этой темы.

– Выслушайте нас, капитан, – говорит Лэнг. – Джаз взялась за это дело – мы за него взялись, – когда Робертс покинул город настолько резко, что это показалось подозрительным.

Молодчина Лэнг. Вышел на верный путь как раз там, куда нам нужно направить этот разговор. Но тут же с него и съезжает.

– А затем у нас было то противоречивое интервью с Ньюманом, – продолжает он. – Той же ночью какой-то тип ошивается под дверью Джаз, и нам сдается, что это он следил за ней в ходе ее утренней пробежки.

Так мы самопроизвольно возвращаемся к отсутствию доказательств и моим внутренним ощущениям, которые тоже из категории недоказуемого, то есть снова по нулям.

Взгляд шефа возвращается ко мне:

– Теперь вы.

Я уклоняюсь от той части, где реально не видела, чтобы кто-то за мной следил.

– Мы собрали доступные записи с камер наблюдения, где проходит мой маршрут пробежки. Сейчас я как раз собиралась приступить к просмотру.

Между тем Лэнг делает разворот обратно к Робертсу:

– Изначально, капитан, детектив Джаз приняла дело от Робертса. Теперь Робертс пропал без следа, а с Джаз творится вся эта чернушная хрень.

– Ну, пропавшим он еще не числится, – шеф досадливо морщится. – На появление в Хьюстоне ему отводилось две недели.

– Телефон у него не подает признаков жизни, – замечаю я. – А исчезновение внезапное и полное. Что-то здесь не так, капитан. Что он сказал, когда подавал рапорт о переводе?

Лицо Мура напрягается.

– Он перезванивал. Работа в Хьюстоне его уже ждала.

Он смотрит между нами, жесткие черты его лица пронизаны скрытым беспокойством, которое он не готов выдавать.

– Вы не проезжали мимо его дома?

– И даже заезжали туда, – признаюсь я. – Хорошая новость в том, что он собрал вещи и уехал. Это подтверждает идею об уходе по собственной воле. Хочется верить, что именно так оно и складывалось.

Лэнг подбирается ближе, к краю разделяющего нас стола, наэлектризованная атмосфера вокруг которого сменяется более спокойной, конструктивной.

– Вам будет полезно услышать, что о том убийстве Саммера расскажет Джаз.

Капитан бросает на меня строгий, полный недоверия взгляд, но я не тушуюсь и излагаю все. Мои теории об убийце, которого я теперь именую «Поэтом», включают профиль, который облекает Ньюмана гладко, как зимняя перчатка, которая всегда удачно прячется, и ее не найти. Временами в мой рассказ вклинивается Лэнг и чем-нибудь его сдабривает – скажем, странноватым поведением жены Ньюмана. Свой отчет я заканчиваю словами:

– Я связалась с ФБР и попросила составить профиль в подтверждение моего, а также пробить через ВИКАП.

– У вас тут, оказывается, не только болтология, – задумчиво произносит капитан Мур, – но и вполне серьезный подход…

Ремарка насчет «болтологии» звучит оскорбительно, но я напоминаю себе, что излишне чувствительна к этому человеку, который заменил моего отца.

– Подход, который не помешал бы мэру, – говорю я с усмешкой. – Нам лучше поймать этого убийцу сейчас, пока по городу не протянулась цепочка трупов, а пресса не начала винить нас в верхоглядстве из-за того, что он типа политический донор.

Капитан сжимает челюсти так, что как бы ненароком не хрустнули, а затем удивляет своим ответом:

– Согласен. Приму это к сведению. А по Робертсу объявлю тревогу. – Он поднимает подбородок, медленным взглядом рассматривая Лэнга. – Что делается для того, чтобы найти Робертса?

– Ищем, – слегка теряется тот. – Все это время, не переставая. Думаю сейчас возобновить работу и найти фирму по переезду, услугами которой он пользовался.

– А как быть с Ньюманом? – спрашиваю я, желая услышать от шефа отмашку, чтобы затем уже поджимать в плане содействия.

Капитан в ответ меряет меня тяжелым взглядом.

– Не знаю, наш ли парень этот Ньюман. Но мне не импонирует мысль о Робертсе как о пропавшем без вести, а также, как выражается Лэнг, «чернушная хрень» о том, что происходит с вами. Действуйте осторожно и осмотрительно. И следите за своей спиной. На вашей улице я выставляю патрули, и не вздумайте со мной спорить. Не переспорите. – Он смотрит на Лэнга. – А вы за ней приглядывайте.

Лэнг с готовностью кивает, а капитан устало встает из-за стола.

– От дежурства вы отстранены до особого распоряжения. Свои дела передадите Монро и Гонсалесу.

Я не спорю. Вместо этого настаиваю на большем:

– Нам нужны ресурсы. Помощь сотрудниками. Хотелось бы получить офицера Джексона, одного из первых, кто прибыл на место убийства Саммера.

– Пойду вам в этом навстречу, – соглашается Мур и кивком указывает на дверь. – Оба свободны.

От добра добра не ищут, и мы с Лэнгом предпочитаем без проволочек исчезнуть. Бодро направляемся к двери, но тут шеф окликает:

– Детектив Джаз.

Я останавливаюсь вполоборота и со спины слышу:

– Найдете на ваших записях Ньюмана – и я лично позвоню прокурору насчет выдачи ордера.

Понятно. Он говорит, что я ошиблась на его счет. Что его нельзя купить.

«Посмотрим», – отвечаю я мысленно.

Глава 35

Нашу встречу с шефом мы с Лэнгом не комментируем. Сходимся на едином постулате, который в принципе отражает все: «Одолели с минимальным перевесом». На этом стоп – и пора возвращаться к работе, потому что она – единственный способ помочь делу.

Как-то незаметно приближается начало восьмого, и мы наконец устраиваемся за столом для совещаний – Лэнг с краешка, я посередке, – думая приступить. Пока обсуждаем, что заказать из еды, к нам подсоединяется Чак, присаживаясь напротив.

– Стажеров спровадил всех, – докладывает он. – А тем, кого прислал Ньюман, велел завтра не возвращаться. Ужин заказываем?

– Да ты иди, Чаки, – предлагает Лэнг, – поздно уже. Мы тут сами.

Тот щетинится и упрямо поджимает подбородок.

– Я остаюсь. Чак решил – Чак сделал.

– У тебя что, семьи нет, чувак? – вздыхает Лэнг.

– Была, – отвечает Чак, – да сплыла. И детей прихватила.

Как, собственно, и у большинства в этом здании. Вам, кстати, известно, что, по статистике, в правоохранительных органах процент разводов достигает пятидесяти? А в некоторых особо стрессовых секторах и вообще шестьдесят-семьдесят.

– Только не вздумай никому говорить, что у тебя в кармане лежит ключик счастья, – подначивает Лэнг. – Сладкое дерьмо, которым ты мажешь бутерброд, возбуждает аппетит и мотивирует. Тебе двенадцать есть?

– Лэнг, – хмурюсь я.

– А что «Лэнг», – он пожимает плечами. – Я верен реальности. Ты это знаешь.

– Тридцать пять не хочешь? – бросает Чак, глядя при этом на меня. – А реальности верен как раз я. Я – ее хранитель, специалист по фактам. Так что остаюсь. Работа – это все, что у меня есть.

– Чак, ты нужен нам свежим, – примирительно говорю я. – Иди лучше домой. Отдохни. Есть, кстати, хорошая новость: капитан будет нам помогать. По-доброму, без развешивания лапши на ушах.

Не без усилий, но мы, наконец, убеждаем Чака отправиться домой.

Спустя полчаса мы с Лэнгом все в работе, попутно уминая сэндвичи (есть тут у нас одно любимое местечко, где мы их берем). Лэнг занят обзвоном фирм по переезду; поздний час создает ему препятствия, и он встречает их смачной руганью.

В это время я выискиваю в материалах дела все, что могла упустить ранее. Просмотр записей с камер откладываю, и тому есть свои причины. Мне нужны фокусировка, сосредоточенность на мелких деталях, а сейчас я нахожусь, мягко говоря, не в самом лучшем для концентрации месте. Еда, а также едкие остроты Лэнга при обходе преград – не лучший способ достичь этой цели.

Я просматриваю опись всего, что было собрано на месте преступления; особый интерес представляют книги стихов, найденные на сиденьях и под ними. Я почти представляю, как Поэт берет одну из них и оценивает содержание. Делаю пометку. По этим книгам нам в экстренном порядке нужны результаты медэкспертизы, и ради этого я готова предъявить карточку пропавшего полицейского.

Робертс действительно пропал, и живым мы его не найдем – это я чую нутром. Хмурясь от одной этой мысли, между звонками ловлю Лэнга:

– Слушай, я все никак не сложу два и два насчет Робертса. Он ведь действительно подал в отставку…

– Подал, по телефону. – Лэнг, потирая челюсть, откидывается на спинку стула. – Звучит как-то мутно. Кто знает: может, он говорил с приставленным к голове пистолетом…

– Но им было подано заявление на работу в Хьюстоне. Значит, он уволился и потом обратился туда насчет работы. А значит, наверняка в какой-то момент разговаривал с хьюстонским офисом?

– Ну да, по процедуре так оно и положено, даже если б первый звонок за него сделал капитан… – Лэнг подается вперед и хватает телефонную трубку. – Сейчас наберу Хьюстон и добуду у них информацию.

Я сижу и с живым интересом жду, что он там узнает. Попытка успехом не увенчивается – ни нового начальника Робертса, ни тамошних кадровиков нет на месте.

– Все ушли, – он печально вздыхает. – Придется ждать до завтра.

Я киваю. При этом вся ситуация с Робертсом начинает мне видеться несколько странной. Нет сомнения, что он мертв или в лучшем случае скрывается. Тела нет. Нет и стихотворения. Тот стих Поэт оставил потому, что гордился своим убийством; для него это казалось оправданным. Так сказать, месть по заслугам. Робертс же с Поэтом не совмещаются логически.

Глава 36

Со вздохом смирения я снова сосредотачиваюсь на своей работе, на этот раз – набирая номер криминалистической лаборатории. Само собой, в трубке звучит автоответчик – час уже поздний.

Что ж. Свой завтрашний день начну с того, что заскочу к криминалистам и разведу там костерок под некоторыми нерасторопными. Как раз когда я расправляюсь с последним сэндвичем, Лэнг, с шумом отодвинув стул, встает.

– Ну их на хрен. Это путь в никуда. Еду домой к его бывшей. У них там традиционно любовь и ненависть. Может, услышу что-нибудь путное…

– Ты думаешь ее ошарашить?

– Придется, – соглашается он. – Если Робертс мертв, что толку ее щадить, огораживать от всяких там душевных травм… Все равно все со временем выяснится. А так хоть какая-то надежда.

Я издаю тяжелый вздох:

– Понятно. Давай.

При этом в глубине души мы оба понимаем, что надежды нет. Есть лишь правосудие, которому мы служим, и если нужно добиться своего, то приходится действовать быстро.

– Позвони и дай мне знать, как все прошло.

– Я потом вернусь и отвезу тебя домой. Ночевать буду у тебя на диване. – Лэнг подмигивает. – Не волнуйся, голым рассекать не буду.

– Это ты лишнее. В няньках я не нуждаюсь. И, пожалуйста, слово «голый» прибереги для себя.

– Ты же первая сказала его в машине.

– Отстань.

Настроение у Лэнга меняется, он как будто трезвеет:

– Робертс – доказательство, что перед плохими парнями мы все уязвимы.

– Ничего, я подготовлена.

– Думаешь, он не был? – Ответить мне Лэнг не дает: – Цианид действует необратимо. Если по возвращении я тебя здесь не застану, то еду к тебе. Перестань, Джаззи: на твоих диванах я уже спал. Кроме шуток, ну? Я джентльмен.

– Я тебя знаю и доверяю, но у меня есть поддержка в виде патруля.

– У этого типа хватает смелости без стеснения, в открытую насылать своих стажеров. Так что приеду, и кончен разговор. – Лэнг перекидывает сумку через плечо. – Как соберешься домой, отпишись. В противном случае встречаемся здесь, и я тебя отвезу. – У двери он притормаживает. – На камерах наблюдения что-нибудь есть?

– Сейчас только приступаю.

– Позвони, если найдешь этого ублюдка, – приказным тоном говорит Лэнг и выходит из конференц-зала.

Я смотрю ему вслед. Вот именно поэтому мы никогда, никогда не сможем с ним встречаться. Друзья? Определенно да, и я ни за что не захочу его лишиться. А вдобавок к этому он еще и редкостный неряха. Переключая внимание на компьютер, я достаю из сумки плитку шоколада и, шелестя фольгой, вскрываю ее. Снабженная достойным допингом, щелкаю по папке с записями камер, которые мне по имейлу прислал Чак.

Всего в папке пятнадцать файлов. Просмотр я решаю начать с процесса пробежки, то есть до того, как я заскочила в кофейню. Хочется отсмотреть всю хронологию пробега и посещения кафе в том порядке, в каком они проходили, чтобы убедиться в охвате всех и каждого, кто там появлялся. Кроме того, я знаю, кто был в кофейне. Вопрос в том, маячил ли кто-нибудь из них в кадре на протяжении моего маршрута?

Я не торопясь делаю пометки насчет того, кого и где вижу, но повторно никто не мелькает, и никто не выглядит знакомым.

Я как раз подбираюсь к своему видео в кофейне, когда звонит мобильный – на дисплее номер Уэйда. Часы показывают восемь тридцать; вот и хорошо, как раз можно сделать перерыв.

– Приветик, – здороваюсь я. – Есть новости?

– Отчет для тебя придет послезавтра. Профиль займет чуть дольше времени, ну ты понимаешь.

– Само собой. Спасибо за подмогу.

Как специально, раздается еще один звонок.

– Наверное, Лэнг. Погоди секунду.

Я нажимаю кнопку связи и слышу:

– Джаз? Это Джексон, офицер.

Ого, вот это оперативность… Я открываю рот сказать, что мы вовлекаем его в дело Саммера, но договорить не получается. Он опережает меня с сообщением:

– Здесь еще одна жертва. Та же история: связан, во рту бумажка. Я сперва позвонил диспетчерам, чтобы передали, но подумал, что вы, наверное, захотите узнать напрямую.

У меня обмирает сердце. Я была права. Он не терял ни секунды, а нам не хватило поворотливости, чтобы его остановить. Поэт убил снова.

– Ясно, – натянуто отзываюсь я. – Спасибо. Шлите адрес. Я сейчас буду.

Адреналин захлестывает; я вешаю трубку и восстанавливаю связь с Уэйдом:

– Здесь очередное убийство. Почерк тот же. Мне надо ехать.

– Созвонимся.

Это все, что он говорит; работа и отношение ко мне не позволяют спросить больше. Все вопросы отходят на потом, за что я Уэйда реально ценю.

– Так и сделаем, – обещаю я и отключаюсь как раз в тот момент, когда мне на телефон звонит диспетчер. Я разговариваю, одновременно собирая сумку. К тому времени, как я подтверждаю выезд на место преступления, ко мне поступают эсэмэски от диспетчера и от Джексона. В них указан адрес.

Я смотрю на него – и холодею. Это в паре кварталов от моей квартиры.

Глава 37

Я выхожу в жаркую духоту августовского вечера, от которой кожа в секунду становится липкой. Не чуя под собой ног, стремглав пересекаю тротуар. Вокруг уже совсем темно, и эта темень душит гнетом смерти и сопряженного с ней насилия. В эти минуты мне перехватывает горло от догадки, что место этого убийства было выбрано из расчета поддразнить меня. Поэт таким образом выразил намерение сдержать свое обещание. Интересно, было ли убийство Саммера прелюдией для Робертса? Обещанием, что он по списку следующий?

Усаживаясь в машину, я изрядно нервничаю; при этом ощущение оружия на бедре успокаивает не в пример сильнее обычного. Не то чтобы Поэт явится за мной сегодня вечером. Нет. Ему хочется, чтобы я в эту ночь терзалась, как в аду, пока он блаженствует в лучах славы своего последнего убийства. Этот самый ад – то, что превращает мою короткую поездку в целую вечность.

Едва оказавшись в пределах видимости от места назначения, я обнаруживаю, что дорога там перекрыта, суетливо мигают огни, толкутся люди. В данный момент я нахожусь буквально в трех домах от своей квартиры. Решаю просто припарковаться у своего дома. Делаю разворот и максимум через минуту подъезжаю к нему со стороны улицы, а не гаража, где я обычно паркуюсь. Казалось бы, с гаражом удобно, но это не так. Мне хватает ума чувствовать себя в большей безопасности на оживленной улице, чем в закрытом бетонном боксе. Гордое звание детектива не должно быть оправданием для легкомыслия.

Я глушу мотор и, выбравшись из машины, подхожу к багажнику, где меняю свою офисную сумку на полевую и надеваю обувь на плоской подошве, которую держу специально для подобных случаев. После этого ставлю машину на сигнализацию и иду по шумной улице. Тут и там суетятся люди, а мое любимое итальянское заведение на углу переполнено публикой в ожидании столиков, за которыми можно будет поблаженствовать. Для меня это всегда на грани сюрреализма: как может беспечно течь их жизнь без какого-либо осознания, что чья-то жизнь только что угасла…

Я как раз прохожу мимо небольшого жилого комплекса в квартале от места преступления, когда вновь начинаю ощущать неизъяснимое покалывание – верный признак того, что за мной наблюдают. Оно крепнет одновременно с тем, как я миную небольшой, подлежащий ремонту многоквартирник. Мой ищущий взгляд невольно устремляется вверх, в сторону пожарной лестницы – туда, где загадочно сгустились тени. И, клянусь, на моих глазах кто-то там вкрадчиво исчезает во тьме.

Рука непроизвольно опускается на оружие, но на оживленной улице я противлюсь инстинкту его вытащить, из опасения вызвать панику. Вместо этого достаю из сумки фонарик, в белесом круге которого осматриваю пожарную лестницу, где, разумеется, никого нет. «Ты просто на взводе», – внушаю я себе. Вот и вся причина. Я чертовски взвинчена. Позволяю ему до меня достучаться, и это бесит. Мне нужно быть на месте преступления, а не играть в прятки с пустой пожарной лестницей.

Фонарик соскальзывает обратно в сумку, а я устремляюсь вперед, где впереди на тротуаре у заграждения колышется толпа из тридцати или более зевак. Готовясь к давке, я прикрываю ладонью свой значок и приопускаю плечо, действуя им как тараном. В руке у меня ай-ди.

– Уголовная полиция! – вынуждена я крикнуть с полдесятка раз, пока наконец не оказываюсь у первой линии оцепления. Здесь я в последний раз показываю свой значок офицеру, который жестом указывает мне пройти.

Вырвавшись от толпы, я иду к одному из отдельно стоящих домов. Сейчас здесь тесно от правоохранителей с разными эмблемами. Пересекаю освещенный передний двор, направляясь к ступеням крыльца. Там дежурит офицер Джексон, легко различимый по своей рыжине и внушительному росту. Сохраняя свой обычный стоический вид, он явно ждет меня.

– Криминалисты и коронер еще не прибыли, – докладывает Джексон. – Место происшествия мы оцепили и сделали несколько предварительных снимков. Так что картина довольно свежая. Тело в спальне.

– Кто нашел?

– Анонимный звонок. То же самое, что и с делом Саммера, если я верно припоминаю.

– Любопытно. – Из сумки я достаю перчатки и бахилы, один комплект протягивая ему. – Предлагаю составить мне компанию.

Он выгибает бровь.

– Хотите, чтобы я присоединился?

– Отчего бы нет. Хотите побыть детективом?

– Охотно, черт возьми.

– Тогда облачайтесь и следуйте за мной, только не разговаривайте. Пусть вас не удивляет, но для меня это важно. Нужно многое обдумать, и вам тоже. А утром ждем вас в участке. Вы по этому делу прикрепляетесь к нашей команде.

– Вот как?

– Да, именно так. Сегодня все утвердили.

Я тоже одеваюсь в спецодежду, а также вооружаюсь камерой съемки, которую прихватила с собой как дополнительную пару глаз.

– Нам известно, как убийца проник в дом?

– Задняя дверь была не заперта, – отвечает Джексон. – Но это на уровне предположений. Следов взлома не выявлено.

Насколько помнится, взлома не было и во время предыдущего убийства.

– Интересно, пускали ли его жертвы внутрь добровольно? – размышляю я вслух, но ответа не жду. Я просто все обыгрываю – и уже отворачиваюсь от своего спутника.

Входная дверь открывается с довольно громким скрипом, который подсказывает, что вряд ли это была точка проникновения, если только Поэта не приглашали внутрь, как я предположила. Или он просто караулил здесь и ждал? А что, действие не лишено логики. Убийца – планировщик. А планировщикам свойственно идти впереди игры, готовить сцену и разыгрывать на ней последующее убийство.

Джексон закрывает за нами дверь, и еще до того, как я вхожу в дом, меня пробирает жгучий холод кондиционера, выставленного на максимум. Мысленно я возвращаюсь к досье Саммера и сноске, которая почти вылетела у меня из головы. В той квартире стоял жуткий холод. Вероятно, это было ухищрением Поэта сохранить тело для более полной оценки его работы. Или же он, прежде чем убить, таким образом пытал жертву. Саммера нашли голым. Возможно, что и нынешняя жертва предстанет такой же. Я превозмогаю холод и через небольшую комнату прохожу к стенке. Центральное место на ней занимает изображение скелета в рамке. Во мне что-то шевелится – что-то темное и неприятное, чему я не могу дать названия.

Делаю снимок этой картинки, а затем окидываю взглядом коридор, ведущий направо, к спальне. Видеть тело я еще не вполне готова. Даже не знаю, почему. Ум словно противится, хотя на самом деле этого не должно быть. Тогда я бросаю взгляд налево, где совмещены жилая и кухонная зоны. Там видна коричневатая дешевая мебель, по виду взятая с распродажи. Явно съемное жилье какого-нибудь студента. Саммер же был респектабельным бизнесменом. На первый взгляд у этих двоих не могло быть ничего общего, кроме одного: он. Они оба удостоились его внимания, приведшего их к трагическому концу.

Мое внимание привлекает книжная полка – единственный здесь предмет меблировки, помимо дивана и журнального столика. Я подхожу туда и изучаю скудный рядок из шести книг. Все, как одна, на медицинскую тематику. То темное, болезненное чувство возвращается, словно по мне змеей скользит некое осознание, которого я страшусь вперемешку с почти тошнотворной уверенностью. Стряхиваю это чувство вместе с пробегающим по телу ознобом и сосредотачиваюсь на фотографировании книжной полки, так чтобы было зафиксировано каждое название.

Когда я с этим справляюсь, в уме у меня кристаллизуются два четких наблюдения: а) я здесь чуть не закоченела; б) полки в квартире у Саммера заставлены литературными изданиями, преимущественно известных и почитаемых поэтов. Я возвращаюсь к тому, что могло объединять этих двух жертв: получается, он.

Поворачиваясь, я щелкаю объективом во всех ракурсах, сдерживая желание поскорей пройти на кухню. Спальню и тело надо бы осмотреть до прибытия криминалистов; я уже и так потратила излишне много времени, топчась здесь. Где-то на периферийной линии различаю Джексона, но не смотрю на него. Он здесь затем, чтобы наблюдать. Я, собственно, для того же, и мое внимание он не привлекает. Пересекаю комнату, и как раз в тот момент, когда думаю двинуться дальше, в квартиру вваливаются криминалисты – причем не один, а сразу трое, в бахилах и защитных комбезах.

– Детектив Джаз, – представляюсь им я. – Старшая по объекту. Ждите здесь, пока офицер Джексон не даст вам добро. – Бросаю на него взгляд. – Дальше коридора никого не пускать.

Он кивает, а я направляюсь по узкому коридорчику, уже не обращая внимания на холод; прилив адреналина заставляет сердце учащенно трепетать. У единственной, глухо молчащей двери я невольно замираю. Стиснув зубы от внезапного страха (вздор какой-то – ты из полиции или как?), заставляю себя шагнуть в спальню. Остановившись сразу за дверью, окидываю взглядом простую комнату с кроватью, тумбочкой и бурым ковровым покрытием. И – само собой – с обнаженным телом мужчины, на стуле перед кроватью.

Подхожу, чтобы получше рассмотреть этого человека, который уже и не человек. Он – всего лишь оболочка. Ноги и талия привязаны к деревянному стулу. Голова свесилась на грудь. Пол внизу чистый. Если несчастный и был отравлен, его не вырвало.

Присев перед ним, я вглядываюсь, пытаясь подробней рассмотреть лицо – и тут у меня перехватывает дыхание. Я узнаю, что (вернее, кого) я нашла. Передо мной Дэйв из кофейни. Сразу же в ином свете предстают те медицинские книги на полке; дурное предчувствие обретает смысл. То, что это жилье Дэйва, я поняла сразу, как только увидела на стене изображение скелета в рамке.

Я вскакиваю, и разум сам собой воспроизводит нашу с Дэйвом вчерашнюю встречу, сразу после того, как из динамика моего мобильника рванулась аудиозапись стихов:

«Поэзия?» – с улыбкой спрашивает тот, обрабатывая мой заказ.

«Слова для души», – машинально повторяю я присказку своих студенческих лет, когда руководила пен-клубом, который был моим детищем лишь потому, что я не отличалась прилежанием в колледже. Руководство клубом куратор вменил мне как наказание с шансом исправиться, но для меня оно, наоборот, оказалось отдушиной. Загадки в стихах интриговали меня и создавали живую связь с моим дедушкой, который не жалел бессчетных часов, помогая мне с подготовкой к собраниям клуба.

«Для души? – Дэйв насмешливо фыркает. – Больше похоже на белиберду из слов, сметенных в кучу: по отдельности ничего не значат, но в совокупности для каждого свои».

«Приобретенный вкус, – соглашаюсь я, принимая обратно карточку. – Вполне сравнимо с анализом прихотей чьего-нибудь кишечника: как раз то, что врачи делают за деньги. Между прочим, залог твоей будущей профессии».

Он был убит из-за этой самой встречи.

Фактически убит из-за меня.

Изо рта у Дэйва торчит клочок бумаги. Надев на руку вынутый из сумки пакетик, я осторожно извлекаю эту бумажку – и, конечно же, нахожу отрывок стихотворения. Всего две строки, которые я хорошо знаю. Концовка Шестидесятого сонета Шекспира:

Но время не сметет моей строки,

Где ты пребудешь смерти вопреки[7].

Это стихотворение, помнится, мы в колледже даже анализировали. И не только мы. Для большинства оно о жизни и смерти, о течении времени. Для некоторых – о нетленности бессмертия.

А для меня оно опять же о судьбе. Еще один способ Поэта донести до меня, что этот человек должен был умереть. В силу необходимости. Ради более великой, возвышенной цели: его цели.

Глава 38

Дэйв мертв.

«Потому что я зашла в ту кофейню и с ним заговорила.

Он убил для меня».

Эти слова сотрясают, режут на части. Внутри меня все кровоточит. Теперь это личное, до непередаваемости. Шок проходит, сменяясь нарастающим гневом.

– Сэм?

При звуке голоса Хэйзел Ли, одной из самых блестящих судмедэкспертов в профессии, я рывком возвращаюсь к своим обязанностям. Запечатав вещдок в пакет, оборачиваюсь и вижу в дверях ее силуэт в комбезе и перчатках.

– Слава богу, ты не Тревор, – встречаю ее я, пряча пакетик к себе в сумку. – Последнее, чего мне надо, это добавочный уровень сложности, который он обычно привносит.

– Тревор в отпуске. Да, хвала богу за всех нас.

В комнату просовывается Джексон.

– Она меня отпихнула. – Он сердито на нее смотрит: – Девушка, я же сказал вам подождать.

В другой раз я бы над этим посмеялась. Видно, что Джексон понятия не имеет, с кем имеет дело в лице Хэйзел. Ее в самом деле частенько недооценивают, и можно понять, почему. На своем четвертом десятке и при росте метр пятьдесят она выглядит моложаво, при этом образованна и остра на язык; темпераментная американка китайского происхождения, напористое очарование которой проталкивает ее в любую щель.

– Он прав. – Она оглядывается на него с хитроватой улыбкой. – Потому что я – медэксперт и имею первоочередной доступ к телу. И эти вот дылды в полицейской форме мне здесь не помеха. Плюс, – она шаловливо покачивает пальцем, – я нравлюсь Сэм.

– И то и другое правда. – Я киваю Джексону, давая ей пройти.

Хэйзел примирительно гладит Джексона по рукаву:

– Ничего, вы пока новенький. Потом привыкнете.

Он бросает на меня растерянный взгляд, на что я ободряюще ему подмигиваю:

– Держите других, пока она здесь не закончит.

Джексон кивает и исчезает в коридоре. А мы с Хэйзел вместе стоим перед телом.

– Вот же хрень, – бормочет она, помножая мои ожидания на ноль своим вопросом: – А нельзя отключить эту холодину? – Зябко потирает себя руками в перчатках. – А то у вас здесь как в морге. Аж пупырышки по коже.

Хэйзел улыбается своей шутке.

Я холода даже не чувствую. Наоборот, охотно предпочла бы его пронзительности вины, которую я ощущаю, стоя здесь перед Дэйвом.

– Мне сложно над этим смеяться, Хэйзел. Юмор очень уж невеселый. И, кстати, повысить температуру мы пока не можем. Мне нужно считывать картину именно так, как ее замышлял убийца. Вы осматривали тело Саммера?

– Я ассистировала при вскрытии, – отвечает она. – И знакомилась с досье. Та штука со стихами несколько странная… Сейчас тоже оставлено стихотворение?

– Да. Я его уже упаковала.

– Интригует… Вы не знаете, о чем эти стихи?

– Так, примерно догадываюсь.

Подробностями я не делюсь. В частности, о том, что тематика поэзии приводит к гибели людей.

К счастью, Хэйзел оставляет эту тему, вновь сосредотачиваясь на Дэйве.

– Этот совсем свежий, – констатирует она. – Окоченение еще не наступило, но вы и без меня это знаете. Вероятно, это первое, что вы заметили.

Вовсе нет. О времени смерти я даже не задумывалась.

– Как раз это я и упустила, – признаюсь я. – Видимо, меня отвлекло то, что я его знала.

– Надо же, – Хэйзел бросает на меня пытливо-вопросительный взгляд. – Вы с ним знакомы?

– Так, мимоходом. Он работал в кофейне по соседству, и мы с ним как раз сегодня утром пересекались. Он – студент-медик. Точнее, был им.

– Жесть. При всем крутом нутре детектива, это выбивает из колеи. Помню, однажды меня вызывали из-за бывшего парня. Тяжелая выдалась ночка. При нашей последней встрече я сгоряча обозвала его «звиздюком». – Хэйзел бдительно поднимает руку. – Прошу не осуждать. Пальма первенства в этом деле у моей матери. Причем раньше я этим словом никогда никого не обзывала, за что мне потом оставалось себя корить. Ведь это, как я уже сказала, были последние мои слова, сказанные в его адрес.

– И что с ним произошло?

– Его убила новая подружка.

Хэйзел нагибается ровно настолько, чтобы рассмотреть лицо Дэйва как часть картины убийства. Наша светская беседа – своего рода смягчение борьбы со смертью; каждый ведет ее на свой манер. Обыденный разговор с элементом нормальности нередко помогает сохранять рассудок.

– Кожа обесцвечена. Налицо признаки кислородного голодания.

Хэйзел достает из кармана рулончик полиэтилена и, разостлав по полу, ставит на него свой чемоданчик и приседает рядом на корточки.

– Опять держу пари, что это был цианид, – говорит она. – Он выводит кислород из организма.

Я фокусируюсь на том, что она сейчас рассказала о предыдущем расследовании.

– Кстати, Тревор должен был прислать мне отчет о вскрытии Саммера, но я его что-то не видела.

– Он завалил меня бумагами. Получите его утром.

– Как он подтвердил наличие цианида, не дожидаясь отчета токсикологии?

– В зубе жертвы застрял кусочек гелевой оболочки с остатками вещества. – Расстегнув на чемоданчике молнию, Хэйзел встает на ноги. – По всей видимости, жертва пыталась удержать таблетку во рту и не дать ей упасть внутрь, но гель растворился. На самом деле оболочка должна была рассосаться, но такие казусы случаются. Ее защитили два коренных зуба. Отчет будет завтра. Я эти дела беру под свой контроль. Или вам вместо меня нужен Тревор? – спрашивает она, подмигивая.

Я презрительно фыркаю.

– Тревор мне нужен, как дырка в голове.

Шутка из разряда неудачных. Во всяком случае, для нынешнего вечера. Глотку мне обдает изжога.

– Удачно поработать, – перехваченным горлом выдавливаю я, отступая от Хэйзел, занятой сейчас тестами.

Мысли мои при этом неотступно заняты убийством.

Что между этими двумя общего? Пожалуй, поэзия.

Один ее обожал. Другой ненавидел.

Он судит о них критериями поэзии. В таком случае, если Дэйв стал мишенью из-за своей неприязни, то как насчет Саммера?

– Где он берет цианид – вот в чем вопрос, – бормочет Хэйзел, укладывая в пакетик мазок изо рта жертвы. – Может, он бывший военный? Завез оптом откуда-то из-за границы? У меня отец тоже служил. Он рассказывал мне истории, как легко запрещенные вещества, все на выбор, приобретались в определенных странах.

Бывший военный… А что, в чем-то подходит. Чувствуется, что он опрятен. Дисциплинирован. В этом плане вполне соответствует – и все же как-то не вяжется…

– Я в это вникну, – обещаю я.

Оставив ее за работой, приступаю к обходу комнаты, при этом заранее зная, что ничего стоящего не найду. Ни я, ни криминалисты. Поэт обводит нас вокруг пальца, и этому нужно положить конец. Я подхожу к единственному в комнате окну – с большой рамой, через которое мог бы влезть и крупный мужчина, – но как точку входа сразу же ее исключаю. Поэт вошел так, словно был здесь хозяином, и явно не через окно.

В тот момент, когда я начинаю отходить от окна, снаружи за стеклом проходит зыбкая тень. Я замираю, уставившись туда в ожидании еще одного движения.

На ум возвращаются слова Хэйзел: «Этот совсем свежий». Непонятно, видела ли я сейчас что-то в сумраке или нет, но он все еще здесь. Поэт все так же здесь.

Глава 39

Я отворачиваюсь от окна и, не говоря ни слова, направляюсь мимо Хэйзел, выхожу из спальни и обнаруживаю, что офицера Джексона нет на месте. По иронии судьбы, после упрека Хэйзел за отход от инструкций он проигнорировал мои. За коридором открывается гостиная, где работой заняты пять криминалистов. Одному из них я передаю бумажку со стихом.

– Важная улика, хранить тщательным образом.

Заручившись в ответ кивком, жестом обвожу комнату:

– Этот тип убивал и раньше, – довожу я до всех. – Он считает себя умнее вас. Докажите ему обратное.

Провожаемая глухим бормотанием, я выхожу на крыльцо, где дверь охраняет еще один офицер, но не Джексон. О напарнике я его не спрашиваю: на глупости Джексона у меня сейчас нет времени. Я снимаю перчатки с бахилами и, запаковав их, передаю ему:

– Приобщите к уликам.

Это я позаимствовала у своего отца, который однажды нашел следы ключевой улики на перчатке, что и раскрыло дело.

Как только он их забирает, я спускаюсь по лестнице, чувствуя, как после резкого выхода из ледяного дома под жаркую ночь кожу словно припекает. По периметру участка бликуют сполохи полицейских огней; сирены молчат, но в отдалении слышен приглушенный рокот голосов. Я срезаю путь прямиком к стене дома. Адреналин во мне бурлит, но это ощущение в себе я привыкла контролировать. Выверенным за годы движением достаю оружие и фонарик; само ощущение их веса в руках действует успокоительно. Медленно и расчетливо, под стать самому Поэту, пускаюсь вдоль дома, где усердствуют криминалисты.

– Детектив Джаз, – подаю я голос, – старшая по расследованию. Сзади дома кто-нибудь сейчас работает?

– Пока нет, – отзывается один из них. – Мы тут вместе, проходим от одной стороны к другой. Вы хотите изменить регламент?

– Нет. Я просто хотела знать план.

А также то, кто находился за домом, поскольку это вряд ли был один из нас. В принципе, это мог быть Джексон, если он вдруг рехнулся и решил пойти в обход служебных инструкций, но о его передвижениях сообщили бы криминалисты. Я продолжаю идти, не реагируя на просьбу о свете, из-за которого есть риск вспугнуть Поэта. На краю дома прижимаюсь к стене, приостанавливаюсь и медленно, дюйм за дюймом продвигаюсь к задней части – ровно настолько, чтобы вглядеться в темноту, высматривая там признаки движения. Ничего не обнаруживаю, но знаю, что видела в окне. Знаю и то, что я при этом чувствовала. Он здесь, и он меня ждет, но убивать не планирует.

А вот насмехаться?.. Это уже другая история.

С поднятым фонариком я смело делаю шаг за угол, высвечивая лучом темноту. Ночь безветренна и безмолвна, но здесь повсюду затаилась смерть – странный контраст с липковато-сладким ароматом жимолости, веющим от ближнего куста. Я медленно провожу лучом по пространству двора, а когда перехожу на кустарник, отделяющий дом от соседней многоэтажки, воздух внезапно твердеет в горле, а сердце гулко стучит в ушах.

Там, в ожидании меня, стоит укрытый капюшоном мужчина в бейсболке, лицо которого окутано тенью.

Глава 40

Только он и я посреди чернильно-черной ночи, а за окном, в нескольких метрах от нас, убитый им человек. Я направляю свое оружие, и мой палец прочно прилегает к спусковому крючку. Я могу застрелить его прямо сейчас, и это пресечет все его дальнейшие убийства. Если – или когда – он двинется, у меня будет два варианта: стрелять или преследовать. Пуститься в погоню я буду обязана. Он слишком умен, чтобы этого не сознавать. Возможно, он даже чувствует то искушение, что горит у меня в животе, – желание с ним покончить, чтобы он уже больше никогда не убивал. Он поставил на мой значок, на мою честь. Ему явно невдомек, как легко он воскресил во мне сущность дочери своего отца, способной оправдать что угодно ради благого деяния.

Я делаю шаг, чтобы ближе рассмотреть его лицо, но капюшон с бейсболкой скрывают черты. Он высокий. Худой. Не сказать чтобы атлетичный. Хотя, несомненно, бесстрашный. Я вооружена, а он даже не пятится. Он определенно надо мной насмехается, а может, и затаил мысль меня убить…

– Полиция, – выпаливаю я, хотя он прекрасно знает, кто я и что собой представляю. Мы оба знаем, что он знает. Просто я выказываю, что предсказуема настолько, насколько он ожидает. По крайней мере один из нас думает, что знает, как я поступлю дальше. Я – нет.

– Руки за голову.

Я неторопливо приближаюсь, шаг за шагом.

На его лице, кажется, мелькает усмешка. Секунда – и он ныряет в кусты. Черт. Он бежит, и его спина уже скрывается. А стрелять в него я не могу. Поэтому даю ему то, чего он хочет: пускаюсь вдогонку. Но врезаться в эти кусты, рискуя быть схваченной, недопустимо. И я вынуждена выверять свой путь, теряя драгоценные секунды. Продравшись наконец сквозь лиственную гущу, оказываюсь на парковке многоквартирника, где среди машин ему и мне прятаться одинаково легко.

Я приседаю на корточки, чтобы меня не было видно. Передо мной высится здание, и еще по одному справа и слева. Дома этого жилого комплекса не такие высокие, как те, что дальше, и расположены близко друг к другу. Я стою, по-прежнему не расставаясь с оружием и фонариком. Осторожно огибая машины, оглядываю пространство, где не видно ни одной живой души. Напряженно вслушиваюсь. Жду, и вот слышу шаги. Из-за старого драндулета выскакивает он и бежит к одному из зданий. Я со всех ног бросаюсь следом, но он впереди на значительном расстоянии проскакивает между двумя корпусами.

Прижимаясь к одному из них, я наблюдаю, как он бросается к противоположному. Остаюсь на стоянке, затем снова бегу, пытаясь нагнать его и отрезать. Это в принципе удается, и я уже близко, когда мне навстречу вдруг выныривает мальчонка лет десяти. Тормозя, я его едва не сбиваю, а тот при виде моего пистолета начинает вопить благим матом: «Мама! Мама!»

– А ну брысь домой! – командую я в попытке разминуться с ним. И эта небольшая задержка, похоже, оборачивается для меня потерей Поэта.

Наконец я добегаю до следующего здания и снова припадаю к стене, как вдруг передо мной возникает Джексон. От такой внезапности я вздрагиваю, в голове звенят тревожные колокольчики. Мое оружие направлено ему в грудь.

– Как ты здесь очутился?

Он поднимает руки вверх:

– Тише, тише. Полегче. Я видел, как вы скрылись в кустах. Подумал, может, понадобится помощь…

– А раньше где был?

– Объявилась мать Дейва, – быстро объясняет он. – Вне себя. Я с такими хорошо разбираюсь.

– Я говорила тебе оставаться на месте. – Голос у меня дрожит от смеси адреналина и гнева.

– Прошу извинить, – Джексон смотрит на пистолет. – Мне за это расстрел полагается?

Мне не нравится манера, в какой он исчез и появился, и я даже не знаю, куда это состояние может меня сейчас завести, хотя понятно, что не в хорошее место.

– Пока не знаю, – говорю я. – Зови подкрепление. Блокируй квартирник. Срочно.

Он выполняет, и едва убирает свою рацию, как до меня доносится:

– Джаз!

– Здесь! – кричу я на голос Лэнга.

И только тогда опускаю оружие, которое, оказывается, до сих пор было направлено на Джексона.

Глава 41

Опустив пистолет, я пристально смотрю на Джексона. Распоряжаюсь, уже снова на официозе:

– Следуйте инструкциям. Я ведь могла принять вас за убийцу и выстрелить. Ищите мужчину в худи с капюшоном и бейсболке.

Отворачиваюсь, но только потому, что в поле зрения находится Лэнг. Джексон за спиной меня уже как-то не устраивает.

– Что за хрень здесь творится? – сердито спрашивает Лэнг, когда мы с ним сходимся посреди парковки.

– Помимо убийства? Он был здесь. Я стояла с ним буквально лицом к лицу, а затем он удрал. Я хотела его пристрелить, Итан, – заверяю я (один из редких моментов, когда я называю его по имени). – Я действительно хотела его уничтожить.

– Ну и стреляла бы. Почему не позвонила мне, когда получила звонок от диспетчера?

– Все полыхнуло, как зигзаг молнии.

– Да еще и здесь, в двух шагах от твоей чертовой квартиры! Почему меня не набрала? Бл-лин!

Ненавижу, когда он так меня костерит, но, учитывая все произошедшее, приходится делать скидку.

– Ну хватит, Лэнг. Сосредоточься на жертве. Это бариста, с которым я сегодня утром пересеклась после пробежки. В телефоне некстати включились динамики, он услышал стихи, которые я слушала, и малость по ним проехался.

– Черт возьми… – Лэнг качает головой, потирая челюсть. – И теперь он мертв. За что?

– Да. Теперь он мертв.

Из кустов выходит группа из четырех офицеров; Джексон уже там, оживленно с ними переговаривается. Поэта им не найти, но они будут действовать по регламенту. А может, все же найдут?

Я сосредотачиваюсь на Лэнге и общей картине:

– Как там бывшая Робертса?

– В шоке. И знать не знала о его отъезде. Чтобы доказать это, мне пришлось свозить ее к нему домой. Она уверена, что он обязательно сообщил бы ей, что уезжает.

– И все же тела у нас нет, – замечаю я. – Поэт – любитель эффектных зрелищ, устраиваемых для нас. А Робертс сюда не вписывается логически. Не соответствует его профилю.

– Не начинай заново. Это не он. И не может быть он, если речь идет о Робертсе и мы оба знаем, что у тебя бзик по Ньюману насчет того, что он наш парень.

– Ты прав, все это так. Но наш убийца – любитель выставлять своих жертв на обозрение. А по Робертсу у нас нет главного свидетельства – тела.

– Ты все чрезмерно усложняешь. Робертс сблизился с Поэтом слишком плотно, и тот сообразил, что убийство копа чревато неприятностями, которые ему не нужны. Его желанием было продолжать свою игру. Поэтому от тела он просто избавился.

Он хочет продолжать игру. Лэнг прав. Им движет это.

– Итак, – подытоживаю я. – Этот разговор можно свести к одному: этой ночью я упустила Поэта.

Поворачиваюсь и иду к месту преступления, которое не соединяет точки ни с Ньюманом Смитом, ни с кем-либо другим. Поэт слишком искусен, чтобы такое допустить. Соединять точки придется мне, и я это сделаю. Живым ему больше не уйти.

Глава 42

Я стою в затенении прямо над людьми в синем, на той самой пожарной лестнице, где чуть ранее меня заметила детектив Джаз. Сейчас я наблюдаю, как полицейские суетятся, словно мыши в погоне за сыром; действия их бестолковы и разнонаправлены – само собой, совершенно не в ту сторону. Но я здесь, собственно, не ради них. Я здесь ради нее. Я всегда рядом с ней, гораздо ближе, чем она думает.

Хотя ей, конечно же, известно, что сегодня вечером я был здесь. О, как она меня сегодня ждала, как стремилась!..

Я стоял за окном спальни и смотрел, как она вытаскивает изо рта грешника те самые строки. Смотрел, как она прочитывает слова, начертанные мною для нее, и видел, как понимание скользнуло по ее прекрасному лицу. Она понимает великие произведения и те смыслы, которые эти слова привносят в наш мир, в само наше существование. После нынешнего вечера она должна понять, что является частью хрупкого равновесия вселенной, которое начинается с этих слов. И ей ведомо, что сегодня вечером я сделал за нее ее работу. Она открыла мне этого грешника. И я сделал то, чему, как мы оба ведали, нужно было свершиться.

Он высказался против великих произведений – стихов, что являются словом человеческим, направляющим всех нас. Я выправил равновесие добра и зла.

Детектив Джаз сейчас показывается из-за линии кустов, отделяющих жилой дом от обиталища грешника. Здесь она останавливается для разговора с офицерами, среди которых и детектив Итан Лэнгфорд. Вместе с ним она затем начинает спускаться по тротуару; они идут к ее квартире. До поры я позволю ему оставаться в твоей жизни, чтобы опекать и охранять тебя по той же причине, по которой я нынче отправлюсь домой и поцелую свою жену и детей. Эти обыденные люди, которых мы пускаем в свою жизнь, позволяют нам выглядеть усредненными. Они прикрывают нас собой, чтобы мы вершили свои благие деяния. И пока этот Итан Лэнгфорд служит данной цели, не мешая нам, он может оставаться на этой Земле. Если же сие изменится и он отступит от своего долга, ему тоже предстоит уйти.

Глава 43

Расстояние от места преступления до моей машины мы с Лэнгом преодолеваем в тишине. Разговоров нам хватило за отработкой улик. Так уж заведено, так мы строим свое партнерство. Каждое место преступления мы покидаем, не допуская до себя эмоций, которые могли бы нами завладеть. Нужно время, чтобы разделить их в себе, рассовать по полочкам. Это элементарное выживание, такое же естественное и необходимое, как дыхание.

Лэнг смотрит на мою припаркованную у бордюра машину.

– Припарковалась на улице?

– Дорога рядом с местом была просто адом. Логичней было встать здесь.

– Все верно. – Он коротко кивает. – В гараж будешь переставлять?

– Идея замкнутых пространств мне в эти дни как-то не очень.

– Умница. – Он указывает на свой «Мустанг», непосредственно через дорогу. – Моя голова сгенерила то же самое.

На подходе к машине я щелчком дистанционного брелока открываю багажник. Лэнг держится рядом. Свою полевую сумку я меняю обратно на офисную, но «лодочки» не переобуваю, а просто запихиваю каблуки в сумку.

Лэнг захлопывает багажник.

– Я тебя провожу.

– До дома, – конкретизирую я. – У меня ты не остаешься. Мне нужно побыть одной.

Он хмурится, вздымаясь надо мной надутым устрашающим медведем, и я чувствую внутри него борьбу. Ладно, сделаем так, чтобы ему было полегче…

– Я не могу допустить, чтобы он чувствовал себя победителем. То, что ты останешься, равносильно как раз этому. Ты сам это знаешь.

В его чертах сквозит понимание. Он услышал.

Иногда после самых страшных мест преступлений необходимо перебарывать свой страх и побеждать его, иначе продолжать не получится. И делается это обычно в одиночку.

– Идем на компромисс, – предлагает Лэнг. – Я провожаю тебя до подъезда.

Такая легкость капитуляции даже слегка удивляет, но одновременно с тем приносит облегчение. Оставлять Лэнга у себя я не собиралась. Но и не нарывалась на ситуацию, когда мы начинаем бодаться. Так что я киваю, и совместный путь мы продолжаем в молчании. Нам еще много что придется сказать насчет нынешних событий, но эти слова подождут до завтра.

Вот мы уже и у дома, готовясь напоследок пожелать друг другу спокойной ночи. Лэнг делает это в приказном тоне:

– Сейчас звоню патрулю и сообщаю, что ты поднимаешься на этаж. В следующий раз, черт возьми, жми на спуск.

При этих словах во мне разливается горечь сожаления. Поэт совершит новое убийство. Хотя я могла его остановить…

– Так и сделаю, – обещаю я, протягивая руку к двери и быстро заходя в коридор.

Прогулка более утомительна, чем обычно. Узковатая лестница освещена достаточно хорошо, но я задыхаюсь в этом тесном пространстве. Оказывается, на часах уже почти полночь; вокруг, как и следовало ожидать, ни звука, кроме моего усталого шарканья.

При виде родной двери меня наполняет неизъяснимое облегчение, и я вставляю ключ в замок. Едва приоткрываю дверь, как свет говорит мне, что внутри кто-то есть. Срабатывает инстинкт, и я бросаю сумку, выхватываю оружие и пинком распахиваю дверь.

Глава 44

Я переступаю порог, и внезапно передо мной возникает мужчина с поднятыми руками.

Уэйд.

Ого. Ничего себе. Уэйд здесь.

– Тихо, тихо, детка, – воркует он, как будто это уменьшительно-ласкательное словцо каким-то образом его спасет. Мужики часто пускают его в ход именно с этой целью. Скажи бабе «детка» или «лапочка», она и растает. А спросите, это когда-нибудь срабатывает? Не знаю, но только не сейчас, и точно не для Уэйда. Во мне внезапно вскипает злость. Так и жжет, так и пышет.

Я захлопываю дверь ногой и, шагнув, утыкаю ему пистолет прямо в грудь. Уэйд симпатяга, в свои тридцать восемь напоминающий моложавого Брэда Питта. Однако сейчас внешность его не спасает. Тоже мне, расположился: пиджак брошен на столе у двери, синий галстук, в тон голубым глазам, расслабленно свисает с шеи. Уэйд-Питт разместился вполне себе вольготно. Хотя и немного стыдно портить ему выражение личика, но я, пожалуй, решусь на это безотлагательно.

– Уэйд, что ты делаешь в моей квартире?

– Как что? У меня же есть ключ. Ты это знаешь.

– Не помню, чтобы я его давала на хранение.

– А у тебя, слава богу, есть мой, хоть ты им и не пользовалась несколько месяцев. Но это можно обсудить попозже.

– Ты напугал меня до чертиков. Я тебе его верну. Разговор окончен. Зачем ты вообще здесь?

– Звонил Лэнгфорд. Рассказал о твоем ночном визитере, как тот ошивался у твоей двери. Я тогда взял продвинутую камеру-невидимку и установил тебе над дверью.

Я строю гримасу. Ах вон оно что… То-то Лэнг внизу так легко сдался.

– Он знает, что ты здесь?

– Да, знает. – Уэйд смотрит на мой пистолет, прижатый к его груди. – Ты думаешь меня застрелить?

– Вино и шоколад принес?

– Ну а как же. «Годиву» и итальянский сорт, твой любимый. А еще у меня на автодозвоне ночная пиццерия, готовая принять заказ.

Что ж, ставки высоки. Я опускаю ствол.

Очевидно, сегодня вечером мне никого не подстрелить, хотя, может, и следовало бы. Я выдвигаю ящик стола и кладу туда пистолет. Как только ящик закрывается, Уэйд притягивает меня к себе и обнимает. Я уже и забыла, как приятно иметь рядом кого-то, кто не считает тебя слабой лишь потому, что в данный момент ты чувствуешь себя в проигрыше. Уэйд отстраняется и внимательно меня оглядывает.

– Ну что, по пицце?

Этот человек знает, как хорошо пицца залечивает кислотный ожог дурной ночи. Я уже не так зла, как была еще минуту назад.

– Хорошо бы.

– Супер. Я сам умираю с голоду. Сейчас делаю заказ. Вино на столике.

Через несколько минут он показывает мне мою навороченную камеру с системой мониторинга, которую устанавливает на мой телефон.

– Спасибо, – растроганно говорю я, а немного погодя, когда мы усаживаемся за сервировочный столик с вином и пиццей, добавляю: – Ты в курсе, что не остаешься у меня на ночь?

Уэйд кривит губы, но ничего не говорит, а только делает глоток вина.

– Сегодня вечером он убил человека, с которым мы еще сегодня утром шутили и общались.

И понеслось. Слова, которые я подавляла в себе из-за того, что, высказанные вслух, они каким-то образом усилятся в реальности, теперь безудержно рвутся наружу. Это не похоже ни на одно другое дело, с которым мы когда-либо сталкивались. Этот убийца убивает ради меня.

– Уэйд, ты не можешь остаться.

Мой голос теперь мягче, но он вибрирует от эмоций, которые мне сейчас непозволительны. Это заявление Уэйд игнорирует и откусывает кусок пиццы.

– Ты ведь знаешь, что я изучал серийных убийц, верно? Ну так используй меня. С этой недели на мне учебный класс, который я веду. Так что с завтрашнего дня буду связан по рукам и ногам. Остается только сегодня.

Я откусываю кусочек пиццы и обдумываю его предложение. В этой теме он действительно спец – из-за того что давно, еще до нашего знакомства, вплотную занимался поимкой одного неуловимого, матерого серийщика. Уэйд его нашел и поймал, чем сделал себе карьеру. С тех пор он консультирует по таким делам по всей стране. И не обсудить с ним мое было бы верхом глупости.

– Мы ж не для протокола, – заверяет Уэйд. – Кроме нас, здесь никого нет. Сядем и обсудим все детали, как в старые добрые времена.

– Да, конечно. Было бы здорово. Давай все проговорим.

– Давай. – Он доливает бокалы вином. – Выкладывай, что там у тебя.

Я рассказываю ему все о Поэте и о своей уверенности в том, что Ньюман Смит – наш человек.

– Он читал курс, увязывавший серийных убийц с поэзией, но это все косвенные улики. Конкретно сейчас я не могу доказать, что он – тот, кого мы ищем.

– Он соответствует твоему профилю, – рассуждает Уэйд. – По дороге сюда я, кстати, разговаривал с Лэнгфордом. Он сказал мне, что, по твоей версии, Поэт этим утром мог следовать за тобой. Через это он и выбрал Дэйва.

– Я знаю, что так оно и было. – Делюсь историей о своей аудиокниге и о том, как Дэйв случайно услышал по моему телефону стихи. – Убийца не просто одержим поэзией. Он ее еще и защищает, неким безумным образом.

– Что ж, тогда будем восхвалять Шекспира и жить себе в безопасности.

– Ты сейчас забавно сказал. Фрагмент, оставленный убийцей сегодня вечером, был как раз из Шекспира. Шестидесятый сонет.

– Есть мысли, что это может означать?

– Как я уже кому-то говорила, этот вопрос можно задать пяти специалистам и получить на него пять разных ответов. А вот что это значит для Поэта… Мне нужно время на раздумья. Он был в том кафе. Я там все сняла на видео, посмотри. – Я протягиваю Уэйду свой смартфон и демонстрирую съемку. – При этом никто из посетителей не был близок настолько, чтобы слышать наш с Дэйвом разговор.

Я хватаю свой ноутбук, а Уэйд перемещает пустую коробку из-под пиццы на пол.

– Откуда ты знаешь, что кто-нибудь во время вашего разговора не сидел там сзади?

– Я внимательно все фиксировала и не помню, чтобы кто-то там был.

Открываю запись с камер кофейни и нахожу тот момент, где я, сосредоточенно хмурясь, разговариваю с Дэйвом.

– Здесь обзор ограничен, – замечает Уэйд. – Ты не можешь видеть, кто стоит непосредственно за тобой, а также соседнюю барную стойку.

– Ты прав. Поэт мог там и быть, но не попасть на камеру. Только для этого он должен был знать, где они расположены.

– Может, он и знал.

Я хмурю брови:

– Каким, интересно, образом?

– А вот это вопрос, – говорит Уэйд. – Но меня больше беспокоит то, что этим утром он следил за тобой уже не в первый раз.

– Первое убийство, о котором нам известно, произошло всего несколько дней назад. И Робертс был детективом, который вел это дело. До того, как оно перешло ко мне, Поэт о моем существовании и не подозревал.

– Если не идти от обратного, – сомневается Уэйд. – Я уже указывал на это раньше: сколько детективов у нас имели отношение с поэзией? – Ответа он не дожидается: – Ни одного, кроме тебя.

– Уэйд, это просто смехотворно. Связь с моим отцом – я рассматривала ее как вариант, но он никак не мог знать мою давно похороненную историю.

– Опять же, если не идти от обратного. Сегодня вечером, Сэм, он убил для тебя.

Эта фраза звенит у меня в голове эхом:

«Сегодня вечером он убил для меня».

Эхо тех слов, что уже сидят у меня в рассудке, но эта оценка почему-то кажется излишне упрощенной. В Поэте есть нечто большее, чем одержимость одним человеком, и он фокусируется именно на этом.

– Хотя, в сущности, дело разве во мне? – возражаю я. – Оно в нем. Дэйва он убил, потому что тот задел поэзию, отозвавшись о ней уничижительно. Получается, я для Дэйва была просто средством, чтобы уязвить Поэта.

Встаю и вкруговую обхожу столик; мой ум работает быстро и четко.

– Дэйв оскорбил Поэта. Он принизил поэзию, заявив о ее никчемности. И, может быть, Поэт совершает эти убийства как бы от имени поэзии, но дело-то не в ней, а в нем самом. Отвергая поэзию, эти отрицатели отвергают его.

На губах Уэйда играет сардоническая улыбка. Он опять доливает вино, после чего встает и протягивает мне мой бокал.

– У меня ощущение, что Поэта ты понимаешь лучше, чем он понимает себя. И эту партию ты выиграешь. Верх будет за тобой.

Почти что тост. Я пью, но не за сказанное. Праздновать мне нечего. Еще сегодня я разговаривала с Дэйвом. А теперь он мертв.

Глава 45

Потребность вырваться из ада Поэтовых игрищ все же реальна, и на нее по-своему отвечает Уэйд. Он остается у меня на ночь, и не на диване. Наступает утро с нашими обязанностями, приправленными убийством. Ко мне Уэйд приехал, будучи уже ангажирован на отлов серийщиков – спецкурс для командированных в более крупном офисе Сан-Антонио. Под прессингом расписания он спешно принимает душ и одевается (да, он приехал со сменой одежды – предусмотрительность, дающая повод задать ему перцу, но я этого не делаю). Компанию он составил достойную – и в личном, и в служебном плане. Приезжал сюда ради меня. Так что мне ли ругать его за то, что он хороший друг?

Я все еще в шортах и маечке, которые успела надеть, пока он собирался. На подходе к двери Уэйд ловит меня за руку и притягивает к себе. Целует меня так, словно я по-прежнему его девушка, и я не сопротивляюсь. Повтор той же утренней процедуры, что была у нас несколько недель назад. Мы оба знаем, что продолжать такое из раза в раз я не готова. Это не наш стиль.

– Будь осторожна, – велит Уэйд голосом, грубоватым от смеси эмоций и настойчивости, выдающих его истинную тревогу. – Ты меня поняла?

– Ты тоже, – отвечаю я, потому что, несмотря на уверенность, что убийства в моей жизни коренятся все же в поэзии, а не в людях, меня по-прежнему точит то, что эту ночь он провел здесь.

Несколько секунд мы с Уэйдом смотрим друг на друга, но ничего больше не говорим. Поскольку оба знаем, что сказать нам нечего. Мы рискуем своими жизнями каждый день, и ожидать чего-то друг от друга можем лишь постольку-поскольку; вероятно, в этом проблема таких, как мы. Нет никого, особенно среди людей нашего круга, кто в любви к нам мог бы ощущать себя комфортно и в безопасности. Уж лучше нам быть одинокими.

Едва заперев за Уэйдом дверь, я хватаю свой телефон и активирую новое приложение, которое он мне установил и которое позволяет видеть мою входную дверь. Ага, работает. Я знала, что запустится без проблем, но, к сожалению, только такая проверка и успокаивает нервы. Поэт по-прежнему у меня под кожей.

Я иду в спальню с намерением одеться для утренней пробежки, но возле шкафа останавливаюсь. Идти сейчас на улицу мне нельзя. Не исключено, что там меня подкарауливает Поэт, и одному богу известно, к чему это может привести. С досадливым рыком я отправляюсь на кухню, кидаю в ведро пустую бутылку из-под вина и наливаю себе чашку кофе. Вдыхая ароматный парок, сажусь с текстом «Сонета 60» и между глотками выписываю каждую его строчку, ища смысл за пределами моего первоначального восприятия стиха прошлой ночью. Аннотация на веб-сайте гласит: «Данное стихотворение пытается объяснить природу времени, а также то, как оно проходит и воздействует на человеческую жизнь».

Хотя с такой трактовкой я согласна не полностью, человеческая жизнь все время связана с высшими силами, с Богом. А он считает себя божеством…

Я бегло прочитываю оба фрагмента, обнаруженные на местах преступлений. Сначала – тот, что был оставлен прошлой ночью на теле Дэйва:

Но время не сметет моей строки,

Где ты пребудешь смерти вопреки.

Затем – то, что нашли при Саммере:

Кто смеется в зубах у ненастья,

Тем не менее чая сквозь тьму

Отыскать среди звезд тропку счастья,

Где б Хозяин явился ему.

Ум незыблемо возвращается к тому, что ставилось во главу угла изначально.

Поэт мнит себя богом.

Саммера и Дэйва он счел недостойными жизни, что возвращает меня к контрасту между этими двумя типажами. Саммер поэзией наслаждался. Дэйв ее терпеть не мог. Но, так или иначе, у обоих была с ней связь, будь то через любовь или ненависть. Ну а Робертс? Технически он был с ней связан посредством дела, которое вел, но он не умер и передает послание стихами.

В таком вот логическом тупике я направляюсь в ванную принять душ, и к тому времени как надеваю свой стандартный брючный костюм, на этот раз с изумрудно-зеленой шелковой блузкой, ко мне приходит вывод. Возможно, они оба вызвали у Поэта обиду. Это единственное, что имеет смысл.

Вот бы сейчас обратиться к деду, который когда-то был специалистом в области литературы и поэзии, достаточно здравомыслящим, чтобы обсудить эту тему со мной… Но теперь этого уже не сделать. Те дни безвозвратно ушли, и надо будет прибегнуть к мнению тех, кто как-то в этом разбирается. Я сажусь за ноутбук и какое-то время навожу справки, после чего отправляю несколько мейлов.

Как раз когда я собираю сумку к выходу, мне звонит Лэнг:

– Убийца разгуливает на свободе, а она, видите ли, прохлаждается… Женщина, ты чего?

Я смотрю на часы: конечно же, уже девять, когда я обычно на рабочем месте с восьми.

– Я занималась материалами дела. А что это вы, черт возьми, мне на ночь глядя отмочили с Уэйдом?

– По закону, отказываюсь свидетельствовать против себя. Ты на работу идешь или нет? У нас тут теперь целая армия помощников.

– Выяснилось, где он взял цианид?

– Один из наших новых спецов над этим работает. Ты на работу выдвигаешься? – повторяет Лэнг.

– Скоро там буду.

Я кладу трубку. Он перезванивает:

– «Там» – это где, черт возьми? Ты куда засобиралась?

– С пробежкой сегодня утром не получилось. Ну, ты знаешь. Так что еду в тир.

– Значит, встречаемся там.

Он кладет трубку. Я перезваниваю:

– Черт возьми, Лэнг!

– Я тебя встречу.

– Тогда еду в офис!

– Езжай сейчас, или я приеду за тобой. У нас после обеда встреча с домовладельцем Дэйва. Пробуем заполучить какие-нибудь записи с камер вокруг его дома, но, похоже, там все глухо. Дом слишком далеко от дороги.

«Еще бы», – думаю я.

– Встречаемся в офисе.

Я ухожу со связи и направляюсь к двери, где с блаженством беру свое оружие и подвешиваю на себя. Через несколько минут я уже сижу в своей машине; дом Дэйва так близко, что я не могу удержаться от соблазна проехать мимо места преступления. Перед домом приостанавливаюсь. Во всех направлениях здесь натянута полицейская лента. Один разговор предрешил его будущее. Всего один незначительный разговор со мной. Говорят, что убийцы возвращаются на места преступлений. Таким вот убийцей сейчас чувствую себя я. Это ощущение меня заставил почувствовать он.

Меня зигзагом пронизывает гнев; я разворачиваюсь и трогаюсь с места.

Снова звонит Лэнг:

– Ну, ты где?

– Господи, Лэнг… Уже в пути. Работай над делом. Офицер Джексон там?

– Там. Тебя все еще донимает дерьмо, что произошло прошлой ночью?

– Думаю, нам нужно держать ухо востро. Хэйзел предположила, что цианид можно было раздобыть за границей, где всякие такие вещи легкодоступны. Она также предположила, что цианидом мог запастись кто-нибудь из бывших военных. А Джексон как раз из них.

– Погоди. Теперь ты думаешь, что это он – Поэт?

– Не так чтобы «да», но сбрасывать со счетов нельзя ничего. А ты как думаешь?

– Я? – Его голос напряжен. – Я тоже так думаю.

– И ты уверен, что он передал все образцы ДНК с места преступления? Я имею в виду, по делу Саммера криминалистам.

– Да, передал. Я разговаривал с ними утром.

– Ну, слава богу, хоть так… По Робертсу что-нибудь есть?

– Капитан звонил в Хьюстон. Они ничего о нем не слышали, но кое-что выясняют для нас. Ты сейчас где?

– Сижу у дома Дэйва, думаю.

Что, в общем-то, почти правда. Была ведь. Только отъехала.

– Сидишь и ждешь, чтобы появился Поэт?

– Если б это было так легко, Лэнг…

– Да уж. Если бы. Торопись давай.

Я без слов убираю трубку, но в сторону участка не еду. А делаю поворот в сторону университетского кампуса и здания, где работает Ньюман Смит.

Глава 46

Время близится к десяти утра, когда я паркуюсь на гостевой стоянке университета, в месте, откуда открывается вид на двери учебного корпуса. С полминуты сижу, превозмогая нервную энергию, которая струится сквозь мои пальцы на руле. Ньюман был достаточно смел и заносчив, чтобы однажды угрожать мэру. И он сделает это снова, а значит, окошечко возможности у меня остается крохотное, но оно все же есть, пока не захлопнулось окончательно. Я набираю Чака, который берет трубку на первом же гудке. Голос у него официальный:

– Чак Уотерс. Чем могу вам помочь?

Видимо, он не посмотрел на идентификатор абонента, что сейчас как нельзя кстати.

– Чак, не говори Лэнгу, что я на проводе, – приглушенно вещаю я, – или, клянусь, больше не дождешься от меня ни единой шоколадки.

– С ним я стараюсь общаться по минимуму, – успокаивает он. – И свои приоритеты храню свято: шоколад на первом месте. Что нужно?

– Какое у Ньюмана на утро расписание занятий?

В ответ клацанье клавиш и, наконец, голос Чака:

– Через полчаса у него перерыв. А затем – снова с часа дня.

– Спасибо, Чак. Ты супер.

Я невольно задаюсь вопросом, что убийца делает со своим перерывом назавтра после убийства. Надо бы это выяснить, но прямо сейчас у меня есть буквально полчаса, чтобы взглянуть на его машину.

Решение принято (возможно, не самое блестящее, но я ему в любом случае привержена); я открываю дверцу и выхожу туда, где сейчас постепенно набирает силу солнце, готовясь со временем превратить воздух в неподвижный зной. Жару я ненавижу; но, по крайней мере, я жива, чтобы насчет нее брюзжать. А вот Дэйв – нет. Из багажника я снова достаю полевую сумку, а на ее место укладываю офисную. Свою сумку-портфель и заметки я никогда не оставляю там, где их можно украсть. Такие, как Ньюман, сделают все, чтобы себя этим спасти.

Перекинув лямку через грудь, я шагаю к месту парковки Ньюмана, неторопливо озираясь в поисках любого, кто мог бы заметить мое внимание к его тачке. Таких набирается немного, и я подхожу к его минивэну – вариант авто, полностью отражающий его больное стремление к фасаду идеального семьянина. Мне думается о детях Ньюмана, которые по-своему являются жертвами чудовищных деяний своего отца. Неокрепшие души, которые однозначно будут травмированы, когда его истинное «я» будет раскрыто. Остается лишь надеяться, что они пойдут не в папу.

Присев возле заднего колеса, я фотографирую зернышки гравия, застрявшие в протекторе. Возле дома Дэйва гравия вроде бы не было, но кто знает – поблизости может оказаться парковка, посыпанная гравием, и это даст возможность рассмотреть появление его автомобиля в том районе. Отколупываю несколько зернышек гравия как образцы и укладываю в пакетик, который затем прячу в свою сумку. Затем обхожу машину и останавливаюсь у водительской дверцы, где прикидываю возможность сделать мазок на ДНК. На данном этапе в суде он принят не будет, но позже я возьму еще один – после того как докажу, что он наш парень.

– Что это вы себе позволяете?

При звуке ледяного голоса Ньюмана у себя за плечом и спиной, где я хотела бы его видеть меньше всего, я рывком оборачиваюсь и вижу, что он стоит рядом, буквально в нескольких шагах; чертовски близко. На нем желтовато-золотая «бабочка» под цвет цветов в его саду. Интересно, подбирала ли этот оттенок его жена и помогает ли ей этот символ семьи и дома притворяться, что он не монстр? Потому что она знает. Я видела это у нее по глазам. Я знаю, что она знает.

Я держу марку, а он не сводит своих умно-пронзительных зеленых глаз с моего лица. В душе за этими глазами притаилось зло.

– Что вы здесь делаете? – повторяет он вопрос.

– Жду вас.

– Больше похоже на то, что вы прячетесь здесь с тайным умыслом.

– Семантика. Люди вроде вас должны ее обожать, верно?

– Что значит «люди вроде нас»?

«Убийцы», – думаю я, но вслух говорю:

– Профессора.

Он усмехается кисло-сладкой усмешкой. Я его позабавила.

– Так вот в какую игру мы играем?

– Мы, – подчеркнуто говорю я, – в игры не играем вообще.

– Ах вот как? – подхватывает он вызов.

– Где вы были прошлой ночью?

Брови Ньюмана сходятся у переносицы.

– При чем вообще здесь прошлая ночь?

– У нас было второе убийство.

Понимание медленно заливает его лицо, в уголках рта зреет намек на гнев.

– Которое, по-вашему, совершил я, – произносит он.

Эти слова я не опровергаю и не подтверждаю, и лишь повторяю свой вопрос:

– Где вы были прошлой ночью?

Нескольких прохладных мгновений он изучает меня – и, несмотря на нехорошую бледность вокруг рта, совершенно не проявляет взрывной реакции, типичной для большинства застигнутых врасплох. А лишь непринужденно говорит:

– На благотворительном вечере с моей женой. В университете, на глазах у сотен свидетелей. А затем, дома, лег с ней же в постель. И мы обнялись, как дети.

Они обнялись. Я вас умоляю. Мысли возвращаются к безжизненному лицу Дэйва, и гнев зажигает в моей груди пронзительно-горячую точку.

– Вы знали студента-медика по имени Дэйв Гейнс?

– Медицинской школы у нас здесь нет, и вообще я преподаю на факультете уголовного правосудия.

– По крайней мере в одном из своих курсов вы увязывали убийство с поэзией, – напоминаю я. – А в Остине наряду с университетом есть еще и медицинская школа Делла – факт, известный нам обоим.

– Та школа находится на Ред-Ривер-стрит. И ее студенты здесь даже не появляются. Медики там, а судебники здесь. Их ничего меж собой не связывает. И студентам-медикам я не преподаю.

– Вы знали…

– Нет. Его я не знал. Что еще, детектив Джаз? – Его губы снова ехидно кривятся, и ответа он не ждет. – Слушайте, может, мне купить вам кулек пончиков? Это заставит вас уйти? Копы ведь любят пончики?

– Только в качестве празднования поимки убийц и помещения их за решетку. Скоро свои пончики буду есть и я. Теперь что касается моего ухода. Вы этого хотите?

Этот вопрос я задаю, несмотря на то что этот человек топтался у меня под дверью.

– Учитывая, что я даже не знаю людей, в убийстве которых меня обвиняют, я действительно хочу, чтобы вы ушли, – говорит он. – Хотя не похоже, что мне настолько повезет.

Я лезу в сумку и достаю набор для сбора ДНК.

– Проведите-ка по внутренней стороне щеки: мне нужен ваш образец ДНК.

Его острый взгляд скользит по тампону, затем возвращается к моему лицу; в глазах что-то потаенно злое, чему нельзя дать названия.

– Ну уж нет. Сдавать свою ДНК шустрому детективу, которому так и не терпится закрыть свое дело… Я слышал о нечистых делах вашего отца. Подозреваю, что яблоко от яблони недалеко упало.

Выдав мне эту оплеуху, он щелкает замком двери, забирается в свой минивэн и беспрепятственно скрывается. Я смотрю ему вслед и слышу его послание громко и ясно. Он только что дал понять, что знает обо мне далеко не понаслышке.

Глава 47

Мой первый порыв – помчаться в дом Ньюмана и поговорить с его женой, прежде чем он успел состряпать себе алиби, но этот шаг, увы, нелогичен. По здравом рассуждении я в первую очередь обратилась бы за образцом к ней. План, который мы обсудили с Лэнгом, именно таким и был: использовать ее, чтобы потом надавить на Ньюмана, что было бы моим следующим и вполне успешным шагом. Вот как сегодня утром надлежало действовать с подачи моей логической, более умной половины. Я же вместо этого пошла на поводу у эмоций, действуя по их указке, чего в моей работе допускать ни в коем случае нельзя. И вот теперь остается только злиться – на кого? На себя, любимую. Так облажаться… Просто отстой.

И я отправляюсь к себе в участок – короткий отрезок пути, не связанный с утренним трафиком. Подъехав, прямиком направляюсь в конференц-зал, где застаю в работе команду из восьми человек, включая Лэнга и офицера Джексона.

– Когда шеф оказывает поддержку, он действительно ее оказывает, – говорю я с порога, и все взгляды мгновенно устремляются в мою сторону.

На той стороне стола вскакивает на ноги офицер Джексон:

– Детектив Джаз, позвольте с вами поговорить?

– Сначала я, – обрывает его Лэнг, тоже вскакивая и направляясь ко мне.

Как обычно, формальный дресс-код детективов у него в игноре. На нем все те же джинсы, но есть и бонус – цветастая рубаха с коротким рукавом. Видимо, это для форса перед присланными помощниками: что может впечатлять больше, чем попугайская рубаха навыпуск?

Взглядом Лэнг указывает на дверь, и мы с ним оказываемся в пустом закутке среди моря кабинок.

– Джексон, похоже, чист, – сообщает он тихо. – В армии отзывы самые положительные. Мог стать офицером, но хотел быть рядом со своей семьей. Есть две сестры и родители, которые владеют пекарней; он со всеми близок. Встречается с работницей той же пекарни.

– Плохие всегда выглядят чистенькими.

– Я думал, ты была уверена, что Поэт – это Ньюман.

– Да, уверена, судя по разговору с ним. Но это не значит, что Джексону следует доверять. – Двигаюсь дальше: – Что с цианидом?

– Один из технарей нашел в Даркнете ссылку двухлетней давности о продаже цианида. Сейчас пробует представиться покупателем. Если предположить, что покупателем был Поэт, то, получается, этим орудием убийства он владел на протяжении двух лет. Мы просто не располагаем свидетельствами, что он до этих пор пускал его в ход.

– Начинал он не с цианида. Пробовал что-нибудь другое… – Я поджимаю губы, готовясь к грядущему взрыву. – Лэнг… А ведь я сейчас к нему ездила. К Ньюману.

– Что? Какого хера?! – Голос Лэнга по-прежнему тихий, но для моих ушей он звучит криком. – Повторяю: ка-ко-го хе-ра? Какого…

– Лэнг, – хмуро бормочу я.

– Знаю, тебе не нравится, когда тебя полощут… Ладно, к черту. Но тебе не следовало соваться туда одной. Просто нельзя, и точка.

– Мы имеем законное право осведомляться, где он был прошлой ночью, и я предпочла сделать это до того, как мэр нас тормознет. Я и спросила. Он представил алиби для проверки. Я, помимо прочего, пыталась взять у него ДНК. Но он отказался. – Я понижаю голос. – А еще обвинил меня в том, что я такая же нечистоплотная, как мой отец.

– Вот как? – Лэнг напряженно сужает глаза. – Откуда он мог знать о твоем отце? Это материалы внутреннего расследования, без права огласки и к тому же незаконченные.

– Не знаю, но это был явно его способ показать, что он ко мне ближе, чем я думаю.

– Похоже, на твоем пороге он топтался не просто так.

– Детектив Джаз…

Звук этого голоса заставляет меня съежиться. Капитан Мур. Мы с Лэнгом поворачиваемся, и в этот момент он входит в кабинку – движение, которое прижимает нас двоих к стене; а как иначе? Здесь места всего на одного, а теперь теснятся трое – я и эти два гиганта.

– О чем, ради всего святого, вы думали?

Его голос тяжел и зычен, с нотками гнева.

– Жертва прошлой ночи…

– Был вашим знакомым, – перебивает он. – Я знаю. Лэнг мне сказал. Но вы в курсе, что Ньюман пользуется благосклонностью мэра. И прежде чем предпринимать действия в отношении его, будьте добры извещать меня. Вам это понятно?

– Пусть мэр и заставил бы его сдать нам свою ДНК.

– И что это даст? – капитан повышает голос. – У вас уже есть образец, с которым можно будет ее сравнить?

– Нет, но…

– Вот когда он будет, – с нажимом говорит он, – тогда и спрашивайте. И меня, а не его.

Я упрямо сжимаю губы.

– Мне нужно поговорить с женой Ньюмана, чтобы подтвердить его вчерашнее алиби.

– Выйдите на нее, – указывает шеф. – По телефону.

Я кидаюсь возражать:

– Но…

– Только так, – повторяет он. – Отрабатывайте версии, отсекайте все лишнее, а затем возвращайтесь к Ньюману Смиту. Всё.

– А что с Робертсом? – упорствую я. – Как быть с его поисками? Ведь он и есть ответ на вопрос, как подобраться к Ньюману.

– Я об этом думаю. Вам до него не добраться, если не пробить прикрытие мэра.

– Что есть, то есть, – наконец подает голос Лэнг. – Хотя и не должно. Особенно с исчезновением Робертса.

– У меня нет для мэра довода, который обличал бы Ньюмана, – рыкает капитан в ответ. – Вообще нет убедительных доказательств. Так что работайте, копайте дело. Пройдет неделя, прежде чем у вас будет хотя бы малая часть результатов анализов. И это только по первому делу, не говоря уже о новом. Дайте то, что нужно мне для того, чтобы дать нужное вам.

– Дэйва Гейнса он убил потому, что я с ним разговаривала. Всего-навсего поговорила, капитан. Чем это отличается от той издевательской присылки стажеров? Просто очередная насмешка. Ценой в чью-то жизнь.

– Убийство того молодого человека – совсем не то же самое, что отправка стажеров, – возражает Мур. – Кто их послал, мы знаем. А вот вы докажите, кто именно убил парня. Пока вы этого сделать не можете. А потому работайте, добивайтесь результатов. Собирайте необходимые доказательства. А эти ваши игры в сталкеров – пустое занятие. Ими вы ничего не добьетесь.

Капитан Мур разворачивается и выходит из кабинки.

– Сталкеров? – Я делаю шаг вперед, но Лэнг хватает меня за руку. Я рывком пытаюсь вырваться. – Пусти.

– Стой, не дергайся. Насчет сталкеров он, конечно, зря. Но в целом в его словах есть смысл. Нужно работать над этим делом. Углубляться. Уже через час у нас будут первые свидетели, которых нужно допросить.

Мне хочется его чем-нибудь стукнуть, но сейчас он прав. Над делом нужно работать. Моя ошибка в том, что тикающие часики последнего убийства заслоняют передо мной все, ослепляя своими деталями. Но Поэт – не бог, как бы он себя ни воспринимал. Он человек. И совершает вполне людские ошибки. Стало быть, пришло время копнуть глубже и поискать эти ошибки.

Глава 48

Мы с Лэнгом возвращаемся в конференц-зал, где я избегаю зрительного контакта с офицером Джексоном; тот, по счастью, не настаивает на моем внимании, которое я пока не готова ему уделить. Мы поговорим, только не сейчас. Я занимаю место рядом с Лэнгом и напротив Чака, быстро пробегая список собеседований (неплох, но слишком мал и растянут на целую неделю; работать над делом, бесспорно, надо, но быстрее).

– Давайте удвоим количество собеседований, – предлагаю я, глядя на Лэнга. – По Саммеру проводить опросы буду я. Насчет поэтических чтений я здесь лучший кандидат. К тому же я знаю, каким образом Дэйв распалил своего убийцу. Мне нужно поговорить с людьми, которые присутствовали на том чтении, и тогда будет ясно, смогу ли я точно установить, что именно сделал Саммер, определив таким образом свою участь.

– Да пожалуйста, бери, – Лэнг пожимает плечами. – Мы даже не знаем, сработал ли триггер в ту самую ночь. Лично мне о поэзии известно лишь то, что она вызывает у меня зевоту, которую хочется чем-то запить. А еще зло берет, без причины.

На самом деле не так-то уж смешно, но все ржут так, как будто им это необходимо. Ржач получается напряженный и нервный, и тому есть свои резоны: убит молодой человек, без всякой на то причины, кроме его личной неприязни к стихам. Неприязни, которую иной может с таким же успехом испытывать к кофе, чаю или молоку. Мы все что-то любим и ненавидим, и это наше право как людей. Но теперь Поэт разом его отнял, заставив всех задуматься о том, как легко может измениться жизнь. Или оборваться.

Чак нервно прочищает горло, и настроение меняется с болезненного «все там будем» на буднично-сосредоточенный тон расследования. Меня представляют нашей обновленной команде, в которую теперь входят несколько техников и пара криминалистов. Единственно, кто, помимо Джексона и Чака, здесь выделяется, это Мартин Родригес – латинос на пятом десятке, с темными волнистыми волосами, присыпанными оттенками соли и перца, – и выделяется по нескольким причинам. Начать с того, что он – тот парень, который быстро и весьма эффективно вживился в Даркнет под видом охотника за цианидом. Родригес протягивает мне свои записи, которые впечатляют. Я бросаю на него любопытный взгляд:

– Ваши навыки – это что-то… Где же вы были всю мою жизнь?

– Да здесь, неподалеку. С некоторых пор работаю в опергруппе с Уэйдом. Он потянул за какие-то ниточки и втравил меня в это.

И еще одно, что ставит его особняком. Капитан к нему вообще никаким боком. Его подогнал Уэйд.

– В самом деле?

– Да, – подтверждает Мартин. – Он говорит, что вы должны ему вино и шоколад. А я считаю, что не ему, а мне. И еще убийцу. Я здесь для его поимки. Это и есть моя корысть.

– Думаю, вы мне понравитесь, – вслух размышляю я. – Но я встречала слишком много впечатляющих убийц, чтобы полюбить кого-то так быстро и безоглядно… Так что посмотрим.

– Возможно, мы стоим друг друга, – соглашается он и возвращается к своей работе. – Я сейчас планирую встречу насчет покупки цианида у дилера. Правда, не здесь. Не в Остине.

– А где? – интересуется Лэнг.

– Браунсвилл, – отвечает Мартин.

– Ого, – вскидываюсь я. – Так это же там, где вырос Ньюман.

– Улика косвенная, – замечает Лэнг, – но хотя бы кое-что.

– Смысла особо раскатывать губу как бы и нет, – рассуждает Мартин. – Хочу предупредить: наш подопечный вполне мог найти кого-то вместо себя, кто купил ему цианид. Я, например, родился здесь, но мои родители из Мексики. Если вы знаете, куда идти, то не нужно даже пересекать границу: есть куча людей, которые за нал сделают для вас все, что угодно. Остается только надеяться, что на границе он несколько расслабился и показал свое личико кому-то, кто говорит. А еще лучше, если рядом с камерой. Будем считать удачей, если выстрел у нас хотя бы не уйдет «в молоко».

Точно. Скорее всего, вообще мимо. Поэт бдительность не ослабляет. Даже не оставляет после себя ДНК.

– Если получится датировать сделку, сможем ли мы установить его номера или хотя бы марку машины на мексиканской границе? – спрашивает Лэнг.

Хороший поворот. Поэт, надо помнить, тоже человек. Я открываю папку со снимком привязанного к стулу Дэйва и про себя добавляю: «А еще он монстр, которого у тебя был шанс пристрелить, но ты этого не сделала». И мимолетом думаю, не делает ли это монстром меня.

Глава 49

Родители и девушка Дэйва приезжают рано, вскоре после нашего разговора с шефом и задолго до любого из моих запланированных собеседований. В моих заметках эти конкретные интервью наверняка будут значиться эмоциональными и бесполезными. Мы знаем, как Поэт нашел Дэйва: посредством меня. Таким образом, я полагаюсь на опытность Лэнга и держусь в сторонке (при другом раскладе сидела б посередке). Он не спрашивает, почему. Ответ известен нам обоим. Несмотря на логику, говорящую мне и всем остальным, что ответственности за смерть Дэйва я не несу, вина все равно ползает по мне, и у нее есть когти – длинные, острые, злые.

После того как Лэнг отправляется на собеседование, я некоторое время слушаю, как команда обсуждает записи с камер и идентификацию транспортных средств, а также другие нюансы расследования. В ходе этого я вспоминаю про пакетик с гравием у меня в сумке, который нужно доставить на экспертизу в соседнее здание. Выхожу из конференц-зала и направляюсь в пустую кабинку, чтобы позвонить Уэйду. Как и ожидалось, он сейчас ведет занятие, и я оставляю сообщение на автоответчике: «Агент Миллер, я многим-премногим вам обязана. Спасибо, Уэйд». Положив трубку, поворачиваюсь, чтобы выйти из закутка, и тут обнаруживаю офицера Джексона, стоящего у меня на пути.

– У вас найдется минутка?

– Конечно.

Слово звучит приветливо, но руки сами собой скрещиваются на груди, и чувство неприязни к нему выражается ясно и зримо.

– Прошлым вечером я вас разочаровал…

Мои руки опускаются вдоль боков, и в его направлении мгновенно утыкается обличающий палец:

– То, что вы сделали, было просто приглашением вас застрелить. Ни в коем случае не отрываться от команды на месте активного убийства! Не появляться перед детективом, преследующим убийцу, во время преследования!

– Я считал, что защищаю вас, – взволнованно говорит Джексон. – Я пытался прикрывать вас со спины.

– И тем не менее вас не оказалось там, где я просила вас быть для прикрытия моей спины, когда я выходила из спальни.

В ответ опять защитный аргумент:

– В армии и на улице…

– Существуют регламенты и для того, и для другого. В вас есть потенциал, но знаете, что вы вынудили меня сделать? Сегодня утром я попросила коллег провести в отношении вас расследование. Вы были на том же месте, что и убийца.

– Что? – Он бледнеет. – Я… о нет. Боже. Разве я…

– Я могла элементарно пустить в вас пулю, – повторяю я. – Вы это понимаете?

– Но что, если бы он убил вас, не явись я на подмогу?

Мои губы сжимаются. В его словах есть смысл, но он исчез с того места, где должен был находиться, и позже объявился в том месте, куда меня привел Поэт.

– Если я сказала вам удерживать позицию, удерживайте ее беспрекословно.

– Понятно. Прошу извинить. Я знаю, это выглядит как-то жалко, но я в самом деле желаю учиться. Приносить пользу.

В этот момент я ему верю. Может, я уж слишком остро реагирую. Мое первое впечатление о нем было хорошим, но прошлой ночью прицелы во мне как-то сбились.

– Я ценю ваши усилия. В самом деле. Просто…

– Поверьте, – говорит Джексон, вскидывая руки, – я больше ни за что не буду приглашать вас в меня выстрелить.

– Что ж, – говорю я с примирительной улыбкой, – план определенно хороший.

Мы смеемся и обмениваемся еще несколькими фразами, после чего он отправляется обратно в конференц-зал. Даже не знаю, что меня вообще дернуло его заподозрить. Ньюман – вот кто действительно Поэт.

Глава 50

Перед тем как вернуться в конференц-зал, я пробую связаться с женой Ньюмана.

Отвечает, конечно же, автоответчик, но сообщение я не оставляю. Если по какой-то маловероятной случайности Ньюман еще не успел ее известить, я не собираюсь давать ей шанс подготовиться. Вскоре у меня начинаются собеседования. В течение двух часов я встречаюсь с пятью людьми, что присутствовали на вечере поэзии; до этого всех пятерых опрашивал Робертс. Все они выдают примерно одно и то же. Событие было восхитительным. Театр потрясный. Поверить невозможно, что организатора мероприятия нет в живых. Некоторые из присутствовавших Саммера знали. Были завсегдатаями прошлых мероприятий. Персонально с ним никто из них знаком не был, и Робертс их всех уже профильтровал. Снова поражает, насколько быстро и четко он работал над этим делом. И опять же нельзя не задаться вопросом, насколько близко он подобрался к Поэту.

В ходе интервью я нахожу нескольких участников, от которых не укрылось появление на заднем ряду мужчины, вошедшего сразу после того, как в зале погас свет, а ушедшего перед окончанием мероприятия. Каждый последовательно описывал его как высокого, среднего телосложения, с длинными темными волосами и бородой. Деталь, косвенно совпадающая с Поэтом, который не оставил на месте преступления никаких значимых улик.

Если сличать это словесное описание с Ньюманом, то и он высокий, среднего телосложения. Волосы тоже темные, но аккуратно подстрижены, хотя их легко можно спрятать под купальную шапочку. Правда, растительности на лице нет.

К шестому по счету интервью я отправляю офицера Джексона по магазинам париков, дав ему фото Ньюмана Смита, а один из техников в это время прочесывает интернет-сайты. Еще один следователь обзванивает магазины штата. Убийца носил парик и накладные усы и бороду, я в этом уверена. В промежутке между всем этим я снова пытаюсь набрать жену Ньюмана, и снова безрезультатно.

И вот седьмое собеседование – последнее на дню, – которое неожиданно выбивается из остальных. Я беседую с Деброй Кейс – вычурной блондинкой, редкостно моложавой для своих пятидесяти пяти лет.

– Вы можете рассказать мне о том мероприятии? – дежурно спрашиваю я, как и у всех интервьюируемых.

– Отчего бы нет.

Дебра чопорно выпрямляется в кресле. Ее красное платье – смелый выбор для полицейского допроса; можно сказать, слегка вызывающий.

– Мысль о гибели этого человека мне ненавистна, – с горькой подавленностью произносит она, будто возвышаясь над темой смерти. – Я, бесспорно, хотела бы помочь, но боюсь, не скажу ничего такого, что уже не рассказала бы детективу Робертсу.

– Ничего, – подбадриваю я. – Для меня рассказ из первых уст – уже помощь.

– Тогда ладно. В тот вечер я была на «свидании вслепую». И он меня, честно сказать, не впечатлил.

– И кто это был, если не секрет?

– Тот парень? Тед Блум.

Свои записи я не проверяю. Теда я уже опрашивала; о Дебре он, между прочим, даже не упомянул.

– Вы с ним еще встречаетесь?

– Боже упаси. Тед весь в поэзии, в математике, и живет на нулевых углеводах. Здоровье и все такое у него в порядке, но не настолько, чтобы заставить жить по этим правилам меня. К поэзии я в принципе равнодушна, математику на дух не переношу, а существую исключительно за счет углеводов. От дальнейших свиданий с ним я отказалась.

Заметки Робертса я читала. Теда он вычеркнул из подозреваемых сразу же на том основании, что парень трепещет даже перед собственной тенью – какая уж тут способность к убийствам. Я с этим согласна. Кроме того, Робертс после того, как высадил Дебру, отвез Теда домой к маме.

Дебра, в свою очередь, позвонила своему бывшему бойфренду. Вот уж сердцеедка так сердцеедка… Пятьдесят пять лет – и двое мужиков за одну ночь.

– Продолжайте, – прошу я, оставляя ее личную жизнь в покое. С ней все ясно. Не моего ума дело.

– Теду мероприятие понравилось, но мне оно показалось несколько странным. Как будто мы находились в церкви.

Что-то в слове «церковь» режет мой слух.

– Поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду.

– Вы, наверное, знаете, как там за сиденьями держат Евангелия, а прихожане тянутся за ними, достают и читают псалмы? Вот так этот вечер и начинался. Книги стихов были как бы Евангелиями. Только лежали они под сиденьями, на полу. Мы все должны были читать избранные стихи вместе, в промежутках между теми, кто выступал со сцены. Меня от этого ритуала просто воротило.

Библия.

Церковь.

Под сиденьями.

Кусочки пазла понемногу складываются. Любой набожный человек знает, что Библии никогда не кладутся на землю. Это непочтение к Всевышнему. А ведь Поэт почитает себя богом. Что, если он счел, что книги стихов на полу – тоже своего рода святотатство? Непочтительность по отношению к нему? И возложил ответственность за это на Саммера как организатора? Конечно, это не более чем гипотеза, но какая-то зацепка тут есть…

По окончании разговора с Деброй я иду к Лэнгу, который в вестибюле только что закончил очередной опрос.

– Впереди еще один тет-а-тет, – устало сообщает он, – но пока ничего, что стоило бы внимания. А у тебя?

– Я на сегодня все. Возможно, по последнему интервью кое-что и наклевывается, но пока говорить рано. Надо все взвесить. А сейчас думаю заскочить в лабораторию, пока там еще кто-то есть. Может, разживусь одним из сборников, которые раздавались на саммеровском чтении… Посмотрю, поизучаю.

– Ну, тут уж тебе и карты в руки. Я здесь пас. Хочешь, встретимся после?

– Да я думаю вечерком уединиться, окунуться в поэзию…

– Ну так я подъеду.

– Подъезжать никуда не надо, – обламываю я его. – Уэйд установил мне на двери камеру. К тому же, если что, со мной моя верная подружка.

Я похлопываю по своей компактной «Беретте». Вот она, крутая, как я. За исключением прошлой ночи. Тогда свой тест на крутость я точно провалила.

Лэнг, судя по всему, хочет подискутировать, но вздохнув, ограничивается указанием:

– Как будешь подъезжать к дому, позвони.

– Папаша, отмечаться по телефону мне вовсе не обязательно. У меня под окнами патруль, или ты забыл? Вот ему я по возвращении и звякну.

– Позвонишь мне, черт возьми, – рыкает он.

– Ладно, ладно.

Лэнг одаривает меня одним из своих придирчивых взглядов, после чего удаляется на свой следующий опрос. Я воспринимаю это как намек на свободу и ускользаю с чувством облегчения, что на данный момент отделалась от своего напарника. На вечер мне остается еще несколько следственных действий, по крайней мере с одним из которых мне лучше справиться без него. Для его же блага. А вот для моего ли – это вопрос.

Глава 51

У себя в сознании я почти слышу, как часы отсчитывают минуты до чьей-то смерти, но не могу допустить, чтобы это действовало на меня так, как сегодня утром с Ньюманом.

Именно поэтому, оставив Лэнга в участке, я не ныряю в неприятности, которые, знаю, еще ждут впереди. Начинаю с того, что точь-в-точь выполняю то, что приказал капитан: работаю над делом в ожидаемо безопасном режиме. На самом деле мои первые самостоятельные шаги за вечер юридически вполне приемлемы и не вызывают каких-либо нареканий.

В основном.

Обнаружив, что с Хэйзел в крыле медэкспертизы я разминулась, отруливаю на несколько миль от участка в криминалистическую лабораторию, чтобы сдать образец, взятый с шины Ньюмана. Пока я там, думаю малость поклянчить и поторговаться, чтобы нас продвинули в начало очереди на тестирование.

К счастью для себя, оказавшись в здании, я застаю там Антонио Лопеса, одного из моих любимых криминалистов, который, несмотря на седьмой час, все еще здесь и над чем-то трудится. Он – моя всегдашняя палочка-выручалочка, когда того требует дело, а все потому, что он умен и предан этому самому делу. Видимо, на свете он живет, чтобы быть частью решения.

Стремясь заручиться поддержкой, я выслеживаю его и вскоре уже стою за стеклом комнаты вещдоков, наблюдая, как Лопес изучает что-то под микроскопом. Я стучу в окошко, и он со взмахом руки спешит в мою сторону, снимая на ходу перчатки. Бросает их в мусорный бачок, а затем выходит из лаборатории, чтобы присоединиться ко мне в небольшом внешнем офисе.

– Привет, детектив Джаз, – здоровается он, держа руки в карманы лабораторного халата. – Чем могу помочь?

Для начала можно было бы пощебетать, как мы обычно делаем с Антонио, но только не сейчас. Не с этими часиками, тикающими у меня в голове. В этот раз я сразу перехожу к делу:

– Антонио, у меня на руках потенциальный серийщик и пропавший детектив. Мне нужны ответы.

Его глаза предсказуемо расширяются:

– Какой такой детектив?

– Наш Робертс.

– Робертс?.. Так он вот недавно был здесь, всю плешь мне проел своим делом…

– По Саммеру?

– Да, кажется. Был погружен в него с головой. А теперь, получается… ушел?

– Хуже: пропал без вести. Мы обеспокоены тем, что это как-то связано с расследованием. Дело Саммера перешло ко мне. А теперь у нас появилась еще и вторая жертва: Дэйв Гейнс.

– Вот же черт… – Лопес озадаченно потирает короткую щетину на скулах, после чего его руки упираются в бока. – И что можно сделать?

– Я понимаю, что ты завален работой, а мы уже неделями бьемся и не можем получить большинство наших результатов ДНК. Но нам позарез надо, чтоб хотя бы несколько анализов продвинулись в начало очереди. Если этого не произойдет, придется искать поддержки в лаборатории ФБР.

– Хорошо, я озадачусь. – Он указывает на стол и хватает ручку и планшет. – Что тебе нужно раньше всего? Я найду нужных людей, которые все сделают как надо и без проволочек.

Я диктую список, который он спешно набрасывает: образцы ДНК, которые мы собрали у гостей на саммеровских чтениях, медэкспертизу стаканчиков, собранных на месте преступления, сборники читавшихся на мероприятии стихов и собственно заметки, оставленные во рту у жертв.

– Ты понимаешь, что означают эти стихи? Или кто-нибудь из нас?

– На самом деле я в поэзии немного разбираюсь. Потому и хочу срочно посмотреть эти поэтические сборники – нет ли там каких-нибудь намеков на то, где находится Робертс, или кто может стать следующей жертвой. Что-нибудь, понятное только знатоку поэзии.

– А ты что, знаток?

– Скажем так: чертовски близка, – отвечаю я, но без пояснений. Ни слова о своем прошлом или о жизни в целом. Мой фокус – текущая реальность и работа. – Будем надеяться, что мои знания пригодятся в поимке этого монстра.

– Мне нужно три дня на тестирование.

Я упираюсь:

– Прошло уже и так много времени, а с убийства Саммера еще больше.

– А с момента моего обещания поторопиться прошло три минуты. Мы сейчас завалены требованиями, но я переведу тебя в начало очереди. По крайней мере, эти кусочки головоломки. Сделаю все, что нужно, но это займет три дня.

Давить я перестаю, но вступаю на территорию неприятности, о неизбежности которой знала, направляясь сюда. Неприятность, от которой хотела застраховать Лэнга. Я лезу в сумку и протягиваю Лопесу образец, который технически незаконно взяла с шины Ньюмана.

– Это у меня с машины подозреваемого по обоим делам; соскребла сегодня утром. Учитывая, что второе убийство произошло буквально прошлой ночью, все вполне актуально. Ордера на обыск у меня не было, но необходимости это не отменяет. В суде такой вещдок просто отметут, но если он выведет на место преступления, мы схватим убийцу. Что сделать довольно непросто. Верткий, как змея, и большой мастер прятаться.

Думаю, ему ясно, что этот рискованный с точки зрения законности ход – в сущности, «пан или пропал» – делается ради спасения жизней. Да, я действую в «серой» зоне, где обитал и мой отец, оправдывая плохое в угоду хорошему. Но сюда меня привело реальное отчаяние. И я оправдываюсь тем, что это не одно и то же. Что и с моим отцом все начиналось не так.

Антонио вглядывается в меня со строгой пристальностью, очевидно взвешивая, как все это скажется на нем самом, но в конце концов кивает:

– Сделаю это приоритетом.

– Спасибо, друг, – я облегченно вздыхаю. – Знал бы ты, как я это ценю… С меня причитается.

– Да брось. Просто найди Робертса и поймай того убийцу.

– Именно это я и пытаюсь сделать.

Найти Робертса, поймать убийцу. Если б это было так просто, как звучит…

Глава 52

Я ставлю машину в квартале от дома Ньюмана, подальше от пятна света уличного фонаря, и набираю Чака.

– А, Джаз, – отвечает он голосом, тусклым от усталости, – привет.

– Я думала, ты уже не на работе.

– Скорее рассчитывала, что я еще на работе… Ты ж без меня как без того ведра, все названиваешь…

– А иначе зачем мне твой мобильный? Чем занимаешься?

– Пытаюсь собрать тебе что-нибудь для поимки того парня.

– За что тебя и люблю, – говорю я. – Что у нас там по алиби Ньюмана на прошлую ночь?

– Раут, на котором он, с его слов, присутствовал, официально подтвержден. Список гостей мне в руки пока не попал. Хроники самого события тоже нет. У меня там на связи охранник кампуса; он мне скинет, что можно будет скинуть.

– А что по нашей теме?

– По Ньюману? Был; ушел около девяти вечера.

– А жена?

– Насчет нее самое интересное. У меня она есть на камере в кампусе, прибывает около семи, нарядно одетая. Но пробыла там недолго, всего около часа. Уехала в спешке и, похоже, в расстроенных чувствах. Охранник сообщает, что она была в слезах.

– Будь этот нелюдь моим мужем, я бы тоже плакала, – бурчу я. – Подтверди, я верно поняла: она уехала в восемь, он – в девять?

– Верно. Звонок об убийстве Дэйва поступил в десять тридцать. Кампус находится в десяти минутах езды от его дома. Времени, чтобы убить парня до этого звонка, у него было достаточно.

Наверняка он так и поступил.

– А записи с дорожных камер, которые могли засечь его машину возле дома Дэйва?

– Я смотрел. Его автомобиля на кадрах нет, и мы сейчас пытаемся найти камеру, которая могла зафиксировать место, где он мог приткнуться и двинуться пешком. Мы также проверяем машины каршеринга с местами посадки и высадки где-то поблизости. Пока ничего.

– А как насчет подтверждения времени, когда он вернулся домой?

– Его машина попала на камеру в районе часа ночи, когда сворачивала на его улицу.

– Интервал засветки должен быть где-то между девятью и часом. Надо искать.

– Я ищу, Джаз. Честное слово.

– Да я знаю, Чак. Ты вообще молодец. Иди-ка домой. Пора и прерваться. Отдых, знаешь ли, питает мозг.

– Говорит одна моя знакомая, которой самой нет дома…

– За что мне и платят большие деньги.

– Да какие уж они большие…

– Какие ни на есть. Давай уже, иди. Это приказ.

Я отключаю связь, уверенная, что Чак послушается. Он исполнительный. А вот я – нет, иначе меня здесь не было бы.

Именно в этот момент я вижу, как открывается дверь гаража и на улицу выезжает минивэн Ньюмана. Вот же черт… Это время надо бы использовать на разговор с женой – но что, если он собирается на очередное убийство?

Звонит сотовый, и это снова Лэнг. На этот раз я беру трубку.

– Лэнг…

– Я беру его на себя. А ты давай цепляй его жену. Я как чувствовал, что ты будешь здесь. Ну и хитрюга… Ай-ай-ай.

Боже, как я люблю этого человека!

– Годится, – заканчиваю я разговор, уже протягивая руку к дверце.

Телефон швыряется в карман куртки, сумка перекидывается через плечо, и я проворно выхожу из машины, щелкнув брелоком и кинув ключи в карман. Воздух ночи густ и душен. Видно, неспроста Поэт избрал своим орудием убийства цианид. Именно так его жертвы проводят свои последние минуты жизни: они мучительно задыхаются, чувствуя, как отмирают все их органы.

Я выхожу на ведущую к дому дорожку. Мгновенно оживают датчики движения, отслеживая весь мой путь мимо этих смазливеньких мелких соцветий. Мир полон красивых вещей, за которыми скрываются жуткие, мерзкие секреты. Этот дом, это место и, возможно, даже эта женщина вписываются в данное понятие. Я всхожу на крыльцо и звоню в звонок. Жду несколько секунд и звоню снова. Затем еще раз.

Наконец шевелится портьера, и дверь приоткрывается. На пороге стоит Бекки Смит в спортивном костюме и майке; волосы растрепаны, глаза припухли.

– Вы? – вырывается у нее.

– С вами все в порядке?

Она складывает перед собой руки в защитной позе, типичной для того, кто что-то скрывает.

– Я в порядке. Что вам нужно?

– Произошло еще одно убийство.

Ее лицо напрягается, в глазах мелькает паника.

– Очень жаль, но какое отношение это имеет ко мне?

– Мне просто нужно подтвердить то, что ваш муж рассказал мне о прошлой ночи. Тогда можно будет закончить с этим для вас и для него. А также для ваших детей.

Она с трудом сглатывает.

– Мы были на вечере.

– Да, в кампусе. Я знаю. Он мне сказал, что между вами вспыхнула ссора; я полагаю, очень похожая на ту, что была сегодня вечером. Вы ушли и были очень расстроены.

– Я… да.

– Вы можете назвать причину вашей размолвки?

Ее зубы покусывают нижнюю губу.

– А что, это так важно?

– Во сколько вы вернулись домой?

– В восемь тридцать. Я знаю это, потому что отпустила домой няню.

– А во сколько вернулся домой ваш муж?

– Позже.

– Это во сколько?

– Не помню.

– Может, я смогу вам помочь. Он покинул мероприятие и поспешил следом за вами. Дома он был уже через полчаса после вас, то есть в районе девяти.

Опущенные ресницы дрожат, зубы на этот раз уже не покусывают, а буквально впиваются в нижнюю губу.

– Это так? – спрашиваю я с нажимом.

– Да, так. – Ее влажные глаза остро смотрят прямо на меня. – Все правильно.

Это ложь, которая разочаровывает; она делает ее соучастницей в том, что я еще не готова обратить против нее. Тем более что неизвестно, исходит ли эта ложь от страха, любви или вины.

– Это все? – спрашивает она. – Извините, я устала. Мне нужно укладывать детей, да и самой тоже ложиться.

– Позвольте мне взглянуть в свои записи.

Я хватаю свой телефон и делаю вид, что ищу информацию. Морщусь, поднимая на нее взгляд.

– Хм-м… Я тут кое-что попутала. Из университета он уехал в девять тридцать.

– А, ну да. Из-за всей этой суеты – няня, дети – время словно ужалось…

– Тут говорится, что домой он возвратился далеко за полночь.

Ее глаза зажигаются гневом:

– Вы что, со мной играете?

– Я просто хочу знать, где он был до часу ночи.

– Вам нужно уйти.

– Вы его боитесь?

В ответ – нервный смешок:

– Своего мужа я не боюсь.

– Два человека погибли насильственной смертью, а изначально работавший над этим делом полицейский пропал без вести.

Бекки неприкрыто ощетинивается, строптиво выпрямляя спину и плечи:

– Почему вы подозреваете моего мужа?

– Вы знаете почему.

– Он…

– Опасен. И я не хочу, чтобы вы или ваши дети стали следующими. Вы ведь знаете, что, покрывая его, сами становитесь соучастницей его преступлений?

Она сухо сглатывает.

– Мне ничего не известно ни о каких преступлениях.

Я лезу в сумку и, достав набор, показываю ей палочку-аппликатор:

– Прекрасно. Тогда вы не будете возражать против теста на ДНК?

В ее глазах что-то скрытно мелькает – кажется, страх. Я задела ее за живое.

– Мне нужно поговорить с моим адвокатом.

– Зачем? Вы кого-то убивали?

– Никого я не убивала. А вам нужно уйти.

Она пытается закрыть дверь. Я это улавливаю.

– Если вы опасаетесь…

– Отпустите дверь.

– Миссис Смит…

– Пусти! – выкрикивает она с ожесточением, и на этот раз я отпускаю дверь. Она хлопает перед моим лицом.

Звонит сотовый; опять Лэнг.

Трубку я беру, уже идя по дорожке.

– Он едет обратно. Сматывайся.

Глава 53

В итоге мы с Лэнгом оказываемся в баре, что в нескольких минутах ходьбы от моей квартиры. В это время патрульная машина без знаков следит за Ньюманом. Получилось, что Лэнг съездил за ним в магазин за молоком и туалетной бумагой, на что сам Лэнг рождает шутку:

– Мы так близко, что его даже сер пробирает.

Классно. Я обожаю Лэнга за это.

Сейчас мы сидим рядом, как в гнездышке, если считать таковым угловой закуток. В динамиках сладко страдает Гарт Брукс, а на стене помаргивают неоновые контуры Техаса. Мы в это время с ленцой прикидываем, сколько нам осталось жить после звонка Ньюмана мэру, а мэра – нашему капитану. Я потягиваю «Халапеньо-мартини» с огурчиком.

– Ты-то там не был. Была я. Так что обоих сразу не порешат.

– Мы же команда, Джаззи, – говорит Лэнг, прикладываясь к своей «Короне». – Жить вместе, помирать вдвоем.

– Как все же здорово, что ты сегодня там оказался.

– А меня вот цепляет, что ты во мне усомнилась. Не доверила. Нет чтобы просто сказать: «Чувак, я сегодня двигаю туда». Что же случилось с нашим «жить вместе»?

– Это ты так рассуждаешь, а я – нет.

– Джаз…

– Случился мой отец, Лэнг. Он раздвинул границы добра и зла и, когда зло победило, потянул на дно нескольких хороших людей.

– Да. Двое детективов слетели с должностей по окончании служебного расследования. Но они не пошли бы ко дну, если б были безгрешны.

– Ага. А с ними пятеро патрульных… Давай-ка сменим тему.

Лэнг изучает меня долгим взглядом, а затем говорит:

– Я ведь разговаривал с капитаном в Хьюстоне.

– Вот как. И что?

– Он знал Робертса по полицейской академии. Тот ему в самом деле звонил и просил работу. Вот, собственно, и всё.

– Ты думаешь, позвонить его заставил Поэт?

– Или же Робертс пытался сбросить с себя того, от кого мог убегать.

Я понуро вздыхаю.

– Что-то у нас тема как будто и не меняется… Ты все еще думаешь, что это может быть связано с моим отцом?

– Я не знаю. Твой отец в своих грехах никогда никому не признавался.

– А ему и незачем. – Я отпиваю половину своего бокала. – Мне много чего крестный нарассказывал.

– Ого… Шеф поворошил грязное бельишко насчет твоего отца?

– Ну да.

– Это когда же?

– За несколько дней до того, как отца не стало. Шеф хотел удостовериться, что я чиста, прежде чем дерьмо угодит в вентилятор. Я готова была рвать и метать. А еще я растерялась. Я ведь его уважаю. Он – семья. Мой отец был ему как брат. Я пыталась удержать все в себе, но не получилось. Потому в ночь его гибели я на него и набросилась. Как говорится, столкнулись лицом к лицу.

– Черт. Я думал, ты подслушала разговор своего отца и поняла, что он нечист…

– По сути, так и вышло. Шеф прокрутил запись, на которой мой отец празднует убийство подозреваемого.

– Надо же… Почему ты об этом не говорила?

– Чтобы ты, не ровен час, сообщил в отдел внутренних расследований? – Я допиваю коктейль. – Я же сказала: мне было неловко. То есть отец, прости господи, был по-своему похож на Поэта. С тем же «комплексом бога». Если он не мог совладать с плохим парнем легально, то изыскивал способ прижать его как-нибудь иначе. И для достижения цели начал завязываться не с теми людьми.

– Это с кем же?

– С теми, кто вне закона, – говорю я, констатируя вроде бы очевидные вещи. – Хотя что теперь толку… Он мертв. Дело по нему закрыто. Что же до Робертса, то мог ли он, работая на отца, насолить кому-то так, что на кону оказалась его жизнь? Теоретически возможно. Почему бы нет? А могло ли это совпасть по времени с нынешним, еще горячим делом? Вполне. Но как о моем отце мог узнать Ньюман?

– Мэр? – осторожно предполагает Лэнг.

– ОВР[8] допустил бы, чтобы это дошло до мэра?

– Капитан Мур относится к нему без симпатии. Но если мне не изменяет память, твой отец был с мэром на короткой ноге?

– Да, это так. И хочешь верь, хочешь нет, но тогда я считала, что это хорошо. И даже полезно.

Лэнг иронично фыркает:

– Полезно, как бурбон с молоком… – Затем проявляет снисхождение и уходит с темы о моем отце. – Немного о другом. Тут Чак пытался нащупать связь между твоим отцом и этими делами. Вышло по нулям.

Звонит мой сотовый. Я бросаю взгляд на экран, и сердце тревожно екает.

– Моя жилищная контора. – Гляжу на часы. Уже почти полночь. Нажимаю кнопку связи: – Детектив Саманта Джаз.

– Здравствуйте. Это Табита из офиса.

– Привет, Табита, – здороваюсь я, глядя на Лэнга. – Час уже не ранний. Вы очнулись от дурного сна и хотите поделиться чем-то увиденным?

– Да нет… Но в каком-то смысле да. – Она издает нервный смешок. – Извините. Вышло как-то несуразно. Попробую сначала. У нас здесь новый ведомственный охранник, сегодня первый день на дежурстве. Один из жильцов обратился к нему и сказал, что несколько минут назад в ваше здание зашел неизвестный мужчина.

– Незнакомец в моем подъезде, – говорю я поверх трубки, доводя происходящее до Лэнга.

Тот, ругнувшись, встает и кидает на столик деньги.

Я уже подхватываю сумку и делаю то же самое. Когда мы направляемся к двери, спрашиваю у Табиты:

– Вы можете примерно описать его?

– К сожалению, нет. Это произошло только что, и честно сказать, я спала, когда поступил этот звонок. Сейчас пытаюсь во всем разобраться. Может, это не более чем буря в стакане, но миссис Кроуфорд так нас всех взбаламутила, что жильцы превратились немного в параноиков. Однако из соображений безопасности мы все равно позвонили в полицию.

– Пускай ваш охранник ждет меня у моего подъезда, – говорю я, выходя на улицу. – Я сейчас буду.

Глава 54

По дороге к моему дому Лэнг вызывает в поддержку дополнительный патруль и указывает искать мужчину в худи с капюшоном и бейсболке. Описания незваного гостя у нас, понятно, нет, но можно предположить, кто это может быть. Видимо, своим визитом к Ньюману я навлекла на себя неприятности, и он теперь пытается отыграться на мне по максимуму. Далее Лэнг звонит патрульным, которые вели наблюдение за Ньюманом, и я улавливаю пару обрывков его разговора.

– Вы его прошляпили! – орет на них Лэнг. – А вот сходите и проверьте мою правоту, потому что я прав! Всё!

Дав отбой, он цедит с рассерженным видом:

– «Следить» означало «следить». Или я требовал чего-то непосильного?

На подъезде к моему зданию мы застаем уже прибывший патруль, который сейчас разговаривает с охранником. Двое полицейских – оба лысые, один крупный, второй мелкий. С этим лысым дуэтом я совершенно не знакома, да и времени на это сейчас нет. Лэнг читает мои мысли, переходя напрямую к делу.

Он показывает свой значок:

– Детектив Лэнгфорд. – И указывает на меня: – Детектив Сэм Джаз.

Тот, который крупнее, оторопело моргает:

– Я думал, Сэм – это мужчина…

Я отмахиваюсь от этого коммента, который уже набил оскомину и случался в моей жизни так часто – еще до моей службы в полиции, – что я на него не реагирую. Сейчас я сосредоточена на своей работе. Точка. Оглядываю охранника – коренастого латиноса, которому на вид слегка за тридцать. На бэйдже написано «Дэниел». На руке татуировка «ТС», то есть «Техасский синдикат». Банда, стало быть. Ладно, к этому Дэниелу – вернее, к Даниэлю – у меня еще будут вопросы, но позже.

– От кого поступил звонок? – осведомляется Лэнг.

– Я только знаю, что от кого-то из жильцов, – Даниэль пожимает плечами. – А меня вызвала офис-менеджер.

– Вы, – я также указываю на офицеров, – или кто-нибудь из вас видел того человека?

– Нет, – отвечает Даниэль за всю группу. – Мне позвонили, и я пришел. Обыскал здание, но никого не увидел. А когда вышел, полиция уже ждала.

Я откидываю куртку и упираю руки в бока.

– Хоть какое-то описание у нас есть?

Даниэль отвечает, снова один за всех:

– Мне сказали, что он в худи с капюшоном и бейсболке.

Лэнг немедленно указывает полицейским, от которых толку пока нет:

– Ступайте на поиски.

Они послушно исчезают, а я сосредотачиваюсь на Даниэле:

– Позвоните в офис и разузнайте, кто первым подал сигнал.

На этом я от него отворачиваюсь, рассчитывая на содействие вопреки гангстерской татуировке, и указываю Лэнгу на мой подъезд:

– Надо бы взглянуть на запись с камеры, установленной Уэйдом.

Лэнг без слов открывает дверь; я вхожу первой и поднимаюсь по узким ступеням. Возле квартирной двери мы оба хватаемся за оружие, не вытаскивая его наружу. Я проверяю ручку: дверь заперта, что, впрочем, ничего не значит: незваный гость мог запереть ее за собой изнутри.

Я осторожно ее отпираю и кладу ключи в карман. Лэнг даже не думает посторониться; входит первым, а я за ним. Пока он обходит квартиру, я ставлю сумку на пол и опускаюсь на колени рядом с компьютером, который Уэйд оставил на столике при входе. Приступаю к просмотру записи. Вот он, здесь. Мужчина в худи с капюшоном. Стоял у моей двери, повернувшись ко мне спиной.

Лэнг заканчивает обыск, убирая оружие в кобуру. Я нажимаю «пробел»; изображение замирает на паузе.

– Он есть на записи, снова у меня под дверью.

– Это был не Ньюман, – говорит мне Лэнг.

– Как же не он, когда он? – изумляюсь я.

– Ньюман дома. Патрульный постучал в дверь с проверкой. И тот сам ее открыл.

Глава 55

Я бросаю взгляд на запись, на застывшее изображение мужчины в худи; по спине у меня пробегает холодок.

– Но это же Ньюман, – растерянно настаиваю я. – Ньюман на записи с моей камеры безопасности. То, что он в момент проверки оказался дома, ничего не значит. Он был здесь и метнулся домой. Все просто и ясно.

– Сколько он пробыл здесь на камере?

– Полчаса. Такой вот смелый и лихой. Ушел с час назад.

– И как же он сумел добраться до Уэстлейка? – озадаченно спрашивает Лэнг.

– Так ведь в запасе у него был целый час, и дороги свободны, – выдвигаю я аргумент.

– Представляешь, какой путь ему бы пришлось проделать? Час гнать машину, затем вбежать к себе в дом… – Перечисляя, Лэнг загибает пальцы: – Затем раздеться, лечь с женой в постель, поцеловаться или поругаться – уж как там у них заведено, – и все это до того, как постучала полиция. Жена по-любому стала бы допытываться: это же подозрительно – муж врывается в дом, кидается в кровать, а затем сразу же в дверь ломятся копы…

– Может, они спят порознь. Так и удавалось ускользать Убийце Золотого Штата[9].

– Или же это не он, – предполагает Лэнг, – а тот тип, что убил твоего отца. Его ведь до сих пор не нашли. Это не мог быть он?

– Той ночью он мог меня прикончить. Но даже не попытался. И с чего ему так надо мной издеваться? Он даже не стал насмехаться над моим отцом, который засадил его в тюрьму. Нет, это не он. С чего это вообще пришло тебе в голову?

Лэнг проводит рукой по волосам.

– Вся та история с Робертсом. Твой отец: вот что у вас с ним общего. И того козла, что убил твоего отца, мы так и не поймали.

– Общее у нас с Робертсом – дело Саммера. Ты даешь Робертсу себя отвлекать, а возможно, это именно то, на что рассчитывает Поэт. Что может быть надежнее для отвлечения правоохранителей, чем похитить одного из них?

В проеме открытой двери появляется Даниэль.

– Звонок анонимный, – сообщает он. – С неустановленного номера. Звонил мужчина.

Мой взгляд устремляется на Лэнга:

– Одно к одному. То же, что и вчерашний звонок. Это одно и то же лицо.

Даниэль кивает на компьютер с застывшей картинкой:

– Вы его засняли на камеру?

Я невольно напрягаюсь, оттого что этот парень не из полиции и я его не знаю. От слова «совсем». Даниэлю пора на дежурство, я собираюсь с ответом, но Лэнг пока не готов к тому, чтобы с ним распрощаться.

– Даниэль, – обращается он, – скажи-ка мне вот что: как это ты устроился охранником с такой вот татухой на руке? Давно из банды?

Спина Даниэля чуть заметно напрягается.

– Полицейские в основном и не знают, что значат эти буквы. А вообще я уже давным-давно оттуда ушел.

– Интересно, когда? – присоединяюсь я. – Насколько я слышала, конкретно эта банда славится своей жестокостью.

– Когда мне было восемнадцать. То есть пятнадцать лет назад. Сразу после того, как шмальнули моего папашу.

– Он тоже был в банде? – предполагаю я.

– Он меня туда и втянул, – подтверждает Даниэль.

Что в принципе не редкость. Эти дети следуют за своими отцами, братьями и сестрами в свое беспросветное, гибельное будущее.

– Это было в Сан-Антонио, – продолжает он. – После меня отправили сюда, в Остин, к моей бабушке. А уж она придала моей заднице форму.

Все звучит вполне логично, но мне для разъяснения этого не хватает.

– А где твоя мать? – интересуюсь я.

– Умерла, когда мне было двенадцать. От передоза.

Тон голоса ровный, лицо непроницаемое, но чувствуется отзвук боли ребенка, потерявшего мать.

Не проявляет сочувствия и Лэнг:

– Иными словами, у тебя закрытое досье несовершеннолетнего.

– Прощупываешь, приятель? – Даниэль мрачновато усмехается. – Да нет, дел на мне никаких.

– И все же ты робокоп, а не настоящий полицейский? – Лэнг прищуривается.

– У меня подруга беременная. Здесь я на подработке. Где-то с месяц.

– А основная работа какая? – уточняю я.

– Монтажник в «Делл». – Пальцы Даниэля вжимаются ногтями в ладони. – Такое ощущение, что вы меня мурыжите как фигуранта. А что я сделал? Сидел себе на дежурстве, вон даже униформа на мне…

Лэнг кивает на его татуировку:

– Эта банда, которую ты на себе рекламируешь, – сборище убийц. Поэтому такой знак на коже всегда будет привлекать к тебе внимание.

Даниэль черствеет лицом и, когда из недр подъезда доносятся шаги, цепляется за возможность слинять:

– Ну, мне пора.

Он отступает в коридор, а в мою квартиру входит Уэйд; но я все еще сосредоточена на Даниэле.

Этот наш разговор меня беспокоит. Но разве не в этом потаенный замысел Поэта, маячащего в худи с капюшоном у моей двери и под окном спальни Дэйва? Чтобы я на каждом углу видела монстров?

Хотя нет, не монстров. Он хочет, чтобы я повсюду видела его.

Глава 56

ТРЕМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ

Я сижу в конце барной стойки заурядного мексиканского ресторанчика, в котором капитан Джереми Джаз болтает со смазливой блондинкой-официанткой вдвое моложе себя. Он то и дело касается ее руки и окидывает ее декольте томным масленистым взором – таким, который женатому мужчине надлежит приберегать для своей жены. Его предосудительное поведение, в сущности, неудивительно. Изрядную часть своей жизни я провел, наблюдая, как он все глубже и глубже погрязает в греховности – до такой степени, что мне кажется, будто я наблюдаю за своим собственным отцом.

Я потягиваю текилу с лаймом – напиток, честно сказать, не из любимых. От своего апробированного ассортимента я отклоняюсь редко (в известном есть толика безопасности), но мне хочется, чтобы все в этой ночи было запоминающимся и уникальным. Эта ночь, уверенно ждущая своего предназначения: расцвести в роскошную, ядовитую розу суда, к которому все идет.

И вот, будто заслышав, что я шепчу ее имя, ядовитая роза входит в ресторан – детектив Саманта Джаз; будущее, ступающее путями, неисповедимыми ее отцу. Плечи сердито вскинуты, над ними ореол противостояния, грехи отца на ее языке.

Через зальчик она направляется к его загородке. Красавица: небольшая, но точеная, с длинной каштановой гривой волос и пронзительно-зелеными глазами, способными обезоруживать или зачаровывать, в зависимости от обстоятельств. Навыки, которые она, безусловно, отшлифует в ходе своего обучения. Вот она устраивается в кабинке отца, лицом ко мне, и я настраиваюсь на зрелище.

Как сказано в шекспировском «Венецианском купце»: «Да, несомненно: все грехи отцов ложатся на детей».

Глубинная, непреложная истина. Мы наследуем грехи своих родителей, но нам самим решать, каким образом мы позволим им влиять на наше поведение. Саманта доказала, что ее отец утонет в крови собственных грехов, не затронув ее. Мы – она и я – живем своим предназначением защищать грешников, которыми является все человечество, посредством пророчеств и истин великих слов. Но, хотя это и правда, из этой защиты бывают исключения. А любой, кто встает между судьбой и Повелителем Слова, коим являюсь я, или находящейся под моим покровительством Самантой, должен быть устранен.

Рядом со мной на табурет взгромождается тип в шапочке на лысой голове. Я поворачиваюсь лицом к бару и допиваю свою текилу, неброско продвигая по стойке конверт с наличными. Боковым зрением чутко наблюдаю, как тип открывает его и заглядывает внутрь, начиная пересчитывать купюры с беззвучным шевелением толстых губ. По неизбежным причинам, сегодняшний вечер будет весьма суматошным, но эта его часть лежит не на мне. Здесь пальма первенства принадлежит моему приблудному гостю. Это перст судьбы. У нас общая ненависть к Джереми Джазу. Этого человека он обрек на десять лет тюрьмы, при этом держа в своей рукотворной темнице и Саманту. Тип ничего не говорит. Что нужно делать, он знает. А также что делать после того, как все закончится: куда идти, как укрыться. Сейчас он беззвучно встает и выходит из ресторана – подготовиться к тому, что произойдет этим вечером несколько позже.

В жизни Саманты Джереми Джаз выполнил одну сущностную задачу. Он открыл своей дочери глаза, что было совершенно необходимо. Чтобы защитить себя, она должна была ясно различать грех во всех местах, где он прячется и рядится в чужое обличье. Грех может притворяться хрупким, милым, честным, чистым, умным; подчас даже родительским, хотя ни в коем случае не является ничем из перечисленного, являясь одновременно всем.

Бармен наполняет мой стакан по новой, и я продолжаю потягивать текилу, наслаждаясь жаркой терпкостью, скользящей вниз по горлу и согревающей грудь. Сегодня вечером жар или озноб проберет и ее, но бремя, которым угнетал ее этот человек, падет с ее плеч. И она станет только сильнее. Мы станем сильнее.

Глава 57

Уэйд входит в квартиру и закрывает за собой дверь.

– Я разговаривал с патрулем, так что насчет происшествия в курсе. Что-то мне не нравится внимание, которое этот парень тебе уделяет. А, Сэм?

– Не переживай, – кисло склабится Лэнг. – Этот дом теперь под присмотром: жилконтора наняла какого-то бандоса. Мы теперь даже не знаем, Поэт тот тип или нет.

– Ерунду городишь! – Я раздраженно поворачиваюсь к Лэнгу. – Это он прошлой ночью пасся под окном у Дэйва. Или ты думаешь, что это был убийца моего отца?

Уэйд стоит у журнального столика, на который поставил свой кейс.

– Тихо, – жестом семафора отстраняет он нас. – Я насчет чего-то не в курсе?

У Лэнга звонит мобильник, и он, с недовольным бурчанием взяв трубку, уходит с ней на кухню.

Уэйд сосредотачивается на мне:

– Что тут у вас происходит?

– Лэнг думает… – В эту секунду жужжит мой мобильник, и я недовольно морщусь. – Ну вот, теперь у меня.

Доставая трубку из кармана, я по определителю вижу, что звонит Табита.

– Управляющая. Надо ответить, – вполголоса говорю я, нажимая кнопку связи. – Да, Табита? Что нового?

– Мне сказали, что соседние дома полиция проверила. А еще я попросила охранную компанию поставить с завтрашнего вечера еще одного человека. Код замка тоже поменяют. Только, говорят, не раньше следующей недели.

– Прекрасно. Спасибо.

– Пожалуйста. Что еще нужно сделать? Надо же взять это под контроль. Мы думали, дело в одной только безопасности. А оказалось, что нет…

– Первым делом прошу вас дать мне с утра записи с камер.

– Безусловно, так и сделаю.

Закончив разговор, я кладу трубку на стол, а Уэйд в это время снимает куртку, думая подзадержаться.

– Патруль обошел дом: все чисто! – кричу я Лэнгу.

– Да знаю, – он высовывается из кухни. – Сейчас только с ними разговаривал. А что можно сделать, чтобы у тебя в холодильнике стояло пиво?

– Принести свое, – отвечаю я, занимая место на диване.

Лэнг снова исчезает, и я лелею мысль, что он сейчас отправится домой под душ. Уэйд подтягивает стул и усаживается рядом.

– Ну давай, делай апдейт, – требует он. – Начни с того, что за заноза сейчас в заднице у Лэнга, а не с того, что их там иногда не бывает.

– Мы сидели в «Дьюисе», принимали потихоньку на грудь. Тут позвонила управляющая: кто-то сообщил ей о странном человеке в моем подъезде. Звонок был анонимный, в точности как тогда, когда нам сообщили о смерти Дэйва.

– И Лэнг зол на полсвета, что не допил пивас?

– Скорее, на весь, – округляю я, прежде чем продолжить: – Сразу после сообщения о посетителе патрульные постучали в дом Ньюману для проверки. Тот открыл им лично. И Лэнг на этом основании считает, что у моей двери был не он.

– Добраться домой у него просто не было времени, – подает голос Лэнг, входя в гостиную с бутылкой вина и тремя бокалами.

– Он снова стоял у твоей двери? – спрашивает Уэйд. – Там ведь на кадрах должно быть указано время.

– Да, стоял, – подтверждаю я, – мы сейчас проверяли. И время отмечено. Добраться домой он в принципе мог.

– Да не мог он так быстро! – упорствует Лэнг, наливая вино.

– Мы уже это обсуждали, – говорю я, принимая бокал. – У него был целый час. Вполне достаточно, чтобы доехать до Уэстлейка. Лэнг же думает, что это тот тип, который убил моего отца, что вообще никак не вяжется. Исчезновение Робертса его сбивает. К убийству Поэта мы привязываем того кренделя в худи. Слушай, Лэнг, ты бы помылся, что ли… А то гулянкой с прошлой ночи несет.

Уэйд смотрит на нас обоих, делает глоток и ставит свой бокал на стол.

– Вместо того чтобы ввязываться в вашу драчку, я лучше найду другой предмет для обсуждения, ладно? – Он лезет в свой кейс и достает папку. – Вот. Пришел с подарками. У меня это сегодня проходило как тема занятия.

Я ставлю бокал на стол и пододвигаюсь к краю дивана.

– Отчет или профиль?

– Отчет. А завтра с утра я выкроил тебе в Сан-Антонио встречу с психологом.

Мне вдруг становится неловко.

– Я знаю, почему ты это сделал.

– Потому что тебе место там и с нами, – он улыбается. – И ты всегда с удовольствием участвуешь в командах профайлеров. А еще я договорился с парой криминалистов, чтобы они встретились с тобой и оказали поддержку. Хотя дело ведешь ты, поэтому сами решайте.

– Спасибо тебе. – Я принимаю папку. – Спасибо за все. А сам ты отчет просматривал?

– И не только я. Весь мой класс, вместе с лучшими новобранцами ФБР. Все приложились.

Я снова оживляюсь; даже Лэнг садится прямее, отставив свой бокал.

– И что? – спрашиваем мы в один голос.

– А то, – отвечает Уэйд, – что за последние десять лет по стране зарегистрированы сотни случаев смерти от токсинов. Но типы токсинов должным образом не документировались. При этом только в шести случаях тела привязывались к стулу, что так или иначе копирует нынешний стиль Поэта. Отдельно отмечены три случая, когда жертвы привязывались вместе с руками, а удушье наступало от пластиковых пакетов.

У меня на руках привстают волоски. Я была права. Он убивал и раньше. Тренировался, набивал руку. Учился охотиться и убивать, и поднаторел в этом деле до чрезвычайности. Окреп и заматерел. Но тем больше он будет сожалеть о том дне, когда исчез Робертс. Потому что именно в тот день появилась я.

Глава 58

В уме вихрятся вопросы, мелькают на бешеной скорости. Так и хочется проникнуть в голову Уэйда, проглотить эту его папку и узнать все прямо сейчас, но я себя сдерживаю. Ни в коем случае не пори горячку, сосредоточься. Для начала я задаю один простой, но важный вопрос:

– Стихи оставлялись?

Уэйд в ответ покачивает головой.

– Такие детали, наверное, легче уточнить, связавшись с теми, кто вел эти дела.

Затем подается ближе; его глаза горят азартом. Есть секрет, которым он намерен поделиться.

– А ну-ка, следующий вопрос?

Не знаю точно, куда он клонит, но мне не терпится это выяснить.

– А в Техасе такие случаи были?

– Были. Два.

Адреналин бьет в голову, но я не даю ему контролировать себя больше, чем «худи в бейсболке» – запугивать меня.

– Интересно, когда?

– Оба в последние полгода, – отвечает Уэйд.

– Где?

– В Браунсвилле и Хьюстоне. Из двух убийств Браунсвилл был первым.

Мой взгляд устремляется на Лэнга.

– Браунсвилл… Именно там Мартин планирует встретиться с дилером, сбывающим цианид через Даркнет.

– А Хьюстон – то место, куда внезапно решил перевестись Робертс, – рассуждает Лэнг, вытаскивая из кармана телефон. – Сейчас звоню Мартину и копам из Браунсвилла и Хьюстона. Может, повезет и нужных детективов получится застать на работе.

Он весь в движении, и понятно почему. Мы приближаемся. И все вместе это чувствуем.

Я возвращаюсь вниманием к Уэйду:

– А как насчет капюшонника? Есть ли какие-то наблюдения, которые можно приобщить к тем делам?

– Для такой информации надо будет скорректировать отчет.

– Ну хорошо. Ладно. На момент подготовки я вам этой информации не давала. – Стягиваю куртку и скидываю каблуки. – Как много дел сразу навалилось… – Бросаю красноречивый взгляд на Уэйда: – Кстати, для справки: я совершенно не против, если ты останешься и будешь здесь всю ночь работать.

Он смеется глубоким теплым смехом; тем, что обезоруживает в равной мере людей и убийц. Мне этот смех нравится, но еще веселей ощущать скрытую в нем хитринку.

– Приятно сознавать, – говорит Уэйд, – тем более что этот расклад я уже предполагал. Ну что, заказываю еду?

– Валяй.

Я встаю, обхожу столик и поднимаюсь к себе в лофт, где включаю свет и захожу в каморку с наклонным потолком. Риелтор сватал это пространство как гигантский шкаф или мелкую спаленку без окна. С той поры я уяснила, что этот «шкаф» – лучшее место для хранения фотоснимков мертвых тел и мест преступлений, чтобы не смущать гостей. Которых не сказать чтобы много, помимо прожженных полицейских спецов. Был, правда, один, годы назад, когда я имела неосторожность попытать счастье через бюро знакомств. Но разговоры о мелочах и индексах клиентской лояльности оказались гораздо менее привлекательными, чем раскрытие преступлений.

Из экономии пространства убранство комнатки составляют лишь светлая откидная столешница у дальней стены и большой диван-гамак в обрамлении двух приставных столиков. Для верзилы Лэнга этот гамак просто ад: уляжешься кое-как, а потом еще слезать впритирку к стенам…

На столе стоит проигрыватель виниловых пластинок. Взгляд на него рождает какое-то ощущение, и я обхожу гамак, чтобы подойти ближе. Рядом с «вертушкой» внаклон стоит коллекция джазовых альбомов, которыми мы с дедушкой много лет обменивались. Особый ритуал, происходивший между лучшими друзьями – дедушкой и внучкой. Меня покалывает чувство вины. Я ведь так и не навестила его в доме престарелых после того, как погиб папа. А дед того и не знает – ни о кончине сына, ни о том, что внучка не приходит навестить. Он почти ничего не помнит, и это тяжело сознавать. На этот раз сердце мне щиплет чувство иного рода: тоска и потеря. Деда я потеряла еще раньше, чем отца.

Беру один из альбомов, «Чет Бейкер в Токио»; один из его любимых. Дед джаз боготворит, и не из-за нашей фамилии, которую он всегда считал забавным подарком, передаваемым из поколения в поколение. Фамилия, которой была одарена и я, потому что он усыновил моего отца, когда тому было десять. Я возвращаюсь в прошлое и сижу в дедушкиной берлоге, именуемой также «джазовой комнатой».

«Моя дорогая Саманта, – говорил мне он. – Джаз и поэзия беседуют с душой так же глубоко и проникновенно, как и многие великие произведения литературы. – Затем поднимал стаканчик виски и добавлял: – Сообща джаз, поэзия и хороший виски создают волшебство».

При этом воспоминании что-то во мне шевелится; нечто, до чего я пытаюсь дотянуться и ухватить, но все никак не могу.

За спиной слышатся шаги, и я скидываю эту мысль туда, где они скачут теннисными шариками, пока не станут более доступными. Альбом я откладываю и оборачиваюсь к Уэйду, который подходит ко мне и говорит:

– Я заказал тако в ночном магазинчике, который тебе нравится.

– Супер. – Кивнув, я подхожу к белому щиту с пробковой доской, где ластиком стираю заметки по предыдущему делу, над которым мы с Лэнгом работали с месяц назад. Попутно оглядываюсь на Уэйда. – Попроси-ка Лэнга прихватить из моей сумки материалы, когда пойдет наверх.

В эту секунду тот просовывает голову в дверь:

– Лэнг уже здесь и все слышал. Сейчас возьму. – Он указывает на Уэйда: – Ты же мне взял десять тако, верно?

– Ну да, – вздыхает тот, – десять для одного тебя. Хотя ни в одного нормального человека столько не влезет.

– Во, видал? – Лэнг напрягает бицепс и постукивает по нему. – Супермен. – Он разгибает руку. – Тако маленькие, а я большой. – И исчезает.

Я продолжаю очищать доску, а затем фломастером черчу три колонки: «Остин / Хьюстон / Браунсвилл». Затем причерчиваю еще одну: «Типы ядов». В голову приходит одна мысль, и я поворачиваюсь к Уэйду.

– А у тех двух жертв из отчета были выявлены какие-нибудь связи в поэтических или академических кругах?

В комнату с папкой влезает Лэнг:

– Как я вовремя… Я ведь тоже жду ответа.

– И под душ, – напоминаю я, сурово оглядывая его. – Серьезно. После того как поедим, ты летишь домой, принимаешь душ и переодеваешься.

Лэнг шумно нюхает себе подмышку и пожимает плечами:

– Смена одежды у меня в машине. Душ я и у тебя приму. – Он делает знак Уэйду. – Вернемся к вопросу.

– В Браунсвилле жертвой была женщина-ветеринар, на хорошем счету у себя в городке. Жертва в Хьюстоне – мужчина, университетский преподаватель. Кажется, естественных наук.

– Похоже, по Саммеру и преподу уже можно формировать профиль жертвы, – рассуждает Лэнг, усаживаясь на пол рядом с лестницей (наиболее сподручное место, чтобы первым дотягиваться до еды). – Интеллектуал, как и Саммер… Но ветеринарша? Хотя, технически, тоже работник умственного труда. Может, они имели какое-то отношение к колледжу? – Он поднимает палец. – Дэйв ведь был студентом-медиком.

– Дэйв был баристой, который принял мой заказ и высмеял поэзию, – замечаю я. – Профиль надо строить под этим углом. Каждый из этих людей в чем-то задел поэзию в присутствии Поэта. Неуважительно к ней отнесся. – Говоря, я поигрываю ластиком. – Почему я так считаю? А вот почему. Пренебрежительный отзыв Дэйва о поэзии я слышала лично, и здесь все понятно. А у Саммера, оказывается, книги стихов лежали на полу под сиденьями. Один из моих собеседников сказал, что тот вечер чтения смахивал на пребывание в церкви. Это заставило меня задуматься. Книги стихов для Поэта были подобны молитвенникам. Саммер проявил непочтение к «Священному Писанию».

– Верится с натяжкой, – сомневается Лэнг.

– А вот и нет, – возражаю я. – Совсем не так. У него была стычка с каждым из этих людей. Нужно прокрутить соответствующие записи с камер, и мы его там найдем.

– В Браунсвилле, особенно на окраинах, на многое рассчитывать не приходится, – предупреждает Уэйд. – Кроме магазинов шаговой доступности, там и ходить особо некуда. Решающее значение будут иметь личные встречи.

– Я уже отзвонился Мартину, – сообщает Лэнг. – Он уже потирает руки: мы завтра же отправляемся с ним в Хьюстон и Браунсвилл. – Я открываю рот для возражения, но Лэнг сердито меня осекает: – А ты завтра едешь в Сан-Антонио. Убийство Дэйва совсем недавнее, здесь копать и копать. Так что занимайся свежаком. А я буду подбираться с тыла.

Я мечусь, борясь со своей дурацкой тягой все контролировать, но в конце концов коротким кивком соглашаюсь: он прав. Мне нужно остаться.

– Ну и напоследок, – говорит Уэйд. – Есть еще два относительно старых дела, которые привлекли мое внимание; вам тоже не мешало бы на них взглянуть. Один мужчина и одна женщина. И он, и она задушены пластиковым пакетом и привязаны к стулу. Конечности и туловище связаны. Дела достаточно давние, но схожие настолько, что привлекают к себе внимание.

– Когда это происходило и где?

– Две тысячи шестнадцатый – две тысячи семнадцатый. С разрывом почти год и в Нью-Йорке. Но самое интересное вот в чем.

Уэйд встает и огибает столик, открывает на нем поданную мне папку и что-то из нее достает. Затем подходит к пробковой доске и пришпиливает на обзор две фотографии. У обеих жертв на груди вырезана гигантская буква «U».

Глава 59

Мы втроем стоим перед приколотыми к доске фотографиями. На них обнаженные мужчина и женщина, у обоих на груди вырезано «U». Женщина на вид белая. Мужчина смугловат – наверное, латинос. Лица скрыты под натянутыми на голову мешками. «U» прорисована довольно искусно, тонкой кровоточащей линией, из которой кровь сочится струйками и стекает на пол. Зрелище настолько грязное, что даже не вяжется с почерком одного и того же убийцы, хотя исключать нельзя ничего. Столько грязи… Вместе с тем, метод проб и ошибок… Он учился на своих недочетах, набивал руку.

– Да нет, не похоже, что это один и тот же тип, – сомневается Лэнг.

– Если не идти от обратного, – замечаю я. – Поэт у нас чистоплюй, аккуратист. Здесь аккуратности тоже не отнять. Глянь на линии букв – можно сказать, безупречны. Он не всегда был таким убийцей, как сейчас. Это моя версия. – Я бросаю взгляд на Уэйда. – Чем, интересно, вырезались эти буквы?

– Никакого конкретного инструмента не найдено.

– Ну а мешки откуда?

– Производятся в Канаде, для замораживания сухих смесей. При отсутствии подозреваемого следствие далеко не продвинулось. И кстати, пока ты не спросила: твердой зацепки у следствия как не было, так и нет.

– Судя по регулярности – раз в год, где-то в одно и то же время; похоже на какой-нибудь слет, – с усмешкой предполагает Лэнг.

Я подхожу к доске и начинаю составлять список:

Есть ли такие пакеты в доме Ньюмана?

Был ли Ньюман в Нью-Йорке в дни обозначенных убийств?

Приходятся ли на эти даты поэтические или литературные вечера?

Какие встречи/рауты/конференции в целом проходили в те дни в городе?

Есть ли у подозреваемых какая-то связь с нашими местными подозреваемыми?

Что означает буква «U»?

Уэйд прикрепляет к доске список слов:

– Вот. Наши труды. Всем классом составляли список возможных значений. Еще и компьютер задействовали.

Я отхожу на пару шагов и читаю:

USELESS USER UNANIMOUSLY

UNKNOWN UNDONE UNWORTHY

UGLY ULCER UNACCEPTABLE[10]

Этим список далеко не исчерпывается. Лэнг подходит ближе и тоже начинает читать.

– Черт. Надо же, – бормочет он. – Я и не знал, что столько слов начинается на «U».

Я возвращаюсь к слову «Недостойный» и думаю о Мастере, о Господине и Боге – кем, наверное, представляет себя Поэт. А что, вполне вероятно… Я обвожу это слово фломастером.

На ум приходит стихотворение Роальда Даля[11] «Три поросенка», и я на память воспроизвожу часть этого довольно длинного сочинения:

Волк злобно взвыл: «А ну держись!»

И дунул так, что дом подвис.

Тут поросенок завизжал:

«Ты одного уже сожрал!

Быть может, все решим и так?»

«Ну ты даешь! Каков чудак!»

Кто голоден, да будет сыт —

Глядь, свинка в брюхе уж сидит.

Я замолкаю и вижу, как Уэйд с Лэнгом молча таращатся, ожидая моих объяснений. Реакция вполне предсказуемая.

Идут секунды, а я жду, пока до них дойдет. Наконец Лэнг теряет терпение:

– Что это, черт возьми, было?

К нему присоединяется и Уэйд:

– В самом деле, что ты имеешь в виду?

– Слушай, – напирает Лэнг. – Давай завязывай с этой херомантией, которая понятна только тебе, да, может, Поэту.

– Вы разве не поняли? Я о том, что как только он кого-то осуждает, обратно его благосклонность уже не вернуть. Они не могут умилостивить его хорошими словами во искупление плохих. Он уже решил, что им суждено умереть. Для него они недостойны.

Глава 60

На протяжении часов мы с Лэнгом и Уэйдом разбираем детали дел, обзваниваем всех, кого можно, несмотря на поздний час, и выискиваем ответы и способы изловить Поэта. Лэнг с Мартином наметили себе рейс на полдень. Где-то в промежутке мы едим тако и ставим джаз; при этом я все пытаюсь уловить ту мысль, что мелькнула у меня в голове. Между тем стена комнатки превращается в коллаж из бумаг.

В какой-то момент мы разделяем усилия. Уэйд узурпирует диван-гамак, на котором просматривает два наших местных дела, перепроверяя, не упущено ли чего; мы это только приветствуем.

Лэнг сидит на полу, припав спиной к столику и делая липучие закладки с пометками, кого и где ему нужно завтра навестить и, в зависимости от этого, куда двигаться дальше. Я заняла место перед стеной-коллажем и за просмотром отчета ФБР пополняю свой список вопросов. С добрый час держу на телефоне Чака, проходя с ним все встречи, сходы и собрания, которые у нас могли состояться в обозримом прошлом. После чего рядом со мной оказывается «Макбук», и я надиктовываю длиннющий перечень всяких дополнительных забот, которые будут завтра ждать Чака по приходе на работу. В какой-то момент у меня начинает ныть спина, ломит глаза, а разум идет вразнос. Я ложусь на спину и смотрю на потолочный вентилятор, который кто-то успел включить. Может, и я сама – из-за усталости не могу вспомнить. Прикрываю веки – пускай на несколько секунд, – настолько неодолим соблазн сна…

Глаза у меня распахиваются, и я смотрю на светильник прямо надо мной; неяркий свет болезненно действует на радужку. Ноздри мучит запах тако, а твердый пол под спиной явно не перина. Да еще и тихое жужжание вентилятора раздражает уши.

Присаживаюсь и смотрю на увешанную бумагами стену. Повернувшись с тихим стоном на четвереньках, вижу, что Уэйд спит, сидя в гамаке; свешенная набок голова уткнута в подушку. Лэнг дрыхнет на полу, окруженный бумагами, все так же возле столика. И там же на столике лежит мой телефон, который перестал звонить и сейчас зазвонил снова. Не спрашивайте, как он туда попал или как долго все мы спали. Здесь, в комнатке, нет даже окна, которое давало бы хоть какой-то ориентир во времени.

Поднявшись на ноги, я провожу рукой по волосам и, запинаясь, иду вперед, нагибаясь через Лэнга, чтобы взять трубку. Циферки времени тянут снова застонать: всего-то шесть утра. Драма, которую я обреченно жду этим утром, началась.

– Капитан? Доброе утро.

От моего голоса распахивает глаза и резко садится Лэнг.

– Вот блин, – буркает он. Ко лбу у него пристала бумажка с каким-то адреском.

– Ко мне в кабинет, – бросает капитан. – В восемь.

– У меня встреча в Сан-Антонио, с профайлером ФБР. Тоже назначена на утро.

– Назначена с ним, а будет со мной.

– Капитан, наметилась зацепка по четырем ассоциированным убийствам. Они могут быть связаны с нашим делом. Может, их будет и больше. Лэнг собирается в Хьюстон и…

– Быть в моем кабинете. К восьми утра.

Он вешает трубку.

В этот момент встает Уэйд – волосы взъерошены, рукава закатаны, руки на бедрах.

– Что там стряслось?

Весь вздыбленный, вскакивает на ноги Лэнг. Иногда он реально видится мне истинно родственной душой.

– Ее только что вызвали на расстрел, – комментирует он, тоже упирая одну руку в бедро, а другой почесывая двухдневную щетину (должно быть, символ мужественного утреннего настроя). – К капитану я поеду с тобой. Нечего тебе одной брать вину за то, что ты в одиночку схлестнулась с женой Ньюмана.

– Давай дуй в аэропорт и отправляйся раскрывать преступление, – говорю я. – А с драконом в виде Мура я попробую как-нибудь сладить. – Бросаю взгляд на Уэйда. – Ну а моя встреча в Сан-Антонио…

– С профайлером я тебя свяжу по телефону, и попрошу спецов поработать над всем, что мы собрали прошлой ночью. – Он смотрит на часы, будто не вполне уверенный в своих словах. – Ну да, уже прошлой. Приглашение в Сан-Антонио остается для вас с Лэнгом в силе – пользуйтесь любым доступным ресурсом. Спецам скажу исследовать токсины в тех делах, где они до сих пор толком не выявлены. Если сумеем найти еще одно дело с цианидом, дадим вам знать. Сдается мне, что мы можем выйти на куда более масштабного серийщика, чем думали вначале. Ну а Мур пускай выслушает твои наработки.

– Меня волнует то, что я говорить, наоборот, не должна. У меня нет доказательств, что Ньюман – наш парень. Вообще никаких. Полный ноль. Нужно предоставить что-то и шефу, и прокуратуре, чтобы по крайней мере выбить ордер.

– Скажи ему, что, если он сбросит Ньюмана со счетов, а затем выяснится, что по его милости в разных штатах и в разные годы гибли люди, он потеряет работу.

– Ага. Как раз мне и грозить ему увольнением…

Лэнг спесиво фыркает.

– Ладно, удачи в начинаниях, – напутствует он. – А мне пора. Надо в самом деле заехать домой, принять душ.

– Да неужто? – спрашиваю я, а он подмигивает, после чего топает вниз по лестнице.

Уэйд подходит ближе.

– Почему бы тебе просто не перейти работать в ФБР, где ресурсов предостаточно, а придурки…

– Покладистей?

Он ухмыляется:

– Симпатичней.

Я со стоном поворачиваю к лестнице.

Полчаса спустя Уэйд, приняв душ, направляется к двери, обещая позвонить, как только получит отчет о перемещениях Ньюмана. Я запираю дверь, иду на кухню и открываю там дверцу шкафа, где мой взгляд падает на пачку хлопьев с сахарком, любимого кушанья моего деда. Сердце мое сжимается; я наполняю ими миску, заливаю молоком и возвращаюсь к себе наверх.

Здесь все так же навязчиво пахнет тако. Я сажусь за стол, ставлю на «вертушку» любимый альбом своего дедушки и, похрустывая хлопьями, пытаюсь вспомнить, какая же мысль у меня мелькнула прошлой ночью… Бесполезно. Хлопья уже дожеваны, а ответа все не видать. Что неудивительно, учитывая предстоящую нахлобучку от шефа.

Может, пришло время навестить дедушку? У него ведь бывают моменты просветления, пусть он их даже потом и не помнит. И уж он гораздо больший мастер поэзии, чем я.

Глава 61

Прежде чем отправиться в участок, я заскакиваю в офис жилконторы за записями с камер, зафиксировавших моего ночного преследователя, – но там еще никого нет. В любое другое время я бы сбегала через улицу за кофе и предприняла еще одну попытку, но сейчас этого не делаю. Ну да ничего, все еще вернется. Обязательно. Он не отпугнет меня ни от моего стиля жизни, ни от района, где я живу. Но на это еще нужно некоторое время, когда я смогу справиться с грузом эмоциональных переживаний, неизбежно вызванных смертью Дэйва.

С этой мыслью я направляюсь к своей машине и, как только выезжаю на дорогу, заезжаю в «Старбакс». Мой заказ включает напиток на зеленом чае, который пьет капитан, и два мокко с обезжиренным молоком, для нас с Чаком. Ожидая у окошка своей очереди, я отправляю сообщение Табите и Чаку, чтобы они состыковали меж собой передачу записей.

В участке, прежде чем отправиться на экзекуцию, первым делом заглядываю в конференц-зал, где застаю Чака и всех членов команды, за исключением Лэнга и Джексона. Чуть заметно киваю в сторону двери, и Чак послушно встает. Вид у него на удивление бодрый, хотя, вероятно, спать ему выдалось не дольше, чем мне на полу моего гулливеровского шкафа. Мы пристраиваемся в коридоре, где я указываю на поднос с его кофе.

– Хвала Господу и Джазу! – Он набрасывается на подношение. – Без этого я был не человек.

От подноса я избавляюсь, оставляя наши с шефом порции.

Чак отхлебывает и морщит нос:

– А чего такой жидкий? Мы на диете, а я об этом не знал? – Но тут же вскидывает руку: – Не то чтобы я такой уж поклонник кофеина. Всему надо знать меру.

– В следующий раз возьму погуще. Обещаю и торжественно клянусь. Я свои калории отыгрываю на сладостях; подумала, что и тебе не помешает… Зато так у тебя остается больше места под шоколад. – Включаю передачу: – Сейчас иду к шефу на ковер. У тебя есть для меня что-нибудь спасительное?

– Из кожи вон лезу, Джаззи. Мне реально жаль. Пробил все случаи, когда Ньюман или его жена могли по работе летать в Нью-Йорк. Будь у нас список каких-нибудь мероприятий в области образования или юриспруденции, я мог бы копнуть глубже и поискать дополнительных подозреваемых, так или иначе связанных со здешними местами. Но ничего подобного у меня нет.

– А скажем, увлечения, ради которых кто-то из них мог мотаться на ежегодный слет?

– Я и этот вариант рассматриваю. Даже выхожу за стандартные рамки и охватываю родню, старых друзей, с кем могли организовываться какие-нибудь ежегодные тусовки. При таком раскладе можно заглядывать в соцсети любого из них, чтобы попытаться восстановить целостную картину. Даже если Ньюман в Нью-Йорк не летал, то мог ездить туда на машине. Но пока у нас нет ордера даже на просмотр его банковских выписок.

– Ты молодец, Чак. – Я прихлебываю кофе. – Продолжай свои великие дела. А где, кстати, Джексон?

– Поехал за записями с камер жилконторы и будет связываться со всеми, кто вчера наблюдал за твоим домом, тоже на предмет записей.

– Ты просто супер. Я, наверное, похлопотала бы о твоем повышении, но сначала надо добиться, чтобы меня саму не вышвырнули.

– Все так плохо? – Он смотрит на стакан в моей руке. – Это же жесть.

– Ага. А может стать еще жестяней. – Я указываю на свою сумку: – Не возьмешь к себе?

Он с готовностью ее подхватывает, и я налегке отправляюсь в кабинет шефа, прибывая всего за несколько минут, если верить коридорным часам над кабинетом. Пуляю свой стаканчик в ближайшую мусорную корзину и вхожу в приоткрытую дверь. Капитан Мур сидит у себя за столом – без пиджака, но рубашка на нем свежая и белая, с ярко-синим галстуком. Вообще он сейчас похож на меч, заточенный для поединка со мной, своим противником. Но я с поля боя никогда не бегу. Не собираюсь делать этого и сейчас.

Ногой я закрываю дверь и подхожу, вставая перед его столом.

– Вот ваш чай – любимый, зеленый.

Ставлю перед ним стаканчик. Он пристально смотрит на него, а затем поднимает на меня неподвижный, стальной взгляд. Но чай все же берет.

– Думаете чаем спастись? Не выйдет.

Хотя я все же соблазняю его вкусовые рецепторы, и шеф делает большой глоток.

– По крайней мере, вы все поняли, – говорит он со сдержанной грозностью, ставя стаканчик и вздымаясь надо мной, как лев над ланью (поза, видимо, просчитана). – Вы что, черт возьми, о себе возомнили? – вопрошает он гневно, и можно даже представить, как ветер от его рыка шевелит мне волосы.

– Я была…

– Почему вы не предупредили? Меня своим криком разбудил мэр!

– Тот человек…

– Я знаю, что тот человек снова был у вас под дверью. Мне об этом сказали и Чак, и Лэнг. Вы должны были меня известить. Телефонным звонком.

Я в ответ щетинюсь:

– Вот до чего мы с вами дошли, капитан? Я обязана отчитываться о каждом шаге в моем расследовании?

– Да, поскольку не можете выполнять простой односложный приказ! Я сказал вам всего-навсего позвонить жене Ньюмана Смита. Я говорил…

– Нам нужно было встряхнуть ее так, чтобы она вышла из-под его влияния, как выходят из-под гипноза. Она была напугана, капитан. Она знает, что он – проблема.

– Детектив на пороге может только напугать, – мрачно усмехается Мур. – А вы думали покорить ей сердце?

– Он готовится к новому убийству, и совершит его очень скоро. Я не хочу, чтобы эта кровь оказалась на моих руках. А вы?

– Вы испытываете свою удачу, детектив. Действуете наобум. Я задавал этот вопрос Лэнгу, задам и вам: вы можете увязать Ньюмана Смита с каким-либо из этих дел?

– Мне нужен еще день или два.

– Я вам уже говорил: работайте над делом вокруг Ньюмана!

Гнев горячей точкой прожигает мне грудь и развязывает язык.

– Безопасно и неторопливо для всех, кроме его следующей жертвы – так, капитан? Может, будет лучше, если это дело возьмет на себя ФБР?

– Стелете соломку для вашего бойфренда из Бюро, да?

– Он мне не бойфренд.

– Верно. Правильнее сказать, вербовщик. Вы, наверное, были бы не прочь быть сейчас там и работать на него. Может, вам даже следовало бы перейти от меня под его опеку?

Я физически вздрагиваю и сдерживаю поток слов, о которых потом пожалею, но они пузырятся у меня в горле. Мне нужен воздух, прежде чем они всплывут на кончике моего языка. Я отворачиваюсь и иду к двери, но как только моя рука оказывается на ручке, Мур гаркает:

– Не трогать дверь!

Словоизлиянию дан старт.

Я рывком поворачиваюсь:

– Я пыталась перейти в отдел внутренних расследований, но вы мне не дали.

– Это было эмоциональное решение, о котором вы потом пожалели бы. Вместо этого вы позволили удержать себя и заправлять всей вашей жизнью. Зачем?

Я снова перед его столом. Я вдруг снова в кабинете психиатра, присланного департаментом после убийства моего отца. Она задала мне в точности такой же вопрос. И тогда я в момент слабости выпалила правду, о существовании которой даже не подозревала: «Мне нужно было его понять. Найти в нем что-нибудь хорошее».

Я находила хорошее во всех преступниках, которых сажал отец, и в людях, которых он спасал; но столь же и плохого клубилось в том сером коконе, которому он позволял очернять свою душу. Того понимания я так и не нашла. Но все это капитана не касается, а то, что он поднимает всю эту муть именно сейчас, является худшего рода манипуляцией, которую я даже не собираюсь анализировать. Капитан меня не заботит. А вот прошлые и будущие жертвы Поэта – да.

Я выпрямляю спину, и он больше не выглядит таким громадным, как несколько минут назад; во всяком случае, при виде моих сжатых кулаков.

– Робертс попросил вас об отставке по телефону. К капитану в Хьюстоне обратился по телефону и имейлу. Что с ним, по-вашему, случилось?

– В драматургию вашего убийцы исчезновение Робертса не вписывается. Своих жертв он являет обнаженными и привязанными к стулу, со стихами во рту.

– Робертс не был одной из намеченных целей. Он был помехой, которую Поэту пришлось убрать с дороги.

– Вы этого не знаете.

– Знаю. Я это чувствую. У меня самый высокий показатель раскрываемости в отделе и один из самых высоких по стране. Это берет начало здесь. – Я тычу себе кулаком в живот. – Всегда.

– Чувства не изобличают преступников.

– Они – нет. А люди – да. Например, я. Нам от ФБР поступил отчет ВИКАП – благодаря, кстати, Уэйду, который совсем не зеленый юнец, и вы это знаете. Этот самый отчет и команда Уэйда выявили четыре дополнительных эпизода, над которыми мы работаем, увязывая их с теми, что у нас здесь. Впрочем, вы должны это знать. Вы ведь разговаривали с Лэнгом. Что, если это в самом деле Ньюман? Что, если это он убил одного из наших? Дайте мне день или два, чтобы сделать необходимое для получения ордеров. Что произойдет, капитан, если об этом узнает пресса? Заголовки о серийном убийце наш город никак не украсят. Разве вы с мэром не хотели бы поймать его до того, как это произойдет, и сообщить городу, что опасный преступник задержан?

Губы Мура сжимаются. Все его лицо будто каменеет.

– Если вы получите ордер и ничего не найдете, мы оба, после того как мэр с нами разделается, можем просить вашего парня о работе. Если Поэт убьет снова, а мы ничего не сделаем, то мы, возможно, будем умолять о работе опять-таки вашего парня. Иными словами, поймайте этого ублюдка сейчас же. А теперь – прочь из моего кабинета и приступайте к выполнению.

Дважды мне повторять не надо. Я выхожу из кабинета быстрым шагом.

Глава 62

К конференц-залу я иду уже с мобильником в руке, просматривая контакты. Мне нужен номер помощника прокурора по Саммеровскому делу, который вот-вот унаследует еще один кейс и меня в придачу.

Он отвечает с первого гудка:

– Детектив Джаз? Я слышал, вы принимаете дело Саммера.

– Оно уже не одно. Есть еще одно убийство с теми же признаками. А благодаря определенной поддержке ФБР у нас выясняется увязка с делами двухлетней давности еще в двух разных штатах. – Я останавливаюсь у входа в конференц-зал. – Мне нужно увидеться с вами сегодня.

– Так о скольких делах идет речь?

– Два в Нью-Йорке. Одно в Хьюстоне. Еще одно в Браунсвилле, где вырос Ньюман. И два здесь, где он живет сейчас.

– То, где он вырос и живет, является косвенным доказательством.

– Уже шесть убийств, если считать Робертса. Он пропал без вести.

– Что? Черт возьми… Пропал Робертс?

– Да. Робертс.

Я почти физически слышу, как он думает.

– Ладно. Хорошо. Я вас услышал. Даже не знаю, когда смогу с вами поговорить. Сейчас я иду в суд. Когда освобожусь, точно не знаю. Попрошу своего помощника вам перезвонить. Часов в шесть, в седьмом.

– Укажите время, и я буду у вас.

– До встречи, детектив Джаз. – Он уходит со связи.

Я прячу телефон обратно в карман и вхожу в конференц-зал.

– Сегодня вечером у меня встреча в прокуратуре. Так что у нас есть время, чтобы достать что-нибудь в обоснование ордера.

Тянутся молчаливые секунды, на протяжении которых в меня уставлены восемь пар глаз. Наконец встает Чак и с энергичным хлопком говорит:

– Все всё поняли? Действуем! – И комната лихорадочно оживляется.

Я выхожу в коридор и набираю Лэнга.

– Ну как там? – отрывисто спрашивает он.

– Ты не мог меня предупредить, что разговаривал с ним?

– Что, мы вляпались?

– Коротко суммирую его слова: мы будем прокляты, если сделаем это, и прокляты, если нет. Сегодня вечером у меня встреча с помощником прокурора. Добудь мне что-нибудь, чем можно воспользоваться.

– Мы будем на месте в час тридцать. В аэропорту нас встречает детектив из Браунсвиллской полиции. Есть какие-то отчеты по поездкам?

– Ничего. Никаких привязок со слетами по Ньюману, а также между локациями поездок и датами убийств.

В трубке доносится объявление – что-то там о взлетах и посадках.

– Все, мне пора, – торопится Лэнг завершить разговор. – Приземлюсь – позвоню.

Я возвращаюсь в конференц-зал, где меня у двери встречает Джексон.

– Я, кроме прочего, прихватил свежие съемки с камеры в кофейне, – сообщает он. – Народ там не очень услужливый, ну да ладно. Мне тут подумалось, что убийце могло хватить самонадеянности вернуться прямо в то место, где он выбрал жертву. Может, заприметим его там по бейсболке или худи…

Сегодня мое паучье чутье на него не реагирует – вот и хорошо. К тому же он прав. Поэт самонадеян настолько, что вполне мог потом вернуться в кофейню.

– Хорошая мысль. А еще будьте добры, проверьте охранника, который прошлой ночью дежурил у моего дома. Справитесь?

– Безусловно. Мне сейчас начать просмотр записей с камер?

– Не нужно. Я сама этим займусь. – У меня звонит мобильный. – Просто оставьте на столе. Я сейчас туда приду.

Хватаю трубку и отворачиваюсь. А звонит, между прочим, Уэйд.

Входя в закуток Чака, я буквально умоляю:

– Скажи мне что-нибудь хорошее.

– Он действительно летал в Нью-Йорк. Правда, не в дни убийств.

– Но где-то близко?

– В пределах месяцев после первого убийства, – говорит он. – Никаких полетов в Хьюстон или Браунсвилл, но до них в принципе можно и доехать. Остановка в Нью-Йорке была длительной. Найди способ расспросить про ту поездку его жену.

– И это говорит человек, который знал, что меня за эту жену сегодня отдубасили?

– Но ты же выжила, – замечает Уэйд, – и я знал, что так будет.

– Ты можешь прислать отчет?

– Уже у тебя на «мыле». Я также зарядил нашу команду спецов искать доказательства, что он ездил в любое из этих мест. Заказ большой, но мы стараемся.

– Спасибо, Уэйд.

– Спасибо для меня – это если ты все-таки серьезно подумаешь о ФБР. Твое место здесь, Сэм. Твои отговорки я сейчас слушать не буду, тем более что мне пора на занятие. Имя и телефон профайлера, которого я нанял тебе в помощь, в том же письме. Вместе с контактом старшего специалиста, который тоже в теме. Все, надо бежать.

Он отключается, а я готова биться головой о стол. У меня на руках убийства. И убийца – вот он, рукой подать. Но нет доказательств. Мыслями я возвращаюсь к своему дедушке; даже не понимаю, почему меня к нему так тянет. Надо наведаться. Я встаю – и, внезапно подавшись вперед, замираю с упертыми в стол руками. У меня идея. Но к деду пойти я не могу.

Вдруг я наведу на него Поэта, а Поэт не сочтет его достойным?

Глава 63

Профайлера зовут Джуди Гарленд.

Да-да, серьезно.

Ее родители обожали эту кинозвезду сороковых и назвали свою дочь в ее честь. Неудивительно, что дочурка, когда подросла, решила посвятить свои дни охоте на убийц. Ей нужно было что-то большее, чем имя. Джуди я знаю хорошо. Для разговора с ней уединяюсь у себя за столом. Диалог проходит вполне непринужденно. Джуди была одной из моих наставниц по составлению профилей, и сейчас нам не требуется много времени, чтобы состроить мысли в резонанс, все обсудить и создать надежный профиль фактически без расхождений, но с несколько большей детализацией.

– Ты во мне и не нуждалась, – смеется Джуди. – К чему вообще был этот разговор?

– Мудрый человек однажды сказал мне: «Умное мнение – прибыток». В том мудреце было полно и глупости, но эту часть я опускаю. Он был моим отцом.

Закончив с Джуди, я направляюсь в конференц-зал и присоединяюсь к команде – то есть запускаю свой ноутбук и начинаю просмотр записей с камер. Половина команды сейчас разрабатывает Ньюмана, а вторая приоткрывает дверцу к другим подозреваемым. Робертс, Саммер и Гейнс – все сидели на одной кабельной компании: «ДайрекТВ». Кроличья нора информации грозит затянуть меня, но я этому не поддаюсь и не отвлекаюсь от просмотра.

Записи с камер моего дома не дают ровно ничего. Тогда я переключаюсь на утреннюю запись из кофейни. И примерно через десять минут просмотра стопорю кадр на изображении рослого мужчины в худи с капюшоном и бейсболке. Точно таких же, что и на моем преследователе, попавшем в объектив у моей двери. С его стороны довольно дерзко вернуться в то самое место, где он присматривал себе жертву. А еще до ужаса глупо. Теоретически его может запомнить бариста, а камера – засечь его лицо. И ошибка преступника сыграет нам на руку.

Под гулкий стук сердца я снова нажимаю на «воспроизведение». Капюшонник идет в заднюю часть помещения, где лоток с приправами, берет там что-то, а затем поворачивается и направляется к выходу – подбородок опущен, бейсболка надвинута, а сверху натянут капюшон. Лица не разобрать.

– Бл-лин! – вырывается у меня.

Этой нежданной вспышкой я вызываю удивленные взгляды. Взмахом руки подзываю Джексона. Он спешно пробирается ко мне вдоль стола. Я отматываю и проигрываю ему этот фрагмент записи.

– Вот же черт, – реагирует он.

К нам проворно присоединяется Чак.

– Ну-ка съездите разузнайте, помнит ли его там кто-нибудь, – обращаюсь я к Джексону. – Очень вас прошу.

– Уже в пути.

Он уходит размашистым шагом, а мы с Чаком переглядываемся. Даже сейчас понятно, что он вернется ни с чем, но надо хоть что-то делать, пытаться.

Звонит мой сотовый: Лэнг. Я заклинаю его своей мантрой:

– Пожалуйста, хоть что-нибудь хорошее.

– Снимки с места убийства женщины-ветеринара говорят об одном почерке. Использование стула. Жертва скручена завязками от штор. Местоположение пут. И снова отсутствие следов ДНК.

– Что по веществу, которое ее убило?

– В то время по городу случилось несколько смертей от какой-то синтетической дряни. Симптомы очень похожи на действие цианида. Только тестирование, похоже, не было проведено должным образом. И эксперта допросить не получится – он мертв.

– Упс… От чего?

– Автоавария. Ну а дальше только хуже.

Я щиплю себя за переносицу.

– Даже спрашивать не хочется…

– Зацепка, которая у нас была по цианиду, растаяла. Контакт Мартина из Даркнета удален и пропал без следа.

– Господи, Лэнг…

– Да знаю… Короче, работаем. От дела не отступаем. Что-нибудь да придумаем.

– Смотри у меня. Пока все, что я могу предъявить окружной прокуратуре, – розовое детство Ньюмана в Браунсвилле.

На этом мы заканчиваем. Чак по другую сторону стола общается с кем-то по стационарному телефону.

– Да. Она сейчас здесь.

«Я?» – спрашиваю я глазами.

Он кивает и прикрывает трубку ладонью:

– Жена Ньюмана Смита.

Мои глаза расширяются, я тянусь через стол и хватаю трубку:

– Миссис Смит?

– Нам нужно поговорить, – произносит она.

– Да, конечно. Вы можете приехать в участок?

– Нет. – Ее голос высок и резок. – Не могу, никак.

– В таком случае когда и где?

– Кафе «Лола Саванна», на Би-Кейвз-роуд. Это рядом с моей студией йоги. В шесть.

– Я там буду.

– Хорошо. – Она вешает трубку.

Глава 64

После звонка Бекки Смит со всех кресел исходит почти осязаемый вздох облегчения. Шеф, Лэнг, вся наша команда чувствуют, что в деле намечается прорыв. Явно доволен помощник прокурора Эван, рассчитывающий победно заклеймить серийного убийцу из верхов общества; настолько, что согласен встретиться со мной за коктейлем в восемь тридцать. Не будет доволен, пожалуй, мэр, осквернивший себя как донор, – ну что ж, всем не угодишь.

В кафе – милое, слегка вычурное местечко, как и многие подобные места в Остине, – я прибываю на пятнадцать минут раньше. Пользуясь запасом времени, заказываю себе второй за день диетический белый мокко. Неся перед собой чашку с дизайнерской шапочкой пенки, располагаюсь за столиком под куполом в виде гигантского холста с изображением кофе. Мое место у окна, откуда хорошо просматривается парковка.

Лэнг звонит мне как раз в тот момент, когда я делаю первый сладостный глоток со вкусом кофейной пенки на губах и языке. Вот же облом… Приходится сокращать момент блаженства, ставить чашку и отвечать.

– Да, о великий?

– Вот. Иначе и не скажешь, правда?

– Ты звонишь мне затем, чтобы поговорить о своей персоне? – с игривой ноткой спрашиваю я. – Или у тебя есть какая-то другая, менее тщеславная цель?

– Решительно не возражая быть темой светской беседы, я все же поделюсь кое-какой информацией. – Тон Лэнга становится серьезным. – Ту женщину звали Кэрри Людвиг. Она поступила на отделение ветеринарии, но доучивалась при университете Остина. По словам матери, на тот момент стать ветеринаром она еще не решила, но мечтала о дипломе. Ее тянуло избавиться от своей провинциальности, но все вернулось на круги своя.

– То есть в итоге она все равно вернулась в Браунсвилл?

– По всей видимости, – соглашается он. – И да, я уже попросил Чака выяснить, посещала ли она какие-нибудь занятия у Ньюмана.

– Иногда – как, например, сейчас, когда ты на два шага опережаешь мои вопросы, – мне кажется, что я тебя люблю. А, Лэнг?

Он, по своему обыкновению, фыркает:

– Примерно за полминуты перед тем, как ты снова захочешь меня убить… ну да ладно. Ты, кажется, собираешься повстречаться с Бекки?

– Кстати, да. – Я смотрю на дисплей, где указано время: – И она уже должна быть здесь. – Телефон гудит новым звонком, и я смотрю на определитель: – Это Чак. О господи, только бы не отменила… Лэнг, созвонимся позже. – Я оперативно переключаюсь на Чака: – Да, в чем дело?

– Отменила без объяснения причин. Быстро, резко так.

– Скинь мне номер ее мобильного.

– Уже кидаю.

Как только эсэмэска с номером падает во «входящие», я набираю Бекки. Та не отвечает. Набираю повторно. Сообщение не оставляю: его может услышать Ньюман. В тяжелом разочаровании я запрокидываю лицо: «Ну почему? Почему? Почему?» После глотка кофе снова набираю номер Бекки. Может, Ньюман почуял неладное в ее задержке с возвращением домой? Через несколько минут я переливаю кофе в чашку навынос, а перенабирать номер Бекки перестаю. Теперь меня уже гложет тревога: не случилось ли с ней чего. Я направляюсь к машине, думая заехать к ней домой. Выехав на дорогу, сразу набираю Чака:

– Пробей, где сейчас Ньюман.

Вешаю трубку и продолжаю ехать.

Уже на повороте к Би-Кейвз-роуд, недалеко от их дома, на связь выходит Чак:

– Он дома, со своей женой. Она только что заехала в гараж.

Опять звонит мобильный.

«Она. Хоть бы она».

– Чак, я перезвоню.

Я смотрю на определитель: в самом деле, бог мне внял. С неистово бьющимся сердцем нажимаю кнопку связи:

– Да, миссис Смит?

– Я хочу, чтобы вы оставили нас в покое. Это все, что я хотела вам сказать. Оставьте нас. И я ни о чем не хочу с вами разговаривать.

– Но вы же звонили как раз с намерением поговорить?

– Я именно о разговоре. Все это крайне тяжело сказывается на моих детях. Оставьте нас в покое. Мой муж ни в чем не замешан.

В трубке короткие гудки. Она ушла со связи – возможно, из страха быть услышанной.

Что ж, поздравляю. У меня на руках опять ничего, кроме запуганной жены и едва заметной ниточки по Браунсвиллу. Вот и все, что я могу предъявить на нашей сегодняшней встрече Эвану.

Глава 65

Пока детектив Джаз носится кругами, гоняясь за своим хвостом, я уношу свою вечернюю работу подальше от жены и детей, в уютное прибежище библиотеки напротив моего офиса. В этот час недавно отремонтированный массивный комплекс из стекла почти мертв, и тишина вносит в мою работу желанное умиротворение. Я обустраиваюсь в небольшой комнате верхнего этажа, в одном из кожаных кресел, среди великих творений литературы. Достав свой «Макбук» и сэндвич с яичным салатом из ближней кулинарии, откусываю большой кусок, смакуя вкусовые оттенки: красный лук, томат и нужное количество тонко нарезанного салата. В этой кулинарии все делают по-правильному. Не всем такое дано.

Я открываю бутылку с водой и, запрокинув голову, делаю несколько больших долгих глотков. На половине своей трапезы включаю ноутбук. В углу на мессенджере выскакивает писулька от моей женушки: «Любовь моя. Жаль, что ты сегодня допоздна. Нил в школе нарисовал тебе картинку, а Тесса хочет показать тебе цветок».

Я автоматически печатаю ответ: «Тоже тебя люблю. Поцелуй их от меня на ночь. Скажи, что утром приготовлю им блинчики».

Эта женщина меня сдерживает, иной раз даже вопреки моей тяге ускориться – факт, который я до поры не ценил, зато ценю сейчас. Торопливость не всегда благоразумна, хотя опытности у меня с избытком для того, чтобы действовать в любом темпе, сообразном для меня в данный момент. Но жена и дети мне необходимы.

Выдав положенную порцию семейного тепла, я с приятным покалыванием адреналина, вызванного предвкушением, просматриваю новости в поисках любого намека, связанного с недавно исполненным мною приговором. Несколько разочаровывает то, что кара не фигурирует нигде, кроме недельной криминальной рубрики. Какая пошлая банальность… Хотя было время, когда подобные вещи я встречал даже с некоторым облегчением. Но это было в пору моего ученичества, когда я лишь готовился взойти на трон Судии и Мастера. Сейчас же, когда я на нем сижу, мне причитается нечто большее. Ведь божеству должно изъявляться надлежащее почтение.

Вот подкатывает тележку пожилой библиотекарь. В ней книги для ежедневного размещения по стеллажам, и я терпеливо жду одну из них, которая должна возвратиться на полку сегодня. Именно ради этого произведения я сейчас здесь. Проходит неспешный час, на протяжении которого я выбрасываю мусор, допиваю воду и размышляю о том, как незаслуженно замалчиваются два опосредованно связанных меж собою приговора. Но это ненадолго, поскольку свой суд я еще не завершил. Ему тесны людские рамки, и, в сущности, мой долг не будет оплачен никогда.

Наконец библиотекарь уходит, а я подхожу к полке и снимаю ту самую, столь вожделенную книгу: ««Бесплодная земля» Т. С. Элиота: Второе аннотированное издание». Уже просто держать этот фолиант в руках пробуждает глубинное чувство ценности. И власти. Эта книга дает мне силу.

Я возвращаюсь к своему столу и, отодвинув «Макбук», помещаю книгу перед собой и трепетно провожу рукой по нетленному творению Т. С. Элиота. Впервые поэма была опубликована в 1922 году – шедевр, глубоко погруженный в последствия Первой мировой войны. Для тех немногих из нас, кто действительно постигает ее смысл и звучание, она закладывает еще и основу для предотвращения повтора подобной трагедии. В пяти своих частях поэма затрагивает темы войны, душевной травмы, разочарованности и смерти. В заключительной главе Элиот ссылается на три ключевых компонента: Датта, Дайадхвам и Дамьята. Их значения переводятся с санскрита как требование «Отдавать, Сочувствовать и Надзирать». Это обобщение столь же волшебно, как и сама книга. Оно говорит о том, что эти понятия задают вектор всему нашему миру. Любой, кто ниже Мастера, которого привлекает эта книга, обращается к нему по определенной причине: быть судимым и поднадзорным, прежде чем нарушить равновесие мира.

С глубоким, теснящим грудь вдохом я открываю книгу и вижу ностальгический, архаичный формуляр, который по-прежнему в ходу у библиотеки, и не удивляюсь, что эта читательница решила вписать в него свое имя. Его я, конечно, уже знаю. Ведь я взломал компьютерную систему библиотеки. Ава Ллойд. Воздух струйкой стекает из моих губ. Закрыв фолиант, я встаю, возвращаюсь к стеллажу и аккуратно ставлю его на место. Затем возвращаюсь к столу и укладываю свой «Макбук» в портфель.

Адрес Авы мне искать не нужно. Где она живет, я уже знаю. С некоторых пор она – моя поднадзорная. Я встаю, собираясь уходить. Меня влечет долг; меня и детектива Саманту Джаз.

Глава 66

Я опасаюсь за Бекки Смит, и по этой причине мчусь к ней домой, даже не зная, как все сложится. Но мне просто необходимо удостовериться в ее безопасности – каким образом, я понятия не имею. К счастью, кафе находится не так далеко от ее дома, и вскоре я уже сижу с видом на него, не вылезая из урчащей на холостом ходу машины. Пока пытаюсь определиться, как быть дальше, у меня пиликает мобильный. Звонит Уэйд.

– Как прошла встреча с женой Ньюмана? – спрашивает он.

– Никак. Она соскочила. Проще говоря, струсила.

– Вот же отстой… Но ты хотя бы заставила ее позвонить. Сама знаешь, чего это стóит. Истинное откровение еще нужно заслужить.

– Хорошо, если он ничего не прознал. А то еще прибьет ее из-за меня…

– Свою легенду и прикрытие? Да ни за что.

Насмешливая уверенность Уэйда, основанная на разуме и опыте, меня слегка успокаивает.

– Этот гад уже доказал, что дружит с головой, – добавляет он. – Ты это знаешь. Не допускай потерю фокусировки.

Фокусировка… Да уж, куда без нее. Нужно сосредоточиться и полагаться на факты и выучку. Что верно, то верно.

– Слушай, Сэм, – продолжает Уэйд. – Тут у меня неожиданно всколыхнулось одно дело, которое я закрыл несколько месяцев назад. Придется на ночь остаться здесь. Может, приедешь и погостишь у меня?

– В смысле, хочу ли я прятаться от Поэта у тебя дома? Не думаю. Но все равно спасибо за предложение.

– Кому-нибудь другому я бы сейчас закатил речь, но ты не такая. Поэтому не буду. Главное, соблюдай осторожность.

– Непременно.

На этом разговор у нас заканчивается. Честно сказать, я рада, что Уэйда с Лэнгом нет в городе. Так они недоступны для Поэта. Дверь гаража Ньюмана открывается, и он выходит на подъездную дорожку, где поворачивается и всматривается в мою машину. Блин. Бллин. Звонит сотовый, и я машинально хватаю трубку; теперь звонит капитан. Они как сговорились.

– Да, капитан?

– Сейчас же покиньте его дом.

– Капитан…

– Сейчас же. У адвоката Ньюмана есть свидетельство, что вы сегодня звонили его жене восемь раз подряд. Завтра он подает иск о преследовании.

– Я звонила, потому что опасалась за нее. Поэтому…

– Прочь оттуда. Повторять больше не буду.

Скрипнув зубами, я включаю передачу, но нога еще остается на тормозе.

– Я за нее беспо…

– Детектив Джаз! – рявкает он.

– Уезжаю, – говорю я со вздохом.

– Вот так. Держитесь на расстоянии. И это касается всей вашей команды, если не будет ордера от прокурора. Вообще не подлезать.

Меня прожигает гнев:

– А у меня, значит, ночами торчать под дверью можно?

– У вас нет четких доказательств. И убеждать в данный момент вы должны не меня, а окружную прокурору.

Мур вешает трубку. Через приборную панель мой взгляд поднимается туда, где на конце подъездной дорожки стоит Ньюман, ехидно провоцируя меня на столкновение. Ну уж нет. На это его приглашение я не клюну. Нажав на акселератор, я проношусь мимо этого монстра и его берлоги. Собственно, это все, что мне остается.

Глава 67

На обратном пути в центр, где у меня назначена встреча с помощником прокурора, я звоню Лэнгу.

– Ты в курсе? – интересуюсь я.

– Сейчас только разговаривал с капитаном, – отвечает он. – Думаешь, это подстава с ее стороны?

Обдумывать ответ даже нет смысла. У меня имелись веские причины опасаться за безопасность этой женщины.

– Нет. Она напугана. Я слышала это по ее голосу. Мне кажется, она на привязи и просто спасала себя. У тебя есть хоть что-нибудь, чтобы снести этого ублюдка? Скажи мне «да»!

– Увы. Ничего нового. Пробовал встретиться с приемными родителями Ньюмана, но они не выразили интереса к разговору. То есть просто захлопнули у меня перед носом дверь. Как будто были чем-то напуганы. Пропавший приемный ребенок – дело темное, нераскрытое. Сюда везу папку с тем делом. Завтра с утра еще встречаюсь с судмедэкспертом по местным делам в Браунсвилле и вылетаю в Хьюстон.

– Короче, все надежды на меня, старушку. За которой неотвязно ходит какой-то тип, насчет которого никто ничего не может сказать. И со всем этим мне надо завоевать расположение помощника прокурора… Не уверена, что даже мистер Роджерс[12] сказал бы, что на нашей улице праздник.

– У тебя все получится, – заверяет Лэнг с наигранной бодростью. – Тигры, вперед!

– Тоже мне, чирлидер… Представить тебя в юбке – позор один.

– Почему же. Коленки у меня вполне ничего.

– Отвали. До завтра.

Трубку я бросаю на сиденье как раз в тот момент, когда над головой громыхает, а «Зак Флэш», наш местный метеоролог, по радио предсказывает дождь. На выбор своих фриковских галстуков у него, должно быть, уходит столько времени, что вовремя предсказать непогоду он элементарно не успевает. Между тем в ливнях есть один положительный момент: они снижают уровень убийств. Надеюсь, это даст мне возможность провести ночь без визита Поэта.

Через несколько минут я уже на платной парковке винного бара «Крю» – изысканного местечка с тихой фортепианной музыкой, располагающей к беседе. Вхожу в бар, где над деревянными столиками свисают гроздья светильников. На входе меня приветствует хостес, но за дальним столиком у окна я уже вижу Эвана. Он встает, а я ему машу, давая девушке понять, что все схвачено.

Пока я иду, Эван ждет меня стоя – хрестоматийный брюнет из каталога: высокий, с красивыми чертами, а также в дорогом сером костюме и красном галстуке. Костюм заметно круче его зарплаты, хотя красиво жить не запретишь. Тем более что все решения, которые он выносит, – это так или иначе о деньгах, о репутации и о том, как это скажется на его карьере. Поэтому каждое слово, которое я произношу, должно учитывать эту мотивацию.

Подхожу к столику, и он протягивает мне руку. К рукопожатиям я отношусь сдержанно: не люблю микробов. Виной здесь, видимо, моя мать и ее медицинское образование. Да и вообще это присуще моей работе. Перчатки в ней – насущная необходимость. Тем не менее когда имеешь дело с окружной прокуратурой, будь добр соблюдать ее этикет. Я пожимаю Эвану руку, и он указывает на бутылку вина, уже стоящую на столе.

– Вы, насколько я помню, любительница винтажных сортов.

Не каждый помощник прокурора угощает детектива вином, но это не лирическое свидание. Мы с Эваном в хороших рабочих отношениях. Вместе выигрывали дела, в том числе и одно крупное. Знаем друг друга. Он – любитель вина. Ну а я не против присоседиться к нему за бутылочкой, которую он же и заказал.

– Кто же откажется от тонкого букета, – туманно соглашаюсь я, и мы оба занимаем места за столиком.

– Что-то не вижу вашего напарника, – интересуется он, наполняя мой бокал.

– Он сейчас в Браунсвилле, работает над делом.

Я пригубливаю вино – гладкий сладковатый вкус без признаков терпкости. Единственная приятная вещь за сегодняшний день.

– Хороший выбор, – уважительно отзываюсь я, прежде чем вернуться к теме: – К тому же Итана я все равно не привела бы, поскольку вы друг друга недолюбливаете. Было бы довольно глупо с моей стороны.

– Да, действительно.

– А почему вы друг друга не терпите?

Эван выгибает бровь:

– Он вам разве не говорил?

– Просто хотелось услышать вашу версию.

Он рокочет низким грудным смехом:

– Хороший заход, детектив. Очевидно, он вам не рассказывал… В кои-то веки поступил правильно. Я слышал, у вас вышли какие-то неприятности с подозреваемым…

– Вы о Ньюмане Смите? Который появляется у меня ночами под дверью в худи с надвинутым капюшоном, нагоняя ужас на всех моих соседей? Я думаю, ему стало известно, что его жена встретилась со мной, и теперь она спасает себя тем, что набрасывается на меня. Честно говоря, я за нее беспокоюсь. Она напугана.

– Вы можете доказать, что у вашей двери появлялся именно он?

– Пока нет. Но мы близки к этому.

– И это он наш парень по делу Саммера? Вы сказали, что там у вас произошло еще одно убийство…

– Да. – Я киваю, доставая и выкладывая заранее подготовленную для него папку. – Но есть еще один эпизод в Хьюстоне и один в Браунсвилле. А затем еще два в штате Нью-Йорк, вне нашей юрисдикции. Полагаем, что их будет больше, когда соберем воедино все архивные данные.

– У вас есть доказательства, что они связаны с нашими делами?

– Пока нет. Но мы близки к этому.

Эван даже не утруждается открывать папку.

– Что вы вообще можете предъявить?

– Его modus operandi[13]. Своих жертв этот убийца привязывает голыми к стульям, за ноги и туловище; руки обычно свободны. Затем пускает в ход некую угрозу – какую именно, точно неизвестно, она может варьироваться – и предлагает им таблетку цианида. Через несколько ужасных минут, когда все кончено и тела обвисают, он очищает им рты и оставляет внутри листок со стихом. Здесь, в Остине, его второй жертвой стал бариста в кафе, где я часто бываю. В день его смерти мы с ним перемолвились насчет поэзии, о которой он отозвался не очень почтительно. И поплатился за это жизнью.

Эван тянется за своим бокалом и опирается на спинку стула.

– Он расправляется с ними за ненависть к поэзии?

– Он считает этих людей недостойными. В своих более ранних убийствах он вырезáл им на груди букву «U».

Эван делает глоток.

– А что по Робертсу?

– Робертс пропал без вести. Мы считаем, что он подобрался слишком близко.

Помощник прокурора постукивает по папке:

– Что в этом файле такого, что может побудить мне оказать вам поддержку?

– Ньюман рос в Браунсвилле, где была обнаружена еще одна жертва и где он, по всей видимости, разживался цианидом. Его мать умерла при весьма загадочных обстоятельствах. После этого его определили в приемную семью, где он издевался над животными, а девочка, вместе с которой он жил, исчезла.

Эван ставит свой бокал и подается вперед:

– Для ордера всего этого недостаточно.

Я тоже ставлю бокал на стол:

– Правильный судья после просмотра такого досье может сразу дать мне ордер.

– Где ж я вам найду такого судью. – Он разводит руками.

– Хорошо сказано, – подтверждаю я. – Вот такого судью и следовало бы поискать. Всего за одну неделю здесь, в нашем городе, лишились жизни двое. Мне не хотелось бы дождаться третьего. А вам?

– Ньюман – донор в кампании мэра, – произносит он со значением.

– Что придает убийце смелости, – заключаю я.

– Вот почему нельзя предположить, что я пойду на него ни с чем.

Где-то под челюстью у меня подрагивает мышца.

– Ко мне обращалась его жена.

– Которая подала на судебный запрет, – напоминает мне этот выжига.

– Запрет из страха, – уточняю я. – Под давлением своего мужа-преступника.

– Чего вы не можете доказать. Как, впрочем, и всего остального.

Воздух вокруг нас наэлектризован так, что буквально потрескивает.

– Если он убьет снова, та кровь будет на ваших руках.

– Нет, дорогуша. Вы делаете свою работу, а я – свою, причем делаю ее хорошо. Вы же со своей работой не справляетесь. И если он убьет снова, то эта кровь будет на ваших руках.

Ну все. Хватит. Нужно заканчивать играть в эту игру, по крайней мере – по чужим правилам. Я смотрю на часы.

– Ну все, мне пора. – Резко встав, беру свою сумку. – Через полчаса у меня встреча с репортерами. Полагаю, лучше будет рассказать миру о Поэте, как я называю этого серийщика, в своих собственных словах и выражениях. Причем я обязательно подчеркну, что воспрепятствовать новому убийству мы не сможем потому, потому что он – один из доноров мэра. К тому же я прослежу, чтобы в статье было правильно написано ваше имя. Вы ведь здесь тоже причастны.

Я поворачиваюсь уходить.

– Стойте! – доносится мне со спины.

Я поворачиваюсь и поднимаю бровь. Эван нервно хлопает по столу:

– Сядьте.

Я не двигаюсь.

– Прошу вас, – добавляет он.

Я присаживаюсь, но только на краешек, а сумка остается у меня на плече.

Эван доливает мой бокал.

– Останьтесь. Я с этим ознакомлюсь. – Он придвигает к себе папку. – И мы все обсудим.

Я устраиваюсь поудобней, ставлю сумку на пол и тянусь за бокалом.

– Читайте, под моим наблюдением.

– Вы крепкий орешек… – Он смеется.

– Как и Поэт.

Его улыбка тает, и он, кивнув, открывает файл. После одного бокала поднимает взгляд на меня:

– «Абстрактная поэзия и криминология» – интересное название для курса, который он преподавал… – Снова смотрит вниз на страницу: – «Поэзия: слова, направленные в душу серийного убийцы»… Ого. Серьезно?

– А еще: «Как поэзия связывает нас с умом убийцы». Не упускайте и часть про «поэзию как смерть посредством слов».

Губы Эвана сжимаются, и он снова закрывает папку:

– Все эти улики косвенные.

– Правильный судья…

– Я постараюсь. – Он потирает скулу. – Предстоит пройти через пекло, но даю слово, что попытаюсь.

Я ему верю. И мне остается лишь сказать:

– Спасибо. И за вино, и за помощь.

Через несколько минут я выхожу из бара, обнаруживая, что дождь оказался всего лишь ложью. Он исчез, оставив ночь настежь распахнутой для убийств и увечий.

– Будьте осторожны! – кричит Эван с тротуара.

«Это нам всем не помешает», – думаю я, забираясь в свою машину и захлопывая дверцу. На всякий случай еще и блокирую двери замками.

Глава 68

Домой я возвращаюсь безлунной, беззвездной ночью – и снова не паркуюсь в гараже.

Часть меня негодует из-за такого решения. Я злюсь, что вынуждена так поступать. Злюсь оттого, что делать это меня заставляет Поэт. Просто я не настолько глупа, чтобы бунтовать. Еще одна вещь, которой меня научил отец. «Гордость – твоя тюрьма. Знаешь, куда она тебя заведет? – спросил он, когда я совершила глупую ошибку новичка. – В могилу, – ответил он за меня. – Вот прямо туда». Теперь отец сам мертв, а я чувствую реальность того, как легко может наступить конец. Оповещаю патруль, что приехала, а затем направляюсь к своему дому. Небо погромыхивает, суля грозу, а охрана здания на данный момент отсутствует так же, как и дождь. Я шлю эсэмэску нашей управляющей: «Табита, вы уже прогнали эту охранную контору?»

На подходе к подъезду я начинаю чувствовать плечами тяжесть этого дня и жажду момента, когда наконец окажусь наверху в своем гнездышке. В тот момент как я тянусь к двери, мне перезванивает Табита. Останавливаюсь снаружи, чтобы не привлекать к себе на лестнице внимания, особенно со стороны миссис Кроуфорд.

– Извините, пожалуйста, – говорит она вместо приветствия. – Я как раз работаю над тем, чтобы вернуть охрану на место. Компания, услугами которой мы пользуемся, похоже, испытывает проблемы с кадрами.

– Что с парнем, который был здесь прошлой ночью?

– У его жены случился выкидыш.

Ее сообщение раздражает меня самым неуместным образом, но это достаточно легко проверить. И я обязательно наведу справки.

– В ближайшие пару часов они должны будут кого-то прислать.

Я смотрю на часы: десять тридцать. Сомнительно.

– Напишите мне, когда он будет на месте.

– Да, конечно, – заверяет Табита. – Есть что-нибудь, что мне следует знать?

– Я держу при себе оружие. Мне просто нужно знать, в кого не стрелять.

– Ах да… Верно. Конечно, конечно. Я дома, если вдруг кому-нибудь понадоблюсь.

Мы разъединяемся. Я вхожу в дом и уже нахожусь на полпути по лестнице, когда слышу сверху:

– Кто этот человек, который все время приходит и приходит?

Останавливаюсь и задираю подбородок вверх. Конечно же, там торчит Старушка Кроуфорд в оранжево-лимонно-зеленом блузоне, от которого у меня кружится голова. Или это из-за того, что я не ела со вчерашнего вечера?

– Вы видели его снова?

– Прошлой ночью. Я знаю, что он не полицейский. Сегодня он явится опять?

Сейчас я ей не лгу. Она – наглядное доказательство, что ложь всегда раскрывается.

– Будем надеяться, что нет, – отвечаю я. – У вас есть номер моего мобильного?

– Конечно же, нет.

Я поднимаюсь до ее площадки и даю свой номер, позволяя задавать мне вопросы, от которых в основном уклоняюсь.

– Если вы когда-нибудь увидите его снова, то, пожалуйста, позвоните сразу мне.

– Хорошо, позвоню. Мне следует чего-то опасаться?

Мне хочется просто предупредить, чтобы на вопросы гостя мадам отвечала, что любит поэзию – и с ней все будет в порядке. Но вместо этого я говорю:

– Возможно, это просто шутка. Розыгрыш.

– Который нацелен только на вашу квартиру?

– Пусть лучше на мою, чем на чью-то другую. Спокойной ночи, миссис Кроуфорд.

Я спускаюсь по лестнице, а она озабоченно воркует мне вслед:

– Будьте осторожны, Сэм.

Надо же. Не «детектив Джаз», а «Сэм»… Я оглядываюсь и секунду смотрю на нее:

– Спасибо. Обязательно.

Я спешу вниз по лестнице и, уже находясь у себя за запертой дверью, смачно выругиваюсь. Ну ни минуты покоя. Лишь после бдительного обхода своего жилого пространства я наконец оставляю пистолет у двери и направляюсь на кухню. Не успеваю проглотить протеиновый коктейль и сжевать десяток виноградин, как звонит Чак. Разговаривая с ним, я опускаюсь на колени перед экранчиком камеры и просматриваю, что там записалось.

– Как ты думаешь, прокуратура пойдет навстречу? – осторожно интересуется он.

– Пятьдесят на пятьдесят. Но нужно дать им что-то еще. У тебя появилось хоть что-нибудь?

– Есть кусочки пазла, но на сборку требуется время. Ты же знаешь, как оно происходит…

– К сожалению, да. Но все равно скажи.

Снаружи раскатисто гремит гром, и дождь начинает барабанить по окнам, оставляя на темных стеклах серебристые нити. Напряжение в спине и плечах разом ослабевает. Сегодня ночью, слава богу, передышка. Или отсрочка…

Мы с Чаком шерстим то, что у него есть, фрагмент за фрагментом. К счастью, экранчик наружной камеры пуст. Мы уже заканчиваем разговор, и я переключаюсь обратно из записи на прямое изображение. И тут у меня перехватывает дыхание. Мужчина в худи стоит у моей двери. Вот он, Поэт: тут как тут.

Глава 69

Он стоит спиной к камере. Нас разделяет только дверь. Чак продолжает говорить, но вокруг меня воцаряется холодная тишина. Я не двигаюсь. Не двигается и Поэт. Он знает, что я здесь. Я чувствую это каждой частицей своего существа. Каким-то образом он знает и то, что я за ним наблюдаю. Своими действиями он словно насмехается надо мной, вселяя мысль о своей неприкосновенности. Он соблазняет меня к опрометчивости, в доказательство того, что я недостойна. Никчемна. Но действовать опрометчиво я не буду, а единственно недостойный из всех – это он. Вставив кнопочки наушников, я аккуратно засовываю телефон в куртку, радуясь, что не успела снять ни его, ни кобуру. А теперь – оружие. Я вкрадчиво тянусь за ним, и сталь приятно успокаивает руку – настолько, что кобуру я игнорирую и держу пистолет на весу.

Между тем Поэт по-прежнему стоит у двери.

Чак все это время разговаривает:

– …Ну и, так сказать, на сон грядущий. Давай прикинем, что у этих нескольких жертв общего. Теперь уже можно сказать: йога.

– Чак, – произношу я.

– Ей увлекается и жена Ньюмана, и…

– Слушай сюда. Срочно свяжись с патрулем у моего дома и скажи, что мне нужна поддержка. Поэт прямо у меня под дверью. Не вздумайте его вспугнуть. Выполнять сейчас же.

– Э-э… о боже… Я…

Поэт внезапно приходит в движение и спускается с лестницы, сразу ускоряясь с шага на бег.

– Ну же! – ору я Чаку и кидаюсь к двери, отпираю ее и распахиваю. Закрыть ее за собой даже не пытаюсь: некогда. Бросая все как есть, несусь вниз, слыша позади вопль Старушки Кроуфорд:

– Он здесь!

– А ну в дом! – рявкаю я в ответ, и… о черт! Поэт уже открывает подъездную дверь и выскакивает наружу.

Я преследую его по пятам, но, как только оказываюсь у выхода, здравый смысл заставляет меня остановиться. Он может находиться снаружи, просто подкарауливая слева или справа. Я пинаю дверь ногой, и дождь хлещет по плитке упругой барабанной дробью, гарантируя секундное ослепление. Из образовавшегося проема я высовываюсь ровно настолько, чтобы убедиться, что вблизи никого нет, после чего выхожу под ливень. Вода рушится струями, льдистыми в жаркой ночи, и я, держа оружие перед собой, прижимаюсь к стене и озираю двор в обе стороны.

Вскоре подмечаю движение и улавливаю в поле своего зрения Поэта, убегающего с большим отрывом. Я припускаю следом – и тут, словно по выдоху ночи, дождь прекращается, а массивные капли превращаются в нежные, почти невесомые брызги. Свет от домов теперь более яркий, что позволяет четче отслеживать Поэта и его лавирование между двумя зданиями. Постепенно я его настигаю, но теперь и не знаю, нужно ли это делать. Он поджарый высокий мужчина, подвижнее по самой своей генетике. Судя по всему, он меня заманивает. Но упускать убийцу, которого можно поймать, тоже нельзя.

Он срезает к забору, который, я знаю, прикрывает тропку, натоптанную здешними жителями для походов в ближний магазин. Если преступник свернет за угол, шансы поймать его обнулятся, а если его окликнуть, то он поймет, что я здесь. Дилемма. Стрелять в убегающего мне тоже не с руки. И я делаю ставку на внезапность. Если он сочтет, что уже оторвался от погони, а тень в этом проходе скроет его и запутает меня, то он допустит ошибку, и мне удастся его задержать.

Вот он сворачивает за угол и исчезает за забором.

Я ускоряюсь и, добежав до забора, распластываюсь по деревянной поверхности, глубоко втягивая воздух. Трубка настырно гудит вибрацией, но я ее игнорирую и медленно огибаю забор, вглядываюсь в кромешную тьму ночи. Фонарик остался дома в сумке – я включаю фонарик на мобильнике и снова, метр за метром, обхожу забор и направляю пятнышко света в пустое пространство.

У меня примерно три секунды на обдумывание, сколь опасным будет мой следующий шаг, но образ-вспышка мертвого Дэйва в кресле толкает меня вперед. Я не могу позволить этой нелюди убивать снова. Решение принято, и, выставив перед собой пистолет, я ступаю на скользкую грунтовую тропку, посвечивая фонариком влево-вправо. Внезапно передо мной выскакивает Поэт и бросается наутек.

Адреналин в крови бушует огнем.

– Стоять! Полиция! – кричу я. – Полиция Остина! Сейчас же остановиться, или…

Он поворачивается, и в темени что-то остро взблескивает – оружие! Мир словно растягивается в вечные секунды, но во мне тут же срабатывают инстинкт и выучка, и я произвожу выстрел. Поэт падает ничком. Все еще в запале, с наведенным стволом, я придвигаюсь к нему. Понятно, что этот субъект, как никто другой, может запросто прикидываться, поджидая момент для нападения. Я подбираюсь ближе. Вот его ноги в кроссовках – для острастки я по ним пинаю. Он не шевелится. Я повторяю прием, с таким же результатом. Тогда я его обхожу – осмотрительно, чтобы он не достал руками – и встаю над его головой, которую по-прежнему скрывают бейсболка и капюшон. Он неподвижен. Я наклоняюсь ровно настолько, чтобы проверить пульс. Тот не нащупывается.

Боже мой.

Я его убила.

Несмотря на то, что передо мной монстр, я растеряна и потрясена. С глубоким вдохом нажимаю кнопку экстренного вызова.

– Это «девять-один-один», что у вас случилось?

– Детектив Саманта Джаз, идентификационный номер 25К11. Я выстрелила из табельного оружия в подозреваемого. Он сейчас лежит и не реагирует.

Я рассказываю, как сюда добраться, и нажимаю отбой связи. Вот раздаются голоса, и ко мне бросаются полицейские. Стоя на коленях, я откидываю капюшон Поэта, чтобы сделать искусственное дыхание, – и перед глазами у меня плывет.

Это вовсе не Поэт, а какой-то недоросток лет тринадцати, хотя я убеждена, что гналась за мужчиной ростом за метр восемьдесят. При этом на мальчугане та же одежда, что и на Поэте.

Меня охватывает отчаяние.

– Остановите кровоток! – кричу я, пытаясь делать искусственное дыхание, что заведомо бесполезно. Мальчишка мертв. И убила его я. Потому что именно так хотел Поэт. Он хотел, чтобы я убила. Чтобы уподобилась ему.

Глава 70

Укрытый тенью, я стою невдалеке от дорожки и наблюдаю, как она опускается на колени рядом с мальчишкой.

Она убила его так, как должна была убить.

Признаюсь, я в ней сомневался. Я не думал, что у нее хватит духу на такое, но тем приятней мое заблуждение. В этот первый раз она будет метаться, сомневаться и заниматься самоедством, больше из-за переживаний насчет общественного мнения, чем чего-либо еще. Она еще не вполне освоилась со своим положением выше подобных вещей. Вся эта возня будет ниже ее достоинства, но так обычно все и начинается. Мои начинания, конечно же, тоже не были чисты и аккуратны. Насколько это все-таки символично… Символично до глубины.

Этого юного грешника я наметил после того, как тот выбил книжку стихов из рук еще одного бездомного сорванца, которого я ею одарил. А затем он над ним еще и измывался. Этот теперь уже мертвый сволочонок напомнил мне еще одного, из давних времен. Я знал, что этот хулиган будет ее первым, как тот, другой, был первым для меня. Устроить это было довольно легко. Я убедил этого недотепу, что мы играем в игру, где надо всполошить тетку-копа, а приз за это – хрусткая стодолларовая банкнота. Все, что ему нужно будет сделать, это выпрыгнуть перед ней и посветить фонариком.

Как же все-таки символична эта ночь! Мальчугану, разыгравшему детектива Джаз, которая только что совершила свое первое убийство, было тринадцать лет. Тот же возраст, что был у негодяя, убитого мной, когда мне тоже было тринадцать.

Близятся звуки сирены, и я, проскользнув сквозь заборную брешь, исчезаю в бурной ночи. Но я о себе еще напомню. В этом я уверен.

Глава 71

В те минуты, что я пытаюсь спасти жизнь этого мальчика, у меня мелькают воспоминания о ночи, когда я вот так же склонялась над отцом – его кровь на моих руках, жизнь вне моей досягаемости.

И точно так же, как тогда, прибывает «скорая», и меня оттесняют прочь. Место происшествия блокирует патруль, а оцепление наверняка охватит весь квартал. Тропка теперь ярко освещена, и на ней работают парамедики.

Я стою, совершенно беспомощная и перемазанная кровью из раны, сочащейся из груди мальчика. Я не преследовала ни его, ни какого-то другого пацана. Я гналась за мужчиной, высоким и широкоплечим. И совершенно не преследовала этого вот бедолагу, который теперь покинул этот мир. Хватаю патрульного офицера:

– Не позволяйте никому идти по этой тропе дальше, чем уже прошли. Накройте ее, чтобы защитить от дождя. Ищите следы взрослого. Здесь был мужчина. Нам нужен отпечаток его обуви. Необходимо доказать, что он был здесь с мальчиком.

Офицер кивает и уходит, крича мой приказ другим копам.

Может, дождь и снижает статистический уровень убийств, но этим вечером он просто изощренно прикрыл собой Поэта.

Один из парамедиков подходит ко мне и мрачно качает головой. Медицина здесь бессильна. Подростка не спасти.

– Там был ствол, – взволнованно выдыхаю я, после того как команда медиков признает свою неудачу и победу моего оружия.

– Это был фонарик, – поправляет кто-то из бригады «скорой».

«Фонарик». Это слово словно кислота на языке.

– Получается, что я убила мальчонку из-за фонарика… Тот мерзавец обманом втравил меня в это. И сделал убийцей. Фонарик в пакет! – командую я патрулю и, жестом подозвав другого, передаю ему свое оружие, тоже в пакет.

Следующий час напоминает скорее ураган, чем ливень. Прибывает еще одна следственная группа – особая, из другого ведомства, – которая положена по протоколу, если офицер стреляет в кого-то при исполнении служебных обязанностей. С места преступления меня отводят, а моя одежда становится вещдоком. Теперь я в форменных брюках, полицейской футболке и куртке. Группа осматривает место происшествия. А уже затем на сцену выхожу я. Доверенным при мне назначается Мартинес, полицейский ветеран с двадцатилетним стажем. Мужик толковый, знает свое дело, сострадает и мальчику, и положению, в котором я оказалась. Он из тех, кто помогает, а не ставит в колеса палки. Появляется и пресса. Куда ж без нее, учитывая характер жилого комплекса и его обитателей…

В какой-то момент объявляется и капитан Мур, чтобы оценить масштаб ущерба.

– Что здесь, черт возьми, произошло? – требует он таким тоном, будто шпынять меня сейчас самое то.

Я чувствую, как ухожу в себя. Это у меня на уровне реакции. Не визжать, не истерить.

– Поэт снова был возле моей двери. У меня есть на этот счет видео, можно посмотреть. Это был он, а не мальчик. Каким-то образом, когда я свернула в темноту за угол, мне навстречу бросился этот пацанчик, одетый в такую же одежду. Бросился и выставил то, что я приняла за пистолет. А это был фонарик.

– Как такое вообще могло быть? – недоверчиво изумляется он.

– Да как обычно. И ДНК опять нет. Мерзавец умен. Заманил, превратил меня в убийцу… Это то, чего он хотел. Оперативникам я сказала искать следы. У меня есть видео. На нем определенно высокий мужчина.

– Что, черт возьми, мне теперь сообщить прессе?

– Что злой монстр использовал ребенка в качестве щита. Ни капли вранья.

– Им известно, что его зовут Поэт. – В тоне шефа сквозят укор и подозрительность. – С вашей легкой руки. Вы это придумали для того, чтобы из-за Ньюмана надавить на мэра?

– Вы обо мне такого мнения? Он оставляет у жертв во рту стихи. А на месте преступления, помимо меня, толчется еще куча людей. Даже если б мне захотелось польстить себе насчет оригинальности названия… Ладно, капитан, прошу извинить. Я вся в крови этого бедняги. Мне нужно принять душ и ехать в участок, делать официальное заявление.

– А мне – оставаться здесь, по колено в созданных вами завалах?

– Раньше я думала, мой отец вас недолюбливал потому, что он замаран, а вы – нет. Я ошибалась. Он не любил вас за двуличие. Вы как флюгер, лавируете по ветру – куда он, туда и вы. Уж извините, сэр. Сейчас я отправляюсь в душ и за записями с моей камеры. А оттуда – в морг: попытаться выяснить, жизнь чьего ребенка я отняла. Подробности письмом.

Я не дожидаюсь от него ни разрешения, ни слов о возможном отстранении от дела. Все это меня не заботит. Но я не остановлюсь, пока не установлю личность погибшего мальчика. Ухожу, оставляя Мура и Мартинеса командовать парадом. Как будто у меня есть выбор…

Прежде чем попасть в подъезд, мне приходится одолеть целый кордон из правоохранителей, дежурящих во дворе. Наверху у своей двери я останавливаюсь, обнаруживая, что та не заперта. По спине пробегает тревожный холодок. Я вспоминаю, что оставила ее открытой. Чего я не знаю, так это может ли кто-нибудь, в частности Поэт, ждать меня внутри. А ведь я безоружна…

– Детектив Джаз?

Голос офицера Джексона всколыхивает во мне странную смесь беспокойства и облегчения. Я оборачиваюсь, чтобы совместить дверь и его в одном ракурсе.

– Что вы здесь делаете, Джексон?

– Все, что вам может от меня понадобиться. Мы ведь в одной команде, или вы забыли? – Он смотрит на мою дверь. – Она так и должна оставаться распахнутой?

– Это я ее так оставила. У меня нет оружия. Вы не могли бы для начала все там осмотреть?

– Сию же минуту.

Он достает из кобуры пистолет и решительной поступью заходит внутрь. Меня это тревожит, но я возвращаюсь к очевидному. Поэт хочет, чтобы я была на взводе, видела его повсюду. Даже в маленьком мальчике.

Глава 72

В коридоре я не остаюсь, а захожу в свою квартиру сразу за офицером Джексоном; по паркетному полу за нами тянется цепочка грязных следов. Суровым взглядом осмотрев гостиную и кухню, Джексон направляется в сторону моей спальни. Я тихо прохожу в кухонную зону и открываю там потайной ящичек, где лежит мой персональный «Глок-43» – компактный, легко умещается в ладони. В гостиную я возвращаюсь уже с ним; Джексон тем временем собирается подняться наверх в комнату моих боевых совещаний.

– Спасибо, там я уже сама.

Он задумчиво смотрит на мое оружие, а затем на меня.

– Вы уверены?

– На сто процентов. Спасибо за помощь.

Джексон колеблется.

– Наверное, мне лучше подождать здесь? Для подстраховки…

– Не нужно, – парирую я. Мысль подняться по лестнице и, если не дай бог что, очутиться там запертой в ловушке, греет как-то не очень.

– Хорошо, я понял. – Джексон снова колеблется и наконец убирает оружие в кобуру. – Вы хотите, чтобы я ушел?

Не будем этого отрицать. Реальность есть реальность, и надо быть реалисткой.

– Мне нужно побыть одной.

– Понятно. Но если вдруг что-нибудь понадобится…

«Например, обратить время вспять на несколько часов», – думаю я с тоскливой усмешкой, а вслух говорю:

– Спасибо. Просто помогите мне поймать того парня.

– Ясно.

Он идет к двери, я неотступно следом. При этом облегчение меня покидает, едва он выходит в коридор: все же одна комната осталась необследованной. Плотно закрыв за Джексоном дверь, я защелкиваю ее на все замки. Выпроводить гостя мне удалось, но времени радоваться по этому поводу у меня нет. Неисследованная комната манит к себе, и я останавливаюсь у подножия лестницы. Если Поэт ждет меня там, я готова к этой игре.

Гудит сотовый – конечно же, Лэнг; ну прямо-таки улучает моменты. За вечер я сбрасывала его звонки уже примерно пять раз. Мы с моим «Глоком» поднимаемся наверх и обнаруживаем, что комната пуста и пованивает: ну а что вы хотели, если пакеты с останками нашего ночного «загула» до сих пор не вынесены. Их бы в мусорку – навеки, вместе с Поэтом, – но ни то, ни другое улетучиваться не спешит. Я спускаюсь вниз и иду в ванную, где кладу «Глок» на тумбу. Сотовый звонит снова, и на этот раз, видя номер Лэнга, трубку я все же беру.

– Джаз, какого черта? Я тут весь извелся!

– Тут такой ад… все навалились, просто душат. Приходилось отбрыкиваться, как могу.

– Ясное дело… Мне сообщили. Что там произошло?

Я рассказываю ему обо всем вкратце. Вдаваться в детали просто влом, но необходимо. Все это мне придется пересказывать еще и в участке, раз десять. Ответ Лэнга, когда я заканчиваю, звучит так:

– Херня это все. Пацана ты не убивала. Главное, помни это сама, ясно? А убил его он.

Тревожно сжатое нутро говорит об обратном. Да и факты… Похоже, что мальчика убил все же не Поэт, а я. Это я нажала на спусковой крючок.

– Сейчас думаю принять душ, а потом помчусь в участок, делать официальное заявление.

– Я срочно вылетаю.

– Не вздумай. Сиди там и шевелись, выискивай все, что нам необходимо для его поимки. У меня еще никогда так не горела на него душа, как сейчас.

– Сэм…

– Я серьезно, Лэнг. Оставайся там. Работай над этим делом. Соберись.

Линию заполоняет тишина.

– А ты как планируешь себя выгораживать?

– У меня есть съемки с камеры, установленной Уэйдом. Там у двери взрослый мужчина. Ясно, что меня подставили. Со мной все будет в порядке.

– Да, конечно. Очень кстати. Это должно сработать. Ты чертовски крута. Позвони мне после процедуры опроса.

– О’кей. До связи.

Больше на разговор я не трачу ни секунды. Мне ужасно нужно побыть одной.

Кладу трубку рядом с пистолетом и скидываю с себя все, что есть, в мусорную корзину. Через пару секунд струи горячего душа приносят блаженное облегчение, и я каким-то образом вытесняю из головы события ночи. Есть риск сломаться, но я ни за что не могу допустить этого сейчас, пока не сделаю все, что можно сделать, и не останусь наедине с собой.

Завернувшись в халат, выхожу из душа – и тут в дверном проеме вижу Уэйда. Он осунулся от усталости, а одет, что для него нехарактерно, в джинсы и мятую футболку.

– Я примчался, как только услышал.

– А что с твоим делом? – спрашиваю я с беспричинной злостью. – Ты сам разве не должен сейчас ловить убийцу?

– Мое дело…

– Не отвлекайся по мелочам, когда у тебя самого дел невпроворот. А уж я как-нибудь здесь справлюсь.

Я тянусь к шкафу возле ванны, и в эту секунду Уэйд хватает меня за руку, поворачивая лицом к себе.

– Своего я поймал. И Поэта тоже загоним в угол.

– Пока он загоняет меня.

– Ничего. Верх будет за нами.

Я с трудом сглатываю. Перед глазами у меня тот мальчуган – неживой, с остановившимися глазами… Я отбрасываю эту сцену в сторону, цепляясь за рассудок, пока он цел.

– Я убила мальчика, Уэйд. Еще совсем ребенка.

– Перестань, – укоряет он. – Не изводи себя. Поэт…

– Только не говори, что его убил он. Лэнг тоже так сказал, но это не оправдание. На долбаный курок нажимал не Поэт. На него нажала я.

Голос у меня безотчетно повышается. В груди взбухает темный пузырь чего-то, чему сложно подыскать название. Я снова сглатываю – тяжело, глубоко.

– Мне нужно одеться, – говорю, поворачиваясь к шкафу. – Меня там ждет мой представитель.

– Кстати, насчет него, – слышу я из-за спины.

– Насчет кого? – разворачиваясь, спрашиваю я.

– Твоим представителем надо назначить меня.

– Почему?

– Хотя бы потому, что твое собеседование должно начаться завтра, а они прессуют, чтобы уже сегодня вечером.

У меня внутри все переворачивается от возможных последствий такого деяния, которые я даже не до конца просекаю.

– Я не очень сильна в таких вещах, – признаюсь я. – Если на то пошло, не очень-то часто стреляю в людей.

– А я – да. Есть и еще одна причина, чтобы я был твоим поверенным. Я сейчас разговаривал с Мартинесом; так вот, за пять минут он четырежды произнес фразу «мне сказал капитан». Вдумайся – четыре раза. Мэр, возможно, пытается отгородиться от Ньюмана за счет тебя и твоего дела, а капитана выставляет своим рупором.

– Хорошо, – я киваю, благодарная за такую подсказку. – Но ведь ты из ФБР. Ты вообще можешь выступать моим поверенным?

– Скажи «да». А уж я устрою так, чтобы это произошло.

Я ведь не дура. Уэйд прав по всем пунктам.

– Тогда – «да». Ты мой поверенный.

– Вот и хорошо. Я позабочусь, чтобы у тебя был адвокат. Он тебе понадобится. Давай одевайся, а я пока скачаю запись с камеры, которую нам надо будет взять с собой.

Я киваю и провожаю его взглядом, чувствуя разом облегчение и беспокойство насчет его участия. Поэт за мной явно наблюдает, а Уэйд в это время выставляет себя напоказ. Вряд ли это можно назвать разумным, ну да ладно. Мне сейчас надо сосредоточиться на том, как пройти это собеседование.

В настрое сделать это поскорее я спешу к шкафу и надеваю джинсы и футболку с кроссовками. Наспех вытираю полотенцем волосы и не утруждаю себя макияжем. Этим вечером погиб мальчик. Мне сейчас единственно хочется смыть его кровь – душ с этой задачей не справился. Однако нет уверенности, что это вообще можно будет сделать.

Я готовлю на выброс пакет с одеждой из мусорной корзины, когда телефон тренькает эсэмэской от Чака: «Никак не могу к тебе прозвониться. Очень беспокоюсь». Там же ссылка на новостную статью под названием «Поэт терроризирует город».

Ну, вот и официальное признание. Поэт получает то, к чему стремился. Теперь весь город ждет его решений и судилищ.

Глава 73

Я засовываю телефон в карман, беру пистолет и иду в гостиную, где на диване сидит Уэйд. Рядом с ним – компьютер, на котором запись с камеры слежения. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить внезапное предчувствие, вдруг начавшее гулким барабаном отбивать в моей груди секунды. Мой взгляд падает на входную дверь. Она была открыта, и ту запись Поэт мог удалить.

Изнемогая и в то же время пугаясь от желания увидеть, сделал ли он это, я торопливо усаживаюсь рядом с Уэйдом, а свой «Глок» кладу рядом, где он успокаивает меня самим своим существованием.

– Показывай, что там, – велю я отрывистым от волнения голосом.

Уэйд искоса бросает на меня взгляд, но ничего не говорит и не комментирует увиденные кадры. Своей работой он занимается достаточно долго и знает, что у каждого из нас свой внутренний склад, темперамент. Например, мне, чтобы сбить тревогу, срочно нужно просмотреть запись. Он это понимает и, не говоря ни слова, отматывает ее назад и нажимает на воспроизведение… Поэт стоит у моей двери, во все свои метр восемьдесят плюс. Не знаю, должна ли я при этом чувствовать облегчение или ненависть к себе. Я должна, обязана была догадаться, что тот мальчуган – никакой не Поэт. В любом случае, запись – это доказательство, которое оправдает меня и покажет следователям, как меня обманули и подставили. Но это не вернет ребенка к жизни.

– А что ожидала увидеть ты? – спрашивает Уэйд, когда я наконец снова обретаю дыхание.

– Когда я сюда вернулась, моя дверь была открыта, – отвечаю я.

– Ты боялась, что он удалил запись? – предполагает Уэйд.

– Да, но страх был глупый. Конечно, эти кадры он удалять не стал бы.

– Именно. Потому что хочет, чтобы мы увидели доказательство того, как он обвел тебя вокруг пальца. И убедились в его превосходстве над нами.

– Да, – соглашаюсь я. – Но здесь нечто большее.

Цитирую стих, найденный во рту у Саммера:

Кто смеется в зубах у ненастья,

Тем не менее чая сквозь тьму

Отыскать среди звезд тропку счастья,

Где б Хозяин явился ему.

– Он хочет, чтобы мы увидели в нем существо высшего порядка, перед которым все мы – пигмеи.

Я говорю «мы», но подразумеваю себя. Ведь все это нацелено в мой адрес. Он хочет, чтобы я узрела в нем Мастера. Всевеликого Хозяина. Это его послание мне.

Глава 74

Нет ничего более удушающего, чем когда тебя допрашивают на том самом месте, где ты обычно сама ведешь допрос. Мало что сравнится с сидением в холодном боксе с камерами и двусторонним зеркалом, из-за которого бог знает кто за тобой наблюдает. Сейчас я в этой комнате одна и расхаживаю от стены к стене, отгоняя от себя призрак того бедного паренька. Вот в комнату входит назначенный мне адвокат – симпатичная длинноволосая брюнетка.

– Николь Ричмонд, – представляется она с порога, захлопывая за собой дверь. – Я – ваш адвокат. А здесь для того, чтобы прекратить это их дерьмо.

Даже в своем простецком прикидоне из джинсов и футболки она держит бойцовский характер, что мне нравится.

– Они даже не должны были устраивать вам эту экзекуцию сейчас, среди ночи, и сами это знают. Знают и мое отношение, что все это чушь собачья.

О да. Она мне определенно нравится.

– Я слышала историю в целом, – говорит Николь и, сразу переходя к делу, добавляет: – А теперь хочу услышать ее от вас.

Я выкладываю ей все, и когда заканчиваю, она, в противовес своей внешней жесткости, неожиданно меня обнимает. В подобных ситуациях людям это свойственно. Они заключают вас в объятия. После смерти отца я разве что не носила табличку с надписью «Не обниматься!». Дело не в том, что я не ценю этот жест – вполне себе ценю, – но каждое объятие зиждется на жалости, а в ней можно легко погрязнуть, раскиснув и ослабив себя. Объятия дают волю слезам. Я же предпочитаю действовать. Делать хоть что-нибудь для изменения ситуации.

С объятием за плечами мой новый адвокат заявляет всем, кто ждет, о нашей готовности.

Первым, кто входит в комнату задать мне вопрос, оказывается Эван. На нем джинсы и майка «AC/DC» – антураж, который его странным образом очеловечивает. То же самое можно сказать и о его щетине. Он устало проводит рукой по волосам – не помню, чтобы я хоть раз видела его проявляющим растерянность. В его действиях нет ничего от человека, который приехал сюда устрашать.

– Я осмотрел место преступления, – говорит он, занимая место напротив.

Уже одна эта фраза – «место преступления» – звучит так, словно наждаком проводят по стеклу.

– Я также просмотрел запись, переданную нам Уэйдом, – продолжает он. – Просто чтобы довести эту информацию до всех. Никто не считает ваши действия противоправными.

– Ловим на слове, – укалывает Николь.

– Сколько угодно, – он бросает на нее раздраженный взгляд. – Свои когти можете приберечь для кого-нибудь другого. – Его внимание возвращается ко мне. – Пусть процедура проходит согласно протоколу. Я же здесь затем, чтобы сказать: все это проделал мерзавец Поэт, а не вы.

Вот он, вывод, достойный презрения. Он преследует меня так же, как сам Поэт.

– Я обзванивал судей, – продолжает Эван, – пытаясь выйти на ордер, но все сейчас побаиваются.

Я подаюсь вперед:

– Эван, в нашем городе орудует серийный убийца. Чего можно бояться больше, чем этого?

– После сегодняшнего нам будет вчинен иск, – говорит он со вздохом. – Им не нужен еще один, исходящий от Ньюмана.

– Им? Вы имеете в виду мэра, который защищает своего донора и свою драгоценную задницу?

– Ньюман подал против вас иск об ограничении, а буквально следом вы убиваете маленького мальчика… Это выглядит скверно.

– Вы только что сказали, что она его не убивала, – напоминает Николь. – И какой серийщик не хотел бы получить судебный запрет на детектива, пытающегося препятствовать его убийствам?

– Она права, – говорю я, еще больше обожая эту женщину. – Я уже дышала ему в спину, и он сделал ход, чтобы отвести от себя жар. И это сработало. Я автоматом отстранена и теперь сижу здесь на подвесе, вместо того чтобы работать над делом. Хотя мне впору радоваться. Последнего полицейского, который за ним реально охотился, он убил. А я по крайней мере жива.

– Я вам не враг, – поясняет Эван. – Просто иллюстрирую ситуацию. Завтра состоится пресс-конференция. Во избежание паники угрозу не мешает слегка затушевать. А потом, когда все подостынет, мы вернемся к ордеру. Вам же это дает время собрать больше доказательств.

– А ему – больше времени на убийства.

– Найдите мне хоть что-нибудь прямое, а не косвенное, и я сразу же пойду напролом.

– Это то, в чем мы рассчитывали на вас. Нам необходимо электронное наблюдение.

– Увы, пока обещать не могу.

Дверь открывается, и в допросную, оставляя за порогом свою свиту, входит Рэймонд Уинтер, начальник полиции и мой крестный.

– Ну-ка, кто у нас здесь лишний?

Мужчина он внушительный, и не только из-за роста и стати. У него чеканные черты лица, а пронзительно-синие глаза настолько проницательны, что пробивают насквозь любой наносной слой дерьма и смотрят прямо в душу. Такой завладевает комнатой, просто входя в нее, – как, например сейчас.

Эван поспешно встает.

– Шеф, – приветствует он, – мы все за нее.

– Еще б вы были против, – говорит тот хрипловато и властно, как будто Эван у него в подчиненных.

Коротко тряхнув друг другу руки, они обмениваются парой-тройкой неразборчивых фраз, после чего начальник открывает Эвану дверь, и тот быстро выходит.

– Николь, – произносит Рэймонд с грубоватой дружелюбностью; в голосе слышна нотка предупреждения.

– Шеф, я не мо…

– Не для протокола. Она же, черт возьми, моя крестница. Нам нужно посидеть, потолковать.

– Ого, – Николь потрясенно смотрит на меня. – Вы мне даже не сказали, что он ваш крестный…

– А я ей не ножик, чтоб везде мной разбрасываться, – горделиво поясняет за меня начальник полиции.

Такой чести я сегодня еще не удостаивалась. Николь смотрит на меня, и я киваю. Она встает и направляется к двери.

– Камеры выключены? – спрашивает она на выходе.

– Выключены, выключены, – ворчит в ответ босс.

Николь выходит, и как только дверь за ней закрывается, я встаю. В следующую секунду крестный папаша уже передо мной и сжимает меня в медвежьих объятиях.

– Девочка моя…

Я стискиваю зубы. Это испытание. Его способ вызнать, насколько я растрачена, насколько близка к гибели на воде, неспособности носить значок в будущем. Но я не подведу и не сдамся. Не пойду ко дну. Мне нужна справедливость для этого мальчонки. Мне нужен Поэт, и слезы – по крайней мере, не на публику – к этому не приведут.

– Ты же знаешь, что я – детектив по кличке Круть?

Этой междусобойной шуточкой мы с ним перебрасываемся с тех самых пор, как я поступила на службу в полиции и он принес мне кексики, чтобы это дело отпраздновать.

Обычно Рэймонд на это смеется. Но в этот раз нет. Положив мне руки на плечи, он отстраняется, чтобы меня оглядеть.

– Круть крутью, но ты еще и человек. Никто не проходит через то, что вышло у тебя сегодня вечером, без боли. Но ты осилишь и выйдешь из этого просто на загляденье. Ты крепкая, как гвоздь. – Он выпускает меня и упирает руки себе в бока. – Но тебе потребуется адвокат и обязательный административный отпуск на месяц.

– Да ну! – Я отшатываюсь. – Месяц? Я думала, полагается три дня… Мне же нужно ловить убийцу.

– Для тебя – месяц. Всего три месяца прошло после того, как прямо у тебя на глазах погиб отец. Речь идет о твоем выздоровлении.

– Черт… Шеф, ну ты вообще соображаешь?

– Если ты расклеишься и что-то пойдет не так, я приму это на свой счет. Более того, если ты станешь путаться под ногами, за тебя возьмется пресса. И будет гоняться за тобой не хуже, чем за тем убийцей. При таких делах ты сама захочешь залечь на дно. А оно бы и не помешало. Уэйд сказал, у него есть команда, готовая поддержать тебя в Сан-Антонио. Вот и сместись в том направлении. Исчезни с глаз долой. Насладись приятными прогулками по набережной, туды ее…

– Набережная – отстой.

– Не отстой. А очень даже красивая.

– Да не хочу я в этот Сан-Антонио! – упираюсь я. – Тут Ньюман грозится судом. А так я хоть продолжу вести дело в активном режиме… Короче, остаюсь при исполнении. – Не дожидаясь ответа, я вставляю еще один аргумент: – Поэт ведь только этого и хочет. Убрать меня с дороги.

Рэймонд твердеет лицом.

– Он одержим тобой. Мне кажется, он вообще не хочет, чтобы ты уходила. Его желание в другом: чтобы ты была так же одержима им, как он – тобой. Остается надеяться лишь на то, что, если ты отступишь, он будет тебя ждать, и в это время мы его поймаем.

Крестный наклоняется, целует меня в щеку и идет к двери.

Передо мной видение: я стою, склонившись над тем мальчуганом. Кое-как мне удается его отстранить.

– Шеф, а шеф?

– Да? – Он оглядывается через плечо.

– Мы уже знаем, кто тот пацан?

– Нет.

Вот и всё. Нет. На этом Рэймонд уходит. Я смотрю вслед, ошеломленная его резкостью. На данный момент надпись на табло гласит: «Поэт побеждает. Я проигрываю».

Глава 75

Я жду, пока мы с Уэйдом окажемся в его модном черном пикапе – техасском варианте «Мерседеса», – прежде чем задать вопрос, который меня тянуло задать в течение полутора часов:

– Зачем ты предложил им отправить меня в Сан-Антонио?

Он заводит мотор, запускает кондиционер и лишь затем поворачивается ко мне.

– Тебя собирались отправить в Хьюстон, дожидаться возвращения Робертса. Но мне подумалось, что ты предпочтешь Сан-Антонио, где у тебя больше контроля над расследованием, чем здесь, в Остине. И где ты будешь в достаточной близи, чтобы вечерами возвращаться и встречаться со своей командой.

– Меня – в Хьюстон?

– Угу. Мэр хочет избавиться от тебя по полной программе. И твой крестный, честно говоря, тоже. Может, он тебя и любит, но на данный момент воспринимает тебя как обузу.

Внезапно его объятия значат еще меньше, чем два часа назад. Он был близким другом моего отца. Этой связи у них бы не было, не разделяй они по крайней мере несколько одинаковых взглядов на жизнь.

– А еще, – продолжает Уэйд, – я начинаю задаваться вопросом, не знает ли мэр о Ньюмане нечто большее, чем знаем мы? Но из финансовых соображений предпочитает смотреть в другую сторону…

А что. На основе только что сказанного, Уэйд может быть прав.

– Может, ФБР имеет смысл провести насчет него расследование?

– Не могу не согласиться, но пока оставим это между нами. Возможно, нам стоит обсудить превращение тебя в тайного агента.

– Ах вон куда все клонится… Ты думаешь, неделька в Сан-Антонио завершится тем, что ты пристроишь меня к себе под бочок?

– Все может быть, но прямо сейчас нам нужно поспать. В свете того, что твой дом кишит любопытными глазами и ушами, предлагаю пойти ко мне и засесть там. А отдохнув, ты сможешь решить, как быть дальше.

– На этот счет никаких возражений.

Мы направляемся к его дому чуть западнее центра, и я обмениваюсь несколькими эсэмэсками с Лэнгом. Ехать здесь недалеко, а жилье Уэйда намного просторней моего – настоящий дом с задним двором, но при этом знакомый и удобный. В какой-то период Уэйд хотел, чтобы я переехала к нему, и перед смертью отца я действительно рассматривала такую возможность. Сегодня вечером я нахожу себе убежище в наших отношениях. Я ору. Я реву. Я злюсь – на Поэта, на крестного, на своего отца, на Лэнга за его предательство, но в конечном счете на себя, потому что это я позволила Поэту одержать верх ценой жизни несчастного мальчика. Уэйд предлагает мне на все свой выход, но, лежа рядом с ним в постели, я сознаю, что куда бы ни двинулась, туда же двинется и Поэт, так или иначе предусмотрев, чтобы это выяснение отношений было между нами двумя, если я не предприму на этот счет соответствующих мер.

Так что, кроме сегодняшней ночевки, я здесь не задержусь.

Глава 76

Наутро после премьерного убийства детектива Джаз я просыпаюсь после всего нескольких часов сна, чувствуя себя весьма бодро, несмотря на ограниченное количество часов с закрытыми глазами. Можно даже сказать, что я все еще нахожусь на пике хорошо проведенной ночи. Настолько, что уровень адреналина поднимается во мне вместе с солнцем, и вот я уже обнаруживаю, что занимаюсь сексом с женой – интенсивным и даже грубоватым, с веревками, которыми я стягиваю ей ноги и тело – туго, может, даже слишком туго, но она не жалуется.

Она знает эту темную часть меня, бросающую вызов сдержанной внешности, которую я позволяю видеть миру, и испивает ее с хищной жадностью, какую от такой милашки никто не ожидал бы. Она дает мне эту отдушину, чтобы утолить во мне аппетит к большему; удерживает до нужного момента, когда Ава Ллойд станет уроком, преподанным детективу Джаз как иллюстрация ее жизненного пути.

Когда мой аппетит утолен, жена изнеможенно отваливается на простыни.

– Я люблю тебя, Шекс, – срывается с ее запекшихся от чувства губ.

Шекс.

Это ее ласковое прозвище, сокращенно от «Шекспир». За понимание моей любви к поэзии я ей искренне признателен.

– И я тебя тоже, – говорю я ей.

На самом деле любви во мне нет. Такие тривиальные человеческие эмоции мне не присущи, но жена для меня – отличный выход сексуальному напряжению, а также прибежище средь бурь людских страстей, в коих я не нуждаюсь и которых в себе не поощряю.

Когда наконец мы одеты – она в симпатичное розовое платье для работы, я в синий костюм с шелковым галстуком в тон, – мы чинно усаживаемся на кухонном островке за утренним кофе. Дети вздорят из-за булочек с корицей, и жена вынуждена принудить их к миру. Когда ей это удается, она пододвигается ко мне с чашкой кофе.

– Ты еще не читал про того серийного убийцу? – Спрашивает тихо, чтобы не услышали дети.

Внутри сердце у меня трепещет от тревожного восторга.

– Да ты что! Здесь, у нас?

– Да, здесь. – Она кивает. – Сумасшествие, правда? И ты не поверишь: его ведь называют Поэтом…

Я изображаю удивление. Имя мне в целом подходит, хотя оно не такое оригинальное, как я рассчитывал.

– Вот как? Интересно, почему?

– После убийств он засовывает в рот жертвам листки со стихами – какие-то послания, которое полиция не может расшифровать. Я подумала, может, тебе стоит предложить им свою консультацию… Ты же специалист по поэзии.

– Не надо, – отметаю я. – Там и так желающих пруд пруди. Не хватало еще привлекать их внимание к моей семье.

– Верно, – соглашается она. – Я что-то не сообразила.

Я ловлю ее руку и целую.

– Расслабься. Если что, я оберегу тебя и детей. Ты ведь это знаешь.

Она кивает:

– Да, знаю. Ты так и поступишь.

Глава 77

Звонок. Я просыпаюсь от неожиданно глубокого сна. На проводе Старушка Кроуфорд:

– Вы в порядке? – Времени на ответ она мне не дает и запускает обороты: – Что там такое стряслось? Всюду репортеры, и вовсю болтают о том, что произошло. Так что именно там произошло?

Я принимаю сидячее положение и вижу, как в спальню входит Уэйд – свежевыбритый и уже одетый в серый костюм, с двумя чашками кофе в руках. Губами я беззвучно благодарю и принимаю чашку, дивясь, как это я так проспала его подъем.

– Эти репортеры просто сумасшедшие, все как один, – частит Кроуфорд. – Вы же, наверное, можете с этим что-то сделать?

Я отвечаю:

– Ажиотаж вокруг темы рассосется через несколько дней. Я вам обещаю.

– Точно?

Мои слова ее, похоже, не убеждают, так как она начинает рассказывать о репортере, который ломился ко мне в дверь час с небольшим, и ей пришлось вызвать полицию. Когда она меня наконец отпускает, я со вздохом говорю:

– Боже милостивый. Если этот день начинается так круто, мне не обойтись без вина.

– В принципе неплохая идея. Я утром разговаривал с Мартинесом. Он хочет, чтобы я поднял данные о пропавших по городу детях. Параллельно художнику по эскизам поручили сделать набросок мальчика для публикации в прессе: вдруг кто-то его опознает…

Я вдыхаю, ощущая где-то в груди жгучую точку.

– Хорошо.

Это все, что мне удается произнести. В самом деле, скажи я что-нибудь сейчас, это будет разом чересчур много и недостаточно.

– Ты в офис? – спрашиваю я Уэйда.

– Пока нет. Но уже скоро.

– Мне нужно принять душ.

Я встаю и делаю два шага, после чего снова оборачиваюсь:

– Как такое может быть, что мальчика никто не хватился?

– Мы потому и при работе, что это жестокий мир.

Ответ настолько исчерпывающий, что нечего и добавить. Хотя некоторым образом это как раз то, что я рассчитывала услышать. С понимающим кивком отправляюсь в ванную. Уэйд меня не провожает. В этом плюс общения с теми, кто тебе близок и занят общим делом: понимание происходит без слов. Мне нужно побыть одной, но дверь ванной я не закрываю. В этом нет нужды.

Вскоре я уже стою под горячими струями воды и отстраненно размышляю о своем жизненном выборе, о клятве защищать других. Прошлой ночью я в этом потерпела неудачу, но слова Уэйда находят во мне отклик, и я отбрасываю самокопание. Можно валяться разбитой, а можно и драться. Я выбираю второе. «Соберись. Работай по цели», – внушаю я себе. И потому сосредотачиваюсь на том, что важно: справедливость в отношении жертв, включая того мальчонку, кем бы он ни был. Мое же выживание состоит в выполнении работы. Мне нужно вернуться к ней максимально собранной. Из душа я выхожу, разделенная прошлой ночью на «до» и «после», полная решимости заполучить этого гада.

По счастью, здесь у Уэйда мной оставлено кое-что из одежды и туалетных принадлежностей (не стала, так сказать, торопиться с окончательным отъездом). Отбросив в сторону любые намеки на самоанализ и рефлексию, я сушу волосы, твердой рукой навожу макияж, надеваю джинсы и розовую кружевную блузку без полыхающей надписи «Детоубийца». Вскоре после этого, с пустой чашкой из-под кофе, нахожу Уэйда на большом гранитном острове его кухни, где он сидит и разговаривает по телефону. Я беру кофейник, наполняю наши с ним чашки, добавляю туда сливок из холодильника и присаживаюсь на соседний стульчик. Уэйд все еще ведет разговор насчет какого-то наружного наблюдения. Притомившись ждать, я выгружаю на столешницу папку с делом и включаю компьютер, думая приступить к работе.

В эту секунду он заканчивает свой разговор.

– Мы думаем покопаться в делах мэра и посмотреть, что там объявится. Если получится пробить цифровое наблюдение и его границы каким-то образом пересекутся с Ньюманом…

– То наблюдение можно будет установить и над ним.

Уэйд чутко поднимает палец: у него звонит сотовый, и звонок, судя по всему, требует ответа. Почти тут же звонит и мой, с номером Чака. Я беру трубку. За рассказом Чака о его подходе к йоге успеваю допить половину своего кофе, терпеливо дожидаясь, когда он от болтовни перейдет к сути.

Видимо, Чак и сам это чувствует, а потому нервничает, боясь наткнуться на неудобную для меня территорию прошлой ночи. Нас обоих спасает еще один входящий звонок, из лаборатории. С Чаком я прощаюсь и перескакиваю на службу криминалистов.

– Детектив Джаз слушает.

– Джаз, это Антонио.

Я съезжаю на краешек табурета.

– Так. Что там для меня?

– Я закончил твой срочняк, о котором ты просила. Сторонних отпечатков на стаканах нет. ДНК совпадает с добровольными образцами от гостей мероприятия. С книгами, как многоразовыми предметами, дела посложней. С них мы сняли несколько рандомных ДНК, но ничего, что совпадало бы с нашей базой данных.

– Ну а образцы гравия, которые я предоставила?

– Взятым с мест преступления не соответствуют.

– Вот черт… Досадно.

– Понимаю, – сочувственно вздыхает он. – Извини, что ничем не порадовал. Те книги я перешлю в комнату вещдоков, можешь их сама повертеть.

– Спасибо и на этом.

Мы отключаемся, но трубка снова гудит звонком, теперь уже Лэнга.

– И ты, друг? – приветствую я его. – Порадуй хоть ты меня.

– Изволь. В твоей жизни есть я. Ну как?

– Так. Значит, и у тебя для меня ничего хорошего.

– Хм. Сделаю вид, что не оскорблен, – ворчит он, но продолжает: – Ни по Робертсу, ни от Робертса здесь в Хьюстоне ничего нет. Мы здесь с детективами прокручиваем дело об удушении. По физическим доказательствам ноль. Думаем рассмотреть ракурс поэзии: может, здесь по жертвам точки как-то соединяются…

– Я тут думаю забрать книжки стихов, которые только что прошли через лабораторию, – сообщаю я. – ДНК на стаканах совпадает с образцами от посетителей. С книг взяли рандомные ДНК, что обычно для многоразовых предметов, но никаких совпадений с нашей базой данных не выявлено.

– Да, умен… – Лэнг хмыкает. – Видимо, забирает с собой все, к чему прикасается.

– Я тоже так думаю. В таком случае у нас ничего нет. Надо бы что-нибудь предпринять.

– По идее, нужен ордер, – рассуждает Лэнг. – А с ним можно добраться до его жуткого тайника. У него он наверняка есть. Эти гады всегда их держат.

– Не получится. Нам много что нужно, но я сейчас не совсем в том положении, чтоб обращаться к его жене.

– Ты – нет. А я – да. Против меня запрет пока не вынесли. Так что посмотрим, как к ней лучше подобраться, когда я вернусь.

– Я сейчас как бы на удаленке.

– Ну, значит, перенимаю эстафету у тебя.

– И как ты думаешь крутнуться, не получив в итоге по рукам, как я?

– За счет своей красоты и харизмы, мой пупсик.

– Ну давай. Только на случай, если твоя красота и харизма окажутся побоку замужней тетке, твой пупсик завтра едет в Сан-Антонио. Кооперироваться с командой ФБР, которую собрал для нас Уэйд.

– Прямо так, без оружия?

– Без табельного оружия.

– Вот хорошо. Я знаю, что у вас произошло прошлой ночью, но не вздумай опускать руки. И если представится возможность, шмаляй в этого ублюдка не колеблясь. – Он вешает трубку.

Передо мной, положив руки на столешницу, встает Уэйд.

– Мне пора. Ты можешь оставаться здесь, без вопросов. Система безопасности у меня супер-пупер.

– Я знаю.

– Но, вижу, ты не особо собираешься у меня задерживаться?

– Да, не особо. Я поступлю так, как только что сказала Лэнгу: поеду в Сан-Антонио, работать с ФБР. Ты же, кажется, этого и хотел?

Несколько секунд он пристально меня изучает.

– Ты знаешь, что я не это имел в виду, но полагаю, что да. Хотел. – Отталкивается ладонями от столешницы. – Когда думаешь ехать?

– Сегодня днем.

– Служебное удостоверение уже будет ждать тебя там. Где собираешься остановиться?

– В отеле с высоким уровнем безопасности. Счет выставлю департаменту.

Уэйд, коротко усмехнувшись, хватает свой кейс.

– Я буду там завтра.

Он направляется к двери, и через секунду-другую после того, как открывается и закрывается дверь, я слышу негромкий щелчок: активируется система безопасности. Не стоит обольщаться, что в решающий момент она сможет защитить меня или кого-нибудь еще от убийц, подобных Поэту. Как там сказал Уэйд? «Мы потому и при работе, что это жестокий мир…» Что ж, свою работу я сделаю.

Глава 78

В Сан-Антонио я уже пять дней.

За это время Поэт никого не убивает – звучит в целом позитивно, если б только не ощущение, что в Остине он дожидается меня.

«Инцидент», как Лэнг с Чаком именуют ту чудовищную ночь в моей квартире, за этот срок тоже сходит из заголовков на нет. Вот она, ценность человеческой жизни для средств массовой информации – не дольше каких-нибудь пяти дней… Мальчик так никем и не опознан. Может, его не опознают никогда, но не на это надо делать ставку, пока я охочусь на монстра. Проблема в том, что в Сан-Антонио я не добиваюсь фактически ничего, кроме перетасовки обильных, но никчемных данных; хуже дела только у Лэнга в Хьюстоне.

На шестой день он вылетает обратно в Остин; я тоже планирую вернуться на один из обязательных сеансов терапии (от этого зависит мое восстановление на работе). Поэт все равно не будет ждать меня вечно, да и мне несподручно ловить его, прячась по офисам ФБР за перебиранием бумажек. В свой родной город я возвращаюсь непосредственно к началу сеанса, а вскоре после этого встречаю Лэнга в аэропорту.

– Ну что, истосковалась? – спрашивает он, кидая сумку на заднее сиденье моей машины и вольготно устраиваясь на пассажирском сиденье.

Я сажусь за руль и пристегиваюсь.

– Какое уж тут тосковать, когда ты меня по телефону буквально достал?

– Ну так, чтобы всем сердцем?

Я в ответ хрюкаю.

Лэнг ржет.

– Поесть бы, – мечтательно вздыхает он. – Есть тут одно местечко, я подскажу где.

Он явно что-то затевает.

– Лэнг, ты что задумал.

– Я задумал вполне конкретный бургер. Что в этом предосудительного?

Взмахом он указывает мне ехать вперед.

Я рулю, не зная, в какие переделки он нас втягивает, потому что в плане у него явно переделки, а не бургер. Или, может, переделки и бургер, зная Лэнга. Когда мы сворачиваем на Би-Кейвз-роуд, где находится студия йоги Бекки Смит, его затея становится мне ясна.

– Лэнг, я не могу быть с тобой при разговоре с женой Ньюмана.

– Это студия йоги. Один я туда идти не могу.

– В твоих словах логики ноль.

– Я не хочу идти один.

– Лэнг…

– Езжай, езжай. На йогу мы в любом случае не собираемся. За женой наблюдает Джексон, уже несколько дней. После своей йоги она заходит на кофе в «Лолу Саванну».

– Ты добиваешься, чтобы меня, к чертовой матери, вышвырнули из органов?

– Я пытаюсь поймать этого парня, – говорит он. – Разве это не то же, чего хочешь ты?

– Черт возьми, Лэнг, – ворчу я, но не останавливаюсь. Он прав. Я действительно хочу изловить этого парня.

Подъезжаю к кафе и паркуюсь.

– Во сколько она должна быть здесь? – спрашиваю, нервно глядя на часы. На них половина шестого.

– В пять сорок пять.

– Я буду ждать в машине.

– У нас есть время расположиться внутри. Ты можешь сидеть к нам спиной. У меня блютус. Каждый из нас возьмет по наушнику и будет на связи, чтобы ты могла при необходимости давать мне ЦЭУ.

– Можно подумать, ты когда-то нуждался в наставлениях.

– При всей своей неотразимости я хочу заполучить этого парня, Джаззи. Он одержим тобой. Ты не можешь стать одной из его жертв. Слышишь меня? – Он лезет на заднее сиденье и достает что-то из своей сумки; какой-то конверт.

– Что это?

– Нужно только, чтобы она это подписала, и тогда наблюдение у нас в кармане.

– Смотри-ка, ты все продумал…

– Еще бы. Я разговаривал с Эваном. Он дал мне все, что необходимо.

– Ты говорил с Эваном? Я думала, вы друг друга на дух не переносите.

– Все же не так сильно, как этого засранца.

– Если я пойду, ты скажешь мне, почему у вас все так сложно?

– В ночь, когда мы арестуем Поэта – а мы это сделаем, – я тебе все скажу, – обещает он. – Идем.

И открывает свою дверцу.

Я делаю вдох и, вопреки здравому смыслу, выхожу из машины. Лэнг, направляясь к двери кафе, ухмыляется своему достижению. Пускай себе. Если все срастется, он заслужит того, чтобы ухмыляться, злорадствовать и даже донимать меня повторами.

Через несколько минут, уже с чашками кофе, мы сидим за столиком, частично скрытым стойкой с закусками. Как раз возле нее Лэнг и думает подойти к Бекки Смит. Входная дверь у него на виду. Мне приходится чуть накреняться, но тоже видно. Главное, чтобы не видели меня. У нас обоих по наушнику блютус, и Лэнг заранее позвонил мне для установки связи. Я на линии и слышу, как ему звонит Джексон – сообщить, что Бекки только что подъехала к кофейне. Лэнг заканчивает разговор, а затем звонит мне. Связь у нас уже проверена. Он может смело идти до самой двери, и я его не потеряю.

Лэнг ждет, пока Бекки закончит делать заказ, а затем чуть заметно кивает мне.

– Миссис Смит? – вежливо спрашивает он по другую сторону стойки. Я осторожно подаюсь вперед и между двумя пакетами навынос различаю ее лицо.

– Да? – спрашивает она. От меня не укрываются темные круги вокруг ее изможденных глаз. Зрачки расширяются в тревожном изумлении. – Это… вы?

– Да, я. Итан Лэнгфорд.

– Вы имеете в виду, детектив Итан Лэнгфорд.

– Можно и так. Обещаю, что больше не буду вам надоедать, если вы уделите мне каких-нибудь пару минут.

– Зачем это мне?

– Потому что мне кажется, что вы напуганы, а я, к вашему сведению, могу вас защитить.

– Как все женщины, что доверяются защите полиции, а сами в конечном итоге погибают или получают увечья?

– Это признание страха и его вины, – тихонько подсказываю я Лэнгу.

– Я сейчас говорю только о себе и о вас. Поверьте, я не из тех, кто подводит людей, защищать которых он присягнул. Я скорее лишусь своего нагрудного знака, чем допущу, чтобы он вас…

– Вы не посмеете к нему притронуться. Мэр, его деньги и…

– Подпишите форму, которая позволит нам осуществлять электронное наблюдение. Он ничего не узнает. И если нам не удастся ничего найти…

– Удастся. Там есть. Я просто… Я боюсь… Он знает, что я знаю. Свой компьютер он держит на замке.

– Что вы знаете?

– Просто… всякое. – Ее голос дрожит. – Гадкие снимки голых людей.

Сердце в груди начинает бешено стучать. Вот оно. То, чего мы так долго ждали.

Лэнг приподнимает конверт.

– Поставьте здесь вашу подпись. Мы добудем эти снимки. И вызволим вас. Очень вас прошу.

– Я не смогу. Мне не хватит сил.

Я встаю и порывисто выхожу из-за стойки.

– Лэнг, подвинься.

Он отступает на шаг, давая мне место.

– Простите, – обращаюсь к ней я. – Понимаю, меня здесь быть не должно, но мне нужно сказать вам это. Он обманом заставил меня убить мальчика, совсем еще ребенка. Я не хочу, чтобы у него был шанс причинить боль кому-то еще.

На ее глазах искрами проступают слезы.

– Мальчик, о котором написано в газете?

– Да, – выталкиваю я из себя шепотом. – Он.

С судорожным, прерывистым вздохом Бекки переводит взгляд на Лэнга.

– Дайте мне бумагу.

Лэнг протягивает ей бланки и ручку. Она наклоняется к стойке, подписывает и возвращает листы ему, но смотрит на меня:

– Я не хотела подавать на запретительный ордер. Он узнал, что я вам звонила. Я была вынуждена спасать себя.

– Знаю, – говорю я. – Это правильно.

А потом делаю то, чего не делаю никогда. Обнимаю ее и шепчу:

– Вы спасаете жизни. Это героизм.

– Вы… задержите его, – сорванно шепчет она, после чего хватает свой пакет и бросается к двери.

Мы с Лэнгом смотрим ей вслед.

– Все. Мы его взяли, – произносит Лэнг, а когда я поворачиваюсь, окрепшим голосом повторяет: – Мы его взяли. Ему конец.

Я всей душой хочу, чтобы так оно и было, но по какой-то неизъяснимой причине во мне смутно колеблется мысль, что до конца еще далеко. Что-то здесь не так.

Глава 79

Через считаные часы после того, как документы подписаны, наблюдение приводится в действие, и все окунаются в эйфорию (причина, почему я никого не прессую своими негативными мыслями). Мы на верном пути, и на шаг ближе к поимке Поэта. Что ж, пусть попразднуют. Единственный, кто не скачет от радости, это Уэйд, на три дня застрявший на своих встречах в Далласе.

– Будем надеяться, что Бекки по приходе домой не выболтает все Ньюману, – говорит он при коротком разговоре, который нам удается провести в тот момент, когда я сижу с набитыми фастфудовской едой щеками в конференц-зале участка, в окружении своей команды, включая Чака с Лэнгом.

– Да ну, перестань.

– А что «перестань»? У меня однажды такое было. И я научился никогда не считать цыплят заранее. Иногда эти самые супруги настолько запуганы, что неправильный взгляд второй половины заставляет их сознаваться в том, что им категорически нельзя.

– Что именно у тебя произошло?

– Убийца поступил так, как они обычно и делают. Прибил свою жену. Конечно, мы его поймали, но это не было счастливым концом.

Мы заканчиваем разговор, и изнутри меня скребет предчувствие. Не это ли я, часом, ощутила в том кафе? Женщина, взвинченная настолько, что откажется от нас так же, как и от меня? Я набираю мобильник Эвана, поскольку именно его группа занимается авторизацией и отладкой наблюдения.

– Сегодня хорошие новости, – говорит он. – Самое время, верно?

– Шевелиться нужно максимально быстро. У меня скверное предчувствие из-за того, что мы оставляем ее с ним в одних стенах.

– Мы движемся быстро. Даю слово.

Спустя продолжительное время мы с Лэнгом вместе идем к парковочному гаражу.

– Хочешь, я останусь у тебя сегодня вечером? – спрашивает он.

– Не хочу, – отвечаю я. – Мне нужно прилечь и многое обдумать, что лучше всего делается в одиночестве и дома.

– Оповести патруль.

– Да. Так и сделаю.

– И вышли мне эсэ…

– Вышлю.

Вид у Лэнга недовольный, но он знает меня уже давно и понимает, когда нужно уступить. Я сажусь в свою машину и отправляю эсэмэску патрульным возле моего дома, которых до этого известила о своем возвращении. Далее делаю короткую остановку у магазина, где меня застает звонок от матери; я обещаю ей, что буду домой на праздники. Сейчас еще август; что-то рановато для сборов в этом году… На подъезде к своей многоквартирке я решаю припарковаться в гараже. Если Поэт не знает, что я вернулась, объявлять ему об этом я не готова. К тому же при мне мой «Глок». Если ублюдок даст мне повод себя пристрелить, я с удовольствием поставлю в этом деле точку.

То, что в подъезде мне удается разминуться со Старушкой Кроуфорд, дает понять, что пора взглянуть фактам в лицо: моя работа не способствует общественному укладу. Надо бы позвонить риелтору, продать свою квартиру и переехать в отдельный дом вроде того, какой себе сделал Уэйд. Я запираю дверь, бдительно осматриваю квартиру и вскоре устраиваюсь наверху с миской хлопьев и джазовыми пластинками. Выстроив в ряд все книги со стихами, набираю номер своего деда. Он не берет трубку. И вправду, какие с ним разговоры: уже одиннадцатый час…

На листе бумаги я начинаю выводить одни и те же слова: «Почему Я? Почему Я? Почему Я? Почему Поэт одержим Мной?»

До исчезновения Робертса я этого человека никогда не встречала. Мы предполагаем, что он начал убивать давным-давно – в таком случае почему я? Что во мне такого, что привлекло его внимание? Не в силах усидеть, я принимаюсь расхаживать по комнате. Мне не хватает чего-то, что кажется, ощущается важным. Что я упускаю?

Глава 80

Фон от ее возвращения в город я осязаю словно некие звуковые волны. Детектив Саманта Джаз. В этом имени есть что-то особенное. Саманта Джаз… На сегодня я позволяю ей спокойно вернуться домой, однако у меня запланировано надлежащее приветствие. Ведь это, в сущности, мой долг как Хозяина – обеспечивать, чтобы ее возвращение домой сопрягалось с продвижением вперед. Ей пора открыть глаза и увидеть все, что можно разглядеть. Мне пришло время выйти из тени.

Сейчас, этим вечером, я сижу в библиотеке, исподволь наблюдая, как Ава Ллойд за дальним столиком изучает антологию поэзии. Симпатичная брюнетка с большими зелеными глазами; честно сказать, я предпочитаю ее другим, мною осужденным, за бесхитростное сходство с Самантой Джаз. Ава станет еще одной глубокой зарубкой в назидание моему детективу, что те, кто с нею схож, рази- тельно от нее отличны.

Аве двадцать три. Не замужем, живет одна – черта, на мой взгляд, свойственная большинству согрешивших. Они не способны привлекать любовь. Если рассматривать конкретно Аву, то ее родителей нет в живых, а единственный брат слишком поглощен карьерой на Уолл-стрит, чтобы думать о сестре. Сама Ава – студентка университета, с большими планами стать преподавателем английского языка и литературы. Но сбыться этому не суждено. Я не допущу, чтобы ее греховность распространилась на тех, кто желает изучать великие произведения.

Ава убирает свои книги в кожаную сумку, после чего направляется в мою сторону. А затем происходит неожиданное. Вместо того чтобы пройти мимо, она, на удивление, останавливается у моего столика.

– Привет.

Однако… Интересный оборот.

– Здравствуйте.

– Вы часто здесь бываете.

Тон слегка кокетливый, в глубине глаз игривая искорка. Мне нравится видеть себя респектабельно-привлекательным мужчиной, немного похожим на кинозвезду (мне говорят «песочный блондин с голубыми глазами»).

– Да, это так.

Больше никаких слов, а уж тем более намеков. Я никогда не предлагаю больше, чем необходимо.

– Не желаете составить мне компанию за чашечкой кофе?

– Я женат, – отвечаю я, указывая на свое обручальное кольцо.

Ава бросает на меня растерянно-застенчивый взгляд.

– Я не буду вас за это упрекать.

Книга, которую она выписала и прочла прямо здесь, в стенах этой библиотеки, нуждается в моей оценке и суждении. Но этот процесс требует времени и наблюдений. Ава бросает мне исключительную приманку, на которую я, в силу ума, не должен клюнуть.

– Благодарю, – отвечаю я. – Но, к сожалению, вынужден отказаться.

Ава горячо, до слез краснеет.

– Ну да, конечно, – разочарованно бросает она. – Вы ведь женаты. Извините.

Ответа она не ждет и спешит прочь. А я вскакиваю на ноги, готовый последовать за ней.

Глава 81

После нескольких бесплодных часов я сижу у себя в постели – кондиционер на пределе, в руке чашка горячего шоколада, в голове борьба с отчаянно необходимым мне сном, погрузиться в который я, однако, не решаюсь, и все по одной причине: это ночь кошмаров. Таков секрет, который я храню. Когда перед сном, как сейчас, мною владеет взвинченность (так повелось после убийства отца), я страдаю от изнурительно тяжелых видений. В те недели после отцовой гибели, когда рядом со мной был Уэйд, я сносила их так, чтобы он не узнал, но именно это было одной из причин, отчего мне нужен был перерыв в наших отношениях. Наверное, если б у меня было какое-то время, чтобы исцелиться, я бы их пересилила.

Но я ошибалась.

Таращусь на часы: два часа ночи. Усилием воли я заставляю себя выключить свет и лечь. Теперь в комнате темно и стоит холодина – такой, что может заморозить человека насмерть, а не тот, который способствует глубокому и спокойному сну. Со знобкой дрожью я натягиваю одеяло до подбородка, моргая в чернильной тьме своей спальни. Тяжесть ночей, проведенных в верчении с боку на бок, давит, словно пресс, но я боюсь того момента, когда утону в собственном сознании. Я велю себе не спать. Я приказываю себе бодрствовать, перебарывать сон, в котором я, задыхаясь, вязла в липких кошмарах последние пять ночей, но мне не удается и это. Дымка легкой дремы – безжалостный зыбучий песок, затягивающий меня в воронку. И вот я уже там, в своем персональном аду, внутри очередного кошмара; но мне кажется, что я не сплю, а мой дух зависает над моим собственным недвижным телом, наблюдая за искаженной реальностью моей прошлой жизни, происходящей в настоящее время.

Этой ночью все со мной начинается на детской площадке, на качелях, где вокруг злобно хлещет ветер.

В воздухе, неистово крутясь и извиваясь, мечутся листья и грязь, измученные силой бури. Там, где нахожусь я, сейчас спокойно, а я качаюсь и пою песенку, которой не могу разобрать. Я всегда на этих качелях и пытаюсь понять, сколько же мне лет, но не могу. А секунду спустя я уже нахожусь в кромешной тьме за забором и кричу на убегающего от меня мужчину, но он по-прежнему бежит. Толкаясь от земли так, что жжет мышцы ног, я бросаюсь к нему, готовая задержать. Мне это почти удается, но тут он резко оборачивается, и вспышкой взблескивает сталь. В меня уставлен его пистолет. Сердце скачет испуганным животным, готовым напасть, чтобы выжить и продраться к следующему вдоху. Вот куда завела нас погоня. Я – или он; здесь или не жить ему, или умереть мне. Я спускаю курок – и время замирает под шум моей венозной крови, эхом отдающейся в ушах. Мужчина ничком падает наземь, словно безвольная тряпичная кукла. Я борюсь с оставшейся частью кошмара. Я отказываюсь приближаться к телу. Я не могу к нему приблизиться. Не могу пережить то, что произойдет дальше.

Я чувствую, как мое тело мечется в схватке с разумом, но этих взаимных мучений избежать не могу. Словно в наказание за непокорство, меня переносит в другое место, еще одно знакомое место преступления. Я стою на коленях перед мертвым телом Дэйва, привязанным к стулу; лишь одна из многих жертв, очередная пожива убийцы, неразборчивого, по всей видимости, в своих решениях. Он и вправду убивает всех подряд – молодых и старых, красивых и уродливых, – но у них у всех есть одна общая черта: все они заклеймены «недостойными».

Я хмурюсь от вида свежей ножевой раны на груди Дэйва – идеальной «U», с которой капает кровь. Но какая-то часть моего разума сознаёт: это не то, что было на самом деле. В отличие от своих предыдущих жертв, тело Дэйва Поэт не кромсал. Он просто, элементарно его отравил. Осторожный во всех отношениях чистоплюй, он удержал себя от риска оставить в качестве улики ДНК.

Рукой в перчатке я извлекаю изо рта Дэйва еще одно стихотворное послание, оставленное Поэтом. Разворачиваю листок и читаю строки, принадлежащие знаменитой ныне Мэри Оливер:

И этот шрам, что помню я с тех пор,

Есть медальон отсутствия эмоций.

Очевидно, теперь я понимаю, зачем он вырезал на нем эту рану. Он хотел, чтобы у него был шрам, который соответствовал бы стихотворению. Хотя нет, это мой разум хотел, чтобы у него был шрам, соответствовавший стихотворению. В реальности такого не происходило. Морщась от напряжения, я снова возвращаюсь в кошмар и вчитываюсь в строки: оказывается, что стихи Мэри Оливер теперь заменены словами Поэта:

Я знаю, как возникли эти шрамы.

Ты знаешь, как возникли эти шрамы.

Их вырезав, ее ты умертвила

Навеки, детектив Саманта Джаз.

Изо рта у Дэйва начинают выползать противные жуки, в считаные секунды облепляя меня.

Я толчком сажусь и, задыхаясь, сбиваю с себя насекомых, которых нет и никогда не было на месте преступления. Кажется, мой разум просто хочет меня потроллить новым способом. Штору спицами пронзают лучи жаркого техасского солнца, бойко покалывая радужку, а на ресницах у меня впору вырасти сосулькам. Дрожа, я на неверных ногах бегу к термостату и возвращаю его на разумный уровень, после чего держу курс к платяному шкафу.

На часах семь утра – идеальное время для столь необходимой пробежки. Кто такой этот Поэт, чтобы лишать меня моей обычной жизни и свободы бегать куда вздумается? Да никто! Я решительно натягиваю леггинсы и майку и, сев на кровать, завязываю кроссовки. Воспоминание о ночном кошмаре и ползающих жуках заставляет меня встать и еще на раз обмахнуться ладонями руки – так, на всякий случай. С телефоном и наушниками я спускаюсь по лестнице и пересекаю гостиную, где беру с придверного столика ключи. Ужас как не хочется открывать запись с камеры наблюдения, но я это делаю и наспех просматриваю: активности на площадке, слава богу, не зафиксировано. Стремясь поскорей выйти, я полубегом миную коридор, запираю его и успеваю одолеть два лестничных пролета, когда вслед мне бдительно кричит Старушка Кроуфорд:

– Сэм, вы когда думаете снова на работу?

По крайней мере «Сэм», а не «детектив Джаз», отмечаю я, стирая с лица гримасу недовольства, которую наша старушенция все же не заслуживает. Оборачиваюсь и вижу ее, как обычно, наверху лестницы, в знакомой сгорбленной позе; полиэстеровые штаны на ней сегодня генеральского, ярко-оранжевого цвета.

– Я работаю, миссис Кроуфорд!

А что, в самом деле. На полуудаленке, без табельного оружия, но тем не менее.

– Вот те раз! – восклицает она сипловатым дискантом. – Вас даже не пожурили за ту самую штуку?

«Инцидент», «та самая штука»… Как только нынче не называют утраченную жизнь.

– Надо бежать, миссис Кроуфорд, в буквальном смысле. Делаю утреннюю пробежку, пока не задушила жара. – И, чтобы смягчить свою резкость по отношению к в общем-то милой пожилой женщине, добавляю: – Проведаю вас чуть позже! – После чего остаток пути вниз несусь уже бегом.

С выходом на тротуар уверенность в том, что жилье мне необходимо продать, обрушивается на меня вместе с техасской влажностью. Но ни одному из этих факторов я не позволяю себя удерживать и наращиваю темп, включая в телефоне музыку из своего пробежечного плейлиста. Такая вот разминка. Мне нужно двигаться. Я перехожу на бег, а у самой в голове прокучивается кошмар. Я снова в том проулке и подхожу к неподвижному телу. На этот раз позволяю себе пережить момент, когда переворачиваю его и обнаруживаю, что это совсем не он. И даже не взрослый мужчина.

Разогнавшись, я не замечаю ни светофора, ни перекрестка, на который выскакиваю. Неистово гудят клаксоны, а одна машина с визгом тормозит.

– Идиотка! – кричат из окна.

«Точно», – думаю я, заскакивая с проезжей части на тротуар. Идиотка и есть. Я не только выбежала на оживленный перекресток, но и не приняла мер, чтобы шлепнуть Поэта прежде, чем погиб этот мальчик. Как я вообще могла принять его за Поэта? Он же был на голову ниже! А еще уму непостижимо, как этот подлец сумел убедить пацана переодеться и пойти на все это…

Я сворачиваю за угол, и в поле моего зрения появляется университет. Я останавливаюсь на травянистом пригорке, который сейчас можно назвать моей смотровой площадкой, и оглядываю парковку перед корпусом гуманитарных наук. Примечательно, что приходить сюда я даже не собиралась. Просто как-то случилось. Капитан наверняка снова назвал бы меня «сталкером». Я не знаю, как правоохранитель в попытке предотвратить очередное убийство пасет серийщика, но мой шеф, по всей видимости, считает, что я это ремесло освоила.

Вот Ньюман на своем голубом минивэне въезжает на специально отведенную преподавательскую парковку; все четко по времени, известному мне по отчетам. Нас с ним разделяют травянистый бугор и с десяток парковочных мест. Надо бы отойти за старый дуб слева, прежде чем Ньюман заметит меня и сообщит адвокату, а тот снова начнет грозиться департаменту судом. Но черт возьми, погибли люди. И я хочу, чтобы он меня увидел. Чтобы видел и знал, что я за ним наблюдаю и пойму, если он снова наметит убийство.

Наверное, я схожу с ума… Может, и схожу, но не прячусь. Я жду его. Быть может, я поговорю с ним. Да. Пусть недолго, но я это сделаю. Разом приняв решение, трогаюсь с места – и именно в эту секунду в закрытой машине Ньюмана приглушенно хлопает выстрел, и брызги крови фонтаном окатывают весь салон.

Глава 82

Хлопок был приглушенным и затерялся в городском шуме, но я явственно его слышала, да и кровь на окнах говорит сама за себя.

Момент оцепенения сменяется бурей, которая для меня – родная стихия. Автоматом включаются вышколенные инстинкты. Прыжком перескочив травянистый бугор, я приземляюсь на стоянке, с обостренной четкостью осознавая все вокруг. Двух немолодых женщин, непринужденно болтающих на пути к своим машинам. Сутулого препода в костюме, спешащего к зданию с портфелем в руке. Еще одну женщину тридцати с чем-то лет, за тем же занятием. Телефон уже у меня в руке, а палец жмет на автодозвон номера, который вот уже десять лет является неотъемлемой частью моей жизни.

Диспетчер откликается на втором гудке.

– Звонит детектив Саманта Джаз, номер значка 25К11, не при исполнении, без оружия, – произношу я своим обычным холодно-спокойным тоном, хотя набат в грудной клетке свидетельствует об обратном. – Инцидент со стрельбой, – добавляю я все с тем же напускным хладнокровием. – Запрашиваю подкрепление и «скорую». Место происшествия: Техасский университет, факультетская парковка кампуса в Калхуне. Стрельба, одна установленная жертва, возможно самоубийство, но пока без констатации.

В мою сторону бежит мужчина; завидев при нем сумку, я обрываю связь. Сумки любого типа – отличные чехлы для оружия и боеприпасов.

– Полиция Остина! – кричу я, подбегая к минивэну. – Не приближайтесь, и сейчас же позовите сюда охрану!

Глаза мужчины округляются, и он отступает.

Я сажусь на корточки позади машины; адреналин в крови зашкаливает, прогоняя страх. На уме не остается ничего, кроме чувства долга. Долг, впрочем, исполнять всегда приятней, имея на руках оружие. При мне же нет ни табельного, ни какого-либо еще, и взяться ему неоткуда. А ждать подкрепления в кампусе, полном незащищенных целей, – значит быть потенциальной жертвой. Медленно обогнув машину слева, я подлезаю к водительской дверце и убеждаюсь, что она заперта. То же самое пробую сделать с правой – и холодею. Она приоткрыта. Хотя до этого была на замке. И это не самоубийство… Черт, как же мне сейчас нужно оружие!

Я отстегиваю «горчичку», которая со мной неразлучно на брелоке, и сбоку медленно подбираюсь к машине – все так же низко, под линией окна, чтобы невзначай чего-нибудь не коснуться и не испортить улик, поскольку я без перчаток. А впрочем, к черту все это. Я бросаюсь к двери, и сладковатый железистый запах крови бьет в ноздри еще до того, как я вижу интерьер салона. Там в одиночестве сидит Ньюман, уткнувшись лицом в рулевое колесо. Часть затылка у него безобразно разворочена. Пульс можно не проверять: с такой дырищей в черепе не выживает никто.

Кровавые ошметки никогда не действовали на моего отца в бытность его начальником, но я не такая во всех отношениях, и это хорошо. Меня окатывает волна тошноты, но это лишь свидетельство того, что я жива – и что я человек, не застрахованный от типичных человеческих фобий. Я нуждаюсь в этом, чтобы преодолевать вид развороченных внутренностей и крови; это мой тумблер, мой триггер. Или это все от отца? Даже из могилы он определяет все, во что я не хочу превращаться… Начинаю помечать расположение крови и тканей, но останавливаюсь на правой руке трупа, перекинутой ладонью вверх через консоль к пассажирскому сиденью. Его пальцы расслаблены, а оружие лежит на сиденье.

Пистолет – курносый «бульдог» с массивными пулями, верняк для самообороны. Отдача у него жесткая, отсюда и откинутая к сиденью рука. Спорный момент в том, что, во-первых, Поэт не стал бы убивать себя. Это не в его стиле. Он точен. Скрупулезно чист. Своих жертв приканчивает ядом, а затем засовывает им в рот стишки. Даже «U», которую он вырезал на груди у своих прежних жертв, была изящна и точна. Ну и, во-вторых, у Ньюмана нет оружия. Во всяком случае, зарегистрированного.

Это было все-таки убийство.

Кто-то разделался с этим монстром прежде, чем эта честь выпала мне. Еще один секрет, который я никому не выдам. Тот, который я ночами живописала себе в отеле Сан-Антонио. Мне хотелось, чтобы этот гад сдох, бесследно сгинул и больше никогда и никому не причинил зла. Несмотря на мою продуманную линию расследования, с фактами и знаниями в качестве предпочтительного оружия, стремление покончить с этим выродком было у меня столь же всепоглощающим, как любое неутоленное желание, свойственное любой женщине. Возможно, из-за этого секрета у меня сейчас так быстро пропала тошнота. Все это меня так достало… Этот убийца сидел у меня под кожей, и его смерть стала для меня желанным избавлением. Вероятно, сходства со сложным характером отца во мне больше, чем я предполагала. Сожаления о том, что Поэт мертв, во мне нет. Я чувствую только мстительную, злую радость.

Возможно, именно так Поэт и сделал меня своей жертвой. Уподобив меня отцу.

Глава 83

На расстоянии, приближаясь, слышны возбужденные голоса. Я выбираюсь из машины и, прислонясь к дверце, дожидаюсь четверых охранников кампуса, которые спешат ко мне.

– Заблокируйте кампус! – кричу я им.

– А вы кто такая? – с вызовом спрашивает высокий мужик в очках.

Вместо меня ему угрюмо отвечает румяный пухляш в униформе:

– Эта? Я ее знаю. Она – тот самый коп, что не дает житья Ньюману.

– Сфокусируйтесь, – говорю я на фоне близящейся полицейской сирены. – Ньюман свое отжил, ему не помочь. Сейчас задача – отфильтровать стрелка. Обезопасить себя и кампус. Выполняйте!

Судя по лицам и отвисшим челюстям, моя наглость их слегка шокирует. Иными словами, действия не происходит.

– Что встали? Вперед! – снова кричу я. На этот раз все, кроме одного из них – доходяги с изможденным лицом, – приходят в движение.

Я хватаю доходягу за руку и цепко смотрю ему в глаза:

– Как вас зовут?

– Марк.

– Марк, эта парковка снимается на камеры? У вас есть с нее записи?

– Ну а как же. Должны быть, – отвечает он заметно дрожащим голосом. Не охранник, а одно название.

– Где у вас операторская? – спрашиваю я.

– Ну, это… внутри… Там, на входе в корпус.

– Сейчас же идите туда и отсмотрите кадры съемки. Выясните, кто был в машине, кроме Ньюмана. Немедленно позвоните в полицию с описанием любого, кого опознаете. А затем моментально сюда. Поняли?

Он кивает, как китайский болванчик, но при этом не двигается.

– Марш! – командую я.

Испуганно распахнув глаза, он делает то же, что и его напарники: поворачивается и убегает.

Позади визжат тормоза, и, обернувшись, я вижу, как из припаркованного «Мустанга» спешно выскакивает Лэнг. Я напрягаюсь в ожидании чертовщины, которая сейчас определенно понесется, и долго ждать, конечно же, не приходится:

– Джаз! Какого черта ты здесь? – гневно восклицает он.

Сказано в принципе верно: где ад, там и черти. Патетика – тоже его конек: именно поэтому, по законам жанра, Лэнг кидается на меня в позе регбиста всем своим центнером веса.

– Говори! – гневно нависнув надо мной, требует он.

– Ньюман заехал на парковку кампуса, и ему вдруг вышибло мозги, – коротко докладываю я, спеша вернуться к активным действиям. – Я позвонила… ну ты же знаешь, раз сам уже здесь.

– Ты вообще в себе, мать? Тебя еще даже не допустили на службу. Я приехал спасать твою дурью голову. Срань господня! Из-за тебя нас обоих турнут к чертям собачьим!

– Ты сам приди в себя, – держу я оборону, уже помалкивая о неприятностях, в которые он мог втравить меня тем свиданием с женой Ньюмана. – У нас здесь, между прочим, активное место преступления.

– Хорошо еще, что это самоубийство, иначе б тебя могли назначить подозреваемой.

– Ну да, – скрипнув зубами, говорю я. – Если не принимать во внимание, что он пустил себе пулю в закрытой машине, а дверь со стороны пассажира сейчас открыта.

Лэнг мрачнеет.

– То есть это могло быть и не самоубийство?

– Это я и пытаюсь до тебя довести.

– И ты была здесь?.. Бог ты мой, Джаззи… – Лэнг ошалело трет себе квадратную, три дня не бритую скулу. – Ты хоть скажи, что у тебя нет с собой оружия.

– Я бы сейчас тебя пнула, – говорю я, – и испытала бы большое удовольствие. Только времени нет. – Хлопаю себя по бокам. – Где бы, по-твоему, я спрятала оружие? – Показываю ему свой мини-баллончик с газом. – Кроме этого, со мной ничего нет. Но кто-то же должен держать оружие и искать стрелка. Ты – первый офицер на месте происшествия. Если здесь подстрелят кого-нибудь еще, это будет на твоей совести.

Из наплечной кобуры Лэнг достает свой «Глок».

– Как мне стремно, что ты привязана к этой хрени, Джаз… Иди домой, – командует он, прежде чем снова выдать крепкое словцо, что для него вполне типично. За пять лет партнерства я знаю весь его словарь, даром что на него не подписывалась.

– Нет, – он с досадой крутит головой. – Домой тебе, черт возьми, нельзя. Звонок-то исходил от тебя. Оставайся здесь и никуда не лезь, иначе, клянусь богом, я лишусь работы за то, что тебя пристрелил. Или наоборот, получу за это медаль. Чертовски надеюсь, что здесь есть записи с камер, на которых видно, что ты этого не делала.

– Ты в самом деле такое сказал?

– Просто готовлю тебя к вербальной порке, которую тебе устроит шеф. Умоляю, не двигайся. Не заставляй меня на тебя реагировать.

Он снова принимает позу регбиста и бросается к минивэну.

Я думаю последовать за ним, но тут воздух заполняют неистовые сирены, и, обернувшись, я вижу пожарную машину и «скорую», подруливающие к факультетской парковке. Стояние на месте и бездействие здесь даже не рассматриваются. Это моя работа, мой инстинкт; единственное, что я знаю. Скорым шагом я встаю на пути машин и машу им остановиться. Мне не нужна бригада, готовая спасти ему жизнь, но на момент своего звонка я действительно не знала, что его уже нет. Беда в том, что Лэнг прав. Этому могут не поверить, когда узнают, что я была здесь в момент его гибели.

Может, они и в самом деле знают тот мой секрет…

Глава 84

Преграждая путь служебному транспорту, я прикидываю, что же все-таки произошло.

Поэт мертв, и в этом моя сегодняшняя победа (единственная, с учетом недоказанности, что Поэт тот самый). А его семья, скорее всего, подаст теперь в суд на полицейское управление. Если Ньюман покончил с собой, меня обвинят в том, что я толкнула его с края обрыва. Если его убил кто-то из членов семьи, меня вполне могут обвинить в том, что их к обрыву подтолкнула опять же я. Так что победы нет, а значит, нужно идти и делать свое дело; то, что исконно составляет мою работу. Когда все вокруг не клеится, занимайся обработкой места преступления. Так меня наставляли отец и крестный, и сюда же я возвращаюсь непосредственно сейчас.

Пожарная останавливается в считаных дюймах от того места, где стою я. Сирены смолкают, и на волю прорывается мой осипший крик:

– Стойте! Проезда нет!

Я мчусь к бригаде «скорой», которая на ходу протискивается сбоку от пожарной машины.

– Детектив Саманта Джаз! – кричу я, жестами призывая их остановиться. – Отойдите и вызовите криминалистов!

Минуты три у меня уходит на то, чтобы всех их обуздать и спасти улики, которые могут быть ими уничтожены. К тому времени, когда до них наконец доходит суть происшедшего, на расстоянии снова слышится звук сирен – сначала тусклый, а затем уже пронзительный; секунда-другая, и к территории парковки на всех парах мчат с полдесятка патрульных машин.

Для меня это знак делать ноги, пока меня отсюда не эвакуировали силком. Не мешало бы также осмотреть тело и транспортное средство, прочитав историю, которую там можно прочесть – но и это верный способ привлечь к себе внимание и сократить ту небольшую фору во времени, которая у меня еще остается. Нужно успеть глянуть запись с камеры – с этой целью я ухожу от подъезжающих коповских машин и с удвоенной скоростью направляюсь ко входу в факультетский корпус. Лэнга нигде не видно, что и хорошо. Если только его не тюкнули, но это крайне маловероятно. Тот стрелок явно не собирается обстреливать школу или полицию.

Ко входу я прохожу беспрепятственно: судя по отсутствию в поле зрения студентов и преподавателей, охрана кампуса, несмотря на недавние недочеты, взяла ситуацию под контроль. За двойными дверями входа я оказываюсь в вестибюле, где меня встречает офицер Джексон.

– Что вы здесь делаете? – только и остается спросить мне.

– Охраняю здание.

– Вы просто какой-то вездесущий: где я, там и вы.

– Разве это не то, что я должен делать? Мы ведь одна команда.

Он прав. Поэт мертв. Своего коллегу я шпыняю почем зря.

– Да, это так. Посторонних никого?

– Да вроде нет.

– Вообще мест для игры в прятки здесь более чем.

– Это верно. Я иду искать.

Он выходит наружу, а я стряхиваю осадок от этой встречи, похожей на стычку. Нужно сосредоточиться на поиске пультовой. А вот и она, даже искать не надо: сразу при входе, справа. В небольшом помещении, уставленном мониторами, я никого не застаю. Вот те раз. Кто-то должен здесь безотлучно находиться, смотреть трансляцию, выслеживать стрелка…

Я сажусь за стол, перед рядком тянущихся вдоль стены экранов – типичное, хорошо знакомое расположение. При отсутствии блокировки (!) быстро и даже как-то слишком легко включаю режим просмотра. То, что я вижу, глаз не радует. Запись с автостоянки, где был застрелен Ньюман, – сплошная рябь в крапинку. Я пробую перезапустить камеру, но она отключена. Тот, кто убил Поэта, либо кокнул объектив снаружи, либо, скорее всего, имел доступ к этой самой пультовой и знает технологии не под стать мне. Сейчас там видно разве что снование копов по кампусу в безуспешных поисках крови. Я просматриваю экраны один за другим, но ничего не нахожу.

Дверь резко распахивается. Я вскакиваю и оборачиваюсь к двери. В комнатушку врывается Лэнг, смотрясь, как слон в посудной лавке. Такой же неуклюжий. Оглядевшись по сторонам, он захлопывает за собой дверь.

– Ты чего здесь шаришься? – спрашивает он с тихим бешенством. – Я кому говорил оставаться на месте?

Я отмахиваюсь от этого, сосредотачиваясь на том, что важно:

– Убийца Ньюмана, скорей всего, сначала грохнул камеру парковки: я не могу включить ее по новой. Тебе это не кажется странным? У Саммера камера тоже была отключена, а такими фокусами у нас традиционно баловался Поэт.

– Поэт на том свете, – огрызается Лэнг. – Не знаю, к чему ты клонишь, да и знать не хочу.

Его слова я пропускаю мимо ушей.

– Нужно узнать, не выведена ли из строя эта камера. Потому как если нет, то убийца мог находиться здесь, в этой самой каморке, где мы сейчас стоим.

– Ты влезла в эту будку, причем одна, а значит, могла вычистить эту запись как хотела. Другими словами, все перешептываются, что я у нас – мускулы, а ты – мозги. Хотя официально я и то и другое. У того засранца был на тебя запретительный ордер, а ты на момент его смерти находилась рядом. Вопреки всем запретам.

– Об этом я более чем наслышана, – отбиваюсь я.

– Одна, Джаз, – настырно напирает Лэнг.

– Что значит «одна»? – Я сдвигаю брови.

– То, что ты проникла сюда незаконным образом и как-то тут шуровала, причем в одиночку. Только на этот раз ты здесь не одна. А со мной.

– Я тебя не звала.

– А надо было, причем до того, как ты сюда явилась. Совсем забыла насчет «жить вместе, помирать вдвоем»? А, Джаззи?

– Ты говоришь так всякий раз, когда втягиваешь меня в адские переделки, где мне не место. Скажешь, такого не бывало? Бывало, и часто. Я, например, с тобой так не поступаю.

– Хорошо, – отвечает он с оттенком язвительности. – Мисс Нравственность. Но сейчас ты меня перещеголяла. В такую хрень мы под моим началом не попадали еще ни разу. – Указывает на мониторы. – Что там есть, о чем мне нужно знать?

– Ничего, достойного внимания. Ну а ты что-нибудь заметил, когда носился вокруг здания?

– Тоже ничего. Стрелять не в кого, смотреть не на что. Потому что этот тип покончил с собой. В этом все дело. Остается пойти и убедиться, что ты не пошла у него на поводу в выборе лишить его жизни.

– Пассажирская дверь была открыта, а пистолет в его руке лежал на пассажирском сиденье. Так что самостоятельно выбора он не делал.

– Дверь была закрыта, Джаз.

Я бледнею, но быстро прихожу в себя.

– Как это закрыта, когда была открыта?

– Читай по моим губам, – говорит Лэнг. – За-кры-та. Я видел это собственными глазами.

Глава 85

Когда Лэнг подошел, дверь минивэна была закрыта.

Эти слова звучат диссонансом тому, как я обнаружила эту же самую дверь отпертой.

Разум быстрой чередой высвечивает факты, которые тем не менее нуждаются в проверке.

– Ты меня слышишь? – не унимается Лэнг. – Дверь была закрыта.

Я возвращаюсь в настоящее и даю быстрый ответ:

– Еще одно доказательство, что он был убит. Видимо, я застала убийцу врасплох. Он или она закрыли дверь после того, как я отвернулась от минивэна и мы начали с тобой разговор. Тогда убийца и скрылся, благо камера была выключена.

– Или же Ньюман понял, что мы его взяли, и покончил с собой. Вот правильный ответ, Джаз. Он совершил самоубийство.

– Поэт себя убивать не стал бы. Он не из тех. У него другой склад ума. Он считал, что делает мир лучше тем, что в нем пребывает. Его кто-то убил.

– Ага, вот они подумают и скажут, что этим кем-то была ты. Так что он покончил с собой. И не дури. Признай, что ты не понимала его настолько хорошо, как тебе казалось, и возблагодари за это злодейку-судьбу, мать ее… Избави нас бог понимать его: много чести.

– Ты меня не слышишь.

– Не слышу, в чем здесь вообще проблема. Я, может, и не проходил всю вашу профильную подготовку, но я-то это знаю. Убийцы, когда попадают в ловушку, сводят счеты с жизнью. Сколько раз такое бывало… – Лэнг начинает перечислять серийщиков, покончивших в разное время с собой: – Джо Болл. Горькая Кровь. Чарли Брандт. Даллен…

– Остановись. Я все понимаю. Такое случается. Но в нашем случае такого не было. Я просто…

– Да перестань. Кого волнует, если кто-то из членов семьи возжаждал мести? Кому до этого есть дело? Сгинул он – и слава богу. Можно переключиться на другие дела.

– Нет. Что-то здесь не так. – Я упрямо поджимаю подбородок. – Может, он действовал не один.

– А это уже не по твоему профилю, – отсекает Лэнг.

– Допустим, он контролировал кого-то, как это делал Ньюман. Такое вписывается в канву событий. А вот то, что он покончил с собой, не вписывается. Дверь была открыта. Кто-нибудь ее закрыл. Я знаю это, поскольку могу описать все, что видела внутри этого минивэна. А моих отпечатков там не найти, потому что мне не нужно было открывать дверь. Она и так была открыта. Я просто туда наклонилась.

– Или же ты его убила, а потом все рассмотрела. Вот что могут сказать следователи. Так что готовься защищаться. Ты увидела на окне кровь. И вызвала полицию.

В груди у меня опять молотит рок-концерт, почти такой же неистовый, как когда я подбегала к минивэну. Лэнг прав. Меня будут крутить-вертеть, склонять и обвинять на все лады, а я, несмотря на все это, буду вспоминать все свои действия в привязке к его смерти. Для меня это будет пыткой, я буду казниться, но выкарабкаюсь. И все равно это не падение в кроличью нору, куда он пытался меня завлечь.

– Подтасовка – это одно; ты знаешь, что с моей стороны ее не было. Но я еще и не подпустила к нему «скорую». Зная, что он мертв.

Лэнг резко втягивает воздух:

– Бллин…

– Да. Иначе и не скажешь.

– Но что, если ты расскажешь все не как есть, а как надо? Твой отец, черт возьми, наверняка так и поступил бы.

Может быть. И именно поэтому так не буду поступать я.

– Дверь была открыта. В этом вся правда. И это версия, которой я буду придерживаться. И которая доказывает, что там был кто-то еще.

– Да. Там была ты. Снаружи, у закрытой двери. И в этой пультовой ты была не одна. А были мы вдвоем. И вместе обнаружили, что запись частично стерта.

– Нет. Я скажу правду. И ты тоже. Ложь скверно аукается, Лэнг.

Мне вспоминается порыв недавней радости, вызванный смертью Поэта. Можно внушать себе, что это человеческая реакция. Что это не имеет никакого отношения к тому, что я дочь своего отца – человека, который во лжи ощущал себя, как на утреннем заплыве. – Ложь не тонет. Она всегда на поверхности. И ты не будешь лгать ради меня.

Подлетев одним рывком, он припирает меня к стене (ого, аж дыхание сперло). На секунду я оказываюсь притиснутой пленницей мужика вдвое крупнее меня, который до этого еще никогда так себя не вел.

– Время очнуться и нюхнуть нашатырю, детектив Джаз!

Колкий гнев во мне смешивается с замешательством. Это что еще за выходки… Я таких за ним даже не упомню.

– Какого черта, Лэнг? А ну отпусти.

– Я тебя защищаю, ясно? – с жаром твердит он. – Как в свое время обещал твоему отцу: любой ценой.

Я бледнею и холодею внутри.

– Что ты сейчас сказал?

– Я ему обещал, что всегда буду тебя защищать. Хоть и не знал, насколько это чертовски трудно.

Я скептически смеюсь:

– Это из-за тебя меня столько раз чуть не укокошили?

– Ты сейчас укокошенная?

– Нет, но…

– Вот и в тюрьму ты у меня хрен пойдешь. Было б за что.

Осознание бьет словно обухом – так всегда бывает, когда догадка ложится близко к цели.

– А ну-ка, проясни… Мой грязный папаша-коп хотел, чтобы ты меня опекал, и теперь ты водишь «Мустанг», хотя остальным в пользование дают служебные тачки. Эта твоя легенда насчет спецтачки всегда наводила меня на мысли. Казалось бы, все мы так или иначе работаем под прикрытием. Но «Мустанги» нам за это не раздают. Отец у меня был капитан, крестный – вообще начальник полиции, но на «Мустангах Шелби» я что-то не разъезжаю.

– Мне просто не верится, что я слышу это от тебя.

Память у меня возвращается к тому самому моменту, когда мы с Лэнгом стали партнерами. Я начала считывать своего отца – его истинную суть, а не геройский облик. И много что разглядела, подвергла переоценке. А потом появился Лэнг, который, по его словам, меня защищает. Может, так, а может, и нет; но сейчас мне кажется, что он больше защищает моего отца. Даже не понять почему. Но что я знаю точно, так это что он не тот, за кого я его принимала. Он такой же грязный черт. Да еще и руки распускает.

И этого достаточно. Гнев во мне смешивается с чувством предательства – смесь, которую я не могу сдержать. И я луплю его коленом в пах.

Он с кряхтением сгибается пополам.

– Бллин… Какого хера? Как тебе вообще в башку пришло, что я выменял защиту на тачку? Ну, подруга…

И в эту секунду, что я стою над моим согбенным двухметровым напарником, воющим, как кит при родах, дверь распахивается снова, и в нее влетает капитан Мур.

Глава 86

Капитан захлопывает за собой дверь, уменьшая и без того мелкую комнатку до размеров шкафа.

– Ради всего святого, детектив Джаз: что вы здесь делаете?

Обыденный вопрос, произнесенный c тихим шелестом, придает фразе оттенок зловещести.

– Доброе утро, капитан, – здороваюсь я, уклоняясь с ответом, а сама спешно нащупываю какую-нибудь удачную линию. Увы, не нащупывается. Господи спаси, что я действительно здесь делаю?

Капитан выгибает бровь.

– Я по-прежнему жду от вас объяснений, детектив Джаз.

Слова, с которыми мне придется жить всю оставшуюся жизнь. Жизнь, которую я не хочу провести за решеткой.

Лэнг с ворчанием распрямляется.

– Объяснить могу я.

– Ничего, пусть потрудится сама, – перебивает шеф, указывая на меня. – Говорите.

Но Лэнг уже торопится в обгон меня.

– Она вышла на пробежку, – говорит он. – А я ехал за ней следом.

Эта ложь для меня постепенно трансформируется в возможную правду. Неужели он и в самом деле меня сопровождал? И поэтому так быстро оказался здесь, на месте?

– Мы стояли на травянистом бугре рядом со стоянкой, – продолжает он, – и обсуждали, что ей не следует здесь находиться. Как раз в эту минуту на стоянку заехал Ньюман.

Он солгал вопреки моему запрету, и единственный способ за это поквитаться – кинуть Лэнга под автобус.

Брови капитана сходятся на переносице, а железный взгляд резко поворачивается и падает на меня с ощутимым глухим стуком.

– Я возвращаюсь к очевидному, детектив Джаз. Какого хера вы вообще здесь торчали?

Ругательные слова он пускает в ход крайне редко, но уж если использует, значит, ты попал по-крупному. Лично я попала прямиком в объяснение, которое норовит привести лишь к еще большему попадосу.

– Я действительно совершала пробежку, – подтверждаю я, – и хотите верьте, хотите нет, я вправду взвешивала обоснованность моих действий, которые привели меня сюда. Теперь, задним числом, я понимаю, что мне следовало размышлять об этом где-нибудь в другом месте.

Капитан хмурится – верное предвестье грозы с громом и молниями.

– Да неужто? – желчно язвит он. – Что еще?

– На минивэне подъехал Ньюман, – быстро говорю я. – И тут окна машины забрызгала кровь. Я бросилась бегом и вызвала «скорую помощь». Оружия у меня не было.

– Но было у меня, – подхватывает Лэнг. – И я оказался у машины первым.

Да чтоб его… Это ложь, которую может оспорить охрана кампуса.

– Дверь со стороны пассажира была открыта, – продолжает Лэнг. – Установив, что Ньюман мертв, я приказал детективу Джаз срочно остановить бригаду медиков, пока те не наследили на площадке. Я понимаю, что должен был ее просто отослать, но охрана кампуса была такой отстойной… Именно поэтому дверцу я закрыл. Чтобы кто-нибудь не испоганил картину и там.

– Никакую дверь ты не закрывал, – лезу я с возражением, глядя на капитана, который устрашающе молчит. – Дверь закрыл кто-то другой.

– Не кто-то, а я, – настаивает Лэнг, хмурясь на меня. – Ты это знаешь. Признаю свою оплошность.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, и я притискиваю их к бокам, чтобы они ненароком не опустились на Лэнга.

– Капитан…

– О том, что мы там находимся, Ньюман не знал, – продолжает гнуть свое Лэнг. – На него явно подействовало бремя сокрытия того, кем и чем он был. И нам всем будет лучше от того, что его больше нет.

Здесь он прав. Лучше будет всем, только я не уверена, что мы единственные, кто так считает. Из-за Лэнга я этого сказать не могу и не осмеливаюсь предположить, что Поэт мог быть двумя людьми, а не одним. Такой домысел выставит нас обоих лжецами.

Капитан смотрит между нами.

– Вам, двоим придуркам, лучше уповать, что Поэт именно он, иначе потом замучаемся выплачивать его семье компенсацию.

Я бледнею так, как не бледнею никогда.

– Что значит «выплачивать»? – спрашиваю я недоверчиво, почти гневно. – О какой еще компенсации идет речь?

– Очень простой. Вы ведь преследовали этого человека.

– Наблюдение не есть преследование, шеф. И вы ведь тоже его санкционировали. Мы все хотели заполучить убийцу. И что бы мы делали, если б он убил снова, прежде чем покончить с собой? Сидели и крутили большими пальцами?

От возмущения я говорю сухо и отрывисто. Я взбешена, а моя способность вдумчиво анализировать, по всей видимости, случайно взяла отгул.

– Предъявить ему обвинение вы не могли: у вас не было достаточно доказательств. И вы продолжали его преследовать почем зря. По вашей милости я получил извещение, что Ньюман официально подает в суд на департамент. Теперь известно, что он сделал заявление для прессы и сообщил городу, что серийный убийца разгуливает на свободе.

– Серийщики известны своей жаждой внимания, – замечаю я. – Вот он и обратился в СМИ.

– Вы довели его до самоубийства, – заявляет Мур.

– Это утверждение основано на выводах криминалистов? – с вызовом спрашиваю я, уже не удерживаясь на утесе, с которого меня влечет в бездну. И все это не имеет никакого отношения к Ньюману, а только к тому мальчишке, в которого я выстрелила. Нет, не выстрелила, а убила. И победа мне не светит даже здесь. Кончиться может тем, что на мое требование назвать убийцу департамент запросто ответит, что это я сама и есть, или же я стану ответственной за самоубийство.

Капитан грозно смотрит на меня.

– Я сейчас смотрюсь спокойно?

Здесь явно подвох, но я клюю, потому что выбора у меня нет. С кисловатой усмешкой отвечаю:

– Вполне.

– А вот и нет! – рявкает он, и от этого рыка я невольно съеживаюсь. – Ни хера подобного! – добавляет Мур вербальных специй, как будто я и без них не поняла суть. – Марш в участок, и оставаться там! Наружу не выходить, по дороге никуда не сворачивать. Хватит уже с вами миндальничать.

Метнув в меня несколько визуальных пуль, он переводит строгий взгляд на Лэнга:

– А вам – следить, чтобы она снова никуда не вляпалась. Глаз не спускать, а то знаю я вас.

Я пытаюсь что-то возразить, но он рубящим жестом отсекает мое намерение:

– Слышать ничего не желаю. Все оставшиеся силы потратьте на то, чтобы уйти отсюда незаметно для прессы. – Огладив руками лицо, вздыхает: – Будем надеяться, что каким-то волшебным образом и при нашем участии здесь забудут, что видели вас. – Он делает вялый взмах рукой. – Валите, оба. Пока я не задумался о том, как детектив Джаз раззвонила о происшествии – и каким проклятием это обернулось для всех нас.

Но просто так я не ухожу. А еще раздвигаю границы поиска:

– Камера парковки здесь отключена. То ли ее хакнули, то ли просто грохнули. Если последнее, то…

– Детектив. Вы убивали Ньюмана?

Этот вопрос – еще один нож, кромсающий каждый почетный момент моей карьеры, кусок за кусочком.

– Нет.

– Тогда предлагаю доверить осмотр места мне и сгинуть с глаз долой, пока одного из нас не обвинили в убийстве. Причем не обязательно вас или Лэнга. – Играя желваками и не сводя с меня тяжелых глаз, Мур обращается к Лэнгу: – Уведите ее отсюда сейчас же.

На нервном вдохе я обхожу шефа бочком, как обходят валун, и встречаюсь со своим иудушкой-напарником в дверях. На него демонстративно не гляжу, иначе он у меня припадет еще на одно колено. Тянусь к дверной ручке, и тут слышу у себя за спиной властное:

– Стойте.

Мы разом оборачиваемся и видим капитана в напряженной стойке, с упертыми в бока руками. Его темно-карие, почти черные от гнева глаза устремлены на Лэнга.

– За что она припечатала вас коленом?

– За то, что закрыл дверь, – уворачивается тот с изящной ловкостью, как от мяча в вышибалах. Вот же врун.

Взгляд капитана перекочевывает на меня:

– Зачем вы его ударили?

Лгать мне противно, и я предпочитаю полуправду:

– Знайся вы с ним без перерыва пять лет, вы поступили бы точно так же.

Мур просто смотрит с непроницаемым выражением, не отводя глаз. Проходят секунды – тяжелые, напряженные, – прежде чем он односложно командует:

– Идите.

Я уже настроена на подчинение, когда он добавляет:

– Не вы, детектив Джаз.

С еще одним резким вдохом я опять поворачиваюсь к капитану. Лэнг, может, и лгун, но не конченый идиот. Он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Теперь я наедине с жестоким грубияном, которого называю своим шефом.

– Я думаю дать вам пищу для размышлений, пока вы будете ждать меня в моем кабинете, – говорит он. – Я полагаю, что вы ненавидели своего отца.

Ах, вон какой поворот… Я даже не уверена, куда он клонит, но явно не к добру.

– Своего отца я любила, – поправляю я, и это правда. Я любила его. Он был моим кумиром, пока не развенчал себя в моих глазах, но любовь никуда не ушла.

– И ненавидели, – добавляет Мур в свою очередь. – Для меня интересно, что спустя всего три месяца после его смерти в вашу жизнь вошел Поэт.

– Вы сами дали мне это дело.

– Вы стали одержимы, а одержимость превратилась в монстра, с которым вы в данном случае не сумели совладать. Ощущение такое, – Мур делает эффектную паузу, отмеряя удар, который собирается нанести, и чуть повременив, делает бросок, – будто вам был нужен кто-то, кого вы ненавидите больше, чем своего отца. И что у вас есть за эту ненависть? Мертвый мальчик и судебный процесс.

Его слова вонзаются мне в грудь, как лезвие, как пуля в центр мишени. И часть меня она убивает безвозвратно. К себе прежней я уже не вернусь.

– Теперь можете идти.

И я ухожу – не говоря больше ни слова, во всех смыслах.

Глава 87

Мне бы возненавидеть Мура за то, что он вот так швырнул мальчика мне в лицо, но я этого не делаю. Все не так однозначно. И вряд ли когда-нибудь упростится до нужной степени. Правда в том, что при работе в отделе убийств иной раз бывают моменты, когда тебя вдруг охватывает страх, что ты больше не человек. Что ты слишком холоден. Невосприимчив к крови и вывороченным внутренностям. Слишком похож на самих убийц, за которыми охотишься. А затем наступают некие моменты противоположности, когда ты молишься небесам за способность держать себя в руках.

На выходе из пультовой со словами капитана, прожигающими дыры в моем сознании, я не переживаю ни одного из тех самых моментов. Вместо этого внутрь меня просачивается холод, а решение о моем скором будущем, накалившись, столь же быстро остывает. Момент благодарения небесам происходит только тогда, когда Лэнг бросает на меня взгляд и ничего не говорит. Независимо от того, как и зачем мы стали партнерами, вместе мы провели больше времени, чем большинство супругов. Он понимает, что я сейчас пребываю в месте, которое мы с ним именуем нашим «эпицентром»; в той точке, где нужно собраться, обрести себя и заземлиться, иначе произойдет самоуничтожение.

Лэнг движется по коридору к выходу, которого я не знаю. Я поспеваю следом, по-прежнему доверяя ему на каком-то уровне, которого он не заслуживает. А может, наоборот. Мне нужно выбраться из эпицентра, прежде чем я оценю, где нахожусь по отношению к Лэнгу. Для меня это означает дистанцию. Мне необходимо дистанцироваться от недавних событий, сверлящих дыры в моей душе.

Из здания мы выходим через боковую дверь, и я не спрашиваю, каким образом здесь оказался удобно ждущий нас «Мустанг» Лэнга. Мне все равно. Я забираюсь внутрь и устраиваюсь на пассажирском сиденье. Я начинаю разделять – навык, недооцененный и необходимый в нашей работе. Я больше не борюсь со своими демонами и жупелами, такими как «мой отец» и «Поэт». Они теперь в коробке, на которую я надвинула крышку. Теперь они скребутся там, внизу, но разрушительный эффект откладывается на более поздний срок. Мне не нужно анализировать, почему они находятся в одной коробке. Несмотря на желание капитана шокировать меня каким-то ошеломляющим откровением, уже мне известным. Знакомым мне издавна. Но это не то, что он думает. Дело не в вытесненной ненависти. А в двух единственных монстрах, с которыми я столкнулась и не смогла осилить.

Лэнг забирается в машину, где я, не глядя на него, говорю:

– Отвези меня домой. В участок я приеду сама.

– Джаззи…

– Домой, Лэнг, – бросаю я на него усталый взгляд. – Я сама отчитаюсь и сделаю заявление. Мы ведь оба знаем: я гораздо более привержена правилам, чем ты. И сделаю то, что надлежит сделать.

– Я тебя там защищал.

– Я просила тебя не лгать, но ты, видно, испытываешь к моему покойному отцу куда больше пиетета, чем мне. Ничего не говори. Если ты меня хоть сколько-нибудь знаешь…

– Знаю ли я тебя хоть сколько-нибудь? Даже так? Хотя знаешь что? Ты права. Зачем мне что-то говорить, если ты считаешь, что я брал у твоего чертова папаши взятку? А ведь он любил тебя, Джаз. И грозился душу из меня вытрясти, если я не стану тебя оберегать. Прямо вот так, в буквальном смысле.

Я не произношу ни слова. В работе вроде этой есть своя специфика: так много народу говорит тебе ложь во всех ее видах, что честность становится превыше всего.

Спустя пять минут Лэнг подъезжает к моему дому, и я выхожу, не сказав ему ни слова. Размеренным шагом приближаюсь к своему подъезду и застаю там Даниэля, того бывшего гангстера, а с недавних пор охранника.

– Доброе утро, детектив Джаз.

Я собираюсь пройти мимо, и тут мой взгляд падает на его безволосую руку. Я застываю на месте, внутри меня что-то мечется, и наконец мой взгляд поднимается на него.

Он сводит брови:

– Что-то не так?

Я выжидаю, когда появится то знакомое ощущение зла, но оно не возникает.

– Вы… побрили руки? Зачем?

Он смеется.

– На девичий манер, да? Просто свожу татуировки. Вот и нужно брить.

Дыхание, которое я неосознанно задерживаю, срывается с моих губ. Что я такое делаю? Ньюман мертв. Все кончено. Или скоро закончится. Видно, Лэнг был прав, говоря, что Поэт одержим мною. Ему также хватило ума подстроить все так, чтобы меня отстранили от дела, что, собственно, сегодня и произошло.

Если только он не был частью команды, другая половина которой решила, что я для них проблема…

– Детектив Джаз?

Осторожный голос Даниэля приводит меня в чувство, и я мысленно ругаю себя за всю эту сумятицу в голове.

– Свести татуировки – хорошая затея, – машинально говорю я и спешу внутрь подъезда.

Зайдя в квартиру, борюсь с желанием ее обыскать. «Остынь. Успокойся. Он канул, сгинул, и в этом нет теперь необходимости». Имея в виду это, а также что меня не будут мурыжить многочасовым допросом, я иду в ванную и долго стою там под горячим душем. Одевшись затем в свой стандартный брючный костюм с голубой блузкой, беру свою рабочую сумку, а значок пришпиливаю внутрь. Персональное оружие я с собой не беру, так как опрос будет проходить в рамках расследования самоубийства.

А затем я делаю то, что должна была сделать несколько дней назад.

Я смотрю в рожи демонам, которых Поэт оставил после себя. Перехожу через улицу и беру себе кофе, не нацепляя при этом значок. Он остается у меня в сумке. Отчего-то я просто не могу заставить себя надеть его обратно.

Глава 88

Из очереди за кофе я звоню Николь, которая все еще исполняет обязанности моего профсоюзного адвоката, и та соглашается встретиться со мной в участке. Капитан к моему прибытию тоже уже там. Николь для встречи с ним направляется в допросную. Там же находятся Эван и детектив Мартинес, которые будут брать у меня показания. Я пока иду к своему столу, чтобы проверить сообщения, и там в коридоре меня ловит Чак.

– Неужели правда конец всей этой кутерьме? – интересуется он.

Некий неуют во мне бросает вызов общему оптимизму, который мне вроде бы надо испытывать. И я ограничиваюсь легкой невнятицей:

– Да вроде как.

Максимум, что я из себя выжимаю, эту фальшиво-бодренькую улыбку. Хотя в самой оптимизма на минимуме.

– Ты молодчина, Чак, – добавляю я уже искренне. – Просто Супермен, в буквальном смысле.

Мы еще с минуту перебрасываемся, а затем я подхожу к своему столу и начинаю просматривать все, что могло быть упущено, пока я занималась делом Поэта. Звонит Уэйд, но я не беру трубку, а отписываюсь эсэмэской: «Позже. Здесь крышу рвет».

«Я в курсе, – отвечает он. – Насчет всего. Понимаю, пару часов придется помаяться. Звони как сможешь».

Я наспех шлю смайлик и откладываю трубку, в то время как за стол напротив меня усаживается Лэнг. Мы смотрим друг на друга, и между нами словно потрескивает невидимое напряжение, которого прежде никогда не было. С нами не все хорошо. Уж и не знаю, выправится ли это когда-нибудь.

– Детектив Джаз.

Голос капитана. Я поворачиваюсь – он стоит, возвышаясь надо мной хмурой глыбой.

– Мы готовы.

Я бросаю взгляд на Лэнга – в его глазах читается предостережение.

– Жить вместе, помирать вдвоем, – тихо произносит он, намекая о лжи, сказанной между нами.

– Что это значит? – настораживается капитан.

Лэнг отвечает за нас обоих:

– Мы проходим через это сообща. Только и всего.

Капитан язвительно кривится:

– Чушь собачья.

И жестом указывает мне идти.

Я беру свою сумку и, не оглядываясь, двигаюсь в указанном направлении. Через несколько минут мы уже сидим бок о бок с Николь – совсем как в ту ночь, когда погиб мальчик, – а Мартинес, точно как тогда, бубнит дежурные вопросы. В комнате на видном месте присутствует Эван в одном из своих дорогих костюмов. Он источает высокомерие – ни дать ни взять будущий прокурор округа, с приличествующей чину манерой повелевать. Хотя, в противовес моей оценке, он обращается к Николь:

– Когти не пригодятся. Обещаю.

– Посмотрим, – сухо отвечает она, должно быть, чувствуя мои ощущения.

Вот он занимает место передо мной, и его пронзительно-синие глаза встречаются с моими.

– Его больше нет. И мир стал лучше. А мне нужна всего лишь уверенность, что у меня все схвачено на случай, если семья подаст в суд.

Я поджимаю губы, разобрав в сценарии явный умысел. Он задействован в ликвидации Ньюмана, но хочет отвести потенциальный удар от окружной прокуратуры. Ему и департаменту нужен громоотвод. В лице меня или Лэнга.

– Я для того и здесь, – говорю я с холодноватой размеренностью.

Он кладет на стол блокнот, открывает его желтые страницы и ручкой записывает дату.

– Как вы оказались на территории кампуса?

– Я совершала пробежку.

– Но вы знали, что у Ньюмана имеется против вас ограничительный ордер.

– До его смерти дистанционный барьер я не пересекала.

Технически это правда. Барьер судебного запрета до того, как пуля разнесла Ньюману череп, я в самом деле не нарушала.

– Как вы узнали, что он мертв? – спрашивает Эван.

– Кровь изнутри брызнула на всю машину, и я побежала разобраться, что там стряслось.

– Был ли слышен выстрел?

– Приглушенно. Машина была закрыта, но раньше у меня уже был похожий случай, и я знала, что именно слышу.

– Получается, он случайно покончил с собой как раз в тот момент, когда вы там находились.

Звучит как обвинение. Этим вопросом я изводилась не один час. Как такое вообще возможно?

– Так случилось. Других слов нет.

– Вы его ненавидели.

Лэнг, капитан и Эван как будто сговорились меж собой.

– Это слова капитана, не мои.

– Вы его ненавидели? Прошу ответить.

– Ненависти в свою работу я не допускаю.

– Тем не менее это не ответ, – замечает он.

– А вам он нравился? Было бы интересно услышать ваше отношение к серийному убийце.

Губы Эвана брюзгливо поджимаются.

– Насколько я понял, вы не пропустили машину «скорой помощи».

– Я заглянула внутрь машины и увидела, что он мертв.

– Разве дверь была открыта?

Я колеблюсь:

– Затрудняюсь сказать. Просто знаю, что заглянула внутрь и сразу поняла, что он мертв.

Несколько долгих секунд он изучает меня взглядом.

– Кто же открыл дверь? Или закрыл?

– Я не открывала и не закрывала.

– Это не ответ, – бросает Эван.

– Это мой ответ.

– Меня он не устраивает.

– К чему вы клоните? – вмешивается Николь.

На нее он не смотрит. Он смотрит на меня.

– Ньюман покончил с собой, или его убили?

Мой ответ быстр и прост:

– Мне не дали должным образом осмотреть место происшествия. Вам придется расспросить причастных к этому делу следователей.

– Ньюмана Смита убили вы?

Вопрос не сказать чтобы неожиданный, но по-прежнему острый.

– Нет.

– Тогда кто это сделал?

– Опять же, – говорю я, – я не исследовала место происшествия.

– Он покончил с собой?

«Нет, – думаю я, – но я не буду помогать вам строить дело, которое в конечном итоге обернется против меня». Иными словами, вслух я произношу то, что должна была сказать:

– Похоже, что так.

Эван подается ближе:

– Вы что-то не договариваете?

– Вам я ничего говорить не буду. Мне нужен разговор с капитаном.

Он, прищурившись, оглядывает меня.

– А почему не со мной?

Теперь ближе подаюсь уже я.

– Потому что для нас обоих не секрет, что вам, по сути, до этого расследования никогда не было дела. А заботит вас лишь собственная персона, презентабельный внешний вид и благополучно прикрытая задница.

– Слышали? – бдительно вмешивается Николь. – Сотрудничать с вами она отказывается. А если будете давить, мы ответим вам тем же. Решительно и жестко.

Эван смотрит на нее, затем снова на меня.

– Это не лучший способ заслужить мою благосклонность на будущее.

Решение, забрезжившее в моем сознании после того, как капитан резанул меня насчет погибшего мальчика, теперь окрепло и сидит у меня на кончике языка:

– В вашей благосклонности я не нуждаюсь и не хочу ее. У нас всё?

Эван закрывает свой блокнот.

– В таком случае всё. До поры.

Он встает и идет к двери. Сразу следом освободившееся место занимает капитан.

– Вы отстраняетесь от работы. Можете считать себя в длительном отпуске, пока не закончится разбирательство.

Я бросаю взгляд на Николь, которая предугадывает мой следующий шаг. Вместе с ее одобрительным кивком я отвечаю: «Отпуск на всю жизнь», – и лезу в сумку за полицейским значком, который выкладываю перед собой.

– На этом закончим, – говорю я, вставая и идя к двери.

Мур меня не останавливает, что не удивительно. Я тоже шагаю без остановки. А когда выхожу из участка, то сама удивляюсь тому грузу, который спадает с моих плеч. И никакого сожаления.

– Джаззи!

На голос Лэнга я с глубоким вдохом оборачиваюсь. Он догоняет меня трусцой и останавливается рядом.

– Ты сдала свой значок?

– Да. На этом финиш.

– Да перестань. У нас история как ни у кого, образцовая. Я прикрою тебе спину.

– В том-то и дело, Лэнг. Мне не нужно прикрытие за счет лжи. Именно к такому выводу я пришла. Вся эта работа, с которой я порываю, – одна большая, сплошная ложь.

– Я заскочу вечером, и мы поговорим.

– Меня не будет дома.

Я поворачиваюсь и иду к своей машине. Сажусь, завожу мотор.

Стоя на светофоре, делаю то, чего не делала уже бог весть сколько. А именно, набираю маму не в ответ на ее звонок, а сама.

– Милая, как ты там? – спрашивает она.

– А ну-ка, мам, как насчет того обеда?

Та смеется:

– Ты хотела сказать, ужина? Времени уже почти шесть.

– Да ты что? Значит, ужина.

Кидая на сиденье трубку, я понятия не имею, что ждет меня в будущем, кроме посиделок с мамой, но ужин, в любом случае, – хорошее начало. Теперь я сама себе хозяйка, и никто другой.

Глава 89

Ужин с мамой – самый лучший, какой был у меня за последние годы. Мы с ней встречаемся в мексиканском ресторанчике рядом с больницей, где она работает, и несколько часов болтаем о моем будущем. Насчет моего ухода из полиции она пытается скрыть свое облегчение, но тщетно. И я, в принципе, не ропщу. Бывает, я злюсь на нее из-за ее розовых очков, когда речь заходит об отце, но пора уже это пережить. Она любила его. И вот теперь его нет, а ее не отпускает страх, в том числе и за меня. После ужина мы пролезаем в дом престарелых, но дед, увы, уже заснул. Мать выходит переговорить с медсестрой, а я в это время прокрадываюсь к его кровати и целую его родную, морщинистую щеку, слегка разочарованная тем, что он не реагирует. Уже перед уходом у него на подоконнике обнаруживаю книгу стихов и пачку хлопьев. А еще – две чашки, обе с остатками молока. Мне печально из-за того, что кто-то заменил ему меня, и я даю себе зарок его навещать. А затем беру книгу и читаю название.

Здесь есть еще и блокнот с записями моего деда, и я смотрю на строку, сделанную его еще вполне твердым почерком: «“Бесплодная земля” Т. С. Элиота: Второе издание с аннотациями». Томас Элиот не только нобелевский лауреат и один из самых выдающихся поэтов своей эпохи, но еще и один из любимых авторов моего деда. «Бесплодная земля» – вещь глубоко эмоциональная, написанная после Первой мировой войны; состоит из пяти частей. До сих пор помню их последовательность: «Погребение мертвого», «Игра в шахматы», «Огненная проповедь», «Смерть от воды» и «Что сказал гро м».

В блокноте – цитата, взятая из последней части. По иронии судьбы, если рассуждать на тему «судов» Поэта, эта часть как раз и завершается картиной суда:

В этой впадине гнилостной между горами

В утлом свете луны трава поет

Пониклым могилам…

Эти слова цепляют за живое, и по спине вдруг пробегает дрожь, пробуждая что-то темное, вязкое… Образ обнаженного Дейва, привязанного к стулу, заставляет меня вскочить на ноги. Тяжелое предчувствие гнездится глубоко в моем нутре, и я знаю: Ньюман Смит хотя и мертв, но Поэт все равно будет теперь обитать в моих кошмарах.

Глава 90

Уэйд звонит прямо перед тем, как я укладываюсь спать, – в свою первую ночь без значка.

– Твой уход меня не удивляет.

– Он удивляет даже меня.

– Все это витало в воздухе, после того как умер твой отец, а ты захотела перейти в отдел внутренних расследований. Значит, ты готова к переменам.

– Это разговор о вербовке в ФБР?

– Отнюдь. Ты просто сняла розовые очки своей матери и через это сразу изменилась.

Он приводит в пример многие разговоры, что велись у нас в те месяцы.

– Это плохо?

– Это необходимо. По сути это часть того, чем мы занимаемся и как выживаем. И это же делает нас лучше в наших делах. Мысли обогащаются, а сами мы становимся более разноплановыми.

– Не знаю, что в этом для меня.

– Ничего, разберемся. Отдыхай. Ты – свободная женщина, а в мире стало одним убийцей меньше.

На этом мы заканчиваем, а меня за машинальным прокручиванием нашего разговора накрывает сон. Нежданно благим образом я сплю безо всяких кошмаров и наутро просыпаюсь бодрой и освеженной, хоть и без значка.

Начинаю свой день с пробежки. Честно говоря, что-то в истории с самоубийством Ньюмана меня по-прежнему гнетет, хотя и не так явно. Я не даю этим мыслям ходу, а беру и включаю в «ушах» Гарта Брукса, выкидывая Поэта из головы. Моя пробежка заканчивается у кофейни, где я внезапно спохватываюсь, что ничего не слышу ни от Лэнга, ни от своего крестного. Лэнг еще ладно, но шеф?.. Ему-то, по идее, должно быть небезразлично, что я подала в отставку; хотя и первой к нему я тоже не обращалась.

Со стаканом кофе выхожу на улицу. В какой-то момент мимо меня снова дефилирует бегун в неоновых туфлях, разом воскрешая воспоминания о той сумрачной злобе, что ощущалась непередаваемо знакомой и близкой. Бегун наверняка обитает где-то по соседству. Я сама, бывает, пересекаюсь на дню с одними и те же людьми. Тем не менее сейчас я звоню Чаку и прошу его просканировать «парня в неоновых кроссах» на кадрах с камер. К полудню Чак находит его по съемкам двухнедельной давности. Похоже, это в самом деле просто бегун.

Вскоре после звонка Чака – а возможно, именно из-за него – я шлю все к черту и еду к риелтору, который выставляет мою квартиру на продажу. С наваром от сделки я смогу приглядеть себе что-нибудь в другом месте и жить там, пока не решу, какой станет следующая глава моей жизни. А вечером я после большого перерыва наведываюсь в студию карате, на спарринг с Хитманом Маккоем, прозвище которого – Боек – иллюстрирует его искусное владение руками.

День второй: уже намечены просмотры моей квартиры, а я встречаюсь с мамой на обеде в ее больнице и оставляю о себе очень позитивное впечатление. Затем еду в дом престарелых и застаю там своего деда за партией в шашки. Кто я такая, он не узнаёт. А у меня сердце кровью обливается.

– Экая вы пленительная юная особа, – говорит он, глядя на меня своими по-прежнему выразительными голубыми глазами. Как-то даже не укладывается в голове: разум в них присутствует, а вот ясности нет.

– Вы, сэр, тоже чертовски привлекательны. Я, пожалуй, останусь и посмотрю, как вы тут играете.

Ухожу я в слезах и с заверениями медсестры, что у него бывают минуты просветления и он как-нибудь меня обязательно вспомнит.

– Он частенько о вас заговаривает, – утешает она.

Изрядную часть дня я провожу в тире, размышляя обо всех тех годах, когда из-за карьеры была в разлуке с семьей. Годы, в ходе которых я лишилась своего деда. И в то же время я тоскую без цели, которой у меня теперь нет. Вечер проходит за бокалом вина и мыслями об ужине, который я не заказываю из-за боязни отвлечься от сериала, который все остальные уже давно посмотрели: «Ведьмак» с Генри Кавиллом. Сериал неплохой, но слегка запутанный, что даже кстати. Мне нужно распутывать какую-нибудь загадку, иначе я начну распутывать саму себя.

К третьему вечеру я уже схожу с ума. Мне нужно разобраться, как быть дальше. Сумасбродство толкает меня на двойной спарринг с Бойком Маккоем, после которого я еду домой с урчащим желудком и острым желанием заказать что-нибудь из готовой еды. Свою дверь открываю на запах вкуснятины – и вижу Уэйда, сидящего на моем диване. Уже без пиджака и галстука.

– Ого, – реагирую я на вторжение. – Нам нужно серьезно поговорить о тебе и о твоем ключе.

– Пока ты не накостыляла мне насчет взлома, – отвечает он, – я тут решил отпраздновать свое возвращение из Далласа: сварганил лазанью с сыром, и винишко прихватил.

– Из «Старого Чикаго»? – испытующе спрашиваю я.

– Как раз оттуда, – с видом заговорщика улыбается Уэйд, – прямо из питейной.

– Ну тогда ладно, – смягчаюсь я, запирая дверь и кидая на пол спортивную сумку. – О ключе можно поговорить и позже.

Спустя полчаса наши желудки полны, а бокалы полупусты.

– Уф, спасибо, – благодарю я. – Угощение – просто фантастика.

– Точно, она, – соглашается он. – А в Далласе были одни гамбургеры, и то хреновастые. Итак, – серьезнеет он, – ты готова вернуться к работе?

– Ого… Такая вот подача от лица ФБР?

Уэйд отодвигает бокал, лезет в свой кожаный кейс, достает оттуда служебного вида конверт и шлепает его передо мной.

– Это что?

– Ты сама сказала. Подача.

Я смотрю на конверт, затем на него.

– Ты хочешь, чтобы я работала в ФБР?

– Можно подумать, для тебя это сюрприз.

– У меня ведь на подвесе дело, – напоминаю я. – Вот завтра возьмут и явятся ко мне насчет смерти Ньюмана…

– Не явятся, – говорит он. – Я разговаривал с шефом и окружной прокуратурой.

Во мне теплеет надежда, но я держу ее в узде.

– Ты говорил с шефом?

Уэйд сводит брови.

– А ты?

– Я – нет. Все выгоды от того, что он мой крестный, длились, лишь пока был жив мой отец. – Я не даю Уэйду времени выразить мне сочувствие, которого не желаю из-за человека, жившего по лекалам лжи. – Они установили, что Ньюман и был тот самый Поэт?

– Пока нет, – отвечает он. – Но они созывают пресс-конференцию, сообщить, что у них есть подозреваемый и нет оснований полагать, что город в опасности. В конце концов назовут его.

– А… мальчик? – спрашиваю я, сжимаясь нутром от болезненной темы. – Его опознали?

– Какой-то беспризорник. Несколько человек в соседнем районе его знали и подкармливали. О родителях ничего не известно.

Уэйд не дает мне задержаться на тяжелой теме, равно как и времени расспросить о жене и детях Ньюмана. Вместо этого он со значением постукивает по конверту.

– Я не готова.

– Лэнг сказал, ты не веришь, что Поэт мог совершить самоубийство. Но если ты из-за этого сомневаешься в себе…

– Лэнг – говнюк, – обрываю я. – Ньюман себя не убивал, Уэйд. Пассажирская дверца, когда я подобралась к машине, была открыта. С чего бы он стал ее открывать перед тем, как пустить себе пулю? Лэнг, между прочим, специально это скрыл. Сказал, что меня могут обвинить в убийстве.

– Вполне вероятно, – Уэйд пожимает плечами. – Ну так что? Я прошу тебя присоединиться к ФБР. И твоим суждениям я однозначно доверяю. Как ты думаешь, кто его убил?

– Кто-то, желавший отомстить. Но правда, судя по всему, здесь не важна. Все, кто к ней причастен, так или иначе прикрыли себе задницу. Правда должна быть правдой, но это не так. Все что-то крутят, мутят… А я к очередному раунду бюрократической возни не готова. Гори оно все огнем.

– Правда должна быть правдой, и мы ее добьемся. Вот увидишь. Лично я в это верю. Потому и предложение на должность консультанта. Шанс намочить ноги, не проваливаясь в болото. Дела можешь выбирать сама. У тебя будет свобода, какой раньше никогда не было. – Уэйд лукаво подмигивает: – Ну и я тоже.

– Боссом моим хочешь заделаться?

– А то.

– В таком случае нет, – фыркаю я смешливо.

Он смеется, потому что знает: для отказа мы с ним слишком хорошо ладим.

– Тогда позволь несколько доводов в пользу «да». Оплата шикарная. Дела интересные. А однажды, чем черт не шутит, ты даже сможешь войти в кабинет Мура и заявить о своей прерогативе над одним из его дел.

– Нехорошо.

– А мне кажется, до ужаса приятно. Ты ведь знаешь, что так и будет.

Он протягивает мне какую-то папку. Я принимаю ее с любопытством.

– Что это?

– Три открытых дела. Выбирай на вкус. Все – свежачок, с пылу с жару.

– Ты не даешь мне время на поиск чего-то еще?

– Ни минуты. Да и зачем, когда перед тобой сразу три шарады в одной подборке?

Похоже, Уэйд знает меня как облупленную. Мне действительно становится интересно, и я пробегаю материал насчет двоих потенциальных серийщиков в двух разных штатах, а также дело о похищении с целью выкупа в нашем Хьюстоне. Похищение – дело странное, мне не по профилю.

– Ты же знаешь, похищения и выкупы не по моей части, – напоминаю я.

– Почему же? Налицо загадка. К тому же кому и не помогать, как десятилетнему ребенку?

Я знаю, с чего это. Он дает мне способ примириться с убийством того мальчонки. И словно в подтверждение этого Уэйд говорит:

– Спасем тех, кого можно спасти.

С тягостным вздохом я переворачиваю страницу и вижу фото милой светловолосой синеглазки. Глаза которой смотрят прямо мне в душу. Я закрываю папку.

– Беру вот это дело о похищении. И что теперь?

Уэйд снова лезет в кейс и протягивает мне значок.

– Тебе понадобится вот это.

– Разве я не просто на договоре?

– И на нем тоже. Это пилотная программа, которую я провожу с горсткой консультантов. Не могу обещать, что это навечно, но сейчас это твой задел. Утром надо будет заполнить бумаги, получить табельное оружие. Короче, провести основные процедуры.

Я смотрю на блесткий значок с литерами «ФБР». Это будущее, которое могло быть моим, не последуй я тогда за отцом. Даже не знаю, отчего я продолжаю внутренне противиться. Что ж, есть предмет для самокопаний, но не отказываться же из-за этого от работы консультанта. Мне нужна цель. И головоломка.

Я встаю и огибаю стол.

– Ты куда? – кричит Уэйд мне вслед, видя, как я направляюсь в спальню.

– Собрать вещи, и на самолет в Хьюстон, – бросаю я через плечо.

Хватая чемодан, думаю: «Это то, что мне нужно».

Эта цель помогает страждущему и выбрасывает из моей головы ненавистного Поэта.

Глава 91

«Агент Джаз».

Примерно неделя уходит у меня на то, чтобы более-менее свыкнуться с такой манерой меня называть – из-за значка, хотя технически я не агент. Скорее «консультант Джаз», хотя звучит это не так романтично. «Агент Джаз»… В общем, мысль о работе в ФБР прорастает во мне все ощутимей.

На поиски той девчушки в Хьюстоне у меня уходит шесть дней. Похищена она вовсе не была. Просто ее родители пытались таким образом распотрошить своих богатых бабушку с дедушкой. В Остин я возвращаюсь с чувством выполненного долга; в своем «родном» полицейском участке я не общаюсь ни с кем, кроме Чака. По прибытии меня встречают новости о том, что моя квартира продана и сделка закрывается через три недели. Значит, самое время открывать охоту за новым жильем. И свой первый день по возвращении я провожу в поиске, который случайно иль нарочно выводит меня к симпатичному беленькому домику в два этажа, уединенно стоящему (что примечательно) невдалеке от дома Уэйда.

Наконец, около девяти вечера, я захожу в супермаркет и направляюсь домой, куда вскоре должен подъехать и Уэйд, чтобы за нашей трапезой из готовых блюд обсудить мое будущее. В ожидании его прихода я откупориваю бутылку красного, наполняю бокал и, повинуясь безотчетному влечению, подхожу к компьютеру у двери, который подключен к камере «наружки». Отсоединив проводки, отношу его к себе на диван для быстрого просмотра – непонятно чего и зачем. Возможно, потому, что после всей этой бодяги с Поэтом я за неделю первый раз дома.

Я как раз фильтрую запись за истекшую неделю, когда в дверь квартиры раздается стук (при наличии замков на подъездах такое было бы невозможно, но их всё не ставят и не ставят). Камера сейчас отключена, поэтому я вынуждена спрашивать по старинке, через дверь:

– Кто там?

– Эван, – отвечают снаружи.

Эван? Вот те раз… Какого черта?

Я приоткрываю дверь и вижу его там в джинсах и футболке, внешне расслабленным и непринужденным. Напряжение выдают лишь жесткие морщины у рта.

– Как вы здесь очутились и откуда вообще знаете мой адрес?

– Его мне дал ваш шеф, капитан Мур.

– Шеф? Что, черт возьми, происходит?

– Могу я войти?

Я остаюсь стоять в дверном проеме.

– Что происходит?

– Я бы все же предпочел войти. Дело крайне важное.

Во мне гнездится недоверие. Этот человек мне не нравится. Я хочу поскорей от него отделаться, поэтому отступаю на шаг, оставляя ему пространство для входа, но по минимуму. Он втискивается в квартиру и закрывает дверь. Я снова твердо встаю и скрещиваю на груди руки.

– Он вернулся, – понуро произносит Эван.

На секунду оцепенев, я спрашиваю:

– Вернулся кто?

– Поэт.

– В том расследовании я больше не участвую. И в последний раз, насколько я помню, у него отсутствовало полчерепа. Так что он мертв.

– Выяснилось, что Ньюман – не Поэт.

Нутро мне спазмом сковывает напряжение.

– Откуда вы знаете?

– Знаю потому, что он не просто вернулся, но еще и взывает к вам.

На это безумие я лишь оторопело моргаю:

– Что вы такое несете?

Вместо ответа Эван протягивает свой телефон, и я смотрю на снимок руки в перчатке, держащей листок бумаги. С цитатой, кажется, из Роберта Хайдена:

Нагой, он лежит в притемненной комнате,

Беспрерывно куря, одурманенный джазом,

Не сравнимым ни с чем —

Даже с медом любовной утехи.

От слова «джаз» мое сердце начинает учащенно биться.

– Очевидно, это сообщение было оставлено для вас, – говорит Эван.

Я озадаченно смотрю на него:

– Это было после смерти Ньюмана?

– Буквально этим вечером. Место преступления сейчас в активной разработке. Мы хотим, чтобы вы взглянули. Не мешкая. Прямо сейчас.

Поэтом был не Ньюман. Или, во всяком случае, действовал не один. А ведь я догадывалась… На каком-то уровне сознавала, но была как не в себе на этой волне грехов моего отца, которые заставляли меня ненавидеть его даже в минуты скорби о нем.

– В полиции я больше не работаю. И к делу касательства не имею.

– У вас нет другого выбора, кроме как быть его частью, – выдвигает аргумент Эван.

– Выбор есть, и еще какой.

– Поэт спрашивал о вас. Скольких еще он замыслил убить, прежде чем вы ответите?

– Ваша ремарка гадкая, и вы это знаете.

– Такова правда.

Мои зубы скрежещут от настоящей правды.

– Я считала, что это Ньюман. Какое мне может быть доверие сейчас, после того, что выяснилось?

– Насчет Ньюмана вы не ошиблись. Компьютер у него буквально забит отвратительным детским порно. Он избивал свою жену. В конце концов мог начать домогаться и до своих детей. А вы, в силу фокусировки, сумели уловить исходящее от него зло.

Но не то, которое было знакомым. Я должна была понять, что Ньюман – это не он. Если б можно было повернуть время вспять…

– Шеф хочет, чтобы вы вернулись, пусть даже в качестве консультанта.

– Он даже не попросил меня остаться в тот день, когда я ушла.

– Ой, – Эван досадливо отмахивается, – до того ли сейчас?

Он листает на своем телефоне снимки и показывает мне фото обнаженной молодой женщины, привязанной к стулу.

– У вас даже есть внешнее сходство. Если вы не доберетесь до него первой, он явится за вами сам. На этот раз я поддержу вас. Мы все это сделаем.

Она похожа на меня.

Я вспоминаю день, когда Лэнг сказал то же самое о Бекки Смит – как оказалось, с нулевым результатом. Делу это не помогло. Но Поэт – еще тот мешок со змеями. Он мною одержим. И придет за мной. Так что я не могу быть слабей себя прежней, чтобы уцелеть и одолеть его.

Дверь открывается, и входит Уэйд, все еще в своем рабочем костюме. Из пакета с едой в его руке исходят восхитительные ароматы.

– Эван? Какими судьбами? – Уэйд в легком замешательстве смотрит на меня. – Что происходит?

Я подбородком указываю на телефон Эвана. Тот пальцем активирует экран и передает его Уэйду.

– Вот, – указывает он. – Два снимка, спина к спине.

Уэйд смотрит на первый, перелистывает на второй, а затем переводит взгляд на меня.

– Поэтом был не Ньюман.

– Но чутье насчет Ньюмана ее не подвело, – торопливо вступается Эван. – Упрятать его у нас была куча причин, и, подозреваю, с собой он покончил, поскольку понял, что мы идем по его следу.

– Это было не самоубийство, – отсекаю я. – Я пыталась довести это до капитана, но он не стал слушать.

Уэйд ставит пакет с едой на столик, и мы втроем образуем круг переговорщиков.

– Получается, его убил Поэт? – спрашивает он.

– Поэт – чистоплюй, – замечаю я, – а смерть Ньюмана – явное тому противоречие. Для него это был бы отход от правил. Измена самому себе. И я не говорю, что Поэт ее не совершил. Он умен. Отход от правил имеет свои, достаточно веские причины. В таком случае, что могло подвигнуть его на столь грубую расправу? Ньюман либо отвлекал на себя внимание, которого хотел сам Поэт, либо же был частью плана, нам не понятного. – Что понятно, так это его одержимость вами, – заключает Эван. – Нам нужно, чтобы вы вернулись и сделали то, что нужно вам: поставить крест на его начинаниях.

– Я облегчу эту задачу для всех, – вторгается Уэйд. – Дело я забираю под свою юрисдикцию. И поскольку у Сэм теперь контракт с ФБР, ее я ставлю руководить следствием. – Он пытливо смотрит на меня: – Если вы за это возьметесь, агент Джаз.

Спина у меня невольно распрямляется, и я киваю. Поэта ко мне, видите ли, тянет… Что ж, он меня получит, во всей моей красе. Не замутненной эмоциями. Получит по полной и обломает себе зубы.

Глава 92

По дороге к месту происшествия Уэйд в обход капитана звонит шефу полиции, сообщая, что ФБР берет под свой контроль место преступления и все связанные с этим дела, и что я беру руководство над его детективами. Разговор у них резкий и лаконичный, после чего Уэйд уходит в молчание. Иными словами, от крестного отца мне ничего приятного не светит. Как же мало на деле значит этот квазиродственный титул, во всяком случае – применительно к шефу полиции Остина! Насчет деталей я Уэйда не пытаю: такой эмоциональной реакции с моей стороны шеф больше не заслуживает. Сосредоточиться нужно на деле и на женщине, которая этим вечером лишилась жизни и заслуживает к себе справедливости.

Через несколько минут Уэйд ставит свой «мерсовский» пикап у парковочного счетчика в квартале от места, вне зоны скопления людей и правоохранителей.

Место преступления – комплекс из полудюжины таунхаусов, с навесами перед фасадом и отдельными задними двориками. Район в целом веселый и распахнутый кампусу – с кафешками, барами, ресторанами и даже предприятиями, расположенными в небольшом округлом районе, в каких-нибудь трех кварталах от школы.

Утверждать наши полномочия я оставляю Уэйду, и он, предъявляя значок, объявляет, кто здесь главный и перед кем нужно отчитываться. У Уэйда к этому имеется свой подход. Он принимает на себя ответственность и командование, но не в такой дерзкой, высокомерной манере, как Эван. При обходе он не устает повторять то одному, то другому работнику:

– Делайте, ребята, свое дело, и все будет тип-топ. А мы здесь для того, чтобы оно у вас лучше получалось.

Конечно, не все агенты ФБР такие, как Уэйд; бывает, попадаются и эдакие индюки, что корчат из себя полубогов (вероятно, одна из причин, почему я подчас берусь за такие дела неохотно). Сейчас, видя Уэйда в работе, я вспоминаю, что от нас самих зависит, как нам говорить и держаться, и даже как жевать жвачку. Как консультант, я всегда могу взять и уйти.

Мы пересекаем двор и поднимаемся по лестнице на симпатичное крылечко, где на страже стоит офицер Джексон. При полной укомплектовке полицейских сил и значительном количестве офицеров его присутствие смотрится как-то не к месту.

– Я вижу, обязанности охранника даются вам лучше при моем отсутствии, – подначиваю я.

– Детектив Джаз, – лыбится он, – вас нам очень не хватало.

– Агент Джаз, – поправляет Уэйд. – Теперь она у нас в качестве агента, курирующего место преступления.

Вообще-то я не более чем консультант и предпочла бы таковой оставаться, но отступать бессмысленно.

– Как так получается, что вы все время оказываетесь на местах преступлений Поэта? – интересуюсь я.

Вопрос хоть и с подколкой, но Джексон не подает виду.

– Мне позвонил детектив Лэнгфорд. Он снова собирает нашу команду.

Хороший ответ. Зачетный. Во всяком случае, пока.

– Криминалисты уже на месте, – докладывает Джексон. – Медэксперт тоже.

– Хэйзел?

– Да, – он кивает. – Детектив Лэнгфорд ее тоже позвал.

Джексон кого-то подзывает, и нам с Уэйдом выдают куртки.

– Вам они понадобятся.

Потому что дом скорее всего превращен в ледник. Сложно представить, зачем Поэт подмораживает своих жертв, кроме как из желания поистязать. Он хочет их страдания, и, видимо, в его представлении это единственный способ пытки, дающий бескровный результат.

– Дайте-ка угадаю, – говорю я, надевая куртку одновременно с Уэйдом. – Анонимный звонок о преступлении?

– Совершенно верно, – подтверждает Джексон.

– Что известно о жертве? – спрашивает Уэйд.

– Ава Ллойд. Двадцать три года. И что интересно, с учетом нашего знания о Поэте, изучала английский язык и литературу.

И, видимо, тоже чем-то оскорбила поэзию.

Я киваю, и мы с Уэйдом оба натягиваем перчатки. За дверями нас встречает жестокий холод комнаты. В центре гостиной стоит Лэнг, рядом с ним – Хэйзел, оба в форменных куртках, и оба осматривают привязанную к стулу обнаженную женщину.

Лэнг, по своему обыкновению, травит какую-то байку и, похоже, не замечает нашего присутствия за самозабвенным рассказом:

– Летит как-то один мужик до Нью-Йорка. Заняться нечем. Ну, он и решает завязать разговор с соседом по сиденью: «У меня, мол, есть отличный анекдот про фэбээровцев. Хотите, расскажу?» Сосед говорит: «Между прочим, я сам агент ФБР». Мужик ему: «Хорошо, в таком случае буду рассказывать ме-е-е-дленно».

Скорее всего, он знает, что мы здесь. Я исподтишка бросаю взгляд на Уэйда, который ехидно ухмыляется:

– Вот же задница. Годы его не меняют. – Он прочищает горло. – Детектив Лэнгфорд!

Лэнг поворачивается и теперь ухмыляется нам.

– О, агент Уэйд Миллер. – Его взгляд перекочевывает на меня. – И агент Джаз… Извините, не знал, что вы здесь.

Хэйзел отворачивается от тела, чтобы поздороваться.

– Рада вас видеть, детектив… в смысле, агент Джаз. Поздравляю.

– Спасибо, Хэйзел. Было бы с чем… Что-нибудь есть?

– Есть ноль без палочки, – она вздыхает. – Этот человек не оставляет за собой ни-че-го.

– Такой же результат и у криминалистов, – вторит ей Лэнг. – Но в этом убийстве есть одно интересное отличие.

Косым кивком он подзывает нас подойти, и мы вместе останавливаемся перед телом некогда красивой брюнетки. Отравив свою жертву, Поэт затем использовал что-то, похожее на помаду – скорее всего, ее помаду, – для того чтобы намалевать на лице женщины большущую букву «U».

– Похоже, он хотел, чтобы мы увязали его с убийствами в Хьюстоне и Браунсвилле, – поясняет Лэнг. – И, опять же, он нашел способ избежать неряшливости, которая, как ты говоришь, ему не по нраву.

– «U» значит «недостойная».

– Вопрос в том, – говорит Лэнг, оглядывая меня, – кто именно здесь «недостойный». Ты как думаешь, Джаззи: не адресовался ли этот стишок тебе, а не ей?

Глава 93

Я стою у кафе невдалеке от дома, где тело Авы Ллойд дожидается визита детектива Джаз. Поправка: агента ФБР Саманты Джаз. Агент. Мне нравится звучание этого нового титула. Он ей идет. Придает больше властности, больше свободы. Ее и агента Уэйда Миллера я сопроводил в район, где в доме по-прежнему находится замерзшее тело Авы Ллойд. С расстояния я наблюдал, как она спешит к толпе и скрывается за желтой лентой. И вот теперь я стою здесь, прямо перед кофейней, потягивая эспрессо и наслаждаясь хаосом, который, я знаю, только она расценит как идеальный порядок.

Интересно, догадалась ли она, что холод – это часть кары грешника? Поняла ли, что они у меня сидят голые и замерзающие, в то время как я заставляю их делать выбор между жизнью и смертью? То есть между таблеткой или выстрелом в голову…

Конечно же, все выбирают таблетку. Они верят, что это дает им шанс выжить.

Но это не так.

К сожалению, мое пребывание здесь жестко ограничено. Я подхожу к урне и выбрасываю туда свой стаканчик, в размышлении о необходимом прогрессе. Прогресс, что начался с исхода Ньюмана Смита, послужившего определенной цели – барьеру между мной и агентом Джаз, когда она еще была не готова узреть меня в себе. Человек, избавиться от которого по наступлении срока было легко и приятно: растлитель малолетних, которого, я знал, агент Джаз сочтет недостойным. Она так и поступила. Но оказалась не готова вынести финальный вердикт – вечную кару, которая ему уготована. Прогресс, как видно, требует времени.

К осуждению она относится вполне спокойно, но все еще не применяет надлежащее наказание. Чему-то противится. Однако это придет к ней примерно так же, как она сегодня вечером пришла ко мне. Агент Джаз выбрала Дэйва. Книга выбрала Аву. Выбор был не случаен, и для нее настало время пройти полный круг. Открыть глаза и увидеть меня таким, каким ей должен представать мой привычный образ.

В нескольких кварталах припаркован мой «БМВ». Я забираюсь в него и совершаю короткую поездку в Южный Остин, где сейчас в захудалом трейлерном парке обитает Ричард Уильямс. Ему я должен заплатить за убийство Ньюмана, а нынче вечером я запланировал для него еще и небольшой бонус, которого он никак не ожидает. Потому что он тупой ублюдок. Задрипанные трейлеры разбросаны по всему парку, и я, как уже бывало дважды, заезжаю в лесок непосредственно за его трейлером и оставляю в условленном месте (дыра в дереве) деньги, а также нынешний дополнительный приз – бутылку элитного виски.

Припарковавшись за одним из соседних трейлеров, откуда видна дверь Ричарда с табличкой «Аренда» в окне, я выхожу из машины и направляюсь к багажнику, где меня ждут причиндалы моего судейства. Волосы я заправляю под тугую шапочку, а на брови и ресницы наношу слой воска – застраховаться от случайного выпадения волосков. Под снятой рубашкой на моей груди и руках нет ни единого волоса. Жена говорит, что я ей таким нравлюсь – к чему лишать ее этого удовольствия? Перчатки в кармашке свернуты и всегда на месте. Через голову я натягиваю стерильный балахон, а снизу поверх штанов надеваю бахилы. Затем достаю из багажника одноразовый телефон и набираю номер Ричарда.

– Кто это? – недоверчиво спрашивает он, хотя прекрасно знает. Ну а как же. Он ждет меня и денег, которые я с радостью пожертвую, чтобы покончить с ним и с проблемами, которые он собою являет.

– Задание считаю выполненным, – объявляю я. – А за хорошую работу я оставил тебе еще и дополнительный подарок.

– Подарком будет день, когда ты заплатишь мне еще и за убийство той девки. Джазухи-младшей.

Мои губы сжимаются от греховности его слов, которые лишь подчеркивают, что заканчивать с ним нужно поскорей.

– Довольствуйся тем, что я оставил для тебя сейчас.

Прервав связь, я вынимаю сим-карту и заливаю ее водой из бутылки, после чего бросаю в мусорный мешок на дне машины.

Не проходит и минуты, как Ричард выскакивает из своей двери и скорым шагом направляется за своим призом. Как только он исчезает из виду, я тихо пересекаю местность и вхожу в его трейлер через заднюю дверь, которую он никогда не запирает. Здесь я забираюсь в свободную комнатушку и жду; щелка в двери позволяет полностью видеть игрушечных размеров жилую зону и кухню. Ричард быстро возвращается и вскоре уже сидит за кухонным столом, выложив на стол наличные и пистолет. Мой подарок он хлебает прямо из горлышка, даже не заметив, что колпачок свинчен. Подмешанное мной снотворное действует быстро, и через несколько минут он отключается.

Я выхожу из комнатки с тюбиком припасенного суперклея, который выдавливаю на пистолет и на руку Ричарда, смыкая их воедино. Когда сталь прочно прикрепляется к коже, я кладу обе его руки на стол. Тюбик клея помещаю рядом со стопкой денег. Нужно, чтобы выглядело так, будто он сделал это сам, словно ему не хватало денег для счастья. Когда все готово, я засовываю ему под язык пару таблеток кислоты, купленных мной на границе; таблеток с добавлением кое-чего еще. Это «кое-что» хорошо известно на улицах и не будет выглядеть чересчур подозрительно. Оно не раз приканчивало других, сегодня прикончит и Ричарда. Мне эта операция обходится недешево, но деньги здесь не имеют значения. Я благословлен финансовой свободой, позволяющей мне осуществлять мои суды. Наконец, высыпаю горсть таблеток на стол – то же снотворное, что и в бутылке. Таблетки, которые плохо смешиваются с кислотой.

Если я проделал все исправно – а это именно так, – то полиция решит, что он пытался набраться храбрости покончить с собой из пистолета, но вместо этого прибег к передозировке. В отношении убийцы полицейского они поверят всему. Для них главное, чтобы он умер. Тем более если станет известно, что этот самый пистолет он использовал для убийства детектива Робертса. Если только они Робертса когда-нибудь найдут. Та речонка, где Ричард его притопил, не совсем подходит для семейного отдыха.

У меня звонит сотовый. Учитывая поздний час, я недовольно поджимаю губы, но достаю трубку из кармана. Наверное, жена. Да, точно.

– Привет, милая, – торопливо говорю я.

– Как там предложение? Продвигается?

Это предложение – значимый проект, который я для своей компании уже закрыл, но она этого не знает, полагая, что я в эти минуты тружусь над презентацией в «ПауэрПойнт».

Ричард начинает содрогаться в конвульсиях. Красота. Он умирает.

– Уже почти закончил, – говорю я, – думаю выдвигаться. У тебя как, найдется утром время прочитать?

К моей досаде, Ричард начинает дергаться, издавая какой-то гортанный клекот. Я выхожу из зоны рикошета. Не хватало еще, чтобы какой-то кретин застрелил меня в последние мгновения своей жизни.

– Само собой, – говорит жена, – так и сделаю. Я знаю, насколько важен для тебя этот контракт.

Она неуверенно смолкает, затем снова подает голос:

– Что там за шум?

– Да уборщик, – приглушенной скороговоркой отвечаю я. – Поет, дурачина. Тоже мне, Стиви Уандер… – Я заговорщически понижаю голос: – Наверное, думает, что он хорош. Но я так не считаю.

Она смеется.

– Само собой. Торопись в свое гнездышко.

– Сейчас, еще с полчасика. Что-нибудь взять по дороге?

– Уже полночь, милый. Просто езжай домой.

– Да ты что? Я и не знал, что уже так поздно… Все, люблю. И скоро выезжаю.

Я убираю трубку обратно в карман. Ричард замирает. Я проверяю его пульс. Его нет, но изо рта клочьями свисает мерзкая пена. Такой неряшливости я не предугадывал, однако эти издержки необходимы для заметания следов и расчистки пути для последующего, истинного суда и кары.

Здесь в целом все кончено. Я хватаю телефон Ричарда и набираю 911.

– «Девять один один», что случилось? – слышится в трубке голос диспетчера.

Держа телефон на отлете, я задавленно сиплю:

– Помоги-и-те… Риверсайд, трейлерный парк…

Адрес я им не даю – просто роняю трубку на пол и ухожу.

Возвращаюсь к машине и отъезжаю, но паркуюсь на одной из боковых улиц, откуда видна стоянка трейлеров, и жду машину «скорой помощи». На прибытие у них уходит десять минут. Мои дела здесь завершены. Остается только подыскать укромное место, где можно обстоятельно упаковать мои реквизиты судии и избавиться от случайного мусора.

Ричард Уильямс мертв. Издох негодяй, убивший отца агента Джаз. Теперь она может отрешиться от этого и сосредоточиться на своем будущем. Мои подношения агенту Джаз неисчислимы.

Глава 94

Уэйд остается на ночь у меня, в основном по причине измотанности, его и моей. Холодную пиццу из кулинарии мы в три часа ночи поглощаем буквально из пакетов, вслед за чем падаем в постель. Последнее, о чем я думаю, прежде чем нырнуть в омут сна, – это стих, оставленный во рту у Авы Ллойд. Такое впечатление, будто она разговаривала со мной:

Нагой, он лежит в притемненной комнате,

Беспрерывно куря, одурманенный джазом,

Не сравнимым ни с чем —

Даже с медом любовной утехи.

Через считаные часы я просыпаюсь по будильнику, но эти слова по-прежнему крутятся в моей голове, и не без оснований. Он назвал меня по имени. Эван прав. Он обращался ко мне. Джазовые ассоциации звучат в голове назойливым эхом, и я задаюсь вопросом, не является ли причиной одержимости Поэта мое имя.

Уэйд направляется в душ, а я накидываю халат и машинально иду следом, но вместо того чтобы чистить зубы, стою, опершись на фаянсовую тумбу перед зеркалом, и впустую гоняю по кругу мысли – так долго, что Уэйд за это время успевает принять душ. Оторопело моргнув, я вижу, как он уже стоит, опоясанный полотенцем.

– Почему он мною одержим?

– Я думал об этом под душем. Может, из-за твоего имени?

– Хм, – оживляюсь я. – У меня тоже была такая мысль. Но это выглядит слишком уж просто.

– Простым для кого? Для тебя и Поэта? Лично я даже не знал о взаимосвязи между джазом и поэзией, пока не встретил тебя, а ты не заговорила о своем дедушке.

Мой ум все еще нарезает суматошные круги.

– Джаз… Джаз… – бормочу я, и глаза у меня невольно расширяются. – Магазины винила, старые джазовые пластинки. Что, если он любит джаз и поэзию, как мой дед? Может, это то, что он мне внушает? Боже, даже думать не хочу, что он знает меня настолько хорошо, чтобы быть в курсе насчет этого… Уж лучше бы просто увязывал мое имя с поэзией.

– Такое вообще возможно?

– Возможно. Джазовая поэзия – это поджанр, так что да, такое возможно. Нужно, чтобы команда прошерстила музыкальные магазины.

Оттолкнувшись от тумбы, я исчезаю в спальне, где хватаю телефон и набираю Чака. Тот отвечает на первом же гудке.

– Ты правда вернулась?

– Да, – отвечаю я и незамедлительно задаю ему целевой ориентир, а также сулю в скором времени вагон шоколада.

По окончании разговора я тоже направляюсь в душ. Позже, уже в своем обычном облачении, пью на кухне кофе в компании Уэйда.

– Нам нужно поговорить, – произносит тот посреди затяжной паузы. – О нас.

– Чего тут говорить. Ты мой босс.

Уэйд кривится в невеселой ухмылке.

– Значит, ночевать у тебя я могу, а о себе мы даже говорить не можем? Я не собираюсь умирать на тебе, Сэм. Одного примера достаточно.

Он лупит враз по десятку нервов, натянутых струной.

– Никто не может от этого зарекаться, при нашей работе.

– То есть, если мы спим, едим и радуем друг друга вместе, но делаем вид, что мы не пара, это каким-то образом сделает нас невосприимчивыми к боли, если что-нибудь случится?

– Для меня это дело стало личным, Уэйд. Я вообще не должна была позволять тебе здесь оставаться. Что, если он придет за тобой?

– Тогда я его убью, и дело с концом.

Во мне вспыхивает гнев:

– А если он тебя убьет?

– Однако дилемма… – Он мрачно усмехается. – Притворство, что это не так, не облегчает смерти одного из нас. Но усложняет жизнь.

Раздается стук в дверь.

– Ты кого-то ждешь? – Уэйд морщит лоб.

– Нет, никого. Уэйд, послушай…

– Оставим это. – Он делает последний торопливый глоток кофе. – Мне пора.

И направляется к двери.

Я хватаю его за руку.

– Уэйд, ну погоди же! Давай пока разберемся с этим делом. Тогда всё и взвесим. Ну пожалуйста… Просто потерпи еще немного.

Он наклоняется и целует меня, но ничего не говорит. Я не знаю, что и думать, а когда Уэйд из кухонной зоны переходит в гостиную, мной овладевает рабская виноватая тоска. Я не хочу его терять, в этом все дело. Опасность того, что он будет со мною рядом, сейчас реальна, как никогда. Горя желанием повторить эту мысль, я в быстром порыве огибаю угол кухни, но Уэйда уже не перехватить. Я совсем забыла о стуке и о посетителе, а Уэйд в этот момент уже открывает дверь. Он чуть отступает, давая войти Лэнгу в его дневной униформе детектива – темных джинсах с голубым поло. В целом зачетно.

– С ночного поста? – Он лыбится на Уэйда.

Ну что за насмешки! Хотя Уэйд не из тех, кто ведется на такие подначки. Он взирает на Лэнга с легкой снисходительностью.

А вот я, в отличие от него, не толерантна.

– Лэнг, тебя еще здесь не хватало! – уперев руки в бока, хмуро встречаю я гостя.

– Представь себе, да. Именно меня. Поскольку я с вестями.

Уэйд поднимает ладонь в моем направлении:

– Ладно, созвонимся погодя.

– Погоди. Тебе тоже не помешает это услышать, – говорит Лэнг, закрывая дверь прежде, чем Уэйд успевает ускользнуть, и уже затем бросая свою бомбу: – Ночью нашли Ричарда Уильямса. Он труп.

Уильямс – тот самый зэк, что застрелил моего отца. Я с трудом сглатываю, вспоминая отцово лицо в момент того рокового выстрела.

– Где? – выдавливаю я из себя.

– Трейлерный парк возле Риверсайда, – отвечает Лэнг. – К руке Уильямса был приклеен пистолет, а на столе лежали кучкой деньги и «колеса». По словам тех, кто его видел, пистолет он приклеил к руке специально, чтобы не подвела. Но, видимо, струсил и вместо этого принял таблетки. А затем опять перебздел и позвонил в службу спасения, однако было уже поздно. Другие подробности мы уже вряд ли когда узнаем.

Я с трудом делаю вдох и вымученно, медленно выдыхаю. Где оно, чувство каких-то тектонических перемен в жизни? Ощущение того, что земля, черт возьми, уходит из-под ног? Ничего этого не происходит. Это опять один из моментов, когда задаешься вопросом: не становлюсь ли я чересчур холодна, отстраненна и расчетлива, похожа на убийц, за которыми сама же охочусь?

– Хорошая новость. Молодец, что зашел.

Передо мной встает Уэйд:

– Ты в порядке?

– В полном, – отзываюсь я. – И мотивирована на действия.

Он изучает меня одну долгую, напряженную секунду, которая еще раз доказывает прочность наших с ним отношений.

– Созвонимся, – кивает он наконец и поворачивается, чтобы уйти.

Я ловлю его за рукав:

– Уэйд. Ты знаешь…

– Много чего, – заверяет он, и в его голосе слышны нежность и понимание, каких еще недавно, на кухне, в нем не было.

И это придает мне решимости большей, чем когда-либо. Я должна поймать Поэта прежде, чем может погибнуть кто-нибудь из тех, кто мне близок и дорог.

Глава 95

Уэйд уходит. Лэнг – нет. И по его лицу я вижу, что он собирается затеять серьезный разговор. Вот почему на первом же слове – «Джаззи» – я его обрываю:

– Лэнг. Мне просто нужно его поймать. Вот на чем я хочу сосредоточиться. Это твое расследование. Команда в полицейском управлении Остина – тоже. Я же просто помогаю вам в ваших усилиях.

– Ты востребовала юрисдикцию.

– Потому что мы не собираемся быть пленниками мэра и его подручных. – Мысленно я делаю пометку поговорить с Уэйдом насчет погружения в неблаговидные дела градоначальника. – И чтобы ты тоже в этот плен не попал, – добавляю я. – Скажи мне, что тебе нужно. Я посодействую в обеспечении.

– Мы можем просто найти минуту и поговорить?

– В день известия об убийце моего отца нам лучше не разговаривать.

Лэнг отводит взгляд, а затем кивает.

– Хорошо. Справедливо. Вскрытие в три пополудни.

– Понятно. Встречаемся на месте.

– Хорошо, агент Джаз, – сухо бросает он. – Для протокола скажу: мы – хорошая команда. Мы хотим поймать этого типа. Называй меня обманщиком, лжецом или кем там еще, мне все равно. Меня волнует только то, что между нами просочилось это дерьмо. Быть моим другом тебе не обязательно, но начинали мы вместе. Давай вместе с этим и покончим, даже если это будет конец нашей спайке. Речь идет о поимке Поэта, а не о нас.

Он прав. Его предательство было личным, но никак не профессиональным.

– Согласна. Какой у тебя был план на это утро?

– С помощью ДНК мы его поймать не можем, так как он ее нигде не оставлял. Но ведь он приходил и уходил с мест преступления и должен был следить за своими жертвами. Патрульные уже опрашивают соседей и даже местных торговцев. Я собирался туда ехать и помогать.

– Двумя руками «за». Поехали.

Со стола у двери я хватаю свою сумку, не просматривая запись с камеры внешнего наблюдения.

– Можешь сама нас туда отвезти, – предлагает Лэнг нехотя.

– Не будь ребенком, – усмехаюсь я. – Водить мою машину ты терпеть не можешь, мое вождение – тоже. Так что едем на твоем «Мустанге».

– Который, по-твоему, нажит неправедным путем.

– Неправедным путем? – переспрашиваю я с усмешкой. – В отношении тебя это может означать весьма многое… – Смотрю на его небритые скулы. – Хотя из-за усталости тебе сейчас не до выкрутасов. Идем.

Открываю дверь и выхожу, ожидая его в коридоре. Лэнг выходит и закрывает мою дверь, а я запираю замки. Звучит забавно, но даже в этом мелком действии замечается, насколько мы с ним слажены и действуем в унисон. Мы – реально хорошая команда. Вот что сейчас важно.

– А я действительно терпеть не могу, как ты водишь, – поддевает Лэнг, вытаскивая из кармана ключи от машины.

– Тогда, может, мне наоборот стоит сесть за руль, – шучу я на пути вниз.

Как-то незаметно мы переходим к нашей обычной манере общения, и пока этого достаточно. На данный момент речь идет лишь о том, чтобы наконец схватить убийцу.

Глава 96

Через пятнадцать минут Лэнг паркует свой «Мустанг» через дорогу от дома Авы. Мы разговариваем с офицером Джексоном, который стоит там в карауле. Сдержанный жар набирающего силу солнца контрастирует с холодом выстывшего за ночь дома. Сейчас середина сентября, но к более прохладной погоде мы так и не приблизились, хотя подошли к праздникам. Хотелось бы, чтобы к праздникам закончилось и это дело. Подарок от меня этому городу. И моей семье. Меня преследует Поэт. А значит, преследует и их.

– По словам ее близкой подруги Келли, Ава часто посещала кофейню «Сумерки», библиотеку и кампус. Всё здесь, по соседству, – излагает Джексон с, как обычно, неподвижным веснушчатым лицом и плотной, четко очерченной линией рыжих волос. – В свободное от университета время работала из дома.

– А что за работа? – спрашивает Лэнг.

– Преподаватель английского и математики. Ну и… – Джексон колеблется.

– Что «и»? – резко спрашиваю я.

Джексон сжимает губы в нитку.

– Не хочу наговаривать, но у нее было много посетителей мужского пола.

– Вот же блин, – бурчит Лэнг. – Если это то, о чем я думаю, то наш список подозреваемых становится необъятным.

– Маловероятно, чтобы Поэт познакомился с ней через эскорт-услуги, – замечаю я. – Он педантично чист и сдержан, хотя, с другой стороны, скован семейной неволей. Так что мог практиковать такие вещи на стороне, хотя и не с кем попало. Если она осмелилась заговорить с ним о литературе и произнесла неверные слова, то это был ее конец. – Я перевожу взгляд с Джексона на Лэнга. – Кажется, неплохой ракурс. Но эту связь еще нужно установить.

– Я позвоню Чаку и технарям из ФБР, пускай этим займутся, – говорит Лэнг и осторожно смотрит на меня. – Или, может, ты хочешь позвонить своей команде?

– Ну что ты дуришь, Лэнг… – Я морщусь. – Звони куда надо.

Он улыбается:

– Обожаю, когда ты меня вот так покусываешь. Значит, дело на мази. Действительно похоже на добрые старые времена.

Это вызывает у меня невольную улыбку.

– Я пытаюсь выяснить, работала ли она в эскорт-услугах, – произносит Джексон, по-видимому, не обращая внимания на наш разговор.

– Нужно поговорить с ее лучшей подругой, – дает совет Лэнг. – Она-то знает. Только вряд ли захочет об этом сказать.

Я гляжу на Лэнга со смешливым недоверием.

– Тебе-то? Тебе она расскажет обязательно. Все красотки с тобой становятся на редкость разговорчивы.

– А что, и вправду… – Лэнг вдумчиво шевелит бровями и смотрит на Джексона. – Где она живет?

– Рядом с торговым центром «Домен». Но работает в центре, у какого-то сенатора в Капитолии.

– И при этом лучшая подруга девушки по вызову… – Лэнг иронично наклоняет голову. – Любопытно. Где может быть больше озабоченных, беспринципных кобелей, чем среди политиков?

– Вот уж точно, – фыркаю я.

На этой максиме Лэнг не задерживается. Он возвращается к Джексону:

– Сейчас берите еще одного офицера и начинайте копать вокруг кампуса.

Тот кивает и уходит.

– Я в кафе и библиотеку, – сообщаю я. – На вскрытие подъеду на такси.

– Да зачем? Я могу за тобой вернуться и захватить.

– Ни к чему. Думаю некоторое время провести на районе. С предыдущими убийствами я такого не делала.

– Хорошо, – соглашается Лэнг. – Позвони, если передумаешь.

Я киваю и, выйдя на боковую улицу, достаю коллаж из снимков, сделанных мной несколько недель назад. На них все жертвы, в том числе из других городов и штатов. К ним я добавляю фото Авы, имея целью спросить, знает ли здесь кто-нибудь какую-то из жертв.

За час я обхожу с десяток фирм и заведений, где некоторые говорят, что Ава им вроде как знакома, но на другие снимки реакция нулевая. Захожу и в кафешку, где беру себе кофе. Менеджер, мужчина на пятом десятке, Аву узнаёт, но больше никого.

– Вы видели, чтобы она здесь с кем-нибудь разговаривала?

– О, она была очень общительной, – подтверждает он. – И всегда с кем-то за разговором.

– Кто-нибудь был заметен с ней особенно часто? Или еще как-то привлекал к себе внимание?

– Кажется, еще одна девушка… Ее подруга. Они заходили к нам вместе.

– Вы знаете ее имя?

– Кажется, Келли… Хотя я здесь, сами понимаете, никаким боком.

Несколько минут спустя я стою снаружи перед дверью, потягивая свой белый мокко, и смотрю прямехонько на окна Авы. Ее дом отсюда как на ладони. Поэт пафосен и дерзок. Не стоял ли здесь и он, наблюдая за нами прошлой ночью? В разгар жаркого дня меня пробирает безудержная дрожь, и впервые за недели по мне скользит то самое зло, проникая глубоко под кожу.

Он здесь. Поэт здесь.

Меня ужасает то, что я это знаю. Что я сообщена с этим злом настолько, что чувствую его присутствие.

Глава 97

Это чувство неотступно гнетет и по дороге в библиотеку; настолько, что вынуждает меня набрать номер Лэнга.

Он отвечает на первом же гудке:

– Келли созналась. Они с Авой работали на частную мадам. Сейчас еду к ней пообщаться.

– Очень интересно будет тебя выслушать, но… Знаю, это звучит безумно, но сейчас я чувствую его где-то здесь, по соседству. Вызови сюда офицеров в штатском.

– Ты где?

– Только что вышла из кофейни и направляюсь к библиотеке.

– Сейчас распоряжусь и подъеду на огонек сам, – говорит он.

– Не смей. Если я права и он следует за мной, то ты попадешь в его поле зрения.

– Вот черт… Верно. Не нравится мне оставлять тебя там наедине с ним, без меня.

– Со мной пистолет, и я знаю, как из него стрелять.

– А еще колено, которым ты умеешь припечатывать.

– Только тех, кто этого заслужил.

– Или когда ты против того, чтобы другой человек высказался. – Ответа Лэнг не ждет. – Вскрытие через час.

За разговором я смотрю на часы: ого, уже два.

– Я и не знала, что уже столько времени натикало… Думаю, чего мне так есть хочется? Знаешь, Лэнг, вскрытие я пропущу. Обычная рутина, я о ней позже прочитаю отчет. Мне нужно остаться здесь, где, как мне кажется, скрывается убийца. Пришли мне сюда, пожалуйста, нескольких офицеров, а потом перезвонишь насчет Келли.

– Хорошо, раз уж ты сказала «пожалуйста».

Он уходит со связи, не прощаясь. Я бросаю взгляд через улицу и вижу там закусочную «Туча». Эту «тучную» сеть я обожаю, а потому спешу через улицу и захожу внутрь. Здесь непринужденно и не людно, а я, пользуясь возможностью, показываю персоналу фотоснимки. Результат нулевой, но сэндвич я тем не менее заказываю.

Пока я жду заказ, снова отзванивается Лэнг. Я отхожу к краю стойки и слушаю его доклад:

– Джексон и еще двое направляются к тебе в штатском, – говорит он. – На районе мы включаем ротацию. Есть также запись прошлого вечера с камер, на текущий момент охвачены с полдюжины разных структур. Если бы мы знали, как выглядит этот парень, кроме того, что он высокий и поджарый, или лысый и в парике, мы бы работали гораздо эффективней.

– Я знаю. – В животе у меня провертывается пресловутый жертвенный нож. – Это моя вина. Я слишком была сосредоточена на Ньюмане.

– Так ведь и я тоже. Хотя он тоже был гад еще тот… Обвинять себя бесполезно. Нам нужно найти Поэта. Вот и все.

– Верно. И мы это делаем. И сделаем.

На этом мы расстаемся, а я плачу за свой сэндвич с бутылкой воды, выбрасываю стаканчик из-под кофе и выхожу на улицу, снова ощущая за спиной знакомое зло. Сознавая, что Поэт следует по пятам, направляюсь в библиотеку. Это недалеко, и едва я в нее вхожу, как с плеч словно спадает тяжесть. Он остался снаружи. А я – внутри. Даже непонятно, утешает это меня или разочаровывает.

Я спешу к информационной стойке и показываю нескольким сотрудникам фотографии. Аву или кого-либо еще из них никто не признаёт, но к вечеру персонал здесь меняется. Надо будет снова сюда заглянуть.

А пока я решаю провести небольшое поэтическое исследование и спрашиваю, как пройти в раздел поэзии. Библиотека представляет собой красивое массивное здание с крыльями, расправленными наверху влево и вправо. Меня посылают на верхний этаж.

То, что я ищу, обнаруживается в уютном декоративном уголке на третьем уровне: столик с удобным кожаным креслом. Просто идеальное место для работы и перекуса (может, не вполне легальное, ну да ладно). Я подхожу к полке с томами поэзии, беру увесистую стопку и возвращаюсь с ней к столику. Здесь достаю свою еду и воду и, чувствуя легкое головокружение, вынимаю сэндвич с яичным салатом и, от души куснув, набиваю полный рот. Ммм… вкуснотища неимоверная. Очень напоминает яичный салат, который мне в детстве готовила бабушка.

Глава 98

Я принимаюсь листать книги в поисках чего-нибудь необычного, знакового, хотя что это может быть, сама не знаю. Здесь представлен, скажем так, базовый ассортимент, и любой, кто посещает занятия или просто увлекается литературой, может изучать в этих книгах что угодно и в каком угодно количестве. Не говоря уже о том, что Ава была частным преподавателем, который также использовал эти книги в аналогичных целях. В общем, все это не в помощь.

Попутно я перебрасываюсь парой слов с Уэйдом, который сегодня вечером вылетает по работе в Даллас. Нашей личной драме придется подождать, пока он вернется. Впору вздохнуть с облегчением. Нужно, чтобы Поэт удерживал фокус на мне и ни на ком другом. Разговор с Уэйдом окончен, а я все еще не спросила его насчет расследования в отношении мэра. Впрочем, вряд ли сейчас это актуально. Незачем ему копаться в подноготной Ньюмана. Ведь это теперь моя работа.

Взятые книги я возвращаю на полку и смотрю на часы. Новая смена только что прибыла. Я встаю и снова спускаюсь на стойку регистрации. С вечерним персоналом дела обстоят не лучше, чем с дневным. На снимках, которые я предъявляю, никто никого не узнает.

– А есть ли какие-то завсегдатаи в литературных секциях? В читальном зале?

Меня направляют к некоей Марии – женщине средних лет, которая ходит с тележкой для сбора и возврата книг на полки. Она просматривает снимки и решает, что Аву она, может, и видела. Но уверенности в этом у нее нет. На вопрос о постоянных посетителях – в частности, о мужчине – она тоже отвечает неопределенно:

– Тут у нас людей тьма. Все входят, выходят… Я их стараюсь не замечать.

Так я выхожу ни с чем под прохладный ранний вечер и решаю вернуться в то кафе, где сегодня впервые ощутила скрытое присутствие Поэта. Взяв свой стаканчик с кофе, на этот раз сажусь и просто наблюдаю, как люди входят и выходят. Буквально после нескольких глотков мне звонит мама.

– Ты не забыла, что на следующие выходные мы празднуем день рождения дедушки у него в доме?

– Вот как? Ты мне об этом не рассказывала.

– Здрасте. Дважды.

Я честно не помню, чтобы она об этом говорила. Более того, идти на эту вечеринку с Поэтом на хвосте я не хочу, но как не пойти? Дедушки в следующем году может с нами уже и не быть. О том, что я пропустила эту вечеринку, он вряд ли вспомнит, но я-то буду помнить об этом всегда.

– К тому же ты сейчас все равно не работаешь, – весело напоминает мама. – Так что не отвертишься.

О своей новой должности консультанта я ей не говорила. Надо будет рассказать. Допустим, к следующим выходным.

– Хорошо, мам. Я буду.

На этом разговор заканчивается, и на протяжении следующего часа я наблюдаю за людьми, которые входят и выходят. Постепенно начинает складываться вывод: публика здесь состоит наполовину из студентов, а наполовину – из сотрудников крупной технической фирмы через дорогу.

Где-то через час по телефону проявляется Лэнг:

– Мадам – ох и роскошная стерва!.. Список ее клиентов мы без отдельного расследования хрен получим. Сейчас еду в участок просмотреть данные, собранные Чаком по убийству Авы Ллойд. Хочешь присоединиться?

– Я все еще в ее краях. Думаю здесь подзадержаться. Все остальное наверстаю утром.

– Я беру пиццу. Короче, в десять у тебя.

Он уходит со связи. Я не перезваниваю. Сейчас у меня в мыслях система безопасности в доме Саммера; точнее, то, как Поэт очень уж легко в ней ориентируется. Камеры не работали и тогда, когда был застрелен Ньюман. Не в первый раз я задаюсь вопросом, не убил ли его Поэт из-за того, что Ньюман привлекал мое внимание больше, чем он.

Я встаю и решаю нанести визит в эту самую фирму, что через дорогу. На часах уже почти восемь. Вряд ли там кого-то можно будет застать, но чем черт не шутит…

Я спешу через улицу к четырехэтажному кубу из стеклопластика, с табличкой «Брукс энтерпрайз» при входе – респектабельная, хорошо известная в городе фирма. Удивляет то, как двери передо мной гостеприимно раздвигаются, и я вхожу в комфортабельный вестибюль с люксовыми бирюзовыми полукреслами для посетителей, картиной Томаса Кинкейда и элитной зоной ресепшена.

– Эй! Есть кто-нибудь? – кричу.

В вестибюль входит высокий мужчина в костюме – симпатичный, со светлыми волосами песочного цвета.

– Чем могу помочь? – спрашивает он учтиво.

Я ошеломленно сознаю, что этот человек мне не чужой. Я его знаю.

Глава 99

– Нолан?

– Неужто Саманта?

– Боже мой! – восклицаю я, потрясенная тем, что нахожусь в компании мальчишки, с которым росла. – Поверить не могу, что это ты. Как давно это было?

– Да, наверное, вечность, – говорит он со смехом и спешит вперед, пожать мне руку. – Выглядишь потрясающе.

– Спасибо. Ты тоже. – Я кивком указываю на его дорогой костюм. – Гляди-ка, ты теперь весь из себя «Брукс энтерпрайз»…

Он улыбается с обаятельной застенчивостью.

– Получается, так. Окончил Массачусетский технологический, а тут еще и трастовый фонд, который мне оставил отец… Остальное – история. Какими судьбами ты здесь?

Я показываю свой значок.

– А я в ФБР. Расследую убийство.

– Это то, которое здесь на слуху?

– Да. Ты, случайно, не знал Аву Ллойд?

Он распахивает глаза:

– О Боже! Значит, все-таки она… – Его челюсти сжимаются. – До последнего надеялся, что слухи врут.

– Вот такие дела. Ты был с ней знаком?

– Так, походя. Я частенько бываю в той кофейне на углу, и она тоже. Там и пересекались. Здоровались, обменивались словечком, хотя тоже мимоходом. – Он качает головой. – Поверить не могу, что ее больше нет… Может, чем-то могу быть полезен?

– Сейчас мы пока просто рисуем базовую картину. Ты не можешь мне дать список своих сотрудников, или на это нужен ордер?

– Я с удовольствием, только все же надо проконсультироваться с юристами, чтобы не открыться для судебного иска. Хотя проблем быть не должно.

– Ну ясно. – Я киваю.

Быть с ним знакомой несколько странно, учитывая интерес ко мне Поэта, но неприятия я не ощущаю. Его удивление при виде меня выглядит искренним, хотя копнуть для проформы не помешает.

– Может, по кофейку? – спрашиваю я, хотя если выпью еще кофе, то ночью не засну.

– Извини, но на выходные уезжаю с семьей в Даллас. Сама понимаешь: жена, дети… Едем в «Шесть флагов»[14]. Впрочем, в понедельник буду назад.

– Дети – это святое. Их у тебя сколько?

– Двое.

– Большие?

– Пошли в школу. Живу теперь в страхе свиданок в старших классах. – Он смотрит на меня с жалобной смешинкой: – Вот из таких я папаш. А ты? Что про себя расскажешь?

– Да так… Детей нет. С моей работой не до них.

– А жаль.

Я протягиваю ему свою новую визитку, которую с поразительной скоростью сварганил Уэйд.

– Позвони мне, как поговоришь со своим юристом.

– Обязательно. Свяжусь по возвращении, скорее всего, в понедельник. Ну, или во вторник.

– Спасибо, Нолан.

– Да перестань. Я в самом деле рад тебя видеть.

– Я тебя тоже.

На выходе я поворачиваю обратно к кафе и тут встречаю еще одного знакомого – Даниэля, охранника из моего дома. Мы с ним не пересекались уже довольно долгое время (хотя чего тут удивительного: меня самой почти не бывает дома).

– Ух ты. Детектив Джаз?

– Теперь уже агент Джаз, – поправляю я. – Что вас сюда занесло?

– Я здесь работаю. – Он приподнимает сумку. – Вот, захватил ужин на ночь. А из той домовой конторы уволился: получил долгожданную сверхурочку здесь. Как там у вас в подъезде? Никто подозрительный больше не беспокоит?

– Куда-то делся. Может, переехал в другое место…

– Вот и хорошо, – он кивает. – Живите спокойно. Ну, мне пора. Работать надо.

Даниэль минует меня и входит в здание «Брукс энтерпрайз».

Глава 100

Когда я еду домой, звонит Лэнг и отменяет пиццу. Бывшая жена Робертса сходит с ума, и ему нужно ее успокоить. Лучше ему, чем мне. Она думала, что его молчание вызвано депрессией насчет их разрыва. Но наши вопросы подсказали ей, что это не совсем так. Я не знаю, как можно ее успокоить, не солгав: мол, не волнуйся, никакой реальной проблемы здесь нет. Как же нет, когда есть. Робертса нет уже слишком долго, а его молчание слишком безжизненно. Ложь я ненавижу из-за ее несправедливости: правда после нее становится ущербной.

Сейчас вместо пиццы с Лэнгом я сижу на диване и ем попкорн, просматривая запись с камеры (бог весть что там накопилось за несколько недель). В какой-то момент набираю номер матери.

– Ах, какая прелесть и новизна! – приветствует меня она. – Не я тебе, а ты мне звонишь… Надо же, чудеса в самом деле случаются.

– Не буду отвечать на твой несуразный комплимент.

– Ах вот ты какая. – Она смеется.

– Мама, скажи-ка, ты помнишь Нолана Брукса?

– Нолана? Хмм… Ну так, примерно, да.

Моя память встряхивается:

– Его отец, кажется, погиб в аварии на лодке, верно?

– В самом деле…

– А мать вроде жива?

– Да нет. Тоже умерла. Кажется, сердечный приступ, хотя точно не помню. У нее после смерти мужа вроде появились какие-то проблемы. Чего, впрочем, и следовало ожидать.

– А проблемы какого свойства?

– Да где ж мне вспомнить… Память уже не та. А что?

– Да я на этого Нолана сегодня натолкнулась. Он теперь владелец «Брукс энтерпрайз». Того самого, под которым сейчас служба стриминга и городская кабельная сеть.

– Ничего себе… Широко размахнулся.

Мы болтаем еще несколько минут, и я за это время доканчиваю просмотр записи с камеры. На ней ничего нет. Как будто со смертью Ньюмана Смита сгинул и мой преследователь. Может, Ньюман все-таки им и был? Он меня ненавидел. С другой стороны, он мог быть просто живой, дышащей марионеткой Поэта, ныне покойной и, следовательно, списанной в утиль.

Позже, укладываясь спать, я начинаю чувствовать, как в моем сознании копошится притихшая тьма. Попытка очистить от нее ум не удается. Я проваливаюсь в свой внутренний ад, на этот раз вновь переживая ту ночь, когда погиб мой отец. Мы ссоримся, орем друг на друга, а затем прямо за его спиной показывается Ричард Уильямс. Я смотрю в эти неподвижные, тлеющие ненавистью глаза, кричу отцу что-то предостерегающее, но уже поздно.

Как в замедленной съемке, я звоню в 911, пытаюсь унять кровотечение, зову на помощь. Исхожу воплем на какой-то стоящий вне поля зрения, размытый расстоянием мужской силуэт в худи с капюшоном: «Помогите! Помогите! Пожалуйста!» Но тот безмолвно поворачивается и уходит.

Глава 101

Этот кошмар я часто вспоминаю на протяжении последующих нескольких дней. Само собой, Поэта на момент смерти моего отца нигде не было. Вчера я узнала, что Ричард Уильямс мертв. И два монстра в моем сне слились воедино. Но все равно этот кошмар меня преследует.

Следующие несколько дней проносятся мимо меня в вихре разочарования, которое едва оставляет время на такую ерунду.

Я возвращаюсь в участок, где у меня происходит неловкая встреча с капитаном. Шеф просто держится подальше. Наша команда начинает составлять список подозреваемых, не сказать чтобы длинный. Я проверяю Нолана Брукса и Даниэля, которого в бытность охранником дома мы уже проверяли. Оба подходят по возрасту и семейному положению, но не более того. Я даю себе зарок не зацикливаться на каком-то конкретном человеке, но встреча с Ноланом меня напрягает. Его офисы располагаются на той площади уже с десяток лет. Так что он не возник внезапно. Просто я его нашла.

Уэйд сейчас за несколько штатов от меня разыскивает убийцу копов, намотавшего уже три пожизненных срока. Так что мои ночи проходят в одиночестве, поскольку от Лэнга я держу круговую оборону. С ним мы, наверное, могли бы стать отличной супружеской парой, так как научились филигранно избегать того, что между нами не так. Настолько, что я начинаю задаваться вопросом, почему никак не могу успокоиться. Их сделку с отцом мне не изменить, а в полиции я официально больше не числюсь.

В итоге мы находимся на той стадии, когда дело вязнет, порождая общее уныние. Мы получили некоторые результаты по рандомным тестам из лаборатории, но это не дает делу никакого развития. Мы работаем по десяти разным ракурсам, от частной мадам до надзора за сотрудниками «Брукс энтерпрайз». Нам известно, что интервал между двумя последними жертвами Поэта довольно краток, что усугубляет прессинг. Все следственные действия по этим делам требуют времени, но чувствуется, как часы неумолимо тикают.

Во вторник я сижу в конференц-зале с Лэнгом и Чаком, когда среди дня мне звонит Нолан Брукс.

– Хорошие новости. В нашем уставе предусмотрен отказ от ответственности фирмы за правонарушения отдельных сотрудников. Так что завтра к вечеру подготовлю для вас список.

– Звучит ободряюще, – говорю я. – Мы это ценим.

– Ну а как насчет того кофе? Заодно передам список.

– Идет. Во сколько?

– Как насчет семи, в том кафе возле меня? Извини, что раньше не получается. Работаем на износ.

– Годится.

Мы отключаемся.

– Брукс говорит, что завтра вечером передаст мне список сотрудников. Встречаемся с ним в кафе.

– Тебе все еще не по себе в его присутствии? – интересуется Лэнг.

– Ну да, как-то так… Мне вообще не нравится связь с моим прошлым. Хотя, помнится, однажды я столкнулась с еще одним моим бывшим знакомым, несколько месяцев назад. А бывали случаи, когда люди находили меня в «Фейсбуке». Случается всякое.

– Только они тебя не донимали, – замечает Лэнг.

– Нет, хотя и серийный убийца за мной тоже не шастал… Посмотрю, какое у меня будет ощущение после встречи за кофейком.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спрашивает Лэнг.

– Пожалуй, лучше сделать это на дружеской ноге. Так что пойду одна.

Лэнг, понятно, упирается, но дел выше крыши, и из экономии времени нам лучше действовать обособленно. Через несколько часов я выхожу из участка и натыкаюсь прямо на шефа. То есть моего крестного.

– Вот она где, – говорит он, как всегда, с ласковой ворчливостью, но вместе с тем холодновато. – Агент Джаз собственной персоной… Как у нас движется дело?

От такой подколки я ощетиниваюсь, но подавляю в себе эту вспышку.

– Если честно, то со скрипом.

– Тем своим заявлением насчет подозреваемого мы слегка успокоили город, но у меня недавно снова был репортер, который активно вынюхивал сенсации. И долго молчать у нас не получится.

– Если надо, ФБР может дать совместную пресс-конференцию с вашей командой.

Его глаза гневно вспыхивают, но выражение лица не меняется.

– Если понадобится… Давайте уже, ловите его.

Мой крестный проходит мимо. Я оборачиваюсь и окликаю его, прежде чем он входит в здание:

– И это все, что вы хотите мне сказать?

Он, приостановившись, смотрит через плечо.

– Ты ушла, не спросив меня. Что ж, вот и ладно. Конец истории.

И скрывается в здании.

Я остаюсь с этой его словесной оплеухой, теряясь от мысли, что сейчас произошло. Да в общем-то ничего особенного. До меня это доходит только сейчас. Сплошной сумбур, но нет ни времени, ни сил, чтобы в нем сейчас разбираться. Нужно ловить убийцу. А капризный шеф с моим бывшим крестным могут подождать.

Глава 102

На встречу в кафе я прибываю строго по времени. И уже сижу с крайне необходимым мне белым мокко и небольшим десертом, когда через несколько минут появляется Нолан. Он машет мне по пути к стойке и делает заказ для себя, а я наблюдаю, как он перешучивается с баристой. Этот человек в вальяжном синем костюме с изумрудно-зеленым галстуком хорошо ладит с людьми, харизматичен, источает успешность. У такого есть всё – и нет причин кого-либо убивать.

В порядке ожидания своего заказа он присаживается напротив меня за столик и одаривает чарующей улыбкой:

– Рад снова тебя видеть. Вот, кстати, то, что тебе нужно. – Протягивает мне большой конверт, с которым зашел в кафе.

– Спасибо. Весьма ценная услуга.

Из-за стойки выкрикивают его заказ, и Нолан поспешно за ним встает; в этот момент я успеваю заметить, что у него нет обручального кольца. Ну нет так нет, не все же его носят. Нолан возвращается и садится.

– Значит, пошла по стопам своего отца, верно? – спрашивает он радушно, снова усаживаясь.

– Ну да, – отвечаю я.

– Как он там?

– Погиб.

Глаза Нолана расширяются.

– Ой, прости. Я правда…

– Не извиняйся. Сколько я этих соболезнований переслушала – никакой памяти не хватит… А у твоего отца какая профессия?

– Был программистом. Выходит, я тоже пошел по отцовым стопам.

– А мама как поживает?

– Мама умерла.

Я в ответ не бледнею. Моя работа такого не допускает.

– Понятно. – Сдержанно вздыхаю. – А как?

– Сердечный приступ, когда я учился в колледже. Как раз вскоре после этого я встретил свою жену. Она помогла мне пройти через это. А дедушка с бабушкой у тебя живы-здоровы?

– Да в целом ничего, – отвечаю я без особой охоты. – Правда, у деда деменция. Ну а в остальном все хорошо.

– Да уж… Не позавидуешь. А ведь ум у него был блестящий, насколько я помню. И как такое с людьми приключается?

– Нам это знать не дано.

– Ну да.

На секунду между нами нависает мрачноватая пауза, а затем Нолан вспоминает одного из наших старых учителей. Это приводит нас к разговору о некоторых других учениках, и в итоге я удивляюсь тому, что безудержно смеюсь.

– Хорошие были времена, – говорю я уже смягченно.

– За исключением того единственного случая. Мальчик, который умер.

Неизъяснимое беспокойство скользит по моему позвоночнику. Да, конечно. Об этом происшествии я помню. Мы жили в маленьком городке, и как раз когда я по болезни пропустила урок поэтического чтения, одна из моих приятельниц пришла и рассказала мне о бедном неуклюжем Генри, над которым издевались во время чтения, а затем после урока избили. Позже хулиган, который особенно в этом усердствовал, оказался мертв. Зачем вообще вспоминать об этом?

– Это было убийство, – произношу я, ожидая реакции.

– Так нам внушали много лет назад. Известно лишь, что все мы стали другими после того, как это произошло. А уж что это было…

У Нолана пиликает сотовый, и он хватает трубку, чутко подняв палец: «Женушка».

– Привет, милая. Да. Ну хорошо, захвачу и молока. Домашка? Скажи им, что помогу. Уже в пути. Я тоже тебя люблю.

Он убирает трубку.

– Ну что, было очень весело. Мне пора бежать. – Указывает на конверт. – Дай знать, если понадобится что-нибудь еще.

– Так и сделаю.

Я смотрю ему вслед, и меня беспокоит память о мальчике, который умер, но я откладываю это в сторону. С Ноланом я не ощутила того знакомого зла. Не ощущала я его и с Ньюманом. Тот был злом, но другим. На этот раз я не буду игнорировать свое чутье и чрезмерно сосредотачиваться не на том человеке.

Глава 103

В пятницу я подписываю бумаги на свой новый дом, а затем возвращаюсь к работе. Если точнее, то еду в свой хоум-офис (комнатку с кофейником) и оттуда связываюсь со старшим экспертом ФБР в Сан-Антонио, которому поручала изучить список сотрудников Нолана, числом в несколько сотен. За поздним утренним кофе мы обсуждаем наших возможных подозреваемых, с результатом более чем скромным. Полноценного подозреваемого у нас нет, и напрашивается неутешительный вывод, что в его поисках мне придется полагаться в основном на себя.

В попытке выяснить, чего же нам не хватает, я провожу бóльшую часть дня у себя на квартире, разглядывая стихи, теперь расклеенные по моей стене наверху. Я знакомилась с выборкой экспертных оценок насчет подтекста этих стихов – в целом путь в никуда. Ответ на то, кто такой Поэт и как его разыскать, содержится где-то в текстах. Но никак не получается разгадать шараду, которую они собой представляют. Спустя несколько часов я укладываюсь в постель, по-прежнему решая осточертевшую головоломку, что-то черкая у себя в блокноте. Так и засыпаю с ним на груди. Но и сон не несет покоя. Меня вновь преследует кошмар, где гибнет мой отец, а за нами наблюдает незнакомец в худи, игнорируя мои мольбы о помощи.

Грудь мне словно стискивает обруч, когда я просыпаюсь от звонка Уэйда.

– Мы его поймали, детка! Охота закончена. Этот ублюдок убил пятерых, но шестого не успел: в дело вмешался я.

– В тебе я не сомневалась. Просто кошмар, что столько людей погибло…

Мы немного говорим об этой самой охоте и всем, что с ним связано; попутно я пытаюсь как-то стряхнуть с себя тяжелую, без желанного отдыха ночь.

– Сегодня вечером возвращаюсь домой, – объявляет Уэйд. – Как насчет ужина где-нибудь, на ночь глядя?

Я делаю встречное предложение:

– А если не ужина, а рабочего обеда? Днем я еду на днюху к дедушке, а дальше еще не распланировано.

– Годится. Подъеду. Позвоню тебе, когда приземлюсь.

Мы рассоединяемся, и я отправляюсь на пробежку. По окончании ее, как обычно, захожу за кофе, и на этот раз, когда выхожу, мимо снова пробегает тот самый «неоновый», давая мне странное ощущение дискомфорта. Свой кофе я впихиваю кому-то из прохожих и бросаюсь следом, но к тому времени, как добираюсь до угла, бегуна уже нет. Я звоню Чаку и прошу срочно проверить дорожные камеры, но удача нам не светит и на этот раз: лицо бегуна скрывает бейсболка, а невдалеке от моего дома он теряется из виду.

Этот инцидент беспокоит меня все утро, борясь за первенство с моим ночным кошмаром. На адреналине и с несколькими часами времени в запасе я направляюсь в квартал Авы. Там опять беру сэндвич с яичным салатом и иду в библиотеку. К счастью, тот укромный столик, который я облюбовала во время предыдущего визита, свободен. Я сгружаю на него тома поэзии, сажусь и начинаю просматривать их в поисках любых намеков на разгадку Поэта и посланий, которые он оставляет со своими жертвами.

Сэндвич уже наполовину съеден, когда моя рука невзначай останавливается на томе Томаса Элиота «Бесплодная земля». Второе издание той самой книги, которую я во время посещения видела у моего дедушки. Совпадение слегка пугающее, как будто сама вселенная стремится мне что-то сказать.

Я открываю обложку, и мой взгляд непроизвольно останавливается на формулярной карточке с именем абонента. По спине скользит льдистая струйка. Это имя я хорошо знаю: Ава Ллойд.

Словно со стороны, слышу свой резкий вдох. Мне неприятна мысль о том, что издание этой книги всего несколько дней назад было в комнате у моего дедушки. Немного успокаивает напоминание, что произведение это широко известное и преподается на многих курсах литературы. Так что дело здесь вовсе не в дедушке. Речь идет о сумасшедшем, которого я называю Поэтом. Подсказка, по полному кругу приводящая меня обратно в класс, к первой кличке, данной Поэту Робертсом: «Профессор».

Я набираю Чака.

– Мы уже смотрим преподавателей Авы?

– Профилю никто из них не соответствует.

– Смотри глубже – на их семьи, друзей, контакты. Нужно искать любой курс, где изучается «Бесплодная земля» Томаса Элиота, аннотированная. Выясни также, не посещал ли кто-нибудь из жертв в каком-либо городе или штате занятия, где эта книга значилась в учебной программе. – Я хмурюсь от внезапной мысли. – Ава практиковала еще и частные занятия. Может, она сама использовала эту книгу в своей учебной программе… Выясни у криминалистов, есть ли в ее учебных планах какие-то указания на поэзию и, в частности, на это произведение.

У меня оно, например, значилось точно. Мы обсуждали его в нашем пен-клубе, и отмечали его уникальную структуру и содержание. Лично меня тогда вдохновляло превознесение этой поэмы моим дедом. Но кто-то мог аналогичным образом повлиять и на Аву.

– Понял, – говорит Чак. – Сделаю. Займусь прямо сейчас.

– И поищи, не было ли среди тех, с кем она связана, завзятых библиофилов по поэзии. Или меломанов по джазу, – после некоторого колебания добавляю я.

– Кстати, – вспоминает Чак. – Мы ведь прочесали все джазовые магазины по штату. Из тех, кого мы ищем, не замечен вроде никто.

– Ну конечно, – бормочу я. – Спасибо, Чак. Знаю, сегодня суббота, а я вот так по-хамски тебя дергаю…

– Потому что нас самих теребит Поэт.

После нашего разговора я задумываюсь, на то ли дерево вообще карабкаюсь с этим литературным опусом. В целом, мне кажется, на то. Хотя и Ньюман смотрелся «тем» деревом… На укол негатива я морщусь, но не реагирую. Лэнг прав: ни к чему хорошему такое самокопание не приводит. Ньюман и вправду оказался грязным педофилом. Так что я не ошиблась, почуяв в нем монстра. И не нужно себя грызть, иначе для своей работы я не гожусь.

К счастью, литературный анализ «Бесплодной земли» мне без надобности: за изучением этой конкретной поэмы и поэта мы ох сколько часов провели с дедом. Чутье подсказывает, что я могу к чему-нибудь прийти, если подниму остальные книги стихов, просмотренные Авой. И тут оказывается, что ее подпись стоит в формуляре не только Т. С. Элиота, но и еще множества авторов.

Впору орать от тоски. Но лучше не надо.

Я встаю и спускаюсь на стойку регистрации, где предъявляю значок:

– Мне нужен список всех, кто за последние два года выписывал определенную книгу стихов.

Меня встречает взгляд лани в свете фар, и женщина, именующая себя менеджером, наконец отвечает:

– На это нужен ордер.

Расстроенная, я возвращаюсь на место и звоню насчет ордера Эвану.

– Одна из жертв брала в библиотеке книгу стихов, – объясняю я. – Только не говорите, что этого недостаточно. Организуйте мне ордер.

– Давайте обсудим это в понедельник.

– Но вы ведь, если что, можете и поднажать.

– Слишком мелкий масштаб, – говорит он.

– Ваша помощь сейчас была бы особо ценной.

– За вами теперь стоит ФБР.

– В таком случае, – бросаю я, – молитесь, чтобы он до понедельника не прикончил еще кого-нибудь.

Обрываю связь и фотографирую все подписи в формулярах. А затем, помедлив, возвращаюсь к «Бесплодной земле». С формуляра на меня смотрит еще одна подпись – той женщины-ветеринара из Браунсвилла.

Я не ошиблась. Здесь в самом деле что-то прощупывается. Адреналин захлестывает, и я снова набираю Эвана.

– Жертва не одна. Их две.

– Две?

– Да. И обе брали одну и ту же книгу. Достаньте мне ордер.

– Попробую пробить.

Я обрываю связь. Или он обрывает. Неважно. Мне нужен ордер, и именно сейчас.

Встав, возвращаю книги на полку, собираю вещички и спешу вниз к машине. Едва сев за руль, набираю Лэнга:

– У моего деда день рождения. Ты приглашен. И надо поговорить.

– А тортик будет?

Я закатываю глаза и даю отбой.

Глава 104

Едва я откладываю трубку, как меня осеняет, и я снова ему перезваниваю:

– Лэнг, будет тебе торт. Пропустить эту вечеринку я не могу: не хочу подводить дедулю. Но есть одно «но»: я в цейтноте.

– Что делается и что именно нужно сделать?

– А вот что. Библиотека закрывается раньше, чем я успеваю с вечеринки. И уважение к деду не позволяет мне с нее спешить. Между тем нам в библиотеке позарез нужны записи с камер наблюдения. Добудь их и высматривай на кадрах любого, кто может быть у нас под колпаком или же часто посещает раздел поэзии. Я нашла вот что: и Ава, и жертва из Браунсвилла, которая ходила здесь в школу, отметились в карточке формуляра одной и той же книги стихов, где звучит тема суда.

– Сейчас же туда отправляюсь. Позвоню, как только заполучу записи.

Мы заканчиваем разговор, и я лихорадочно соображаю. Преступником может быть кто-то, кого мы даже не рассматривали. Скорее всего, кто-нибудь, кого мы даже не держим в поле зрения. Я набираю Чака и сообщаю последние новости, доводя до него, насколько важным стало исследование, которое он в данный момент осуществляет.

Через четверть часа я подъезжаю к дому престарелых Джорджтауна, в паре километров от тех мест, где прошло мое детство. Как раз когда я паркуюсь, звонит мой мобильный. На дисплее номер Лэнга.

– Что-то есть? – с ходу спрашиваю я.

– Здешний персонал вызвал своего спеца из секьюрити. Он сейчас в пути, чтобы мне помогать.

– Наш убийца может быть…

– Сотрудником службы безопасности. Я знаю. Занимаюсь этим вопросом.

Поскольку мама не знает, что я вернулась в правоохранительные органы, оружие и значок я с себя снимаю. В доме престарелых меня препровождают в рекреацию. Там вовсю идет гулянье с воздушными шарами и серпантином, тортами и смехом. Танцуют под буги-вуги все, кто может, – и обитатели, и гости, и дедушка с бабушкой. Я захожу с задорной улыбкой, а мне навстречу выскакивает мама и обнимает меня. Весь следующий час я вся в родне и веселье. Мы едим торт, и я рядом с дедулей подпеваю старым хитам пятидесятых (как меня звать, он, видите ли, не помнит, но слова песенок знает наизусть).

В разгар гуляния Лэнг шлет эсэмэску, что готовится отсматривать материал за истекшие полгода. Для этого он едет обратно в участок, где просмотром заниматься удобнее, а под боком есть помощь. Зная, что все в надежных руках, я позволяю себе расслабиться и возвращаюсь на вечеринку. Еще через два часа сижу в комнате дедушки: именинник отдыхает, а я болтаю с мамой и бабушкой Кэрол.

Они беспечно смеются, и я диву даюсь, насколько близки бабушка с мамой, хотя они и не кровные родственники. В свое время дедушка усыновил моего отца, а бабушка Кэрол – жена деда вот уже полвека – тоже не приходится маме кровной родственницей. Тем не менее, когда я была подростком, они переехали к нам, и моя мама была единственной, кто о них заботился. Душевно она была к ним ближе, чем за все время мой отец. Может, потому, что в детстве она сама лишилась родителей. Или из-за того, что перепады отцова настроения с их переездом к нам оказались обузданы.

– Как я рада, что ты приехала, родная, – говорит мама, тепло сжимая мне ладонь.

– Ты-то, наверное, думаешь, он не знает, что это ты. – Бабушка с улыбкой кивает. – А мне вот кажется, что знает.

Я улыбаюсь и легонько сжимаю ей руку. Добрая женщина, которая все еще красит свои седины в каштановый цвет и любит возиться на кухне. Дедуля обожает ее выпечку. Сложно даже представить, насколько ей тяжко сознавать его полное беспамятство касательно их совместной жизни.

– Я тоскую по тем дням, когда мы с дедулей слушали джаз и говорили о поэзии.

– Я кое-что вспомнила, моя милая, – говорит бабушка. – У твоей мамы на чердаке хранятся все его старые альбомы с поэзией и пластинки джаза. Если хочешь, все они твои.

Я сажусь прямее.

– Правда?

– Правда. – Бабушка благодушно кивает. – Бери их. Пользуйся в свое удовольствие. Дедушка был бы только рад.

Мысль о том, что в этих воспоминаниях может вскрыться нечто, способное послужить триггером для раскрытия дела, заставляет меня подняться на ноги.

– Я еду туда прямо сейчас.

Мать ловит меня за руку.

– О боже! Ты ведь работаешь над тем делом, о котором везде ходит разговор… Поэт, кажется?

– Мама…

– Но я-то думала, ты уволилась?

Тон матери резкий, даже обличающий.

– Я – консультант ФБР. Нам нужно обязательно схватить этого типа.

– Но на пресс-конференции вроде говорилось, что убийца изолирован и никакой опасности для населения нет. Или я что-то путаю?

Резкость в голосе уже отсутствует, но возвращается беспокойство.

Я холодно смотрю перед собой.

– Они солгали. Он причиняет боль и страдание. И жертв намного больше, чем известно общественности.

Мать опускает ресницы, но затем поднимает на меня полные тревоги глаза:

– Только, ради бога, не дай себя убить.

– Не дам.

Я не обещаю. Мы оба понимаем, что обещать такое с моей стороны глупо.

Встает моя бабушка и обнимает меня, опустив свою голову мне на грудь. Вот он, человек из тех, кто освещает жизнь и заслуживает защиты. Тот, ради кого я и делаю свою работу. Она смотрит снизу вверх и гладит меня по щеке.

– Надеюсь, на том чердаке найдется что-нибудь, что поможет его поймать.

– Я тоже надеюсь, Ба.

Крепко обнимаю ее и маму, после чего нежно целую в лоб моего спящего старикашку. Сердце так и сжимается. Боже, как бы я хотела поговорить об этом деле с ним… Но остается довольствоваться лишь воспоминаниями о нем. Пусть они будут источником вдохновения, которое позволит мне поймать Поэта.

Я направляюсь к двери, и тут меня со спины окликает мать:

– Милая!

Я оборачиваюсь.

– Да, мам?

– Я сложила все бумаги от пен-клуба, который ты вела, в коробку с вещами дедушкиного кружка поэзии.

Я разом краснею и бледнею:

– Дедушка что, преподавал в кружке?

– А ты разве не помнишь? – спрашивает мама. – У него все время крутились дети. Разные ученики, которых он наставлял.

Сердце на волне адреналина колотится как бешеное.

– Я что-то не припомню… То есть помню, как он помогал мне создавать мой, но впервые слышу, чтобы у него был еще и свой.

Мать взмахивает рукой.

– Ты к той поре уже отучилась. А у него это был даже и не кружок, а так, просто наставничество. Досуг на пенсии.

– Ну да, – соглашается бабушка. – Досуг и репетиторство. Кружка никакого не было. Твоя мать путает. Можно подумать, ей столько же лет, сколько мне… – Она смеется. – Твой дед больше любил наставлять и обучать тет-а-тет. Там в коробках много всего интересного. Глянь, милая. Тебе, наверное, это будет в удовольствие.

Я киваю и отворачиваюсь, теперь уже не сомневаясь, что одержимость Поэта мной во многом объясняется одержимостью моим дедом.

Глава 105

В машине я первым делом возвращаю на места пистолет и значок. Дорога до нашего семейного гнезда короткая, по проселочной дороге. Впереди распахивается вид на дом – просторный, белый, в свое время настоящий особняк, – что, кстати, вызывает вопросы. Мой отец был детективом. А детективы не заводят себе особняки, если только не занимаются чем-то другим, помимо своей работы.

Я спешу в дом и запираю за собой дверь. Здесь в воздухе витает тонкий аромат корицы. В этом доме, при моей бабушке, всегда пахнет чем-нибудь восхитительно ароматным. Через уютную гостиную с мягкой коричневой мебелью и полками с книгами и безделушками я прохожу в коридор, где спускаю чердачную лестницу. Все это чем-то напоминает сцену из «Каникул»[15], где Чеви Чейз под наклонным потолком блаженствует над коробками воспоминаний. Здесь стоит старенький проигрыватель; я включаю его и ставлю пластинку Луи Армстронга.

После коротких поисков нахожу коробки, на которые ссылалась моя бабушка, с книгами деда о поэзии и джазе. Берусь читать все это, то и дело улыбаясь; просматриваю также рукописный дневник деда, но это все не то, что мне сейчас нужно. Я продолжаю рытье и так нахожу материалы моего пен-клуба. А под ними – учебные записи моего дедушки. Несколько смутно, но я действительно вспоминаю, что к нему ходили какие-то ученики. Вот его годы наставничества и соответствующих заметок. У учеников встречалось даже то, что он именовал, господи прости, «стигматами мастера».

Сердце буквально рвется из груди. Передо мной заметки о наиболее впечатляющих учениках моего деда. Страница за страницей я начинаю знакомиться с каждым – бегло, в общих чертах. Пробегаю заметки о первых четверых, что-то о них припоминая. Затем идет пятый… и я застываю. «Нолан Брукс».

Горло сдавливает ком, и я хватаюсь за трубку, набирая номер Лэнга.

– Это Нолан. Взять его, сейчас же.

– Ты уверена?

– На все сто, Лэнг. Я ходила с ним в школу. Знала его. Его знал еще мой дед.

– Охренеть. Выезжаю за ним прямо сейчас.

– Я обеспечиваю защиту для своей семьи, а затем пулей к тебе.

Мой следующий звонок – капитану Муру.

– Агент Джаз, чем могу…

– Я знаю, кто Поэт. Это личное. Касается меня и моей семьи. Необходимо, чтобы им сейчас же была обеспечена защита. Позвоните в полицию Джорджтауна и немедленно окажите мне помощь. Нужно, чтобы они подъехали в дом престарелых «Сан-Сити», я их там встречу. Об остальном знает Итан Лэнгфорд. Я сама тоже выезжаю.

– Делаю вызов. Извещу одновременно с тем, как выдвинется патруль.

– Спасибо.

Я тороплюсь вниз, параллельно набирая номер матери. Она не отвечает. Я набираю повторно, уже на пути к машине. В ответ безнадежно длинные гудки.

Когда я завожу мотор, мать перезванивает сама.

– Мама, слушай меня. Поэт – убийца, за которым я охочусь, – Нолан Брукс, которого обучал дедушка. Он опасен. Одержим мной, и дедом тоже.

– Нолана я помню. Приятный такой молодой человек…

– Никакой он не приятный. К вам выехала полиция, охранять вас. Я тоже еду. Вы сейчас где?

– О боже… Боже мой…

– Мама…

– Да здесь же, с твоим дедушкой.

– Вот и оставайтесь там, никуда не уходите.

– Ну хорошо, хорошо. Я позову охрану.

Мы отключаемся, и я мчусь, не глядя на спидометр, вперегонки с биением своего сердца. Звонит сотовый, и я машинально хватаю трубку. В ней четкий голос капитана:

– Полиция Джорджтауна выслала две машины.

– Спасибо, капитан.

– Лэнгфорд ввел меня в курс дела. Будьте осторожны.

– Буду, – бросаю я.

Если б Нолан знал, что я за ним слежу, что бы он предпринял? На ком отыгрался бы?

А вот уже и «Сан-Сити». Я въезжаю на парковку. Облегчение захлестывает от того, что сзади останавливаются полицейские машины.

Через несколько минут я обнимаюсь со своими родными и оставляю их на попечении двух компетентных офицеров. Все, теперь пришло время брать Нолана и заканчивать со всем этим.

Глава 106

Я на полпути обратно в Остин, когда на связь выходит Лэнг:

– Дома его нет. На работе тоже. Он уже объявлен в розыск.

– Значит, он знает. Должно быть, видел меня в библиотеке. Не понимаю одно: почему я не почувствовала, что это он?

– Да перестань, Джаззи. Ты – человек, а не Спайдермен. Все это бла-бла-бла про «паучье чутье» – чушь собачья.

– Но ведь я чувствовала его, когда он за мной наблюдал. Почему не ощутила, когда он сидел напротив?

– Да бог его знает. Может, у него раздвоение личности и ты чувствуешь только одну из них, самую большую… Где ты сейчас находишься?

– Почти уже доехала до участка.

– Он будет тебя искать. А ты возьми и позвони ему. Попробуй договориться с ним о встрече.

– Хорошая идея. Где?

– Это ты мне скажи.

– У меня на квартире, – предлагаю я.

– Там он будет чувствовать себя в западне.

– Я просто посмотрю, где он хочет встретиться. Наверное, он звонил мне со своего мобильного. Я тебе перезвоню.

Ухожу со связи и просматриваю журнал звонков в поисках его номера путем автодозвона. Звонок перенаправляется на его голосовую почту.

– Нолан, привет. Это Саманта. Я сейчас навещала дедушку, и у нас там зашел разговор о тебе. Я и не подозревала, что вы с ним столько времени провели вместе. Вот бы немного повспоминать, наверстать упущенное… Сейчас это трудно, он ведь не в себе. Я была потрясена, насколько он подробно о тебе помнит. Позвони, как сможешь.

Вешаю трубку и перезваниваю Лэнгу:

– Оставила ему сообщение. Черт возьми, словно настоящая охота… Встречаемся в участке. Уэйду я звоню за подкреплением.

– Осторожней там.

– А то.

Следом я набираю Уэйда.

– Привет, – говорит он. – А я как раз в аэропорту, иду на посадку.

– Мне сейчас нужна от тебя помощь.

– Что случилось?

– Я знаю, кто он, но он это понял. И пропал из виду.

– Так. Из самолета я выхожу, – говорит он с размеренной прохладцей, в которой между тем сквозит напряженность. – Улечу позже, другим рейсом. Скинь мне информацию, чтобы я мог прямо сейчас начать обзвон.

Я заезжаю на заправку и становлюсь у обочины.

– Сейчас, делаю. Спасибо тебе, Уэйд. Кстати, я его знаю. Вместе росли.

– Вот же черт… Значит, тебя это и в самом деле касается.

– Меня и моего деда.

– Ты где?

– Еду в участок.

– Это хорошо. Там ты будешь в безопасности. Береги себя.

– Всегда, – с наигранной бодростью заверяю я.

– Давай без этих твоих виляний, Сэм. Я серьезно. Будь осторожна и береги себя.

– Да я понимаю. Ты там тоже.

– Я позвоню, когда тут все увяжу.

– Ладно. Спасибо.

– Сэм… Я… То есть мы…

– Я знаю. Аналогично. Давай просто… Короче, возвращайся домой.

– Уже скоро.

Он отключается, и я снова звоню Лэнгу:

– Есть что-нибудь?

– Ни хрена. Мы проверяем дорожные камеры рядом с его домом и работой, но он ведь, сука, технический гений. Теперь понятно, как он избегал обнаружения на каналах видеофиксации. Из прочитанного я вижу, что этот парень перепрыгивает любую технологию, которая у нас здесь есть. Давай уже, черт возьми, подъезжай быстрей. Копаешься как не знаю кто…

На этот раз я даже не возражаю. Он переживает. Как и я. Подобные Нолану убийцы, оказавшись в ловушке, либо зверствуют, круша все вокруг, либо исчезают – бывает, что и с концами. У Нолана есть деньги и ресурсы. Возможно, у него был готов план исчезновения, но ФБР мгновенно рассылает по стране сигнал перехвата. Нолан достаточно умен, чтобы такое предугадать.

Мне вспоминается мальчишка из моего класса, которого убили тогда, много лет назад. Все думали, что он поплатился за издевательства над Генри и что Генри с ним и поквитался. Нолан тоже был из моего класса. Видимо, это он убил того обормота. Может статься, потому, что обормот издевался над Генри за его чтение стиха. Нам было по тринадцать лет. Желудок мне скручивает от осознания. Тот же возраст, что и у мальчугана, которого я убила своим выстрелом.

О боже мой.

Боже мой.

Чувствуя себя совершенно разломанной, в уверенности, что мы имеем дело с закоренелым душегубом с историей убийств наверняка длиннее и глубже, чем мы можем предполагать, я выезжаю на шоссе, думая о том, что мне сказал Лэнг. Что, если в Нолане действительно кроется несколько личностей? Может ли одна из них быть злобной, а другие – нет, и потому я ее не ощутила, находясь рядом с ним? То, что такое зло может столь легко скрываться, просто ужасает. Мы должны поймать его до того, как это зло спрячется где-нибудь там, где его нельзя будет найти. Потому что, укрывшись, оно никуда оттуда не денется.

Глава 107

По приземлении в Остине Уэйд едет не к нам, а в местный отдел ФБР для координации ресурсов, собранных им по всему штату. Мы всей командой, включая капитана, находимся в участке, но около двух ночи решаем все же разделиться на смены. Чака с боем удается отправить домой. Лэнг, едва живой от усталости, упрямо настаивает на желании остаться здесь с ночными дежурными.

– Вы оба нужны нам со свежими мозгами, – напирает он. – Чак – гений, которого нам предстоит выпустить на Нолана. А ты понимаешь всю его поэтическую хрень. Я же, если что, прикорну у капитана.

Он вызывающе смотрит на Мура.

– Можете располагаться, – реагирует тот.

Я соглашаюсь уехать только потому, что думаю поработать дома и выяснить, куда Нолан мог скрыться.

– Может, ключ к разгадке где-нибудь в стихах, которые я упустила, – делюсь я соображением.

На квартире меня должен ждать Уэйд. Лэнг подзывает офицера Джексона, который все это время безотлучно дежурит с нами.

– Убедись, что она благополучно добралась домой и патруль у нее дежурит под самыми что ни на есть дверями. А уже потом сам поедешь отдыхать.

Джексон потирает скулу.

– Понял. Ну что, агент Джаз, едем домой?

Мы направляемся к двери, но меня приостанавливает голос капитана:

– Агент Джаз…

– Да, капитан?

– Будьте осмотрительны.

Эти слова я слышу сегодня от всех, но в голосе капитана при этом угадывается извинение, которое я принимаю со сдержанным кивком. После чего возвращаюсь к делу:

– Надо бы проверить его жену и детей.

– Патруль уже там.

Я снова киваю, и на этом обмен репликами заканчивается.

Офицер Джексон едет вместе со мной, и я, как обычно в последнее время, паркуюсь на улице рядом с домом. Он услужливо стоит у дверцы, когда я выхожу, и здесь к нам присоединяется еще один офицер. Никто из нас не говорит ни слова. Все мы чутко наблюдаем за всем, что нас окружает. На подходе к подъездной двери второй офицер остается снаружи, а мы с Джексоном поднимаемся наверх. Возле двери он говорит:

– Мне нужно осмотреть квартиру.

– Я как-нибудь сама, спасибо.

– Нет. Это необходимо, – Джексон непреклонен. – Я в ответе за вашу безопасность.

Усталость не дает мне спорить. Я протягиваю ему свой ключ и делаю шаг назад. Он исчезает внутри, а я жду. Жду и жду, что-то уж очень долго. Постепенно во мне начинает повышаться адреналин. Я расхаживаю взад и вперед. Что-то здесь не так. Я набираю номер патруля. Телефон почему-то не работает. Пробую еще раз: все равно нет. Кто-то включил портативную глушилку сотового. Из людей я знаю только одного, кто обладает таким мастерством.

Я достаю оружие и осторожно вхожу в квартиру. Меня встречает тишина; никакого Джексона здесь нет. Я начинаю поиск с кухни, затем прохожу спальню, осторожно заглядываю в ванную и гардеробную. Ничего не найдя, подхожу к единственно оставшемуся месту – лестнице, что ведет в чердачную комнатку. Медленно, шаг за шагом, поднимаюсь наверх под громовой стук сердца у меня в ушах. С судорожным вдохом вхожу в комнату, и от увиденного мне сжимает горло, словно тисками. Возле порога бесчувственно лежит Джексон, рядом с ним шприц.

Уэйд привязан к стулу и тоже без сознания, но не голый (по всей видимости, раздеваться он отказался). Не вполне понятно, как Нолан его вырубил или даже просто усадил на стул.

Нолан стоит рядом с Уэйдом, прижимая к его губам таблетку, и в глазах у него тлеет зло, которого при наших предыдущих встречах я не замечала. Теперь я его ощущаю. Значит, Лэнг был прав: Нолан не один, их по меньшей мере двое. Это убийственная сторона его личности, которую я до этого момента не различала. Его обычно чисто выбритые скулы покрыты щетиной, а белая рубашка помята. Он выглядит измотанным – может даже, под наркотиками, – и невыспавшимся. Человек, умеющий держать себя в руках, теряет контроль – по опыту могу сказать, что это бомба, которая вот-вот рванет.

– Они не мертвы, – ровным, механическим голосом говорит он, – пока. Но они могут закончить, как Робертс, и умереть, если ты не будешь делать то, что я говорю.

Подтверждение того, что Робертс мертв, – жестокость, дающая эффект, на который он рассчитывает. Это значит, что он действительно убьет Уэйда и Джексона, а возможно, и меня тоже.

– Нолан, чего ты хочешь?

– Брось пистолет, или я засуну это в рот твоему бойфренду и прикончу его прямо сейчас.

Для себя я решаю, что больше никогда не буду взбрыкивать, если кто-то впредь назовет Уэйда моим бойфрендом. Наверняка и Джексон сделал себе инъекцию, чтобы его спасти.

Я приопускаюсь и кладу пистолет (в ящике стола у меня есть еще один: вот такой я параноик).

– Ладно. Что теперь?

Он указывает на другой стул, который до этого стоял на кухне, а сейчас у стены возле стола:

– Садись.

Я не спорю. Этот стол ближе к нему и Уэйду. Там, в ящике, и лежит мое запасное оружие. Так что находиться там мне на руку. Я делаю, как он велит, – пересекаю комнату и сажусь на стул. Теперь Нолан располагается в профиль ко мне и Джексону. Он позади Уэйда, но по эту сторону от него, и в этом проблема. Он может меня схватить, если я потянусь к ящику.

– Как ты принудил Уэйда сесть? – спрашиваю я, стараясь, чтобы он не умолкал. – Он вон какой здоровый…

– Размер и масса – не оружие против наркотиков. Он даже не понял, что я здесь.

Видимо, Нолан напал на него сзади.

– А Джексон? Он сделал себе укол, чтобы защитить Уэйда?

– Именно так. Я не был уверен в такой его смелости, но он меня опроверг.

А я в Джексоне еще сомневалась… На душе от этого просто дерьмово.

– Что ты им вколол?

– Героин. Мощную дозу. Вот что им сейчас нужно. – Нолан лезет в карман и вынимает два шприца. – Повышение уровня адреналина. Это может вызвать сердечный приступ, но в этом их единственная надежда.

От этих слов у меня самой чуть не останавливается сердце.

– Сделай им уколы, и я сделаю все, что ты захочешь.

Нолан по-прежнему держит таблетку, а также шприцы. Таблетка у Уэйда сейчас не во рту, но вряд ли я смогу управиться с ним прежде, чем он это изменит.

Словно чувствуя мой ход мыслей, Нолан швыряет шприцы через всю комнату, подальше от бесчувственных тел, а затем, к моему удивлению, выхватывает из-за брючного ремня пистолет и тычет им в голову Уэйда.

– Ты хоть немного, но соображаешь, верно? И может, больше не будешь раздумывать, как лучше на меня наброситься? Ты ведь думала об этом?

– Нет, – лгу я, понимая, что он может всех нас застрелить, хотя и не верю, что он это сделает. Он не любит пачкаться. Но мне также неизвестно, куда делась та таблетка цианида. И сейчас у Нолана дрожит рука. Он на взводе. Из него уходит самоконтроль, который он так в себе ценит. И он может начать действовать, если его в этом не опередить.

– Все это я сделал для тебя и для высшего блага, – говорит он. – Тебе нужно посвятить себя ему. От этого зависят судьбы мира. Я убил твоего отца. Я убил Робертса. Они отвлекали тебя. Они удерживали нас порознь.

– Моего отца ты не убивал, – возражаю я. – Это сделал Ричард Уильямс.

– Но это убийство проплатил ему я. Твой отец не заслуживал фамилии Джаз и того, что оно значит для этого мира. Фамилия Джаз – это всё. Она – символ царственности. Ее нужно оберегать. Твоего отца пришлось вычистить из родословной. А затем на пути встал Робертс. Ты должна была быть подле меня. Тебе предстояло обучиться. Они же все являли собой препятствие. Я заплатил Уильямсу, чтобы он их всех устранил: твоего отца, Робертса, Ньюмана.

Резким вдохом я пытаюсь унять проходящую через меня волну шока. Нолан убил моего отца? Он считает, что мы действительно кровные родственники моего деда… а если я скажу иначе, он может нас всех сейчас порешить. Я пытаюсь собраться воедино; просто сфокусироваться и сохранять спокойствие, заставляя его говорить. Мой отец мне слишком близок; тема живой эмоции, которой я себе позволить не могу. Особенно сейчас.

Я меняю ракурс:

– Но зачем было убивать Ньюмана? К чему вовлекать его? В чем смысл?

– Я его подставил, отдал тебе. Мне хотелось, чтобы ты его осудила и испытала удовольствие от того, что он мертв. Что это было правильное, праведное решение.

Я в самом деле это ощутила. Испытала удовольствие от его смерти, и это меня пугает.

– А вот Ричард Уильямс покончил с собой.

– Его убил я, потому что он хотел устранить в том числе и тебя. – Нолан опускается передо мной на колени. – Я всегда буду тебя оберегать. Я люблю тебя. Люблю твоего дедушку. Тебе лишь нужно доказать, что ты осознаёшь свою судьбу. У тебя есть долг. У тебя есть долг!

Последнее он гневно выкрикивает прямо мне в лицо.

Я почему-то никак не реагирую. Мой голос тих и сдержан:

– Сделай инъекцию Уэйду и Джексону, и мы уйдем. Мы выберемся отсюда, и ты сможешь меня обучить. Я хочу делать то, что считаю нужным.

– Ты не понимаешь. Это просто слова. Ты не…

– Я знаю, – быстро перебиваю я.

На самом деле я понятия не имею, что он несет, но пытаюсь это обойти:

– Сегодня я навещала своего дедушку. И все для меня сложилось воедино.

– То есть ты пришла к пониманию?

– Да.

– Скажи мне, что ты поняла.

Я использую то, что собрала по кусочкам:

– Поэзия есть Библия жизни. Ее Евангелие.

Руки Нолана по-прежнему дрожат. Он не любит оружие. Чтобы застрелить отца, ему пришлось кого-то нанимать. Возможно, мне удастся с ним сладить. Мне нужно с ним сладить.

– Верно, – говорит Нолан, становясь передо мной. – Все верно. Те, кто грешат против великих слов, должны быть устранены прежде, чем нарушат равновесие Вселенной. Твой дедушка носил фамилию Джаз неспроста. И ты Джаз по определенной причине. Джаз и поэзия зарождаются в душе Вселенной. Он хранил это равновесие. Я помогал ему его сохранять. Равно как и тебе суждено делать это впредь.

Я моргаю, на мгновение оглушенная догадкой. Он хочет сказать, что мой дед был убийцей? О господи, только не это… Пожалуйста, подтверди, что смысл его слов иной!

Глава 108

Нет. Мой дедушка не может быть убийцей. Не поверю ни на минуту.

– Мой дедушка? – спрашиваю я, требуя от Нолана истинных ответов.

– Да. Конечно, твой дедушка. Он научил меня важности нетленных творений, тому, как они повлияли на мир. Он хранил равновесие, но, когда его поместили в тот дом, потерял рассудок. Потерял способность сохранять мир – и тот сошел с ума. Я чувствовал приближение этого. И вмешался еще до того, как он отправился в то ужасное место, которое его столь недостойно. Я должен был ступить на эту стезю. Должен был надзирать за великими произведениями и устранять за него грешников.

– Мой дед убивал грешников? – задаю я вопрос, затаив дыхание в ожидании ответа.

– Нет. – Это слово Нолан произносит едва ли не сокрушенно. – Нет. Но у него был я. Он мной располагал. И я делал все это для него. Мы вместе читали эту книгу. Я знал, чего он хотел.

Мои мысли возвращаются к хлопьям и томику Элиота в доме престарелых.

– Ты его там навещаешь?

– Часто.

– Нам надо навестить его вместе.

– О да. – Его глаза озаряются, но это опасный, изменчивый свет безумия. – Мы должны, обязательно.

Я подаюсь вперед.

– Скажи мне, что я должна делать.

– Долг. Ты должна выполнять свой долг.

Пистолет находится между нами. Нолан может меня застрелить, но он близко. Так близко… Действуя на инстинкте, я протягиваю руку и мягко прижимаю ее к его лицу.

– Спасибо. Я так признательна тебе за то, что ты был рядом с моим дедом…

Нолан отзывается на прикосновение, и это тот самый единственный момент, который мне удается улучить. Я хватаю со стола диспенсер для скотча и грохаю им Нолана по голове. Он вздрагивает и роняет пистолет. Я рвусь к нему, но Нолан пихает меня обратно на стул и прижимает к стене.

– Ах ты сука! Тварь! Грешница! – вопит он мне в лицо.

Я отчаянно силюсь ухватить что угодно, неважно что, и тут рука нащупывает на проигрывателе пластинку. Я наотмашь бью его ею по лицу. Пластинка лопается, и Нолан снова отскакивает назад, но не успеваю я дотянуться до пистолета на полу, как он сшибает меня, отчего воздух комом застревает в груди, и притискивается ко мне сверху. Мои руки судорожно тянутся ухватить что-нибудь для удара, но единственное, что я нашариваю, – это обломок джазовой пластинки.

Железные пальцы Нолана смыкаются у меня на шее и душат. Я извиваюсь, но он большой и несравненно сильнее меня. Я уже не могу дышать, в глазах плывут темные круги. Между тем к моему рту неумолимо приближается таблетка. Я отворачиваю голову и отчаянно, из всех сил тычу обломком Нолана в лицо. Что-то происходит, и он с воплем срывается с меня. Я перекатываюсь на колени: оказывается, обломок засел у него в глазу. Я хватаю пистолет, но в эту секунду Нолан с демоническим криком вновь кидается на меня.

Я не медлю ни мгновения.

С грохотом выстрела он отлетает назад, с алой гвоздикой раны на груди. Я стреляю еще раз, для верности. Если этот безумец вскочит, Уэйда и Джексона мне не спасти.

– Джаз! Сэм! – слышится голос Лэнга.

– Здесь, наверху! – кричу я.

Я бросаюсь за шприцами с адреналином: вот они, бесценные, как спасение. Лэнг появляется в дверях, и я кидаю ему один из шприцев, молясь, чтобы это было то, что сказал Нолан. Времени мешкать и что-то выяснять у нас нет.

– Что это? – спрашивает Лэнг.

– Адреналин, дай-то бог, – задыхаясь, отвечаю я. – Коли Джексона прямо в сердце.

Я подползаю к Уэйду, рву на нем рубашку и нащупываю нужное место. Руки на удивление твердые: колебаться я не могу. Игла вонзается ему в сердце. Уэйд тут же закашливается и приходит в чувство. Рядом с помощью Лэнга оживает и Джексон.

– Господи, спасибо тебе, – бормочу я, проседая плечами от облегчения.

Лэнг на телефоне вызывает 911. Сквозь жгучую пелену слез в глазах я обхватываю ладонями лицо Уэйда:

– Только попробуй мне умереть. Ты меня слышишь? Не вздумай уйти.

– Куда ж мне от тебя, лапа, – улыбчиво мямлит он, и мне эта его «лапа» сейчас дороже всего на свете.

– Да не жми ты его так, – выговаривает мне Лэнг. – Любовные игрища прекрасны, но только не на людях.

Смеясь сквозь жар слез, я отпускаю моего Уэйда. Бригада «скорой» врывается буквально через минуту. В машине я, понятное дело, еду вместе с Уэйдом. Держу его за руку, а он целует руку мне.

– Я в порядке. Вот все и кончено. А это главное.

Да, действительно. Дело закончено. Нолан мертв, хотя след от него неизгладимо останется во многих жизнях. В том числе и в нашей.

Глава 109

Обыски в доме Нолана и офисах его фирмы мало что дают: для закрытия дел об убийствах, которые он предположительно совершил, элементарно недостает улик. Его технические навыки и ресурсы оставляют лабиринт возможных тайников, которых нам, может статься, полностью никогда не раскрыть. Самое болезненное то, что мы до сих пор не нашли Робертса. Есть надежда, что когда-нибудь мы это сделаем, но пока это лишь выдача желаемого за действительное.

Вскоре после смерти Нолана я встречаюсь с его женой, от которой толку тоже негусто. Она утверждает, что понятия не имела о серийных злодеяниях своего мужа. В принципе, оснований не верить ей у меня нет, но вот как относиться к такому ее невежеству – вопрос сложный. Знакомлюсь я и с ее детьми – очаровательные ребятишки. Не хочется даже верить, что они могут стать такими же, как их отец с его маниакальностью (себе я втайне клянусь держать их в поле зрения).

Вскоре после той встречи я посещаю парк возле речки, где в своей хибаре был убит тот наемник Ричард Уильямс. Прогуливаясь вдоль речки, случайно обнаруживаю ствол дерева, на котором вырезана буква «U». По спине у меня ползет невольный холодок.

С официальным закрытием дела жизнь наконец начинает возвращаться в привычное русло, и я пытаюсь прибиться к новому берегу. Переезжаю в свой новый дом, недалеко от Уэйда, и устанавливаю там камеру – куда ж без нее. Мой переход из одного ведомства в другое все еще в процессе, но мы с Уэйдом над этим работаем. Не знаю почему, но я так и цепляюсь за свою роль консультанта ФБР, без согласия на постоянную должность.

С Лэнгом мы о моем отце больше не заговариваем, а размолвка между нами то ли есть, то ли уже нет. Он по-прежнему заявляется в совершенно неурочные часы – короче, все такая же заноза в заднице, но без него и его выходок я, наверное, заскучала бы.

А веду я себя как примерная дочь и внучка, особенно сегодня, в День благодарения. Сегодня дома на побывке мой дедуля, по-прежнему ходкий на ногу, разве что ум малость не поспевает. Мне удается затащить его на чердак, и мы с ним сидим здесь вместе, читаем стихи и слушаем джаз. И знаете что? В какой-то момент он посмотрел на меня и сказал: «Моя Саманта». Это вмиг стирает в моей жизни все скверное и оставляет только с хорошим. То, что мне особенно нужно после столкновения со злом, которое воплощал собой Нолан Брукс. То добро, что дает мне силы и готовность противостоять злу, одолевая его вновь и вновь.

Благодарности

Душевное спасибо детективу Рамиро Де Хесусу (он же Чепин) за то, что стойко выдерживал мой шквал эсэмэсок и звонков с умопомрачительным количеством вопросов. Ваши знания и щедрость были для меня благословением. Я горжусь тем, что смею называть вас «побратимом». Во время работы над книгой вы были для меня бесценным кладезем при описании множества сцен. Благодаря вам и вашим знаниям они звучат гораздо глубже и красочней, чем смотрелись бы при ином раскладе.

Спасибо также детективу Трэю Уайту за советы в описании следственных действий офицеров полиции. Поздравляю с наградой «Помощник комиссара полиции в возрасте до 40 лет». Какое славное достижение!

Благодарю доктора Энн Боуд за то, что поделилась своими знаниями о судебно-медицинских процедурах и свойствах цианидов.

Моему мужу Диего: спасибо, что делишься своей любовью к жанрам, основанным на саспенсе. Твоя огромная любовь к триллерам, фильмам и разговорам на темы убийств поистине заразительна. Только ты можешь сказать официанту, что мы не готовы к заказу, поскольку еще не спланировали злодеяние.

С большой любовью к Эмили за годы дружбы и поддержки. «От романтики до убийства» – наш с тобой совместный девиз!

Благодарю моего агента Луизу Фьюри за годы поддержки и указаний пути.

Лиз Пеллетье, мой редактор и издатель – спасибо за содействие, которое помогло все это осуществить. Ты вдохновляешь меня в столь многих отношениях. Спасибо также Лидии и Джессике. Искренне ценю все, что вы обе делаете.

Лайза

Примечания

1

Джеймс Мерсер Лэнгстон Хьюз (1902–1967) – американский поэт, прозаик, драматург и колумнист; известен как один из ведущих и влиятельных писателей культурного «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии».

2

Даркнет – скрытая сеть, соединения которой устанавливаются только между доверенными пирами, иногда именующимися как «друзья», с использованием нестандартных протоколов и портов. Является источником любой, в основном нелегальной, информации и услуг.

3

АТФ – федеральное бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ.

4

ВИКАП – общенациональная программа США, связанная с отслеживанием серийных убийц.

5

«Джуманджи» – серия американских фантастико-приключенческих художественных фильмов.

6

Экслибрис – книжный знак, наклеиваемый владельцами библиотек на книгу.

7

Перевод С. Я. Маршака.

8

ОВР – Отдел внутренних расследований.

9

Джозеф Джеймс Деанджело (также известный как Убийца из Золотого Штата, р. 1945) – американский серийный убийца из Калифорнии, насильник и грабитель, который убил по меньшей мере 13 человек в период с 1979 по 1986 г., подверг сексуальному насилию ок. 50 человек с июня 1976 до июля 1979 г., а также совершил более 100 краж со взломом; пойман в 2018 г. благодаря анализу ДНК.

10

Никчемный. Захребетник. Единодушно. Неизвестный. Уничтожен. Недостойный. Урод. Язва. Неприемлемый (англ.).

11

Роальд Даль (1916–1990) – британский писатель, автор романов, сказок и новелл, поэт и сценарист.

12

Фред Роджерс – ведущий детской телепрограммы «Соседство мистера Роджерса».

13

Образ действия (лат.).

14

Парк развлечений «Шесть флагов над Техасом» символизирует флаги шести стран, управлявших Техасом за его историю.

15

«Каникулы» – американская приключенческая дорожная комедия (реж. Х. Рэмис, 1983), главную роль в которой сыграл актер Чеви Чейз.

Content

Лайза Рени Джонс
Поэзия зла

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Благодарности

Примечания