Колм Тойбин

Волшебник

Colm Tóibín THE MAGICIAN Copyright © 2021 by Colm Tóibín All rights reserved

Перевод с английского Марины Клеветенко

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© М. В. Клеветенко, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

Изысканная проза.

Филип Пулман

Тойбин шокирующе близко подводит нас к тайне самого творчества.

Майкл Каннингем

Как все, к чему Тойбин прикладывает свою искусную руку, «Волшебник» – крупное творческое достижение, невероятно увлекательный, тонкий, мудрый и совершенный роман.

Ричард Форд

«Волшебник», являясь попыткой художественного осмысления биографии, воссоздает жизнь, думы и деяния Томаса Манна. Роман причудлив и ладно скроен, и я полагаю, это тот случай, когда одному автору удалось максимально близко передать мысли другого.

Мелвин Брэгг

«Волшебник» – выдающееся произведение. Уверен, сам Манн его одобрил бы.

Джон Бэнвилл

«Волшебник» – роман невероятно тонкий, чуткий и захватывающий. В нем писатель калибра Тойбина пытается понять, как будто бы несущественные эпизоды обыденной жизни преображаются, превращаясь в искусство.

Джей Парини (The New York Times Book Review)

«Волшебник» – это не просто биография, а произведение искусства, эмоциональное подведение итогов века перемен, и в центре его – человек, который пытается не сгибать спину, но вечно колеблется под ветрами этих перемен.

The Times

Это невероятно амбициозная книга, одна из тех, в которых сокровенное и общественное изящно сбалансированы. Это история человека, который почти всю взрослую жизнь провел за письменным столом или прогуливаясь с женой после обеда. Из этой упорядоченной жизни Тойбин создает эпос. Он заставляет Манна после получения в 1929 году Нобелевской премии рассуждать о том, что стиль его сочинений – «тяжеловесный, чопорный, просвещенный» – не придется по нраву входящим в силу нацистам. Отточенность его прозы, ее сдержанность, неприязнь политических дрязг – эти тихие, неприметные черты, как убедительно доказывает Тойбин, не стоит недооценивать, ибо они защищают нас от сна разума и от порождаемых им чудовищ.

The Guardian

Амбициозное и в то же время глубоко личное исследование жизни изгнанного из Германии писателя Томаса Манна… Содержащий тонкие наблюдения над жизнью и литературой, одновременно дающий потрясающее ощущение исторического масштаба, «Волшебник» написан лаконично и весьма иронично.

Independent

Эпичный и сокровенный, «Волшебник» – это невероятно удачный портрет трех поколений большого, любящего и беспокойного семейства… триумф.

Financial Times

«Волшебник» использует жизнь Томаса Манна, чтобы исследовать сложные взаимосвязи между личным и историческим, публичной и частной жизнью и ускользающую природу самого творчества. Я нахожу это завораживающим.

New Statesman, Books of the Year

Колм Тойбин уже написал несколько поистине выдающихся романов. «Волшебник», возможно, лучший из них.

Sunday Independent

Отличительные черты воздушной прозы Тойбина – спокойствие, точность, сокровенность – остаются неизменными, несмотря на объем и наполненность событиями биографии Манна. В этой тихой саге Тойбин мастерски передает все богатство и сложность незаурядной личности, подтверждая статус одного из величайших современных романистов.

i

Великолепно… совершенный и увлекательный, умный и захватывающий роман.

Scotsman

Одновременно сокровенный и всеобщий… захватывающая, серьезная и превосходно написанная проза, которая с изяществом ставит вечные вопросы.

Irish Times

Удивительно точная прорисовка характеров и острая проницательность делают этот роман невероятно увлекательным.

Daily Mirror

В этом романе, наполненном огромным творческим сочувствием, Тойбин исследует богатый внутренний мир немецкого писателя Томаса Манна.

New York Times, 100 Notable Books of 2021

Виртуозное воссоздание жизни и времени, в котором творил великий немецкий писатель Томас Манн, повествующее о сложных отношениях в семействе Манн и сокровенных сексуальных устремлениях писателя.

New York Times, Best Historical Fiction of 2021

Этот тонкий и содержательный роман повествует о жизни нобелевского лауреата Томаса Манна, автора «Смерти в Венеции» и «Волшебной горы», среди других великих современников.

The New York Times, Critics’ Top Books of 2021

Сплетенные между собой портреты глубокого и сложного писателя и мира, который в течение его жизни меняется до неузнаваемости, должны понравиться как любителям истории, так и ценителям литературы.

National Public Radio: Books We Love, 2021

Хочется описывать последний роман Колма Тойбина «Волшебник» в самых возвышенных выражениях, как нечто ошеломляющее, ослепительное, выдающееся… Если вы готовы погрузиться в огромный и до мелочей продуманный мир, вы будете наслаждаться каждой страницей.

Vogue, Best Books to Read in 2021

Скрупулезный и лиричный, неоднозначный, но сочувственный портрет писателя, который всю жизнь сражался с самыми сокровенными желаниями, собственным семейством и бурными временами, в которые ему довелось жить.

Time, Best Books of Fall 2021

«Волшебник» возвращает литературного гиганта… полифонический и трогательный роман Тойбина очеловечивает Манна. Грандиозный замысел и сокровенные чувства… Главная тема романа, как и прозы Манна, – упадок нравов и морали, семьи, стран и институтов.

The New York Times

Мистер Тойбин умеет писать очень лаконично, и передавать состояние тишины и покоя удается ему не хуже, чем диалоги и сюжет. Его стиль захватывает не сразу, а прозрения воздействуют тем мощнее, чем жестче наложенные ограничения… То, что удалось мистеру Тойбину в его изысканно чувственном романе – и что редко удается биографическим романам, – это признание того, что не все можно понять. У «Волшебника» самый возвышенный финал из всех, что встречались мне за долгое время.

The Wall Street Journal

Резкий и остроумный роман, доказывающий, какой приятной компанией может быть нобелевский лауреат и его семейство. «Волшебник» равновелик Манну, и виной тому не только изящная проза Тойбина, но и то, что читатель ждет не дождется очередной остроты из уст родных или гостей Манна.

The Washington Post

«Волшебник», новый роман Колма Тойбина о Манне, противостоит дешевым приемам голливудских биографий, стремясь достичь того, что не удается или что не кажется важным достичь мейнстриму. Как творит художник и может ли настоящий творец жить так, как живем мы с вами?

Vulture

Манн Тойбина интереснее, чем простые факты его, по общему признанию, масштабной биографии. Книга набирает мощь и разгон, когда переживания героя показываются на фоне мировых проблем, в особенности когда Тойбин заставляет Манна осмыслять их в жизни и в искусстве.

The Minneapolis Star-Tribune

Мощно… «Волшебник» мастерски сплетает взгляд Тойбина на личную и внутреннюю жизнь Манна с историей создания его лучших романов. Это выдающийся двойной портрет немецкой истории двадцатого века и ее великого писателя, волнующая ода литературе и музыке; с особой тонкостью Тойбин рисует долгий и успешный брак Маннов… Выдающееся достижение.

The Christian Science Monitor

Вам необязательно считать себя поклонником Томаса Манна, чтобы быть захваченным описанием его жизни, которое предлагает Колм Тойбин в своем новом романе. Он хорошо понимает противоречивую натуру Манна, и самая большая удача – то, что он сумел разгадать его главную тайну.

Seattle Times

Сокровенный портрет Томаса Манна. Тойбин использует писательские приемы, чтобы нарисовать портрет Манна как сложной натуры со своими пороками и глубинами. В «Волшебнике» Тойбин представляет необычный взгляд на создание серьезного искусства и в процессе доказывает, каким могущественным волшебником является сам.

Chicago Review of Books

Ода гению двадцатого века и сам по себе подвиг литературного колдовства.

Oprah Magazine

Это вибрации от силы прозрений Манна и возвышенности сладкозвучной прозы Тойбина. Он превзошел себя.

Publishing News

Захватывающе… Тойбину удается передать зачарованность Волшебником, как называли Манна его дети, который мог заставить сексуальные тайны исчезнуть под насыщенной поверхностью семейной жизни и неординарным искусством… интригующе.

Kirkus Reviews

С помощью своей роскошной прозы, которая тихо пробуждает измученную душу, скрытую за этими литературными шедеврами, Тойбин демонстрирует непревзойденный дар, рисуя карту внутреннего мира гения.

Booklist

Любители литературы захотят погрузиться в это захватывающее переосмысление жизни нобелевского лауреата, немецкого писателя Томаса Манна… Члены семьи Манн ведут свою собственную борьбу – друг с другом и с миром, в котором редко чувствуют себя как дома, – и это получает самое яркое воплощение.

AARP

Волшебник – это волшебство! Разумеется, Тойбин – литературный тяжеловес. Есть такие писатели, которые способны воспарить над миром фактов и вступить туда, где дух и материя соединяются. Тойбин снова доказал, что он один из них.

Fredericksburg Free-Lance Star

Тойбин снова смешивает фактическое и воображаемое, чтобы показать богатство внутренней жизни и подавленную сексуальность человека, чей дар не имеет себе равных и чья жизнь состоит из потребности принадлежать и страданий от невозможности удовлетворить недозволенные желания.

LitHub

Глава 1

Любек, 1891 год

Его мать ждала наверху, пока слуги принимали пальто, шарфы и шляпы. До тех пор пока гостей не провожали в гостиную, Юлия Манн не показывалась. Томас, его старший брат Генрих, сестры Лула и Карла наблюдали с лестничной площадки. Они знали: мать скоро появится. Генриху пришлось утихомирить Лулу, иначе их прогонят спать и они упустят момент. Их младший брат Виктор спал наверху.

С волосами, туго стянутыми цветным бантом, Юлия вышла из спальни. На ней было белое платье и простые черные туфли с Майорки, пошитые на заказ и напоминавшие бальные.

Хозяйка нехотя присоединялась к компании, выглядя при этом так, словно ради гостей ей пришлось оставить место, где даже в одиночестве было куда веселей, чем в праздничном Любеке.

Войдя и гостиную и оглядевшись, Юлия выбирала среди гостей одного, как правило мужчину, кого-нибудь неприятного, вроде герра Келлингхузена, немолодого, но и нестарого, или Франца Кадовиуса, который унаследовал косоглазие от матери, или судью Августа Леверкюна с усиками над тонкой губой, и до конца вечера от него не отходила.

Перед ее заграничным очарованием, ее изяществом и хрупкостью было трудно устоять.

Хозяйка расспрашивала гостя о работе, семье и планах на лето, а в ее глазах светилась доброта. Юлия всегда осведомлялась о сравнительном уровне комфорта, предлагаемом отелями Травемюнде, а также роскошными гостиницами Трувиля, Коллиура или каких-нибудь адриатических курортов.

Затем Юлия переходила к неудобным вопросам. Она принималась расспрашивать собеседника о какой-нибудь уважаемой даме из их окружения. Якобы личная жизнь этой дамы стала предметом спекуляций среди городских бюргеров. Речь могла идти о юной фрау Штавенхиттер, фрау Маккентхун или фройляйн Дистельманн, а то и вовсе о ком-то еще более безобидном. И когда изумленный гость отвечал, что слыхал об означенной даме только хорошее и решительно не способен вообразить ничего, что выходило бы за рамки приличий, мать Томаса замечала, что, по ее мнению, Любек должен гордиться тем, что эта поистине выдающаяся женщина удостоила его своим присутствием. Эту мысль Юлия преподносила словно некое откровение – нечто настолько тайное, что об этом до поры до времени не стоило знать даже ее мужу-сенатору.

На следующий день слухи о поведении его матери и о том, кого на сей раз она избрала своим конфидентом, курсировали по городу, пока не доходили до Генриха и Томаса. В пересказе их школьных приятелей слухи напоминали новейшую пьесу, прямиком из Гамбурга, перенесенную на местные подмостки.

По вечерам, когда сенатор отсутствовал по делам, а Томас с Генрихом, покончив с уроками скрипки и ужином, облачались в ночные сорочки, мать рассказывала им о стране, откуда она родом, – Бразилии. Такой огромной, что никто не знает, сколько людей там живет, чем они занимаются и на каких языках говорят. Стране, стократ крупнее Германии, где никогда не бывает ни зимы, ни мороза, ни даже холода, а река Амазонка в десять раз длиннее и шире Рейна. В великую реку вливаются мелкие, что несут свои воды под покровом дремучих лесов, где растут деревья такой вышины, каких не встречал ни один чужестранец. А еще там живут племена, о существовании которых никто не подозревает, ибо племена знают лес как свои пять пальцев, а завидев чужака, успевают спрятаться.

– Расскажи про звезды, – просил Генрих.

– Наш дом в Парати стоял на воде, – рассказывала Юлия. – И сам был почти что частью воды, словно лодка. А когда наступала ночь, мы смотрели на яркие, низкие звезды. Здесь, на севере, звезды высокие и далекие, а в Бразилии их можно разглядеть даже днем. Они похожи на маленькие солнца, они такие яркие и близкие, особенно если вы живете у воды. Моя мать говорила, что, отражаясь от воды, звезды сияют так ярко, что на втором этаже ночью можно читать книгу. И ты ни за что не уснешь, пока не закроешь ставни. Когда я была маленькой девочкой, такой как вы сейчас, я верила, что весь мир похож на Бразилию. Как же я удивилась в свою первую ночь в Любеке, когда не увидела на небе звезд! Их закрывали тучи.

– Расскажи о корабле.

– Вам пора спать.

– Расскажи про сахар.

– Томми, ты же знаешь эту историю.

– Хотя бы кусочек.

– Хорошо. Чтобы приготовить все марципаны, которые делают в Любеке, используют сахар, который выращивают в Бразилии. Любек знаменит марципанами, как Бразилия – сахаром. И когда на Рождество добрые люди в Любеке и их детки едят марципаны, они и не подозревают, что едят часть Бразилии. Они едят сахар, который приплыл к ним по морям.

– А почему мы не можем делать наш собственный сахар?

– Спросите у вашего отца.

Годы спустя Томас размышлял, не стало ли началом конца семейства Манн решение отца вместо флегматичной дочери местного судовладельца, купца или банкира взять в жены Юлию да Сильва-Брунс, в жилах матери которой, по слухам, текла кровь индейцев? Не было ли это наглядным свидетельством тайной семейной страсти ко всему экзотическому, которая до поры до времени никак не проявлялась у степенных Маннов, озабоченных лишь получением прибыли?

Любекцы запомнили Юлию маленькой девочкой, явившейся в их город после смерти матери вместе с сестрой и тремя братьями. Сирот, которые не знали ни слова по-немецки, взял под опеку дядя. Столпы города, вроде фрау Овербек, известной стойкой приверженностью к реформатской церкви, поглядывали на детей с подозрением.

– Однажды я видела, как они крестились, проходя мимо Мариенкирхе, – говорила она. – Не стану ставить под сомнение важность торговли с Бразилией, однако не припомню случая, чтобы бюргер из Любека брал в жены бразильянку.

Юлия, выйдя замуж в семнадцать, родила мужу пятерых детей, которые вели себя с достоинством, приличествующим детям сенатора, однако держались с застенчивой гордостью и даже высокомерием, невиданными для Любека. По мнению сторонников фрау Овербек, подобные настроения поощрять никак не следовало.

На сенатора, который был на одиннадцать лет старше жены, местные взирали с изумлением, словно он вложил капитал в картину итальянского мастера или редкую майолику, проявив опасные наклонности, которые его предкам удавалось держать в узде.

Перед воскресной службой отец проводил тщательный осмотр детей, пока мать возилась в гардеробной, примеряя шляпки и туфли. Генрих и Томас держались с приличествующей случаю важностью, пока Лула и Карла пытались стоять прямо и не вертеться.

После рождения Виктора Юлия перестала обращать внимание на замечания мужа. Ей нравилось наряжать девочек в цветные гольфы и банты, и она не возражала против того, чтобы мальчики носили волосы длиннее, чем принято, и не боялись проявлять смелость в суждениях.

Для церкви Юлия одевалась элегантно, как правило выбирая один цвет – серый или темно-синий, которому соответствовал цвет чулок, и позволяя себе украсить шляпку алой или желтой лентой. Ее муж славился покроем своих сюртуков, которые шил в Гамбурге, и безукоризненной опрятностью. Сенатор менял сорочки каждый день, а порой дважды в день, имел обширный гардероб и стриг усы на французский манер. Дотошностью, с которой отец вел семейное дело, он отдавал должное его столетней безупречной истории, однако роскошью своего гардероба подчеркивал, что его интересуют не только деньги и торговля и что нынешние Манны отличаются не одной лишь умеренностью и рассудительностью, но и не чужды хорошего вкуса.

К ужасу сенатора, на коротком пути до Мариенкирхе от дома Маннов на Бекергрубе Юлия радостно приветствовала знакомых по именам – к такому Любек был явно не готов, особенно по воскресеньям, и это еще сильнее убеждало фрау Овербек и ее незамужнюю дочь, что в глубине души фрау Манн остается католичкой.

– Она глупа и одевается вызывающе, как все католики, – говорила фрау Овербек. – А эта ее лента на шляпе – верх легкомыслия.

В церкви, где собиралось все семейство, прихожане отмечали, как бледна Юлия и как эту соблазнительную бледность оттеняют тяжелые каштановые кудри и загадочные глаза, которые взирали на проповедника с плохо скрытой насмешкой, и это выражение совершенно не вязалось с серьезностью, с которой семья и друзья ее мужа относились к отправлению религиозных обрядов.

Томас видел, что отцу не по душе рассказы матери о ее детстве в Бразилии, особенно в присутствии дочерей. Однако он не возражал, когда Томас расспрашивал его о старом Любеке, о славном пути, который прошла семейная фирма, начав со скромного дела в Ростоке. Отцу нравилось, когда Томас, заглянув в контору по пути из школы, сидел и слушал про торговые суда, склады, банки и страховки и запоминал то, что услышал.

Даже дальние кузины постепенно пришли к выводу, что, в то время как Генрих пошел в мать – был рассеян, непослушен и вечно сидел, уткнувшись в книгу, – юный Томас, рассудительный и горящий рвением, – именно тот, кто продолжит семейное дело в новом веке.

Когда девочки подросли, дети, если отец был в городе по делам, собирались в гардеробной матери, и Юлия рассказывала им о Бразилии, о белизне одежд, что носят тамошние жители, о том, как часто они моются, и поэтому все до единого отличаются редкой красотой, как мужчины, так и женщины, как белые, так и чернокожие.

– Бразилия совершенно не похожа на Любек, – говорила Юлия. – Там нет нужды напускать на себя серьезность. Там нет фрау Овербек с ее вечно поджатыми губами. Нет вечно скорбящих семейств вроде Эсскухенов. В Парати, если ты встретишь троих, один непременно будет что-то рассказывать, а двое других смеяться. И все будут в белом.

– Они будут смеяться над шуткой? – спросил Генрих.

– Просто смеяться. Так у них заведено.

– Над чем?

– Дорогой, я не знаю. Я же говорю, так у них заведено. Иногда по ночам я слышу этот смех. Его приносит ветер.

– А мы когда-нибудь поедем в Бразилию? – спросила Лула.

– Не думаю, что эта мысль придется по душе вашему отцу, – ответила Юлия.

– А когда станем старше? – спросил Генрих.

– Мы не можем знать, что случится, когда мы станем старше, – промолвила Юлия. – Может быть, вы будете ездить куда захотите. Куда угодно!

– Я хотел бы остаться в Любеке, – сказал Томас.

– Твой отец будет рад это услышать, – заметила Юлия.

Томас жил в мире своих грез в гораздо большей степени, чем Генрих, мать или сестры. Даже беседы с отцом про склады были лишь частью фантастического мира, в котором он воображал себя то греческим божеством, то персонажем детской считалки, то женщиной с лицом, исполненным страстной надежды, с картины, которую отец повесил над лестницей. Порой ему было трудно отделаться от фантазий, что на самом деле он старше и сильнее Генриха, что ходит как равный в контору с отцом или что он – горничная Матильда, обязанностью которой было следить, чтобы туфельки матери всегда стояли по парам, флаконы с духами никогда не пустели, а тайные предметы материнского гардероба хранились на тайных полках, подальше от его любопытных глаз.

Томас поражал гостей, перечисляя, какие грузы прибудут в порт, щеголяя названиями судов и дальних гаваней, и гости прочили ему выдающуюся деловую карьеру, заставляя его вздрагивать от мысли, что, знай эти люди, каков он на самом деле, они немедленно бы от него отвернулись. Если бы они могли заглянуть к нему в голову и увидеть, сколько раз за ночь, а иногда и средь бела дня он воображал себя то ослепленной желанием женщиной с картины, то рыцарем с мечом и песней на устах! Они изумились бы, как легко ему, самозванцу, удается их дурачить, как коварно он добился отцовского расположения и как мало ему следует доверять.

Разумеется, Генрих знал о тайной жизни младшего брата, о том, насколько далеко Томас зашел в своих мечтаниях. Брат отдавал себе отчет – и предупреждал об этом Томаса, – что чем больше тот притворяется, тем больше вероятность того, что его тайну раскроют. Генрих, в отличие от младшего брата, никогда не таил своих пристрастий. С подросткового возраста его увлеченность Гейне и Гёте, Бурже и Мопассаном была столь же очевидна, как и его равнодушие к торговым судам и складам. Последние вызывали в нем тоску, и никакие увещевания не могли убедить его не говорить отцу, что он не желает иметь с семейным делом ничего общего.

– Я видел, как за завтраком ты изображал из себя маленького дельца, – сказал он Томасу. – Тебе удалось одурачить всех, кроме меня. Когда ты признаешься им, что притворяешься?

– Я не притворяюсь.

– Ты все это несерьезно.

Генрих так явно демонстрировал пренебрежение к главным семейным чаяниям, что отец оставил его в покое, сосредоточившись на исправлении мелких погрешностей в манерах второго сына и дочерей. Юлия пыталась увлечь Генриха музыкой, но он не желал музицировать ни на фортепиано, ни на скрипке.

Генрих совершенно отдалился бы от семьи, думал Томас, если бы не искренняя привязанность к Карле. Между ними было десять лет разницы, и отношение брата к сестре было скорее отцовским, нежели братским. С младенчества Генрих таскал Карлу по дому, а когда она стала старше, учил ее карточным играм и играл с ней в особую разновидность пряток, которую придумал специально для них двоих.

Всех восхищала привязанность Генриха к Карле, его мягкость и предупредительность по отношению к младшей сестре. Ни друзья, ни иные заботы, ничто не могло заставить его забыть о своей любимице. Если Луле случалось приревновать брата к Карле, Генрих тут же предлагал ей присоединиться к общей игре, но вскоре Лула начинала скучать, не будучи посвященной в их приватные шутки и обыкновения.

– Генрих очень добрый, – рассуждала кузина. – Будь он таким же практичным, будущее семьи было бы обеспечено.

– Зато у нас есть Томми, – отвечала тетя Элизабет, оборачиваясь к нему. – Томми поведет семейную фирму в двадцатый век. Разве не в этом состоит твой план?

Несмотря на легкую иронию в ее тоне, Томас улыбался во весь рот.

Считалось, что непокорность Генрих получил от матери, но, став старше, он перестал ценить материнские истории, не унаследовав ни хрупкости ее духа, ни ее природной утонченности. Странно, но, вечно рассуждая о поэзии, искусстве и путешествиях, Генрих, с его прямотой и решительностью, подрастая, все больше напоминал истинного Манна. А встретив его в городе, тетя Элизабет неизменно замечала, как он похож на ее деда Иоганна Зигмунда Манна. Его тяжелая поступь напоминала ей старый добрый Любек и основательность, которой отличались его предки по отцовской линии. Какая жалость, что он совершенно равнодушен к торговле!

Томас понимал, что, вероятно, со временем семейное дело перейдет к нему, а не к старшему брату, и ему же достанется дедовский дом. Он мог бы наполнить его книгами. Томас видел, как перестроит парадные комнаты, переместив контору в другие помещения. Он будет заказывать книги в Гамбурге, как его отец заказывает одежду, а может быть, даже во Франции, если выучит французский, или в Англии, если усовершенствует английский. Он будет жить в Любеке, как не жил никто до него, радея о делах ровно в той мере, чтобы удовлетворять иные потребности. Вероятно, он женится на француженке. Французская жена добавит в жизнь заграничного лоска.

Томас воображал, как мать посещает их дом на Менгштрассе после того, как они с женой его перестроят, как восхищается новым кабинетным роялем, картинами из Парижа, французской мебелью.

Став выше, Генрих дал понять Томасу, что его попытки вести себя как истинный Манн лишь поза, фальшь, которая стала бросаться в глаза, когда Томас начал читать больше поэзии, когда уже не мог скрывать свою увлеченность культурой и когда позволял матери аккомпанировать ему на рояле в гостиной.

Время шло, и усилия Томаса притвориться, что его интересует торговля, утрачивали убедительность. В то время как Генрих упрямо шел навстречу мечте, Томас увиливал, но скрыть то, что в нем происходило, был не в силах.

– Почему ты перестал заглядывать к отцу в контору? – спрашивала мать. – Он уже несколько раз об этом упомянул.

– Я зайду завтра, – отвечал Томас.

Однако, идя домой из школы, он представлял тихий уголок, где сможет предаться чтению или мечтам, и решал, что заглянет в контору в другой раз.

Томас помнил, как однажды в Любеке они с матерью музицировали – он на скрипке, она на рояле – и внезапно в дверях возник Генрих. Томас продолжил играть, но почувствовал беспокойство. Несколько лет они с братом делили одну спальню, но те времена прошли.

Генрих, бледнее и старше его на четыре года, превратился в красивого юношу. И это не ускользнуло от Томаса.

Генрих, которому исполнилось восемнадцать, видел, что младший брат его разглядывает. И не мог не заметить неловкое желание, промелькнувшее во взгляде Томаса. Пьеса была медленной и несложной, одна из шубертовских ранних вещей для скрипки и фортепиано или переложение песни. Мать не сводила глаз с нот и не видела взглядов, которыми обменялись ее сыновья. Томас сомневался, что она вообще заметила Генриха. Смутившись, Томас вспыхнул и отвернулся.

Когда Генрих ушел, Томас попытался доиграть пьесу до конца, но ему пришлось остановиться, слишком часто он ошибался.

Больше ничего подобного не случалось. Генрих хотел, чтобы брат знал: он видит его насквозь. Говорить было не о чем, но воспоминание осталось: комната, свет, падающий из высокого окна, мать за роялем, его одиночество рядом с ней, нежные звуки, которые они извлекают из струн и клавиш. Обмен взглядами. И снова тишина и покой или хотя бы подобие покоя, после того как в комнату вторгся чужой.

Генрих с радостью оставил школу и устроился в книжную лавку в Дрездене. В его отсутствие Томас стал еще чаще витать в облаках. Он просто не мог заставить себя слушать учителей. В глубине души, словно дальние громовые раскаты, маячила зловещая мысль: когда придет время вести себя как взрослый, окажется, что он ни к чему не пригоден.

Вместо этого он станет воплощением упадка. Упадок будет звучать в каждом звуке, который он извлечет из скрипки, в каждом слове, которое прочтет в книге.

Томас знал, что за ним наблюдают, не только в семейном кругу, но также в школе и в церкви. Он любил слушать, как мать играет на рояле, и сопровождать ее в будуар. В то же время ему нравилось, когда его замечали на улице, его, славного отпрыска уважаемого сенатора. Впитав самомнение отца, в то же время он перенял что-то от артистической натуры матери, от ее чудаковатости.

Кое-кто в Любеке придерживался мнения, что братья не только воплощают собой упадок собственного семейства, но отражают закат целого мира, севера Германии, некогда оплота мужественности.

Теперь многое зависело от младшего брата Виктора, который родился, когда Генриху исполнилось девятнадцать, а Томасу было почти пятнадцать.

– Поскольку оба старших выбрали поэзию, – говорила тетя Элизабет, – одна надежда, что младший предпочтет гроссбухи.

Летом, когда семья отправлялась на месяц в Травемюнде, мысли о школе и учителях, грамматике, пропорциях и ненавидимой гимнастике можно было на время забыть.

В прекрасном отеле в стиле швейцарского шале пятнадцатилетний Томас просыпался в уютной старомодной комнатке от шороха грабель, которыми садовник разравнивал гравий под бледным небом Балтики.

Вместе с матерью и ее компаньонкой Идой Бухвальд он завтракал на балконе столовой или под высоким каштаном во дворе. Коротко стриженная трава уступала место более высокой прибрежной растительности и песчаным дюнам.

Его отец, казалось, испытывал удовольствие от мелких отельных неудобств. Он считал, что скатерти стирают недостаточно тщательно, бумажные салфетки выглядят вульгарно, хлеб имеет странный привкус, а металлические подставки для яиц никуда не годятся. Выслушивая его жалобы, Юлия с улыбкой говорила:

– Потерпи, скоро вернемся домой.

Когда Лула спросила мать, почему отец редко выходит на пляж, она улыбнулась:

– Ему нравится в отеле. Мы же не станем его заставлять?

Томас с сестрами, братьями, матерью и Идой отправлялись на пляж, где рассаживались на расставленных гостиничными служителями шезлонгах. Тихое бормотание двух женщин прерывалось, лишь когда на пляже появлялся кто-то новый, и они выпрямляли спины, чтобы хорошенько его рассмотреть. Удовлетворив любопытство, женщины возвращались к вялому перешептыванию, а после прогоняли Томаса в море, где поначалу, боясь холода, он шарахался от каждой легкой волны и только спустя некоторое время позволял воде себя обнять.

Долгими вечерами они с Идой часами сидели у летней эстрады, порой она читала ему под деревьями за отелем, а после шли на высокий утес, чтобы в сумерках махать платочками проходящим кораблям. Вечером Томас спускался в комнату матери, наблюдал, как она готовится к ужину на застекленной веранде в окружении семейств не только из Гамбурга, но даже из Англии и России, после чего отправлялся в кровать.

В дождливые дни Томас перебирал клавиши пианино в вестибюле отеля. Инструмент, расстроенный многочисленными вальсами, не был способен извлекать то богатство тонов и полутонов, которые легко давались кабинетному роялю дома, но обладал забавным булькающим звуком, и этого звука Томасу будет недоставать, когда каникулы закончатся.

В то последнее лето отец после нескольких дней на побережье под предлогом срочных дел уехал в Любек, однако, вернувшись, даже в солнечные дни оставался в отеле, закутавшись в плед, словно инвалид. Он больше не сопровождал их в вылазках из отеля, а они вели себя так, словно он по-прежнему в отъезде.

И только когда однажды вечером Томас в поисках матери заглянул в соседний номер, он был вынужден обратить внимание на отца, лежавшего на кровати и глядящего в потолок, раскрыв рот.

– Бедняжка, – заметила мать, – работа изнурила его. Отдых пойдет ему на пользу.

На следующий день мать вместе с Идой как ни в чем не бывало вернулись к привычной рутине, оставив сенатора в постели. Когда Томас спросил мать, не заболел ли отец, она напомнила ему, что несколько месяцев назад сенатор перенес несложную операцию на мочевом пузыре.

– Твой отец еще не оправился, – сказала мать. – Скоро он снова почувствует вкус к морским купаниям.

Странно, думал Томас, он почти не помнил, чтобы отец когда-нибудь купался или сидел на пляже – обычно он читал газету на веранде, сложив на столике рядом с собой запас русских сигарет, или ждал жену у ее номера, когда перед обедом Юлия c мечтательным видом брела с моря.

Однажды, когда Томас возвращался с пляжа, мать попросила его зайти в комнату отца, почитать ему вслух, если попросит. Томас попытался возразить, что собирался послушать оркестр, но она настояла. Отец ждет тебя, сказала Юлия.

Сенатор сидел на кровати с белоснежной салфеткой, обмотанной вокруг горла, а отельный цирюльник трудился над его подбородком. Отец кивнул Томасу, велев присесть в кресло у окна. Томас перевернул раскрытую книгу, лежавшую на столике корешком кверху, и принялся ее листать. Книга по вкусу Генриха, подумал он. Едва ли отец попросит из нее почитать.

Томаса завораживали медленные замысловатые пасы, с которыми цирюльник брил отца, широкие взмахи и мелкие движения опасной бритвы. Покончив с одной половиной лица, мастер отступил назад, оценивая работу, и маленькими ножничками аккуратно обрезал несколько волосков у носа и над верхней губой. Отец смотрел прямо перед собой.

Затем цирюльник занялся второй половиной лица. Закончив, он вытащил флакон одеколона, щедро опылил сморщившегося клиента и хлопнул в ладоши.

– Стыд и позор любекским цирюльникам, – промолвил он, сдергивая и складывая салфетку. – Скоро люди потянутся в Травемюнде за отличным бритьем.

Отец лежал на кровати в превосходно отглаженной полосатой пижаме. Томас заметил, как тщательно подстрижены его ногти, за исключением ногтя на маленьком пальце левой ноги, который врос в кожу. Ему бы ножницы, и Томас постарался бы это исправить. Внезапно он осознал, насколько нелепой была эта мысль, – отец не позволит ему остричь ноготь.

Книга до сих пор лежала у Томаса на коленях. Если он отложит ее, отец попросит почитать из нее или поинтересуется, что он о ней думает.

Вскоре отец закрыл глаза и, казалось, погрузился в сон, однако спустя некоторое время снова открыл их и уставился в стену. Томас гадал, стоит ли расспросить его про торговые суда, прибытия которых ждали в порту, а если отец окажется разговорчивым, про цены на пшеницу. Или упомянуть пруссаков, и тогда отец пожалуется на их невоспитанность, на грубые застольные манеры прусских чиновников, даже тех, кто из хороших семейств.

Томас поднял глаза и увидел, что отец заснул. Вскоре послышалось сопение. Томас решил, что пора вернуть книгу на прикроватный столик. Он встал и подошел к кровати. После бритья лицо отца выглядело белым и гладким.

Томас не знал, сколько еще ему так стоять. Хоть бы кто-нибудь из отельного персонала вошел с графином воды или чистым полотенцем, но всего было в достатке. Он не надеялся, что в номер зайдет мать. Юлия отправила его сюда, чтобы самой приятно провести время в саду или на пляже вместе с Идой и его сестрами или с Виктором и его няней. Если он выйдет сейчас из комнаты, мать непременно об этом узнает.

Он послонялся вокруг кровати, дотронулся до свежей простыни, но, боясь разбудить отца, отступил.

Когда отец закричал, звук показался Томасу таким странным, что он решил, будто в комнате есть кто-то еще. Тем не менее, когда отец принялся что-то выкрикивать, Томас узнал его голос, несмотря на полную бессмысленность слов. Отец сел в кровати, держась за живот. Затем с усилием опустил ноги на пол, но тут же без сил рухнул обратно.

Первой мыслью Томаса было в страхе выскочить из комнаты, но отец застонал, не открывая глаз и все так же прижимая руку к животу, и Томас приблизился и спросил, не позвать ли мать.

– Ничего, – сказал отец.

– Что? Мне позвать маму?

– Ничего, – повторил отец, открыл глаза и с гримасой боли на лице посмотрел на Томаса. – Ты ничего не знаешь, – сказал он.

Томас бросился вон из комнаты. На лестнице, обнаружив, что проскочил нужный этаж, он вернулся в вестибюль, нашел консьержа, который позвал управляющего. И пока он объяснял им, что случилось, вернулись мать с Идой.

Томас последовал за ними в комнату, где обнаружил, что отец мирно сопит в своей кровати.

Мать вздохнула и мягко извинилась за переполох. Томас понимал: бесполезно объяснять ей, свидетелем чего он стал.

По возвращении в Любек отец совсем ослабел, однако дожил до октября.

Томас слышал, как тетя Элизабет жаловалась, что, лежа на смертном одре, сенатор перебил священника кратким «Аминь».

– Он никогда не любил слушать, – сказала тетя, – но к священнику мог бы и прислушаться.

В последние дни жизни отца Генрих как ни в чем не бывало общался с матерью, а Томас не знал, что ей сказать. Ему казалось, она прижимает его к себе слишком крепко, а его попытки вырваться ее оскорбят.

Услышав, как тетя Элизабет с кузиной шепотом обсуждают завещание отца, Томас вздрогнул, отпрянул, но затем придвинулся ближе и услышал, что Юлии нельзя доверять.

– Что уж говорить о мальчишках? – продолжила тетя. – Этих двоих! Семейству конец. Скоро люди, которые кланялись мне на улицах, станут смеяться мне в лицо.

Она хотела продолжить, но кузина, заметив, что Томас слушает, толкнула ее в бок.

– Томас, ступай проследи, чтобы твои сестры были одеты надлежащим образом, – сказала тетя Элизабет. – Я заметила на Карле совершенно неподходящие туфли.

На похоронах Юлия Манн улыбалась тем, кто подходил с соболезнованиями, но дальнейших излияний не поощряла. Она ушла в свои мысли, окружив себя дочерями и позволив сыновьям взять на себя общение с теми, кто хотел их утешить.

– Вы не могли бы оградить меня от этих людей? – взмолилась она. – Когда они задают вопрос, не могут ли чем-нибудь помочь, попросите их не смотреть на меня с такой скорбью.

Томас никогда не видел ее такой чуждой и не от мира сего.

На следующий день после похорон, сидя с детьми в гостиной, Юлия наблюдала, как ее золовка Элизабет с помощью Генриха пытается передвинуть диван и одно из кресел.

– Элизабет, оставь в покое мебель, – сказала Юлия. – Генрих, верни диван на место.

– Юлия, я считаю, что диван должен стоять напротив стены, вокруг него слишком много столов. У тебя всегда было слишком много мебели. Моя мать всегда говорила…

– Не трогай мебель! – перебила ее Юлия.

Элизабет молча проследовала к камину, где и осталась стоять, как героиня спектакля, которой нанесли смертельную обиду.

Поняв, что Генрих намерен сопровождать мать в суд, где будет оглашено завещание, Томас удивился, что они не позвали его с собой, но мать выглядела такой озабоченной, что он не стал жаловаться.

– Ненавижу выставлять себя на всеобщее обозрение. Что за варварский обычай оглашать завещание на публике! Весь Любек будет обсуждать наши семейные дела. И, Генрих, ты не мог бы помешать твоей тете Элизабет взять меня под руку, когда мы будет выходить из суда? А если они захотят сжечь меня на площади после оглашения, передай, я освобожусь в три.

Томас гадал, кто теперь будет вести дела. Вероятно, отец указал в завещании каких-нибудь видных горожан и пару-тройку конторских служащих, которым поручил вести дела до того, как семья примет решение. На похоронах он чувствовал, что его разглядывают, – сына, на чьи плечи может опуститься тяжкий груз ответственности. Он вошел в спальню матери, где встал перед зеркалом в пол. Если напустить на себя суровый вид, можно представить, как каждое утро он приходит в контору и распекает подчиненных. Услышав голоса сестер, которые звали его снизу, Томас отступил от зеркала, ощущая собственное ничтожество.

С верхней площадки лестницы он услышал, что мать с Генрихом вернулись из суда.

– Он изменил завещание, чтобы весь мир узнал, что он о нас думает, – сказала Юлия. – И они все были там, все добрые граждане Любека. А поскольку они больше не сжигают ведьм на кострах, они публично унижают вдов.

Томас спустился вниз и увидел, что Генрих очень бледен. Поймав взгляд брата, он понял: что-то случилось.

– Отведи Томми в гостиную и запри за собой дверь, – сказала Юлия. – Расскажи ему, что случилось. Я бы поиграла на рояле, если бы не соседи. Поэтому я ухожу к себе. И я не желаю, чтобы детали этого завещания обсуждались в моем присутствии. А если твоя тетя Элизабет осмелится заглянуть, скажи, что я сломлена горем.

Закрыв за собой дверь гостиной, Генрих и Томас стали читать копию завещания, которую Генрих принес с собой.

Оно было написано за три месяца до смерти и начиналось тем, что отец назначал опекунов, которые должны были определить будущее его детей. Ниже сенатор излагал, какого низкого мнения он придерживается о собственных отпрысках.

«Следует как можно решительнее воспротивиться попыткам моего старшего сына посвятить себя литературе. По моему мнению, он не обладает для этого достаточным образованием и умом. В основе его склонности – больное воображение, отсутствие дисциплины и равнодушие к мнению окружающих, вероятно проистекающие от его легкомыслия».

Генрих дважды перечитал этот пассаж, громко хохоча.

– А вот и про тебя, – продолжал Генрих. – «Мой второй сын обладает добрым нравом, и его следует приставить к какому-нибудь полезному делу. Надеюсь, он станет опорой для своей матери». Ты и мать, подумать только! Приставить! Кто бы мог подумать – обладает добрым нравом! Еще одна из твоих масок.

Генрих прочел предупреждение отца насчет буйного характера Лулы и его желание, чтобы Карла вместе с Томасом хранили мир в семье. О малыше Викторе сенатор писал: «Зачастую из поздних детей выходит толк. У ребенка хорошие глаза».

– Дальше – хуже. Ты только послушай!

Генрих зачитал вслух, подражая напыщенному отцовскому голосу: «По отношению к детям моей жене следует вести себя строго, держа их в полном повиновении. А если станет сомневаться, пусть прочтет „Короля Лира“».

– Я знал, что отец был человеком мелочным, – заметил Генрих, – но не подозревал, что он был еще и злопамятным.

Официальным голосом Генрих зачитал брату условия отцовского завещания. Сенатор хотел, чтобы семейный бизнес и родовое гнездо после его смерти были проданы. Все деньги наследовала Юлия, но двое самых навязчивых горожан, которых при жизни мужа она терпеть не могла, будут руководить ею в принятии финансовых решений. Два опекуна должны были также надзирать за воспитанием детей. В завещании оговаривалось, что четыре раза в год Юлии придется отчитываться тонкогубому судье Августу Леверкюну об их успехах.

Когда в следующий раз их навестила тетя Элизабет, ей даже не предложили присесть.

– Ты знала о завещании моего мужа? – задала ей вопрос Юлия.

– Меня не спрашивали, – ответила Элизабет.

– Я спросила не об этом. Ты знала о завещании?

– Юлия, не при детях!

– Мне всегда хотелось это сказать, – промолвила Юлия, – и теперь, став свободной, я могу себе это позволить. И я сделаю это в присутствии моих детей. Я никогда тебя не любила. И мне жаль, что твоя мать умерла и я не успела сказать ей того же.

Генрих попытался ее остановить, но Юлия от него отмахнулась.

– Этим завещанием сенатор хотел меня унизить.

– Все равно ты не смогла бы управлять семейным бизнесом, – сказала Элизабет.

– Я бы сама определилась. Вместе с моими сыновьями.

У жителей Любека – тех, кого Юлия дразнила на званых вечерах в доме мужа, для герра Келлингхузена и герра Кадовиуса, юной фрау Штавенхиттер и фрау Маккентхун, для женщин, которые не сводили с нее глаз, осуждая каждый ее поступок, вроде фрау Овербек и ее дочери, – решение вдовы обосноваться с тремя младшими детьми в Мюнхене, оставив Томаса заканчивать школу в Любеке, а также позволить Генриху отправиться в путешествие, чтобы найти свое место в мире литературы, вызвало всеобщее осуждение.

Если бы вдова сенатора Манна решила переехать в Люнебург или Гамбург, добропорядочные жители Любека сочли бы это всего лишь доказательством ее ненадежности, но Мюнхен для ганзейских бюргеров воплощал собой юг, а юг они не любили и никогда ему не доверяли. Мюнхен был городом католическим, богемским. Его жители понятия не имели об истинных добродетелях. Никто из жителей Любека не задержался бы в Мюнхене дольше, чем пришлось бы по необходимости.

Весь Любек судачил о фрау Манн, особенно после того, как тетя Элизабет сообщила всем по секрету, как грубо обошлась с ней Юлия и как оскорбила память ее матери.

Какое-то время в городе только и говорили что о неуемном характере вдовы сенатора и ее безрассудном плане. И никому, даже Генриху, не пришло в голову, как ранило Томаса то, что отец не оставил семейное дело ему, даже если некоторое время им управляли бы другие люди.

Томаса потрясло, что придется расстаться с тем, что в мечтах он давно считал своим. Он понимал, что управление семейным делом было не единственным возможным вариантом его судьбы, но злился на отца, который так самонадеянно ею распорядился. Ему была неприятна мысль, что отец разглядел иллюзорность мечтаний, которые ему казались такими настоящими. Томас жалел, что не показал достаточного усердия, чтобы убедить его проявить щедрость.

Вместо этого сенатор бросил семью на произвол судьбы. Раз ему самому не жить, так пусть страдают те, кто еще живы. Томас горевал, что все усилия поколений Маннов из Любека пошли прахом. Время его семьи миновало.

Не важно, где им случится обосноваться, Манны из Любека никогда не станут теми, кем были при жизни сенатора. Казалось, это совершенно не волнует ни его брата Генриха, ни сестер, ни даже мать, – их тревожили насущные заботы. Он видел, что это понимает его тетя Элизабет, но едва ли Томас стал бы обсуждать с нею закат собственной семьи. Ему было не с кем поделиться своими печалями. Отныне его семья будет с корнем вырвана из любекской почвы. Не важно, куда он отправится потом, ему никогда уже не обрести былой важности.

Глава 2

Любек, 1892 год

Оркестр исполнял прелюдию к «Лоэнгрину». Томас слушал, как струнные топтались на месте, намекая на тему, которой еще только предстояло развиться. Затем мелодия сдвинулась, поднимаясь и опускаясь, пока не замерла на жалобной скрипичной ноте; звук окреп, обрел мощь и силу.

Этот звук почти успокоил Томаса, но вскоре стал пронзительнее, приглушенно и мрачно вступили виолончели, побуждая скрипки и альты наращивать мощь, и Томас поймал себя на том, что единственным чувством, которое пробуждал в нем оркестр, было ощущение собственной малости.

Дирижер простер руки, инструменты заиграли разом; и только когда забили барабаны и загромыхали тарелки, Томас почувствовал постепенное затухание, движение к финалу.

Когда слушатели зааплодировали, Томас к ним не присоединился – просто сидел, смотрел на сцену и музыкантов, которые готовились исполнить симфонию Бетховена, завершавшую вечер. После концерта он не спешил уходить, хотелось побыть внутри музыки еще немного. Интересно, разделял ли кто-нибудь из слушателей его мысли? Томас так не думал.

Это Любек, здесь люди скупы на эмоции. Они с легкостью отринут воспоминания о музыке, которую только что прослушали.

Внезапно Томасу пришло в голову: а ведь эта идея могла бы увлечь отца в последние дни его жизни, когда сенатор уже знал, что умирает. Идея парящего звука, взмывающего в выси, где земная власть не имеет силы, открывающего дверь в иное измерение, где царит лишь дух, где живет надежда обрести покой после горестного унижения смертью.

Томас думал о выставленном на всеобщее обозрение трупе отца в строгом костюме, словно пародия на заснувшего чиновника. Сенатор лежал холодный, собранный, углы губ были опущены и крепко сжаты, бескровные руки, лицо, меняющееся на глазах. Томас вспомнил осуждающие взгляды людей, когда мать отвернулась от гроба, прикрыв ладонью лицо.

Томас шел к дому доктора Тимпе, школьного учителя, у которого мать, не желая отвлекать сына от учебы, сняла кров. Завтра он окунется в рутину Катаринеума: снова уравнения, грамматические правила, зубрежка стихов. Весь день, как и прочие, он будет притворяться, что нет ничего естественнее, чем проводить время таким образом. Куда проще сосредоточиться на ненависти к этому месту, чем без конца вспоминать о комнате, навсегда потерянной после отъезда матери, Лулы, Карлы и Виктора в Мюнхен. Стоило только подумать о том, как там было тепло и уютно, и станет совсем грустно. Нужно чем-то отвлечься.

Он мог бы помечтать о девушках. Томас знал, что порой задумчивый и сосредоточенный вид одноклассников объяснялся тем, что они думали о них непрестанно. Одноклассники с напускной храбростью отпускали шуточки, но внутри их переполняли застенчивость и смущение. Иногда, глядя, как с грубым хохотом они по двое-трое шатаются по улицам, Томас ощущал скрытую энергию их желаний.

Несмотря на скуку, ближе к полудню класс охватывало предвкушение скорого освобождения. И даже если на пути домой их не ждало ничего особенного, их возбуждала сама возможность повстречать юную красотку или разглядеть в окне девичий силуэт.

По пути с концерта Томас размышлял о комнатах на верхних этажах, в которых именно сейчас, когда он проходил мимо, какая-то девушка готовилась лечь в постель, поднимала руки, стягивая блузку, или наклонялась, чтобы снять то, что носила под юбкой.

Поднимая глаза, он видел мерцающий свет в незашторенных окнах, гадал, что происходит в комнатах. Томас воображал, как пара входит в комнату и мужчина закрывает за собой дверь; воображал раздетую девушку, ее белое белье и нежную кожу. Однако, когда он пытался представить себя на месте мужчины, мысли разбегались. Томас чувствовал, что не хочет следовать мыслью за тем, что всего мгновение назад казалось таким зримым.

Он предполагал, что, воображая подобные сцены, которые могли жить только в самых затаенных мечтах, его одноклассники едва ли ощущали себя увереннее.

Томас дожидался, когда, оказавшись в крохотной спальне на первом этаже окнами во двор, даст волю фантазиям. Иногда, прежде чем погасить свет, он начинал новое стихотворение или добавлял строчку в начатое. Размышляя над подходящей метафорой для сложных путей любви, Томас не думал о девушках в темных комнатах, не пытался вообразить близость между мужчиной и женщиной.

В его классе учился юноша, с которым Томас разделял иной вид близости. Звали его Армин Мартенс. Как и Томасу, ему было шестнадцать, хотя выглядел Армин моложе. Его отец, мельник, некогда знавал отца Томаса, хотя семья Мартенс была не чета Маннам.

Заметив интерес Томаса, Армин не выказал удивления. Они начали вместе гулять, убедившись, что никто из одноклассников не увязался следом. Томаса поражало, что Армин беседовал с ним о душе, об истинной природе любви, о музыке и поэзии с той же легкостью, с какой обсуждал со сверстниками девушек или гимнастику.

Армин со всеми держался непринужденно, улыбался открыто и искренне, источая ауру доброты и невинности.

Когда Томас писал, что хотел бы преклонить голову на грудь возлюбленного и в темнеющих сумерках прогуляться в благословенное место, где они останутся одни на целом свете, когда он писал о слиянии душ, он воображал Армина Мартенса.

Он гадал, осмелится ли Армин подать ему знак, позволит ли перевести разговор с музыки и поэзии на чувства, которые они испытывали друг к другу.

Со временем Томас стал понимать, что придает этим прогулкам куда большее значение, чем его друг. Ему приходилось все время себя одергивать, позволяя Армину держать дистанцию, раз уж для него это было так важно. Когда он печально размышлял о том, как мало способен дать ему Армин, возможность быть отвергнутым воспламеняла его кровь, рождая болезненное и почти блаженное чувство.

Эти мысли мелькали словно всполохи света, словно порывы холодного ветра. Он не знал, как их укрощать и как им потворствовать. День тянулся, унылый и заурядный, и мысли улетучивались. В парте Томас хранил собственные стихи и любовные стихотворения великих германских поэтов, которые выписывал на отдельные листы. Во время урока, если учитель не отходил от доски, он вытаскивал и читал про себя одно из них, поглядывая на Армина, который сидел впереди через узкий проход.

Интересно, как повел бы себя Армин, если бы в доказательство своих чувств он показал ему эти стихотворения?

Иногда они прогуливались молча, и Томас наслаждался близостью. Если на пути встречался приятель, Армин дружески, но твердо давал понять, что им компания не нужна.

Часто, особенно в начале их прогулок, Томас позволял Армину вести разговор. Его друг никогда не отзывался дурно о товарищах или учителях. Армин взирал на мир расслабленно и доброжелательно. К примеру, упоминание об учителе математики герре Иммертале, к которому Томас испытывал непреодолимое отвращение, у Армина вызывало лишь улыбку.

Порой Томасу хотелось поговорить о музыке и поэзии, в то время как Армина занимали более приземленные материи, к примеру уроки верховой езды или спорт. Но когда Томас поднимал более возвышенные темы, Армин подхватывал их с той же охотой.

Непринужденность, уравновешенность, принятие этого мира, отсутствие притворства и хвастовства, свойственные его другу, заставляли Томаса искать общества Армина Мартенса.

Время шло, и Томас стал замечать, что Армин меняется, становясь выше, шире в плечах, и что он начал бриться. Армин был уже не мальчик, но и не взрослый мужчина, и это заставляло Томаса испытывать к нему еще большую нежность. Иногда поздно ночью Томас исполнялся решимости показать другу новое стихотворение, не оставлявшее сомнений в том, что Армин – предмет его страсти.

В первой строфе речь шла о том, как красноречиво герой говорит о музыке, в следующей – о том, как выразительно он вещает о поэзии. В финале стихотворения Томас писал, что предмет его обожания соединяет красоту музыки и поэзии в своем голосе и глазах.

Однажды зимой они гуляли, втягивая голову в плечи от пронизывающего сырого ветра, который завывал в кронах деревьев, гремя голыми ветками. В кармане у Томаса лежало новое стихотворение, но он не решился поделиться им с другом. Армин совсем по-детски рассказывал, как любит съезжать по лестничным перилам в отцовском доме. Лучше бы я его сжег, это стихотворение, думал Томас.

Иногда, особенно если в Любеке давали концерт или Томас заговаривал с Армином об одном из любовных стихотворений Гёте, его друг становился серьезным и задумчивым. Когда Томас попытался объяснить, что ощущал, когда слушал прелюдию к «Лоэнгрину», Армин посмотрел на него с любопытством, кивая и всем своим видом выражая сочувствие. Томасу нравилось размышлять вместе с ним о музыке. О таком компаньоне, как Армин, можно было только мечтать.

Он писал стихотворение о влюбленном и предмете его страсти, которые шагают в молчании, думая об одном, и только шум ветра их разделяет, только голые ветви напоминают им о бренности всего сущего, и только их любовь вечна. В последней строфе влюбленный призывал предмет своей страсти, сопротивляясь неумолимому бегу времени, разделить вечность друг с другом.

Томас знал, что из-за дружбы с ним Армин стал предметом шуток одноклассников. Томаса считали тюфяком, витающим в облаках, слишком гордящимся былым положением своей семьи. Он знал также, что Армин одергивал зубоскалов, не понимая, с какой стати ему отказываться от дружбы с Томасом. Армин очевидно испытывал к нему искреннюю симпатию. Едва ли он удивится, если Томас покажет ему свое стихотворение. Или признаться ему в своих чувствах как-то иначе?

Однажды на уроке, когда учитель стоял лицом к доске, Армин повернулся к Томасу и улыбнулся ему. Его недавно вымытые волосы блестели, чистая кожа светилась изнутри, глаза сияли. Томас не мог не заметить, каким привлекательным юношей он стал. Мог ли Армин разделять его чувства? Он никому так больше не улыбался.

На следующий день друзья собрались на прогулку. Пока они шли к складам, дул легкий ветерок, в просветах между туч проглядывали солнечные лучи. Довольный Армин расписывал поездку в Гамбург, которую они с отцом недавно совершили.

Они шагали, уворачиваясь от лошадей, повозок и грузчиков, затем остановились – несколько бревен скатились с повозки, заставив возчика просить помощи у товарищей. Однако чем жалобнее он просил, тем грубее становились оскорбления на местном диалекте, которыми портовые рабочие его осыпали, заставляя Томаса с Армином покатываться от хохота.

– Хотел бы я уметь так выражаться, – заметил Армин.

Когда кто-то из грузчиков решил помочь, бревна посыпались еще сильнее. Армин наслаждался происшествием. Он смеялся, обнимая Томаса сначала за плечи, потом за талию. А когда грузчики начали складывать бревна, а бревна посыпались на них сверху, вызвав еще один всплеск проклятий, от полноты чувств он сжал его в объятиях.

– Вот за что я люблю Любек, – сказал Армин. – В Гамбурге все современное и строго по правилам. Я бы хотел жить только здесь.

Пока они смотрели, как двое с опаской поднимают бревна, Томасу пришло в голову, что он должен обнять Армина в ответ, но сомневался, что сумеет сохранить невозмутимость.

Они пошли к старым портовым складам, свернув на тихую боковую улочку, где не было ни повозок, ни людей. Армин сказал, что по ней они выйдут к порту, где стоят новые суда.

– Я хочу тебе кое-что показать, – промолвил Томас.

Он вытащил из кармана два листка бумаги со стихотворениями и протянул Армину, который углубился в чтение, сосредоточенно разбирая буквы и строфы.

– Кто это написал? – спросил он, дочитав стихотворение, в котором предмет любви сравнивался с музыкой и поэзией.

– Я, – ответил Томас.

Армин, не поднимая глаз, принялся за второе стихотворение.

– А это тоже твое? – спросил он.

Томас кивнул.

– Ты показывал их кому-нибудь еще?

– Нет. Только тебе.

Армин не ответил.

– Я посвятил их тебе, – сказал Томас почти шепотом. Ему хотелось протянуть руку и дотронуться до плеча Армина, но он сдержался.

Покраснев, Армин смотрел себе под ноги. На миг Томас испугался: а вдруг Армин решит, что его намерения нечисты, что он, Томас, хочет, чтобы они укрылись вдвоем в пустующем складе. Он должен объяснить Армину, что ему не нужны лихорадочные объятия, достаточно теплого слова, взгляда, жеста. Это все, о чем он просит.

Поглядывая на Армина, Томас был готов расплакаться. Перевернув листки, чтобы проверить, нет ли там чего-нибудь еще, его друг внимательно перечитал стихотворения.

– Не думаю, что похож на музыку или поэзию, – сказал он, – я – это я. А кто-то скажет, что я похож на отца. И я не уверен, что хотел бы прожить жизнь с поэтом. Я буду жить в отцовском доме, пока не обзаведусь собственным. Давай лучше спустимся в порт и посмотрим на корабли.

Передавая стихотворения Томасу, он шутливо ткнул его в грудь.

– Сделай так, чтобы никто больше их не прочел. Тебя мои приятели давно раскусили, но ты можешь разрушить мою репутацию.

– Мои стихотворения ничего для тебя не значат?

– Я предпочитаю стихам корабли, а кораблям девушек, чего и тебе желаю.

Армин зашагал вперед. Оглянувшись и заметив, что Томас все еще держит стихотворения в руках, он расхохотался:

– Спрячь их, иначе кто-нибудь прочтет и сбросит нас в воду.

В последний год в Катаринеуме Армин Мартенс изменился. Как и Томас, он посерьезнел, утратив ребячество и дружелюбие. Не за горой времена, когда Армин начнет работать на отцовской мельнице, обзаведется своей конторой. Он уже ощущал собственную значимость. Не подозревая о безрадостности своей судьбы, Армин готовился встроиться в деловую жизнь Любека.

Вильри, сын доктора Тимпе, на год старше Томаса, жил на верхнем этаже в комнате окнами на улицу. Хотя они знали друг друга по школе, Вильри с порога дал понять Томасу, что не намерен водить с ним дружбу. Томаса удивляло, что доктор Тимпе почти гордился тем, что сын не испытывал интереса к наукам и книгам.

– Ему нравится бывать на свежем воздухе и возиться с механизмами, – говорил доктор Тимпе, – и, возможно, этот мир стал бы лучше, если бы мы разделяли его пристрастия. Не всем же сидеть за книгами.

Никто не протестовал, когда Вильри вставал из-за стола во время обеда и выходил из комнаты. Отца умиляло, что сын выше его и шире в плечах.

– Скоро он сам начнет мне указывать, как себя вести. Какой смысл делать ему замечания? Он уже имеет собственное мнение обо всем на свете. Совсем взрослый стал.

И он переводил взгляд на Томаса, не пропускавшего трапез, в надежде, что тот научится чему-нибудь у его сына.

По ночам Томас слышал Вильри за тонкой перегородкой. Он воображал, как тот готовится ко сну, как лежит под теплым одеялом. Томас улыбался, думая, что ни за что на свете не посвятил бы Вильри стихотворение, да и никто бы не посвятил. Возможно, Томас написал уже достаточно стихов. Тем не менее при мыслях о Вильри он часто ощущал возбуждение.

Однажды вечером Вильри постучался в его дверь и попросил помочь с латынью. Сидя на краешке кровати и изучая текст, Томас заметил, что Вильри начал раздеваться. Смутившись, он хотел было сказать, что посмотрит задание утром, и обнаружил, что Вильри стоит к нему спиной почти голышом. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять: латынь тут ни при чем. Вильри пригласил Томаса ради другого.

Скоро свидания в комнате Вильри стали ритуалом. На цыпочках подойдя по скрипучему полу к комнате Вильри, Томас входил без стука. Лампа горела, а Вильри лежал на узкой кровати полностью одетый.

Однажды вечером, возвращаясь от тети Элизабет, Томас, осторожно переставляя ноги, беззвучно поднялся по лестнице. Сквозь щель в двери он заметил, что в комнате Вильри горит свет. Сняв пальто в своей комнате, он присел на кровать. Иногда его возбуждало, когда Вильри заходил за ним сам.

Томас прислушался. Любой звук сверху услышат внизу, где спала семья доктора.

Вильри не спеша входил к комнату Томаса и слегка приоткрывал шторы, словно всмотреться в ночную темень и было целью его прихода. А когда оборачивался, лицо было спокойным и довольным. Он подходил к Томасу и на миг касался рукой его лица. Затем улыбался и молча смотрел на него, а Томас смотрел на него в ответ.

По знаку Вильри Томас, сняв туфли, шел за ним в его комнату. Вильри закрывал за ним дверь и, приложив палец к губам, показывал Томасу на кровать. Томас ложился на спину, заложив руки за голову. Стоя к нему спиной, Вильри начинал раздеваться.

Это был ритуал, который они исполняли, пока остальные спали. Сначала Вильри снимал пиджак и вешал его на спинку единственного в комнате стула, двигаясь так, словно был один в комнате. Затем расстегивал брюки и снимал их, кладя на сиденье. С кровати Томас разглядывал его сильные безволосые ноги. Он знал, что сейчас Вильри избавится от белья, затем стянет носки. Это мгновение он постарается не забыть, когда вернется к себе в комнату. Томас привставал, опираясь на подушку, чтобы ничего не пропустить. Засунув носки в туфли, Вильри выпрямлялся и расстегивал сорочку.

Вскоре он стоял перед Томасом совершенно голый. Затем поднимал руки и закладывал за голову, копируя позу Томаса. На какое-то время он замирал, не издавая ни звука, а Томас разглядывал его тело, зная, что ему нельзя ни встать с кровати, ни обнять Вильри.

Однажды ночью, когда Вильри, как обычно, стоял перед ним, демонстрируя эрекцию, Томас расстегнулся, подошел к нему и впервые в жизни коснулся Вильри, который был только этому рад. Томас, как и его компаньон, был потрясен, внезапно испытав оргазм и несколько раз резко вскрикнув. Вильри шепотом велел ему немедля возвращаться к себе и потушить лампу, а сам юркнул под одеяло.

В коридоре Томас услышал, как внизу открылась дверь, затем до него донесся голос доктора:

– Почему вы до сих пор не в постели? Что там происходит?

Затем Томас услышал шаги по лестнице.

Томас понимал, что если, войдя в комнату, доктор коснется лампы, то поймет, что ее только что потушили. Если откинет одеяло, то увидит, что Томас полностью одет. А если подойдет ближе, то по запаху догадается, чем они занимались с его сыном.

Томас слышал, как доктор открыл дверь Вильри и спросил, что это был за звук? Ответа он не расслышал. Сейчас доктор заглянет к нему. Томас отвернулся к стене и замер, усиленно изображая глубоко спящего человека.

Услышав, как доктор открывает дверь, он постарался дышать размеренно. Наверняка доктор догадался, что это голос Томаса его разбудил, что это из его груди вырвались звуки, над которыми Томас был не властен.

Даже когда дверь закрылась, он какое-то время лежал не двигаясь, опасаясь, что доктор обманул его и до сих пор стоит в темноте.

Вслушиваясь в ночные звуки, Томас подождал еще некоторое время, потом медленно стянул одежду.

С утра Томас гадал, спросит ли доктор о звуках, которые разбудили его среди ночи? Однако за завтраком доктор выглядел рассеянным и молчаливым и не отрывал глаз от газеты. Он почти не взглянул на Томаса, когда тот присоединился к семейству за столом.

После смерти отца и закрытия семейного дела теперь, когда он жил в своего рода пансионе, никому не было до Томаса дела.

Власть и влияние, которые он воспринимал как естественное наследство, ушли в небытие. Пока отец был жив, Томас ощущал себя принцем, наслаждаясь солидным комфортом семейного гнезда и не переставая восхищаться материнским причудам.

До смерти отца его леность и нерадивость были предметом постоянных дискуссий между учителями, которые становились особенно горячими в конце семестра, когда выставлялись оценки. Некоторые учителя из последних сил сражались с его нежеланием учиться, другие без устали его бранили. Все вместе они делали его каждодневное пребывание в школе невыносимым.

Таким оно и осталось, но по другой причине. Теперь учителя махнули на Томаса рукой. Им больше не было дела до того, понял ли он формулу или украдкой заглянул в тетрадь товарища. Никто не просил его учить стихотворения наизусть, хотя втайне он начал получать удовольствие от творений Эйхендорфа, Гёте и Гердера.

То, чем они с Вильри занимались в его комнате, не было основано на душевной привязанности. Томас понимал, что в будущем Вильри выбросит этот эпизод из головы. Их спонтанная интимная связь была не только тайной и запретной, но и маскировалась равнодушием, которое они демонстрировали в течение дня. После обеда или по воскресеньям они с Вильри никогда не искали общества друг друга.

Томас с трудом удерживался от того, чтобы не дерзить учителям, даже тем, кого раньше терпел. Он кичился тем, что третировал герра Иммерталя. Одноклассники обожали выслушивать его насмешливые замечания и наслаждались униженным видом учителя. Когда герр Иммерталь жаловался директору, тот писал его матери, а она, в свою очередь, писала Томасу, что, будь жив его отец, он не одобрил бы поведения сына. А поскольку отец назначил ему двух опекунов – герра Крафта Тесдорфа и консула Германа Вильгельма Фелинга, – она будет вынуждена, если жалобы не прекратятся, просить их о содействии.

Томас обнаружил, что в классе, кроме него, есть ученики, которые также обнаруживали интерес к поэзии. Большинство из них вели себя так тихо и скромно, что в младших классах он их почти не замечал. И ни один из них не принадлежал к видным фамилиям Любека.

Теперь, когда учеба приближалась к завершению, эти юноши говорили только о критических эссе, рассказах и стихах. То, что они предпочитали Вагнеру Шуберта и Брамса, его не смущало; он был готов наслаждаться Вагнером в одиночку. Все они мечтали писать для литературных журналов, увидеть свои творения опубликованными. С легкостью редактируя их вирши, Томас вскоре стал для них своего рода наставником. Несмотря на то что они были ровесниками, эти юноши смотрели на него снизу вверх. Его знание немецкой поэзии было для них куда важнее его отвратительных выходок на уроках. И хотя он находил некоторых весьма привлекательными, Томас больше не отваживался посвящать стихи сверстникам.

В то время как большинство его одноклассников не собирались покидать Любек, Томас знал, что, окончив школу, уедет. После продажи семейного дела для него в Любеке не было места. Он часто гулял по городу, спускался к докам, покупал в кафе «Нидереггер» марципаны из бразильского сахара, зная, что скоро оставит эти улицы и они будут жить только в памяти. С Балтики задувал холодный ветер, и он понимал, что скоро оставит в прошлом и его.

Мать и сестры регулярно ему писали, но Томас чувствовал в их письмах больше умолчаний, чем откровений. Их тон был слишком формальным. Это давало Томасу возможность отвечать им так же холодно, не упоминая о своих школьных подвигах. Он знал, что мать получает из школы отчеты о его успеваемости, впрочем, в ее письмах о них не было ни слова.

Первый звонок о том, что задумали для него мать и опекуны, прозвучал, когда он навещал тетю Элизабет. Во время визитов племянника она говорила только о былом величии семьи Манн и тех оскорблениях, которые вынуждена терпеть от лавочников, мельников, галантерейщиков и жен людей, которых всю жизнь презирала.

– А теперь еще и это, – печально говорила тетя. – Еще и это.

– Что – это? – спросил Томас.

– Тебе ищут работу конторского служащего. Конторщика! Сыну моего брата!

– Я так не думаю.

– Ты не можешь похвастаться успехами в школе. Все давно махнули на тебя рукой. Люди только и знают, что пенять мне на твое поведение. Какой смысл и дальше торчать в классе? А значит, быть тебе конторским служащим. Или у тебя есть идеи получше?

– Никто при мне об этом не упоминал.

– Наверное, ждали, когда договорятся.

Томас посылал брату свои стихотворения, и тот выражал восхищение некоторыми из них, хотя Томас не отказался бы выслушать более подробный разбор рифм и образов. Однако не это, а пассаж в самом конце письма от Генриха заставил его подскочить на стуле: «Мне сказали, что вскоре ты оставишь Любек, променяв парту на конторский стол. Раз существуют земля, вода и воздух, должен быть и огонь. Поэтому для тебя это хорошая новость».

Он написал Генриху, прося объясниться, но тот ему не ответил.

Однажды, вернувшись из школы, Томас застал в маленькой гостиной доктора Тимпе консула Фелинга. Грозный консул не кивнул ему, не подал руки, и Томас успел испугаться, решив, что им не удалось сохранить в тайне их с Вильри полуночные забавы.

– Это делается с согласия твоей матери. Все уже решено. Думаю, твой отец был бы доволен. Вряд ли твои учителя расстроятся, если ты их покинешь.

– Что решено?

– Через несколько недель ты приступишь к работе в страховой конторе Шпинеля в Мюнхене. Это должность, которой могут позавидовать многие молодые люди.

– Почему мне не сказали раньше?

– Я говорю сейчас. В школу можешь не возвращаться. Убедись, что доктор Тимпе не имеет к тебе претензий. И не забудь до отъезда в Мюнхен нанести визит тете.

Консул устроил его переезд в Мюнхен. Поскольку в письмах мать ни разу не упоминала о его предстоящей работе в страховой конторе, он не сомневался, что убедит ее отказаться от этой мысли. Среди писем, которые он получал из дома, одно привлекло его внимание. Словно о чем-то само собой разумеющемся Лула писала, что Генрих получает от матери ежемесячное содержание.

Томас знал, что продажа семейного дела принесла его матери немалую сумму, но он полагал, что все деньги куда-то вложены и мать живет на проценты. Раньше ему просто не приходило в голову, что этими деньгами могут пользоваться Генрих, он сам и его сестры.

Но Генрих теперь обитал между Мюнхеном и Италией. Он выпустил первую книгу, публикацию которой, по словам Лулы, оплатила мать; его рассказы печатались в журналах. Сестра считала, что поддержка матери позволила Генриху посвятить себя литературной карьере и безбедно жить в Италии, производя впечатление человека, совершенно довольного жизнью.

Томас жалел, что в переписке с матерью редко упоминал о школьном журнале и стихотворениях, которые там опубликовал. Ему следовало объяснить ей, как он предан литературе и как ценят друзья его сочинения. И тогда ему было бы куда проще просить ее выделить ему содержание, чтобы жить, как старший брат.

Томас сложил все, что успел написать и опубликовать, в аккуратную папку, намереваясь передать ее матери. Она поймет, что, в то время как Генрих пишет обычные рассказы, Томас – поэт в духе Гёте и Гейне. Он верил, что мать будет впечатлена.

По приезде в Мюнхен Томас надеялся, что мать в первый же вечер объяснит ему, что представляет собой работа в страховой конторе, ради которой ему пришлось оставить школу. Однако в тот вечер они говорили о чем угодно, только не о причине его приезда.

Внешний вид матери его удивил. Юлия до сих пор носила черный, но теперь одевалась явно не по возрасту. Даже ее прическа с челкой и сложной системой гребней и зажимов больше подошла бы женщине помоложе. Она красила лицо, а помаду, как она гордо призналась сыну, заказывала в Париже. Зайдя в ее спальню, Томас заметил, что косметикой уставлен весь туалетный столик. Юлия с Лулой, которая успела превратиться в хорошенькую девушку, на равных обсуждали наряды и, к изумлению Томаса, мужчин, которых собирались пригласить на ужин в качестве потенциальных ухажеров для одной или другой.

На следующий вечер, который Томас надеялся посвятить серьезному разговору с матерью, Юлия с Лулой только и говорили о званом обеде, на котором не присутствовали, но где все дамы были в платьях новой длины.

– Вряд ли это новшество приживется, – заметила Юлия.

– Но так все носят, – сказала Лула. – И только мы плетемся в хвосте.

– Нам следует это исправить.

– Как?

– Будем как все. Я никогда не гналась за модой, но, если ты считаешь, что так правильно, я прислушаюсь. В Любеке я сама устанавливала моду.

Томас решил, что пора прогуляться. Весна в Мюнхене выдалась теплая. Хорошо, что Генрих в Италии и он может самостоятельно исследовать город. Улицы были полны прохожих, люди сидели на верандах кафе. Он нашел место, где мог незаметно разглядывать толпу.

Время шло, и Томас замечал, что совершенно не скучает по Любеку. Даже посреди летней жары в тамошнем воздухе чувствовалась прохлада. Там было принято отводить глаза, встречая взгляд незнакомца. В Любеке никто не выходил из дома после шести, даже летом. Люди жили в вечном ожидании зимы. Они чувствовали себя счастливыми только по дороге в церковь на чудовищно долгую службу, которую проникающие повсюду звуки органных прелюдий Букстехуде делали еще тоскливее. Томас чувствовал отвращение к холодному северному протестантизму и весьма слабый интерес к любекской торговле. В Мюнхене встретить на улице священника можно было так же часто, как полицейского, и выглядели святые отцы при этом так, словно праздно шатались по городу. Это было легкое, веселое место, и Томас строил планы после разговора с матерью поселиться в Мюнхене и жить в свое удовольствие.

Ему приходилось и раньше бывать в мюнхенской квартире Юлии, но он все еще удивлялся, замечая в куда менее вместительных комнатах мебель из Любека и даже вещи из дома его бабки. Рояль матери заполнял почти половину гостиной. Томасу казалось, что столы и кресла, картины и канделябры из Любека здесь только смущали общий покой и выглядели комично, совершенно не вписываясь в интерьер.

Его мать по-прежнему считала нужным подчеркивать свою особость и заграничный лоск, обставляя квартиру в стиле принцессы в изгнании, но правда была в том, что Юлия потерпела поражение. Она понимала, и не скрывала этого от детей, что социальный успех, которого она рассчитывала достичь в Мюнхене, ускользнул от нее. Каждый вечер в городе давались званые обеды и вечера, на которые ее не приглашали.

В ней словно погас внутренний огонь, уступив место меланхолии и неумеренной обидчивости. И если в былые дни в Любеке она отнюдь не находила местное общество занятным и легкомысленным, теперь и сама Юлия обнаруживала склонность раздражаться по пустякам. То почтальон опаздывал, то покупку доставляли не утром, а после обеда, то хороший знакомый не считал нужным пригласить ее в свою ложу, то какой-нибудь из ее собственных детей, к несчастью для Томаса, вел себя не так, как ей бы хотелось.

Гуляя по Швабингу, где была квартира его матери, Томас открывал для себя новый мир. Молодые люди, похожие на художников или писателей, уверенно шагали по улицам, ведя громкие беседы. Он гадал: так было всегда или он начал замечать их только в последний приезд? Компании за столиками недавно открытых кафе были поглощены разговорами. И хотя эти люди были всего лишь на несколько лет старше Томаса, они принадлежали к другому миру. Он подмечал в них некоторые странности, например сочетание небрежного кроя одежды со старомодными прическами. При встречах и расставаниях юноши обнаруживали превосходные манеры, однако их смех отличался развязностью, к тому же позволял им демонстрировать зубы, неприлично испорченные табаком. Юноши казались легкомысленными, но внезапно становились серьезными, лениво откидывались на спинку стула, тут же подаваясь вперед и поднимая палец в прокуренном воздухе, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Томас прислушивался к разговорам. Некоторые из молодых людей были журналистами, другие – критиками, третьи преподавали в университете. На улицах он встречал группы по двое-трое с папками в руках. Это художники, думал он, на пути в класс, мастерскую или галерею. Они вели себя так, словно не только этот город, но и будущее принадлежало им.

В первую неделю Томас гулял по улицам после ужина, возвращаясь поздно и надеясь, что никого не разбудил. И каждый вечер, когда решал наконец отправиться домой, он ощущал отчаянное одиночество. В кафе он был отгорожен от мира, который так его манил. Интересно, знает ли Генрих здесь хоть кого-нибудь? Прочти эти гении его юношеские стихи, они ни за что не взяли бы его в компанию. Молодые люди выглядели такими ироничными, такими космополитичными, что его безыскусная любовная лирика вызвала бы у них насмешку. Ему было нечем с ними поделиться. Томас ощущал себя незрелым и наивным школьником, но от этого желание стать частью их мира не ослабевало.

Дома за ужином разговоры крутились вокруг нарядов и мужчин. Томас был уверен: будь жив отец, тот непременно заметил бы, что это не самые подходящие темы для застольных бесед и что к расширению круга знакомств его дочерей следует подходить более ответственно.

Однажды вечером, когда он уже не мог выносить разговоров о новых знакомых, Томас не выдержал.

– Надеюсь, что никогда не увижу никого из этих господ. Они похожи на кассиров в банке.

Сестрам не понравилось его замечание. Мать смотрела прямо перед собой.

Однажды вечером, поднявшись в спальню, Томас обнаружил на кровати конверт, в котором лежал фирменный бланк страховой конторы Шпинеля: в понедельник ему надлежало явиться на службу, где круг его обязанностей будет определен. Вероятно, конверт оставила мать. И поскольку до означенного срока оставалось пять дней, он решил, что медлить, откладывая серьезный разговор, больше нельзя.

На следующий вечер, когда сестра отправилась по магазинам, а слуга повел Виктора в парк, он услышал, как мать играет Шопена. Собрав свои стихотворения и несколько прозаических отрывков, он спустился в гостиную и тихо присел в углу.

Закончив, Юлия встала с усталым видом.

– Нам нужна квартира побольше или приличный дом, – сказала она. – Здесь все так скученно.

– Мне нравится Мюнхен, – заметил Томас.

Она отвернулась к роялю, словно не расслышала, и принялась листать ноты. Томас подошел к ней и встал сзади.

– Это мои сочинения, – сказал Томас, – некоторые из них опубликованы. Я хочу посвятить свою жизнь литературному труду.

Его мать продолжала листать ноты.

– Большинство из них я читала, – сказала она.

– Я не знал.

– Генрих присылал их мне.

– Генрих? Он никогда об этом не упоминал.

– Возможно, это к лучшему.

– Что ты имеешь в виду?

– Генрих о них весьма невысокого мнения.

– Он писал мне, что восхищается некоторыми из них.

– Очень мило с его стороны. Мне он писал совершенно обратное. Я могу показать его письма.

– Он поддержал меня в моем намерении.

– Неужели?

– Мне найти его письма?

– Не думаю, что это необходимо, теперь у тебя есть работа. Ты приступаешь с понедельника.

– Я литератор, и я не желаю служить в конторе.

– Я могу прочесть тебе то, что он писал, чтобы ты опустился с небес на землю.

Юлия вышла их комнаты. Вернулась она со стопкой писем, села на диван и принялась перебирать конверты.

– Вот! Оба. В первом он описывает тебя как «юную любящую душу, раздираемую чувственностью». Во втором письме Генрих называет твои стихи «женоподобным сентиментальным рифмоплетством». Хотя мне понравились некоторые, поэтому я нахожу его суждение слишком строгим. Возможно, какие-то стихотворения и ему пришлись по душе. Когда я прочла эти письма, то решила, что пришло время определиться с твоим будущим.

– Меня не волнуют суждения Генриха, – сказал Томас. – Он не литературный критик.

– Нет, но его суждения подсказали мне решение.

Томас уставился в ковер.

– И мы связались с герром Шпинелем, который был добрым приятелем твоего отца. Некогда он возглавлял солидную страховую контору в Любеке. Ныне у него еще более уважаемая контора в Мюнхене. Это достойное место, и, если будешь стараться, карьера тебе обеспечена. Я не стала рассказывать герру Шпинелю о твоих школьных оценках. Он верит, что ты окажешься достойным сыном своего отца.

– Ты выделила Генриху содержание, – сказал Томас. – Ты оплатила публикацию его первой книги.

– Генрих всерьез занимается литературой. Его все хвалят.

– Я тоже намерен посвятить свою жизнь литературе.

– Я не советовала бы тебе продолжать твои литературные опыты. Из отчетов твоих учителей я знаю, что ты не способен ни на чем сосредоточиться. И я не стала бы делиться с тобой суждениями твоего брата по поводу твоих сочинений, если бы не желание тебя отрезвить. Служба в страховой конторе сделает тебя более уравновешенным. А теперь нам следует пойти к портному, чтобы сшить приличный пиджак, который впечатлит герра Шпинеля. Надо было сделать это сразу по приезде.

– Я не хочу служить в страховой конторе.

– Боюсь, что твои опекуны уже приняли решение и они не отступятся. Это моя вина. Я была с тобой недостаточно строга. Я не знала, что делать с твоими школьными оценками, поэтому пустила все на самотек. Но когда их увидели твои опекуны, они взяли дело в свои руки. Я могла бы воспротивиться, если бы не твои стихи.

Его мать пересекла маленькую гостиную и снова уселась за рояль. Он смотрел на ее изящную шею, узкие плечи, осиную талию. Юлии было всего сорок четыре. До сих пор она всегда была добра к нему и слишком поглощена иными заботами, чтобы толком в него всмотреться или испытать раздражение. Юлия говорила с ним тем официальным холодным тоном, который всегда осуждала в других. Она пыталась подражать его опекунам, его отцу. Вероятно, долго это настроение не продлится и скоро его мать снова станет собой, но в эту минуту Томас не видел возможности на нее повлиять. И он не мог смириться с тем, что Генрих, которому он доверился, предал его, что брат так цинично и грубо отозвался о его сочинениях.

Мать вернулась к своему Шопену, постепенно наращивая звук, и Томас порадовался, что не видит ее лица. Еще больше его радовало, что мать не могла видеть его лица, на котором отражались не самые лучшие чувства к ней и брату.

Глава 3

Мюнхен, 1893 год

Каждый день, проведенный у Шпинеля, был ужасен. Работа, которую ему дали, была способна изнурить любого. Томасу поручили переносить цифры из одного гроссбуха в другой, который хранился в главной конторе.

Его оставили в покое, показав, где найти перья, чернила и промокательную бумагу. Проходя мимо стола, конторские служащие постарше приветствовали его. Казалось, им приятен вид юноши из хорошей семьи, который постигает азы пожарного страхования. Один из них, герр Гунеман, был особенно дружелюбен.

– Скоро вас повысят, – говорил он. – Это я вам говорю. Вы производите впечатление весьма толкового молодого человека. Нам повезло заполучить вас в контору.

Никто не проверял, насколько он продвинулся. Томас держал открытыми оба гроссбуха, изображая, что работает. Поначалу он и впрямь переносил цифры из одной конторской книги в другую, но вскоре бросил. Если бы Томас сочинял стихи, то мог бы привлечь внимание коллег нахмуренными бровями или тем, что шевелит губами, проговаривая рифмы про себя, поэтому стихов он не сочинял, а писал рассказ. Он спокойно работал над рассказом, и воображаемая жизнь так увлекла его, что вскоре он пришел в отличное расположение духа и даже мать поверила, что в страховой конторе его ждет прекрасное будущее.

Томасу доставляло удовольствие нарушать правила, бросать вызов своим нанимателям и опекунам. Идя в контору, он больше не испытывал ужаса. Однако бывали дни, когда ему было трудно досидеть положенные часы, он задыхался и не знал, как дотянуть до вечера.

Томас знал, что матери не по душе его шатания по мюнхенским улицам и одинокие бдения в кафе. Уж лучше бы выпивал в веселой компании, думала Юлия.

– Кого ты высматриваешь на улицах? – спрашивала она.

– Никого. Всех.

– Когда Генрих гостит у нас, он никогда не выходит из дома.

– Он образцовый сын.

– Но ради чего ты бродишь по улицам?

Он улыбался:

– Просто так.

Природная застенчивость мешала Томасу отвечать матери с уверенностью и апломбом Генриха. По ночам он думал, что, если завтра же не возьмется за переписывание цифр, в конторе поймут, что он отлынивает от работы. Однако он продолжал писать, наслаждаясь тем, что бумаги и чернил вдоволь, и тем, что можно с утра до вечера переписывать одну сцену. Его рассказ приняли в журнал, но он не стал никому говорить, надеясь, что, когда журнал выйдет, публикация не пройдет незамеченной.

Иногда он ловил на себе пристальный взгляд герра Гунемана, который тут же отводил глаза, словно в чем-то его подозревал. Седоватые волосы герра Гунемана стояли ежиком, у него было вытянутое худощавое лицо и темно-синие глаза. Томаса раздражала его назойливость, однако, удерживая его взгляд и заставляя герра Гунемана отводить глаза, он ощущал над ним странную власть. Томас видел, что эти маленькие происшествия, эти переглядывания были по какой-то причине важны для его коллеги.

Однажды утром герр Гунеман подошел к его столу.

– Всем не терпится знать, как продвигаются ваши труды, – промолвил он доверительным тоном. – Скоро начальство устроит вам проверку, поэтому я решил взглянуть сам. А вы, мелкий пакостник, только и знаете, что бездельничать. И хуже того, я заметил листы бумаги, которые вы прячете под конторскими книгами. Что бы это ни было, это не то, чем вам поручено заниматься. Другое дело, если бы вы не справлялись.

Он потер руки и придвинулся ближе к Томасу.

– Возможно, я ошибся, – продолжил герр Гунеман, – и вы переписываете цифры в другой гроссбух, которого нет на столе. Это так? Что юный герр Манн может сказать в свое оправдание?

– Что вы намерены делать? – спросил Томас.

Герр Гунеман улыбнулся.

На какое-то мгновение Томас решил, что этот человек решил помочь ему, что он сохранит в тайне его нерадивость, но лицо коллеги помрачнело, а челюсть сжалась.

– Я намерен на вас донести, мальчик мой, – прошептал герр Гунеман. – Что вы на это скажете?

Томас заложил руки за шею и улыбнулся:

– Так чего вы медлите?

Вернувшись домой, Томас обнаружил в коридоре саквояж Генриха, а его самого в гостиной.

– Меня отослали домой, – сообщил он Юлии на ее вопрос, почему он не в конторе.

– Ты заболел?

– Нет, меня раскрыли. Вместо того чтобы делать то, что мне было поручено, я сочинял рассказ. А вот письмо от Альберта Лангена, издателя журнала «Симплициссимус», который принял мой рассказ для публикации. И его мнение значит для меня больше, чем блестящая карьера в страховой конторе.

Генрих захотел прочесть письмо.

– Альберт Ланген – один из самых уважаемых издателей, – заметил он. – Большинство молодых писателей, и не только молодых, многое бы отдали за такое письмо. Но это не дает тебе права бросать работу.

– А разве ты мой опекун? – спросил Томас.

– Определенно, ты нуждаешься в опекуне, – сказала мать. – Кто разрешил тебе уйти с работы?

– Я туда больше не вернусь, – ответил Томас. – Я намерен писать рассказы и еще роман. Если Генрих собирается в Италию, я хотел бы поехать вместе с ним.

– Но что на это скажут твои опекуны?

– Скоро я освобожусь от их опеки.

– А на что ты будешь жить? – спросила мать.

Томас заложил руки за голову, как уже проделал с герром Гунеманом, и улыбнулся Юлии:

– Обращусь к тебе.

Понадобилась неделя уговоров и обид, чтобы убедить Генриха занять его сторону.

– Как я объясню это опекунам? – спрашивала мать. – Должно быть, кто-нибудь из конторы Шпинеля уже доложил им о твоем уходе.

– Скажи, что у меня чахотка, – предложил Томас.

– Или ничего не говори, – добавил Генрих.

– Похоже, вы оба не понимаете, что, если я промолчу, они могут урезать мое содержание.

– Тогда болезнь, – сказал Генрих. – Томасу необходимо поправить здоровье в Италии.

Юлия покачала головой.

– Нельзя относиться к болезням с таким легкомыслием, – сказала она. – Я думаю, ты должен вернуться в контору, принести извинения и приступить к работе.

– Я туда не вернусь, – промолвил Томас.

Томас видел, что в глубине души мать смирилась с тем, что он не вернется к Шпинелю, и теперь вместе с Генрихом они пытались уговорить ее выделить Томасу содержание. Потерпев неудачу, он обратился к сестрам:

– Разве правильно держать меня в черном теле?

– А чем ты намерен заняться? – спросила Лула.

– Я буду писать книги, как Генрих.

– Никто из моих знакомых книг не читает.

– Если ты мне поможешь сейчас, я обещаю помочь тебе, если когда-нибудь у тебя возникнет непонимание с матерью.

– А мне? – спросила Карла.

– Вам обеим.

И сестры заявили Юлии, что иметь в семье двух писателей весьма престижно. Их начнут приглашать в лучшие дома Мюнхена.

В конце концов Юлия сказала Томасу, что не возражает против его поездки в Италию.

Она написала опекунам, что следует совету врачей. Тон ее письма был тверд и решителен.

– Единственное, что меня беспокоит, – это обычай итальянцев разгуливать по ночам. Хватит с нас этого. До сих пор не возьму в толк, что ты забыл на улицах. Генриху придется пообещать мне, что ты будешь рано ложиться.

Братья строили планы о путешествии на юг, и Генрих признался, сколько усилий ему стоило уговорить мать. Он сказал ей, что восхищается стихами брата. Томас сухо его поблагодарил.

Томасу нравилась идея путешествовать вместе с тем, кому не до конца доверяешь. Он не станет сдерживаться. Они с Генрихом будут обсуждать литературу, даже политику, возможно, музыку, но, памятуя о власти, которую имели над ним мать и брат, Томас никогда не признается Генриху в том, что когда-нибудь может быть использовано против него. Ему очень не хотелось возвращаться обратно в страховую контору.

Избегая соотечественников, первым делом они посетили Неаполь, затем почтовой каретой перебрались в Палестрину, город на холме к востоку от Рима. Вдоль дорог росли шелковица, оливы и винные лозы, каменные стены разделяли вспаханные поля. Они поселились в Каса-Бернардини, где Генрих уже останавливался. Это было прочное строгое здание на узкой улочке, сбегающей вниз с холма.

У каждого была своя спальня. В общей гостиной с каменным полом, уставленной плетеными креслами и диванами, набитыми конским волосом, стояли два стола, за которыми они, словно два отшельника или конторских служащих, могли корпеть над своими сочинениями, развернувшись друг к другу спиной.

Хозяйка, которую звали Неллой, заправляла на большой кухне этажом выше. Она поведала братьям, что до них тут жил русский аристократ, одержимый блуждающими духами.

– Я рада, – сказала Нелла, – что он увез их с собой. У нас в Палестрине хватает своих духов, чужие нам без надобности.

В Неаполе Томасу не спалось. В спальне стояла жара, будоражили впечатления от дневных прогулок. Когда однажды утром их с братом стал преследовать какой-то юноша, он решил, что слишком чопорная и богатая одежда выделяет их из толпы. Молодой человек прошептал что-то на английском, затем, подойдя ближе, перешел на немецкий. Он предлагал девочек. Когда братья ускорили шаг, желая поскорее от него отделаться, он догнал Томаса, взял его за руку и прошептал, что у него есть не только девочки. Тон у него был льстивый и вкрадчивый. Юноша явно произносил эту фразу не впервые.

Они оторвались от преследователя, выйдя на оживленную улицу, и Генрих толкнул Томаса локтем:

– Лучше выходить в темноте и одному. Он нас разыгрывал. Такие дела не делаются среди бела дня.

Казалось, Генрих знает, о чем говорит, однако Томас сомневался, а не бравада ли это? Разглядывая убогие дома на узких улочках, Томас спрашивал себя, неужели в этих темных комнатах и впрямь торгуют собой? Разглядывая лица, в том числе молодых мужчин, свежие, отмеченные поразительной красотой, он думал: неужели они или подобные им с наступлением темноты выставляют себя на продажу?

Он представлял, как ночью проскальзывает мимо комнаты Генриха. Мысленно рисовал картины пустых улиц, зловоние, бродячих собак, голоса доносятся из окон и дверей, в темных углах маячат тени. Он воображал, как пытается объяснить этим людям, чего он хочет.

– Похоже, ты что-то замышляешь, – заметил Генрих, когда они проходили большую площадь с церковью.

– Не могу привыкнуть к новым запахам, – ответил Томас. – Ищу слова, чтобы их описать.

Атмосфера Неаполя наполняла его дневные часы, проникала в его сны. Даже трудясь над новыми рассказами и слыша, как за соседним столом скрипит перо Генриха, он ощущал вдохновение, рисуя то, что могло бы случиться в одну из этих ночей. Он воображал себя в комнате с ветхой мебелью и потертым ковром на полу, с лампой, которая отбрасывает желтоватый свет. В комнату с деловым видом входит молодой человек в пиджаке и галстуке, тихо закрывает за собой дверь. У него блестящие черные волосы, черные глаза, решительные черты. Не говоря ни слова и не глядя на Томаса, молодой человек начинает раздеваться.

Пытаясь прогнать эти мысли, заключая с собой соглашение, что вернется к ним, дописав очередной эпизод, Томас снова брался за перо, сознавая, что яркость его фантазий оставляет след в каждой сцене, которую он сочинил. Когда Генрих переставал писать, он чувствовал, что должен заполнить пустоту, и принимался строчить с удвоенной силой. Завершив сцену, он бесшумно вставал из-за стола, успевая заметить, как Генрих прячет какие-то листы под записную книжку.

Позже, когда Генрих ушел прогуляться, Томас поднял его записную книжку и обнаружил под ней несколько рисунков обнаженных женщин. Женские ноги и руки, иногда ладони и ступни. Были рисунки женщин с сигаретой или бокалом вина. Но все без исключения модели отличались массивными бюстами с тщательно прорисованными сосками.

Как странно, думал Томас, что мы оба, трудясь над своими сочинениями, держим в уме нечто, подстегивающее воображение. Интересно, заключая сделки, посещая банк или занимаясь поисками деловых партнеров, думал ли отец о чем-то интимном, о том, что заставляло его пульс биться чаще?

Порой, когда Генрих отправлялся на прогулку, Томас хотел к нему присоединиться, но он знал, что брат нуждается в уединении еще больше, чем он, или просто слишком чувствителен к тому впечатлению, которое производили двое одиноких молодых холостяков.

У их квартирной хозяйки были два похожих брата, но уже преклонных лет. Иногда они приходили по вечерам в гости, посидеть на кухне с сестрой, или захаживали после воскресной мессы. Томас сознавал, как странно они выглядят даже там, где к ним давно привыкли. Братья не были женаты, не были одиноки и без конца бранились друг с другом. Некогда один из них был адвокатом, и причина, по которой ему пришлось оставить практику, не оглашалась. О ней часто упоминал его брат, которому немедленно затыкала рот сестра, квартирная хозяйка Генриха и Томаса. Один из братьев был суеверен, в то время как другой, бывший адвокат, отвергал любые предрассудки. Когда суеверный брат лукаво сообщал Томасу и Генриху, что мужчина, завидев священника, должен приложить правую руку к яичкам, другой брат решительно возражал:

– Не вздумайте заниматься такой ерундой. Наша единственная обязанность – вести себя разумно. Для этого нам и даны мозги.

Томас гадал, не выглядят ли они с Генрихом бледной копией этой парочки. Если доживешь до средних лет, сходство станет более явным. По мнению Томаса, они с Генрихом держались вместе только потому, что так было проще уговорить мать раскошелиться, пересказав несколько дорожных анекдотов и упирая на важность путешествий для карьеры писателя.

Только однажды за время их совместной поездки братья Манн поссорились. Генрих высказал мысль, которая оказалась совершенно новой для Томаса: брат настаивал, что объединение Германии было ошибкой и послужило лишь укреплению прусского господства.

– Они просто захватили власть, – сказал он, – прикрываясь словами о прогрессе.

Для Томаса объединение Германии, которое случилось в год рождения Генриха и за четыре года до его рождения, было неоспоримым благом. Разве можно было сомневался в его важности? Идея вызревала давно, и наконец то, что давно было очевидным, обрело официальный статус. Германия стала единой нацией. Германия говорила на одном языке.

– Ты думаешь, Бавария и Любек – части одной нации? – спросил Генрих.

– Да, – ответил Томас.

– Твоя так называемая Германия состоит из противоположностей. С одной стороны, все, что касается чувств: язык, люди, сказки, девственные леса, – славное прошлое. Сплошные нелепости. С другой стороны, деньги и власть. Для того чтобы замаскировать неподдельную жадность и безудержное честолюбие, мы используем язык грез. Природную прусскую жадность. Безудержное прусское честолюбие. И когда-нибудь это плохо кончится.

– Выходит, объединение Италии – тоже зло?

– Нет, только Германии. Пруссия захватила господство военным путем. В Пруссии заправляют военные. Итальянская армия – не более чем шутка. Шутить с прусской армией себе дороже.

– Германия – великая современная нация.

– Ты говоришь ерунду. И не в первый раз. Ты веришь всему, что слышишь. Ты – юный поэт, горюющий об утраченной любви. Но ты родом из страны, которая стремится завоевывать и подавлять. Ты должен учиться думать. Ты никогда не станешь писателем, если не научишься думать своей головой. Толстой умел думать. Бальзак умел. Какое несчастье, что ты на это не способен.

Томас встал и вышел из комнаты. В последующие дни он пытался придумать аргументы, которые доказывали бы неправоту Генриха. Ему не давала покоя мысль, что Генрих проверял на нем свои доводы, в глубине души думая совсем иначе. Возможно, он спорил ради самого спора. Раньше Томас никогда не слышал из уст Генриха таких суждений.

Палаццо Барберини, громадная махина казарменного вида, возвышалась над городом. Не сказав Генриху, Томас отправился поглазеть на нильскую мозаику второго века до Рождества Христова, о которой писали в путеводителях. При виде него женщина в дверях выразила удивление и меланхоличным тоном сообщила время закрытия. Она направила Томаса к мозаике, рядом с которой маялся молодой охранник в старой форме.

Больше всего Томаса поразили блеклые тона, вероятно потускневшие от времени, серость и размытая синева, цвет сланца и грязи.

Размытый свет над Нилом заставил его вспомнить любекские доки: ветер гонит по небу тучи, отец говорит, можешь побегать между тумбами, только не заходи за канаты и держись подальше от воды.

Отец обсуждал со своим конторщиком суда, грузы и расписание. Первые дождевые капли заставили мужчин поднять глаза к небу и вытянуть ладони: уж не собирается ли небо обрушиться ливнем?

И тут что-то случилось. Внезапно Томас увидел роман, который задумал давно, во всей полноте. Для него он придумает себя заново – его герой станет единственным сыном в семье; мать превратит в хрупкую и одержимую музыкой наследницу старого немецкого рода, а тете Элизабет придаст черты другой героини, непостоянной и изменчивой. Героем романа будет не человек, а семья. Расчетливая самоуверенность, присущая Любеку, станет фоном семейной драмы, но семейное дело будет обречено, как и единственный наследник.

Подобно мозаисту, придумавшему прозрачный мир, омытый тучами и отраженным светом, в своем романе Томас воссоздаст Любек. Проникнется духом отца, матери, бабушки, тети и, соединив их, прочертит линию заката их судеб.

Вернувшись в Мюнхен, Томас начал составлять план романа «Будденброки». Он часто виделся с Генрихом, но редко упоминал о романе, однако делился с братом рассказами, которые должны были скоро выйти отдельной книгой. Он пытался сосредоточиться на работе, но Мюнхен его расхолаживал. Он слишком много гулял, читал слишком много газет и литературных журналов, возвращаясь домой слишком поздно. Томас должен был найти место, где мог полностью отдаться роману, и на этой ранней стадии не испытывал соблазна делиться с кем-либо своими замыслами.

Он уехал в Рим, где приступил к работе всерьез. Там он никого не знал, поэтому оказался предоставлен самому себе. Наверняка где-то здесь тоже собирались молодые писатели, но он не испытывал желания к ним присоединиться. Томас передвинул стол к окну маленькой комнаты и придумал правило: после получаса работы прилечь на десять минут. Работать он начинал, как только просыпался.

Воспоминания о Любеке были обрывочными и порой не срастались в единую картину. Жизнь разлетелась вдребезги, и ему достались только осколки. Приступая к написанию новой сцены, он соединял их, снова делая мир цельным. Жизнь Маннов в Любеке скоро забудется, но, если его книгу, которая все разрасталась и удлинялась, ждал успех, жизнь Будденброков продлится.

Ко времени возвращения в Мюнхен он дописал несколько первых глав.

Их с Генрихом труды уже были опубликованы, и ничто не мешало братьям присоединиться к писательскому сообществу в любом из литературных кафе Мюнхена. Постепенно их начали узнавать и не чурались их общества. Теперь Томас сиживал за теми самыми столиками в тех самых компаниях, за которыми год назад наблюдал со стороны.

Вскоре Томас нашел работу в журнале на полставки, и это позволило ему снять маленькую квартиру. Он часто засиживался за работой до поздней ночи. Однажды вечером – к тому времени Томасу исполнилось двадцать три, и его роман был наполовину дописан – он оказался в компании двух молодых людей, которых прежде не встречал. Хотя они и были братьями, но не испытывали ни малейшего смущения в обществе друг друга и говорили с такой теплотой, словно приходились друг другу коллегами или закадычными друзьями. Это были Пауль Эренберг и его брат Карл, оба музыканты. Карл учился в Кёльне, а Пауль, который изучал еще и живопись, – в Мюнхене.

Томасу нравилось, как естественно братья меняли тон разговора. Их поведение отличалось экстравагантностью. Они выросли в Дрездене и время от времени начинали беседовать, словно старые бюргеры или крестьяне, которые привезли в город на продажу поросенка и телегу продуктов. Томас пытался вообразить, как они с братом изображают жителей Любека, но сильно сомневался, что эта идея позабавит Генриха.

Томас совершил ошибку, представив Пауля семье и обнаружив, что тот не прочь приударить за Лулой, а его мать готова хоть каждый вечер принимать его в своей гостиной.

Порой разговоры с Паулем были достаточно откровенными. Они оба признавали, что мужская сексуальность неоднозначна и может принимать разные обличья. Приятели не выпячивали этого факта, но и не скрывали, что их влечет одна страсть. И когда они соглашались, что приличная женщина никогда не сравнится с развязной, не говоря об уличной девке, Томас знал, что, поскольку на внимание женщин из хороших семей им рассчитывать не приходилось, на самом деле они говорили о другом.

Они начали встречаться в кафе, куда редко захаживали их приятели из литературного и художественного мира, выбирая столик в глубине зала, подальше от ярких витрин. Они не испытывали потребности в разговорах и могли просто молча сидеть, переживая невысказанные мысли, ловя взгляды друг друга и не сразу отводя глаза.

Пауль – единственный, кому Томас рассказывал о своем романе. Все началось с шутки, когда он признался Паулю, сколько страниц успел написать, а конца еще не видать.

– Никто этого не прочтет, – сказал он. – Никто этого не опубликует.

– Почему бы тебе не сделать роман короче? – спросил Пауль.

– Потому что каждая сцена важна. Это история упадка. Для того чтобы показать его глубину, я должен изобразить семью в самом расцвете.

Томас старался не слишком откровенничать насчет своего творения, его устраивала роль безумца, сочиняющего на чердаке роман, исполненный самых диких амбиций и начисто лишенный здравого смысла. Он знал, Пауль не сомневается в серьезности его намерений, однако приятель находил разговоры о романе утомительными.

Однажды вечером Томасу стало окончательно ясно, что упоминания о его романе только раздражают Пауля.

– Сегодня я убил себя, – сказал Томас. – Писал всю ночь. Еще осталось кое-что исправить, но в целом сцена завершена. Подробности я нашел в учебнике по медицине.

– Люди догадаются, что это ты?

– Да. Я мальчик Ганно, и я умер от тифа.

– Зачем ты его убил?

– Семейству пришел конец. Ганно был последним.

– Совсем никого не осталось?

– Только его мать.

Пауль неловко замолчал. Томас понимал, что разговоры о романе скоро окончательно наскучат приятелю.

– Я успел его полюбить, – продолжил он, – его деликатность, любовь к музыке, одиночество и страдания. Я понимал все его тайные струны, потому что он – это я. Я ощущал над ним странную власть и не хотел, чтобы он выжил, словно наблюдал за собственной смертью, приближая ее фразу за фразой, проживая смерть как чувственное переживание.

– Чувственное?

– Так мне казалось во время работы.

Понимая, как много значат для Томаса, завершавшего свой роман, их встречи, Пауль принялся мучить его, резко меняя планы или перенося назначенные свидания. Пауль чувствовал над ним свою власть. Он то притягивал Томаса к себе, то без предупреждения ослаблял натяжение.

Получив известие, что его роман будет опубликован в двух томах, Томас ощутил непреодолимое желание поделиться новостью с Паулем. Он зашел к нему домой, потом в мастерскую, везде оставляя записки. Затем отправился бродить по кафе, но было слишком рано. Нашел он Пауля только после ужина в окружении коллег-художников. Сев рядом, Томас попытался начать разговор, но Пауль ему не ответил, вместо этого принялся изображать какого-то старого профессора, читавшего лекцию о светотени.

– Чтобы получить тень, нужно смешать серый и коричневый, после чего добавить немного синего, – говорил Пауль. – Но смесь должна быть правильной. Неправильная смесь дает неправильную тень.

Разговор продолжался, и Томас обернулся к Паулю, который сидел через два стула от него.

– Мой роман приняли к публикации, – сказал он.

Пауль туманно улыбнулся и обратился к юноше, который сидел с другой стороны. На протяжении следующего часа Томас пытался привлечь внимание друга, но Пауль продолжал передразнивать других и перешучиваться с коллегами. Он даже изобразил крестьянина, который продает поле соседу. Пауль избегал смотреть Томасу в глаза. Наконец Томас решил уйти, надеясь, что Пауль последует за ним, но, так и не дождавшись его, вернулся домой.

Когда роман вышел, некоторые сочли его выдающимся достижением литературы. Однако Любек был оскорблен. Тетя Элизабет выразила свое неприятие книги в резком письме его матери.

«Меня узнают на улицах, принимая за эту ужасную женщину из книги. Ему следовало прежде спросить разрешения. Это убило бы матушку, будь она жива. Да как он посмел, этот щенок, твой сын».

Генрих, который жил в Берлине, никак не отозвался о его романе, и Томас даже решил, что его письмо не дошло. Его мать показывала «Будденброков» всем гостям, настаивая на том, что ей нравится собственный портрет, нарисованный сыном.

– В книге я очень музыкальна. Разумеется, этого у меня не отнять, но я не обладаю талантом и усидчивостью героини. Чтобы играть, как Герда, мне пришлось бы заниматься куда прилежнее. Однако я умнее ее, во всяком случае, все так говорят.

В литературных кафе сочли, что очередной роман о вырождающемся семействе – не то, в чем сейчас нуждается Мюнхен. Томас жаловался Паулю, который открыто восхищался романом, что куда благосклоннее публика приняла бы сборник сбивчивых виршей, раскрывающих темную сторону человеческой души.

Его сестры желали знать, почему их нет в его романе.

– Люди решат, что нас не существует, – сказала Карла.

– А я надеюсь, никто не станет нас сравнивать с этим ужасным малышом Ганно, – добавила Лула. – Мама говорит, он вылитый ты.

Томас видел, что, хотя книга была основана на жизни семейства Манн из Любека, этим она не исчерпывалась, было в ней что-то, ему неподвластное. Некое волшебство, нечто, что будет нелегко повторить. Похвалы, которые Томас получал, заставляли его надеяться, что успех книги заставит людей забыть о его неудачах в других сферах жизни.

Он вел себя осторожно. Ни разу не признался Паулю, чего на самом деле от него хочет. Но время шло, и в нем крепло чувство, что их отношения скоро изменятся. Если бы Пауль заглянул к нему в один из этих зимних вечеров на час-другой, все стало бы иначе.

Однажды вечером, потеряв терпение и утратив осторожность, которая только его и спасала, Томас написал Паулю, как страстно желает, чтобы кто-нибудь ответил ему согласием. Отправив письмо, он ощутил душевный подъем, но длился он недолго. Когда они встретились в следующий раз, Пауль даже не упомянул о письме. Улыбнувшись, он дотронулся до руки Томаса и заговорил о живописи и музыке. В конце вечера он приобнял его, прижал к себе и прошептал несколько нежных слов, словно они уже были любовниками. Уж не разыгрывает ли он меня, подумал Томас.

Утром он задал себе трезвый вопрос: чего он хочет от Пауля? Ночи любви, в которую они отдадутся своим желаниям? Мысль о том, чтобы переспать с другим мужчиной, проснуться в его объятиях, ощутить прикосновение его ног, была отвратительна Томасу.

Он хотел, чтобы Пауль неожиданно возник в свете лампы в его кабинете. Хотел дотронуться до его рук, его губ, помочь ему снять одежду.

Но больше всего на свете Томас желал пережить томительные мгновения перед тем, как случится то, что должно случиться.

Томас ждал приезда Генриха. Поначалу он решил не спрашивать у матери, не поделился ли с ней его старший брат мнением о вышедшем романе. Однако не удержался и тут же об этом пожалел.

– Я получила он него несколько писем, – ответила мать. – Кажется, он был очень занят, поэтому ни разу не упомянул о твоей книге. Скоро он приедет и сам обо всем расскажет.

Томас думал, что после ужина, когда остальные отправятся спать, Генрих захочет наедине обсудить с ним роман. Позже, когда Генрих с Лулой уединились в гостиной, чтобы посекретничать, его так и подмывало поднять эту тему, но эти двое были так увлечены беседой, что он не решился их прервать. Решив наконец, что на сегодня с него довольно собственного семейства, он отправился к себе на квартиру.

Томас успел смириться с тем, что не дождется от брата похвалы. Однако, воскресным утром заглянув к матери, он обнаружил Генриха в одиночестве – остальные ушли в церковь. Обсудив привычки журнальных редакторов, они замолчали. Генрих начал листать журнал.

– Такое ощущение, что ты не получал моей книги, – сказал Томас.

– Я прочел ее и собираюсь перечитать. Может быть, обсудим уже тогда?

– А почему не сейчас?

– Эта книга изменила историю нашей семьи, – то, как люди будут отныне воспринимать наших отца и мать. Как они воспринимают тебя. И где бы мы ни были, люди будут думать, что они нас знают.

– Тебе бы хотелось самому ее написать?

– Я считаю, роман не должен вторгаться в частную жизнь так грубо.

– А как насчет «Госпожи Бовари»?

– Это книга об эволюции нравов, об изменениях, которые происходят в обществе.

– А моя?

– Возможно. Кто знает. Но у читателей не должно возникать чувства, будто они подглядывают через окно.

– Возможно, это лучшее определение для романа.

– В таком случае ты создал шедевр. Едва ли следует удивляться, что ты уже так знаменит.

Когда вышло второе издание, у Томаса появились свободные деньги. Поскольку Карла собиралась стать актрисой, Томас часто покупал им билеты в оперу и театр. Однажды, когда они сидели в первом ряду ложи, сестра привлекла его внимание к семейству, которое шумно рассаживалось в ложе напротив.

– Это дети с картины, – сказала Карла. – Смотри!

Томас ее не понял.

– В костюмах Пьеро, – объяснила сестра, – помнишь, в том журнале? Ты вырезал картинку и повесил на стене своей спальни в Любеке. Это Прингсхаймы. Никто не удостаивается приглашения в их дом. Чтобы попасть туда, ты должен быть самим Густавом Малером.

Он вспомнил картину, изображавшую группу детей – мальчики и одна девочка, – напечатанную в журнале, который однажды купила мать. Вспомнил черные волосы девочки, ее большие выразительные глаза и неброскую красоту ее братьев. Однако самое сильное впечатление на него произвел их гламурный вид и исполненный безмятежности и юношеского презрения взгляд. Никто в Любеке, разве что его мать, не умел так смотреть.

Поскольку Юлия еще при жизни отца неоднократно выражала желание посетить Мюнхен и вкусить беспечных нравов богемы, он в знак солидарности приклеил картинку к стене. С такой компанией он хотел водиться, когда станет взрослым, таким людям хотел подражать.

Пока семейство Прингсхайм устраивалось в ложе, он внимательно за ними наблюдал. Сестра и братья уселись впереди, родители заняли места за их спинами, что само по себе было необычно. Девушка держалась с большим достоинством, но выглядела замкнутой и даже печальной. Когда брат что-то шептал ей на ухо, она не отвечала. Ее волосы были подстрижены очень коротко. По сравнению с девочкой на портрете она изменилась, но все еще сохраняла какую-то ребячливость. Когда брат в очередной раз что-то прошептал ей на ухо, она тряхнула головой, давая ему понять, что вовсе не находит его остроту забавной. Затем с озабоченным видом обернулась к родителям. После того как погас свет, Томас принялся ждать антракта, чтобы продолжить наблюдения.

– Они сказочно богаты, – заметила Карла. – Отец у них профессор, но у семьи есть и другие деньги.

– Они евреи? – спросил Томас.

– Не знаю, – ответила сестра. – Скорее всего. Их дом похож на музей. Впрочем, меня туда не приглашали.

В последовавшие месяцы, если давали Вагнера, Прингсхаймы неизменно сидели в ложе; они также посещали концерты современной и экспериментальной музыки. Томас не стеснялся разглядывать девушку. Все равно им не свести знакомства, так какая разница, что она о нем подумает?

Чем большее количество людей читало его книгу, тем чаще его узнавали на концертах, в театрах, в кафе и на улицах. Как-то раз на концерте девушка дала ему понять, что от нее не укрылось его внимание. Она открыто и смело ответила на его взгляд. Томас понял, что и брат заметил его интерес.

Однажды вечером Томас разговорился за столиком кафе с одним малознакомым поэтом. Хрупкий и застенчивый юноша запинался и щурился, разглядывая меню.

– Мои друзья все время о вас говорят, – сказал молодой поэт.

– Они прочли мою книгу? – спросил Томас.

– Им нравится, как вы смотрите на них на концертах. Они зовут вас Ганно, по имени героя вашего романа, того, который умер.

Томас понял, что поэт говорит о той самой девушке, о брате и сестре Прингсхаймах.

– Как ее зовут?

– Катя.

– А брата?

– Клаус. Они близнецы. У них есть еще трое старших братьев.

– И чем близнец занимается?

– Музыкой. У него талант. Он учился у самого Малера. Но и Катя не лишена таланта.

– К музыке?

– К наукам. Ее отец – математик и страстный почитатель Вагнера. Катя очень образованная девушка.

– Нельзя ли свести с ними знакомство?

– Катя с братом обожают вашу книгу. И они думают, что вы очень одиноки.

– Почему?

– Потому что они разглядывают вас в ответ. Может быть, даже пристальнее, чем вы их. Они постоянно о вас говорят.

– Я должен гордиться?

– Я бы гордился.

– О вас они тоже говорят?

– Нет. Я всего лишь бедный поэт. Моя тетя бывает в их доме на Арсиштрассе. У них великолепный дом. Я познакомился с ними из-за тети, она художница, а они собирают ее картины.

– Думаете, я тоже могу свести с ними знакомство?

– Может быть, они пригласят вас на прием. Они не ходят по кафе.

– Когда?

– Скоро. Скоро они дают званый ужин.

Заглядывая к матери, Томас неизменно заставал вольготно расположившихся там господ, которых в былые времена Манны не пустили бы на порог. Генрих беспокоился о репутации сестер, и Томас разделял его беспокойство. Поэтому братья нередко обсуждали между собой падение стандартов в материнской гостиной – тему, позволявшую им ощущать себя мужчинами, умудренными опытом и пекущимися о соблюдении приличий, словно над ними нависала тень отца, поощряя почитать богов респектабельности.

Среди господ, которых принимала их мать, был некий банкир по имени Йозеф Лёр. Гость представился Томасу, и он решил, что банкир ухаживает за Юлией, становящейся все более бесплотной и эфемерной. Томас заметил, что у матери начали шататься зубы. Если она решила стать фрау Лёр, ей следует поторопиться.

Он удивился, узнав, что банкир претендует вовсе не на руку Юлии, а на руку ее дочери, его сестры Лулы, которая была на двадцать лет моложе Лёра. У Лулы не было ничего общего с этим заурядным буржуа. Пауль Эренберг замечал, что, даже если бы деньги падали с неба, люди, подобные Лёру, и тогда советовали бы крепко подумать, прежде чем их потратить. Лула, напротив, любила тратиться, обожала веселье и выходы в свет. Томас гадал, о чем Йозеф Лёр с Лулой будут беседовать долгими зимними вечерами.

Когда объявили о помолвке, Пауль расстроился – ему хотелось оставить их всех для себя, даже мать Томаса. Он любил с ними играть. Генрих, вернувшийся в Берлин, расстроился еще больше. Он написал матери письмо, в котором убеждал ее расторгнуть помолвку, настаивал, чтобы она отказала от дома всем приходящим господам, если не в состоянии блюсти честь дочерей. И не важно, что жених хорошо устроен. Он просто не подходит Луле. Этот Йозеф Лёр если не уморит ее своим занудством, то задушит придирками. При мысли о Луле, обустраивающей дом банкира, писал Генрих, ему становилось нехорошо.

Мать показала письмо Томасу.

– Он, видно, думает, будто хорошие женихи растут на деревьях, – сказала она.

– Генрих любит сестер.

– Жалко, что он не может жениться на одной из них. Или на обеих.

Возвращая письмо матери, Томас заметил, как она расстроена. Дело было не в чрезмерно яркой помаде и неестественном цвете волос – что-то новое появилось в глазах и голосе Юлии. Былой огонь погас, потушенный известием о помолвке дочери.

На первом званом ужине у Прингсхаймов, на который его пригласили, гостей было не менее сотни. Столы растянулись на несколько парадных комнат. В большинстве комнат были резные потолки, а стены украшали картины и фрески. Казалось, в доме нет ни одной пустой поверхности. Томас прибыл в компании нервного молодого поэта и его тетки-художницы, на шее и в волосах которой блестели драгоценные камни.

– Дети Прингсхаймов, особенно Клаус и Петер, – пример для юных мюнхенцев, – заявила тетя. – Они изысканны и хорошо воспитаны. И многого успели достичь.

Томасу захотелось подробнее расспросить об их достижениях, но, как только они избавились от пальто, тетя упорхнула, оставив двух молодых людей из полумрака наблюдать за тем, что происходило на сцене.

Когда Томасу удавалось поймать взгляд Кати Прингсхайм, он видел, что она ему рада, но не делает попыток обратиться к нему напрямую. По окончании ужина он попросил молодого поэта представить его Кате и Клаусу, которые о чем-то увлеченно беседовали в дверях. Он видел, как Катя, улыбаясь, приложила пальчик к губам брата, запрещая ему говорить. Они должны были заметить приближение Томаса с молодым поэтом, но не обернулись. Поэт протянул руку и дотронулся до плеча Клауса.

Клаус взглянул на него, и Томаса поразила его красота. Он начинал понимать, почему таких, как он, не встретишь в кафе. Там на него глазели бы, раскрыв рот. Изящество его манер, сдержанность и опрятность слишком выделялись бы на фоне резкости и расхлябанности, принятых среди тамошних завсегдатаев.

Заметив, что, пока он разглядывал ее брата, Катя смотрела на него, Томас перевел глаза на девушку. Ее глаза были такими же темными, как у брата, кожа еще нежнее, а взгляд прямой и не робкий.

– В этом доме обожают вашу книгу, – сказал Клаус. – Честно говоря, мы из-за нее перессорились, потому что кто-то припрятал второй том.

Катя лениво потянулась. Томас отметил мальчишескую силу в ее теле.

– Я не стану называть вора по имени, – продолжил Клаус.

– Клаус, не будь занудой, – сказала Катя.

– Мы зовем вас Ганно, – сказал ее брат.

– Не все, – поправила Катя.

– Все, даже матушка, которая еще не дочитала.

– Нет, дочитала.

– В два пополудни еще нет.

– Я пересказала ей финал.

– Моей сестре нравится портить людям удовольствие. Мне она пересказала «Валькирию».

– Меня опередил отец, пришлось тебя спасать – иначе он понял бы, что ты его не слушал.

– А наш брат Хайнц рассказал нам, чем кончается Библия, – сказал Клаус. – И этим все загубил.

– Не Хайнц, а Петер, – возразила Катя. – Он кошмарный. Отцу пришлось запретить ему бывать в обществе.

– Моя сестра во всем слушается отца, – сказал Клаус. – На самом деле он занимается с ней наукой.

Томас переводил взгляд с брата на сестру. Он чувствовал, что втайне они над ним посмеиваются или, по крайней мере, дают понять, что в их кругу им с молодым поэтом не место. Он знал, что дома вспомнит каждое слово. Когда он вырезал из журнала портрет Прингсхаймов, он воображал их мир именно таким: элегантные люди и богатые интерьеры, блестящие и непоследовательные диалоги. И не важно, что убранство комнат было слишком роскошным, а некоторые из гостей вели себя немного развязно, – лишь бы эти двое не запрещали ему слушать и смотреть на себя.

– О нет! – воскликнула Катя. – Матушка попала в тиски этой дамы, жены альтиста.

– Зачем ее пригласили? – спросил Клаус.

– Потому что ты, или отец, или Малер, или кто-то еще восхищается его игрой.

– Отец ничего не смыслит в игре на альте.

– Моя бабка считает, что женщинам следует запретить выходить замуж, – сказала Катя. – Вообразите, как изменились бы эти комнаты, если бы к ее мнению прислушались.

– Моя бабушка – Хедвига Дом[1], – сказал Клаус Томасу, словно доверяя ему секрет. – Весьма передовая особа.

Когда они уходили, молодой поэт сказал Томасу, что спросил у тетушки, не евреи ли Прингсхаймы?

– И что она ответила?

– Были евреями. С обеих сторон. Но это в прошлом. Теперь они протестанты, даже если выглядят как евреи. Еврейская белая кость.

– Сменили веру?

– Тетушка сказала, они ассимилировались.

Однажды вечером, когда Томас, засидевшийся в кафе с Паулем и его братом, подошел к своему дому, кто-то приблизился к нему сзади, пока он возился с ключом. Обернувшись, он увидел высокого, худощавого и немолодого мужчину в очках. Томас не сразу узнал герра Гунемана из страховой конторы Шпинеля.

– Мне нужно с вами поговорить, – хрипло промолвил герр Гунеман.

Поначалу Томас решил, что герр Гунеман попал в беду, что на него напали и ограбили. Интересно, как он узнал его адрес. Улица была пуста. Он понимал, что ему придется пригласить герра Гунемана войти. Впрочем, дойдя до двери квартиры, Томас передумал.

– Вам обязательно говорить со мной сегодня? – спросил он.

– Да, – ответил герр Гунеман.

В квартире он предложил гостю снять пальто. Если он не ранен, подумал Томас, то скоро уйдет. Возможно, придется дать ему денег на дорогу.

– Я не сразу нашел ваш адрес, – сказал герр Гунеман, когда они уселись в маленькой гостиной. – Мне пришлось обратиться к вашему приятелю из кафе, сказав ему, что дело срочное.

Томас изумленно смотрел на него. Его седые волосы также стояли торчком. Однако в чертах лица сквозила какая-то деликатность, которой Томас не замечал прежде и которая становилась заметнее, когда гость замолкал.

– Я пришел попросить прощения, – сказал герр Гунеман.

Томас хотел поблагодарить его за то, что раскрыл его обман, но гость не дал ему сказать.

– У меня есть ключ от здания, и я имею доступ к кабинетам после закрытия. Я должен признаться, что готов был ходить туда только ради того, чтобы прикасаться к стулу, на котором вы сидели. И это еще не все. Я хотел бы прижаться лицом к вашему стулу. Единственное, чего я желал днем, это чтобы вы меня заметили.

Томасу внезапно пришло в голову, что адрес ему мог дать Пауль Эренберг.

– Но что бы я ни делал, сколько бы раз ни проходил мимо вашего стола и ни заговаривал с вами, вы видели во мне лишь коллегу. И тогда, обнаружив, что вы пренебрегаете своими обязанностями, я решил отомстить. Вы должны меня простить. Я не засну, пока не получу вашего прощения.

– Я вас прощаю, – сказал Томас.

– И это все?

Когда герр Гунеман встал, Томас решил, что он собирается уходить. Он тоже встал. Герр Гунеман медленно потянулся к нему и поцеловал Томаса в губы. Поначалу это был невинный поцелуй, но вскоре Томас почувствовал во рту его язык, а под рубашкой его ладонь, которая несмело двинулась ниже. Дыхание герра Гунемана было свежим. Он ждал отклика, прежде чем продолжить.

То, что произошло между ними, казалось естественным, словно иначе и быть не могло. Герр Гунеман был опытнее Томаса, поэтому направлял и ободрял его. Сняв одежду, он стал нежен, уязвим, почти кроток, разительно отличаясь от себя одетого. Достигнув высшей точки наслаждения, он издал громкий всхлип, словно человек, одержимый демоном.

И только когда он ушел, Томас засомневался, что это была случайность. Гунеман с самого начала задумал его совратить, действовал умело и исподволь. Одевшись, Томас ощутил глубокое отвращение, которое должен был почувствовать раньше, когда намерения Гунемана стали ясны.

Он надел пальто. Улица была пуста. Гунеман растворился в ночи. Что бы ни случилось в будущем, решил Томас, ноги этого человека больше не будет в его доме. А если он снова появится, Томас сразу даст ему понять, что повторения не будет.

Он нашел тихое кафе, которое работало после полуночи, уселся в глубине зала и заказал кофе. Больше всего его встревожила собственная реакция. Он хотел поцелуев и ласк, даже от Гунемана, который был для него всего лишь немолодым коллегой, который влез не в свое дело, раскрыв его обман.

Неужели Томас мог испытывать к нему хоть слабое желание? Неужели, когда постареет, он и сам будет жить надеждой, что кто-нибудь вроде Гунемана постучится к нему в дверь, заметив в гостиной свет? И неужели ему снова придется наблюдать, как гость торопливо натягивает одежду, не смея поднять глаз?

Возможно, ему суждено повстречать кого-нибудь вроде Пауля, который станет мучить его и играть его чувствами. Неужели ему суждено заслужить в Мюнхене или другом городе репутацию того, кто тайно принимает любовников по ночам?

Томас встал, внезапно приняв решение. Его решимость была крепка, пока он шел домой, и стала только сильнее, когда он проснулся на следующее утро. Он сделает предложение Кате Прингсхайм. Если она откажет ему, он проявит настойчивость. Когда мысль о женитьбе на Кате пришла ему в голову, он ощутил неведомое раньше удовлетворение.

На какое-то время его предложение стало предметом самых бурных споров противоборствующих сторон. Бабушка Кати горячо воспротивилась самой идее замужества внучки, мать же, напротив, всецело одобряла эту партию. Отец Кати полагал, что, если замужества дочери не миновать, пусть это будет профессор, а не писатель.

В свою очередь, мать Томаса считала, что Катя избалована своей богатой семьей. Она выбрала бы для сына менее яркую и более покладистую девушку. Генрих, который снова путешествовал по Италии, писал брату в основном на литературные темы, зато сестры Томаса радовались, что Катя станет их невесткой.

Проводя время с Катей и Клаусом, Томас сознавал глубину пропасти, их разделявшей. Им было неведомо чувство потери. Никто не выгонял их с насиженного места. С детства никто не сомневался в их талантах, и они были вольны следовать за своим призванием. Если бы кто-то из них вообразил себя клоуном, ему с гордостью вручили бы фальшивый нос и отправили на арену. Но они не собирались быть клоунами. Они были музыкантами и учеными, и каждый обладал собственным талантом. И каждому было суждено унаследовать состояние. Несмотря на присущую математикам рассеянность, их отцу удавалось превосходно управляться с деньгами, собственностью и акциями, унаследованными от отца. Он не раз давал понять Томасу, что считает дочь самой умной из своих детей. И если бы она согласилась пожертвовать всем ради науки, из нее вышел бы выдающийся ученый.

Разбираться в литературе, музыке и живописи было естественно для Прингсхаймов. Порой, пространно рассуждая о каком-нибудь писателе или его творении, Томас замечал, что Катя и Клаус тайком переглядываются. Как будто он кичился своей ученостью. Это было совершенно несвойственно Прингсхаймам. Им было некогда углубляться в суть.

Когда в письме он впервые предложил Кате руку и сердце, она ответила, что вполне довольна нынешним положением. Ей нравится заниматься наукой, писала Катя, а еще проводить время в кругу семьи, ездить на велосипеде и играть в теннис. Она подчеркивала: ей только двадцать один год и она на восемь лет его младше. Ей не нужен муж, а роль домохозяйки ее не прельщает.

Всякий раз при виде Кати Томас ощущал себя уязвимым. Она говорила мало, оставляя разговоры на долю брата. Клаус отказывался принимать его всерьез. К тому же с самого начала понимал, какое впечатление производит на Томаса и как легко ему заставить поклонника сестры смотреть на себя, а не на Катю. Казалось, игра, которую вел Клаус, Катю забавляла.

У нее был детский почерк, а ее стиль отличался лаконичностью и простотой. Томас понимал, что единственным способом привлечь внимание Кати было писать ей пространные письма, вроде тех, которыми они обменивались с Генрихом. Не стоило и пытаться подражать ее братьям в утонченности и небрежном изяществе. Вместо этого он станет излагать свои мысли пространно и взвешенно, относясь к ней с серьезностью, с какой еще никто к ней не относился. Существовал риск, что его письма заставят ее зевать. И все же Катя происходила из семьи, в которой, несмотря на природную склонность к иронии, художников уважали. Возможно, она сумеет разглядеть в Томасе писателя, обладающего независимым умом, а не восторженного сынка любекского коммерсанта?

Однажды вечером, когда он сидел в кафе, вошел Пауль Эренберг. Какое-то время они не виделись.

– Я слыхал, ты нашел принцессу и пытаешься ее разбудить, – сказал Пауль.

Томас улыбнулся.

– Брак – это не твое, – сказал Пауль. – Ты должен это понимать.

Томас заметил, что Паулю следует говорить потише.

– Всем, кто сидит за этим столом, прекрасно известно, что брак – это не твое. Все видят, куда ты смотришь.

– Как твоя работа? – спросил Томас.

Пауль пожал плечами и не ответил.

– Она молода, твоя принцесса. И богата.

Томас промолчал.

Прошла неделя, прежде чем Пауль без предупреждения появился на пороге его квартиры. Шел дождь, его одежда промокла. Томас дал ему полотенце, нашел вешалку для пальто. Он решил, что Пауль пришел поговорить о Юлии, которая объявила о намерении покинуть Мюнхен и поселиться в баварской деревне.

– Надеюсь, ты отговоришь ее от этого опрометчивого поступка, – сказал Томас.

– Я уже сказал ей, что не представляю, чем она там займется. Большинство людей с радостью переехали бы оттуда куда угодно.

– Она считает, моему младшему брату будет лучше учиться в деревенской школе.

Томас гадал, как долго они будут плутать вокруг да около. Он подошел к окнам и закрыл ставни.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Пауль.

– Ничего.

– Я не думаю, что ты должен жениться, – сказал Пауль.

– Тогда я тебя удивлю, – ответил Томас.

Глава 4

Мюнхен, 1905 год

После объявления о помолвке Прингсхаймы дали обед в честь Юлии Манн, ее дочери Лулы и зятя Йозефа Лёра. Это был первый официальный обед после приема, на котором Томас познакомился с Катей. Вступив в парадную гостиную, Лёр воскликнул:

– Да уж, денег пошло немало!

Катя с улыбкой обернулась к Томасу: вечно эти зятья норовят сказать пошлость. Томас досадовал, что Карла на гастролях – ее способность к лицедейству сегодня была бы кстати.

Катины родители приняли их с искренностью и теплотой. Мать Кати церемонно распорядилась, чтобы гостям подали напитки, пока отец обсуждал новости с Лёром, который ему поддакивал. Когда их позвали к столу, оказалось, что мать Томаса забрела в дальнюю комнату, где изучала обивку мебельного гарнитура. Томасу пришлось отвести ее в столовую. Юлия хранила молчание, когда было подано первое блюдо. Играет роль благородной вдовы, решил Томас.

У каждого блюда стояла ваза с орхидеей. Бокалы и столовое серебро выглядели старинными, но насколько старинными, Томас не знал. Канделябры, напротив, были новехонькие. На стенах вокруг стола висели современные картины. Будь они в Любеке, его мать часто приглашали бы в такой дом. Она обсуждала бы с хозяином соседей и коллег. Фамильярно поддразнивала бы отца Кати, высмеивая его художественный вкус. Наверняка у нее нашлись бы с хозяйкой общие знакомые.

В гостях у Прингсхаймов Юлия Манн чувствовала себя не в своей тарелке. Альфред Прингсхайм не был торговцем. Не владел магазинами и складами, ничего не экспортировал. Он был профессором математики, который унаследовал деньги от отца, инвестировавшего в угольные шахты и железные дороги. Он присматривал за своими деньгами, но любил повторять, что понятия не имеет, как они прирастают. И добавлял, что не уверен, правильно ли их тратит. Он построил этот дом, потому что нуждался в крове, а картины покупал, потому что они нравились ему и его жене.

– Могу я узнать, клиентом какого банка вы состоите? – спросил Лёр.

– О, я всегда говорю, что присматриваю за семьей, – ответил Альфред, – а Бетманы присматривают за мной.

– Разумно, – заметил Лёр. – Бетманы – старая заслуженная контора. Евреи.

– Это не имеет отношения к делу, – сказал Альфред. – Я бы доверил свои деньги баварским католикам, если бы знал, что они с толком ими распорядятся.

– Если захотите сменить банк, могу свести вас с лучшими в своем деле. Я говорю о тех, кому можно без страха доверить свои вложения, кто в курсе дел и знает, куда дует ветер.

Катя бросила на Томаса полный иронии взгляд.

– Человек, который слишком много думает о деньгах, беден, – сказал Альфред. – Таков мой девиз. – Он пригубил вино, кивнул и снова пригубил. – Интересно, доживем ли мы до того, что банков не станет, как и денег.

Лёр бросил на хозяина дома недовольный взгляд.

– А между тем, – добавил Альфред, – просыпаясь каждое утро, я не без восторга обнаруживаю, что спал на шелковых простынях. Странно для человека, которого деньги не волнуют!

Томас заметил, что мать разглядывает комнату, задерживаясь взглядом на картинах и скульптурах, вертит шеей, всматриваясь в потолок и изысканную резьбу между балками.

Хедвиг Прингсхайм, мать Кати, не уставала угощать гостей и несколько раз останавливала мужа, чтобы остальные могли вставить слово в разговор, но мать Томаса в беседе не участвовала. Молчанием она словно подчеркивала свою важность.

Клаус был в Вене, поэтому вечер прошел тихо. Кате было не с кем разделить веселье. Ее брат Хайнц, чрезвычайно воспитанный молодой человек, изучавший физику, сидел за столом с таким видом, словно собирался сделать военную карьеру. В покое его лицо казалось Томасу еще красивее, чем лицо Клауса, кожа нежнее, волосы ярче, губы полнее.

Слушая, как Катя объясняет его сестре любовь своего семейства к музыке Вагнера и Малера, он еще глубже ощущал пропасть между своей семьей и семьей, к которой присоединялся.

– Это не мешает нам испытывать равнодушие к остальным, – говорила Катя. – В этом вопросе мама даже принципиальнее папы.

– Она тоже любит Малера? – спросила Лула.

– Густав Малер – ее старый друг, – улыбнулась Катя с невинным видом. – Он всегда говорит, что, для того чтобы стать совершенством, Вене не хватает моей матери. Он ее обожает. Но она не может жить в Вене, потому что у папы работа в Мюнхене.

– А как относится к этому ваш отец?

– Он никогда никого не слушает. Только музыку. Наверное, этого достаточно. Поэтому он не знает, что сказал Малер. Почти все время он думает о математике. Есть даже теоремы, названные в его честь.

От Томаса не ускользнуло, что, судя по виду Лулы, она понятия не имела, что такое теоремы.

– Как чудесно жить в таком доме, – заметила Лула.

– Томми говорит, в Любеке у вашей семьи был прекрасный дом.

– Ему было далеко до вашего!

– В Мюнхене найдутся дома и получше. Но у нас есть этот, и что же нам теперь делать?

– Наслаждаться.

– Я собираюсь замуж за вашего брата, поэтому мне недолго осталось им наслаждаться.

За те недели, что оставались до свадьбы, Томас несколько раз пытался поцеловать Катю, но рядом вертелся ее брат-близнец, да и сама Катя, с одной стороны, давала понять, что ему следует держать дистанцию, с другой – не скрывала, что с юмором относится к ограничениям, которые накладывались на жениха и невесту.

Когда Клаус, ненадолго оставив их наедине, возвращался в комнату, Катя смущенно улыбалась. Иногда Клаус сразу подходил к сестре, чтобы пощекотать ее, заставляя хихикать и извиваться. Томас не возражал бы, если бы Клаус больше времени уделял музыке, доверив блюсти честь сестры Петеру, который вел бы себя куда пристойнее.

Обычно перед выходом в свет Катя долго наряжалась, поэтому Клаус сидел с Томасом, лениво беседуя о музыке или расспрашивая его о прошлом.

– Самому мне не доводилось бывать в Любеке, – сказал он однажды, пока Катя возилась наверху. – И я не знаю никого, кто бывал не то что в Любеке, но даже в Гамбурге. Должно быть, Мюнхен кажется вам странным городом. Здесь я чувствую себя свободным. Свободнее, чем в Берлине, Франкфурте, даже в Вене. В Мюнхене, если захотите поцеловать юношу на улице, никто и внимания не обратит. Представляете, какой шум поднялся бы в Любеке?

Томас слабо улыбнулся, сделав вид, что слова Клауса его не касаются. Если Клаус будет настойчив, он сменит тему и сделает так, чтобы больше она никогда не всплывала в разговоре.

– Все будет зависеть от того, захочет ли юноша, чтобы его целовали, – продолжил Клаус. – Большинство не откажутся.

– Как думаете, Малер неплохо зарабатывает?

Он знал, что Клаус не устоит перед соблазном поговорить о Малере.

– Он не жалуется, – ответил Клаус. – Однако Малер вечно пребывает в сомнениях. Такой характер. В середине грандиозной симфонии он беспокоится о нескольких нотах, которые написал для флейты-пикколо в задних рядах оркестра.

– А его жена?

– Она околдовала его. Она одержима его славой. Ведет себя так, словно он единственный мужчина на свете. Она прекрасна. Она меня завораживает.

– Кто это тебя завораживает? – спросила Катя, входя в комнату.

– Ты, мой двойник, моя половина, моя радость. Только ты.

Катя выпустила коготки, делая вид, что собирается вцепиться ему в лицо, и издала звериный вопль.

– Кто придумал закон, что близнецы не могут жениться? – спросил Клаус вполне серьезно.

Наблюдая за близнецами и собираясь вскоре жениться на Кате, Томас сознавал, что никогда не станет своим в том маленьком мирке, который они для себя создали.

Ни он, ни Катя не стали жаловаться, когда Альфред Прингсхайм, не спросив жениха с невестой, сам обставил их квартиру. Окна семикомнатного жилища с двумя ватерклозетами на третьем этаже в доме на Франц-Иосиф-штрассе выходили на дворцовый парк принца Леопольда. Альфред установил в квартире телефон и кабинетный рояль.

Однако Томас и не предполагал, что Альфред обставит также и его кабинет. Квартира по праву была его территорией, и Томас мог только удивляться, что кто-то другой выбирал ему письменный стол, а книжный шкаф был изготовлен по собственному эскизу Альфреда. Он сердечно поблагодарил тестя, стараясь не выдать желания в дальнейшем иметь с Прингсхаймами как можно меньше общего и не сидеть у них за столом дольше необходимого.

Его мать потрясло, что бракосочетание пройдет не в церкви.

– Какой они конфессии? – спросила Юлия. – Если они иудеи, почему не заявляют об этом открыто?

– Семья Катиной матери перешла в протестантизм.

– А ее отец?

– Он не религиозен.

– Но он должен испытывать уважение к браку. Твой зять утверждает, будто он принимает свою любовницу, актрису, в собственной гостиной. Надеюсь, на свадьбе она не появится.

Обед после гражданской церемонии был таким сумбурным, что присутствие любовницы тестя его бы не испортило. Семья Кати не скрывала горечи, расставаясь с любимой дочерью. Томасу казалось, что Клаус осознанно подставляет Юлию, провоцируя ее высказывать свое возмущение вслух и предаваться воспоминаниям о роскошных приемах в Любеке, а сам подмигивает Кате, потешаясь над ее новоиспеченной свекровью. И только Виктора, младшего брата Томаса, которому исполнилось четырнадцать, все устраивало.

Катя и Томас сели на поезд в Цюрих. Прингсхаймы забронировали им лучший номер в отеле «Баур-о-Лак». В ресторане отеля, одетый для выхода, Томас прекрасно сознавал, как они выглядят со стороны: знаменитый писатель, которому нет и тридцати, и его молодая жена, богатая наследница, одна из немногих женщин, учившихся в Мюнхенском университете, самоуверенная и насмешливая, одетая с неброским шиком.

Во время ужина он представлял Катю обнаженной, ее бледную кожу, полные губы, маленькие грудки, сильные ноги. Голос у нее был низкий, и он легко мог вообразить ее мальчиком.

В ту ночь он почувствовал возбуждение, как только Катя к нему приблизилась. Томас не мог поверить, что ему позволили ее коснуться, что он может гладить ее там, где ему хочется. Она поцеловала его, бесстрашно просунув язык ему в рот. Почувствовав ее участившееся дыхание и осознав, чего она от него хочет, Томас испуганно замер, однако продолжил исследовать ее тело, заставив Катю перевернуться на бок, чтобы видеть ее лицо, ее соски коснулись его груди, его руки легли ей на ягодицы, а его язык проник ей в рот.

Томаса интриговала манера ее речи, ее суждения о прочитанных книгах, прослушанной музыке, художественных галереях, которые она посетила. В разговорах Катя всегда схватывала самую суть и до конца следовала логике спора. Ее не интересовали чужие мнения, скорее форма и порядок дискуссии и то, какие выводы были сделаны.

Она не чуралась мелочей, вроде того, должны ли альбомы по искусству лежать на низком столике в гостиной и нужны ли там дополнительные лампы. Так же тщательно она изучала его контракты и банковские счета. Катя взяла на себя заботу о его делах, словно это не представляло для нее никаких усилий.

Катя во всем отличалась от его матери и сестер. Томас хотел, чтобы, вернувшись из Италии, Генрих с ней познакомился. Только с братом он мог поделиться тем, как очарован ее еврейским происхождением. Несколько раз, когда он пытался разговорить на эту тему Катю, она ясно давала понять, что не хочет этого обсуждать.

– Дома, даже в пылу спора, мы никогда об этом не упоминаем, – сказала она. – Этот вопрос мою семью не волнует. Мои родители любят музыку, книги, картины, интеллектуальные беседы, как и я, и мои братья. Это не имеет никакого отношения к религии, которой мы не исповедуем. Все это полный абсурд.

Спустя несколько месяцев после свадьбы они гостили в Берлине у ее тети Элизабет Розенберг и ее мужа. Томас полюбил их великолепный дом в районе Тиргартен и был польщен тем, как хорошо они знали его «Будденброков». Его поразило, как беззаботно и небрежно они упоминали о своем еврейском происхождении и как спокойно реагировала Катя на эти разговоры. Томас узнал, что супруги не посещали синагогу и не праздновали Дни трепета, однако всегда, порой шутливо и с пренебрежением, говорили о себе как о евреях. Казалось, это их забавляло.

Как и Прингсхаймы, Розенберги обожали Вагнера. Однажды вечером, когда они сидели в большой гостиной, Катин дядя обнаружил ноты «Валькирии» для фортепиано. Эльза попросила мужа найти сцену с Брунгильдой, Зигмундом и Зиглинде, но, изучив ноты, он сказал, что для него партитура слишком сложна. Вместо этого дядя принялся высоким тенором напевать партию Брунгильды, затем, понизив голос, партию Зигмунда: герой спрашивал Брунгильду, готова ли его сестра-близнец, которую он любил, последовать за ним в Вальхаллу.

Несколько раз он замешкался, вспоминая слова, которые помнил наизусть.

Закончив, дядя опустил ноты.

– Есть ли на свете что-нибудь прекраснее этого? – спросил он. – Своим исполнением я только все порчу.

– Их любовь была велика, – промолвила его жена. – Слезы наворачиваются на глаза.

И снова Томас подумал о своих родителях, представил, как они слушают историю близнецов, брата и сестры, внезапно осознавших, что отчаянно влюблены друг в друга. Он знал, что Юлия с сенатором бывали на представлениях оперы, и гадал, какое впечатление на отца производила история влюбленности брата и сестры.

Розенберги с Катей обсуждали певцов, исполнявших вагнеровский репертуар. Слушая их, Томас чувствовал себя бедным родственником из глухой провинции, попавшим в дом космополитов. Все имена он слышал впервые.

Его глаза остановились на выцветшем гобелене. Поначалу он не мог разобрать узор, затем различил фигуру Нарцисса, который смотрелся в воду, любуясь собственным отражением. Прислушиваясь к разговорам, он воображал, что можно сделать из истории близнецов, которые вынуждены расстаться, потому что один из них вступает в брак. Словно Нарцисс, которого отделили от собственного двойника.

Он может дать им имена Зигмунда и Зиглинде, но перенести действие в наши дни. После возвращения в Мюнхен история начала обретать более четкие очертания, однако Томас сознавал, какие опасности она таит. Действие должно было происходить в доме Розенбергов или другом богатом берлинском доме, но за столом сидела Катина семья. Лазутчиком, проникшим в дом Зиглинде, женившись на ней, будет он сам. Однако его героем станет не писатель, а скучный правительственный чиновник, чужой в компании образованных и светских родственников Зиглинде.

Томас назвал рассказ «Кровь Вельзунгов». Его возбуждало, что, когда он писал его, Катя обычно находилась в соседней комнате. Порой, чтобы сосредоточиться, он закрывал дверь кабинета, но обычно дверь стояла открытой. Ему нравилось слушать, как Катя передвигается по комнате в то время, как он создавал ее вымышленную версию, девушку, которая никогда не разжимала рук с братом-близнецом. Они были очень похожи, писал Томас, слегка вытянутый нос, полные губы, острые скулы и блестящие черные глаза.

Своему двойнику он дал имя Бекерат. Низкорослый, борода клинышком, желтоватый цвет лица. Педантичный. Прежде чем заговорить, он делал короткий вдох через рот, – черта, которую Томас подсмотрел у Йозефа Лёра.

Фрау Ааренхольд, мать близнецов, была маленькой, преждевременно состарившейся женщиной, говорившей с акцентом. Ее муж был богатым шахтовладельцем. Бекерат, который собирался жениться на дочери семейства, считал себя протестантом, в то время как Ааренхольды придерживались иудаизма.

Во время обеда, который стал центральным событием рассказа, Бекерат ощущал нарастающую неловкость. Когда Зигмунд принялся насмехаться над общим знакомым, который не знал разницы между классическим костюмом и смокингом, Бекерат обнаружил, что тоже ее не знает.

Когда разговор коснулся искусства, Бекерат и вовсе смутился.

Посыпая сахаром ананас, Зигмунд попросил у Бекерата разрешения вместе с сестрой тем же вечером посетить представление «Валькирии». Бекерат, который не возражал, добавил, что не прочь к ним присоединиться, но близнецы заявили, что хотят в последний раз перед свадьбой побыть вдвоем.

После спектакля, зная, что дом пуст, Зигфрид пошел в свою комнату, уверенный, что сестра последует за ним. Когда она вошла в спальню, Зигфрид сказал, что, поскольку они одно целое, тот опыт, который сестре предстоит пережить с будущим мужем, станет и его опытом. Она поцеловала его в закрытые веки, он припал поцелуем к ее горлу. Они целовали друг другу руки. Брат и сестра таяли от нежности, и вскоре нежность сменилась бурной страстью.

Томас заканчивал рассказ в спешке, понимая, что стоит ему остановиться, и его начнут терзать сомнения. Он не сказал Кате, о чем его новый рассказ, и, дописав последнее предложение, отложил рукопись в сторону. Прингсхаймы не одобрят, что он вывел их евреями.

Некоторое время спустя, внеся правку, Томас показал рассказ Кате и был удивлен ее спокойствием.

– Мне понравилось. Люблю, когда ты пишешь о музыке.

– А тема?

– Сам Вагнер ее использовал. Разве ты виноват, что последовал по его стопам?

Катя улыбнулась. Она не могла не заметить сходства между семьей Ааренхольд и собственной, думал Томас, однако, судя по всему, ее это ничуть не смутило.

Спустя несколько дней Катя сообщила ему, что рассказала о его новом сочинении матери и брату и они приглашают его прочесть рассказ после ужина.

Томас спрашивал себя, не хочет ли Катя таким способом предупредить его, надеясь, что он не осмелится прочесть рассказ перед ее семьей и отложит публикацию? Впрочем, он уже решил отослать рассказ в журнал, так пусть они услышат его первыми.

Он листал рукопись в гостиной, когда к нему присоединились Катя с Клаусом. Они сдвинули кресла, а их мать села поодаль.

Томас откашлялся, глотнул воды и начал читать. Клаус, несмотря на разговоры о мужских поцелуях, был невинной душой. Он уже никогда не будет прежним, когда я закончу, мстительно подумал Томас. Однако мать Кати вполне способна вскочить и с криком отвращения выбежать из комнаты, призывая мужа, мать и служанку.

Поскольку слушатели были знакомы с сюжетом «Валькирии», при упоминании имен близнецов они одобрительно хмыкнули и продолжали выражать вслух свое одобрение, когда выяснилось, что герои собрались посетить оперу.

Огонь трещал, слуги входили и выходили, а Томас с выражением зачитывал места, которые не могли оскорбить слушателей. Несмотря на всю решимость, когда он добрался до рискованных мест, смелость ему изменила. Томас пропустил несколько абзацев и быстро проскочил сцену, где близнецы счастливо соединялись, выбросив пару фраз там и тут. Закончив читать, он подумал, что слушатели утратили нить повествования.

– Это восхитительно, к тому же превосходно написано, – подала голос мать Кати.

– Это ты научила его понимать оперу? – спросил Клаус у Кати.

Вскоре он отослал рукопись «Крови Вельзунгов» в журнал «Нойе Рундшау», который без лишних слов поставил рассказ в январский номер. После чего рассказ совершенно вылетел у него из головы, ибо подошло Катино время рожать первенца.

Никто не подготовил его к агонии, через которую пришлось пройти Кате в ночь родов. Когда ребенок появился на свет, он почувствовал облегчение и одновременно понимание, что Катя никогда уже не будет прежней. То новое знание, которое она приобрела, навсегда останется с ней.

Это была девочка, которую назвали Эрикой. Томас хотел сына, но написал Генриху, что, возможно, наблюдение за тем, как девочка будет расти, заставит его лучше понимать другой пол, ибо, несмотря на свой женатый статус, в женщинах он разбирался плохо.

В первые месяцы частые визиты родителей жены, которые души не чаяли в ребенке, заставили Томаса отказаться от публикации, несмотря на то что рассказ о близнецах был уже в печати. Он боялся, что, прочтя его, тесть и теща оскорбятся, узнав в героях себя. Он все еще волновался, когда встретил молодого издателя, который успел прочесть рассказ и, задыхаясь, сообщил ему, что другие тоже прочли.

– Мы считаем, это очень смело – написать рассказ о близнецах, будучи женатым на такой сестре! – воскликнул редактор. – Мой приятель спрашивает себя: это ваше богатое воображение тому виной или вас угораздило породниться с самым экстравагантным семейством в Мюнхене?

Однажды вечером, вернувшись от родителей, Катя сообщила ему, что ее отец в гневе и желает немедленно видеть зятя.

До сих пор он ни разу не заходил в кабинет тестя. Книжные полки с одной стороны были от пола до потолка уставлены книгами по искусству, с другой стояли переплетенные в кожу тома. С обеих сторон рядом с полками располагались стремянки. Стена за письменным столом была украшена итальянской майоликой. Пока Томас изучал изразцы, тесть спросил, как его угораздило написать этот рассказ.

– Люди судачат. По-моему, это отвратительно.

– Рассказ не будет опубликован, – сказал Томас.

– Какая разница? Его уже прочли. Знай мы, что вы исповедуете подобные взгляды, вас никогда бы не пустили на порог этого дома.

– Какие взгляды?

– Антисемитские.

– Я не исповедую антисемитских взглядов.

– Это ваше дело, нас это не касается. Но нас волнует, что человек, выдающий себя за нашего зятя, вторгается в нашу частную жизнь.

– Я и есть ваш зять.

– Вы – низшее существо. Клаус намерен вас поколотить.

Мгновение Томас размышлял, не спросить ли Альфреда, как поживает его любовница.

– Вы можете гарантировать, что этот оскорбительный пасквиль не появится ни в одной газетенке? – спросил его Альфред Прингсхайм.

Томас поднял глаза и пожал плечами.

Тесть отвел его в гостиную, где была Катя, которая вернулась в родительский дом, оставив ребенка няне. Она стояла рядом с братом, а их мать сидела в кресле. Глаза Кати сияли. Она улыбнулась Томасу:

– Клаус жалеет, что рассказ не будет опубликован. Он создал бы ему репутацию. Он считает, до сих пор у него ее не было. Разве не так, братец? Все показывали бы на тебя пальцем.

Клаус потянулся, чтобы ее пощекотать.

– Вы собрались меня поколотить? – спросил Томас у Клауса.

– Чего не скажешь, чтобы порадовать папу.

– Бедный папа, – промолвила фрау Прингсхайм. – Он обвиняет меня в том, что я не сообщила ему, какой ужасный рассказ вы нам прочли. Я ответила, что воспринимала только ритм. Это было так поэтично. Я не задумывалась, о чем он. Мне действительно показалось, что рассказ чудесный.

– Я не пропустил ни единого слова, – сказал Клаус. – Рассказ действительно чудесный. У вас невероятно сильное воображение! Впрочем, возможно, вы просто умеете слушать?

Альфред, который беспомощно замер в дверях, строго обратился в Томасу:

– Я бы посоветовал вам обратиться к истории или сочинять романы из жизни любекских торговцев.

Последние слова были произнесены таким тоном, словно речь шла о чем-то крайне безвкусном и дремучем.

Их самым частым гостем был Клаус Прингсхайм, который сомневался в полезности для Эрики послеобеденного сна.

– А чем еще ей заниматься, как не развлекать своего бедного дядюшку, – спросил он, – когда ему придет охота ее навестить?

– Пусть спит, – сказала Катя.

– Твой муж больше не хочет писать про нас? – спросил Клаус, словно не замечая присутствия Томаса.

Томас видел, что Катя медлит с ответом. После рождения Эрики она стала гораздо серьезнее, в то время как Клаус пытался вернуться к легкомысленному тону, некогда принятому между братом и сестрой.

– Написал бы про нас целую книгу, – продолжал Клаус. – И тогда мы точно прославимся.

– У моего мужа есть дела посерьезнее, – ответила Катя.

Клаус откинулся на спинку кресла, скрестил руки и изучающе посмотрел на сестру.

– Что стало с моей принцессой? – спросил Клаус. – Неужели эта печаль – следствие замужества и материнства?

Томасу захотелось сменить тему.

– Я прихожу только ради того, чтобы поиграть с Эрикой, – сказал Клаус.

– Я даже не уверена, что ты ей нравишься, – заметила Катя.

– Почему нет?

– Ей по душе серьезные мужчины. Думаю, она любит солидность.

– Она любит папочку? – спросил Клаус. – Вот уж у кого хватает солидности.

– Да, она любит папочку, – сказал Томас.

– Она его милая малышка?

Томас решил, что пора вернуться в кабинет.

Мать Томаса поселилась в деревне Поллинг, к югу от Мюнхена. Швайгардты, которых Йозеф Лёр знал до женитьбы, владели фермой на окраине деревни и жили в одном из строений старинного бенедиктинского монастыря. Летом Макс и Катарина Швайгардт сдавали комнаты внаем. Катарине понравились Юлия и Виктор, и она согласилась сдать им на год дом на землях монастыря, пообещав представить Юлию столпам местного общества и заверив ее, что воздух Поллинга и его простые нравы придутся ей по нраву, да и Виктору тут будет лучше, чем в Мюнхене.

В деревне царили тишина и покой; большинство поездов южного направления не останавливалось на местной железнодорожной станции. Когда Томас в первый раз приехал навестить мать, Катарина отвела его в сторону.

– Не уверена, что понимаю характер ваших занятий, – сказала она. – Я знаю герра Лёра и Лулу. Один раз я видела Карлу, она актриса. Насчет вас с братом я не уверена. Вы оба пишете? Оба этим живете?

– Все верно.

Катарина удовлетворенно улыбнулась:

– Никогда не слышала о братьях-писателях. Летом у нас часто останавливаются художники, но то, чем они зарабатывают на хлеб, не кажется мне солидным занятием. – На секунду она замялась. – Я не про деньги или способы себя содержать. Я про темную сторону жизни, про ее невзгоды и тяготы. Кому, как не писателям, понимать такое, а что в жизни важнее понимания? Должно быть, у вас особенная семья, если из нее вышли двое писателей.

Катарина рассуждала о темной стороне жизни словно о чем-то неизбежном, вроде смены времен года или течении времени.

Для своего скромного домика его мать привезла свою лучшую мебель и ковры из Мюнхена и Любека. Томас замер от удивления, увидав их на новом месте; вещи казались призраками, знаками того, что старый мир их не забыл.

Скоро мать почувствовала себя в деревне как дома. Она сама готовила завтраки, но не возражала, когда Катарина или ее дочь прислуживали ей за ужином, а Виктор с удовольствием проводил время в полях с Максом Швайгардтом и его сыном.

Вскоре Юлия начала принимать в новом доме гостей. Она пыталась вести себя как в былые времена в Любеке и так носилась с самыми заурядными соседями, словно те явились из какого-то особенного мира. Если кто-то приезжал на велосипеде, она требовала, чтобы ей позволили его осмотреть, и восхищалась его устройством. В деревне Юлия расцвела; ее там называли «фрау сенатор».

Между рождением второго ребенка, Клауса, и третьего, Голо, прошло три года. Старшие дети росли требовательными и шумными, Голо орал что было мочи, поэтому Томас находил визиты к матери в Поллинг весьма расслабляющими.

Однако сам дом, сараи, амбары, фруктовые деревья, загоны для скота, пчелиные ульи, а равно атмосфера патриархального земледелия и скотоводства вызывали его живой интерес. Он стремился узнать Баварию, чтобы когда-нибудь перенести место действия будущего романа в одну из местных деревень.

Томасу нравилось гулять по окрестностям и пустым коридорам старинного монастыря. Это стало привычкой. Наверху была одна комната, на вид бывшая монашеская келья. Ветви вяза под высоким окном пятнали крашенные темперой стены. Томас любил здесь сидеть, наслаждаться тишиной и изменчивым светом, думать, что некогда келья была местом, где предавалась молитвам и размышлениям одинокая душа. Под кельей располагалась большая комната, которую называли комнатой настоятеля, и в ней Томасу нравилось читать.

Он обедал с матерью, обсуждая ее заботы, – Юлию тревожила Карла, которая получала маленькие роли, а потенциальные женихи не отвечали ее высоким требованиям.

– Она не актриса, – говорила Юлия. – Никогда ею не была и никогда не станет. Но попробуй ей такое сказать! Когда Лула заявила без обиняков, что актриса из нее никудышная, Карла перестала с ней разговаривать. Разумеется, Генрих ее поощряет, но она слишком зависима от его поддержки. Пора ей обзавестись семьей и посвятить себя домашнему хозяйству, но она встречается только с актерами, а от них мало толку.

Томас вспомнил, как видел Карлу в какой-то проходной комедии в маленьком театрике в Дюссельдорфе. На сцене она держалась как трагическая героиня даже в комических эпизодах. За ужином после спектакля Томас заметил, что сестра не находит себе места. Она без конца спрашивала брата, понравилась ли ему ее игра. После нескольких выпитых бокалов Карла очень походила на мать.

Сестра редко упоминала о его собственных жене и детях. Когда Томас заводил о них разговор, она меняла тему. Позже, когда они заговорили о браках, Карла сказала, что Лула очень несчастна, несмотря на прелестных дочерей. Только представь, восклицала она, выйти за Йозефа Лёра и каждую ночь ложиться с ним в постель? Томас отвечал, что не в состоянии такого представить. И они расхохотались.

Генрих написал ему, что у Карлы появился жених, некий Артур Гибо, фабрикант из Мюльхаузена. Он был далек от театра и хотел, чтобы Карла ради семьи пожертвовала карьерой актрисы. Карле нравилось, что в Мюльхаузене в ходу французский, и она призналась матери, как хочется ей, чтобы ее будущие дети говорили по-французски.

– Куда подевались ее богемные замашки? – спросил Томас.

– В этом году Карле исполнится тридцать, – ответила мать.

– Этот фабрикант видел ее на сцене?

– Меня так обрадовало это известие, что я не стала задавать лишних вопросов и запретила Луле ее расспрашивать. Однако похоже, семья Артура предпочла бы, чтобы он нашел невесту без сценического опыта.

Когда Томас встретился с Карлой в Поллинге, ему показалось, что она постарела. Его раздражали постоянные расспросы о Генрихе. Он знал о намерениях брата не больше, чем Карла. Когда он обмолвился, что Катя беременна четвертым ребенком, Карла дерзко вскинула глаза:

– Не многовато ли?

Он пожал плечами.

– Я уверена, что Катя счастлива в браке, – сказала Карла. – Ей повезло. Из всех нас ты самый постоянный.

Томас спросил, что она имеет в виду.

– Ты думаешь, Генрих более надежный, а Лула более решительная, чем ты, но это не так. А я? Я хочу невозможного. Актерской славы, путешествий, новых впечатлений. А еще тихой семейной жизни. Нельзя обладать и тем и другим. А вот ты, ты всегда делаешь то, что хочешь. Ты единственный из нас, кому это удается.

Впервые Карла, отбросив беспечность, говорила при нем так серьезно и искренне. Возможно, все дело было в ее решении выбрать судьбу замужней женщины.

За завтраком мать увлеченно рассуждала о предстоящем бракосочетании.

– Я понимаю, что Поллинг не самое фешенебельное место и семейству Гибо долго сюда добираться, но им придется смириться. Мать невесты настаивает, чтобы церемония прошла в здешней церквушке, а прием мы устроим в комнате настоятеля. В целом свете нет более подходящего места для скромной брачной церемонии. А малышки Лёры и крошка Эрика станут подружками невесты и будут держать букеты во время венчания.

Томас видел, что Карла поморщилась.

– И я никогда не прощу Генриху, если он не приедет на свадьбу. Когда сенатор умер, он был тебе вместо отца, бедняжка Карла. Ты делилась с ним своими маленькими тайнами. Я никогда не знала, что у тебя на уме. Помнишь, ты держала череп на туалетном столике? Как странно для девочки! И только Генрих тебя понимал. Вы все должны написать ему, что мы его ждем.

Тем летом после рождения Моники Томас и Катя с детьми жили в доме, который они построили в Бад-Тёльце на реке Изар – месте, где мюнхенцы любили проводить летние месяцы. Ему нравилось, как стремительно меняется рисунок облаков, заставляя свет падать под разными углами, а дети радовались возможности завести друзей, с которыми им разрешали гулять под бдительным присмотром гувернантки.

Однажды в середине лета они с Катей пригласили гостей, и несколько часов сад наполнял детский гомон. Взрослые обедали на террасе, пили белое вино из запасов хозяина. Когда гости ушли, служанка повела трех старших детей на реку, а Катя вернулась к двухмесячной Монике.

Томас подумывал вздремнуть, когда раздался телефонный звонок. Это был пастор из Поллинга.

– Приготовьтесь услышать плохие новости.

– Что-то случилось с моей матерью?

– Нет.

– А с кем?

– С вами в доме кто-нибудь есть?

– Можете просто сказать, что случилось?

– Ваша сестра умерла.

– Какая из сестер?

– Актриса.

– Где?

– Здесь, в Поллинге. Сегодня днем.

– Как это случилось?

– Я не вправе рассказывать.

– Несчастный случай?

– Нет.

– Моя мать там?

– Она не в состоянии разговаривать.

– Передайте ей, что я приеду, как только смогу.

Положив трубку, Томас отправился на кухню. Вспомнив, что одну бутылку не допили, он тщательно вставил пробку в горлышко, налил себе стакан воды и уставился на кухонную утварь, словно та могла подсказать ему, что он должен чувствовать.

Вероятно, Томас мог бы просто оставить Кате записку, что решил проведать мать. Однако этого недостаточно. Ему пришлось бы написать, что его сестра умерла, а он не знал, как изложить это на бумаге. Затем он вспомнил, что Катя в этом же доме, только наверху.

Жена убедила его дождаться утра.

Томас приехал в Поллинг около полудня следующего дня и обнаружил мать в гостиной Швайгардтов с высокими потолками. Над Юлией хлопотала Катарина.

– Тело унесли, – сказала Юлия. – Они спросили, хотим ли мы взглянуть на нее перед тем, как закроют гроб, но я отказалась. У нее все лицо в пятнах.

– Каких пятнах? – спросил он.

– От цианида, – ответила мать. – Она приняла цианид. Он был у нее с собой.

В последующие часы Томас узнал, что случилось. У его сестры была связь с врачом, который ездил за ней во время гастролей, останавливаясь в одном отеле с труппой. Он был женат и говорил жене, что навещает пациентов в других городах. Карла жаловалась матери, как страдал ее любовник от яростной ревности жены. Узнав, что Карла помолвлена, он потребовал, чтобы она продолжала с ним встречаться, а если откажется, угрожал написать Артуру Гибо и его семье. Пусть знают, что Карла – не та женщина, которая достойна стать женой уважаемого предпринимателя. Карла уступила ему, но врач все равно написал ее жениху и его семье.

Карла обратилась к Генриху, который был в Италии, прося повлиять на Гибо и убедить его, что все это ложь.

Но не успел Генрих вмешаться, как Артур Гибо сам нагрянул в Поллинг, куда сбежала Карла. Припертая к стене, она призналась ему во всем. Артур на коленях умолял ее расстаться с любовником. По крайней мере, так он впоследствии рассказывал Юлии. Карла согласилась. После того как они расстались, Карла бросилась к себе. Несколько секунд спустя мать услышала вскрик и булькающий звук – Карла пыталась затушить водой охваченное жжением горло. Мать хотела войти, но дверь была заперта.

Юлия бросилась на поиски Швайгардтов. Макс не заставил себя ждать и, не сумев открыть дверь, просто ее выломал. Он обнаружил Карлу на кушетке с черными пятнами на руках и лице. Она была мертва.

Томас написал Генриху, уже зная, что мать успела сообщить ему о смерти Карлы.

«В присутствии матери я стараюсь сохраняться спокойствие, – писал он, – но, когда остаюсь один, с трудом держу себя в руках. Если бы Карла обратилась за помощью к нам, мы бы ей помогли. Я пытался говорить с Лулой, но она безутешна».

Спустя несколько дней после похорон Карлы Томас увез мать с Виктором в Бад-Тёльц.

Генрих на похороны не приехал. Они встретились с Томасом в Мюнхене и вместе поехали в Поллинг. Генрих хотел побывать в комнате, где умерла Карла.

Они подошли к ее спальне. После смерти Карлы в комнате многое изменилось. Не было стакана, из которого она пила, пытаясь загасить жжение. На виду не осталось ни одежды, ни драгоценностей. Кровать была застелена. На прикроватном столике лежал экземпляр шекспировской пьесы «Бесплодные усилия любви». Должно быть, Карла собиралась принять участие в постановке, подумал Томас. В углу комнаты он заметил ее саквояж. Когда Генрих открыл платяной шкаф, там висела одежда Карлы.

Казалось, сестра в любой момент может войти в комнату и спросить, что ее братцы здесь поделывают.

– Это кушетка из Любека, – заметил Генрих, поглаживая потускневшую полосатую обивку.

Томас не помнил этой кушетки.

– Здесь она лежала, – сказал Генрих сам себе.

Когда Генрих спросил, кричала ли она перед смертью, Томасу пришлось объяснить, что он был не здесь, а в Бад-Тёльце. Он думал, Генрих знает. Он почти не сомневался, что утром сам сказал ему об этом.

– Я знаю. Но ты слышал ее крик?

– Как я мог слышать ее крик?

– Я его слышал. В ту минуту, когда она приняла яд. Я вышел на прогулку, остановился, оглянулся. Голос был четкий, и это был ее голос. Она кричала от ужасной боли. Звала меня по имени. Я стоял и слушал, пока голос не затих. Я знал, что она умерла. Ждал новостей. Со мной никогда такого не случалось. Ты знаешь, как я не люблю разговоры про духов и покойников. Но это правда. Все так и было.

Он подошел к двери и захлопнул ее.

– Все так и было, – повторил Генрих.

Невидящим взглядом он смотрел на брата, который принялся спускаться по лестнице.

Глава 5

Венеция, 1911 год

Томас в одиночестве сидел в центре зала у прохода, а Густав Малер, пытаясь добиться полного молчания, поднял обе руки, удерживая тишину и готовясь дать знак оркестрантам к началу медленной части. После он признается Томасу, которого пригласил на репетицию, что, если ему удается достичь абсолютной тишины перед первой нотой, успех обеспечен. Однако такое бывает редко. То мешает случайный шум, то оркестранты не в состоянии держать дыхание так долго, как ему хотелось бы. Мне нужна не просто тишина, сказал Малер, а полное отсутствие звука, совершенная пустота.

Обладая полной властью за дирижерским пультом, композитор был мягок с оркестрантами. То, чего он добивался, не требовало резких взмахов руками. Музыка рождалась из пустоты, и музыканты должны были почувствовать эту пустоту, которая предшествовала звуку. Томасу казалось, что Малер пытается максимально его приглушить, подавая знаки отдельным оркестрантам, призывая их играть тише. Затем он развел руки, словно подтягивал музыку к себе. Дирижер побуждал музыкантов играть так мягко, как позволяли их инструменты.

Малер заставлял их снова и снова повторять первые такты, по взмаху дирижерской палочки оркестранты должны были вступать одновременно. Малер добивался отточенности звука.

Как это похоже на начало главы, подумал Томас, когда переписываешь, начинаешь снова, добавляя одни слова и фразы, вычеркивая другие, медленно доводя текст до совершенства, до состояния, когда больше ничего нельзя исправить и уже не важно, день сейчас или ночь, падаешь ли с ног от усталости или полон сил.

Томас слышал о мнительности Малера, о его одержимости смертью. Композитор не любил, когда ему напоминали, что это его восьмая симфония, за которой должна последовать девятая.

Симфония поразила Томаса контрастом помпезности и утонченности. Это был Малер во всей мощи и славе, способный собрать оркестр и хор такого размера. В этой музыке было что-то таинственное и незавершенное, бравурность сменялась нежной одинокой мелодией, печальной и робкой, выдавая талант деликатный и свободный.

На ужине после репетиции Малер не выглядел изможденным. Слухи о том, что он угасает, казались преувеличением. Ссутулившись за столом, он беспокойно оглядывался. Стоило кому-нибудь войти, и Малер тут же выпрямлял спину. Лицо композитора оживлялось, и все на него оборачивались. Томас чувствовал в нем эротическое напряжение, силу скорее физическую, нежели духовную. Когда наконец к ним присоединилась Альма – блюда подали только после ее прихода, – Томас понял, что композитор одержим своею женой. Альма игнорировала мужа, целуясь и обнимаясь с самыми ничтожными его обожателями, и, вероятно, решил Томас, это было частью игры. Великий композитор покорно сидел рядом с пустым стулом, словно и этот вечер, и его изысканно сложная и длинная симфония были задуманы лишь для того, чтобы Альма заняла место рядом с ним за столом.

Вскоре после этого Катя узнала от Клауса, что Малеру осталось недолго. Его сердце слабело. Несколько раз ему удалось избежать смерти, но когда-нибудь его везение закончится. Малер одержимо трудился над девятой симфонией и вполне мог умереть до ее завершения.

Томаса поражало, что Малер живет, творит, воображает звуки, которые будут записаны нотами, понимая, что скоро его одержимости музыкой придет конец. Придет миг, когда он напишет последнюю фразу. И этот миг определялся не его духом, а лишь биением его сердца.

Генрих, который приехал к ним погостить, признался брату, что смерть Карлы не дает ему покоя. Мыль о самоубийстве сестры не покидала его с утра до вечера. Беспокойный дух Карлы не могла исцелить даже могила. Генрих виделся с матерью, и она подтвердила, что ощущает присутствие дочери в укромных уголках дома.

Генрих открыто выражал свою скорбь, Томас же, напротив, после смерти сестры с головой ушел в работу. Порой он даже воображал, что никакого самоубийства не было. Он почти завидовал способности Генриха рассуждать о смерти Карлы вслух.

Впрочем, лучше бы Генрих обсуждал дела семейные, чем вещал о политике. Теперь брат придерживался крайне левых и интернационалистских взглядов. Газеты писали об усилении напряженности между Германией и Россией, а также Францией и Британией. Томас считал, что другие страны, замышляя недоброе, заставляют Германию увеличивать военные расходы, Генрих же называл такую политику образцом прусского экспансионизма. Его система взглядов сложилась, и он рассматривал любое событие сквозь призму своих убеждений. Томасу было скучно обсуждать с братом политику.

Вспоминая о Карле, Генрих испытывал неподдельные страдания. Брат делал длинные паузы между словами, прерывал фразы на полуслове.

Катя согласилась отправиться в путешествие вместе с Генрихом, который возвращался в Рим, и Томас подумал, что хорошая компания развеет его печаль. Они могли бы оставить детей в Мюнхене под присмотром гувернанток, попросив мать Кати время от времени их навещать. Томас чувствовал, что с большим желанием посетил бы не Рим или Неаполь, а Адриатическое побережье. Само слово «Адриатика» рождало образы мягких солнечных лучей и теплой морской воды, особенно если вспоминать о ней, ежегодно читая лекции в промозглом Кёльне, Франкфурте и других окрестных городах.

В мае они забронировали гостиницу на острове Бриони у побережья Истрии и взяли билеты на ночной экспресс из Мюнхена до Триеста и далее на местный поезд. Томасу пришелся по душе вышколенный персонал, тяжелая старомодная мебель и церемонные манеры постояльцев, которые не позволяли себе расслабиться даже на маленьком галечном пляже при отеле. Готовили тут в австрийском стиле, а официанты достаточно свободно владели немецким.

Все трое разделяли неприязнь к эрцгерцогине, жившей со свитой в том же отеле. Когда она входила в столовую, предполагалось, что все остальные гости должны встать и усесться не раньше, чем изволит сесть эрцгерцогиня. Никто не должен был покидать столовую до ее ухода, а когда эрцгерцогиня вставала из-за стола, гости снова подскакивали.

– Мы гораздо важнее ее, – смеялась Катя.

– В следующий раз я вставать не стану, – говорил Генрих.

Присутствие эрцгерцогини скрепляло их маленькую компанию. Когда Генриху приходило в голову поделиться с ними свежими идеями о том, как пруссакам избавиться от навязчивого беспокойства, они всегда могли обсудить эрцгерцогиню и то, с каким подобострастием приближался к ее столу управляющий, чтобы лично принять заказ, а затем, пятясь, удалиться на кухню.

– Интересно, как она купается, – сказала Катя. – Я была бы не против увидеть, как непочтительно волны обходятся с ее светлостью.

– Так и кончаются империи, – заметил Генрих. – Безумная старая летучая мышь, перед которой пресмыкаются в провинциальной гостинице. Всему этому скоро придет конец.

Скука жизни на острове и надменность эрцгерцогини заставили их покинуть далматинское побережье. Они нашли в Пуле паром, который шел до Венеции, где Томас забронировал комнаты в «Гранд-отель-де-Бен» на острове Лидо.

За день до отъезда пришли новости о смерти Малера. О нем писали во всех передовицах.

– Клаус, мой брат, – сказала Катя, – был влюблен в него, а также многие из его друзей.

– Вы хотите сказать… – начал Генрих.

– Да. Впрочем, это ничем не закончилось. И Альма всегда была настороже.

– Я видел ее лишь однажды, – сказал Генрих, – но, если бы я на ней женился, я бы тоже долго не протянул.

– Я помню, как она игнорировала его за столом, и, кажется, это доставляло ему удовольствие, – заметил Томас.

– Эти молодые люди любили его, – продолжила Катя. – Клаус с друзьями держали пари, кому первому удастся его поцеловать.

– Поцеловать Малера? – переспросил Томас.

– Мой отец предпочитает Брукнера, – сказала Катя. – У Малера ему нравятся песни. И одна из симфоний. Не помню какая.

– Вряд ли это та, которую я слышал, – заметил Генрих. – Та тянулась с апреля до Нового года. Я успел отрастить длинную бороду.

– В нашем доме всегда любили Малера, – сказала Катя. – Даже произнести его имя было Клаусу в радость. Во всем остальном он совершенно нормален.

– Твой брат Клаус? Нормален? – удивился Томас.

До этого Томас ни разу не попадал в Венецию по морю. Завидев на горизонте ее силуэт, он уже знал, что о ней напишет. И одновременно утешится, сделав Малера одним из героев. Он воображал, как композитор ерзает в лодке и вертится по сторонам, любуясь видами.

Томас знал, каким опишет Малера: ниже среднего роста, с головой, которая казалась слишком большой для хрупкого тела. Волосы его герой зачесывал назад, а еще у него были густые кустистые брови и взгляд, всегда готовый уйти в себя.

Теперь Томас видел героя скорее писателем, чем композитором, автором некоторого количества книг, о написании которых Томас и сам порой задумывался, например жизнеописания Фридриха Великого. Писатель был знаменит на родине, а в Венеции хотел отдохнуть от трудов и славы.

– Ты что-то задумал? – спросила его Катя.

– Да, но пока не уверен.

Стоило судну пришвартоваться, к борту прижались гондолы, опустили трап, таможенники ступили на борт, и пассажиры начали сходить на берег. Когда они сели в гондолу, Томас отметил ее строгий, церемониальный стиль, словно эти лодки предназначались для перевозки по каналам не живых людей, а гробов.

Пока они ждали в вестибюле гостиницы, Томас заметил, насколько приятнее находиться там, где нет эрцгерцогинь. Их окна выходили на пляж, был прилив, и низкие волны с ритмичным плеском набегали на песок.

За обедом они обнаружили, что очутились в космополитичном мире. Компания грустных и вежливых американцев располагалась за соседним столом, за ними сидели английские леди, семья русских, немцы, поляки.

Томас видел, как полька, сидевшая за столом с дочерями, отослала официанта, – не все члены семьи были в сборе. Затем поляки указали официанту на мальчика, который только что вошел в двустворчатую дверь. Он опоздал.

Со спокойным хладнокровием мальчик пересек обеденную залу. Его светлые волосы доходили почти до плеч. На нем была английская матроска. Он уверенно уселся за стол, сухо кивнул матери и сестрам, оказавшись прямо в поле зрения Томаса.

Томас понял, что Катя, в отличие от Генриха, тоже заметила мальчика.

– Как любой на моем месте, я хотел бы увидеть площадь Сан-Марко, – сказал Генрих. – Затем Фрари, Сан-Рокко ради Тинторетто, а еще тут есть такая странная комнатка, вроде магазинчика, где выставлен Карпаччо. Больше ничего. Остальное время я намерен плавать, смотреть на небо и море и ни о чем не думать.

Томас отметил бледную кожу мальчика, синеву его глаз и спокойное достоинство облика. Когда мать обращалась к нему, мальчик почтительно кивал. С официантом держался вежливо и серьезно. Томаса восхитила даже не его красота, а эта манера, это спокойствие без угрюмости. Сидя за семейным столом, он словно мысленно пребывал где-то еще. Томас любовался его самообладанием и хладнокровием. Когда мальчик поймал его взгляд, Томас опустил глаза, убеждая себя задуматься о планах на завтра и выбросить мальчика из головы.

С утра небо сияло голубизной, и они решили, что, поскольку постояльцам были доступны все услуги отеля, этот день они проведут на пляже. Томас захватил с собой блокнот и роман, который намеревался прочесть, Катя тоже взяла книгу. Им принесли зонт, поставили стол и кресло, чтобы Томас мог писать.

Он снова увидел мальчика за завтраком, и снова тот появился позже других членов семьи, словно это была некая привилегия, которую он требовал для себя. C тем же спокойным изяществом, что и вчера, он подошел к столу. Очарование мальчика было тем неоспоримее, чем яснее Томас понимал, что не вправе к нему обратиться и может только смотреть.

В течение первого часа на пляже не было ни мальчика, ни его семьи. Наконец он появился, обнаженный до пояса, и приветствовал компанию подростков, которые резвились на куче песка. Они позвали его по имени, – два слога, которых Томас не расслышал.

Мальчики начали строить мост между двумя песчаными кучами, а Томас наблюдал, как его герой тащит доску и с помощью приятеля, который был старше и сильнее, опускает ее на место. Полюбовавшись хорошей работой, мальчики удалились обнявшись.

Подошел уличный торговец с клубникой, но Катя отослала его.

– Они ее даже не моют, – сказала она.

Отложив работу, Томас взялся за книжку. Наверняка мальчик с приятелем где-то проказничают и появятся не раньше обеда.

Он дремал в млечном сиянии моря, просыпался, читал, снова засыпал, пока не услышал голос Кати:

– Он вернулся.

Говорила она достаточно тихо, чтобы Генрих не мог различить ее слов. Когда Томас выпрямился и взглянул на нее, Катя продолжала читать. Мальчик зашел по колено в воду и продвигался вперед. Затем поплыл, пока мать с гувернанткой не принялись уговаривать его повернуть назад. Томас смотрел, как он выходит из моря, а с его волос капает вода. Чем пристальнее он в него всматривался, тем глубже погружалась в чтение Катя. Томас знал, что, оставшись вдвоем, они не станут заводить об этом разговор, говорить было не о чем. Не было нужды таиться, и Томас переместил кресло так, чтобы видеть мальчика, который вытирался под бдительным присмотром матери и гувернантки.

Погода благоприятствовала тому, чтобы и дальше прохлаждаться на пляже, но на следующее утро Генрих уговорил их отправиться осматривать церкви и художественные галереи. Как только лодка отчалила от маленького причала, Томас пожалел о своем решении. Он оставлял позади пляжную жизнь, такую же насыщенную, как и вчера.

Когда они приблизились к площади, Венеция предстала перед ними во всей красе. Их овевал тепловатый сирокко; Томас откинулся на сиденье и закрыл глаза. Они проведут утро, разглядывая картины, затем пообедают и вернутся на Лидо к вечеру, когда сядет солнце.

Они с Катей улыбнулись при виде бурного восторга, который испытал Генрих перед тициановским «Вознесением Девы Марии» во Фрари. Истинный романист не должен восхищаться подобной картиной, думал Томас. Несмотря на роскошный цвет одеяния, центральная фигура выглядела слишком неправдоподобной, и Томас обратил взгляд к потрясенным лицам внизу, лицам обычных людей, которые, как и Томас, были свидетелями вознесения.

Томас знал, что на обратном пути к Большому каналу Генрих непременно захочет поделиться с ними своими философскими обобщениями о европейской истории и религии. Он был не в настроении выслушивать излияния брата, но не хотел испортить той сердечности, которая установилась между ними в то утро.

– Ты можешь вообразить себя живущим во времена Распятия? – спросил Генрих.

Томас серьезно посмотрел на брата, словно и впрямь обдумывал его вопрос.

– Мне кажется, в мире больше ничего не случится, – продолжал Генрих, возвысив голос и перекрывая утренние звуки, заполнявшие узкие улочки. – Будут войны, угрозы войн, перемирия и переговоры. Будет торговля. Корабли станут вместительнее и быстрее. Дороги улучшатся. В горах проложат туннели, построят более совершенные мосты. Но больше никакого катаклизма, больше никакого божественного присутствия. Вечность будет буржуазной.

Томас с улыбкой кивнул, а Катя сказала, что ей понравились и Тициан, и Тинторетто, хотя путеводитель утверждал, что они очень разные.

Они вступили в темное помещение, где висел Карпаччо, и Томас порадовался, что никто за ним не наблюдает. Он отошел от Кати и Генриха. Его удивило, как неожиданно в его голове возник Малер. В этой сумрачной галерее он и сам мог представить себя Малером. Это была странная и причудливая идея – вообразить, что Малер сейчас здесь и прогуливается от картины к картине, наслаждаясь живописью.

На пароме из Пулы, когда он продумывал историю, героем которой должен был стать Малер, протагонист представлялся ему одиноким мужчиной, а не отцом и мужем. Томаса вдохновляла мысль свести все великие идеи, которыми жил и о которых писал его герой, к одному переживанию, одному разочарованию. Как если бы можно было противопоставить тому, о чем говорил на улице Генрих, темную сторону человеческой натуры. Но эта мысль пришла к нему в голову только после того, что он пережил вчера на пляже и за обедом.

Его персонаж – не важно, Малер, Генрих или он сам – приплыл в Венецию, где был сражен красотой и пробужден желанием. Поначалу Томас задумал сделать объектом желания своего героя юную девушку, но это привнесло бы обыденность в воображаемый мир, лишив его драматизма, особенно если сделать девушку старше. Нет, решил Томас, пусть это будет юноша. И желание героя будет сексуальным, но, разумеется, ему не суждено осуществиться. Взгляд немолодого мужчины будет тем яростнее, чем невозможнее никакое иное взаимодействие. Случайная встреча тем радикальнее изменит его жизнь, чем она скоротечней и безнадежней. Его чувствам не суждено будет заслужить одобрение мира. Они разобьют ворота души, которые казались несокрушимыми.

В банке, куда Генрих зашел поменять деньги, кассир отсоветовал ему перемещаться южнее, – ходили слухи, что в Неаполе холера. Томас сразу же понял, что использует это в рассказе. В Венеции тоже будет холера, и поток постояльцев в гостинице на острове Лидо начнет медленно иссякать. Страсть немолодого мужчины окажется сродни болезни и разложению.

Утром польская семья не появилась за столом, как и предыдущим вечером. Улучив момент, Томас расспросил о них молодого консьержа. Тот отвечал, что поляки все еще пребывают в отеле.

В обед в столовой появились мать с дочерями. Катя с Генрихом обсуждали что-то, прочитанное братом в газете, а Томас не сводил глаз с двери. Несколько раз она открывалась для того лишь, чтобы впустить официанта. Наконец он появился, мальчик в матроске, и невозмутимо прошествовал через зал. Затем остановился рядом со стулом, поймал взгляд Томаса, сдержанно улыбнулся и вступил в переговоры с официантом.

На пляже после обеда Томас снова занимался рассказом. Багаж Генриха потерялся, и он включит в рассказ эту подробность. Якобы из-за потерянного багажа герой задержится в отеле, хотя настоящей причиной было желание побыть с мальчиком под одной крышей. Томас вспомнил клубнику, которую предлагал им с Катей разносчик, – и этот эпизод станет частью рассказа.

Со временем чувства, которые герой испытывал перед совершенной красотой, переполнятся и хлынут через край. Ашенбах видел мальчика постоянно, даже на площади Сан-Марко, когда пересекал лагуну. Заметив, что семейство стало приходить на завтрак раньше, чтобы больше времени проводить на пляже, он тоже приобрел привычку завтракать ни свет ни заря и спускаться на берег до их прихода.

Герой рассказа Ашенбах когда-то был женат, но рано овдовел; у него осталась дочь, с которой он не был близок. Ашенбах не обладал чувством юмора, чего люди подсознательно ждут от писателя. Иронию он сохранял для своих философских и исторических изысканий, никогда не обращая ее вовнутрь. И он был совершенно беззащитен перед ошеломляющей красотой, что каждое утро являлась перед ним в сине-белом купальном костюме под слепящим сиянием Адриатики. Его очаровывал силуэт мальчика на фоне горизонта, возбуждала его иностранная речь, из которой он не понимал ни слова. Он жадно ловил мгновения, когда мальчик, отделившись от семейства, в одиночестве застывал у кромки воды, сцепив руки на шее и грезя наяву.

Когда наконец холера пришла в Венецию и Катя с Генрихом начали готовиться к отъезду, план рассказа был готов. Томас знал, что, признайся он в этом Кате, она посмотрит на него с насмешкой и скажет, что он использовал рассказ как алиби, дабы скрыть свои истинные мысли.

Ожидая ее в вестибюле, Томас пытался вспомнить, когда впервые понял, что Катя все про него знает. Он почувствовал это с их первой встречи в доме ее родителей, когда они с братом с ним заговорили. Можно подумать, она использовала Клауса в качестве приманки или наживки. Катя видела, как мужчина, которому предстояло стать ее мужем, смотрел на ее брата.

Томас смотрел не только на брата, но и на сестру, но в этом как раз не было ничего странного. Под их насмешливыми взглядами он на несколько секунд утратил бдительность, и, возможно, тот случай не был единственным. Странно, что это так мало беспокоит Катю, подумал Томас.

За годы брака под заботливым Катиным присмотром они сумели договориться. Началось все обыденно, когда Катя обнаружила, что определенный сорт рислинга из домена Вайнбах вдохновляет Томаса, раскрепощая его и развязывая ему язык. После вина Томас выпьет коньяк, и не один бокал. Затем, пожелав ему доброй ночи, Катя поднимется к себе, уверенная, что вскоре Томас появится у ее двери.

В свод неписаных правил, который они приняли, входил пункт, что, пока Томас не создает угрозы ее тихой семейной жизни, Катя без возражений смиряется с его природой, не возмущаясь, когда порой его взгляд задерживался на молодых незнакомцах, и соглашаясь принимать Томаса в любой из его личин.

Когда рассказ был дописан, он дал прочесть его Кате. Несколько дней он ждал ее реакции и, не дождавшись, спросил, прочла ли она.

– Тебе удалось передать суть. Я словно сама там побывала, хотя все это происходит в твоей голове.

– Думаешь, рассказ вызовет толки?

– Ты самый респектабельный человек на свете. Но этот рассказ все изменит, и мир больше не сможет смотреть на Венецию так, как раньше. Думаю, мир и на тебя не сможет смотреть так, как раньше.

– Считаешь, я должен отказаться от публикации?

– А зачем тогда ты его написал?

Когда рассказ опубликовали в двух выпусках журнала, а затем отдельным изданием, Томас решил, что его враги воспользуются случаем. Он воображал статьи, намекающие, что автор слишком хорошо знаком с терзаниями главного героя. Едва ли это нормально, особенно если речь идет об отце четверых детей.

Однако критики увидели в отношениях художника и юного героя метафору того, как стремление к смерти и соблазнительные чары бессмертной красоты проявляются в век разобщенности и отчуждения. Единственное серьезное возражение поступило от Катиного дяди, который воспринял рассказ буквально, без метафор, и был взбешен, написав Катиному отцу: «Что за ужасная история! И это написал семейный человек!»

С другой стороны, Катина бабка, которой было за восемьдесят, похвалила рассказ в берлинской газете и написала внучке, что снимает все былые возражения насчет ее брака. Она не только не выказала строгости и непонимания, но провозгласила Томаса Манна воплощением новой Германии, о которой мечтала всю жизнь.

Еще до публикации книги Томас и Катя столкнулись с куда более серьезной проблемой. Туберкулезное пятно на одном из Катиных легких проявилось снова. Было решено, что она отправится в санаторий в швейцарском Давосе.

Томаса удивляло, как мало шестилетняя Эрика и пятилетний Клаус скучали по матери. Няня Элиза, приставленная к детям, исполняла свои обязанности со строгостью и прилежанием, поэтому чаще ее внимание доставалось младшим, чьи нужды представлялись более насущными. И вскоре Эрика и Клаус выработали собственный, менее строгий распорядок, включавший ежевечернее театральное представление в спальне, ради которого они наряжались в нелепые костюмы. А шуму от него было столько, что им нередко удавалось нарушить покой отца, читавшего у камина на первом этаже.

В отсутствие Кати Томас на лето определил мать в их дом в Бад-Тёльце. Юлия не умела общаться с непослушными детьми. Ее собственные дети, хоть и росли не по годам развитыми, всегда были покорны родительской воле. Эрика и Клаус воспринимали бабкину эксцентричность как лишний повод делать то, что им вздумается. Они настаивали, что выросли из того возраста, когда дети гуляют в саду, как Голо и Моника. У них были свои игры, свои приятели. Брат с сестрой уверяли, что мать всегда отпускала их на речку с друзьями в сопровождении чужой гувернантки.

Когда мать воззвала к помощи сына, Томас пожурил Эрику с Клаусом, но вскоре к нему явилась Эрика, которая объяснила отцу, что с ними никогда не обращались так строго, и принялась убеждать его вступиться за их попираемую свободу.

Голо тихо существовал в собственном мире. Он не делал попыток завести дружбу со старшими братом и сестрой, которые наверняка отвергли бы его поползновения. Он не выказывал теплых чувств ни к бабушке, ни к другим взрослым, призванным временно заменить ему мать. Голо почти не смотрел на отца. В комнате он обычно забивался в угол и не высовывал оттуда носа. В саду сидел в сторонке под деревом. Томас изумлялся его самообладанию.

Моника была еще слишком мала. С ней никогда не было легко, она плакала ночи напролет и легко расстраивалась. С тремя старшими детьми Томас ел за одним столом, настаивая, чтобы Эрика и Клаус являлись без опозданий, сидели ровно, говорили «спасибо», «пожалуйста» и не вставали из-за стола, не доев. Однако Томас решительно не понимал, что делать с Моникой. В Бад-Тёльце она всегда была на попечении матери, и, когда бы он ни заходил в Катину комнату, он всегда заставал Монику плачущей.

Поначалу Катя писала из Давоса каждый день. Тон ее писем был бодрым, она с юмором описывала обитателей санатория и местный распорядок. В ответ Томас старался придумывать смешные истории про детей. Было нетрудно описывать забавы Эрики и Клауса, находя в них признаки их ума и оригинальности, и даже привычки Голо можно было подать в юмористическом ключе. Однако он не знал, что писать про Монику.

Письма были длинными и подробными, но вскоре после Катиного отъезда Томас почувствовал, как ему не хватает жены. До сих пор он не задумывался над тем, как они сблизились за годы брака. Они не так уж много общались. Вместе ели, вместе гуляли после обеда. Однако жена никогда не входила в его кабинет, если Томас работал. А в последние годы, когда его сон стал слишком чутким, они спали в разных спальнях. Но только теперь Томас понял, что любые происшествия и обыденные вещи утрачивали смысл и глубину, если он не мог обсудить их с Катей.

Когда в начале учебного года они вернулись в Мюнхен, Томас понял, что Кате ничего не мешало задержаться в санатории. Он писал ей, как им ее не хватает. Томас знал, что ее мать и бабка полагали, будто Катя рожает слишком часто и слишком печется о доме и финансовых делах мужа. Осознав, что именно его они считают виновным в Катиной болезни, Томас тщательно избегал подобных разговоров. Поскольку Катины родственники, в отличие от его собственной матери, не выражали желания помочь ему с воспитанием детей, Томас не видел смысла выслушивать их жалобы.

Катя писала, как ждет его приезда. Он составлял список того, что должен ей рассказать, но, добавляя истории про детей, которые могли ее порадовать – что они сказали, что сделали, – Томас сознавал: в первые месяцы ее отсутствия дети сильно изменились и ничего уже нельзя исправить. На старших без конца жаловались как учителя, так и родители их приятелей. Любой разговор выводил Голо из равновесия, нарушая его странную самоуглубленность. А Моника, как ни старался Томас ее развлечь, вечно пребывала в унынии.

Томас понимал, как тревожно прозвучали бы подобные новости в письме. Гораздо проще было упомянуть о них в долгом задушевном разговоре. Этот разговор будет таким облегчением, думал он, когда наконец-то отправился в Давос. В глазах старших отец превратился в того, кто постоянно придумывает правила, кто вечно пытается призвать их к порядку. В последние недели старшие дети начали его сторониться. Избегали встреч, за столом были молчаливы, и Томас отчаялся их разговорить.

Томас поручил своей матери сообщить детям, что он будет отсутствовать три недели. В назначенный день он покинул дом до рассвета, успел на экспресс до Роршаха, где пересел на местный поезд до Ландкварта в Альпах. Там ему пришлось ждать поезд узкоколейной железной дороги, который упрямо полз круто вверх и, казалось, никогда не доберется до места. Горы тесно сжимали рельсы. Поезд еще не успел добраться до пункта назначения, а мысли о детях остались далеко позади.

Путешествие из Мюнхена оказалось не таким уж долгим, но за день пересадок и ожидания на станциях сам Мюнхен словно отступил в тень. Томас уже чувствовал себя частью этого горного края, где царила Катя. Где бал правила болезнь.

Катя встречала его на станции.

– Как приятно, когда есть с кем поговорить, – сказала она на пути к санаторию. У него будет своя комната, отдельная от Катиной, а питаться он будет с пациентами в общей столовой.

В письмах Катя успела рассказать ему о большинстве местных обитателей. За первые полчаса в Давосе Томас успел повстречать испанку, которая со слезами повторяла: «Tous les deux»[2], имея в виду обоих сыновей, страдавших от туберкулеза. А еще мужчину, помешанного на шоколаде и постоянно угрожавшего застрелиться.

В первые дни они с Катей не могли наговориться. Он узнал, что за время ее пребывания в санатории некоторые пациенты успели умереть, о чем, однако, Катя ему не писала. Его удивил будничный тон, которым она рассуждала о смерти. Вскоре он обнаружил, что рассказал ей о детях даже то, что твердо решил утаить.

– Хочешь сказать, все осталось по-прежнему? – спросила Катя.

– По-прежнему?

– Ты описываешь всех четверых ровно такими, какими я их оставила. Старшие не слушаются и ведут себя вызывающе, Голо одинок, молчалив и погружен в себя, а Моника еще совсем дитя. Они здоровы?

– Да.

– Тогда все, о чем ты рассказал, означает лишь то, что ты впервые увидел своих детей такими, как они есть.

Ему досталась тихая уютная комната с белой практичной мебелью и безукоризненно чистым полом. Балконная дверь стояла открытая, впуская свет из долины.

За обедом к ним подошел один из докторов, которого позабавили слова Томаса, что он совершенно здоров и приехал навестить жену.

– Надо же, – заметил доктор, – вы первый встреченный мной совершенно здоровый человек.

Катя вполголоса рассказывала ему о пациентах, входивших в столовую. Она показала на стол, за которым сидели русские.

– Это хороший русский стол. Он для лучших представителей этой нации. А есть еще стол для тех, кого не хотят видеть за первым столом. Полагаю, это плохой русский стол.

Катя предупредила его, что супружеская пара из соседней комнаты сидит за вторым столом, но Томас не придал этому значения, пока его не разбудил среди ночи приглушенный смех. Стены между комнатами были очень тонкими. Не требовалось знания языка, чтобы понять, чем они занимались. Слушая бесстыдно громкие звуки за стеной, Томас воображал, как завтра встретит русскую семейную пару. Их представят друг другу, и они поймут, что ночью он слышал их любовные стоны. Сейчас, однако, это совершенно их не тревожило.

Когда Катя зашла за ним, чтобы вместе идти на завтрак, он не собирался рассказывать ей о ночном происшествии, но вскоре обнаружил, что выложил все, словно речь шла о чем-то важном.

Томас видел, какой замкнутой сделало Катю пребывание в санатории. Рассказы о внешнем мире, о детях, матери и свекрови по-прежнему вызывали ее интерес, но с гораздо большим оживлением она обсуждала местные новости. И хотя они никогда так много не разговаривали, Томас ощущал Катино отчуждение. Несколько раз, когда он пытался завести разговор о ее возвращении в Мюнхен, Катя становилась рассеянной, намекая, что проблемы с ее легкими далеки от разрешения. А стало быть, об отъезде из Давоса можно забыть.

В Кате произошла серьезная перемена. Она стала пациенткой. Спустя пару дней Томас и сам стал замечать, как затягивает местная рутина. У них с Катей не было никаких срочных дел. Только наблюдать за пациентами, узнавать подробности их жизни, испытывая к ним почти навязчивый интерес. Томас захватил с собой книги, но обнаружил, что к вечеру совершенно выбивается из сил и не может сосредоточиться. Днем же последней мыслью, которая приходила в голову, была мысль о чтении. Хотелось расслабиться и просто тихо лежать, размышляя о размеренной жизни в санатории.

Томас любил послеобеденный отдых, предвкушение того, что скоро они увидятся с Катей и погрузятся в обсуждение того, что успели перечувствовать за то короткое время, пока не виделись.

Томас признался Кате, что он всегда знал: в незнакомых местах время течет медленнее.

– Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, я живу здесь давным-давно, а со времени моего приезда прошла вечность.

Дежурный врач всякий раз останавливал Томаса с Катей в коридоре, давая понять, что знаком с книгами Томаса, но именно Катя является средоточием его забот. Однажды, переговорив с Катей, он обернулся к Томасу, подвел его к свету и пристально вгляделся в его белки.

– Вас осматривал кто-нибудь из докторов? – спросил он.

– Я не пациент, – ответил Томас.

– Возможно, вы могли бы провести здесь время с большей пользой, – заметил врач и, окинув Томаса подозрительным взглядом, удалился.

Когда врач пригласил Томаса на прием, он не стал его предупреждать, просто прислал двух санитаров после завтрака. Им было велело привести его в клинику. Когда Томас спросил, должен ли уведомить жену, они ответили, что незачем ее беспокоить.

В клинике доктор велел Томасу снять пиджак и сорочку. Томас ощущал себя старше, чем на самом деле, и более уязвимым. Некоторое время он ждал, пока доктор вернется и, не сказав ни слова, примется обследовать его спину, простукивая ее кулаком, мягко положив другую руку ему на поясницу. Несколько раз доктор возвращался к определенным местам: рядом с ключицей и чуть ниже.

Пригласив коллегу, доктор велел Томасу глубоко вдохнуть и кашлянуть. Они принялись двигать стетоскопом, прислуживаясь к шумам. Судя по тому, как медленно и сосредоточенно они исследовали его спину, Томас догадался, что докторам есть что сказать.

– Как я и думал, – заметил один.

Надо было сказать санитарам, подумал Томас, что ему некогда и он не явится на прием.

– Боюсь, вы здесь не случайно, – промолвил другой. – Я понял это, стоило мне вас увидеть. Вам повезло, что вы к нам попали.

Томас схватил сорочку. Хотелось прикрыться.

– У вас проблемы с легким. Если вы не приступите к лечению немедленно, окажетесь здесь спустя несколько месяцев.

– Какому лечению?

– Такому же, какое принимают остальные пациенты. Лечение потребует времени.

– Как долго?

– Все об этом спрашивают, но потом спрашивать перестают, понимая, как трудно дать точный ответ.

– Вы уверены в диагнозе? Вам не кажется странным такое совпадение? Что болезнь проявилась именно здесь?

– Просто вдыхать целебный здешний воздух, – ответил доктор, – уже само по себе лечение. А кроме того, именно он позволяет проблеме проявиться, заставляя скрытую болезнь выйти наружу. А теперь ступайте в постель. Скоро мы направим вас на снимок.

Рентгеновский аппарат пробудил Томаса от сна, в который его погрузил Давос. Однажды утром ему сообщили, что после обеда отведут его в лабораторию, которая располагалась в подвале. Когда он спросил Катю, что это значит, она ответила, что волноваться не о чем, врачи просто обследуют его грудную клетку и легкие более тщательно.

Ему пришлось ждать в маленькой комнате вместе с высоким шведом. В замкнутом пространстве Томас чувствовал, что присутствие шведа возбуждает его больше, чем что бы то ни было с тех пор, как он поселился в санатории. Он думал о рентгеновских лучах, проникающих под кожу, находя участки внутри него, которых никто не видел и не касался. Когда ассистент велел им обоим раздеться до пояса, Томас смутился и готов был сказать, что разденется после того, как швед отправится на процедуру, но не решился.

К тому времени, как он стянул пиджак, швед уже снял сорочку. В тусклом свете его кожа мягко золотилась, на спине проступали выпуклые мышцы. Томасу пришло в голову, что в этом узком пространстве он мог бы случайно задеть своего компаньона, ненароком провести рукой по голой мужской спине. Прежде чем он отказался от своей идеи, швед обернулся и, не извиняясь, большим и указательным пальцем схватил Томаса за бицепс правой руки, чтобы измерить его крепость. Затем по-мальчишески улыбнулся, нахмурился и продемонстрировал мускулы предплечья, после чего похлопал себя по животу, показывая, что набрал лишний вес.

В кабинете ассистент стоял напротив картотеки. Когда глаза привыкли к сумраку, Томас различил аппарат на штативе, похожий на фотографический, и ряды стеклянных фотопластин вдоль стен. Он также разглядел стекло, распределительную коробку и высокий вертикальный прибор. Этот кабинет мог быть фотостудией, особой комнатой для проявления фотоснимков, мастерской изобретателя или лабораторией волшебника.

Вскоре появился врач.

– Даете слово не кричать слишком громко? – обратился он к обоим пациентам. Все рассмеялись.

– Хотите увидеть наши поделки? – спросил врач.

Он щелкнул выключателем, чтобы осветить пластины, на которых отпечатались скрытые части тел: руки, ноги, колени, бедра, предплечья, кости таза, смутные и призрачные. Рентгеновский аппарат, словно шелуху, счищал плоть и мышцы и, проникнув сквозь мягкие ткани, добирался до сердцевины, до того, чем станет человеческое тело, когда плоть сгниет.

Затаив дыхание и разглядывая внутренности тех, с кем должен был регулярно сталкиваться в коридоре, Томас обнаружил, что плечом касается руки шведа.

Доктор решил, что первым пойдет швед. Его посадили перед камерой, велев прислониться грудью к металлической пластине и широко развести ноги. Ассистент прижал его плечи к пластине и массирующими движениями погладил по спине. Затем велел глубоко вдохнуть и задержать дыхание, после чего щелкнул переключателем. Томас видел, что швед закрыл глаза. Прибор вспыхнул синими искрами, замигал красным, затем все стихло.

Пришла очередь Томаса.

– Обнимите пластину, – сказал доктор. – Вообразите, что это кто-то, кто вам дорог. Затем прижмитесь к этому человеку и глубоко вдохните.

Когда все было кончено, доктор попросил Томаса и шведа подождать. Хотел показать им, что запечатлела камера.

На снимке шведа Томас увидел грудину, соединенную с темной и внушающей ужас колонной позвоночника. Затем перевел глаза на нечто, напоминающее мешок, рядом с грудиной.

– Видите его сердце? – спросил доктор.

Когда пришла очередь его снимка, Томас ощутил, что вступает в святая святых. На снимок упал свет, и Томас вспомнил об отцовском теле, успевшем обратиться в скелет на любекском кладбище. А затем увидел свой скелет, каким тот будет лежать в могиле. Томас гадал, есть ли среди фотопластин снимки Кати. Увидь он, какой ей предстоит стать в вечности, и он почувствовал бы к ней еще большую нежность.

Внезапно Томас понял, как это будет выглядеть в книге, какой драматичной выйдет сцена; романист впервые описывает рентгеновские лучи, зловещий свет и жуткий скрежет, образ, который еще никто не осмеливался запечатлеть. Давос заворожил его, словно магия. Томас знал, что, стряхнув с себя его атмосферу, он снова примется за работу. Его тянуло в кабинет, и он не потерпит, чтобы кто-нибудь из детей помешал его трудам. Он вежливо выслушал доктора, который сказал, что рентген подтвердил его опасения. Томас болен туберкулезом и нуждается в лечении. Затем робко кивнул, сделав вид, что готов отдаться в руки врачей, но мысленно уже сидел в поезде, ползущем вниз по узким рельсам, прорезавшим склоны Альп.

Беседы с семейным доктором в Мюнхене освободили Томаса от наваждения, которое не отпускало его в Давосе ни днем ни ночью.

– Я полагаю, – заявил тот, – что вам следует оставаться на равнине. Если начнете харкать кровью, немедленно свяжитесь со мной. Впрочем, едва ли это случится в ближайшее время. И передайте вашей жене, если она готова прислушаться к доброму совету, что пребывание вдали от семьи только подорвет ее здоровье.

Вернувшись домой, Томас убедился, что старшие дети сидят за обедом, выпрямив спину, и не встают из-за стола, пока их тарелки не опустеют. Порой ради их увеселения он принимался шутить и по просьбе Эрики делал магические фокусы, чем никогда не занимался до отъезда Кати в санаторий. Например, притворялся, что не видит Эрики, сидящей в кресле, принимая ее за подушку, которая лежит там для его удобства. Эрика и Клаус умирали от хохота, а Голо закрывал руками глаза. Старшие дети заставляли его повторять фокусы снова и снова, и он чувствовал, как ему не хватает Кати, которая могла бы их утихомирить.

Томас начал роман, который назвал «Волшебная гора». Протагонист, родом из Гамбурга, будет на пятнадцать лет его младше, человеком, обладающим научным складом ума и наивностью ученого. Он приедет в Давос, чтобы навестить в санатории кузена, но, подчинившись местной рутине, постепенно утратит чувство времени. Поначалу это будет его раздражать, но затем он привыкнет.

Упорядоченная жизнь в воображаемом Давосе сменит суматошную жизнь внизу. Медленное угасание пациентов на горе будет отражением ментальной болезни, поразившей жизнь долины. Но не все так просто. Томас позволит жизни, а не сухой теории править бал. Одна неожиданная и эксцентричная сцена будет сменять другую. Он попробует исследовать скрытую власть эротического.

Размышляя о новой книге, Томас не мог не заметить, что жизнь в Мюнхене меняется. Журналисты, которые иногда к нему заходили, спрашивали больше о политике, чем о литературе. Они обсуждали события на Балканах и поведение великих держав, надеясь, что он выскажет свое мнение о роли Германии в европейской политике и о том, к чему может привести распад Османской империи. Порой ему хотелось, чтобы Катя с Генрихом оценили его попытки притвориться, будто он всерьез задумывается о судьбах Европы. Впрочем, ему льстила роль проницательного романиста, следящего за событиями в меняющемся мире. Томас начал читать газеты, радостно сообщавшие о росте в стране милитаристских настроений и требующие от кайзера быть бдительным, ибо враги не дремлют.

Томас рассказал Кате о новом романе, но она не ответила. Вместо этого она написала ему о русском, сидевшем за плохим столом, который умер среди ночи, и его тело тайно вывезли из санатория.

Томас постоянно спрашивал Катю, когда она вернется, но она оставляла его вопросы без ответа. Томас понимал, что его жена все еще пребывает под властью наваждения. Его визит и то, как легко он подчинился местному распорядку, не разбудили ее, а лишь усилили чары.

Чтобы разрушить наваждение, он написал Кате, что нуждается в ее присутствии в Мюнхене, ибо задумал построить дом, уже осматривает участки и размышляет о проекте. Томас помнил, как дотошно Катя входила во все детали строительства дома в Бад-Тёльце. Подрядчик в шутку именовал ее архитектором. Она могла вскочить среди ночи, озаренная идеей, которую необходимо было срочно добавить в проект.

Томас сочинил несколько писем, расписывая, какой дом он задумал, приложив чертежи кабинета и кухни в цокольном этаже. Он надеялся, что это развеет Катину дрему, но не обольщался – потребуется еще больше подробностей, чтобы выманить жену из санатория. Поэтому он удивился, когда после нескольких пространных писем получил короткую записку, в которой Катя сообщала, что, поскольку доктора больше не видят пользы в ее дальнейшем пребывании в горах, она возвращается.

Томас не мог решить, сказать детям сейчас или сделать им сюрприз. В ожидании Кати Томас размышлял о том, что вскоре она снова заполнит их жизнь, словно никогда из нее не выпадала. А он в своем воображении начнет обживать место, которое Катя вскоре оставит.

Глава 6

Мюнхен, 1914 год

Клаус Прингсхайм сидел за роялем, Эрика, которой исполнилось девять, и Клаус Манн, на год младше сестры, расположились по обе стороны от дяди. На Кате было платье из черной парчи. Моника, несмотря на мольбы окружающих, колотила ложкой о соусник, который притащила из кухни. Голо взирал на эту картину с мягким неодобрением.

– Клаус, – обратился дядя к племяннику, – ты ведешь, а Эрика аккомпанирует, поэтому не надо под нее подстраиваться. Напевай мелодию вслух, если так тебе проще.

Они разучивали песенку из репертуара мюзик-холла.

В присутствии брата Катя мгновенно менялась. Вернувшись из Давоса, она всю энергию направляла на воспитание детей и присмотр за домом, который Манны строили у реки на Пошингерштрассе. По вечерам, когда все расходились, Томас находил ее в столовой над чертежами. Но стоило заглянуть ее близнецу, и Катя превращалась в девочку, когда-то дразнившую брата на званом ужине в родительском доме. Их сардонические ухмылки заставляли Томаса подозревать, что смеются они над ним.

– Мы хотим, – сказал Клаус, обернувшись к Томасу, – чтобы независимый Мюнхен встал на сторону Франции против пруссаков. И мы непременно победим!

– Ты будешь сражаться, моя лапушка? – спросила Катя.

– А что, из меня выйдет бравый воин, – ответил ее брат. – А по вечерам я стану сочинять музыку для поднятия боевого духа.

Клаус сыграл вступление к «Марсельезе».

– У нас есть соседи, – сказал Томас, – да и времена сейчас непростые.

– Некоторые из соседей сами не прочь повоевать, – заметила Катя.

Эрика с братом Клаусом затянули песню:

Пусть злой Иван пердит, Французский лис смердит, Английский сноб шипит, Ганс всех их победит! Заставит их пыхтеть И скоро околеть.

Они маршировали по комнате, а вскоре к ним присоединилась Моника, колотя ложкой в соусник, а затем и Голо, шагавший с особой серьезностью.

– Где они этому научились? – спросил Томас.

– Таких песенок тысячи, – ответил его шурин. – Надо почаще выходить на улицу.

– Томми любит, когда мир сам наносит ему визиты, – заметила Катя.

– Вот и ждите, пока Мариенплац не переименуют в Пляс-де-Мари, – сказал Клаус. – Тогда и начнутся песни. Или пока для Мариенплац не придумают русское название.

Томас заметил, что слуги толпились на лестничной клетке. Им с Катей следовало дать сыну другое имя. Одного Клауса более чем достаточно. Он надеялся, что Клаус Манн выберет в качестве образца для подражания кого угодно, лишь бы не родного дядю.

В январе они переехали в новый дом. Некоторое время из суеверных соображений Томас даже не подходил к стройке. И когда Кате надоедало уточнять у него, чего бы ему хотелось, он говорил, что ему нужен только тихий кабинет с балконом, возможно, двумя, откуда он будет обозревать окружающий мир.

– Я не отказался бы от собственной ванной, но не готов за нее сражаться.

– Нельзя подпускать к дому моего отца, пока не закончим. Уж он-то не откажется сразиться за каждый предмет мебели.

– Я хочу книжные шкафы из Любека, а не те, что сделаны по его эскизам. И пусть дверь из кабинета ведет в сад, чтобы я мог в любую минуту исчезнуть.

– Я тебе показывала. Все это есть в чертежах.

Томас улыбался и беспомощным жестом поднимал руки.

– Все, что я видел, когда ты показывала мне чертежи, – это деньги, которые придется сюда вложить.

– Отец… – начинала Катя.

– Я лучше обращусь в банк.

Дом получится слишком помпезным, производя впечатление жилища богатого человека, который бывал в Голландии, Англии и не остался равнодушным к их архитектуре, а еще не стыдился выставлять богатство напоказ. Томас гордился своим домом и тревожился, что о нем подумают другие, такие как Генрих. Он не хотел, чтобы его дети росли в изоляции. Если они заведут дружбу с соседскими детьми, это будут отпрыски тех, кто воспринимает богатство как должное. Плохо, если дети начнут ощущать свое привилегированное положение, но рассуждать об этом было поздно. Томас не мог испортить удовольствие Кате, которая с радостью показывала дом родственникам.

– Надо же, как тебя балует твой маленький писатель, – заметил сестре Клаус, заговорщически подмигнув Томасу. – Из туманного Любека к сиянию роскоши. Только не говорите мне о закладной! Ни у одного писателя нет таких средств!

Они переехали в Бад-Тёльц, и Томас надеялся, что хотя бы здесь никто не будет упоминать о войне. Вдали от столиц шутки над патриотами были не в чести. После свадьбы он перестал захаживать в мюнхенские кафе и был не в курсе политических сплетен. Томас сомневался в том, что война неизбежна. Англия желала бы видеть Германию слабой и зависимой, но он не понимал, ради чего Франции и России присоединяться к войне, которая была столь выгодна англичанам, рассчитывавшим снова поживиться за счет колоний.

В дороге им пришлось несколько раз останавливаться, чтобы подкрепиться, но никаких новостей они не слышали. Прибыли они поздно и, вместо того чтобы отправиться на прогулку, занялись приведением дома в порядок, однако разрешили старшим детям в сопровождении гувернантки навестить друзей, с условием вернуться не позже семи.

Томас расставлял книги, когда в кабинет влетели Эрика с Клаусом.

– Эрцгерцога застрелили! Эрцгерцога застрелили!

Сперва Томас решил, что это начало песенки. Он был настроен дать понять старшим детям, что им следует умерить свой пыл.

К счастью, Катя была наверху. Томас схватил Клауса и погрозил пальцем Эрике.

– Больше никаких песенок! Хватит петь!

– А дядя Клаус сказал, мы можем петь что захотим, – возразила Эрика.

– Он не ваш отец!

– К тому же это не песня, – сказала Эрика, – это правда.

– Эрцгерцога застрелили, – добавил Клаус. – Все знают, кроме тебя.

– Какого эрцгерцога? – спросил Томас.

– Кто здесь говорит об эрцгерцоге? – спросила Катя, входя в кабинет.

– Его застрелили, – повторила Эрика.

– И он околел, – добавил Клаус. – Ганс всех их победит. Заставит их пыхтеть и скоро околеть!

На следующее утро все газеты раскупили. Томас попросил местного киоскера Ганса Гелера откладывать для него в следующие два месяца несколько ежедневных немецких изданий. Летом, когда Манны жили в Бад-Тёльце, киоскер с гордостью выставлял в витрине книги Томаса.

Он вышел вместе с Томасом, подозрительно оглядываясь по сторонам, словно вражеская армия в любой момент могла материализоваться прямо на улице.

– Человек, который застрелил эрцгерцога Франца-Фердинанда, не просто серб, – рассуждал Ганс. – Он был сербским националистом, а значит, за ним стояли русские. Если это было сделано по наущению русских, тогда в этом замешаны англичане. А французы слишком слабы и глупы, чтобы положить этому конец.

Томас гадал, прочел ли он это в газетах или услышал от покупателей.

Каждое утро, когда Томас заходил за газетами, киоскер вываливал на него смесь того, что успел прочесть в газетах, и собственных измышлений.

– Единственный выход – короткая победоносная война. Мы должны напасть на французов, как тать в ночи. А англичан победим, сокрушив их флот. Я слыхал, наши изобрели новую торпеду, которая заставит врагов содрогнуться.

Томас улыбался, воображая, как мрачные пророчества киоскера звучат на фоне песенок, которые распевали Эрика с Клаусом.

Чем больше газет он читал, тем яснее ему становилось, что Англия, Франция и Россия замышляют войну. Он гордился тем, что Германия могла похвастаться развитой военной промышленностью. Это лучшее послание, которое можно отправить врагам.

– Я не думаю, что Германия хочет войны, – сказал он Гансу однажды утром. – Но похоже, Англия с Россией верят, что, если им не удастся сокрушить ее одним мощным ударом, им никогда уже не сравняться с Германией в силе и могуществе.

– Здесь многие хотят войны, – отвечал киоскер. – Люди готовы.

Томас не рассказывал Кате об этих разговорах. В своем доме она не желала слышать о войне.

В мюнхенском доме делали новую ванную комнату, и Томасу пришлось вернуться в город, чтобы расплатиться с рабочими. Он был один в своем особняке, когда русские объявили мобилизацию.

Строитель, пришедший забрать плату, показал на мастеров.

– Сегодня они работают последний день, – сказал он. – Мы торопимся, потому что хотим закончить до вечера. Мир изменится, не пройдет и недели.

– Вы уверены? – спросил Томас.

– Скоро мы все будем ходить в военной форме. Сегодня делали ванные комнаты, завтра будем учить французов хорошим манерам. Французов мне жаль, глупая раса, но, если хоть один русский заявится в Мюнхен, я преподам ему урок, которого он никогда не забудет. Лучше русским держаться отсюда подальше.

В тот вечер Томас рано поужинал и удалился в свой кабинет. Внезапно он осознал, что каждое слово на этих полках было немецким словом. В отличие от Генриха, он не учил ни французского, ни итальянского. Мог читать несложные тексты по-английски, но его разговорные навыки пребывали в зачаточном состоянии. Томас снял с полки стихотворные сборники, купленные еще в Любеке: Гёте, Гейне, Гёльдерлин, Платен, Новалис. Он поставил небольшую стопку на пол рядом с креслом, думая, что, возможно, не скоро сможет позволить себе такую роскошь. Он листал стихотворения, простые по форме и меланхоличные, поэмы о любви, природе и одиночестве. Томас любил звонкую немецкую рифму, ее отточенность и завершенность.

Разрушить все это было несложно. Несмотря на военную мощь, Германия представлялась Томасу хрупкой. Она появилась на свет благодаря общему языку – языку этих стихов. Драгоценные сокровища духа таились в ее музыке и поэзии. Извечная готовность исследовать сложные и болезненные материи. Одинокую и ранимую Германию окружали страны, с которыми у нее не было ничего общего.

Томас переместился в гостиную, где принялся перебирать пластинки. Он прослушивал на фонографе только то, что ранее слушал в концертном зале. Томас вспомнил, как однажды в первые годы их с Катей брака Прингсхаймы пригласили его послушать Лео Слезака в «Лоэнгрине». Он отыскал среди записей арию «В краю святом». В оперном театре Мюнхена его тесть так громко аплодировал Слезаку, когда тот ее исполнял, что заслужил сердитые взгляды других зрителей.

Страстное томление в голосе певца пробуждало в душе размышления о том, что так легко было утратить. В сочинении Вагнера ощущалось вечное стремление к свету и знанию, порой робкое и нетвердое, но всегда обращенное к человеческому духу.

Томас опустил голову. Причиной надвигающейся войны было не отсутствие понимания. Встреча противоборствующих сторон не привела бы к обретению согласия. Другие страны ненавидели Германию и хотели ее гибели. Это и было причиной войны, думал Томас. Германия обрела могущество не только благодаря военной мощи и развитой промышленности, но и осознанию немецкого духа, глубине и серьезности вопросов, которые она перед собой ставила. Томас дослушал арию, сознавая: только в Германии способны понять, что значило находиться сейчас в этой комнате и какую силу и утешение даровала эта музыка тому, кто пребывал под ее чарами.

На следующее утро люди, читавшие его книги, подходили, чтобы пожать ему руку, словно он был одним из их лидеров. На улицах уже маршировали солдаты. В кафе Томас обратил внимание, как молоды, свежи и вежливы немецкие солдаты. Они двигались с достоинством и тактом, давая понять, что не потревожат его, занятого чтением газеты.

Он хотел написать что-то важное для Германии, но приближался вечер и пора было возвращаться в Бад-Тёльц. Новости о войне приводили Катю в отчаяние. После ужина она принялась расспрашивать его о ванной комнате. Он не стал рассказывать ей ни об одиноком вечере, проведенном среди музыки и поэзии, ни о том, что решил написать статью о войне.

На следующее утро киоскер стоял на пороге киоска с воинственным видом.

– Я отложил для вас газеты. Завтра Германия вступит в войну. Никаких сомнений быть не может. Пришло время национальной гордости.

Он говорил с таким напором, что Томас отпрянул.

– Неудивительно, что вы нервничаете, – продолжал Ганс. – Война – это не легкая прогулка, как думают некоторые.

Он бросил осуждающий взгляд на Томаса, который гадал, что такого оскорбительного киоскер нашел в его книгах.

– Генрих Манн приходится вам братом?

Томас кивнул, а киоскер вошел в киоск и вернулся с левой берлинской газетой двухдневной давности.

– Цензуре следовало бы такое запретить, – сказал Ганс.

Статья Генриха начиналась с утверждения, что в войне нельзя победить. Война – это потери, убитые и раненые. Далее шли горестные рассуждения о том, что чем повышать военные расходы, лучше бы правительство потратило эти деньги на улучшение условий жизни простого народа. Завершалась статья словами, что, если не удастся отговорить кайзера от войны, немецкому народу следует задуматься над тем, что для него действительно важно.

– Это подстрекательство к мятежу, – сказал Ганс. – Кинжал в спину. Его следует арестовать.

– Мой брат – интернационалист, – ответил Томас.

– Он враг народа.

– Да, ему следовало бы помолчать, пока мы не выиграем войну.

Киоскер резко взглянул на Томаса, чтобы убедиться, что тот не шутит.

– У меня был брат, и когда-то это принадлежало ему, – сказал Ганс. Он показал на свою лавочку, словно это было загородное поместье. – А мне пришлось работать на свиноферме. Потом брат решил уехать в Америку. Никто не знает, что на него нашло. Мы получили от него всего одну открытку. Поэтому теперь здесь стою я. У всех есть братья.

Естественно, Томас был признан негодным к военной службе, как и Генрих, и, разумеется, Ганс Гелер. Однако Виктора, которому исполнилось двадцать четыре, призвали, как и Катиного брата Хайнца.

В Бад-Тёльце Ганс Гелер продолжал разглагольствовать о войне. Однажды, когда Томас с Катей шли по главной улице, их приветствовала группа пожилых мужчин. Один из них приблизился и сказал Томасу, что в тяжелые времена Германия нуждается в таких писателях, как он. Остальные поддержали его одобрительными возгласами.

– Что он имел в виду? – спросила Катя.

– Думаю, хотел выразить радость, что я не Генрих.

Томас с Катей приехали в Мюнхен на свадьбу Виктора, который хотел вступить в брак до отъезда на фронт. В воздухе ощущалась какая-то легкость и даже ликование. Солдаты в переполненных трамваях вскакивали, уступая место гражданским. Однако многие гражданские, включая Томаса, не соглашались садиться. Один солдат, встав на скамью, обратился к пассажирам:

– Мы на службе Германии. Ради этого мы носим форму. Стоя на ногах, мы демонстрируем нашу решимость.

Раздались крики других солдат, пассажиры зааплодировали. Томас почувствовал, как на глаза у него навернулись слезы.

На скромной церемонии бракосочетания мать призналась Томасу, что Генрих намерен жениться на чешской актрисе.

– Ее зовут Мими, какое очаровательное имя.

Томас не ответил.

– Я его статью не читала, – продолжила Юлия, – но мои соседи прочли. Для немцев пришло время сплотиться. Я так горжусь Виктором.

Лула с мужем выпили лишнего, и Лёр посоветовал Кате, чтобы она убедила отца вложиться в военные облигации.

– Это исключит любые подозрения, что он не поддерживает войну.

– Почему вы думаете, что он ее не поддерживает? – спросила Катя.

– Разве он не еврей? Или отец его был евреем…

Катя стала знатоком черного рынка, создав сеть поставщиков и информаторов. Она утверждала, что может судить о ходе сражений по цене на яйца, однако ее теория не работала, когда яиц попросту не было, даже по заоблачным ценам.

Эрике и Клаусу было строго-настрого запрещено распевать песни или высказываться о войне даже в стенах родного дома.

– Непослушных маленьких мальчиков теперь посылают на фронт, – сказал Томас.

– Так и есть, – подтвердила Катя.

В первые месяцы войны дистанция между его кабинетом и остальным домом увеличилась. Томас запрещал детям подходить к своей двери. Зато к ним с визитами зачастил Клаус Прингсхайм. Он играл на рояле, развлекал детей и мило болтал, не забывая вставить ядовитое замечание о ходе войны или высказывании какого-нибудь генерала. Томас намеренно не вступал с ним в спор. Вскоре при появлении Клауса он выработал привычку просто уходить в свой кабинет.

Там Томас мог обратиться к любимым книгам. Однако в смятении, в которое повергла всех война, он не мог больше трудиться над книгой о санатории и сражался со статьей о значении войны для Германии и ее культуры. Порой ему, не читавшему политических философов и имеющему весьма обрывочное представление о немецкой философии, не хватало знаний.

Женившись, Томас больше не выходил за пределы семейного круга. Катя с подозрением относилась к любому, кто пытался завоевать его дружбу. Ничто не могло расстроить ее сильнее, чем визит писателя, желающего обсудить с ее мужем будущую карьеру.

До войны, когда писатель Эрнст Бертрам искал его общества, Томас думал, что это из-за «Смерти в Венеции». Вероятно, Бертрам, который был гомосексуалистом, видел в Томасе родственную душу. Затем он решил, что Бертрам старается ради продвижения своей писательской карьеры. Однако на самом деле Бертрама волновала философия и будущее Германии. Он был очень начитан и имел собственное мнение по множеству вопросов. И все, чего он требовал от Томаса, это его благосклонного внимания.

Обсуждая текущие события, Бертрам неизменно и щедро цитировал классиков. Ни одно его суждение не обходилось без ссылки на Ницше. Он также приводил высказывания Бисмарка и Меттерниха, а равно Платона и Макиавелли. Цитируя, он был весьма точен в указании источника, а иногда помнил даже номер страницы.

Катя недолюбливала Бертрама.

– Он слишком тобой увлечен, – говорила она. – Больше, чем нужно. Иногда он напоминает мне большого пса, который смотрит на тебя, высунув язык. А порой мне кажется, что он задумал совершить с тобой побег.

– Куда?

– В Вальхаллу.

– Он очень много знает.

– И очень вежлив. А потом просто отводит глаза, правда только от меня. Думаю, его волнует исключительно мужская дружба. В нем слишком много немецкого.

– В этом есть что-то предосудительное?

– А ты как думаешь?

Постепенно писатель начал захаживать регулярно, сведя знакомство с детьми и слугами. Бертраму единственному был разрешено заходить в кабинет Томаса, если ему случалось заглянуть с утра.

Бертрам рассуждал о судьбе Германии, о культурных корнях, глубоко уходящих в ее почву, о том, как музыка выражает и возвышает германский дух. Постепенно вместо обсуждения Ницше, о котором Бертрам сочинял научный трактат, они перешли к обсуждению немецкой уникальности, того, как культурная мощь Германии заставляет соседей относиться к ней с недоверием. Единственным выходом, по мнению Бертрама, была война. И когда они одержат победу, Германия распространит свое влияние на всю Европу.

Томас соглашался, что исполненные страсти и подлинного чувства оперы Вагнера и труды Ницше представляют собой олицетворение немецкого духа, а присущие этому духу беспокойство, иррациональность и внутренняя борьба лишь усиливают его и делают более осязаемым. Когда Бертрам в ответ заявлял, что германский дух нелегко примирить с демократией, Томас кивал.

Бертрам не скрывал, что у него есть партнер; и даже проговорился, что они делят постель. Иногда, слушая Бертрама, Томас воображал, как этот неуклюжий человек выглядит голым. Должно быть, по утрам он просыпается рядом со своим любовником. Томас представлял их переплетенные волосатые ноги, их соединенные в поцелуе губы. Эта картина очаровывала его и одновременно вызывала отвращение. Он не думал, что хотел бы переспать с Эрнстом Бертрамом.

Томас решил, что мог бы написать короткую книгу о Германии и войне. Постепенно задуманный томик становился толще и претенциознее. Томас привык делиться с Катей своими задумками и в процессе работы часто зачитывал ей вслух целые куски, но ни обсуждать с ней политику, ни читать отрывки из новой книги не решался.

– Ты можешь представить, что Клауса с Голо призвали бы на войну и с утра до ночи мы ждали бы вестей с фронта? – спрашивала Катя Томаса. – И все из-за какой-то идеи!

Когда родился их пятый ребенок, Элизабет, крестным позвали Бертрама. И то сказать, он был единственным другом Томаса.

Следя за развитием событий на фронте и публикуя статьи в поддержку Германии, Томас радовался, что является частью движения, включавшего как простых рабочих, так и промышленников со всех концов страны. Мог ли он трудиться над романом, если все его помыслы были об угрозе, которую несли германским ценностям такие страны, как полуцивилизованная Россия и Франция, до сих пор лелеющая революционные мечты?

Война, писал Томас, остановит упадок Европы. Воинственный дух немцев зиждется на нравственном чувстве, а не на тщеславии или имперских амбициях. После войны Германия станет еще краше и свободнее. Если же ей суждено проиграть, Европа никогда не будет знать покоя. Только победа Германии гарантирует общеевропейский мир.

После опубликования этой статьи Томас с радостью получал письма с фронта, в которых солдаты писали, как вдохновляют их его слова. Затем, поощряемый Бертрамом, он с удвоенным пылом взялся за книгу. Она будет носить название «Размышления аполитичного».

До войны Томас считал интернационализм Генриха следствием его длительного проживания в Италии и Франции. Сейчас, в трудный для Германии час, он надеялся, что брат не останется равнодушным к опасностям, которые угрожали его стране, и откажется от своего космополитизма.

Навестив мать в Поллинге, Томас узнал, что она писала Генриху, прося сына воздержаться от антипатриотичных высказываний. Война изменила ее. Гуляя по деревне, Юлия обсуждала с теми, кто попадался по дороге, немецкое наступление и выкрикивала патриотические лозунги.

– Все расспрашивают меня о моем сыне. Они имеют в виду Виктора, бедного малыша Виктора. Раньше меня расспрашивали о Генрихе или Томасе. Но теперь в семье есть солдат. Я выхожу на прогулку дважды в день, иногда трижды. Люди убеждают меня держаться. И я держусь.

В конце 1915 года Генрих опубликовал эссе, в котором цитировал писателя Золя, который во время процесса над Дрейфусом пытался привлечь внимание соотечественников к творящейся несправедливости. Определенно, Генрих сравнивал себя с французским романистом.

Однако Томаса в статье оскорбила не позиция брата. Вторая же фраза эссе гласила: «Творец достигает зрелости лишь в относительно преклонном возрасте – а тому, кто казался естественным и искушенным в двадцать с небольшим, суждено вскоре иссякнуть».

Томас показал статью Кате.

– Это выпад против меня. Я прославился в двадцать с небольшим. Он пишет обо мне.

– Но ты же не иссяк.

Томас не решился ей возразить, что даже успех «Смерти в Венеции» не превзошел успеха его первой книги и Генрих насмехается именно над этим.

Когда пришел Бертрам, Томас почувствовал, что готов выплеснуть раздражение против брата.

– Он никогда не простил мне ни славы, которую мне принесла моя первая книга, ни того, что я женился на женщине с деньгами и завел семью, в то время как ему не везло в отношениях и женился он только сейчас.

– Он похож на всех этих социалистов, – сказал Бертрам. – Их переполняет злоба.

Однажды Томас приехал в Поллинг к вечеру. Юлия сидела в полутьме, когда он вошел в гостиную.

– Кто там? – спросила она.

– Томми, – ответил он.

Пока он закрывал за собой дверь, Юлия, не теряя времени, бросилась в бой:

– Томми? Я согласна с тобой, он похож на маленького генерала, который ведет в бой свою игрушечную армию. Скоро он вступит в Бельгию под звуки горна. Откуда в нем эта воинственность? Я сказала его жене, что ей следует утихомирить своего мужа. В ответ она просто промолчала. Знаешь, я никогда не любила Катю Прингсхайм, твоя Мими нравится мне куда больше.

– Мама, это я, Томми.

Она обернулась и всмотрелась в него.

– И впрямь, это ты!

Когда в Мюнхене он рассказал Луле об этом происшествии, она рассмеялась:

– Мама любит вас обоих. С Генрихом она Роза Люксембург. С тобой – генерал Гинденбург. Со мной обсуждает подушечки для булавок и ткань для обивки мебели.

Катя пыталась завязать отношения с невесткой Мими, обмениваясь с ней посланиями и подарками, но сами братья полностью прекратили общаться. Томас с раздражением отмечал, что статья о Золя нашла своих почитателей, сделав Генриха публичной фигурой, одним из пресловутых смельчаков, не боявшихся говорить о войне правду.

Большинство ранних книг Генриха не переиздавались. И ни одна из его книг не знала коммерческого успеха. Теперь десятитомное собрание сочинений Генриха Манна, выпущенное одновременно с дешевым изданием в мягкой обложке, красовалось в витринах книжных магазинов. Неприятие Генрихом войны извлекло его из забвения, даровав ему скромную литературную славу.

Даже когда Мими родила дочь, Томас не счел нужным его поздравить. Он слышал, что квартира Генриха на Леопольдштрассе стала прибежищем тех, кто разделял его пацифистские взгляды и новые политические идеи. Социальная жизнь Томаса на другой стороне реки Изар ограничивалась визитами Эрнста Бертрама. Томас по-прежнему был не в состоянии вернуться к роману. Его книга о войне, которую он бесконечно переписывал, становилась все тяжеловеснее.

Постепенно различия между братьями, занимавшими активную политическую позицию, становились более резкими. В то время как Генрих обретал все новых сторонников среди молодых левых активистов, Томас обнаруживал, что даже самые преданные его читатели порой высказывались о нем неодобрительно. Из-за цензуры писать о войне напрямую было непросто. Однако обсуждение в печати относительных достоинств братьев Манн давало возможность писателям и журналистам завуалированно высказывать свое отношение к войне.

Наедине Томас и Катя войну не обсуждали, но однажды в компании родителей и братьев Катя дала ему понять, что не верит в победу Германии и не поддерживает курс на войну. Она высказалась совершенно недвусмысленно, но ее тон был легок и безмятежен, и это не дало Томасу возможности ей возразить.

– Наш долг – любить Германию, – сказала Катя, – но также наш долг – читать гётевского «Фауста», первую и вторую части. Для меня это слишком много. Я люблю мужа и детей. Люблю свою семью. Эта любовь забирает все мои силы. Вероятно, это очень дурно говорит обо мне и людям следует относиться ко мне с презрением.

Томас перестал высказываться о войне не только в гостях у Прингсхаймов, но даже в собственном доме, за собственным столом. Дети, особенно Клаус, росли шумными и непослушными. Если до войны Томас часто садился за стол усталый и довольный после утренних трудов, уверенный в себе и готовый шутить с детьми, то теперь он без конца делал замечания десятилетнему Клаусу или заявлял, что Голо неделю не получит десерта, если не перестанет игнорировать вопросы, задаваемые матерью.

Впрочем, строгость давалась ему с трудом. Он по-прежнему показывал фокусы за столом и наряжался волшебником на детские праздники, которые посещал с Эрикой и Клаусом. Однажды ему пришлось успокаивать Клауса, которому приснился человек, который держал собственную голову под мышкой. Томас велел сыну, если он снова увидит того человека во сне, отвести глаза и как можно тверже сказать, что его отец – могущественный волшебник и что человеку с головой под мышкой не место в детской спальне, а еще ему должно быть стыдно за свое поведение. Он заставил Клауса повторить эту фразу несколько раз.

На следующее утро во время завтрака Клаус заявил матери, что его отец обладает магическими умениями и знает слова, которые способны изгнать злых духов.

– Папа у нас волшебник, – сказал Клаус.

– Он волшебник, – повторила Эрика.

Начиналось все как шутка, застольная острота, но прозвище прижилось. Эрика подговорила всех гостей обращаться к Томасу только так, и никак иначе.

Война шла, Томас продолжал читать статьи Генриха. Брат редко писал о войне напрямую. Вместо этого он делился рассуждениями о Второй империи, оставляя читателям возможность проводить параллели между тогдашней Францией и нынешней Германией. Однако с ростом антивоенных настроений брат осмелел. Даже согласился выступить на антивоенном митинге социалистов в Мюнхене, где заявил, что война не повод для радости, она не улучшает нравов, не возвышает душу, война не бывает справедливой и праведной и не делает людей братьями.

Томас изучал каждую фразу Генриха. Несомненно, фраза про братьев была камнем в его огород. И всякий, кто это прочтет, поймет, что между братьями Манн полыхает вражда.

Когда война закончилась, разговоры за столом сосредоточились на Катиных поисках еды и ее беспокойстве о родителях.

– Удивительно, – говорила она, – но яиц теперь вдоволь, но нигде не найти муки. А единственная зелень, которую можно раздобыть, – это шпинат.

– Мы ненавидим шпинат, – заявила Эрика.

– А я ненавижу яйца и муку, – добавил Клаус.

Клаус Прингсхайм рассказал им, что собирает оркестр из мобилизованных.

– С некоторыми из них я учился. Они были талантливыми музыкантами. А теперь у них трясутся руки и больные легкие. Не знаю, на что они будут жить. Им повезло вернуться с фронта, но я не представляю, что с ними будет дальше.

Клаус предупредил Томаса и Катю, чтобы были осторожны на улице.

– Два дня назад группа молодцов, одетых как крестьяне, стояла на углу с тачкой яблок. Увидев отца, который возвращался из университета, они принялись швырять в него яблоками и попали ему в ухо.

Эрика начала смеяться.

– Он съел яблоко?

– Нет, моя мать его выбросила и позвонила в полицию. Выйдя на улицу, я обнаружил, что это не крестьяне, а социалисты, которые демонстрируют, что могут делать все, что им заблагорассудится.

– Они и в вас швырялись? – спросил Томас.

– Они не знали, кто я такой, но на вашем месте я бы поостерегся, – ответил Клаус Прингсхайм. – От полиции помощи не дождетесь. Они заявили моей матери, что, если она беспокоится о своей безопасности, пусть наймет частного охранника. Как говорит один мой друг-музыкант, скоро они раздобудут оружие вместо яблок.

– Если они раздобудут оружие, – сказал Томас, – им не уйти от наказания.

– Некому будет их наказывать, – сказал Клаус. – Социалистам ничего не стоит установить в городе свою власть. Это следствие нашего проигрыша в войне. Полиция бессильна.

– Мы больше не хотим ничего слышать о войне, – сказала Катя. – Этот человек, Эрнст Бертрам, заходил несколько дней назад. У него был такой кровожадный взгляд, что я его прогнала.

Она с вызовом оглядела стол. Уже какое-то время Томас недоумевал, куда подевался Бертрам, и размышлял, должен ли ему позвонить.

После ужина Томас собирался выразить Кате свой протест, но в тот день она рано улеглась, и ему оставалось лишь в одиночестве разглядывать книжные полки в поисках утешения.

Война была проиграна. Его книга дописана и вскоре будет опубликована в новой Германии. Еще каких-то полгода назад можно было рассуждать о патриотизме и национальном самосознании, теперь все говорили только о раненых и убитых. Газеты писали о карточной системе и иссякающих запасах. Кайзер ушел, и никто не знал, кто придет ему на смену. Отныне Германия была республикой, но Томасу это казалось несерьезным.

В такой вечер стихи не шли в голову. Томас понимал, что и философские трактаты, которые недавно занимали его ум, сегодня не помогут. Никто из немцев не мог принести ему утешения. Если бы пришел Бертрам, Томас спросил бы его, зачем было развязывать войну, если оказалось, что ее так легко проиграть? А еще ему хотелось бы знать, остались ли у Германии поводы для гордости?

Если бы пришел Генрих, Томас спросил бы его: неужели Германии придется подчиниться победителям? И каково теперь писателю сидеть в кабинете, книжные полки которого сверху донизу уставлены великими немецкими книгами, и как ему теперь слушать на фонографе великую немецкую музыку по вечерам?

Томас думал о молодых людях в крестьянской одежде, швыряющих яблоки в богатых бюргеров. Ради этого все затевалось? Этой насмешки, тщетности, глупости? Неужели это и есть то, во имя чего сражалась Германия?

Эрика с Клаусом продолжали активно интересоваться политикой. Предоставление женщинам права голоса на первых послевоенных выборах стало поводом окончательно забыть об уважении к старшим за столом. Когда Юлия гостила у них в Мюнхене, Эрика заявила, что якобы все замужние женщины должны голосовать так же, как их мужья.

– Они могут обещать, что поступят так же, как их мужья, малышка, – сказала Катя, – но голосовать будут тайно. За исключением моей бабушки, которая публично объявила, за кого проголосует.

– А как будешь голосовать ты? – спросил Клаус свою бабушку.

– Я буду голосовать разумно, – ответила та.

– А Волшебник?

Впервые за долгие месяцы Томас рассмеялся.

– Я буду голосовать так же, как ваша мать, а она будет голосовать разумно.

– И к какому результату это приведет? – спросил Клаус.

Прежде чем Томас успел открыть рот, вмешалась Катя.

– В Германии победит демократия, – ответила она.

– А как же социалисты? – спросил Клаус.

– Они станут частью демократии, – твердо ответила его мать.

– А герр Бертрам социалист? – спросил Клаус.

– Нет, – ответила Катя.

– А я социалист, – сказал Клаус. – И Эрика тоже.

– Тогда отправляйтесь на баррикады, вы оба, – сказал Томас. – Там для вас хватит места.

– Они еще слишком малы, чтобы рассуждать о баррикадах, – заметила Юлия.

– А вот Голо у нас анархист, – сказал Клаус.

– Ничего я не анархист! – воскликнул Голо.

– Клаус, если будешь вертеться, выгоню из-за стола, – предупредил Томас.

– Вы знаете, я никогда не любила кайзера, – сказала Юлия. – Уверена, новые политики мне понравятся, если только они не станут утверждать, что все люди равны. Я не слишком образованна, но я никогда не доверяла людям низкого положения, даже тем, кто много о себе мнит.

– Власть перейдет в руки рабочего класса, – сказал Клаус.

– Кто тебе сказал? – спросила Юлия.

– Дядя Клаус.

– Он на редкость плохо информирован.

– В этом Волшебник с тобой согласен, – заметила Эрика.

– Эрика, прекрати! – сказала Катя.

– Кого ты поддерживаешь? – спросила Юлия Томаса. – Тебя трудно понять. Люди меня спрашивают.

– Я поддерживаю Германию, – ответил Томас. – Германия прежде всего.

Подняв глаза, он заметил, что Катя покачала головой.

Томас задумывал «Размышления аполитичного» как аргумент в споре. Однако ко времени публикации повестка утратила актуальность. Некоторые рецензии были просто неблагожелательными, другие расписывали в подробностях, чем именно книга нехороша. Роман Генриха, напротив, встретил благожелательный прием.

Семейные обеды превратились в поле боя, когда Эрика с Клаусом обнаружили, что родители придерживаются различных политических взглядов. По телефону Эрика узнавала у Клауса Прингсхайма о последних новостях, затем спускалась на кухню, где расспрашивала разносчиков, что творится на улицах Мюнхена.

– В моем детстве в Любеке, – говорил Томас, – тринадцатилетняя девочка и ее двенадцатилетний брат не открывали рта, пока взрослые о чем-нибудь их не спросят.

– На дворе двадцатый век, – замечал Клаус.

– И в Мюнхене скоро будет революция, – добавляла Эрика.

Однажды вечером, когда Томас сидел в кабинете, вошла Катя и спросила, помнит ли он молодого писателя по имени Курт Эйснер.

– Он друг Генриха, – ответил Томас. – Один их тех, кто не вылезал их тюрьмы за распространение плохо напечатанных памфлетов.

– На кухне сказали, что он возглавил революцию.

– Он что-то написал?

– Он взял город под свой контроль.

Спустя несколько дней слуги перестали приходить, и Катя обнаружила, что съестное нельзя раздобыть даже на черном рынке. Эрике с Клаусом было категорически запрещено подходить к телефону, но они ухитрялись быть в курсе всех новостей.

– Они ведут себя как Советы, – сказала Эрика.

– Что это значит? – спросил Томас.

– Убивают богатых, – ответила Эрика.

– Скоро они станут силой вытаскивать богатых из их домов, – добавил Голо.

– Где вы такого наслушались?

– Все об этом знают, – сказала Эрика.

Томас был потрясен, когда Курта Эйснера застрелил правый экстремист. Он понимал, что Генрих, выступивший на его похоронах, подверг себя серьезной опасности.

Катя обнаружила, что их шофер Ганс хорошо осведомлен о происходящих событиях. Однажды утром она пришла в кабинет Томаса с листом бумаги, на котором были написаны два имени.

– Эти двое захватили власть, – сказала она. – Они теперь всем заправляют. Всем, кроме продуктов, потому что муки я раздобыть не сумела, да и молока больше нет. Женщину, у которой я его покупала, запугали.

– Покажи мне, – попросил Томас.

Увидев на листке имена Эрнста Толлера и Эриха Мюзама, он рассмеялся.

– Это же поэты, – сказал он. – Из тех, кто просиживает штаны в кафе.

– Они в исполнительном совете, – сказала Катя. – И по всем вопросам следует обращаться к ним.

На следующий день их посетил Клаус Прингсхайм.

– Мне пришлось добираться кружным путем, – сказал он. – Поэты все вокруг оцепили и выглядят при этом весьма угрожающе.

– Тебе не следовало выходить из дому, – заметила Катя.

– Дома еще хуже. Отца приперли к стене. Сказали, что скоро национализируют его дом и картины, а прямо сейчас им нужны номера его банковских счетов в Швейцарии.

– Надеюсь, он не поддался, – сказал Томас.

– Он был потрясен. Моя мать узнала одного из молодых людей и принялась на него кричать. Подумать только, юноша из интеллигентной семьи! И если он немедленно не уберется из ее дома, ему не поздоровится.

– А что он? – спросила Катя.

– Он наставил на нее револьвер и сказал, что больше не намерен слушать эту чепуху. И тогда я ускользнул. Сделал вид, что я один из слуг. Я думал, нас всех расстреляют, как Романовых, и мы станем знаменитостями.

С тех пор как пошли слухи о том, что в Мюнхене революция, Томас не отваживался выходить на улицу. Но когда оба Катиных родителя оказались у его порога, беспрепятственно пройдя через весь город, он засомневался, стоит ли верить слухам. Любовь тестя к звукам собственного голоса лишь возросла с началом волнений.

– Они проповедуют равенство, а значит, ненавидят всех, кто на них не похож, – сказал Альфред. – Они хотят, чтобы мы все ютились в одной комнате и прислуживали нашим слугам. Однако мы этого не хотим, да и слуги не согласятся.

– Большинство слуг, – перебил Клаус Прингсхайм.

– Говорите тише, – сказала Катя.

– Скоро так и будет, – продолжал ее отец. – Но пока мне не заткнули рот, могу я привлечь ваше внимание к так называемому министру финансов в новом храбром, но незаконном правительстве Баварии? Он заявил, что не верит в деньги и хочет их упразднить! А доктор Липп, министр иностранных дел, он же совершенно невменяем! При одной мысли, что Мюнхеном будут править такие люди, всех нас должен охватить ужас. Я возмущен, что эти паразиты до сих пор не сидят за решеткой! Господи, благослови Швейцарию, вот что я вам скажу! Отвезите меня туда немедленно!

– Думаю, лучше тебе пока умерить свое возмущение, – заметила Катя.

– Возможно, скоро оно нам понадобится, – добавил Томас.

Когда в комнату вошла Эрика, ее дед встал, чтобы обнять внучку, но Эрика отпрянула.

– Мне сказали, что объявили комендантский час, и, если вы не уйдете, вас могут арестовать.

Прингсхаймов потрясло, как серьезно она говорила. Эрика смотрела на них так, словно отвечала за их судьбу. Даже Клаус Прингсхайм, к удивлению Томаса, хранил молчание.

Томас не сразу осознал, что теперь в Мюнхене новое правительство, состоящее из поэтов, мечтателей и друзей Генриха. Его успокаивало лишь то, что ни в одном из немецких городов, кроме Мюнхена, восставшие не добились успеха. Это позволяло надеяться, что армия, дабы оправдаться за недавнее поражение, не станет тянуть с подавлением мятежа.

Порой Томасу казалось: все, что ему остается, – это ждать. Бавария была католической и консервативной землей. Она никогда не доверится горстке отчаянных атеистов. Он также надеялся, что, несмотря на поражение в войне, Германия сохранила способность дать решительный и продуманный отпор любому, кто воспользовался для захвата власти смутным послевоенным временем. Впрочем, возможно, поражение окончательно лишило мужества немецкую армию.

Томас надеялся, что государство предпримет решительные действия до того, как поэты и их приятели осознают, что их песенка спета и впереди у них в лучшем случае длительное тюремное заключение. Поскольку люди, подобные его тестю, до сих пор считали вождей мятежников чудаками, такое насмешливое отношение могло заставить тех проявить особую жесткость, дабы доказать обратное.

Когда наконец вмешательство правительственных войск стало неизбежным, восставшие начали брать заложников из видных семейств Мюнхена. Поскольку Томас продал дом в Бад-Тёльце, бежать ему было некуда, однако он прекратил вечерние прогулки и старался привлекать к себе как можно меньше внимания.

Катя убеждала Эрику с Клаусом не водиться со слугами, не звонить дяде Клаусу и не распространять слухи. Школы закрыли, и дети занимались под строгим присмотром матери.

Тем не менее это не помешало им понять, что людей, подобных их отцу, арестовывают, а их дома обыскивают и грабят. Дети боялись проявлять открытое неповиновение, но однажды Голо, которого Катя и не думала запугивать, принялся носиться по дому с криками: «Они всех нас перестреляют!»

Должно быть, лидеры восставших знают о его вражде с братом, думал Томас. Ему еще повезло, что во времена, когда вооруженные люди бродили по городу в поисках сторонников правящего класса, мало кто успел прочесть его книгу.

Когда войска готовились вступить в город, от Ганса пришли слухи, что мятежники без суда и следствия расстреляли нескольких заложников. Семейство Манн вместе со слугами старались не подходить к окнам. Томас почти все время проводил в кабинете. Если бы революционеры удержали власть, его семье пришлось бы, как и предсказывал тесть, тайком пробираться к швейцарской границе. И успех этого рискованного предприятия был не очевиден.

При мысли о том, как мало его волнует будущее Германии, ставшей средоточием насилия, беспорядков и революции, Томасу хотелось до боли молотить кулаком об стол. По-настоящему его заботила лишь собственная судьба и судьба своего имущества. Мюнхенское восстание низвело Томаса до обычного буржуа, а с его глаз словно упала пелена.

К ним не заглядывал никто из соседей, и они не наносили никому визитов. Томас чувствовал себя человеком без страны. Германия казалась ему персонажем романа, который вносит в действие слишком много смуты, и от него необходимо избавиться. Томас представлял, как его выволакивают из дома близорукие чахоточные поэты, и чем глубже их любовь к красоте, тем они решительнее и свирепее. Он был уверен, что тюремные камеры переполнены, а охраняют их юноши, готовые вспылить по малейшему поводу. Они не станут долго раздумывать, и вскоре начнутся расстрелы. Мысль о том, что его разбудят в тюремной камере на рассвете и объявят, что сегодня он будет расстрелян, заставляла Томаса вздрагивать.

Ни одно переживание прошедших лет не шло ни в какое сравнение с этим ощущением нависшей угрозы. Он, воображавший, что конец войны будет ознаменован всплеском творческой энергии и социальной стабильностью, не мог спать по ночам от тревоги за собственную судьбу и судьбы своих домашних.

Финал наступил не сразу, с треском выстрелов, который напугал всех, кроме Голо, который от радости принялся хлопать в ладоши. Ганс сказал Кате, что Томасу лучше спрятаться на чердаке, потому что, почуяв близость поражения, революционеры способны на все. Вместо этого Томас остался где был, попросив лишь подавать ему еду прямо в кабинет, и чтобы Катя по возможности находилась рядом.

Единственным, что утешало Томаса после завершения Баварской революции, была малышка Элизабет, которая как раз начала ползать. Каждое утро после завтрака он относил ее в кабинет. Томас следил, как Элизабет умными и спокойными глазками обводит комнату и, поняв, что с книгами и мебелью не поиграешь, начинает ползком продвигаться к закрытой двери. И только у двери она замечала присутствие отца и кивком давала ему понять, что хочет туда, где ее братья и сестры занимаются чем-то более занятным.

Вскоре после окончания революции Томаса посетил бледный юный поэт, который, по его словам, явился по поручению Генриха. Спустившись в вестибюль, Томас не потрудился пригласить гостя ни в гостиную, ни в кабинет.

– Разве Генрих не мог прийти сам? – спросил он.

Молодой человек нетерпеливо махнул рукой:

– Нам нужна помощь. Я друг Эрнста Толлера, который восхищается вами и вашими книгами. Его приговорили к расстрелу. Меня прислали сюда, чтобы вы подписали петицию об отмене приговора.

– Кто прислал?

– Ваш брат сказал, что я могу к вам обратиться. Но меня просил об этом и сам Эрнст Толлер.

Томас обернулся к Кате, которая спускалась по лестнице.

– Этот юноша – друг Генриха, – объяснил ей Томас.

– Тогда пригласи его в гостиную, – ответила Катя.

Присесть юноша отказался.

– Вы человек влиятельный, – сказал он.

– Я не поддерживал революцию.

Юноша улыбнулся:

– Мы в этом не сомневались.

Замечание прозвучало почти саркастически, и в разговоре возникло напряжение. Томас почувствовал, что гость готов уйти, но затем передумал.

– Вы были в списке тех, кого собирались арестовать, – сказал молодой поэт. – Я присутствовал в комнате, когда список зачитывали. И двое из наших лидеров настояли, чтобы ваше имя вычеркнули. Одним был Эрих Мюзам, вторым – Эрнст Толлер. Толлер превозносил ваши добродетели.

При упоминании его добродетелей Томас улыбнулся и еле удержался, чтобы не спросить, какие именно.

– С его стороны это было весьма любезно.

– Скажите лучше, весьма смело. Те, кто был в комнате, не согласились с Толлером. Он бросил им вызов. Не сомневайтесь, так все и было. Свою роль сыграло также упоминание вашего брата.

– Роль в чем?

– В вашем спасении.

Томас согласился подписать прошение, но его удивило, как много юноша знал о бюрократических формальностях: как именно оно должно быть составлено, какими словами и кому адресовано. Гость сказал, что Томасу следует сделать копию, но посоветовал пока о прошении не распространяться. Если Эрнсту Толлеру в дальнейшем потребуется помощь, юноша зайдет еще раз.

Однажды вечером, собираясь на прогулку, Томас не нашел Катю ни в доме, ни в саду. По крикам, доносившимся сверху, он определил местонахождение Эрики и Клауса.

– Где ваша мать?

– Отправилась навестить Мими, – ответил Клаус.

– Какую Мими?

– Есть только одна Мими, – сказала Эрика. – Я подходила к телефону. Мама не успела положить трубку, как тут же надела шляпку, пальто и отправилась к Мими.

Она произносила это имя так, словно его специально придумали для ее удовольствия.

Вернувшись, Катя прямо в пальто и шляпке направилась в кабинет к Томасу.

– Ты должен написать записку, – сказала она. – Я могу продиктовать, или составишь сам. Записку надо приложить к букету, который отвезут твоему брату в больницу. Все позади, но у него перитонит, и они боятся, что он не выживет. Мими никак не придет в себя. Цветы вместе с запиской будут сюрпризом.

Она протянула Томасу ручку.

– У меня есть ручка, – сказал он. – Я напишу записку, но извиняться перед ним не намерен.

Получив цветы и записку, Генрих, несмотря на слабость, выразил благодарность.

Когда Генриха выписали, Мими намекнула Кате, что ее муж будет рад принять брата у себя на Леопольдштрассе.

И Томас отправился с визитом к Генриху, прихватив цветы для Мими и том Рильке для брата. Мими, открыв ему дверь, представилась.

– Я ваша давняя поклонница, – сказала она, – наконец-то мы встретились.

У нее была модная прическа, акцент напоминал скорее французский, чем чешский. Она держалась кокетливо, но в то же время непринужденно и с достоинством. Провожая его в гостиную к брату, Мими была сама живость и обаяние.

– Я привела старого друга, – сообщила она с порога.

Квартира была отделана в стиле, который только подчеркивал ее небольшой размер. Турецкие ковры, алые стены. Везде висели картины, а некоторые даже лежали на книжных полках и столиках, уставленных миниатюрными статуэтками и вазами необычной формы. На окнах висели гардины из грубого синего шелка.

В центре этого смешенья цветов и форм на горе вышитых восточных подушек восседал его брат Генрих в пиджаке, галстуке и белоснежной сорочке. Томас обратил внимание на его итальянские туфли. Больше всего Генрих походил на крупного дельца или консервативного политика.

Вскоре Мими вернулась с кофе. Чашки тонкого фарфора, современный кофейник. Мими некоторое время оставалась с братьями, улыбаясь с довольным и понимающим видом, прежде чем скрыться в кабинете, отделенном от гостиной перегородкой из свисающих стеклянных бусин.

Катя с Томасом решили, что он не станет обсуждать политику, даже если Генрих начнет его провоцировать. Однако Генрих выработал привычку держаться с холодной патрицианской любезностью. Он жалел, что поздно женился, говорил, что нет ничего важнее семьи. Его глаза при этом смеялись.

Они обсуждали ухудшающееся здоровье матери и падение ее доходов из-за инфляции. Гадали, сколько еще она продержится. Беззлобно удивлялись, каким заурядным, скучным и неначитанным был их брат Виктор, вернувшийся с войны без единой царапины.

– Если бы все мы были такими, как Виктор! – воскликнул Генрих. – Он не позволяет книгам смущать свой разум.

Они разговаривали, прихлебывая кофе, когда в гостиную вошла маленькая девочка. Увидев незнакомца, она смутилась, тихо подошла к отцу и зарылась лицом ему в колени. Когда девочка подняла глаза, Томас проделал трюк, который годами показывал дома: большой палец на его руке исчез, словно его и не было. Девочка снова опустила лицо.

– Это Гоши, – сказал Генрих.

Мать девочки присоединилась к ним и велела Гоши поздороваться с дядей. Девочка стояла и глазела на него, а Томас разглядывал в ее темных глазах и квадратной челюсти два поколения семьи своего отца. Его тетка, бабка и отец смотрели на Томаса с детского личика Гоши.

Он обернулся к Генриху.

– Я знаю, – сказал тот.

– Она у нас ганзейская принцесса, – сказала Мими. – Ведь правда, доченька?

Гоши замотала головой.

– Как твой палец вернулся на место? – спросила она.

– Волшебство, – ответил Томас. – Я волшебник.

– Покажи еще, – попросила Гоши.

Он сказал Кате, что хочет увидеть Эрнста Бертрама, слишком много времени прошло с их последней встречи.

– Зря мы просили его стать крестным отцом Элизабет, – заметила Катя. – Если он про нее спросит, лучше сказать, что она с дедушкой и бабушкой.

После того как они уселись в кабинете, Томас сообщил Бертраму, что помирился с братом, добавив, что не питает иллюзий относительно хрупкости и неустойчивости этих отношений. Его убеждения остались прежними, заверил он Бертрама, но он все больше и больше склоняется к идее гуманизма и осознанию ее важности для побежденной Германии.

Томас почувствовал раздражение, когда Бертрам в ответ холодно промолчал.

– Мы живем в побежденной стране, – сказал Томас. – Былым идеям скоро придет конец.

– Она только кажется побежденной, – возразил Бертрам. – Это не поражение, а первая ступень к грядущей победе.

– Это поражение, – сказал Томас. – Ступайте на вокзал и посмотрите на раненых. Безногие, слепые, утратившие разум. Спросите их, это победа или поражение.

– Вы говорите, как ваш брат, – сказал Бертрам.

Когда в предыдущем году Катя снова забеременела, ее мать посоветовала ей сделать аборт и принялась хлопотать. Прингсхаймы считали, что Катя разрывается между ведением домашних дел, воспитанием непослушных детей и мужем, который вбил себе в голову нелепую фантазию и написал книгу, которую невозможно читать.

Томас вместе с Катей отправился к врачу, чтобы обсудить операцию. Он отметил, с каким спокойствием Катя расспрашивала о предстоящей процедуре. Назначив дату и выйдя на улицу, Катя сказала: «Я буду рожать». Томас молча взял ее под руку, пока они шли к автомобилю.

Роды были тяжелыми. Кате пришлось пролежать в постели еще несколько недель после рождения Михаэля. Томас, который в это время присматривал за детьми, заметил, что в отсутствие матери Эрика и Клаус стали одеваться иначе и выглядят почти взрослыми. У Эрики появились крохотные грудки, а у Клауса изменился голос. Когда он поделился наблюдениями с Катей, она рассмеялась и сказала, что заметила это несколько месяцев назад.

Семья и слуги напрасно уговаривали Элизабет, которой исполнился год, вместе с отцом навестить мать и посмотреть на братика. Стоило ей увидеть малыша в кровати рядом с матерью, она потребовала, чтобы ее вынесли из комнаты. В следующий раз, когда Томас попытался заманить ее в комнату Кати, Элизабет уже на лестнице замотала головой и безапелляционно указала на этаж ниже.

Эрика и Клаус были счастливы в компании друг друга, словно малые дети. Голо, научившись читать, обрел компаньонку в лице Моники, которую повадился отводить в уголок и читать ей вслух. Элизабет, однако, не поддавалась на уговоры, не желая знать Михаэля. Когда малыш плакал, она раздражалась и злилась. Потом Элизабет звала Голо, которым было легче всего командовать, и таскалась за ним, требуя, чтобы он защитил ее от младшего брата. Томас заметил, что в первый год жизни Михаэля она отказывалась даже смотреть в его сторону. В то время как Катя, ее мать и даже Эрика считали такое поведение ранними проявлениями дурного нрава, Томас находил нежелание Элизабет солидаризироваться с Михаэлем волнующим и очаровательным.

Поскольку Элизабет уже научилась ходить, порой по утрам она по собственной инициативе забредала к Томасу в кабинет. Не успев открыть дверь, она прикладывала пальчик к губам, давая ему понять, что не меньше его нуждается в полной тишине. А когда Элизабет заговорила, то стала посредником между отцом и остальными, передавая ему их послания.

Эрика с Клаусом взрослели во время войны и революции, поэтому редко говорили о чем-нибудь, кроме политики. Они успевали прочесть утренние газеты раньше отца. И оба обожали создавать ситуации, в которых проявлялись углубляющиеся различия во взглядах отца и матери на будущее Германии.

– Что не так с демократией? – однажды спросил Клаус.

– Все так, – ответила Катя.

– Нам не нужна система, навязанная извне, – сказал Томас. – Пусть немцы сами решат, какую Германию хотят.

– Так ты против демократии? – спросила Эрика.

– Я верю в гуманизм, – ответил он.

– Мы все верим в гуманизм, – заметил Клаус. – Однако мы также верим в демократию. Я, Эрика, мои друзья, мама, дядя Клаус и дядя Генрих.

– Откуда ты знаешь про дядю Генриха?

– Все об этом знают! – вмешался Голо.

– Демократия непременно наступит, – сказал Томас, – я только надеюсь, что она будет построена на вере немцев в гуманизм. Уверен, мой брат думает так же.

Катя, взглянув на него, кивнула.

Несколько месяцев спустя на прогулке она напомнила Томасу его слова о демократии.

– Твоим читателям неплохо бы понимать, что ты думаешь о Германской республике, – сказала она.

– Им придется дождаться следующего романа. Моя последняя попытка обратиться к ним напрямую успеха не имела.

– Мне кажется, тебе следует написать эссе, статью или прочесть лекцию. Незачем говорить, что ты изменил свое мнение, достаточно сказать, что твоя поддержка Германской республики есть следствие твоих размышлений о роли Германии в современном мире. Ты можешь написать, что людям свойственно со временем менять свои взгляды, особенно в наши дни, а ты всегда был человеком динамичным.

– Динамичным?

– Сам подберешь нужное слово. Можешь также упомянуть о немецком гуманизме и о том, что вера в него всегда была основой твоих убеждений.

Томас кивнул, готовый последовать ее совету, и улыбнулся про себя. Катя, решив, что убедила его, больше никогда об этом не заговорит. Они развернулись и медленно зашагали обратно к дому, радуясь, что в Мюнхене снова можно спокойно гулять.

Глава 7

Мюнхен, 1922 год

– Я хочу установить новое правило!

Эрика с вызовом смотрела на родителей.

– А сама ты намерена ему следовать? – спросила Катя.

– Я следую правилу, – сказала Эрика, – что все должны мыть руки перед едой, особенно Моника, у которой они часто бывают грязными.

– Ничего они не грязные, – сказала Моника.

– Еще я следую правилу, что мы должны являться к столу вовремя, особенно Голо, который за чтением забывает о еде.

Голо пожал плечами.

– Но, кроме этих правил, я хочу установить еще одно: любой за этим столом имеет право перебивать кого захочет, и ни у кого нет права довести свою мысль до конца. Если я не согласна, я могу вас перебить. А если вы топчетесь на месте, я могу запретить вам говорить.

– А у нас есть право перебивать? – спросила Катя. – Или ты, как обычно, хочешь быть исключением?

– Правило действует для всех.

– Даже для Волшебника? – спросила Моника.

– Особенно для Волшебника, – ответил Клаус.

Порой старшие дети удивляли Томаса. Они то орали громче, чем двое младших, то серьезно рассуждали о книгах и политике. Эрика и Клаус много читали: немецкую, французскую, английскую литературу, были в курсе всех последних новинок, а Клаус постоянно размахивал романами Андре Жида и Эдварда Моргана Форстера. Томас сомневался, что они действительно прочли все те книги, которыми восхищались, ибо все свободное время Эрика и Клаус посвящали светской жизни, тщательно наряжались перед выходом из дому, придумывали замысловатые театральные постановки с друзьями, среди которых числился некий Рики Хальгартен, красивый и чрезвычайно умный юноша, живший неподалеку, и Памела Ведекинд, дочь модного драматурга.

И хотя Томаса раздражали хохот и визги, шумные появления и отъезды, порой молодые люди его изумляли. Хальгартен утверждал, что лишь малая толика немецкой литературы отвечает его высоким стандартам. Он ничтоже сумняшеся осуждал целые литературные направления, а Клаус ловил каждое его слово. В частности, Рики настаивал на том, что шекспировские комедии превосходят его же трагедии. Когда Томас, решивший поймать его на слове, спросил, какие именно комедии, Хальгартен немедленно выдал список.

– «Двенадцатая ночь» и «Сон в летнюю ночь». Мне нравится их структура, то, как они построены, – ответил он. – Однако из всех его пьес я превыше всего ценю «Зимнюю сказку», хотя это вовсе не комедия, и, будь моя воля, я выбросил бы всю среднюю часть с пастухами.

Томас сомневался, что когда-нибудь читал эту пьесу. Однако Рики, не замечая его смущения, продолжал разглагольствовать о тех греческих пьесах, которые любил, и тех, которыми восхищался, но не любил. Глядя на него, Томас вспоминал брата Кати Клауса Прингсхайма, который в возрасте Рики тоже любил делиться культурными познаниями. Рики обладал таким же тяжелым обаянием.

Поскольку ни одна обычная школа не соглашалась терпеть выходки Эрики и Клауса, Катя убедила Томаса отдать их в более либеральное учебное заведение. Эрика и Клаус не делали секрета из того, как вольно им там живется, однако им было строжайше запрещено упоминать об этом за общим столом в присутствии младших сестер и братьев, тети Лулы и других старших родственников.

Томас был возмущен, узнав, что Клаусу Прингсхайму удалось разговорить Эрику, которая призналась ему, что в школе регулярно заводит романы с девушками, а Клаус – с юношами.

– Мои племянница и племянник далеко ушли от своих любекских предков, – заявил Клаус Прингсхайм Томасу с таким видом, словно быть родом из Любека означало врожденное уродство. – Уверен, что отсутствие комплексов и природная красота, унаследованная от матери, принесут им успех.

– Надеюсь, до этого еще далеко, – сказал Томас. – И я всегда думал, что привлекательную внешность они унаследовали от обоих родителей.

– Хотите сказать, они похожи на вас?

– А что в этом удивительного?

– Если то, что я узнал, правда, думаю, они еще нас удивят, – сказал Клаус Прингсхайм.

Томас утешился, заявив Кате, что ее брат дурно влияет на Эрику с Клаусом.

– Я начинаю думать, что это они на него дурно влияют, – ответила Катя.

Эрику, несмотря на ее протесты, все же заставили получить аттестат, однако Клаус отказался учиться дальше. Когда мать спросила его, как он собирается зарабатывать на жизнь, не имея диплома, сын рассмеялся.

– Я художник, – заявил он.

Томас спросил Катю, откуда в таком респектабельном семействе такие дети.

– Моя бабушка была самой раскованной женщиной в Берлине, – ответила Катя. – Твою мать тоже не назовешь уравновешенной. А Эрика такая с самого рождения. И она тянет за собой Клауса. Она вылепила его по своему образу и подобию. Мы никогда этому не препятствовали. Возможно, мы только притворяемся респектабельными.

Лула долго не признавалась, что ее муж при смерти. Она наносила визиты семье брата, словно ничего не происходит. Лула подружилась с Моникой, которой было одиннадцать.

– Она единственный ваш ребенок, с которым мне приятно общаться, – говорила Лула. – Остальные слишком важничают. Я делюсь с Моникой тем, чем не делюсь ни с кем другим, и она доверяет мне все свои секреты.

– Надеюсь, ты не позволяешь себе лишнего, – заметил Томас.

– Уж поверь, с ней я откровеннее, чем с тобой, – парировала Лула.

От Генриха Томас узнал, что мужу Лулы осталось недолго.

– В их доме вечно толкутся эти женщины. Мими называет их морфинистками. Они ведут себя очень странно.

На похоронах мужа Лула держалась так же, как некогда Юлия на похоронах сенатора. Напустила загадочный вид, слабо улыбалась, говорила тихо и сильно напудрила лицо, чтобы выглядеть бледной. Идя за гробом, она опустила черную вуаль и не позволяла дочерям отойти ни на шаг, хотя и не обмолвилась с ними ни словом. Лула словно позировала художнику или фотографу.

Когда Катя, Генрих и Мими встали рядом с ней у края могилы, она кивнула им, словно посторонним.

Катя и Мими подошли к дочерям Лулы, а Томас с Генрихом отстали.

– Она мне призналась, – сказал Генрих, – что деньги, которые ей оставил муж, обратились в ничто.

Томас считал, что одновременно живет в трех Германиях. В первой – необузданной и дерзкой – обитали его старшие дети. Эта новая Германия жила так, словно старый мир нуждался в переделке и все его законы следовало переписать.

Вторая Германия также была новой. В ней жили немолодые люди, проводившие зимние вечера за чтением романов и стихов. Именно они заполняли концертные залы и театры, чтобы послушать, как он читает свои книги.

Сразу после войны Томас почувствовал, что для многих образованных немцев стал своего рода изгоем. Его статьи и выступления отвечали общественным чаяниям, когда война начиналась, устарели к ее середине, а после ее окончания никто больше не хотел его слушать.

Со временем, впрочем, то, что Томас писал о Германии и войне, изгладилось из читательской памяти, уступив место его романам и рассказам, которые немцы неожиданно полюбили. Его книги воплощали свободу; он драматизировал события, сгущал краски. «Смерть в Венеции» считалась современным взглядом на сексуальность, «Будденброки» – романом о закате старой купеческой Германии. То, как Томас изображал женщин, привлекало к нему сердца немок-читательниц.

Томасу нравилось получать приглашения, показывать их Кате и, сверившись с ежедневником, принимать. Он любил, когда его встречали у вагона или присылали за ним автомобиль. Любил ужинать перед выступлением с городскими чиновниками, редакторами, издателями. Ему нравилось, когда к нему относились с почтением, и он никогда не отказывался от гонораров.

Оказалось, его аудиторию сложно утомить. Он мог читать целый час, и его внимательно слушали. По совету Кати Томас в начале вечера долго рассказывал о книге, чтобы после насладиться мертвым молчанием, которое опускалось на зал, когда он начинал читать. Если его было плохо слышно, Катя делала ему знак, и он возвышал голос. Временами это напоминало ему церковную службу, где он был священником, а его текст – священным писанием.

Среди слушателей непременно оказывался молодой человек, который привлекал его внимание. Одни приходили со своими образованными родителями, других, особенно тех, кто постарше, манила его «Смерть в Венеции». Стоя за кафедрой, Томас всегда находил такого юношу в первых рядах. Во время лекции он то и дело одаривал его пристальным взглядом, затем отводил глаза, и у юноши вскоре не оставалось сомнений, что он делает это специально. После выступления Томас избегал тех, кого так беззастенчиво разглядывал, и зачастую объект его внимания просто исчезал в ночи. Иногда молодые люди, набравшись смелости, подходили к нему с книжкой в руке, и они могли перекинуться несколькими словами, пока Томаса не отвлекали жаждущие общения читатели.

Третьей Германией была деревушка Поллинг, где жила его мать. Эта Германия осталась неизменной. Многие местные жители успели повоевать, многие были ранены или убиты, однако после войны жизнь продолжалась как ни в чем не бывало. Те же машины убирали урожай; в тех же амбарах хранилось зерно и сено. На стол подавали привычную еду; в церквях читались старые молитвы. Отсюда Мюнхен казался таким же далеким, как и до войны. И даже расписание поездов осталось прежним.

Макс и Катарина Швайгардт, у которых его мать снимала жилье, постарели, но тоже нисколько не изменились. С присущими ей тактом и добротой Катарина высказывала Томасу беспокойство о здоровье Юлии. Их дети, унаследовавшие родительские ум и проницательность, говорили с местным акцентом.

Сменить компанию Эрики и Клауса на пребывание в Поллинге означало сменить Германию хаоса, где царила полная неопределенность, на безмятежную Германию, где ход времени совершенно не ощущался.

Впрочем, на свете нет ничего вечного. Лула с матерью жаловались, что инфляция медленно съедает их доходы, и Томас понимал, что за инфляцию следует благодарить победителей, обложивших Германию калечащими экспортными пошлинами. Томас, как и все немцы, осуждал эту политику, считая ее проявлением мстительности. Однако ему потребовалось время, чтобы разглядеть в инфляции не только причину всех постигших Германию бед, но также источник возмущения, подавить которое в будущем будет нелегко.

Гонорары за публикацию его книг за границей взлетели вместе с долларом, у них с Катей не возникало трудностей с выплатой жалованья слугам. Они также могли себе позволить помогать и Эрике с Клаусом, и его матери и сестре. Манны содержали два автомобиля и шофера.

Их богатство не осталось незамеченным. Однажды, когда в доме было особенно много визитеров, он спросил у Кати, откуда взялись эти люди.

– Они продают вещи. Знают, что у нас водятся деньги. Картины, музыкальные инструменты, шубы. Женщина, которая пришла последней, сказала мне, что у нее есть ценная статуя на продажу. Я не знала, что ей ответить.

Иногда, возвращаясь из Поллинга или с публичных мероприятий, Томас видел на улицах демонстрантов; он также читал в газетах о беспорядках, устроенных антикоммунистами, однако был так увлечен работой над романом, который бросил во время войны, что не хотел ничего слышать, а только наслаждался мирной жизнью. Демонстрации его не трогали.

Его мать приехала погостить на Пошингерштрассе и каждый день навещала Лулу, пока та не устала от ее визитов.

– Она твердит одно и то же, а потом вдруг решает, что я Карла. Возможно, делает это намеренно, чтобы меня позлить. Думаю, лучше ей вернуться к себе в Поллинг.

Юлии следовало бы знать, думал Томас, что банкноты, которые мать давала ему на покрытие своих расходов, больше не имели цены.

– Я слишком стара, чтобы об этом задумываться. Я давно потеряла способность складывать и вычитать. Мне повезло, что вы с Катей можете взять это на себя. От Лулы никакого проку, а Генрих разразился целой речью, когда я показала ему банкноты. Порой он напоминает мне вашего отца.

В Поллинге Томас платил за аренду, а еще нанял работницу, которая должна была следить, чтобы в доме было тепло и хватало съестных припасов. Однако купить матери одежду он не мог. Юлия ходила в тапках, говоря, что у нее болят ноги, но Томас подозревал, что она просто не может позволить себе туфли. Когда Катя предложила свекрови пройтись по магазинам, Юлия сделала вид, что устала.

Впрочем, не всегда ее усталость была притворной. После обеда Юлия часто усаживалась в гостиной и засыпала. Как и Луле, ей нравилась Моника, и она называла ее своей единственной внучкой родом из старого Любека.

– Что значит – родом из старого Любека? – спросила Моника.

– Она хотела сказать, что ты хорошо воспитана, – ответил Томас.

– В отличие от Эрики?

– Да, – подтвердила Катя. – В отличие от Эрики.

Вскоре после возвращения Юлии в Поллинг Томас узнал, что она перестала вставать с постели.

Когда он приехал, его встретила Катарина Швайгардт.

– Я не думаю, что она больна, – сказала Катарина, – но это не первый случай. В соседних деревнях много женщин, живших на сбережения. Это началось в прошлом году. Они ложатся в постель, отказываются от пищи и ждут смерти. Именно это происходит с вашей матерью.

– Но за ней хорошо ухаживают, – сказал Томас.

– Она не умеет жить без денег. Мы все здесь ее любим и готовы помогать, но денег у нее нет. Если ты привык жить на широкую ногу, с этим трудно смириться. Так устроен мир.

– К ней приходил доктор?

– Приходил, но он не может ей помочь. Она дала ему одну из своих старых банкнот.

На супе и сухом хлебе Юлия протянула почти до конца зимы. Иногда она звала Карлу или Лулу, иногда требовала к себе сыновей. Порой Томас, который проводил ночь у ее постели, думал, что мать не доживет до утра, а Юлии казалось, что рядом с ней кто-то из ее бразильского детства.

– Я твой отец? – спросил Томас.

Она покачала головой.

– Ты меня помнишь?

Она посмотрела на него и прошептала что-то по-португальски.

– Ты любишь Бразилию?

– Когда-то любила.

Спустя неделю она все еще жила, только сильно исхудала. Иногда просила Томаса, чтобы ее посадили на кровати. Если Генрих или Виктор были внизу, Томас спрашивал, не позвать ли их, но она качала головой. Юлия всматривалась в Томаса, гадая, откуда он взялся. Томас говорил ей, что он ее сын.

– Я знаю, кто ты, – отвечала она шепотом.

Он взял ее руку, но она медленно ее отвела. Несколько раз Юлия пыталась заговорить, но тщетно. Потом зевнула, закрыла глаза. Зашла Катарина, похвалила Юлию за бодрый вид и сказала, что скоро она снова будет как прежняя и пойдет гулять по деревне. Юлия слабо улыбнулась.

За дверью Катарина сказала Томасу, что его мать не доживет до утра.

– Откуда вы знаете?

– Я ухаживала за матерью и бабушкой. Ночью она угаснет. Ее смерть будет очень тихой.

Томас, Генрих, Лула и Виктор сидели у постели Юлии, которая часто просила воды. Катарина и ее дочь приходили, чтобы поменять простыни и устроить ее поудобнее. После полуночи Юлия закрыла глаза. Ее дыхание стало глубоким и прерывистым, затем вновь спокойным и размеренным.

– Она слышит нас? – спросил Томас Катарину.

– Она будет слышать до самого конца. Кто может знать?

В свете свечей лицо Юлии казалось живым. Губы двигались, глаза открывались и закрывались. Когда кто-нибудь из них уставал держать ее за руку, она показывала, что этого не требуется. Прошел час, за ним другой.

– Порой это самое трудное, – сказала Катарина.

– Что?

– Умереть.

Томас сидел у ее кровати, когда пришла смерть. Он никогда не видел такого раньше. В один миг его мать была жива, в следующий – ее не стало. Невозможно было представить себе ничего более резкого и окончательного.

Вместе с остальными его детьми на похороны бабушки приехала Эрика.

– Я никогда не видела, чтобы ты плакал, – сказала она Томасу.

– Я скоро перестану, – ответил он.

Генрих тоже плакал, как и Виктор, однако Лула, бледнее, чем обычно, держалась невозмутимо. И только в церкви Томас заметил, как она слаба и истощена. Когда шли за гробом, дочерям Лулы пришлось ее поддерживать.

После смерти матери Томас с головой ушел в работу. Когда Катя предложила ему отдохнуть в Италии, он сказал, что после завершения «Волшебной горы» готов отправиться куда угодно.

В перерывах между работой Томас читал лекции в соседних городах. Публичные выступления придавали ему сил. Ему особенно хорошо писалось до и после чтений, в голове роились идеи и сцены.

Он рассказал о новом романе Эрике, но тщательно следил, чтобы не проговориться Кате. Она знала только, что действие происходит в давосском санатории. Некоторые эпизоды Томас писал, думая только о ней. Хорошо, если бы Катя осталась единственной читательницей романа, ибо некоторые вещи знали только они, а часть сцен и персонажей он заимствовал из ее писем. Иногда, перечитывая написанное, Томас беспокоился, что никто, кроме Кати, не сможет оценить в полной мере того, что он создал. Его тревожило также, придутся ли по вкусу читателям обилие подробностей, обширный круг персонажей и долгие споры о философии и будущем человечества.

Но больше Томаса волновало, поймут ли читатели его задумку показать ход времени – то, как оно замедляется, как само становится персонажем. Про себя он улыбался, размышляя, что этот роман возник из самых потаенных маний и его истинный смысл мог быть раскрыт в мире, куда чужим вход заказан.

Когда рукопись «Волшебной горы» была завершена, Томас сказал Кате, что ей пришла посылка. Она удивилась, когда он протянул ей коробку с печатными листами.

Томас изучающе смотрел на нее, когда Катя выходила к столу, но она лишь загадочно улыбалась. Вставая из-за стола, она снова улыбалась и говорила, что у нее много работы.

Голо с ненасытным любопытством наблюдал за родителями, а также старшими братом и сестрой. Если никто не знал, где Эрика с Клаусом, всегда можно было спросить Голо.

Томас часто заставал сына рядом со своим кабинетом. Однажды Голо подкараулил отца и спросил, знает ли он, что читает мама.

– Почему ты спрашиваешь?

– Она все время смеется. Я решил, что это твоя новая книга, но твои книги совсем не смешные.

– Некоторые, напротив, находят их забавными.

– Полагаю, на этот счет ты заблуждаешься, – сказал Голо, сдвинув брови, словно профессор.

На прогулке Томас ждал, что Катя выскажется о его новом романе, но она говорила о текущих делах вроде финансового положения Лулы и очередных выходках Эрики с Клаусом.

Когда однажды утром Катя возникла на пороге его кабинета с подносом, на котором стояла чашка кофе и лежало печенье, Томас понял, что она дочитала.

– Мне есть что сказать, – начала Катя. – Мне понравилось, что ты сделал из меня мужского персонажа, к тому же такого милого. Но это мелочь. Гораздо важнее, что отныне все для нас станет другим.

– Из-за книги?

– Наконец-то ты доказал свою значимость. Эта книга пронизана серьезностью. Ее прочтет каждый образованный немец, ее будут читать во всем мире.

– Разве это история не про нас?

– Про нас, но, кроме меня, никому на свете нет дела до нашей частной жизни. На эту книгу у тебя ушло два года. Пора ее всем прочесть. Эта книга дождалась своего часа.

В следующие недели они штудировали книгу вместе. Катя предлагала что-то изменить, что-то выбросить, но большую часть времени искала пассажи, которыми восхищалась, зачитывая их вслух и смакуя детали.

– Как там описано время, как медленно движется сюжет! А помнишь, когда они проигрывают на граммофоне молитву Валентина и в комнату, восстав из мертвых, возвращается мой персонаж? А «хороший» и «плохой» русские столы?

– Чем вы с мамой занимаетесь? – спросил Голо.

– Мы читаем мой роман.

– Тот, который смешной?

Поначалу издателей смутил объем книги, но впоследствии они решили выставить это как достоинство. Довольно скоро права на публикацию купили за границей. Спустя несколько месяцев после выхода романа люди подходили к Томасу с Катей в опере, чтобы поблагодарить его за книгу. Со всей Германии приходили приглашения выступить. Один из журналов предложил читателям поделиться любимыми местами из романа.

А вскоре из Швеции пришли вести, что книгой весьма впечатлился и Нобелевский комитет.

Когда Эрике исполнилось восемнадцать, а Клаусу – семнадцать, они уехали в Берлин, где Эрика начала выступать на сцене, а Клаус занялся написанием статей и рассказов. Вскоре их незаурядные таланты привлекли внимание прессы. О них говорили как о голосах нового поколения, не забывая упомянуть, что они – дети Томаса Манна. Эрика с Клаусом, не стесняясь, пользовались именем отца, однако неизменно уверяли интервьюеров, что хотят дистанцироваться от патриархального мира и прославиться собственными достижениями.

– Какая жалость, – сказала Катя, – что за их достижения им не платят. Если мне попадутся еще несколько таких интервью Эрики, придется обнародовать ее мольбы прислать денег.

Все чаще люди смеялись над наивностью и самонадеянностью старших детей Томаса Манна. На карикатуре, изображавшей Клауса Манна, тот говорил: «Я слышал, папа, что у гениев не рождаются гениальные сыновья. А стало быть, ты не можешь быть гением!» Бертольт Брехт, не любивший Томаса, написал: «Все на свете знают Клауса Манна, сына Томаса Манна. Но кто такой этот Томас Манн?»

Порой Томас с Катей и сами путались в неразберихе, которую создавали их старшие дети. Когда пошли слухи, что Клаус помолвлен с Памелой Ведекинд, Катя узнала, что у Эрики с Памелой роман.

– Может быть, они ее делят на двоих, – предположил Томас.

– Чтобы Эрика с кем-то делилась? Никогда не поверю.

Клаус написал роман, главный герой которого не скрывал своей гомосексуальной ориентации, затем пьесу о четверых молодых людях, двух юношах и двух девушках, живших в свое удовольствие и не признающих никаких правил. Поскольку в семействе Манн было заведено устраивать чтения после обеда, решили, что Клаус, навещавший родителей, должен поделиться с ними своим творением.

Когда Клаус закончил читать, тетя Лула недвусмысленно дала понять, что возмущена описанием сексуальных сцен между девушками.

– Это крайне нездорово, – заявила она, – и надеюсь, эта пьеса скоро канет в забвение. Томас и Генрих сочиняют такие прекрасные книги, а эти дети, место которым в школе, пишут что хотят. Я ни за что не допущу, чтобы мои дочери это прочли.

– Война закончена, Лула, – сказал Томас.

– Значит, наступивший мир мне не по душе.

Мнение Лулы не разделял известный актер Густав Грюндгенс, звезда гамбургской Каммершпиле, который предложил исполнить одну из мужских ролей в пьесе Клауса при условии, что Клаус сыграет вторую, а женские роли достанутся Эрике и Памеле Ведекинд.

Грюндгенс вызвал переполох в семействе Манн. Даже Голо испытывал извращенное удовольствие, наблюдая за сменой его пристрастий. Клаус, никогда не скрывавший своих наклонностей, написал, что они с Грюндгенсом влюблены друг в друга, однако вскоре Эрика сообщила домашним, что собирается замуж за Грюндгенса. Некоторое время спустя Клаус, к изумлению родителей и Голо, поведал им, что, несмотря на помолвку с Грюндгенсом, его сестра по-прежнему влюблена в Памелу, а он, хоть и помолвлен с Памелой, влюблен в Грюндгенса.

– Так теперь делают все, кто собирается жениться? – спросил Голо.

– Нет, – отвечала его мать. – Только Эрика с Клаусом.

Во время гастрольного тура по Германии слухи о запутанных отношениях между актерами распространялись журналистами, намекавшими в своих рецензиях, что пьеса основана на реальных событиях из их жизни.

– Мы планируем открыть сезон в Мюнхене, – сказала Эрика. – И хотим, чтобы пришли все. От этого зависит наш успех.

– Меня на ваше представление не затянет и десятка запряженных лошадей, – ответил Томас. – Газеты могут вопить на весь свет, я останусь в своем кабинете, а в вечер спектакля лягу пораньше.

Томас с Катей отдавали себе отчет, что не могут запретить Эрике с Клаусом влюбляться, вступать в браки и играть в театре. Они терпимо относились к тому, как вели себя старшие дети, но их неприязнь к Густаву Грюндгенсу становилась все сильнее, и они были готовы донести ее до Эрики.

Грюндгенс, которого Эрика представила Томасу с Катей, не скрывал, что хорошо осведомлен о жизни семейства Манн. Он знал подробности разрыва между Томасом и Генрихом во время войны и имел представление о долларовых доходах Томаса. Грюндгенс был первым чужаком, который стремился проникнуть внутрь избранного круга, очерченного Эрикой и Клаусом. Томас и Катя с детства знали Памелу Ведекинд, родители Рики Хальгартена жили по соседству, но они понятия не имели, откуда им на голову свалился Густав Грюндгенс.

– Однажды я видела такого, как он, в берлинском поезде, – сказала Катя. – Он улыбался до ушей и пытался всем угодить, но, когда появился контролер, оказалось, что он безбилетник.

Заглянув к ним в гости, возбужденная и раскрасневшаяся Лула злобно выпалила, что возмущена поведением Эрики:

– Я прочла ее интервью. Она совершенно не уважает свою аудиторию. И не стесняется заявлять об этом вслух.

Однажды Лула застала Томаса с Катей, которые лениво потягивали кофе в обществе Клауса Прингсхайма. Заметив, что Клаус решил избрать его сестру мишенью для своего остроумия, Томас от души пожелал, чтобы эти двое никогда не пересекались.

– Какое счастье, что мы живы, – заметил Клаус. – В прошлом году у нас был кайзер, а сейчас кого только нет. Это и зовется историей.

– Для этого есть другое название, – возразила Лула. – Это непотребство, которое люди из хорошей семьи, словно клоуны, выставляют напоказ перед всей Германией.

– Вы про Эрику с Клаусом? – спросил Клаус Прингсхайм. – Из хорошей семьи?

– По крайней мере, наше семейство всегда считалось респектабельным, – сказала Лула.

– Слава богу, наше таковым никогда не считалось, – парировал Клаус. – Возможно, все дело в мезальянсе?

– Полагаю, Клаус шутит, – вмешалась Катя.

Щеки Лулы вспыхнули.

– Чем вы зарабатываете на жизнь? – спросила она Клауса.

– Я изучаю музыку. Иногда дирижирую. Я не зарабатываю на жизнь.

– Как вам не стыдно!

– Стыда больше нет, – ответил Клаус. – Выйдите ночью на улицы Мюнхена или Берлина и поймете, что стыда не осталось и в помине. Он отрекся вместе с кайзером. И с тех пор у нас правит бесстыдство.

– Германия обречена, – промолвила Лула, горячась.

– Ну разве это не чудесно? – спросил Клаус.

Лула объявила, что уходит. Внезапно она показалась Томасу усталой и нездоровой. Некоторое время она сидела, уставившись перед собой, словно ее клонило в сон. Томасу пришлось проводить ее до двери.

Когда он вернулся в гостиную, Клаус спросил его, присматривает ли кто-нибудь за его сестрой.

– Что вы имеете в виду? – спросил Томас.

– Ваша сестра похожа на женщину, неравнодушную к морфину.

– Не говори глупостей, – сказала Катя.

Вскоре Эрика начала носить пиджаки и галстуки. Они с братом очень похожи, порой думал Томас. Иногда Эрика с Клаусом начинали говорить одновременно и говорили об одном, давая понять Грюндгенсу, что в их мире он пришелец и ему никогда не понять их глубокомысленных цитат, изысканных шуток и нежелания подчиняться правилам. Их манера общаться исключала присутствие третьего. Почему Эрика собиралась выйти за Грюндгенса, ни Катя, ни Томас не понимали.

– Возможно, замужество вообще не для нее, – заметила Катя.

Томаса так подмывало ответить, что, к сожалению, выйти за брата Эрике нельзя. Похоже, это был единственный способ держать Клауса в узде. Поначалу Томас не верил в серьезность ее намерений, даже когда Эрика говорила о свадьбе как о деле решенном, необходимой формальности. Однако вскоре Томасу с Катей пришло приглашение с установленной датой.

Они приняли приглашение. Томас держался насупленно и строго, а молодежь вокруг веселилась и дурачилась, называя мужчин женскими именами, а женщин – мужскими и отпуская шутки на грани приличия. Катя толкнула его под локоть, показывая на Клауса, который почти засыпал, а какая-то разодетая девушка приглашала его танцевать. Та же девушка позже поведала Томасу и Кате, что Памела Ведекинд, одолеваемая ревностью, на свадьбу не пришла.

– На медовый месяц они уедут в отель на Боденском озере, где Эрика с Памелой некогда провели любовный уик-энд, – сообщила она. – Грюндгенс в порыве ревности разорвал свадебное платье Эрики. А она даже не расстроилась, только рассмеялась, потому что платье ей не нравилось, и это задело его еще сильнее. В отеле Памела была в мужском костюме, назвавшись герром Ведекиндом, и мы думаем, что Эрика собирается зарегистрироваться там же под именем герра Манна, если Грюндгенс ей разрешит. Он бывает порой таким нудным.

Поскольку Эрика переехала к мужу, Клаус остался в родительском доме в Мюнхене. Весь день он предавался праздности, однако за ужином начинал фонтанировать идеями. Порой Томасу казалось, что он обращается к видимой только ему Эрике. Работа с Грюндгенсом в театре разочаровала троих остальных. В жизни Грюндгенс не блистал умом, к тому же прочел слишком мало книг. В нем не было искры, не было любопытства. Клаус, Эрика и Памела не могли дождаться конца представления, чтобы закатить дружеский ужин. Грюндгенс, как только гасли огни рампы, словно съеживался и за ужином не блистал, а если они засиживались допоздна, становился и вовсе невыносим. Однако на сцене он творил чудеса. Это было необъяснимо, почти тревожно, говорил Клаус.

Томаса поражало, что писательство в сравнении с иными, куда более веселыми занятиями казалось его сыну довольно унылым делом. Клаус обожал выходы в свет, вечеринки, новые знакомства и путешествия. Его не влекло в то мрачное, скрытое место, где замысел извлекался на свет в результате почти алхимического процесса. Писал он быстро. Однако Томас видел, что, несмотря на одаренность, Клаус не был художником. Что с ним будет, когда он повзрослеет, спрашивал себя Томас.

Клаус предупреждал, что замужество Эрики будет катастрофой от начала до конца. Он рассказал, что, когда они вместе с Грюндгенсом обедали в Берлине, тот вытащил журнал с фотографией Клауса, Эрики и Памелы Ведекинд на обложке и напомнил присутствующим, что изначально на снимке их было четверо. Однако редактор, посчитав Грюндгенса недостаточно знаменитым, решил его замазать. Само собой, заявил Грюндгенс, они трое – великие актеры, а он никто. Тогда как на самом деле они – всего лишь избалованные дети знаменитого писателя.

Весь вечер им пришлось выслушивать его жалобы. К тому времени Эрика успела устать от замашек мужа, который хотел, чтобы ее отец представил его управляющим различными театрами. Грюндгенсу было мало актерской карьеры, теперь он хотел собственный театр.

– Когда Эрика вернется домой, она поймет, что совершила ошибку, выйдя замуж за этого человека, – сказал Клаус. – И нам всем придется о ней заботиться.

Томас не следил за новостями об Адольфе Гитлере. В Мюнхене всегда хватало оригиналов и фанатиков, что левых, что правых. О Гитлере заговорили, когда его посадили в тюрьму и когда стали ходить слухи, что его намереваются выпустить и депортировать в Австрию. На декабрьских выборах 1924 года его партия получила три процента голосов.

Томас воспринял поражение Германии как завершение некоего этапа. Забросив размышления об особой немецкой душе, он старался избегать подобных образов в речах и мыслях. Чем больше времени он уделял своему роману, тем яснее понимал, что к собственному наследию следует относиться умозрительно и с иронией.

Когда Генрих с Мими пришли к ним на обед, Томас знал, что Генрих с порога провозгласит Гитлера опасным безумцем. В газетах начали появляться фотоснимки Гитлера, выступающего перед толпой.

– У него в лице есть что-то отвратительное, – сказал Томас.

– У них у всех такие лица, – заметила Мими.

– Деньги потеряли ценность, – сказал Генрих. – И большинство немцев не в состоянии с этим смириться. Они будут слушать любого, кто начнет визжать перед толпой.

– Да никто его не слушает, – возразил Томас. – Его так называемый путч закончился крахом. Очередной демагог-неудачник.

– А что ты думаешь, Катя? – спросила Мими.

– Я хочу, чтобы этот Гитлер оставил нас в покое, – ответила Катя. – Бавария и без него отнюдь не райское место. Даже подумать страшно, на что она будет похожа с ним.

Мими сообщила им, что Лула действительно принимает морфин.

– Она вращается в кругу этих странных женщин. Они приглядывают друг за другом и заботятся, чтобы запасы не иссякали. В этот круг входит сестра моей подруги.

В следующий раз в гостях у брата Лула сидела с остекленевшим взглядом, кивая головой. Поначалу ее речь была неразборчивой, но неожиданно, вероятно осознав, где находится, она принялась болтать без умолку.

Появляясь в сопровождении дочерей, его сестра тщательно следила за соблюдением этикета. Если одной из дочерей случалось слегка ссутулиться, она немедленно получала выговор. Лула строго следовала правилам в том, что касалось прибытия и ухода, требуя, чтобы остальные придерживались принятых фраз и количества поцелуев.

Однажды она сделала замечание Голо, который слишком вольно обращался с ножом и вилкой, словно была его почтенной матушкой. Малейшее отступление от правил заставляло ее печально качать головой и сетовать на всеобщий упадок нравов.

– Вы во всем вините войну и инфляцию, – сказала она, – а я считаю, что люди сами виноваты. Это у них плохие манеры. А порой родители ведут себя хуже детей.

– Ты говоришь о моих родителях? – спросил Голо.

– Вот вам пример нынешнего упадка нравов.

Если существовала малейшая возможность, что во время ее визита дома окажутся Эрика с Клаусом, Лула отказывалась брать дочерей на Пошингерштрассе. Презрение к социальным условностям заразительно.

– В Эрике нет ничего женственного, – сказала Лула. – Как она думает жить дальше? Она выглядит как мужчина.

– Ей так нравится, – ответила Катя.

– Она подает плохой пример своим сестрам, кузинам и всем молодым женщинам.

Благодаря связям в разных социальных кругах Мюнхена Генрих узнал, что даже при жизни мужа Лула крутила романы с женатыми мужчинами. Говорили, что однажды она устроила скандал у дверей известных меблированных комнат. Поначалу Томас думал, это не более чем сплетни, которые гуляют о вдовой сестре двух известных литераторов. Люди любят перемывать кости таким, как Лула. В местах, где встречались наиболее уважаемые члены мюнхенского литературного сообщества, Лула была известна не только своими резкими суждениями и тем, что ее финансовое положение стремительно ухудшалось.

Генрих рассказал им, что у Лулы был любовник, который оказался ей неверен. Он был женат, но его неоднократно замечали в разных местах с другими женщинами.

– Жена давно смирилась с его неверностью, – сказал Генрих, – но Лула была публично унижена.

Затем он поведал им, что Лула преследует любовника на улицах, заходит в кафе и рестораны и, не найдя его, в одиночестве садится за стол, заявляя, что собирается его дождаться.

А потом пришло известие, что Лула покончила с собой. Когда Генрих принес горестную новость, Катя с Голо немедленно отправились утешать ее дочерей, а Генрих с Томасом остались в кабинете Томаса.

Генрих вспомнил, как мать рассказывала им о своем детстве в Бразилии.

– Ты можешь представить, чтобы в тот момент кто-нибудь вошел и сказал сестрам, как именно они умрут? – спросил Томас.

– Когда ушла Карла, – ответил Генрих, – с ней словно ушла часть меня. А теперь Лула. Скоро от нас совсем ничего не останется.

В 1927 и 1928 годах в день присуждения Нобелевской премии по литературе у дверей Маннов дежурили репортеры. В первый год Катя велела слугам вынести им чай с пирожными, но на второй год закрыла ставни и заставила всех пользоваться черным ходом.

– В прошлом году мне показалось, что я уловила нотку ликования, когда премию дали не тебе.

К 1929 году Томаса и Катю уже пугала сама мысль о том, что Томасу могут дать премию. Количество безработных перевалило за два миллиона, имя Гитлера было у всех на устах, а его выступления собирали тысячи. Томас и Катя не желали, чтобы чужие люди обсуждали сумму премии, и не хотели быть слишком на виду, особенно после того, как Эрика с Клаусом стали все резче публично высказываться против Гитлера по мере того, как росла его популярность.

Томас не слишком прислушивался к словам Эрики с Клаусом и даже Генриха, когда они выражали озабоченность положением дел и демонстрировали ненависть к последователям Гитлера. Он считал, что его старшим детям и брату нужен враг внутри Германии. Читая утренние газеты, Томас старался пролистнуть страницы, на которых успех партии Гитлера на местных выборах объявляли триумфом, если ей удавалось собрать несколько процентов голосов.

Голо тем временем начал собирать газетные вырезки о Гитлере и национал-социалистах. После митинга нацистов в Нюрнберге в августе 1929 года он скупил все газеты. Количество митингующих в разных изданиях оценивалось от сорока до ста тысяч. Голо сложил все вырезки на обеденном столе и пригласил отца взглянуть.

– Их все больше, – сказал Голо, – и они очень дисциплинированны. Они побеждают на выборах и одновременно собирают полулегальную армию.

– У них нет поддержки, – возразил Томас.

– Это не так. С каждым днем их поддержка растет. И они уже не таятся.

Томас и Катя заключили между собой соглашение не говорить о Нобелевской премии и запрещать другим обсуждать ее при них. Однако в ночь перед объявлением победителя Томас лежал без сна, страстно желая ее получить и стыдясь этого желания, которое считал слабостью. Он не должен ее хотеть; премия принесет ему новых читателей, но еще больше неприятностей.

Утром, услышав телефонный звонок, Томас принялся ждать появления Кати или Голо. Когда никто не появился, он улыбнулся своей оказавшейся ложной уверенности. И когда наконец Катя возникла в дверях с подносом, на котором стояли кофейные чашки, он решил, что она пришла его утешать. Она хранила молчание, пока не закрыла за собой дверь и не села рядом.

– Телефон начнет звонить минуты через две, а журналисты скоро появятся у наших дверей. Думаю, мы можем себе позволить немного побыть в тишине. Больше шанса не будет.

Еще до получения премии его пригласили прочесть лекции в Рейнской области, теперь к ним добавились другие мероприятия, включая торжественный обед в Мюнхене и чествование в Боннском университете. Люди в зале были те же, кто посещал его лекции после войны, но теперь их переполняли ожидания, словно Томас мог избавить их от страха и неустроенности.

В своем выступлении Томас не говорил о политике, но одно его присутствие – немца, стоящего над схваткой и пишущего книги, которые читает весь мир, – превращало встречу в собрание несогласных, в место, где истинная германская душа могла получить передышку.

Голо рассказывал ему, что в либерально настроенных газетах премию считали не только признанием его трудов, но и доказательством того, что он олицетворяет собой интеллектуальную жизнь Германии. Чествования, как писала одна из газет, были укором темным силам, которые угрожали его родине.

Голо дал ему «Иллюстриртер Беобахтер» – издание, которое контролировал Гитлер, и Томас прочел грубую версию того, о чем уже догадывался. Нобелевская премия лишь подтвердила мнение о нем нацистов. Именно ту культуру, проводником которой Томас был в послевоенное время, – буржуазную, космополитичную, уравновешенную, бесстрастную, – они стремились уничтожить, а стиль его сочинений, тяжеловесный, чопорный, просвещенный, был прямой противоположностью их стилю.

Нацисты сражались в том числе за культурную гегемонию. Лирическое стихотворение еврейского поэта или левого писателя оскорбляло их так же, как процветающая еврейская фирма. Знаменитый романист мог попасть в поле их зрения, равно как недружественная держава или еврейский банкир. Они хотели контролировать не только улицы и правительственные здания, банки и заводы, они мечтали создать другую Германию. И если нацисты не справятся со стихотворением или романом, будущее немецкой культуры ускользнет из их рук, а будущее тревожило их не меньше, чем настоящее.

Однажды вечером, когда он сидел в кабинете, Томас понял, как ошибался. Когда-то ему и в голову не приходило, что нацисты могут взять власть. На них смотрели как на досадное недоразумение, примету наступающей вульгарности. Официанты в ресторанах утратили былую учтивость. Продавцы в его любимых книжных лавках уже не были так уступчивы. Катя жаловалась, что трудно найти хорошую прислугу. Письма стали идти дольше.

Однако это были всего лишь мелкие неудобства. Томас не задумывался о головорезах в униформе на мюнхенских улицах, потому что редко туда выходил. С тем, что у нацистов в Германии есть политическое будущее, теперь было трудно спорить. Томас надеялся только, что, появившись ниоткуда, они вскоре туда же и сгинут. Он верил, что главное сражение развернется между социализмом и социал-демократией.

Несколько лет назад, когда Голо начал интересоваться политической философией, Томас любил обсудить с сыном различия между ними и как их преодолеть. Теперь разговоры сводились к обсуждению того, чем немецкие нацисты отличаются от итальянских фашистов или особого коварства национал-социалистов, сумевших втереться в доверие народу, не выиграв ни одних выборов, или их тактики вовремя отступить, чтобы обрести еще большую популярность. Когда Томас пытался увлечь Голо идеями социализма или социал-демократии, тот пожимал плечами и говорил:

– Если Генрих, Эрика и Клаус считают, что Гитлер нам угрожает, это еще не значит, что он не угрожает.

– Я никогда такого не утверждал.

– Рад это слышать.

Томас видел, что Эрика и Клаус черпают энергию из вульгарности и злобы своих врагов. Они отправились в Соединенные Штаты, где были встречены толпами журналистов, желающих взять у них интервью. Их друг Рики Хальгартен, живший в Нью-Йорке, предоставил им кров и познакомил с местными развлечениями – о некоторых из них, писала Эрика, даже ее дорогим родителям знать незачем. Они пересекли Америку на поезде, а затем отправились в кругосветное путешествие, посетили Японию, Корею, Россию и написали книгу о своем путешествии. Книга завершалась печальным возвращением домой в бледных лучах рассвета, в прусский пейзаж, где под неусыпным полицейским надзором им пришлось забыть о веселье и снова учиться воспринимать жизнь всерьез.

На самом деле встречала Эрику и Клауса не полиция, а родители, братья и сестры. И вернулись они не в Берлин, а в Мюнхен и в первые дни вели себя как малые дети. Обычно за семейным столом Томасу или Кате приходилось их одергивать, но сейчас их рассказы о дорожных приключениях были настолько безобидны, словно Эрика и Клаус были сказочными персонажами, братом и сестрой, которые встречали только добрых попутчиков и чудом избегли всех треволнений пути.

Вскоре они снова исчезли, чтобы продолжить свою взрослую жизнь. Когда Рики Хальгартен вернулся из Америки, Эрика написала детскую книжку, которую он проиллюстрировал, а Катя поделилась с Томасом, что Рики с Клаусом стали любовниками. Каждый год Клаус выпускал одну-две книги, а Эрика прославилась краткими статьями о новых женщинах. Ей нравилось, когда ее фотографировали за рулем автомобиля, с дерзкой короткой стрижкой, нравилось высказываться на темы политики и секса, шокируя всех своей раскованностью и воинственностью. Они с Рики приняли участие в десятидневном автопробеге, который выиграли, а Эрика писала дорожные репортажи.

Томас с Катей вступали в пору безмятежной зрелости, в то время как Эрика и Клаус искали и находили все больше удовольствий. Они задумали отправиться в Персию на двух автомобилях в компании Рики и подруги Эрики Аннемари Шварценбах.

Для Томаса переход от самоуспокоенности к потрясению оказался слишком резким. Спустя год после его Нобелевской премии нацисты получили на выборах шесть с половиной миллионов голосов, хотя два года назад у них было только восемьсот тысяч. Томас продолжал верить, что нацисты растеряют поддержку так же быстро, как и получили. Пустота их обещаний не могла завоевать людские сердца. Если бы Голо не показывал ему особенно мрачных и пугающий статей, он и дальше продолжал бы мирно трудиться над книгами.

Однако спустя несколько месяцев трансформация, произошедшая в Германии, пока он мирно писал и читал лекции, предстала перед ним во всей красе. Томас согласился прочесть лекцию в берлинском Бетховенском зале и назвал ее «Призыв к разуму». В любое другое время название не выглядело бы провокационным, но не теперь. Томас долго готовился к лекции, распаляя себя и все больше убеждаясь, что должен расставить все точки над «i».

Томас считал, что обращается к центральной Германии, одной из трех, которые знал. Он считал, что в зале сидят думающие люди, которые посвящали зимние вечера чтению книг и, подобно ему, оплакивали отход от принципов цивилизованного общества, а именно: «свободы, равноправия, образования, оптимизма и веры в прогресс». Он верил, что его аудитория с презрением относится к тому, что он именовал «исполинской волной эксцентричного варварства и примитивной, популистской площадной брани», и согласится с ним, что национал-социализм предлагает «политику абсурда, рефлекторных массовых припадков, зазывных воплей луна-парка, возгласов „аллилуйя“ и повторения избитых и однообразных лозунгов, пока пена не пойдет изо рта». Томас призывал слушателей поддержать социал-демократов как наиболее разумную и прогрессивную немецкую партию.

Зал оказался полон, и поначалу прием был самый радушный. Томас радовался, что в зале сидели Эрика, Клаус и Катя. Когда он отозвался о немецком образе мыслей как об «угрожающем внешнему миру» и добавил, что нацизм – «колосс на глиняных ногах», один из слушателей вскочил и потребовал слова.

Томаса никогда еще не перебивали. Он смешался, но затем жестом позволил слушателю продолжать.

Громким голосом тот объявил на весь зал, что Томас Манн – лжец и враг народа. Аудитория неодобрительно зашумела. Томас порадовался, что у него есть текст его речи, и был намерен продолжать. Его настроение разделяли его поклонники, но продолжение только разозлит мужчину, который его перебил.

Томас видел, что в аудитории достаточно несогласных, готовых выкрикивать оскорбления и свистеть при каждом удобном случае. Было очевидно, эти люди организованны и пришли, чтобы помешать ему говорить. Сейчас они пытались его перекричать. Некоторые вскочили с мест и бросились к кафедре, в то время как остальная аудитория молчала. Смутьяны заранее расселись во всех концах зала. Все они были молоды, и всякий раз, поднимая глаза, Томас ощущал их воинственное присутствие.

Пока он говорил, ему передали записку, в которой советовали завершать свою речь, пока ситуация не стала критической. Томас решил продолжать. Его отказ будет не только воспринят всеми как постыдная капитуляция, но и может создать Кате и остальным трудности при попытке покинуть зал, если нападающие решат, что он испугался.

И он с жаром обрушился на нацистскую идеологию, а выкрики из зала становились все громче и яростнее. Теперь это были не отдельные голоса – смутьяны хором выкрикивали оскорбления, а скоро затянули песню.

Дочитав до конца, Томас понял, что ему будет трудно найти безопасный выход из зала. Он заметил, что Катя делает ему знаки. За кулисами он обнаружил дирижера Бруно Вальтера с женой. Хорошо знакомый с изощренной системой лестниц и коридоров концертного зала, тот тихо вывел их с Катей из здания и сопроводил к соседнему дому, где оставил свой автомобиль.

Томас сознавал, что, пока нацисты на подъеме, он больше не сможет выступать в Германии, не опасаясь повторения скандала. Люди, желавшие слушать его речи, больше не могли быть уверены в собственной безопасности. Он согласился опубликовать свое выступление и был рад, что оно выдержало три переиздания, но это ничего не меняло. Отныне он был врагом. Когда Голо предложил ему прочесть отклики на его выступление в газетах национал-социалистов, Томас отказался. Он не обольщался насчет того, что они о нем думают.

Томас продолжал работать, но теперь, выходя на улицы Мюнхена, замечал слежку. Гуляя у реки, они с Катей все время оглядывались по сторонам. Томас не сомневался в своей правоте и свято верил, что нацистам осталось недолго. Инфляция взбудоражила страну, будет много метаний от одной фракции и идеологии к другой, пока все не успокоится. Однако тот вечер в Берлине заставил его понять, что даже выдающаяся литературная репутация не избавляет от нападок. Отныне ему не позволено выражать свои мысли вслух. Его Германия, та, к которой он адресовал свои речи, перестала быть ядром нации.

Опасность заставляла Эрику и Клауса выступать еще красноречивее и яростнее. В то время как конфуз в Берлине заставил их отца отказаться от дальнейших выступлений, они становились тем смелее, чем стремительнее разрасталась нацистская угроза.

Клаус написал вторую пьесу для двух героев и двух героинь, но эта пьеса была куда мрачнее первой; на кону стояли не только любовные переживания. Теперь молодые герои сражались за жизнь. Наркотики обещали не освобождение, а неминуемую погибель. Любовь была способом подчинить того, кого любишь, смерть – избавлением.

Клаус, Эрика и Рики Хальгартен готовились к путешествию в Персию. Томас с Катей обожали Рики, который общался с ними с той же мягкостью и раскованностью, что и с их старшими детьми. В компании Рики Клаус становился рассудительнее и не стремился раздражать отца своими опасными высказываниями.

В последние месяцы все трое испытывали к нацистам крайне негативные чувства. Томасу было не впервой выслушивать за обедом гневные речи. Тем не менее его удивил тон, которым Рики говорил о Гитлере:

– Все пропало! Мы обречены! Каждый из нас. Они разрушат все. Уничтожат книги, картины. Никому от них не спастись.

И он карикатурно изобразил одну из бесконечных речей Гитлера.

– Разве вы не видите, что происходит? – спросил он дрожащим голосом.

За день до отъезда Рики Эрика, Клаус и Аннемари Шварценбах отправились в баварскую студию кинохроники, чтобы снять сюжет о своем путешествии. Под камеру Клаус и Эрика уселись в автомобиль, а остальные двое изображали, что чинят воображаемую поломку. Они так хохотали, когда Рики предложил, чтобы Клаус залатал прокол, что съемку пришлось остановить.

Было условлено, что, проведя ночь перед отъездом с семьями, они стартуют в три утра. Однако в полночь пришло известие, что Рики выстрелил себе в сердце в Уттинг-ам-Аммерзе, где у него была квартирка. Он оставил записку, в которой сообщал местной полиции номер Катиного телефона и просил ее рассказать родителям о своей смерти.

В тот вечер за столом Эрика и Клаус хранили молчание. До смерти Рики они какое-то время пребывали в приподнятом настроении. Клаус тревожился, что путешествие повредит их деликатным отношениям с Рики, а тот пытался его в этом разубедить, занимаясь с ним любовью новым способом, который, как призналась Эрика Кате, возбуждал обоих. Клаус собирался отправиться в путешествие с теми двумя, кого любил больше всех на свете. В дни, предшествующие отъезду, он не мог усидеть на месте. А Эрика, где бы Томас ее ни застал, сидела, обложившись картами, путеводителями и словарями. Она выкрикивала команды, находясь в пустой комнате, и уже придумала названия для статей, которые опубликует, а еще строила планы издать книгу, которую напишут четверо путешественников.

Войдя в квартиру Рики, они заметили, что стена над кроватью заляпана кровью. Увидев так близко мертвое тело друга, Эрика начала кричать. Она все еще кричала, когда Клаус отвез ее домой.

Катя нашла Томаса в кабинете.

– Не понимаю, почему Рики назвал полиции мое имя. Стоит мне постучаться к ним в дверь, и жизнь Хальгартенов будет разрушена. И пусть Эрика перестанет кричать. Ты должен выйти отсюда и сделать так, чтобы она перестала!

В дни после похорон Томас пытался говорить с Эрикой и Клаусом о смерти собственных сестер, чье необъяснимое решение расстаться с жизнью потрясло тех, кто их знал, но Эрике и Клаусу было не до них. Как можно уподоблять их уход смерти Рики? Даже когда Томас углубился в детали того, что чувствовал, когда умерли Карла и Лула, они остались безучастными. Ничто не могло сравниться с яркостью и полнотой их собственной жизни. При чем здесь их тетки, до которых никому нет дела?

– Ты не понимаешь, – без конца повторяла ему Эрика. – Ты не понимаешь.

Глава 8

Лугано, 1933 год

Когда в феврале 1933 года случился поджог Рейхстага, Томас с Катей отдыхали в швейцарской Арозе. Каждый день приходили новости о массовых арестах и уличных нападениях. Когда спустя неделю были объявлены досрочные выборы, первым желанием Томаса было вернуться в Мюнхен и убедиться, что его дом не разграбили. Дом можно сдать, рассуждал он, активы тихо перевести в Швейцарию.

Он был потрясен, когда Катя заявила гостиничному знакомцу, что в Мюнхен они не вернутся.

Когда Томас предложил, прежде чем принять решение, позвонить Эрике, Катя сказала, что это опасно. Незачем раскрывать свое местонахождение. Томас сидел рядом с Катей, когда она сняла трубку. Он слышал ответы Эрики. Катя спросила, не пора ли провести генеральную уборку?

– Нет-нет, – ответила Эрика, – к тому же погода стоит ужасная. Оставайтесь на месте, вы ничего не потеряете.

Эрика и Клаус не стали медлить с отъездом из Мюнхена, и в доме остался один Голо. Томаса с Катей удивлял спокойный тон его писем. Он писал, что ходят толки, будто Эрику арестовали и поместили в концентрационный лагерь Дахау, но он не уверен, стоит ли им верить. Голо добавил, что встретил дядю Виктора, который поделился с ним радостью – его повысили по службе в банке. Голо гадал, не получил ли Виктор место еврейского коллеги.

В Лугано Катя нашла дом, и вскоре к ним присоединились Моника и Элизабет. Михаэля они отправили в швейцарский пансион. Затем появилась и Эрика, которая курила больше обычного, по вечерам много пила, а утром вскакивала первой, чтобы прочесть утренние газеты. Ее голос заполнял дом; она напоминала сварливую родственницу, которая без конца бранится с родными, а не старшую дочь, разделяющую с ними изгнание. Эрика знала имена самых мелких чиновников и объясняла причины внезапных отставок. Оставшуюся часть утра она посвящала написанию писем друзьям и сторонникам по всему миру. Со странным наслаждением Эрика распространяла слухи о своем заключении в Дахау и угрожала бросить вызов властям, отправившись в Мюнхен, чтобы вывезти рукописи отца. Поддавшись на уговоры Кати, Эрика отказалась от опасной затеи. Однако впоследствии Томас не раз слышал ее рассказы о том, как она перехитрила пограничников и вернулась с частью бесценных отцовских бумаг под водительским сиденьем автомобиля.

Куда меньше Томаса забавляли слова Эрики, что им пора расстаться с мыслью вернуться в мюнхенский дом, что они потеряли его навеки, как и деньги, вложенные в немецкие банки. Эрика твердила об этом постоянно, словно хотела избавить родителей от иллюзий.

Его дочь настаивала на том, чтобы Томас заявил об окончательном и бесповоротном разрыве с нацистами. После того как его доклад о Вагнере подвергся критике многих заметных фигур культурной и музыкальной жизни Баварии, включая Рихарда Штрауса и Ханса Пфицнера, Томас решил не отвечать, рассудив, что им пришлось так поступить под давлением режима. Эрика, напротив, считала это поводом заявить о своей ненависти к новому правительству. Он должен использовать любую возможность призвать соотечественников сопротивляться Гитлеру. Когда Томас наконец выпустил официальное заявление, которое напечатали в швейцарских газетах, он не стал предварительно показывать его Эрике и не удивился, когда Катя передала ему, что дочь назвала тон его заявления заискивающим и слишком мягким.

В начале войны Томас прекрасно представлял себе свою немецкую аудиторию. Читая лекцию в Берлине, он верил, что обращается к людям, разделяющим его взгляды на свободу и демократию и их важность для Германии. Ныне эти люди хранили молчание. В Германии больше не было места, откуда он мог бы к ним обратиться. Если, живя в мирной Швейцарии, он осудит Гитлера, это не пройдет ему даром. Его книги изымут из книжных магазинов и библиотек. Ему больше не позволят раскрыть рот.

Его отношение к нацистам известно. И он не видел нужды повторять, пока Голо и Катины родители были в Германии, пока у него оставался дом в Мюнхене и счета в немецких банках. Нападки на национал-социалистов во времена, когда они были экстремистским движением, могли принести известные неудобства, но нападать на немецкое правительство, которое хотело утвердиться в глазах мирового сообщества, – совсем другое дело.

Всякий раз они с беспокойством вскрывали письма от Голо, хотя сам Голо не казался напуганным. Он писал, что Мюнхен теперь больше напоминает театральные подмостки и его долг – сообщать, что происходит на самом деле. Некоторые из его писем были печальными, особенно описания визитов к дедушке и бабушке, которые до сих пор жили в своем роскошном особняке и все с меньшим оптимизмом смотрели в будущее. Дедушка без конца приговаривал: «Не думал, что доживу до такого!» Для властей Прингсхаймы были евреями. Петера уволили из Университета Гумбольдта в Берлине, и, как и остальные братья, он собирался покинуть Германию.

Отец Кати написал дочери письмо, которое было доставлено через третьи руки, запретив ей писать и звонить. Она показала Томасу отрывок:

Я больше не уверен, моя маленькая, что кто-то еще помнит, что ты, моя дочь, – мать Эрики и Клауса Манн, жена Томаса Манна. В иные времена в Мюнхене это составляло предмет гордости. Теперь, когда ты в изгнании, я знаю, что твои дети и муж будут выступать против нового порядка, и я их понимаю. Но помни, это может угрожать нашей жизни. Мы всегда пытались быть лояльны властям. Я всегда любил музыку Вагнера и всегда его поддерживал, даже Байрёйтский фестиваль создавался при моем участии. Единственный проблеск надежды в этом мраке исходит от Винифред Вагнер, и это тем более странно, что она является пылкой сторонницей человека, имени которого я не хочу доверять бумаге. Она сказала, что поможет нам, но мы не знаем, что она имела в виду.

Томас заметил, что, кроме него, прочесть письмо дали только Эрике. За столом Катя позволяла дочери говорить все, что заблагорассудится, но, встав из-за стола, сразу удалялась к себе и, кажется, почувствовала облегчение, когда Эрика присоединилась к брату во Франции.

Михаэль, которому исполнилось четырнадцать, переехал к ним в Лугано. Томас помнил, как неохотно сын посещал скрипичные уроки в Мюнхене и как учитель фортепиано отказался с ним заниматься, потому что Михаэль не желал ему подчиняться. Однако в пансионе нашелся учитель скрипки и альта, который пришелся ему по душе.

– Что в нем особенного? – спросила Катя.

– Он итальянец, и остальные учителя над ним смеются, – ответил Михаэль.

– И поэтому он тебе нравится?

– Его отец и брат сидят в тюрьме. Если он вернется в Италию, его тоже арестуют. Никому сейчас не нужен учитель скрипки. Поэтому он такой грустный.

Теперь Михаэль несколько часов в день репетировал, в основном на альте, и устроил так, чтобы учитель приезжал заниматься с ним дважды в неделю.

Когда Томас похвалил его игру, Михаэль нахмурился:

– Учитель сказал, что у меня есть талант, но не больше.

– А что еще нужно? – спросила Катя.

– Гений, – ответил Михаэль.

Именно Михаэль предложил Томасу брать уроки английского у своего учителя.

– Он прекрасно владеет английским и нуждается в деньгах.

– Он итальянец. Я не хочу говорить по-английски, как итальянец.

– Предпочитаешь говорить по-английски, как немец? – спросил Михаэль.

Томас согласился брать уроки и учиться читать по-английски простые книги.

В одном из писем Голо упомянул об обеде с Эрнстом Бертрамом, который настаивал, что выступает за свободу, но только для хороших немцев. И когда Голо предположил, что его отец никогда не вернется в Германию, Бертрам удивился: «Почему? В конце концов, он немец, и мы живем в свободной стране». Бертрам также пытался оправдаться, почему не навестил Томаса, когда был в Лугано. Впрочем, заметил Голо, он такой не один, и, вероятно, Бертрам испытывал давление властей, не желавших, чтобы он поддерживал отношения с отцом Голо.

Голо добавил, что устроил в доме обед, дабы не дать пропасть лучшим бутылкам из отцовского погреба, а еще продолжал не спеша упаковывать книги и перебирать бумаги.

Всякий раз слова, что больше он никогда не увидит своего дома, больно ранили Томаса. Он отслеживал газетные новости в надежде, что власть Гитлера скоро пойдет на убыль, что его застрелят, что нижние армейские чины поднимут мятеж против высокопоставленных офицеров.

Когда в Берлине начали сжигать книги, оскорблявшие нацистов, Томас порадовался, что среди них нет его сочинений. Однако вернувшаяся Эрика заявила, что в огонь бросают книги всех ведущих немецких писателей, включая Генриха и Клауса, Брехта и Германа Гессе. Едва ли тем, что среди них нет твоих книг, стоит гордиться, сказала Эрика, и Томас заметил, что Катя молча кивнула. Прочтя в письме Голо, что именно Бертраму Томас обязан тем, что его книги не бросили в костер вместе с остальными, Катя передала письмо Томасу и вышла из комнаты.

Под предлогом продажи Голо без труда переправил через швейцарскую границу мебель, картины и книги из Мюнхена. Он также умудрился снять немалые суммы с отцовских банковских счетов. И хотя Томас не возражал бы, чтобы все его рукописи и письма, включая Катины письма из Давоса, переправили в Швейцарию, предметом его особой заботы были дневники, которые лежали в сейфе на Пошингерштрассе. Никто, кроме него, в них не заглядывал. Томас полагал, что Катя знала об их существовании и догадывалась, что, поскольку дневники хранились под замком, в них содержится что-то очень личное. Но откуда ей было знать, что между банальными заметками о погоде и грядущих лекциях описаны его тайные мечты и эротические переживания?

Он должен был вывезти из Мюнхена свои дневники и даже придумал план, как открыть сейф и отослать дневники в Швейцарию.

Его сексуальные фантазии жили в рассказах и романах, но в книгах это можно было объяснить литературной игрой. Томас был отцом шестерых детей, и никто не посмел бы вслух обвинить его в сексуальной извращенности. Однако, если опубликовать дневники, все поймут, кем он был и чего хотел. Все увидят, что его педантичный, отстраненный тон, его чопорность и неравнодушие к признанию были масками, скрывавшими истинные желания. В то время как другие, включая Эрнста Бертрама и поэта Стефана Георге, не скрывали своей гомосексуальности, Томас запер инстинкты в дневнике, который, в свою очередь, был заперт в сейфе. И если правда откроется, весь мир станет презирать его за двуличие.

Катя, смирившаяся с потерей дома и эмиграцией, никогда не смирится с бесчестием.

– Странно, – говорила она, – что теперь мы евреи. Мои родители не подходили к синагоге. И я всегда думала, что мои дети – настоящие Манны, а теперь они евреи, потому что их мать еврейка.

Катя тревожилась, что Голо слишком задержался в Мюнхене, что Эрике с Клаусом, которым уже под тридцать, будет не на что жить, потому что Германия для них закрыта. Она даже не подозревала о новой опасности. Томас не мог поделиться этим с Катей, не раскрыв содержания дневников. Она ужаснется, каким идиотом он был, сделав себя заложником слепого случая.

Томас считал, что из всех его детей Голо с самого детства больше остальных заслуживал доверия. Он всегда внимательно слушал за столом, но никогда не болтал лишнего. Томас знал, что, если он пошлет ему ключ от сейфа, попросив, не читая, изъять оттуда клеенчатые тетради, сложить в чемодан и отослать посылку в Лугано, Голо так и поступит.

Когда Голо сообщил, что исполнил его поручение, у Томас гора упала с плеч. Оставалось только дождаться посылки.

Постепенно положение Голо в Мюнхене становилось все более непростым. Банки отказались выдавать ему деньги. Ему чудилось, что за ним следят и в любую минуту могут арестовать. Голо не удалось помешать властям конфисковать оба семейных автомобиля, и именно Ганс, их шофер, донес нацистам, что Голо собирается перегнать один из автомобилей в Швейцарию.

Когда Голо обвинил Ганса в доносительстве, тот повел себя нагло и принялся с хозяйским видом расхаживать по дому, пугая повара и служанок тем, что скоро их арестуют. А поскольку Ганс и не думал понижать голос, Голо догадался, что угроза относится и к нему.

Прибыв в Лугано, Голо рассказал эту историю родителям и спокойно добавил:

– А я еще велел ему отнести на почту тот чемодан. Бог знает, куда он его подевал. Возможно, передал прямо в лапы нацистам.

Когда Катя вышла, Томас спросил сына, тот ли это чемодан, в который Голо сложил дневники.

– Ганс сам предложил отнести его на почту, и я решил, что он привлечет меньше внимания. Тогда это казалось самым правильным решением. Я мог бы оставить чемодан и привезти с собой, но решил, что бумаги нужны тебе срочно.

– Он отдал тебе квитанцию, что посылку приняли в отправке?

– Нет.

Во взгляде Голо читалось смущение, и Томас понял, что сын знает о содержании дневников. Пролистал ли он их или прочел отдельные абзацы? Если прочел, то сразу понял, почему дневники хранились в сейфе и почему из всех остальных бумаг именно судьба дневников тревожила его отца.

Сидя в кресле напротив, Томас, как никогда, ощущал близость с сыном. Понимание того, что чем меньше будет сказано, тем лучше, немного ободрило Голо. В отличие от старших детей Томаса, Голо был способен принимать близко к сердцу не только собственные интересы. Теперь он знал все о мыслях Томаса, о том, что его по-настоящему волнует. А впрочем, разве все эти годы Голо не был в родном доме молчаливым наблюдателем?

Должно быть, того, кто откроет эти дневники, удивит, насколько заботы семьи Манн были далеки от чаяний их соотечественников, думал Томас. Пока сограждане копили банкноты, которые превратились в ничто, он зарабатывал доллары. Жил в роскоши, принимая ее как должное. Его политические взгляды со временем стали более либеральными и космополитичными, однако его частная жизнь всегда оставалась закрытой.

Томас невзлюбил нацистов еще в двадцатых; считал их занозой в боку истощенной войной Германии. Он воображал, как они листают его дневники, раздраженные его зацикленностью на себе, пока не добираются до страниц, которые заставляют их встрепенуться. Вместо того чтобы уныло следить за его бессмысленным существованием, они лихорадочно делают пометки и выписывают самые шокирующие места.

Томас был в куда большей опасности, чем его старшие дети. Они никогда не скрывали, что их взгляды на сексуальность далеки от общепринятых. Любая попытка опорочить репутацию Эрики с Клаусом будет встречена беспечным хохотом их друзей. Но опубликование выдержек из его дневников никому не покажется забавным.

Проснувшись утром, Томас воображал, что посылку доставят сегодня. Он не знал, привезет ли ее почтовый фургон или другой автомобиль. Одевшись, Томас принимался наблюдать за входом из верхнего окна. Его импровизированный кабинет выходил на улицу, и он мог видеть всех входящих и выходящих. Он сразу замечал почтальона, но в руках у того были только письма и бандероли.

Когда дом затихал, Томас прислушивался, пытаясь различить рычание мотора почтового фургона. Чем больше он узнавал о нацистах, тем больше отдавал должное их умению создавать и рушить репутации. Если дневники передадут Геббельсу, он сразу поймет, какое сокровище попало к нему в руки. Он отберет самые позорные подробности и заставит говорить о них весь мир. Превратит имя великого немецкого писателя Томаса Манна в символ скандала.

Найдя в Цюрихе книгопродавца, Томас добавил к заказу, на основе которого собирал временную библиотеку, все книги о жизни Оскара Уайльда. Ему не грозило сесть в тюрьму в результате разоблачения, его образ жизни был далек от образа жизни беспутного Уайльда, но превращение знаменитого писателя в презираемого изгоя не могло не занимать его ум. Как быстро случилась эта метаморфоза и с какой готовностью публика набросилась на своего кумира!

Томас снова мысленно перелистывал страницы дневника. Некоторые записи были совершенно безобидны. Он писал о нежной любви к дочери Элизабет – чувстве не только простительном, но и приличествующем хорошему отцу. Никто, даже самые злобные нацисты, не разглядел бы в его тоне ничего предосудительного. Зато они наверняка поморщились бы, прочтя то, что он написал о Клаусе. В ранней юности сын поразил его в самое сердце редкой, особенной красотой. Однажды, зайдя в спальню, которую Клаус делил с Голо, Томас застал его обнаженным. Этот образ преследовал его, и Томас счел нужным записать в дневнике, каким привлекательным показалось ему тело сына.

Впоследствии он не раз упоминал в дневнике, как возбуждает его красота Клауса и каким неотразимым он находит его в купальном костюме.

Немногие отцы испытывают к сыновьям подобные чувства, размышлял Томас. Впрочем, едва ли он такой один, но надо быть глупцом, чтобы делиться этим с посторонними. Он никогда не упоминал об этом вслух, и ни Клаус, ни другие члены семьи понятия не имели о мыслях, что бродят у него в голове.

Вместо этого Томас доверял свои мысли дневнику. А теперь где-то в Германии страницы его дневника внимательно изучают те, кто только и ждал повода разрушить его репутацию.

Если звонил телефон, Томас был уверен: звонят, чтобы сообщить о публикации отрывков из дневников. Он мерил шагами дорожку, ведущую к дому, в надежде услышать рычание мотора почтового фургона, который вез заветный чемодан. Если дневники и впрямь в руках нацистов, стоит ли отрицать их авторство, настаивая на том, что это искусная подделка? Но в них было столько подробностей, о которых мог знать только он, что этот вариант пришлось отвергнуть.

Ко всему прочему, дневники хранили записи о мгновениях, которые Томас считал бесценными, но не мог разделить ни с кем. Случайные взгляды на юношей, которые приходили на его лекции или оказывались с ним на одном концерте. Порой ответный взгляд не оставлял сомнений в том, что юноша разделяет его чувства. Наслаждаясь почестями и любовью поклонников, Томас бережно хранил в памяти эти безмолвные моменты и не мог устоять перед желанием увековечить тайное послание, которое заключал в себе такой взгляд. Он хотел, чтобы мимолетное обрело прочность. И единственным способом достичь этого было доверить мимолетное бумаге. Мог ли он позволить истории своей жизни исчезнуть безвозвратно?

Больше всего Томаса беспокоила та часть записей, где он признавался в своих чувствах к юноше по имени Клаус Хойзер, которого встретил шесть лет назад, летом 1927 года, когда они с Катей и тремя младшими детьми отдыхали на острове Зильт в Северном море.

Погода в первый день после приезда выдалась дождливая, о пляжном отдыхе можно было забыть, и Томас сидел на балконе, глядя, как по небу несутся белые тучи. Он пытался читать, но от повисшей в воздухе тяжести клонило в сон. Катя, купив непромокаемые плащи, арендовала велосипеды и отправилась с детьми на прогулку.

Томас спустился в вестибюль отеля, удивляясь тому, как внезапно потемнело, хотя время близилось к полудню. Если бы они поехали на Сицилию или в Венецию, такого бы не было. А какую бурю чувств вызвала бы в нем поездка в Травемюнде!

С главного крыльца он заметил пожилую женщину, которая сражалась с порывами ветра. В одной руке она держала тяжелую хозяйственную сумку, другой сжимала трость. Внезапный порыв ветра сбил шляпу с ее головы. Томас хотел прийти ей на помощь, но заметил позади женщины высокого худощавого юношу со светлыми волосами, который бросился за улетевшей шляпой.

Томас не слышал, что юноша сказал женщине, возвращая ей шляпу, но явно что-то забавное, потому что она рассмеялась и прокричала слова благодарности. Юноша предложил ей донести сумку, но она отказалась. Его одежда и манера держаться заставляли предположить, что он не местный. Проходя мимо Томаса в вестибюле, юноша ему улыбнулся.

В первый вечер в конце ужина к их столу подошел мужчина, который представился профессором из Любека и сообщил, что восхищается «Будденброками» – романом, который возвысил его родной город из провинциального забвения. Его звали Халлен. Каждый вечер они с профессором Хойзером из Дюссельдорфа, который был еще и художником, проводили время за бокалом вина в вестибюле. Халлен предложил Томасу присоединиться к их компании. Он указал на мужчину за соседним столом, который приветственно поднял руку. Вероятно, это и был профессор Хойзер. Рядом с ним, с интересом наблюдая за разыгрывающейся сценой, сидел тот самый юноша, очевидно сын профессора. Томас кивнул профессору и посмотрел на юношу. Когда они встали из-за стола, Томас решил, что юноше, должно быть, лет семнадцать-восемнадцать. Он что-то сказал отцу, прежде чем предложить руку высокой изящной даме, своей матери.

Сидя в вестибюле в компании двух профессоров живописи, Томас понял, что они не собираются расспрашивать его про книги. Вместо этого они обсуждали художников, которыми восхищались и имена которых ни о чем Томасу не говорили. Они радовались тому, что ночные клубы и подворотни считаются ныне достойными объектами для кисти живописцев.

– Вообразите лицо миллионера во время инфляции, – сказал профессор Хойзер, – вот вам и великий портрет.

– Или философа, который никак не может начать свой труд, – присоединился к разговору любекский профессор.

– Возможно, он написал «Я есть…» и замер, не зная, что делать дальше.

Томас сидел спиной к двери и не заметил, как вошел сын Хойзера. На лице профессора расплылась улыбка. Он представил Томасу Клауса.

– Мой сын прочел «Будденброков», «Волшебную гору» и «Смерть в Венеции». Вообразите, что он почувствовал, встретив в гостинице, где мы остановились, любимого писателя.

– Уверен, у писателя есть чем занять голову, вместо того чтобы воображать мои чувства, – отозвался Клаус. Его губы дрогнули, и юноша широко улыбнулся.

– Они говорят с вами про картины? – спросил он у Томаса.

– Обычно по вечерам мы ничем другим не занимаемся, – ответил его отец. – Мы способны заговорить любого.

К обеду следующего дня знакомство с Клаусом свела Элизабет.

– Он мне сказал, – прошептала она, – что на острове живет человек, который всегда знает, когда погода изменится. И этот человек утверждает, что скоро начнется жара.

– Где Клаус его нашел? – спросил Томас.

– Он катался на велосипеде, – ответила Элизабет, – и встретил этого человека.

– А ты где его встретила?

– У моего велосипеда слетела цепь, и Клаус помог мне ее починить.

– Он очень любезен.

– И он знает все наши имена, – добавила Моника.

– Откуда? – спросила Катя.

– Он подружился с портье и нашел имена в регистрационной книге, – объяснила Моника.

На следующий день после обеда, когда остальные снова укатили на велосипедах, ибо погода ухудшилась, Томас стоял на балконе, глядя, как высокие волны накатываются на берег, оставляя хлопья белой пены. Когда в дверь постучали, он решил, что это кто-то из персонала, и крикнул: «Войдите!» – однако никто не вошел. Стук повторился, он подошел к двери и, распахнув ее, обнаружил на пороге Клауса Хойзера.

– Простите, что беспокою. Ваши дочери сказали, что обычно вы работаете по утрам, поэтому я решил, что не прерву ваших занятий.

Клаус был вежлив без лишней робости. Его немного ироничный тон напоминал Томасу собственного сына Клауса, который разговаривал так с матерью. Томас пригласил юношу войти, и Клаус сразу же подошел к окну. Томас не знал, закрыть ли за ним дверь или оставить ее открытой. Когда Клаус принялся восхищаться видом, Томас тихо закрыл дверь.

– Я пришел, потому что вчера мой отец преувеличил. Он сказал, что я прочел «Волшебную гору». Я смутился, потому что прочел только начало. Но я прочел «Будденброков» и «Смерть в Венеции» и восхищаюсь ими.

Голос у Клауса был уверенный, но, договорив, он вспыхнул.

– «Волшебная гора» очень длинная, – заметил Томас. – Иногда я сам себя спрашиваю, удалось ли хоть кому-нибудь дочитать ее до конца?

– Мне понравилось начало, где Ганс встречает кузена.

Порыв ветра сотряс оконные рамы, и Томас присоединился к гостю у окна.

– Погода меняется, – сказал Клаус. – Я встретил местного жителя, который считается экспертом. У него артрит, и он определяет погоду по тому, как ноют суставы.

– Вы изучаете живопись? – спросил Томас.

– Нет, коммерцию. Я лишен художественного таланта.

Юноша оглядел комнату.

– Выходит, здесь вы пишете?

– По утрам, как вы и сказали.

– А днем?

– Читаю, а когда погода установится, буду ходить на пляж.

– Наверное, мне пора. Не смею вас задерживать. Завтра обещают жару. Надеюсь встретить вас на пляже.

Вскоре прогнозы местного оракула подтвердились. Потеплело, ветер стих. С утра среди белых туч над морем еще виднелись проблески серого, но к полудню небо расчистилось. На пляже Томас занял место под зонтом. Пока он читал или смотрел на море, Катя помогала Михаэлю строить замки из песка или сопровождала его к воде. Моника и Элизабет ушли куда-то вдоль пляжа вместе с Клаусом Хойзером.

– Мы обещаем хорошо себя вести, – сказал Клаус, когда они вернулись.

Элизабет потребовала, чтобы Клаус обедал вместе с ними. Когда Клаус ответил, что матери будет его не хватать, она устроила так, чтобы Манны обедали позже остальных постояльцев, и Клаус сначала обедал с родителями, а после присоединялся к ним.

Клаус Хойзер начал заходить к Томасу днем, когда тот завершал утренние труды.

– Мой отец и профессор Халлен обсуждали ваши книги. Они сказали, у вас есть рассказ о профессоре и его семье.

Томасу льстила серьезность Клауса.

– Он называется «Непорядок и раннее горе», – сказал Томас. – И да, отец в рассказе – профессор.

– Как и мой отец. Но моего отца нелегко будет сделать персонажем рассказа.

– Почему?

– Потому что он и так видит себя персонажем. Это будет чересчур банально. Он похож на художника в рассказе про художника. Поэтому отец пишет автопортреты.

– А вас он когда-нибудь писал?

– В детстве. Но сейчас я не хочу, чтобы он меня писал. А если он не пишет себя, то рисует цирковых артистов или полуночных гуляк.

Клаус неизменно подчеркивал, что не хочет злоупотреблять его гостеприимством, и часто стоял у окна, глядя на тропинку, что вела к пляжу. Ему нравилось изучать почерк Томаса в записной книжке, лежавшей на столе, следя за абзацем или длинным предложением, зачитывая его вслух. Когда он присоединялся к Маннам за обедом или когда они вставали из-за стола, Клаус никогда не упоминал об их разговорах и о том, что заходил к Томасу, уделяя внимание исключительно Монике и Элизабет.

– Я гляжу, Клаус их покорил, – заметил Томас.

– И не только их, – ответила Катя. – Сначала он покорил всю столовую, затем почти весь остров, за исключением бедного Михаэля, который не обращает на него никакого внимания, и, возможно, меня.

– Он тебе не нравится?

– Мне понравится любой, кто развлечет Монику.

Однажды вечером, когда профессор Халлен отправился в постель пораньше, Томас разговорился с профессором Хойзером.

– Вижу, вы покорили моего сына, – заметил Хойзер.

Томас удивился совпадению – сегодня он сам употребил это выражение в разговоре с Катей.

– Он очень умен и серьезен для своего возраста, – сказал Томас. – И так хорошо играет с нашими дочерями.

– Все любят Клауса, – сказал профессор, – и желают вовлечь его в свои игры.

Он, улыбаясь, смотрел на Томаса. Томас не заметил ни насмешки, ни осуждения. Профессор выглядел расслабленным и довольным.

– Странно, – продолжил профессор, – как бы хорошо мы ни писали лица, труднее всего нам даются руки. Если бы дьявол спросил, чего я хочу в обмен на вечность под его властью, я хотел бы, чтобы он позволил мне рисовать руки – руки, которых никто не замечает, совершенные руки. У романистов такие же проблемы?

– Порой бывает трудно писать о любви, – сказал Томас.

– Да, поэтому я никогда не пишу жену и сына. Какие цвета вы бы использовали?

Однажды, когда Михаэль заснул на пляже под зонтом, Катя заметила Томасу, читавшему книгу:

– Элизабет настаивает, чтобы мы пригласили Клауса Хойзера в Мюнхен. Утром после завтрака она отправилась поговорить с его матерью. Моника увязалась за нею. Она советовалась с тобой?

– Нет, – ответил Томас.

– И со мной. Элизабет любит своевольничать. Моника беспокоилась, что они с нами не поговорили. Но не твоя любимица Элизабет. Вот уж кто не чувствовал никакого смущения.

– Клаус согласился?

– Он стоял рядом, невозмутимый, как всегда.

В тот же вечер после ужина к ним подошла мать Клауса Хойзера.

– Ваши дочери прелестные создания, – сказала она.

– А ваш сын очаровательный компаньон, – ответила Катя.

– Они пришли ко мне втроем и стали просить, чтобы я разрешила Клаусу навестить вас в Мюнхене, но я сказала им, что летние знакомства обычно не доживают до зимы.

Томас заметил, как потемнело Катино лицо при мысли, что кто-то мог счесть ее дочерей ветреными и непостоянными.

– Мы будем рады принять в Мюнхене вашего сына, – промолвила она.

– Мне следовало прежде обсудить этот вопрос с мужем, – сказала фрау Хойзер. – Клаус свободен, но мне не хочется, чтобы он навязывался.

– Ничего подобного, – возразила Катя.

Моника и Элизабет обещали, что будут заботиться о Клаусе.

– У нас в доме полно свободных комнат, – заявила Элизабет.

– Все будет хорошо, – добавила Моника. – Пожалуйста, разрешите ему приехать!

– Но это выглядит странно: юноша, гостящий у двух девочек, – сказала Катя.

– Мне семнадцать, – возразила Моника. – В этом возрасте вы отпустили Эрику с Клаусом в Берлин. Мы просто хотим пригласить в гости приятного юношу.

Наконец было условлено, что осенью Клаус Хойзер приедет к ним в Мюнхен.

И хотя Томас внимательно прислушивался, он так и не понял, как долго Клаус собирается у них гостить.

Однажды во время обеда Моника и Элизабет о чем-то приглушенно спорили с Катей. Катя мотала головой, Моника настаивала.

– О чем вы шепчетесь? – спросил он.

– Они хотят, чтобы Клаус остался, когда через два дня его родители уедут.

– Это они должны решать, разве нет? Или сам Клаус?

– Клаус хочет остаться. Его родители согласны. Но они говорят, что, если он остается на нашем попечении, мы тоже должны согласиться.

– Я согласна, – сказала Моника, – и Элизабет.

– Значит, решено? – спросил Томас.

– Как скажешь, – промолвила Катя.

Томас выиграл от установленной им же рутины. Его утренние труды продвигались. За столом он наблюдал, как его дочери вели беседы с Клаусом, на пляже восьмилетний Михаэль, оставшись на попечении родителей, вел себя тише и послушнее, чем обычно. Привыкнув к воде, он радовался, когда родители за руки поднимали его над волной. И хотя Томас когда-то таскал Клауса и Голо на закорках, он никогда не играл с ними так, как играл с Михаэлем, который, завидев отца, идущего к пляжу, визжал от радости.

Проводив родителей на паром, Клаус вернулся в отель и постучался в номер Томаса. Должно быть, думал Томас, необычно в семнадцать лет остаться в отеле без родителей. Предполагалось, что приглядывать за ним будут Томас с Катей. Когда его сыну Клаусу было семнадцать, никто за ним не приглядывал и он не скрывал, что без родительского присмотра вел себя как хотел. Однако этот, другой Клаус, в отличие от Клауса Манна, не испытывал интереса к новым идеям и текущим политическим событиям. Не хотел писать романов и играть на сцене. Он беседовал с Томасом как с равным, задавал вопросы. Вероятно, так же естественно Клаус общался с Моникой и Элизабет. Он умел приспособиться к любому собеседнику.

– Я остался один, но для меня ничего не изменилось, – сказал Клаус. – При родителях я чувствовал себя так же свободно. Мой отец был на войне и ненавидит приказывать. Он ни разу меня не заставлял. Родители никогда не говорили мне, что делать.

– Я пытаюсь указывать детям, что им делать, но они меня не слушают, особенно старшие, – сказал Томас.

– Клаус и Эрика.

– Откуда вы знаете их имена?

– Родители видели их на сцене в Дюссельдорфе, в пьесе для четырех героев. Они мне рассказали. Но Клауса и Эрику знают все.

Клаус разглядывал абзац, написанный Томасом. Он водил пальцем по листу, а Томас стоял сзади. Когда Томас показал ему зачеркнутое слово, Клаус нетерпеливо оттолкнул его руку, чтобы увидеть самому.

Внезапно Томас ощутил костяшками пальцев жар его ладони. Он замер, позволяя Клаусу задержать руку дольше, чем требовалось.

Они молчали. Томас мог обернуться и обнять Клауса. Однако он сомневался, что его порыв будет правильно истолкован. Ему казалось, Клаус заходил к нему в комнату без всякой задней мысли. Он привык к компании взрослых, привык общаться с ними на равных. Но вряд ли юноша, который совсем недавно играл на пляже с Моникой и Элизабет, ожидал, что их отец, втрое его старше, заключит его в объятия.

Томас пытался придумать что-то, что разрядило бы внезапно сгустившуюся атмосферу, которую Клаус не мог не ощущать. Клаус опустил глаза. Затем вспыхнул и стал выглядеть гораздо моложе своих лет. Томас все бы отдал, лишь бы выпроводить его из комнаты. Вот-вот сюда войдут Катя с детьми или кто-нибудь из отельной прислуги. Даже если Клаус выйдет сейчас, он наверняка столкнется с Катей в коридоре.

– Вы не против того, чтобы я приехал к вам в Мюнхен? – спросил Клаус.

– Нет. Мои дочери ждут не дождутся вашего приезда.

– Я надеюсь, что не помешаю вашим занятиям. Моника говорит, рядом с вашим кабинетом все боятся слово сказать.

– Она преувеличивает, – сказал Томас.

– Я надеюсь, что прочту все ваши книги, – сказал Клаус. – Однако мне пора.

Он приложил палец к губам, словно намекая на некую тайну. Затем пересек комнату и тихо закрыл за собой дверь.

Когда осенью Клаус приехал к ним погостить, он старался никому не досаждать. Если занять гостя было некому, он просто сидел в гостиной, читая книгу. Если Моника была свободна, он проводил время с ней, а также с Элизабет. Вскоре на него обратил внимание Голо, и они часто увлеченно беседовали.

Клаус Манн сразу попал под обаяние юного Клауса, не стеснялся открыто с ним флиртовать, намекая, что они – одного поля ягоды. Томас заметил, что Клаус Хойзер старается его избегать.

Клаус приходил к Томасу после прогулки с Катей и дневного сна, и Томас рассказывал ему о том, что написал этим утром. Клаус всегда просил показать ему рукопись и зачарованно всматривался в исправления. Всякий раз, когда Томас показывал ему зачеркнутое слово, Клаус повторял жест, который впервые проделал в гостиничном номере. Ладонью он закрывал руку Томаса и медлил несколько мгновений, прежде чем убрать ее и всмотреться в страницу.

Вернулась Эрика, заявившая, что ей так хорошо дома, что она не станет жаловаться, даже если ей придется сопровождать Монику на прогулках и выслушивать о ее бедах и напастях.

– Нет у Моники никаких бед, – сказал ее брат Клаус. – И ни у кого в этом доме. Даже Голо и тот улыбается. Волшебник начал носить яркие галстуки. А все из-за того, что на острове в Северном море они повстречали маленького ангела из Дюссельдорфа, попросили упаковать и доставить к нашим дверям. Он живет на чердаке. Даже мама не устояла против его чар. Только Михаэль морщится, когда его видит.

– Что касается твоих чувств, то вряд ли мы сумеем их вообразить?

– Весьма точное описание, – согласился Клаус Манн.

Во время обеда Эрика игнорировала Клауса Хойзера, обсуждая театральные представления, которые ей довелось увидеть, и делясь планами создания антинацистского кабаре, которое станет собирать толпы.

– Но сначала я собираюсь объехать мир. Хочу увидеть все, прежде чем цивилизация рухнет.

– Эрика, – сказала ей мать, – ты пример для юношества. Давай закажем твой портрет и повесим в вестибюле.

– Портрет может написать отец Клауса Хойзера, – заметила Моника.

Клаус смущенно улыбнулся.

– Наш золотой мальчик! – воскликнула Эрика, обернувшись к гостю. – Я и не заметила! Посмотрите-ка на него!

– Да, я такой, – сказал Клаус и смело встретил взгляд Эрики, давая понять, что не намерен терпеть насмешек. Никогда еще, по мнению Томаса, он не был так прекрасен.

Однажды Клаус Хойзер спросил Томаса о его детстве. Он слушал его с таким вниманием, что Томас поделился с ним подробностями смерти отца. Рассказал о многолетней размолвке с братом. Когда Клаус спросил о его матери, Томас так разволновался, что не мог говорить. Он встал и подошел к книжному шкафу, спиной к Клаусу. Решится ли Клаус подойти ближе? Томас молчал, не желая начинать разговор. Он затаил дыхание, чтобы расслышать приближающиеся шаги.

Он услышал их, но затем Клаус остановился. Должно быть, спрашивает себя, что делать дальше. Если он кашлянет, что-то прошепчет или перенесет вес с ноги на ногу, он избавит Клауса от мучительных раздумий.

Позднее Томас спрашивал себя, не играл ли он Клаусом, как некогда его чувствами играл Пауль Эренберг? Томас был уверен, что юноша восхищается им как личностью и понятия не имеет, что пожилой писатель думает о нем днем и ночью. Клаусу было невдомек, что его взгляд, прикосновение мальчишеской руки и даже звук его голоса рождают в Томасе такую бурю чувств, какой он уже не чаял испытать.

Эрика предложила пригласить Клауса Прингсхайма на обед, чтобы насладиться присутствием сразу трех Клаусов. Поначалу все решили, что это шутка, пока за дело не взялись Моника и Элизабет, устроившие такой обед спустя несколько дней.

Когда пришел Клаус Прингсхайм, Катя велела ему сесть рядом. Эрика настояла на том, чтобы сидеть рядом с братом Клаусом. Моника и Элизабет посадили между собой Клауса Хойзера. Томас улыбался, видя, что, поскольку ни он, ни Голо, ни Михаэль не высказали никаких предпочтений, никто и не думал сражаться за место рядом с ними.

Когда подали блюда и разговор оживился, Томас почувствовал, что для него в нем нет места. Монику и Элизабет раздражало, как много внимания уделяли Клаусу Хойзеру старшие брат и сестра, которые постоянно его дразнили. Все это время Катя и Клаус Прингсхайм тихо беседовали, явно наслаждаясь обществом друг друга, Катя удивленно трясла головой в ответ на реплику Клауса. А когда разговор зашел о чем-то серьезном, Клаус Прингсхайм склонился к сестре.

Наблюдая за ними, Томас видел, как его фантазия обретает плоть. Клаус и Катя вернулись в декорации, которые он придумал для них в «Крови Вельзунгов»; они были близнецами, одержимыми друг другом, а он – надоедливым чужаком, ставшим волшебником. Тем, кто придавал значимость своей аморфной семье.

Томас поймал взгляд Клауса Хойзера и понял, что тоже изменился, превратившись в Густава фон Ашенбаха из «Смерти в Венеции», а Клаус стал мальчиком, в которого его герой пристально всматривался на пляже.

Томас мог только смотреть. Если бы сейчас он встал из-за стола, никто, кроме Клауса Хойзера, не заметил бы. Даже Голо с Михаэлем были поглощены разговором. Томас заметил, что Клаус Хойзер, делавший вид, что слушает Монику, постоянно поглядывал на него. Все были заняты друг другом, и Томас воспользовался ситуацией, устремив на юношу прямой взгляд. Клаус, обращавшийся то к Монике, то к Элизабет, то отвечавший на реплики Клауса Манна, время от времени смотрел на Томаса, молчаливо давая понять, что готов откликнуться по первому зову, а все, что происходит за столом, ничуть его не волнует.

Домашние знали, что Томаса нельзя беспокоить по утрам, однако это правило не действовало после обеда. Тем не менее никто не подходил к его кабинету, когда там был Клаус Хойзер.

В какой-то момент Томас вставал и отходил к книжным полкам. Он не снимал книжку с полки, не менял положения, просто ждал, когда Клаус приблизится.

Однажды, на второй неделе пребывания в доме Маннов, Клаус рассказал ему о разговоре с Катей.

– Это было странно, – начал юноша. – Началось все с ее слов, что я могу оставаться сколько захочу. Я не знал, что ответить, поэтому просто ее поблагодарил и уже собирался сказать, что дома меня ничего не держит, но она снова повторила, что мне здесь рады. Думаю, ваша жена весьма проницательная натура.

– Что вы имеете в виду?

– К концу разговора, сам не понимая, как так вышло, я согласился уехать в конце недели.

Томас сглотнул. Они молчали, пока Томас не подал голос:

– Вы не против, если я навещу вас в Дюссельдорфе?

– Нет.

Томас встал и отошел к полкам. Прежде чем он привел чувства в порядок и прислушался к дыханию Клауса, тот быстро пересек комнату, взял Томаса за руку, развернул лицом к себе и начал целовать.

Перед отъездом Клаус и Эрика устроили прощальный обед. Клаус сидел рядом с гостем. Томас наблюдал, как они строили планы встретиться в Дюссельдорфе. Оказалось, что Эрика тоже готова к ним присоединиться и втроем они могут съездить в Берлин. Заметив, что Моника и Элизабет приуныли, Клаус Хойзер обернулся к ним и до конца обеда разговаривал только с младшими сестрами.

Томас упомянул о Клаусе в дневнике, в деталях описав кульминацию их общения. Он не видел в этом никакой опасности. Опасность была не в том, чтобы записать, а в том, чтобы позволить воспоминанию развеяться без следа.

Спустя неделю после отъезда Клауса Хойзера, когда Томас с Катей шагали по желтым листьям вдоль берега реки, Катя заговорила об их госте.

– Мы живем тихо и размеренно, – сказала она. – Мне хотелось иметь шестерых детей, чтобы им не было скучно, но я часто спрашиваю себя, не слишком ли мы закрыты для внешнего мира? Юный Клаус наполнил радостью наши жизни, даже мою. Наши дети думают только о себе, за исключением Голо, возможно, мы такие же, но Клаус никого не обошел вниманием. Это редкий дар.

Томас боялся расслышать в ее голосе иронию, но ее не было.

– Что сказал о нем твой брат? – спросил он.

– О третьем Клаусе? Мой брат видел только меня, – ответила Катя.

– Моника влюбилась в Клауса Хойзера.

– Мы все в него влюбились. Нам повезло, что мы отправились на остров Зильт. Иначе мы никогда бы его не встретили.

Томас описал в дневнике не только то, что случилось между ним и Клаусом наяву. Каждый день он записывал свои фантазии; что значили для него приходы Клауса, как утром он просыпался с мыслью о том, что Клаус лежит в постели этажом выше. В некоем служебном кабинете люди в форме толкали друг друга под локти и посмеивались, читая о его чувствах к юноше, который был моложе его старших сыновей. Томас воображал, как они передают дневники своему начальству, среди которого непременно окажется тот, кто найдет им применение. Он воображал, как гуляет по улицам Лугано с Катей в неизменном строгом костюме, а люди столпились в дверях магазинов и показывают на них пальцами.

Когда они с Катей встретились с его адвокатом Хайнсом, который прибыл из Мюнхена в Швейцарию, они говорили только о возможности конфискации нацистами их дома. Было условлено, что Хайнс постарается этого не допустить, а еще заберет бумаги из его кабинета, включая письма и рукописи, чтобы хранить в своей конторе.

В конце разговора Томас решился заговорить о чемодане. Расспросив Голо о роли шофера в этой истории, Хайнс пообещал навести справки.

Неделю спустя раздался телефонный звонок. Это был Хайнс.

– Ваш чемодан у меня. Вот он передо мной. Что мне с ним делать?

– Как вы его достали?

– Это оказалось несложно. Некоторые вещи в Мюнхене не меняются. Чиновники всегда остаются чиновниками. Я просто пожаловался на задержку посылки, они тут же раскаялись и до сих пор не могут объяснить, почему посылку не доставили.

– Можете отправить ее мне прямо сейчас?

– Скоро вы ее получите, если только не решите оставить у меня вместе с другими бумагами.

– Нет. Это записи к роману, над которым я работаю.

В ожидании посылки Томас предвкушал, как снова прочтет страницы, посвященные Клаусу Хойзеру.

Ночью, оставшись в одиночестве в арендованном доме, он бросит эти страницы и, возможно, другие в огонь. Ему повезло, что дневники к нему вернулись. И теперь, в первый год своего изгнания, Томас спрашивал себя, будет ли ему и дальше сопутствовать удача?

Глава 9

Кюснахт, 1934 год

Ничто не подготовило Томаса к бегству с родины. Он не сумел прочесть знаки. Не понял Германии – а ведь он всегда считал, что Германия навеки впечатана в его сердце. Мысль о том, что стоит ему показаться в Мюнхене, и его выволокут из собственного дома и поместят туда, откуда ему не выйти, казалась безумной.

Каждое утро, читая газеты за завтраком, они находили описание нового преступления нацистов, ареста или конфискации имущества, бряцания оружием, нелепых требований, предъявляемых евреям, писателям, художникам и коммунистам, вздыхали или угрюмо замолкали. Иногда, прочтя свежую газету, Катя заявляла, что хуже быть уже не может, но ее немедленно опровергала Эрика, находившая что-нибудь еще более чудовищное.

Поначалу бедность его итальянского учителя английского языка произвела на Томаса такое глубокое впечатление, что на уроках ему было трудно сосредоточиться. Грамматика и постоянные повторения угнетали. Итальянец в очках, заметно раздражаясь, построчно разбирал вместе с ним дантовский «Ад», заставляя его записывать новые слова и заучивать их. Когда за столом Томас упомянул, что читает Данте по-английски, Эрика и Михаэль бросились его поправлять.

– Я получил Нобелевскую премию по литературе, – сказал Томас. – Я знаю, на каком языке писал Данте!

Катя решила к нему присоединиться, но, по мнению Томаса, вела себя скорее как учительница, а не как ученица. Она уже проштудировала учебник грамматики и требовала, чтобы они двигались по нему медленно и методично, начиная с настоящего времени. Каждое утро она протягивала Томасу листок с двадцатью новыми английскими словами с переводом на немецкий и требовала, чтобы к вечеру он их заучил. На уроках она спорила с учителем, часто раздражаясь и переходя на немецкий, на котором итальянец не говорил.

Спустя несколько месяцев Катя нашла молодого английского поэта, жившего неподалеку, и предложила ему попрактиковаться с ними в разговорном языке, без всякой грамматики, объявив, что она чувствует себя гораздо увереннее в прошедшем времени, а стало быть, беседовать они будут об истории.

– Вся история в прошедшем времени, – сказала Катя, – и это нам на руку. Он был. Это было. Она была. Они были. Там было. Там были.

Наслаждаясь мирной и спокойной жизнью, Томас не забывал, что рано или поздно ему придется публично осудить то, что происходит в Германии. Пока, впрочем, несмотря на давление, он не хотел подвергать опасности родителей Кати и не желал, чтобы в Германии его книги сняли с полок. К тому же там оставался его издатель Готфрид Берманн. Если книги Томаса пропадут из магазинов, Берманн лишится прибыли, а усилия, которые он вложил в то, чтобы они продолжали издаваться, пропадут впустую. Не слушая Катю и Эрику, Томас продолжал верить, что Гитлера скоро сместят собственные генералы или в Германии вспыхнет восстание. Каждое утро, открывая газеты, Томас надеялся найти подтверждение тому, что власть нацистов слабеет.

Когда срок действия их с Катей паспортов подошел к концу, он обратился к германским властям за новыми, но его обращение было отвергнуто, а в дальнейшем все его запросы игнорировались. Глупо было надеяться, что власти Швейцарии вмешаются и предложат гражданство ему и его семье. Страна, которая дала приют Томасу, была неприступной крепостью в той же степени, в какой и убежищем. Хорошо хоть Швейцария выдала ему временное разрешение на пребывание, с которым он мог путешествовать.

Швейцарские газеты уже без тени иронии именовали Гитлера фюрером. Томас начал терять надежду на крах режима. Он понимал, что нацисты были не чета поэтам времен Баварской республики. Они были уличными бойцами, которые захватили власть в государстве, не утратив влияния на улицах. Они умудрялись быть одновременно правительством и оппозицией. Нацисты вечно искали врагов, в том числе внутренних. Не боялись дурной славы – напротив, стремились, чтобы о самых чудовищных их деяниях узнало как можно больше людей, желали внушить страх всем, даже сторонникам.

Поначалу Томас был потрясен тем, что его вышвырнули из построенного им помпезного и величественного дома, казавшегося таким незыблемым, и думал только о том, как бы найти местечко потише и там осесть. Однако, когда пришли его швейцарские документы, он ощутил беспокойство. Теперь Лугано казался ему остановкой в пути, временным пристанищем. Вне стен своего мюнхенского дома он ощущал страх. Бывали дни, когда, вспомнив о какой-нибудь книге, он мог с точностью сказать, где именно в его кабинете ее искать. Невозможность снять книгу с полки наполняла его печалью, а порой ужасом. Впрочем, жить в Швейцарии, прислушиваться к забавному диалекту, пролистывать местные газеты было легко и приятно, эдакое безобидное приключение.

Решение перебраться на юг Франции могло показаться причудой. Однако, когда оно было принято, ни он, ни Катя не пытались искать оправданий. Их просто не было. Про себя Томас улыбался, понимая, что, с тех пор как они ощутили потребность в переменах, переезд был предрешен. Тем, кто спрашивал, Томас отвечал, что на юге Франции, где живут многие немецкие эмигранты, ему будет удобнее. Они переехали сначала в Бандоль, а затем, по примеру других литераторов, обосновались в Санари-сюр-Мер, где сняли большой дом.

В Лугано и Арозе у Томаса был доступ к немецким газетам. В Санари приходилось довольствоваться слухами, зато процветали раздоры и интриги. Большинство эмигрантов с самого утра собирались в кафе. Евреев заботила судьба оставшихся в Германии соплеменников, жизнь которых с каждым днем становилась опаснее. Социал-демократы терпеть не могли коммунистов, те отвечали им ненавистью. Бертольт Брехт слыл смутьяном, который перемещался между кафе, всюду неся раздор. Томаса удивило, что Эрнст Толлер тоже в Санари и что к его мнению прислушиваются. Другие приезжали и уезжали, включая Генриха, который обосновался в Ницце, где вел колонку по-французски в одной из местных газет, резко критикуя Гитлера и его режим.

Томасу не составило труда вернуться к привычной утренней рутине, но после обеда его неудержимо тянуло в центр, проверить, нет ли новых иностранных газет, выпить в кафе позднюю чашку кофе. Он чувствовал себя уверенно за еврейскими и социал-демократическими столиками, однако избегал коммунистов.

Однажды вечером, сидя за столиком в одиночестве, Томас заметил, что за ним наблюдает группа молодых людей, говоривших по-немецки. Когда один из них подошел и пригласил присоединиться к компании, Томас улыбнулся, встал и приветствовал каждого. Впрочем, он заметил, что его появление пришлось не по нраву парочке узколицых юношей. О чем бы те ни говорили до его прихода, сейчас они замолчали. Томасу показалось, что тот, кто его пригласил, хотел что-то сказать, но в последнюю минуту передумал.

– Вы поэт? – спросил Томас.

– Нет. Иногда набросаю пару строк, но после зачеркиваю. Я даже не храню черновиков.

– Тогда чем вы занимаетесь?

Томасу показалось, что в его тоне прозвучало осуждение.

– Жалею себя, – ответил молодой человек.

Один из юношей рассмеялся.

– Он не любит Германию, – сказал он, – но Францию ненавидит еще сильнее.

– Вы все еще владеете вашим большим домом в Мюнхене? – спросил один из узколицых.

– Думаю, его конфисковали, – ответил Томас.

– Во времена Баварской республики мне было поручено за вами следить.

Томас был потрясен.

– Не удивляйтесь. Мне тогда было шестнадцать, и я не вызывал подозрений. Я наблюдал за теми, кто входит и выходит, и передавал сведения.

– Почему?

– Потому что вы написали все эти книги, – ответил второй и ухмыльнулся.

– Вас могли застрелить, – продолжил первый юноша.

– Это создало бы мне репутацию, – заметил Томас.

– Вас спас Толлер.

– Я знаю.

– А теперь он еле сводит концы с концами, а вы с вашим семейством занимаете огромный дом. Но долго это не продлится.

– Когда придет Гитлер?

– Вы меня поняли, – ответил первый.

Томас поклялся избегать кафе, но не мог же он отклонять все приглашения от товарищей-эмигрантов. Впрочем, даже самые активные по-настоящему оживлялись только тогда, когда речь заходила об их собственных нуждах вроде потери собственности или проблем с визой. Глядя на них, Томас видел, что они уже проиграли, страдая от хворей, настоящих и мнимых, маясь в ожидании новостей или денег, а их пиджаки становились все обтрепаннее.

Томас решил от них отдалиться, заметив, что медленно, но верно становится таким же. Как и они, он жил новостями, и от газетного заголовка зависело, крепко ли он будет спать в эту ночь и какими будут его сны.

Все эмигранты так или иначе публично осудили режим. И только он молчал. Томас видел, что, науськиваемые Брехтом, они наблюдают за ним, который был среди них самым знаменитым. По вечерам прогуливаясь по эспланаде, они с Катей старались одеваться скромнее.

Однажды в конце эмигрантского обеда, на который он пришел один, потому что Катя хворала, Томас столкнулся лицом к лицу с Эрнстом Толлером.

Томаса всегда удивляло, как этот рыхлый юнец умудрился стать лидером революции, побывав президентом Баварской советской республики, пусть только в течение шести дней. Томас не понимал, что сподвигло Эрнста Толлера перевернуть Мюнхен вверх дном.

Когда Толлер нервно пожал ему руку и спросил, не выпить ли им кофе, Томас внезапно решил, что тот нуждается в деньгах. У него с собой были наличные, и Томас подумал, что мог бы предложить Толлеру деньги, пока они будут сидеть за столиком, и, возможно, оплатить его счет в отеле.

Однако, вместо того чтобы заговорить о деньгах, Толлер спросил, что Томас думает о стараниях Клауса объединить заграничную оппозицию.

– Он всем нам пример, – сказал Толлер.

Томас ответил, что давно не имеет вестей от сына.

– Он выдающийся человек, – продолжал Толлер. – Трудится без устали. Возможно, по-настоящему его оценят только в будущем.

Подобные похвалы обычно адресовались Генриху, но впервые Томас слышал такое о Клаусе.

– Есть причина, по которой я хотел побеседовать с вами наедине, – сказал Толлер.

Теперь он выглядел еще более нервным, и Томас подумал, что, вероятно, сумма, о которой он собирался просить, будет немаленькой.

– Нацисты арестовали Эриха Мюзама. Сразу после пожара Рейхстага. Мне известно, что его пытали. Он не похож на остальных. Как вы знаете, Мюзам драматург и поэт, но также анархист старой закалки. В тюрьме ему придется несладко.

Томас помнил, что Мюзам был вторым из этих странных лидеров революции.

– Хотите сказать, он не пойдет на сотрудничество?

– Нет, не пойдет.

Принесли кофе, они помолчали.

– Он всегда тепло о вас отзывался, – сказал наконец Толлер. – Вы не могли бы ему помочь?

– Как?

– Вы один из самых влиятельных немцев.

– Те времена прошли.

– Но у вас остались друзья и сторонники?

– Среди нацистов?

– Среди тех, кто имеет влияние.

– Разве я находился бы здесь, будь это правдой?

– Я обратился к вам, потому что я в отчаянии. Я думаю о нем ночи напролет. Неужели нет никого, с кем вы могли вы связаться?

– У меня нет друзей среди нацистов.

Толлер печально кивнул:

– Значит, он обречен. Я не знаю, как еще ему помочь.

По пути домой Томас размышлял: неужели эмигранты и впрямь считают, что он обладает достаточным влиянием, чтобы добиться освобождения заключенного из тюрьмы? Толлер не случайно обратился к нему. Прежде он многое передумал. Единственным знакомым ему нацистом был Эрнст Бертрам, и Томас представлял, как тот удивится, получив от Томаса письмо с просьбой использовать свое влияние, чтобы освободить из тюрьмы анархиста, который принимал активное участие в революции.

Он действительно не мог ничем помочь, но чувство бессилия заставляло его испытывать неловкость. В кабинете Томасу внезапно пришло в голову, что он способен привлечь к делу Мюзама внимание международной общественности, даже американцев, однако это может сильно навредить ему самому. Лучше не вмешиваться. Когда пришло время отправляться в постель, Томас в этом не сомневался. Впрочем, он не поручился бы, что его мотивы чисты и что можно объяснить его решение остаться в стороне более вескими причинами, чем нежеланием навредить самому себе.

Все больше немецких писателей, художников и их семей покидали Германию, приехала и новая подруга Генриха Нелли Крёгер. Несколько лет назад Генрих с Мими разошлись. Мими и Гоши жили в Праге. Генрих часто писал Томасу, что винит в расставании себя и беспокоится об их судьбе. Он не мог позволить себе пригласить их в Ниццу, поскольку едва сводил концы с концами, а с приездом Нелли его финансовое положение только ухудшилось.

Генрих также прислал Томасу вырезки из французских газет с подчеркнутыми абзацами. Томас с Катей собирались ответить такой же любезностью, но забыли об этом. Томас решил, что должен писать брату каждую субботу, даже если писать было особенно не о чем. Несмотря на то что Генриха больше волновала политика, он мог делиться с братом впечатлениями о прочитанных романах и стихах.

Генрих приехал к ним погостить, и его удивило количество эмигрантов, облюбовавших Санари-сюр-Мер. Обычно он вставал рано и отправлялся в центр города купить газет и заглянуть в кафе. К тому времени, как Томас с Катей спускались к завтраку, Генрих успевал узнать все свежие новости. Томас полагал, что большинство немцев в Санари, включая Брехта, Вальтера Беньямина и Стефана Цвейга, перемывают кости врагам в компании единомышленников, однако Генрих утверждал, что они обсуждают политику и искусство.

– Не важно, кто находится у власти в Германии, – сказал Томас, – эти люди всегда будут чувствовать себя обделенными.

– Тебе следовало бы проводить с ними больше времени, – сказал Генрих. – Они видят то, что скрыто за войной, и даже то, что скрыто за миром. Они собираются, чтобы обсуждать идеи. Когда-нибудь из этих бесед выйдут серьезные книги.

– Они хотят создать новый мир, – возразил Томас. – А я предпочитаю старый. Поэтому я вряд ли им пригожусь.

Генрих подлил себе кофе и откинулся на спинку кресла.

Вечером, выходя вместе с Генрихом на эспланаду, а затем оставляя его в каком-нибудь кафе, Томас и Катя с облегчением возвращались домой одни.

Томас слушал, улыбался, оплачивал счета в ресторанах. Он также расспрашивал брата о Мими, Гоши и Нелли Крёгер.

Было условлено, что Генрих и Нелли, когда она приедет, нанесут Томасу с Катей визит. По случаю знакомства планировалось устроить торжественный обед.

В вестибюле отеля, куда они заехали, чтобы забрать гостей, Томас увидел рядом с братом молодую блондинку. Поначалу он даже решил, что это кто-то из отельной прислуги. Томас заметил, как насупилась Катя, когда Нелли вскочила, хлопнула в ладоши и испустила радостный вопль, так что остальные постояльцы принялись оглядываться.

– О, настоящий большой обед с пузыриками, а затем вино, суп и омар. Или это будет утка? Интересно, у них есть утка, утеночек мой?

И она потрепала Генриха за ухом.

– Для тебя у них есть все, – отвечал тот.

Когда они подходили к ресторану, Нелли обратилась к Кате:

– Когда жарко, я мерзну, а когда холодно, мне жарко. Не знаю, в чем причина! Надеюсь, долгое путешествие не охладило мой пыл. Говорят, стук колес сильно разогревает.

Катя холодно смотрела перед собой.

За столом, когда Генрих решил поделиться с Томасом тем, что прочел в вечерней газете, Нелли его перебила:

– Никакой политики, никаких книг.

– А о чем вы предпочитаете беседовать? – спросил Томас. – Выбирайте тему, вы гостья.

– О еде и любви! О чем еще? Возможно, о деньгах, возможно, о том, будут ли у нас, дам, к зиме новые шубки. И шляпки с мехом, и шелковые чулки!

За длинным столом сидела компания степенных французов средних лет. Они о чем-то тихо переговаривались и весьма удивились, когда Нелли, заказавшая в конце обеда коньяк, объявила, что не уйдет, пока ей не позволят выпить за Францию и все французское.

Поскольку сказано это было по-немецки, никого за длинным столом ее предложение не вдохновило.

Нелли настаивала даже после того, как Генрих попытался ее урезонить, а на лицах официантов отразилось беспокойство.

– За Францию, – промолвила Нелли. – Я пью за Францию. Вы не хотите выпить за Францию?

Наконец она уселась и обратилась к Генриху:

– Дорогой, я хочу кутить всю ночь. Начнем в каком-нибудь шикарном баре, закончим в портовой забегаловке.

– Как же мне тебя не хватало, – заметил Генрих.

– Катя, вы знаете тут лучшие места для ночного кутежа? – спросила Нелли.

– Я ни разу в жизни не кутила, – ответила Катя.

– О, тогда вы непременно должны пойти с нами! А Бисмарка оставьте дома. Пусть лучше сочинит еще книжку.

Чем больше эмигрантов прибывало в Санари, тем большее раздражение они вызывали у местных. Томасу не нравилось, когда на улицах в нем узнавали немца, да и Катю не радовало, когда в магазинах, поняв, что она немка, на нее смотрели косо. Элизабет и Михаэль, шестнадцати и пятнадцати лет, ходили в школу, но из-за незнания языка ощущали себя изгоями.

Томас решил, что они должны вернуться в Швейцарию, где Элизабет и Михаэль пойдут в немецкую школу. Они надеялись, что Моника, которая чахла в Санари, в Швейцарии найдет себе полезное занятие.

По возвращении Катя принялась в дополнение к итальянцу искать еще одного учителя английского языка.

– Да, про Данте я знаю, – сказала она Томасу, – земную жизнь до половины, в сумрачном лесу и так далее, но это не поможет мне купить морковь в бакалейной лавке или сказать водопроводчику, что течет труба. Мы должны учить простой и незамысловатый американский английский.

Когда первый выпуск «Ди Замлун» – литературного журнала, который издавал Клаус, – прибыл из Амстердама, Томас нашел в списке будущих авторов свое имя. Он не давал на это согласия, но не видел препятствий, почему бы иногда ему не писать для журнала. Однако никто не сообщил ему – и меньше всех этим озаботился Клаус, – что журнал исповедует непримиримую политическую позицию. И Генрих в своей статье, и Клаус в передовице яростно обрушивались на нацистский режим, а Клаус писал, что, хотя издание не является политическим, его позиция совершенно недвусмысленна.

С той лекции в 1930 году в Берлине Томас старался не раздражать власть. В первые годы эмиграции во Франции и Швейцарии он избегал давать интервью. Его сдержанность, как сообщил ему издатель Берманн, не осталась незамеченной в Берлине. Это не помешало нацистам конфисковать его собственность и отказать ему и его семье в выдаче новых паспортов, но его книги продолжали продаваться.

Томас много думал о том, что в один прекрасный день в Германии запретят его книги. Вспоминая «Будденброков» и «Волшебную гору» – его самые знаменитые романы, – Томас сознавал, что они вышли бы куда холоднее, боязливее и слабее, знай он тогда, что ни одному немцу не позволят их прочесть. Когда он писал, ему не приходило в голову, что его книги должны влиять на сложную общественную жизнь его родной страны. К чему эти высокопарные мысли? Связь между его словом и немецким читателем была куда более естественной. Томас понимал, что придет время и связь будет разорвана, но ему хотелось, чтобы это случилось не сейчас.

А теперь Клаус, напечатав его имя в списке будущих авторов, втянул Томаса в эмигрантские дрязги, поставив все под удар.

– Я согласна, – сказала Катя, – это было недальновидно. Вместо того чтобы нападать на Гитлера, ему следовало напечатать главу из романа, над которым работает Генрих. Передовица, ты прав, и впрямь слишком резкая, хотя все с ней согласны. И Клаус мог бы воздержаться от обнародования имен будущих авторов.

– Клаус делает все, чтобы включить меня в свой диссидентский пантеон.

– Клаус безрассуден и опрометчив, – сказала Катя, – но он никогда не лукавит и не изворачивается. Напиши ему, будь с ним помягче, но дай понять, что не желаешь повторения.

У этой истории могло и не быть продолжения, если бы департамент поддержки немецкого книгоиздания не запретил книготорговцам распространять журнал Клауса. Когда обеспокоенный Берманн заявил Томасу, что его сотрудничество с этим мятежным изданием может повлечь изъятие из обращения его книг, Томас, не уведомив Клауса, направил телеграмму в специализированный книжный журнал, сообщив, что его первая статья не имеет ничего общего с редакционной политикой.

Его телеграмма, в свою очередь, вызвала возмущение в пражских и венских изданиях, пишущих по-немецки. Голо рассказал Томасу, как расстроился Клаус, у которого вошло в привычку звонить по ночам матери с жалобами на то, что его жизнь утратила смысл, раз собственный отец не желает относиться с уважением к делу его жизни. Голо утверждал, что Клаус долго не мог поверить в его предательство.

– Клаус с удовольствием пользуется моим именем, когда это его устраивает, – сказал Томас. – Однако опасность меня скомпрометировать его не останавливает.

– Критика Гитлера тебя не компрометирует, – заметил Голо.

– Я сам решу, когда мне выступить с осуждением Гитлера.

Голо встал и вышел из комнаты.

Вскоре появилась Катя.

– Никаких больше телеграмм без обсуждения со мной, – твердо заявила она. – Однако твой поступок был не напрасен.

– Не думаю…

– Теперь я смогу сказать Клаусу, что его отец способен вести себя не менее опрометчиво, чем он сам, и это его успокоит.

Томас ждал, что на него обрушится шквал критики со стороны Эрики, и готов был просить ее, чтобы она избавила его от своих излияний. Они с Катей были заняты переездом в трехэтажную виллу в Кюснахте, стоявшую на озере неподалеку от Цюриха. Приехав, Эрика вместе с матерью занималась покупкой новой мебели и следила, чтобы книги и картины, которые им удалось вывезти из Мюнхена, прибыли в целости и сохранности. Казалось, это занимает ее сильнее, чем беды брата, который остался в Амстердаме.

Получив от властей Швейцарии разрешение на выступления «Перечной мельницы» – антинацистского кабаре, которое она организовала в Германии до отъезда, – Эрика занялась переписыванием песен, чтобы сделать их более актуальными. Телефон звонил не переставая, Эрика бронировала билеты и нанимала новых исполнителей.

– Хочу, чтобы меня возненавидели, – сказала она незадолго до открытия кабаре.

– Это не так уж сложно, – заметила Моника.

– Я хочу, чтобы швейцарцы меня ненавидели, но досидели до конца представления. Хочу, чтобы нацисты знали: я снова в строю. Если бы все делали как я, скоро Гитлер красил бы нам коридоры по расценкам ниже действующих.

– А если бы Гитлера не было, что бы ты делала? – спросил Голо.

– Не бывает никаких «если», – ответила Эрика.

– Но ты сама сказала: «Если бы все делали как я», – возразил Голо.

– Голо, мне некогда выбирать слова. У меня слишком много работы.

«Перечная мельница» выступала в переполненных залах. Томас удивился, когда Катя сказала ему, что во время гастролей Эрика и ее любовница путешествуют первым классом и останавливаются в лучших гостиницах, в то время как остальные передвигаются вторым классом и живут в отелях попроще.

– Она никогда не была социалисткой, – заметил Томас. – Даже ребенком она верила в свободный рынок.

В Амстердаме Эрика встретилась с Клаусом, которого Геббельс официально лишил гражданства, и это заставило Томаса осознать, что скоро и его полулегальному статусу придет конец. Как и Генрих, он решил стать чешским подданным. Встретив на конференции чешского министра иностранных дел Эдварда Бенеша, он убедился, что его прошение будет с радостью принято. Эрика, поскольку срок действия ее немецкого паспорта подходил к концу, объявила родителям, что решила действовать по своему разумению и найти себе иностранного мужа.

– Как только я увидела Кристофера Ишервуда, – сказала она, – я поняла, что мы созданы друг для друга. Он невысок, англичанин, писатель и гомосексуалист. В Амстердаме я заманила его в угол любимого бара Клауса и принялась обрабатывать. Я была уверена, что он согласится. Однако, к моему ужасу, Кристофер мне отказал, в качестве причины назвав своего любовника и свою мать или их обоих. А затем предложил обратиться к его другу, тоже англичанину, гомосексуалисту и знаменитости. Его зовут Оден. И этот Оден заявил, что с радостью на мне женится. Поэтому я надела свой лучший пиджак и вылетела в Англию, и он был так мил, что это трудно передать. И теперь я не только замужем, но и англичанка, поэтому все должны относиться ко мне с уважением.

– Мы увидим твоего мужа? – спросила Катя.

– Боюсь, вне родной почвы он зачахнет, – ответила Эрика.

Она добавила, что после этой истории Кристофер Ишервуд приобрел славу сутенера, и они посоветовали Монике, когда останется без гражданства, тоже найти себе английского мужа.

– Они не моются, – ответила Моника. – В английском нет слова, обозначающего «мыло».

– Придется тебе выйти за Ишервуда, – сказал ей Михаэль, – если он возьмет тебя в жены. Не взял же он Эрику.

– Его тянуло ко мне, – сказала Эрика, – но обстоятельства были против нас.

– Волшебник собирается сделать из нас чехов, – сказала Моника.

– Я предпочла бы стать датчанкой, – заметила Элизабет.

– Или бразильянкой, как бабушка, – добавила Моника.

– А если дать волю дяде Генриху, мы все стали бы русскими, – сказал Михаэль.

– А почему мы не можем быть швейцарцами? – спросила Моника.

– Потому что швейцарцы не дают гражданства кому попало, – сказал Томас. – Фактически они никому его не дают, особенно немцам, сбежавшим от Гитлера.

– Это мы и есть? – спросил Михаэль.

– Проснись, мальчик мой, – ответила Эрика. – Пока мы тут беседуем, Гитлер просматривает твое досье. И видит прыщавого и нахального юнца.

С этими словами Эрика скорчила театральную гримасу и протянула руки к Михаэлю, а затем принялась гоняться за ним вокруг стола.

Они хотели сделать обжитым арендованный дом в Кюснахте с видом на озеро. И дело было не только в том, чтобы найти место на обеденном столе для канделябра из дома его бабки в Любеке и расставить сто сорок три тома веймарского собрания сочинений Гёте на полках в его кабинете. Кате всегда удавалось создавать в доме уютные уголки и впечатляющие пространства. Она проделывала это везде, где они жили, что в Санари, что в Мюнхене.

Томас начал видеть сны о домах, в которых жил раньше. В каждом сне он был собой сегодняшним. Словно заключив некий таинственный договор, он был допущен бродить по опустевшим комнатам. В Любеке отмечал места, где стоял кабинетный рояль и туалетный столик матери, на лестнице разглядывал пятно на обоях, где раньше висела картина с женщиной.

Он бродил по бабкиному дому на Менгштрассе в полной уверенности, что когда-нибудь этот дом будет принадлежать ему.

Однако в других домах, в доме на Пошингерштрассе, комнаты были пусты, ни мебели, ни книг, ни картин. Он словно что-то искал, и почему-то ему было очень важно это найти. Дело происходило ночью, и Томас передвигался на ощупь, раздражаясь, потому что не мог вспомнить, что именно ищет. Затем начинал беспокоиться, что его найдут, слышал топот ног и крики с лестницы, его хватали, вытаскивали из дома, сажали в машину и быстро везли по мюнхенским улицам.

Когда весной 1935 года ему вместе с Эйнштейном присудили почетную докторскую степень в Гарварде, Томас не думал, что Катя решится на такую дальнюю поездку, учитывая, что ее родители по-прежнему жили в Мюнхене. Когда отец был готов упаковать пожитки, Катину мать начинали терзать сомнения. А когда она была готова уехать, ее муж неожиданно передумывал. Поскольку они не были еврейскими коммерсантами или промышленниками, закрывать у них было нечего. Мы частные люди, говорила мать Кати, к тому же Винифред Вагнер уверяла, что их не тронут. Вдобавок ко всему они никогда не любили Швейцарию. Что все нашли в этой стране?

Катя тревожилась за родителей, но именно она настояла, чтобы они приняли докторскую степень.

– В такие времена, – сказала она, – лишние союзники не помешают. Я буду лучше спать, зная, что Гарвард на нашей стороне.

Лайнер оказался куда комфортабельнее, чем они думали, а путешествие ничуть их не утомило. Томас развлекался просмотром американских кинокартин в маленьком кинотеатре и избегал новых знакомств.

Когда лайнер пристал к берегу, американский издатель Альфред Кнопф устроил Маннам грандиозную встречу. Журналистов, к изумлению остальных пассажиров, допустили прямо на борт, чтобы взять интервью у великого человека, а власти приветствовали их с Катей как особых гостей.

На церемонии в Гарварде присутствовало шесть тысяч человек. Эйнштейн как будто был доволен, что аплодисменты, которыми встретили писателя, были громче тех, какими встретили ученого.

– Так и должно быть, – сказал он. – Иначе наступит хаос.

Интересно, что он имеет в виду, спросил себя Томас, но додумать мысль до конца ему помешали поклонники, желавшие получить автограф. На завтраке и фуршете Томас заметил, что Эйнштейн пытается рассмешить Катю.

– Он забавнее Чарли Чаплина, – сказала она. – Зря я беспокоилась, что он станет говорить о науке. У моего отца есть теория, имеющая отношение к его теории, но я забыла, в чем ее суть. Он никогда мне не простит.

– Кто?

– Отец. Он говорил, что, если бы Эйнштейн к нему прислушался, все сложилось бы иначе.

Томас хотел было сказать, что это типично для Прингсхаймов, но не стал портить момент.

Они получили множество приглашений, от Бостона до Нью-Йорка, однако все планы пришлось изменить, когда их пригласили отобедать в Белом доме. Томасу предстояло встретиться с Рузвельтом, и ему пришлось задуматься над тем, какой взгляд на Германию он изложит. Возможно, к нему прислушаются, если он расскажет президенту, с чем пришлось столкнуться евреям в Германии и почему у них нет иного выбора, кроме как искать убежища. Томас спрашивал себя, станет ли Америка для них тихой гаванью? Однако ему следует сразу дать понять президенту, что он не представляет интересов каких-либо групп и не намерен одолевать его просьбами.

Однажды в Нью-Йорке Катя сняла трубку и услышала, что Томаса спрашивают из газеты «Вашингтон пост». Он знал, что германское посольство отслеживает его передвижения. В немногочисленных интервью он старался говорить как можно меньше, настаивая на обсуждении литературы, а не политики. Звонок застал Томаса врасплох, поэтому он покачал головой, когда Катя протянула ему трубку.

– К сожалению, он не дает интервью, – сказала Катя на своем лучшем английском.

Томас видел, как она нахмурилась, затем продолжила по-немецки, витиевато извинившись.

– Это владелица «Вашингтон пост», – сказала она Томасу, прикрыв трубку рукой. – Хочет с тобой побеседовать. Ее зовут Агнес Мейер. И она говорит по-немецки.

Томас вспомнил записку, подписанную этим именем, которую получил в Гарварде, но тогда он решил, что не станет никому отвечать.

– Что мне делать? – спросила Катя.

– Что ей нужно?

Не успел Томас ее остановить, как Катя спросила женщину на другом конце провода, чего она хочет. С того места, где он сидел, Томас услышал рев Агнес Мейер.

– Или я кладу трубку, или говори с ней сам, – сказала ему Катя, снова прикрыв трубку ладонью.

Когда Томас взял трубку, женщина обрушилась на Катю, которую приняла за секретаршу.

– Вы разговаривали с моей женой, – сказал Томас.

Последовало краткое молчание, а затем Агнес Мейер поприветствовала Томаса в Америке и тут же заявила, что приглашение в Белый дом было ее идеей.

– Президент должен знать, что есть золотая середина, – сказала она. – До сих пор он видел нацистов, которые ему не нравятся, и оппозиционеров, которые нравятся ему еще меньше. Я уверила его, что вы внесете свежую струю. В Вашингтоне нас не жалуют.

– Нас?

– Немцев.

– Вполне заслуженно, полагаю, – заметил Томас.

– Вот только незачем говорить об этом президенту, – ответила она.

Томасу не понравился ее ответ.

– Кто вы? – спросил он.

– Я Агнес Мейер, жена Юджина Мейера, владельца «Вашингтон пост».

– И поэтому вы решили мне позвонить?

– Не говорите со мной таким тоном.

– Может быть, лучше ответите на мой вопрос?

– Я позвонила, чтобы договориться о встрече в Вашингтоне. Меня не будет на обеде, который пройдет в узком кругу. Я позвонила, чтобы донести до вас, что, во-первых, Рузвельт будет у власти достаточно долго, а во-вторых, что он вам еще пригодится.

– Спасибо.

– Когда я увижу ваше расписание, я добавлю туда визит к нам на Кресент-Плейс. Это будет неофициальная встреча. А сейчас мне пора. Благодарю вас за уделенное время, и передавайте мои наилучшие пожелания вашей уважаемой супруге.

Белый дом оказался меньше, чем он думал. Боковой вход, через который они вошли, их не впечатлил. В одной из гостиных со слишком яркими обоями и шторами, напоминавшими театральный занавес, Томас обнаружил миссис Рузвельт и нескольких гостей, которые хотели расспросить их о путешествии и планах возвращения в Европу.

Томас пытался отвечать по-английски, но почувствовал себя гораздо увереннее, когда появился переводчик.

В столовой к ним присоединился президент, которого ввез на коляске помощник. На нем был бархатный смокинг, и, кажется, он был рад гостям.

– Европейцы находят странным, – сказал Рузвельт, – что я президент и одновременно премьер-министр. Однако моей вины в этом нет.

Во время весьма посредственного обеда президент не задавал вопросов, но часто отпускал едкие комментарии. Как и его жену, Рузвельта развеселила новость, что Томасу позвонила Агнес Мейер.

– В жизни она способна внушить ужас, – заметил президент, – но по телефону – настоящая оперная дива.

– Недавно мы были в опере, – добавила миссис Рузвельт, – и президент до сих пор не пришел в себя.

После обеда они смотрели кинокартину, затем, когда президент их оставил, сославшись на неотложные дела, миссис Рузвельт показала им его кабинет.

Томас полагал, что они с президентом обсудят Германию один на один, однако, очевидно, Рузвельт ничего такого не имел в виду.

Но на следующий день Агнес Мейер заверила его, что президент хотел лишь показать ему свое дружеское расположение.

– Они приглашают немногих, – сказала она. – И чем меньше они говорят, и чем проще еда, тем больше вы им нравитесь. А то, что они не пригласили никого из влиятельных персон, свидетельствует о доверии. Это я посоветовала им вам довериться. Первая леди хотела к вам присмотреться, и, по-моему, ей пришлась по душе ваша сдержанность. В Гарварде вас сочли гордецом, но Рузвельты – люди более проницательные. Им обоим понравилась ваша супруга, а это о многом говорит. Семья для них на первом месте.

Томас не нашелся что ответить.

– Вам стоит только подать мне знак, – продолжила она, – и я открою перед вами любые двери. Кнопфы знают лишь часть Нью-Йорка. Они заняты только книгами и не обладают настоящим влиянием. Если вы не подадите мне знак, я, выбрав правильное время, сама вам его подам.

– Какой знак? – спросил Томас.

– Что вам следует осесть в Америке. А пока суд да дело – подтянуть свой английский.

Томас вернулся из Соединенных Штатов, так и не осудив нацистов публично. Поняв, насколько он не желает осложнять жизнь своему немецкому издателю, Эрика написала ему, что пришло время четко изложить свою позицию, и подчеркнула, что ей нет никакого дела до Берманна.

– Она не сознает, какой опасности подвергает твоих родителей, – сказал Томас Кате.

– Учитывая, что ни Эрика, ни Клаус, ни Генрих не намерены себя сдерживать, – ответила Катя, – хуже уже не будет. Твоя позиция ничего не изменит. К тому же моим родителям давно пора убираться из Германии.

– Кажется, моя позиция изменит многое для Эрики.

– Для всех нас.

Томас публично поддержал Берманна, которого критиковали эмигранты за то, что продолжает издавать книги в Германии. Письмо Эрики было переполнено сдержанной яростью:

Вероятно, мое письмо тебя разозлит. Я к этому готова и отдаю себе отчет в том, что делаю. Нынешнее дружеское время предназначено для того, чтобы разделять людей. Твои отношения с доктором Берманном и его издательским домом нерушимы – настолько, что ты готов ради них пожертвовать всем. Если для тебя это важнее, чем медленно, но верно разрушить наши отношения, продолжай действовать в том же духе. Мне все это внушает печаль и ужас.

Показывая письмо Кате, Томас полагал, она найдет что добавить о желании Эрики подчинить себе их жизнь. Однако Катя промолчала.

Томас был уверен, что угроза Эрики порвать с отцом скоро перестанет быть тайной. От Альфреда Кнопфа он также знал, что американская читающая публика видела в нем самого значительного немецкого писателя среди живущих, который отправился в изгнание из-за неприятия Гитлера. Им будет непросто объяснить себе его молчание.

До сегодняшнего дня Томас считал свою позицию исключительной и не желал присоединяться к диссидентам. Однако больше всего им двигал страх. Это понимала Катя, но ни Эрике, ни Клаусу, ни Генриху было этого не понять. Им была чужда его робость. Для них все было предельно ясно. Лишь смелые люди могли позволить себе эту ясность, удел остальных – смятение. А он принадлежал к остальным, и гордиться тут было нечем. Он хотел, чтобы его считали человеком принципиальным, но, по сути, всегда был человеком слабым. Когда телеграмма от Клауса добавила дров в костер, разложенный Эрикой, Томас в одиночку отправился гулять вдоль озера. Как это похоже на Клауса – дождаться Эрики и только потом высказаться самому! Его подмывало написать им, что, раз уж его дети такие принципиальные, не хотят ли они посчитать, сколько денег получили от него за время изгнания.

Однако самым неприятным было понимание, что Эрика с Клаусом правы.

Каждый день он трудился над очередным томом тетралогии о ветхозаветном Иосифе; ему до сих пор казалось, что книга найдет читателей, несмотря на то что голоса поджигателей войны звучали все истеричнее. Если он открыто выступит против режима, то потеряет немецких читателей. Слова, которые он напишет, умрут на бумаге. Переводчики придумают другие слова. Он навсегда попадет в черный список, и нацисты с удвоенным пылом набросятся на Катиных родителей. Однако, повернув к дому, он спросил себя: разве то же самое не происходит с каждым писателем?

Томас хотел быть верным своему издателю, хотел сохранить немецких читателей. Он увиливал, откладывал, гнал мысли о том, что должен сделать. Томас до сих пор боялся взглянуть в лицо факту, что Германия для него уже потеряна. Ведь если он выскажется, у него не останется выбора.

Конечно, он осудит Гитлера! Но делать это по указке дочери, под пристальным взглядом семьи означало признать свою беспомощность. Если бы Эрика вела себя потише, он давно решился бы сам.

Катя написала дочери, заявив, что опечалена ее тоном; она умышленно говорила за двоих, подчеркнув, как ранило их с Томасом письмо Эрики. Спустя несколько дней Томас сочинил мягкое, умиротворяющее послание, заверив дочь, что недалек тот день, когда он заговорит.

Оба письма лишь разозлили Эрику еще больше.

Несколько дней спустя Томас смотрел из окна кабинета, как Катя, стоя на дорожке, ведущей к дому, забирает письма. Видя, как, распечатав письмо, она нахмурилась, Томас решил, что оно от Эрики. Его удивило, что Катя не поднялась в кабинет, чтобы показать ему письмо. За завтраком они обсуждали текущие дела, ни разу не упомянув Эрику. И только после обеда, когда он пошел искать жену, чтобы, как обычно, предложить ей прогуляться, она показала ему не только сочащееся желчью письмо Эрики, но и черновик заявления, которое составила своим старомодным почерком, – заявления, в котором он осуждал нацистов.

– Выходит, все против меня ополчились? – спросил Томас.

– Никакой спешки нет, – ответила Катя. – К тому же это всего лишь набросок, у тебя выйдет гораздо лучше. Ты сам доведешь его до ума. В нем нет ничего, что противоречило бы твоим убеждениям.

– Выходит, Эрика решила за меня? – спросил он.

– Не Эрика, а я, – ответила Катя.

– Ты действуешь так, как она велела тебе в письме?

– При чем тут ее письмо? Утром я пробежала его глазами. Я и не помню, о чем там было.

Его заявление, опубликованное несколько дней спустя в «Нойе цюрхер цайтунг», открыто осуждая режим, резкостью не отличалось. Письмо было написано под присмотром Кати.

Поначалу письмо почти не получило огласки. Генрих прислал ему теплую записку с благодарностью за высказанную позицию, но больше никто не откликнулся, да и со стороны режима никто пока Томасу не угрожал. Он решил, что у нацистов есть дела поважнее. Единственным последствием стало аннулирование степени почетного доктора, полученной в Боннском университете.

Чем больше Томас размышлял над новостями, тем сильнее ему хотелось написать длинное прочувствованное письмо, которое напечатали бы все газеты мира. Если Эрика хочет злиться, он покажет ей, как выглядит настоящая злость. Если она считает, что нужно дать себе волю, он превзойдет ее в красноречии. Томас не сказал Кате о том, что задумал.

Читатели часто жаловались на длинные предложения и высокопарный тон его прозы. На сей раз Томас намеревался превзойти себя. Он будет говорить с нацистами, используя все способы, которые были в его распоряжении; обратится с главенствующих высот тоном, который служил немецким писателям, когда о нацистах никто и не слышал. Он засыплет их аргументами, их, кого боялись и презирали все, кто верил в свободу и прогресс. Он спросит, словно и впрямь ожидая услышать ответ, как точнее описать состояние, до которого за неполные четыре года довели страну ее так называемые лидеры? Спросит, словно и на этот вопрос существовал ответ, может ли писатель, привыкший нести ответственность перед словом, промолчать перед лицом опасности, угрожающей целому континенту со стороны бесчеловечного режима?

Он подчеркнет (ибо Томас знал, что его письмо прочтут в Париже, Лондоне и Вашингтоне), что единственная причина репрессий и подавления любого оппозиционного мнения – это подготовка немцев к войне.

Работая над текстом, Томас прекрасно понимал, что его статья сильно запоздала, а ее надменный и уверенный тон заимствован у тех, кто писал до него. Он также отдавал себе отчет, что слишком резко перешел от молчания к речи, но сочинение статьи придавало ему уверенности, а перечитывание приносило облегчение. Ему следовало написать ее в ночь, когда Гитлер пришел к власти.

Если первое письмо Генриха было не более чем вежливым, на сей раз брата переполнял искренний энтузиазм. Генрих радовался тому, как Томасу удалось высказать наболевшее. Он уверял брата, что мир ничего не потерял от его долгого молчания, ибо он сумел сказать окончательное слово.

Эрика написала матери, выразив свое восхищение отцом. Наконец-то Волшебник расставил все по местам. Клаус также приветствовал смелое выступление отца против нацистов.

– Возможно, тебе стоит написать Клаусу, – сказала Катя.

– И что я должен ему написать?

– Разберешься. Можешь написать, что хочешь прочесть его будущую книгу. Эрика говорит, Клаус сочиняет современную версию Фауста.

Визит в Соединенные Штаты убедил Томаса в том, как много ему нужно заниматься, чтобы более или менее свободно заговорить по-английски. Катя нашла женщину, которая помогала ей переводить фразы с немецкого, чтобы потом заучивать их наизусть. Она уже знала все времена, все правила и запомнила пятьсот слов, но в разговоре до сих пор чувствовала себя неуверенно. Каждый день английский поэт час беседовал с ними по-английски, после чего, указав им на ошибки, еще час занимался грамматикой.

– Это «did» меня прикончит, – жаловался Томас. – Можно сказать: «he did do», и наоборот: «he didn’t do». Неудивительно, что англичане так воинственны.

– А как насчет «does»? – спросила Катя.

– Разве не «do»?

– Может быть и так и этак. А еще есть фразовые глаголы, – сказала Катя. – Я заказала учебник.

Томас заметил, что все меньше людей гуляют вдоль озера. Если нацисты захотят его репатриировать, им будет нетрудно выдернуть его из пасторальной швейцарской жизни. Эта мысль, однажды придя в голову, лишила Томаса покоя. Граница между Швейцарией и Германией была как решето. Затащить его в автомобиль, а потом засунуть в сундук, предварительно накачав снотворным, не составит труда. Пока он размышлял, не поделиться ли своими тревогами с Катей, ему пришло в голову, что она наверняка давно об этом думает. Возможно, им следовало бы отнестись серьезнее к приглашениям, которые приходили из Америки.

Однажды вечером, возвращаясь домой, они заметили человека рядом с автомобилем, который почти перекрыл подъездную дорожку к дому. Томас жестом показал Кате, что им следует свернуть.

– У меня плохое предчувствие относительно этого незнакомца, – сказал Томас.

– У меня всегда такое предчувствие, когда нам доставляют товары или когда я вижу почтальона, – ответила Катя.

Они вернулись кружным путем. Человек с автомобилем исчез.

На следующее утро Катя вошла к нему кабинет.

– Он снова стоит у дома, – сказала она.

Томас подошел к окну и посмотрел вниз. Незнакомцу было за тридцать. Засунув руки в карманы, он спокойно стоял напротив подъездной дорожки.

– Если мы вызовем полицию, – сказала Катя, – что мы им скажем? Только привлечем к себе лишнее внимание.

Будь здесь Эрика, подумал Томас, она прогнала бы незнакомца, кем бы он ни был.

После завтрака Томас решил выйти из дома, а Катя будет наблюдать за ним из окна, готовая при необходимости позвонить в полицию.

Когда Томас подошел вплотную к незнакомцу, тот вынул руки из карманов и улыбнулся.

– Мне велели вас не беспокоить, поэтому я решил подождать, пока вы выйдете сами.

– Кто вы?

– Я друг Эрнста Толлера. Мы виделись в кафе в Санари. Я товарищ того человека, который признался, что наблюдал за вашим домом. Но меня прислал не он, а Эрнст Толлер.

– Что ему нужно?

Человек отпрянул, удивленный его резкостью. Томас попытался улыбнуться, чтобы смягчить напряжение.

– Он просил меня передать вам сообщение.

– Не хотите войти?

В доме мужчина представился Кате, сказав, что в прошлом году видел ее на улице Санари.

– Вы из эмигрантов? – спросила она.

– Да, – ответил он, – пожалуй, меня можно так назвать. Я был коммунистом, и даже анархистом, а теперь стал эмигрантом.

– Вы слишком молоды для всего этого, – заметила Катя.

– Во время революции я служил под началом Эрнста Толлера, но не получил срок. Я продолжал служить ему, пока он сидел в тюрьме.

– Во время революции вы должны были быть ребенком, – сказала Катя.

– Я и был ребенком.

В кабинете, когда принесли кофе, Томас заметил в лице гостя жесткость, которая раньше не бросилась ему в глаза. Мысль о том, что этот человек, несмотря на природную мягкость, был революционером, занимала Томаса. Вероятно, подумал он, так мог выглядеть Ленин.

– Я должен рассказать вам, как умер Эрих Мюзам, – внезапно промолвил гость. – Меня попросил об этом Эрнст Толлер. Я знаю, что вы посылали деньги вдове Эриха после его смерти. Теперь нам известно, как это было.

– Он родом из Любека, – сказал Томас. – Его политика не вызывала моего одобрения, но я был в ужасе, когда узнал о его смерти.

– Вы должны знать, как он умер, должны знать факты, потому что то, что случилось с ним, сейчас происходит со многими, от анархистов до коммунистов, а также с евреями. Со всеми, до кого есть дело нацистам. Людей заключают в лагеря. Мюзама содержали в трех разных и постоянно над ним издевались. У нас есть свидетельства. Говорили, что Гитлер ненавидел Мюзама за участие в революции. Они могли бы предъявить ему обвинение или даже казнить. Но нацисты не сделали ни того ни другого. Толлер просил меня рассказать вам об этой новой жестокости, которая распространена повсеместно. Охранники в лагерях творят что хотят, но в случае с Мюзамом у них был особый план. Они выбили ему зубы, возможно, он сопротивлялся, но выжечь свастику у него на черепе было задумано заранее. Они заставили Эриха выкопать себе могилу и инсценировали расстрел. Наконец, нацисты предложили ему повеситься в уборной, и когда он отказался, убили его, протащили тело по плацу, раскроив ему череп, а после все-таки повесили тело в уборной. У нас есть свидетели. До того как убить его, они каждый день над ним измывались. И все это продолжалось почти полтора года.

– Зачем вы мне об этом рассказываете?

– Толлер считает, вы не осознаете опасности того, что происходит. Он говорил с вами об Эрихе. Тогда никто не удосужился протянуть ему руку помощи. А теперь ему на смену пришли другие.

– Что я могу сделать?

– Будьте очень осторожны. С таким мы еще не сталкивались. Все, кто участвовал в революции, в опасности.

– Я в ней не участвовал.

– Я знаю. Я находился в комнате, когда Мюзам и Толлер не позволили остальным арестовать вас и забрать ваш дом. Мюзам сказал, что в новом мире, который мы строим, вы нам еще пригодитесь. Но никакого нового мира не будет, кроме того, что создается в лагерях.

Он встал, и Томас отметил его почти военную выправку.

– Куда теперь? – спросил Томас.

– Толлер задумал эмигрировать в Америку, а я, если получится, последую за ним. Иногда ему кажется, там спокойнее. Мы в полном отчаянии. Рано или поздно всем придется уехать, для нас здесь больше не осталось безопасных мест. К вам это тоже относится.

Томас проводил гостя и встал на пороге, глядя ему в спину.

– Кто он такой? – спросила Катя.

– Эрнст Толлер прислал его со мной поговорить, – ответил Томас. – Это человек из прошлого, а возможно, из будущего, еще не знаю.

Глава 10

Нью-Джерси, 1938 год

Катя молча сидела на заднем сиденье автомобиля и держалась отчужденно. Когда шофер остановился на светофоре, Томас услышал, как она подавила вздох. Должно быть, мы думаем одинаково, едем домой, но наш дом – съемный особняк в Принстоне.

Его рабочий кабинет, хотя там стояли его книги, старый письменный стол из мюнхенского дома и присутствовали другие знаки минувшей жизни, был бледной копией настоящего кабинета. Работая там до обеда, Томас мог вообразить себя прежним, писать так, будто никогда не покидал Германию. Его язык, его образ мыслей не изменились, но за стенами кабинета была другая страна. Америка была чужда им с Катей; им было поздно привыкать к переменам. Вместо того чтобы приспосабливаться, учиться ценить преимущества новой страны, они без конца переживали утрату.

По крайней мере мы живы, подумал Томас, и должны это ценить. Когда все его дети, а также Генрих и Катины родители окажутся в безопасности, Томас вздохнет спокойно.

Он придвинулся к Кате. Она ободряюще сжала его руку, но затем отняла ее и зябко повела плечами.

Ночь была темной, автомобилей мало. Поначалу Томас не видел ничего, кроме рассеянного света встречных фар. Он устал. Вчерашний обед утомил его. Его речь о надвигающейся катастрофе, прочитанную по-английски, слушали в почтительном молчании, но Томас чувствовал, что порой интонация ему изменяет. Дело было не только в плохом знании языка – излишняя серьезность, которая была его следствием, скрывала неуверенность.

Каждый день молодая жена аспиранта немецкого отделения Принстона два часа занималась с ним и Катей. По вечерам они повторяли пройденное, стараясь запомнить не менее двадцати новых слов. Они также читали по-английски детские книжки, что Катя находила куда более полезным, чем чтение «Ада».

Томас закрыл глаза, решив вздремнуть.

Проснувшись, он увидел огни на холме. Возможно, деревня или маленький городок. Он попытался представить пространство комнат, американскую жизнь, проходившую внутри, слова, которые люди произносили, мысли, которые их занимали. Однако вместо людей Томас видел только отдраенную пустоту и тишину, нарушаемую жужжанием электрических приборов. Он не мог вообразить, как живут эти люди, о чем думают, чем занимаются по вечерам.

Будь они в Германии, в таком городке непременно была бы церковь, площадь, несколько узких улочек и улиц пошире. Непременные чердачные окна, старые плиты на кухнях, изразцовые печи в гостиных. В некоторых домах стояли бы книги, и эти книги были не менее важны, чем легенды и песни, поэмы и пьесы. Возможно, там были даже романы.

Прошлое воскресало из небытия в названиях улиц, в именах местных жителей, в неумолчном тихом звоне колоколов, много столетий подряд отбивающих каждую четверть часа.

Он отдал бы все ради того, чтобы автомобиль бесшумно скользнул на одну из этих площадей, в место, которому были не чужды труды Гуттенберга, писания Лютера и образы Дюрера. Место, где столетиями шла торговля, где мирная жизнь порой прерывалась чумой или войнами, цоканьем кавалерийских копыт и уханьем пушек, пока не приходило время договариваться и мир снова приходил на смену смуте.

Ехать бы так вместе с Катей сквозь ночь, через всю Америку, и чтобы в конце пути их ждал не чопорный и утонченный Принстон, где их дом, несмотря на подчеркнутую помпезность, можно снести с лица земли с той же легкостью, с которой его возвели.

Томасу пришло в голову (и эта мысль заставила его вздрогнуть): а ведь место, в котором они жили, – образец невинности в сравнении с воздухом, которым были отравлены немецкие деревни! Его пугало то, что надвигается; внезапно Томасу захотелось поскорее оказаться в кабинете, куда он прошел бы по освещенным комнатам нового дома и где на время обрел бы покой, а после присоединился бы к Кате и Элизабет, чтобы мирно отужинать.

В прежней размеренной жизни у Томаса редко случались резкие перепады настроения. Но именно так сегодня работал его мозг даже среди бела дня, не говоря о ночи.

Увидев впереди другие огни, он решил расспросить шофера.

– Простите, – сказал Томас, наклонившись вперед, – как называется место, где мы находимся сейчас?

– Оно называется Нью-Джерси, сэр, – сухо ответил шофер. – Нью-Джерси. Именно так оно называется.

Водитель замолчал, затем торжественно повторил, словно сообщал важную новость:

– Нью. Джерси.

Томас услышал, как Катя хмыкнула. Обернувшись, он увидел, что она борется со смехом. Его вопрос и ответ шофера станут историей, которую Катя расскажет Элизабет, и та заставит отца снова повторить вопрос, а мать ответить за шофера, стараясь максимально точно передать его интонацию. Затем Элизабет или Катя напишут Эрике, которая вскоре должна прибыть в Нью-Йорк вместе с Клаусом. Эрика, в свою очередь, будет рассказывать этот эпизод в гостях, представляя его как типичный образец поведения отца, – волшебника, сбитого с толку, – и его неспособности, несмотря на старания, прижиться в Америке.

Нью-Джерси. Да, именно туда они направлялись.

Единственное утешение, думал Томас, что с ними нет Моники; она была в Италии и собиралась замуж за венгерского историка искусства. Любой анекдот, выставляющий отца в комическом свете, Моника готова была повторять ad nauseam[3], и Кате вечно приходилось ее урезонивать. Единственным человеком, к которому прислушивалась Моника, была ее младшая сестра Элизабет, спокойная, терпеливая, осторожная, необычайно умная – его дочь, у которой на все был свой собственный взвешенный взгляд.

Элизабет напоминала ему старый мир. В ней явственно ощущался дух трех предыдущих поколений. Томас предвкушал встречу с дочерью, пока автомобиль приближался к Принстону.

Он вспомнил, что скоро их в Принстоне навестят Эрика с Клаусом. Клаус держался так, словно никто лучше его не разбирался в политике, включая отца. Вечно взвинченный, вероятно под воздействием запрещенных препаратов, он был готов без конца обсуждать новые злодеяния, совершаемые в Германии и Италии, а после заявить, что не понимает, как романисты могут сочинять. Разве они не замечают трагедии, совершающейся у них на глазах? Кому теперь нужны их романы? Клаус не постесняется сказать такое перед гостями, именитыми горожанами, которые, разумеется, повторят его слова своим знакомым.

Когда они въехали на главную улицу, Томас преисполнился решимости не устраивать званых обедов, пока у них будет гостить Клаус. Пусть излагает свои соображения относительно текущих событий и ничтожной роли литературы в узком семейном кругу.

Нужно будет сказать об этом Кате, только выбрать правильное время, не позволив ей заподозрить, каким несносным он находил старшего сына, который всегда был материнским любимцем.

Элизабет накрыла столик в углу гостиной. Она сказала, что отпустила прислугу пораньше и сама приготовила им холодный ужин с сырами, вяленым мясом, салатом, маринованными огурцами и луком.

– Надеюсь, вы не ждали званого обеда. Если так, то я виновата.

– Дорогая моя, ты все сделала правильно, – ответил Томас, целуя дочь и позволяя ей снять с себя шарф и пальто.

– По крайней мере, здесь тепло, – заметила Катя, пока они толпились в коридоре. – А теперь мне нужно время, чтобы привести себя в порядок.

– Ты не выпьешь со мной вина, пока твоя мать приводит себя в порядок? Я только вымою руки, – прошептал Томас Элизабет.

– Вино уже открыто, – также шепотом ответила дочь.

– Я слышу вас обоих, – рассмеялась Катя. – С возрастом я лучше слышу шепоты, чем крики. Поэтому можете выпить вина, пока я не вернусь.

Томас сидел на диване рядом с дочерью, которая расспрашивала его о поездке в Нью-Йорк, входя в малейшие детали.

После ужина, когда Катя подливала ему вино, Томас заметил ее многозначительный взгляд, обращенный к Элизабет, и почувствовал между ними некое напряжение. Какие-то новости о Голо, Монике или Эрике с Клаусом?

Томас поднял глаза и увидел, что Катя кивнула Элизабет. Кажется, между ними происходил какой-то молчаливый приватный диалог.

Он пригубил вино и отодвинул кресло.

– А мне сказать не хотите?

– План был такой – ты удалишься в кабинет, и я зайду, когда мы решим сообщить тебе новости, – сказала Элизабет. – Но моя мать, кажется, забыла о нашем договоре.

– Боюсь, сегодня вечером твой отец не пойдет в кабинет, – ответила Катя, – а отправится прямиком в постель.

– Какие новости? – спросил Томас.

– У Элизабет есть новости.

Если новости касаются Элизабет, подумал Томас, то беспокоиться не о чем.

– Новости о моей любимой дочери? – спросил Томас.

Элизабет бросила на мать озорной взгляд, на мгновение напомнив ему сестру Карлу, которой давно не было в живых.

– Если не хочешь говорить сама, пусть скажет твоя мать, – промолвил он с притворной суровостью.

– Элизабет собирается замуж, – сказала Катя.

– За президента Принстонского университета? – отозвался Томас. – Или за самого Рузвельта?

– Насколько я знаю, они оба женаты, – заметила Элизабет.

Внезапно в ее тоне проступило что-то горделивое, почти печальное. Элизабет закрыла рот рукой и посмотрела прямо перед собой. Она казалась старше своих двадцати лет.

Томас пытался вспомнить молодых людей, которые бывали у них в гостях, но на память приходила только ссора Элизабет в доме его коллеги с принстонскими студентами, явно не оценившими ни ее сдержанности, ни чувства собственного достоинства. Молодой человек спросил Элизабет, безопасно ли ему вместе с семьей отправиться в пешее путешествие по Германии. Когда она ответила, что вполне, если только они не евреи, молодой человек заметил: «Черт подери, конечно нет!» Ситуацию не спасло, когда Элизабет поинтересовалась у собеседника, а не коммунисты ли они? Когда тот с негодованием отверг и это предположение, Элизабет заметила, что, вероятно, они превосходно проведут время, только пусть держатся подальше от мест, где молодчики в мундирах вытаскивают людей из домов и избивают прямо на улице.

Элизабет настаивала, что ни разу не повысила голоса, однако ей пришлось согласиться, что именно из-за ее размолвки с молодым человеком вечер закончился так быстро. И больше ее на студенческие вечеринки не приглашали.

Поскольку Катя и Элизабет хранили торжественное молчание, Томас спросил у дочери, уж не сменила ли она гнев на милость и не тот ли это студент, который хотел посетить Германию, тот самый юноша-черт-подери?

– Она выходит замуж за Боргезе, – сказала Катя.

Томас поймал Катин взгляд и сразу понял, что это не шутка. Джузеппе Боргезе, профессор романской филологии из Чикаго и видный антифашист, порой заходил к ним, чтобы поговорить о политике, когда Манны только переехали в Принстон.

– Боргезе? И где она его встретила?

– Здесь. Где и все остальные.

– Он и был-то у нас всего один-два раза.

– Она и видела-то его всего один-два раза.

– Хочу напомнить, что «она» сидит с вами за одним столом, – заметила Элизабет.

– Как-то все очень быстро, – сказал Томас дочери.

– И очень благопристойно, – ответила она.

– Чья была идея?

– Это слишком личное.

– Поэтому Боргезе пришел во второй раз? Чтобы увидеть тебя?

– Думаю, в том числе и ради этого.

В улыбке Элизабет было лукавство и самоирония.

– Я думал, он приходил, чтобы повидаться со мной!

– Он успевал и то и другое, – ответила Элизабет.

Томас чуть не сказал, что хотя Джузеппе Боргезе моложе его на несколько лет, выглядит он куда старше, но сдержался и заметил:

– Я думал, он целиком посвятил себя литературе и антифашистскому движению.

– Это правда.

– А он не так прямодушен, как кажется!

– Я с ним помолвлена. И если ты ищешь прямодушия, тебе придется признать, что никто здесь, кроме меня, не обладает этим бесценным качеством.

Язвительность Элизабет, которую она обычно держала при себе, вспыхнула как молния.

– Ты с ним переписываешься? – спросил Томас.

– Мы состоим в регулярной переписке.

– Итак, Эрика вышла за Одена, а ты выходишь за Боргезе.

– Да, – сказала Элизабет, – а Моника – за своего венгра. А Михаэль, который младше меня, женится на Грет. Это нормальный порядок вещей, дети вырастают и находят себе пару.

– Тебе двадцать, а ему?..

– Пятьдесят шесть, – вставила Катя.

– Он всего на семь лет моложе твоего бедного старого отца, – продолжил Томас.

– Всем будет легче, – заметила Элизабет, – если ты перестанешь играть роль печального дряхлого старца.

– Мне такое и в голову не приходило, – промолвил Томас, с трудом удерживая слезы.

– И что теперь делать?

– Я боялся тебя потерять. Я думал только о себе и твоей матери. Теперь нам не с кем поговорить.

– У вас еще пятеро детей.

– Ты меня поняла. Ты единственная…

Томас хотел сказать, что из них только Элизабет обладает здравым смыслом, чувством юмора и умением абстрагироваться и он надеялся, что она никогда не найдет себе достойную партию и останется с ними до конца жизни.

– Мы с мамой решили, что во время визита моего жениха ты будешь вести себя безупречно, – сказала Элизабет.

Томас с трудом удержался от смеха.

– И как долго вы решали?

– Пока ты писал, мы прошлись туда и обратно по Уизерспун-стрит.

– Ты действительно собралась за него замуж?

– Да, здесь, в Принстоне, в университетской церкви, скоро.

– Жалко, моя мать этого не увидит.

– Твоя мать?

– Она любила свадьбы. Всегда. Думаю, это единственное удовольствие, которое она обрела в браке с моим отцом.

Элизабет проигнорировала его реплику.

– Я спросила Боргезе, волнуется ли он перед визитом к нам, – сказала Элизабет. – Удивительно, но он совершенно спокоен.

– Тогда беспокоиться не о чем. Все решено.

– Мы пока не назначили дату.

– Кто еще знает?

– Михаэль знает, – ответила Катя. – Мы ему написали, Эрике и Клаусу расскажем, когда они приедут, а потом напишем Голо и Монике.

– Скажи, а Боргезе был женат? Или он впервые возложит на себя священные узы брака?

– Я не различаю сарказма в твоем вопросе, – заметила Элизабет, подняв брови, – хотя человек более мелочный наверняка различил бы. И это меня радует. Но Джузеппе спросит, поздравил ли ты меня, когда услышал добрую весть? И я отвечу утвердительно. А поскольку я еще ни разу его не обманывала…

– Я от всего сердца поздравляю тебя, мое возлюбленное дитя.

– И я, – добавила Катя.

– Вы все это спланировали, – сказал Томас. – И специально ничего не сказали мне заранее.

– Разумеется, – ответила Катя. – В Нью-Йорке тебе было чем занять голову.

– А сейчас как раз пришло время встать с озабоченным видом и удалиться в кабинет, – сказала Элизабет.

– Ты права, дитя мое.

– Мы уберем со стола, а остальное обсудим завтра утром.

– Однако как тебя изменила помолвка, – улыбнулся Томас. – Я-то думал, это Эрика у нас любит командовать.

– У всех бывает свой звездный час. Уверена, Моника еще себя покажет.

– Я надеялся, ты защитишь меня от них, – со вздохом промолвил Томас.

Элизабет встала и отвесила ему ироничный поклон.

– Думаешь, именно ради этого я родилась на свет? – спросила она и вышла их комнаты, прежде чем Томас успел ответить.

– Старый козел! – выпалил Томас, убедившись, что дочь его не слышит.

– Когда мы втроем отправились на прогулку, Боргезе почти не раскрывал рта, – сказала Катя.

– И что это значит?

– Ничего не значит. Он что-то бормотал и жаловался на холод.

– И это тоже наверняка что-то значит.

Катя улыбнулась:

– Я намерена одарить его сердитым взглядом, когда он появится в следующий раз.

– Если он будет искать меня, я в кабинете, – сказал Томас.

Он встал.

– Элизабет пришлось нелегко, – сказала Катя. – Мы столько раз переезжали. Для нее это потерянные годы.

– Она не вышла бы за старика, сложись все иначе и останься мы в Мюнхене, – ответил Томас. – Нашла бы кого-нибудь своих лет.

Томас почти надеялся, что Катя оспорит его утверждение, что Боргезе – старик, но она лишь согласилась с этим печальным фактом.

– Мы же ничего не может с этим поделать? – спросил он.

– Ничего, – ответила она.

Когда он готовился отойти ко сну, в комнату вошла Катя.

– Я еще не все тебе рассказала, – начала она.

– Как, это еще не все?

– Все. Я про Элизабет. Я верю, что она обретет счастье в своем новом статусе.

– Нам следовало сказать ей, что мы встретим ее с таким радушием, что ей придется передумать и вернуться к нам.

– Она к нам не вернется.

Томас улыбнулся и вздохнул.

– А еще я получила письмо от Клауса, – сказала Катя.

– Откуда?

– Думаю, он отослал его перед отплытием. В нем ничего нельзя разобрать. Вероятно, письмо было написано в спешке, но я забеспокоилась.

– В его возрасте я писал по четыре часа с утра, наскоро обедал и отправлялся на прогулку.

– Он лишился родины.

– Все мы лишились родины.

– Мы должны вести себя с ним помягче.

– Эрика тоже тебе написала?

– Она просто передает свои наилучшие пожелания.

– Эрика за ним присмотрит.

Катя закрыла рот и сжала челюсть. Томас знал, что эту манеру она переняла от отца.

– Когда он приедет, мы должны вести себя с ним помягче, – повторила Катя.

Затем она нежно поцеловала Томаса, пожелала ему спокойной ночи и вернулась к себе.

После завтрака они с Катей занимались фразовыми глаголами. Катя заранее выписала по одному глаголу на листе бумаги, помещая на оборотной стороне пример. Она устроила Томасу экзамен, наугад вынимая листы из стопки.

– Put up with.

– I cannot put up with Agnes Meyer.

– Put on.

– I will put on my new coat.

– Go over.

– I will go over my new novel one more time.

– Get over.

– I cannot get over the news that Elizabeth is marrying Borgese.

– Give up.

– I will soon give up to be pleasant to anyone in Princeton[4].

– «Give up» означает «бросить, отказаться»!

– А ты уверена?

Томасу было назначено явиться в визовый департамент, и Катя нарисовала ему схему, чтобы он нашел нужное здание. Она предложила пойти вместе с ним, но Томас заверил ее, что сам со всем справится. Ему казалось, что немецкий писатель с женой, говорящие по-английски с сильным акцентом, произведут куда менее благоприятное впечатление, чем одинокий писатель, каких-нибудь десять лет назад получивший Нобелевскую премию по литературе. К тому же он чувствовал, что Катины отважные попытки самостоятельно освоить миграционные правила могут не понравиться принстонским чиновникам, а к тому, кто понятия не имеет о том, как действует закон, они отнесутся с большей симпатией.

Томас был уверен, что строго следовал Катиным инструкциям, однако вскоре обнаружил себя в центре кампуса: он шагал в направлении Нассау-стрит, в то время как должен был идти в противоположную сторону. Теперь он наверняка опоздает к назначенному времени. Томас попросил помощи у встречного студента, и тот направил его вниз по склону мимо спортзала и бассейна.

Услышав через открытое окно резкий вскрик и гулкий довольный возглас, который издал вошедший в воду пловец, Томас вспомнил, как Клаус рассказывал ему, что студенты плавают в бассейне голышом. И теперь, торопливо шагая мимо, Томас воображал, как молодые люди выгибают спину, поднимают руки и слегка разводят ноги перед прыжком. Другие молодые люди вылезали из воды, демонстрируя мышцы ног и ягодиц.

Пожилому немецкому профессору нечего было делать среди юных пловцов и даже задумываться о них дольше положенного. Тем не менее, шагая мимо бассейна, Томас воображал, как плывет по дорожке и оборачивается, чтобы полюбоваться группой обнаженных студентов, готовящихся к прыжку.

В его кабинете висела картина Людвига фон Гофмана «Источник», которую он умудрился вывезти из Мюнхена и которая переехала с ним из Швейцарии в Америку. Изображение трех обнаженных юношей в скалах, изгибы их выставленных напоказ нижних частей тел, изящные линии ног куда лучше, чем чашка кофе, наполняли его энергией по утрам, вдохновляя исписывать страницы предложениями.

Если собеседование его расстроит, решил Томас, он вызовет образ этой картины, чтобы утешиться, а если и этого будет недостаточно, представит студентов, проходящих мимо него – высоких и полностью одетых американцев, – обнаженными и выходящими из дверей раздевалки в замкнутое пространство бассейна.

Томас нашел нужный офис и толкнул дверь. За стойкой администратора было пусто. Постояв некоторое время, он сел. Когда в конце концов в комнату вошла женщина, она лишь бросила на него взгляд и сняла телефонную трубку. После того как она закончила разговор, Томас встал и подошел к стойке.

– У меня назначена встреча с миссис Финли, – сказал он.

– На какое время?

– Боюсь, я опоздал на пятнадцать минут. Я заблудился.

– Посмотрю, свободна ли она.

Она оставила Томаса у барьера, а сама вышла в смежную комнату. Вернувшись, отвела его в соседнюю комнату ожидания и жестом предложила присесть.

Томас смотрел, как люди входят и выходят, не обращая на него внимания, пока не вошла какая-то пожилая женщина с папкой в руках и громко, хотя, кроме него, посетителей не было, назвала его имя. Когда Томас отозвался, женщина жестом показала ему следовать за ней в кабинет, где принялась листать папку. Затем, не говоря ни слова, встала и вышла, оставив Томаса в одиночестве.

В дверном проеме он видел, как предполагаемая миссис Финли беседует с коллегой. Хорошо, что Катя с ним не пошла. Она нашла бы способ намекнуть миссис Финли: сначала работа, а потом пустая болтовня. Все, что мог делать Томас, – это таращиться в пространство, периодически поглядывая на дверь, за которой смеялась миссис Финли.

На миг он подумал, что мог бы просто улизнуть, незаметно вернуться домой и ждать реакции принстонских властей. Несколько раз ему звонили домой из офиса президента университета, настаивая, чтобы Томас разобрался со своим визовым статусом, иначе они не смогут ему платить, а его положение в Америке окажется весьма шатким. На этом фоне подобное поведение выглядело бы дерзостью и безрассудством. Он ждал, а миссис Финли наслаждалась прекрасным утром, проводя его в свое удовольствие.

Наконец она вернулась, села напротив и принялась быстро листать папку.

– Нет, нет и нет, – сказала она. – В этом нет смысла. Тут написано, что вы гражданин Германии, но, судя по вашему паспорту, вы – гражданин Чехии. Проблема в том, что вы подписали обе формы, а это влечет серьезные юридические последствия. Мне придется передать ваше дело в другой департамент.

– Я гражданин Чехии.

– Здесь так и сказано.

– Но родом я из Германии.

– Никто не спрашивает, откуда вы родом. Имеет значение только ваше гражданство.

– Я утратил немецкое гражданство.

– Знали бы вы, сколько людей приехало сюда в последнее время, – продолжила она, листая папку, – и от них одно беспокойство.

Томас холодно смотрел на нее.

– И жена ваша, вот, смотрите, те же проблемы. Полагаю, и у нее чешское гражданство?

– Как и я…

– Я все понимаю, – перебила она, – можете не объяснять про Германию. И я не знаю, какие законы действуют в отношении чешских граждан. В письме сказано, что вы с женой немцы.

Она вытащила письмо из папки.

– Я уже сказал, мы были немцами, пока…

– Пока не перестали быть ими.

Он встал.

– Придется назначить еще одну встречу, – сказала она. – Вы не собираетесь менять адрес?

– Нет.

– А телефон?

– Нет.

– Не знаю, надолго ли это затянется. Не советую вам менять адрес и телефон. Если потребуется, вы должны будете явиться по первому требованию.

В ожидании, когда миссис Финли разрешит ему откланяться, Томас напустил на себя гордый и независимый вид, не пытаясь скрыть, однако, как он обижен.

– На будущее вы – чех, – сказала миссис Финли. – Чех, чех, чех. А также ваша жена. Забудьте слово «немец». Проще всего было бы заполнить все заново, а эти формы выбросить в мусорную корзину. Дайте проверю, не выдадут ли вам дубликаты.

Она снова вышла.

Томаса трясло от злости.

– Нет, конечно нет, – сказала миссис Финли, вернувшись. – Разумеется, это невозможно! Мне придется отправить запрос на новые формы. Я извещу вас. Однако должна предупредить, что, если вы снова заполните их неправильно, у вас будут серьезные проблемы. С иммиграционным законодательством шутки плохи. Вас могут депортировать в Чехию ближайшим пароходом.

У Томаса чесался язык сказать ей, что Чехословакия не имеет выхода к морю, но внезапно он подумал, какую отличную историю можно соорудить из этого для Кати и Элизабет, а также для пары коллег, и с трудом удержался от смеха.

– Полагаю, вы отдаете себе отчет в серьезности ситуации?

Он кивнул.

Миссис Финли снова углубилась в папку.

Томас не был уверен, должен ли он сесть или остаться стоять, поэтому неуклюже мялся рядом со стулом. Подняв глаза, миссис Финли нахмурилась.

Он поклонился ей и вышел, намереваясь миновать бассейн не торопясь. Одинокого возгласа пловца или всплеска воды будет достаточно, чтобы даровать ему утешение.

Утром, когда они ждали Клауса и Эрику, Томас спросил Катю, каким поездом они прибудут.

– Думаю, они приедут на автомобиле, – сказала она.

– Они водят автомобиль?

– Наймут водителя.

Он улыбнулся подобной экстравагантности. Денег шаром покати, но общественный транспорт не для них. А Эрика еще хуже Клауса, подумал Томас.

Услышав, как автомобиль сворачивает на подъездную дорожку, Томас успел к окну в самый раз, чтобы заметить, как Катя передает шоферу наличные. Клаус медленно выполз из машины, словно у него болело все тело. Пока Катя и Эрика извлекали чемоданы из багажника, он праздно стоял рядом.

Томас отошел от окна и вернулся в кабинет.

Спустя короткое время в дверь постучала Эрика. Томас привык к застенчивой и тактичной манере Элизабет, поэтому решительность, с которой старшая дочь вошла, закрыла дверь за собой и с хозяйским видом устроилась в его кресле, позабавила Томаса и показалась ему освежающей.

Эрика поинтересовалась, над чем он работает, и попросила дать ей прочесть первую главу. Пока он шарил в бумагах, она заговорила о помолвке Элизабет с Боргезе.

– Я только открыла рот, а Элизабет просто развернулась и вышла из комнаты.

– Она уже все для себя решила, – сказал Томас.

Он передал ей стопку бумаг, которую Эрика принялась листать.

– Твой почерк ничуть не изменился. Только я умею читать то, что ты пишешь.

– Кнопфы нашли мне машинистку, – сказал он, – но она делает ужасные ошибки.

Эрика уже принялась за чтение.

– Ты прекрасный старый волшебник, но ты же знаешь, о чем я хотела с тобой поговорить?

– Знаю, моя дорогая.

– Ты должен написать роман, основанный на событиях настоящего, хотя бы для того, чтобы рассказать нам о будущем.

– Я не понимаю настоящего. Сплошная неразбериха. И я ничего не знаю о будущем.

– Напиши о неразберихе.

– А потом мне еще нужно закончить роман, основанный на Ветхом Завете.

– Начни делать заметки о годах, когда Мюнхен был на подъеме, но мало кто это замечал. Ты же жил там в то время.

– Я был занят воспитанием детей.

– Мой дорогой отец, твои дети видели тебя только за обеденным столом. А стало быть, ты был занят чем-то другим. Почему бы не написать роман о семье моей матери?

– Я ничего про них не знаю.

– Но ты же имел возможность за ними наблюдать!

За ужином, когда Томас спросил, где Клаус, Катя с Эрикой тревожно переглянулись.

– Он нездоров, – ответила Катя.

– Должно быть, в Нью-Йорке гулял ночь напролет? – спросил Томас.

– Мы встречались со старыми друзьями, – сказала Эрика, – обсуждали будущий журнал. Но он и тогда был нездоров.

– Он придет в норму, когда появятся журналисты из «Лайфа» и фотограф, – сказала Катя. – Он знает, что должен выглядеть соответственно. Поэтому решил отдохнуть.

– Приготовиться к тому, что о нашей счастливой и дружной семье напишут очерк, – сухо заметила Элизабет.

– Мы будем улыбаться, – сказал Томас. – Это меньшее, на что мы способны.

– Боргезе американский гражданин? – спросила Эрика у Элизабет.

– Да, – ответила та.

– Прекрасно. Несколько лет назад я встречала его на какой-то конференции. Приди мне это в голову, я бы сама за него вышла, – сказала Эрика, – а ты могла бы выйти за Одена.

– Я никогда не хотела выходить за Одена, – серьезно ответила Элизабет.

– Как и я, – сказала Эрика, – однако скоро он будет здесь, чтобы позировать фотографу как полноправный член счастливого семейства. Господи, если бы они знали!

– Уверена, мы ничем не отличаемся от других счастливых семейств, – промолвила Катя.

Эрика посмотрела на Томаса, и они изобразили скрытый смех.

Томас был рад приезду Эрики, но, судя по ее беспокойному поведению за столом, а после в гостиной, надолго задерживаться она не собиралась. По мнению Томаса, Эрика приехала не только чтобы их повидать, но и для того, чтобы получить деньги на путешествие или новый замысел, а еще заставить его ощутить вину за недостаточную вовлеченность в антифашистское движение. Покончив с делами, она снова умчится. На краткий миг Томасу пришло в голову, что он мог бы уехать вместе с Эрикой, оставив Катю и Элизабет в тишине и покое Принстона. Ему наверняка понравилось бы путешествовать с дочерью, греться в лучах ее энергии, ложиться за полночь, знакомиться с новыми людьми.

Впрочем, Томас знал, что этот порыв пройдет. Скоро он затоскует по уединению кабинета и своей одинокой постели.

Среди ночи их разбудил Клаус, уронивший в своей комнате на чердаке какую-то мебель, а затем принявшийся шумно спускаться по лестнице. Томас слышал, как Катя его отчитывает. Он встал, только когда Клаус прикрикнул на мать, а затем к перепалке присоединилась Эрика.

– Я просто решил спуститься, чтобы сделать себе бутерброд, потому что проголодался, – сказал Клаус. – Не понимаю, чего вы подняли шум.

– Мы подняли шум, – ответила Катя, – потому что здесь тонкие стены и ты перебудил весь дом.

– Разве я виноват, что этот дом дурно построен? А еще в чем вы меня обвините?

– Клаус, ешь свой бутерброд, – твердо сказала Эрика, – и отправляйся в постель.

– Я вообще не хотел сюда приезжать, – сказал он. – Ты же знаешь, я не ребенок.

– Ты ребенок, любовь моя, – сказала Эрика почти с неприязнью. – Ты непослушный юнец. Поэтому успокойся и дай нам выспаться.

Томас вернулся в спальню, но заснуть не получалось. Он спрашивал себя, что случилось бы с Клаусом и Эрикой, не приди Гитлер к власти. Был момент после войны – им тогда еще не исполнилось двадцати, – когда Эрика с Клаусом как нельзя лучше соответствовали духу времени: своей открытой бисексуальностью, любовью к публичности и скандалам, неутолимой жаждой славы.

Время от времени они возвращались домой в Мюнхен, возбужденные, пресыщенные, неугомонные, имеющие собственное суждение обо всем на свете и всегда готовые отправиться в новое путешествие, вызывая у Томаса зависть.

Интересно, спрашивал себя Томас, оставайся Германия стабильной и открытой к инакомыслию, благоденствовали бы в ней Эрика с Клаусом? Даже когда им было под тридцать, он не имел на них никакого влияния. В те годы, когда Клаус публиковал первые романы и статьи, он почти не замечал Томаса, а Эрика считала отца слишком степенным и старомодным, слишком консервативным и пессимистичным. Куда больше времени Клаус проводил с дядей Генрихом, которого обожал.

Сегодня его старшие дети вернулись на его орбиту потому лишь, что нуждались в деньгах, думал Томас. Возможно, им также хотелось на время обрести приют в родном доме, пока их собственный мир катился в пропасть.

Они жили вне своего языка, вне своей страны. Это было несложно в Амстердаме или Париже, но стоит им прискучить Америке, и она тут же от них отвернется. Томас был в этом уверен. Их свободные нравы и радикальные политические взгляды не придутся здесь ко двору.

Сегодня Эрике и Клаусу было за тридцать, и никто больше не относился к ним как к невероятно одаренным молодым Маннам, скорее, как к людям, не сумевшим оставить никакого заметного следа, но желавшим, чтобы мир относился к ним с почтением, которого они не заслуживали. По мере того как угроза, исходившая от Гитлера, станет очевиднее, скоро их вечное «А мы вам говорили!» всем наскучит. Томас был уверен, что пройдет совсем немного времени и никому не будет дела до того, о чем вещают эти бывшие вундеркинды.

Было условлено, что в день приезда репортера и фотографа Оден с другом Ишервудом отобедают у Маннов в Принстоне. Клаус и Эрика заберут их на железнодорожной станции.

Однако Эрика вернулась в одиночестве. Отец встретил ее в вестибюле.

– А где гости? – спросил он.

– Решили поплавать.

– Где?

– В бассейне. Оден говорит, что иногда садится на поезд и приезжает сюда поплавать. Клаус тоже знал про бассейн. Когда я спросила, есть ли у них плавки, они заверили меня, что есть, но я точно знаю, что у Клауса их нет.

– Может быть, они возьмут напрокат, – сказал он.

– Это же негигиенично!

– Насколько мне известно, твой муж не слишком печется о гигиене. У него в избытке других достоинств, но только не это.

Наступило время обеда, но трое молодых людей так и не появились. В назначенное время Томас, Катя и двое их дочерей сели за стол, но вскоре переместились в гостиную с большими окнами.

– Люди из журнала «Лайф» прибудут сразу после обеда, – сказала Катя. – Женщина из офиса президента звонила мне дважды в день. Клаусу и Одену не стоило опаздывать.

– Тебе звонили из офиса Рузвельта? – спросила Эрика. – Невероятно!

– Не глупи, – ответила Катя. – Из офиса президента Принстона. Он гораздо важнее какого-то президента Соединенных Штатов. Кажется, университет решил выжать все из нашего пребывания.

– Прежде чем депортировать нас в Чехословакию, – сказал Томас.

– На пароходе, – добавила Эрика.

Наконец они появились, запыхавшись и почти падая с ног от усталости.

Разглядывая поэта, Томас решил, что тот напоминает ему бдительную рыжеватую и поджарую баварскую гончую, которая то выпрашивает еду, то привлекает к себе внимание тихим лаем.

Он улыбнулся Одену, пожал ему руку, затем поклонился его другу Ишервуду.

– Простите, что опоздали, – сказал Клаус. – Мы упражнялись.

– После плавания я словно заново родился, – сказал Ишервуд. – И готов снова принять этот мир.

Оден хозяйским взглядом оглядывал комнату.

– Чудесно наблюдать мальчишеские типы, – сказал он.

– Это хорошая первая строка, – заметил Ишервуд. – Александрийским стихом.

– Нет, ударение на «чудесно» не пойдет, – ответил Оден.

За обедом Томас заметил, как расслабленно себя чувствовали оба англичанина. Должно быть, привыкли к званым обедам или думают, что вернулись в одну из своих пресловутых частных школ. Клаус, напротив, был нервным и дерганым, несколько раз выходил из-за стола, по возвращении заговаривая с Оденом о своих планах издавать международный литературный журнал, который займется антифашистской пропагандой.

Он спросил, достаточно ли хорошо Оден знает Вирджинию Вулф, чтобы привлечь ее к сотрудничеству.

– Знаю ли я ее? Королеву Вирджинию? – переспросил Оден.

– Для первого номера мне нужны первоклассные авторы.

– В таком случае, – перебил Ишервуд, – напишите ей в Англию. Англия, Вирджинии Вулф. Думаю, второй такой нет.

– А что, если мы обнаружим ее двойников, пишущих для еженедельных журналов? Что будем делать? – спросил Оден.

– Разве ты ею не восхищаешься? – спросила Эрика.

– Еще как! – воскликнул Оден и заговорил пронзительным женским голосом с британским акцентом: – Она сама сорвет цветы, миссис Уэллоуэй, ее служанка Летиция и так с ног сбилась. О да, всенепременно! Что за день, свежий, как завитки волн, всех этих волн, что неопрятно плещут, так неопрятно, как капустные кочаны с их ненужными листьями, те, что лежат в полях, сырые и неприбранные, в полях, так странно молчаливых, так необычно гудящих во всей своей мрачной, сладостной, стремительной, головокружительной вертикальности, или, спросила миссис Уэллоуэй, горизонтальности?[5] О да, я ею восхищаюсь!

– Это вы написали или она? – спросила Элизабет.

– Я был несправедлив к ней, – ответил Оден. – Миссис Вулф отлично впишется в антифашистский журнал. Сказать по правде, не знаю никого, кто вписался бы лучше. Видите ли, я ее старый поклонник.

Клаус отложил вилку и нож и снова попытался привлечь внимание Одена. Томасу было ясно, что Оден не принимает Клауса всерьез.

– Было бы чудесно заполучить ее эссе. А еще мы можем позвать молодых британских писателей. И иностранных.

– Иностранных, – повторил Оден.

– Мы можем печататься одновременно в Нью-Йорке и Лондоне.

– Это все будет по-английски? – спросила Катя.

– Можем также выпускать французское издание, – сказал Клаус. – И, может быть, нидерландское. У меня есть друзья в Амстердаме.

– Не будь болваном, – сказал Оден.

Томас почувствовал, что пора сменить тему.

– Вы знаете Принстон? – спросил Томас.

– Только бассейн, – ответил Оден. – Люблю бассейны.

Томас не был готов к насмешкам за собственным столом.

– Думаю, не стоит упоминать о бассейне журналисту из «Лайфа», который скоро сюда прибудет. Советую вам вести себя благоразумнее.

Томас бросил на Одена испепеляющий взгляд.

– А что не так с бассейном? – спросила Элизабет.

– Нормальный бассейн, – ответил Томас. – Гордость принстонских властей.

Он с вызовом смотрел на Одена.

– Мы с Магомедом, – сказал Оден, показав на Ишервуда, – обсуждали кое-что в поезде, и мне захотелось уточнить. Мы считаем, есть три значительных немецких писателя: Музиль, Дёблин и наш хозяин. Они дружат?

– Нет, – ответила Эрика. – Они все очень разные.

– Значит, враждуют? – спросил Оден.

Томас был уверен, что над ним смеются. Он уставился в одну точку, разглядывая сад.

– Мы просто интересуемся, – сказал Ишервуд.

– Когда у моего мужа на лице появляется такое выражение, – сказала Катя, – это уже не важно.

– Мы виделись с Михаэлем в Лондоне, – перебил Клаус. – Он проникся сильной неприязнью к Гитлеру. Настоящей личной неприязнью.

– Неужели совсем плохи дела? – спросил Оден.

– Личной? – добавил Ишервуд, взглянув на Одена в поисках поддержки.

– Да, – ответил Клаус. – Он с детства обещал себе, что при первой возможности удерет в Америку, чтобы быть подальше от отца, а теперь, из-за Гитлера, когда он наконец туда добрался, отец оказался там раньше. И будет встречать его в порту.

И Клаус захихикал.

Томас чуть не заявил во всеуслышание, что оплатил проезд не только Михаэлю, но и его невесте, а также выхлопотал им визы. Вместо этого он с каменным выражением лица посмотрел через стол на жену, которая возвела очи горе, когда Клаус начал очередную историю.

После обеда, пока они ждали репортера и фотографа, Ишервуд подошел к нему и заговорил по-немецки. Некоторое время Томас прислушивался, в конце концов заключив, что способ Ишервуда говорить по-немецки может пригодиться изучающему английский. Тот просто подставлял в английское предложение немецкие слова, произнося их со страдальческим видом. Несмотря на его низкорослость, Ишервуда было сложно обвинить в недостатке самоуверенности.

Томасу пришло в голову, что с 1933 года ему нечасто приходилось кому-то грубить. Одной из мук, уготованных изгнаннику, была необходимость все время улыбаться и стараться пореже открывать рот. Однако сейчас он не видел повода не нагрубить. Томас был у себя дома, а в манере этого маленького англичанина было нечто столь оскорбительное, что смолчать было решительно невозможно.

– Боюсь, я вас не расслышал, – сказал Томас по-немецки.

– О, у вас проблемы со слухом? – спросил Ишервуд.

– Ни в коей мере.

Он говорил медленно, чтобы Ишервуд расслышал каждое слово.

– Не могли бы вы вместе с вашим другом, или моим зятем, называйте как хотите, показать себя с лучшей стороны, когда появятся репортер и фотограф? Вы способны сделать над собой усилие и некоторое время вести себя как нормальные люди?

Ишервуд выглядел удивленным.

– Вы меня поняли? – спросил Томас по-английски. И легонько ткнул Ишервуда в грудь.

Лицо Ишервуда помрачнело; он быстро отошел и принялся болтать с Элизабет.

Томаса изумило, как поменялось поведение Ишервуда и Одена, когда прибыли репортер и фотограф. Никаких шуток и ухмылок. Они расправили плечи, и даже их пиджаки уже не казались такими мятыми, а галстуки – такими кричащими. Когда их пригласили для общей фотографии, Томас увидел, что эти двое привыкли к фотосъемке и им это нравится. Известность делала их более уравновешенными и услужливыми, менее ехидными.

Журнал хотел семейное фото. Они по очереди позировали фотографу, Оден и Эрика изображая молодых супругов, Клаус и Эрика – нежных сына и дочь, Томас и Катя – идеальных родителей.

Фотограф попросил их пошутить, и они подчинились. Затем велел Томасу, отцу семейства, встать в центре, таким образом, что справа на диване расположились трое, включая Ишервуда, а слева тоже трое на низких табуретах. Много снимков было сделано, и всякий раз их просили держаться расслабленно и естественно.

Когда репортер спросил, какое отношение Ишервуд имеет к их семье, Эрика буркнула, что он их сутенер.

В кабинете они снимали письменный стол Томаса, поглядывая на картину Гофмана, но спросить не решились. Едва ли подобная картина вписывалась в образ стабильности и гармонии, который желал создать Томас. Вместо нее фотограф снял коллекцию его граммофонных пластинок, его трости, медали и награды.

Томас дал понять репортеру, пока фотограф слушал и делал снимки, что хочет получить американское гражданство. Он говорил, как ему нравится Принстон и как часто он бывает в Нью-Йорке с женой и дочерью на концертах классической музыки. Он с энтузиазмом вещал о литературных вечерах, которые они устраивают в Принстоне, подчеркивал свою любовь к порядку и насущную необходимость проводить каждое утро за письменным столом в кабинете.

Томас не стал возражать, когда репортер назвал его самым значительным антифашистским писателем и оратором в мире, но подчеркнул, что в Америке ищет покоя, не забывая, однако, о долге, особенно сейчас, когда столько его соотечественников пребывают в опасности, и о том, как много поставлено на карту. Томас особо подчеркнул, что не хочет вовлечения в политическую борьбу. Его задача – воздерживаться от разнообразных споров, чтобы сосредоточиться на главной дискуссии о свободе и демократии. И это единственная дискуссия, в которую стоит вступать.

Томас был рад, когда все закончилось, и с облегчением закрыл за гостями двери кабинета. Он не хотел, чтобы Клаус с приятелями услышали то, что звучало высокопарно и самодовольно даже для его собственных ушей. Однако он знал, что статью прочтут в Вашингтоне, равно как в Принстоне и Нью-Йорке, и хотел, чтобы там его воспринимали всерьез.

Ему пришлась по душе вдумчивость корреспондента. Это было таким облегчением – беседовать с человеком, который каждую минуту не язвил и не насмешничал, как Оден, поддерживаемый своим дружком Ишервудом, не капризничал и не раздражался, как его сын. Это напомнило Томасу его беседы с принстонскими студентами – многие из молодых людей отличались глубокомыслием, и все как один относились к нему с почтением. Во время интервью Томас успел забыть, что следует быть начеку. Вопросы были простыми и без подвоха. Оказалось, представить его американскому потребителю без лишней шумихи не так уж сложно.

Когда он вернулся в гостиную, там уже не было Кати с Элизабет. Клаус, Эрика, Оден и Ишервуд о чем-то горячо спорили, но, увидев его вместе с фотографом и репортером, принялись безудержно хохотать. Скорей бы эти двое англичан вернулись в Нью-Йорк, подумал Томас.

Однако им пришлось дождаться отъезда журналистов, которым было сказано, что примерный муж Оден остается в Принстоне с женой, в то время как Ишервуд просто гость. У журналистов должно было создаться впечатление, что счастливая семья собиралась отужинать, после чего, возможно, заняться чтением вслух.

Придется задержаться, прошептал Оден, когда фотограф и репортер отбыли.

Томас проследовал в кабинет, сказав Кате, которую встретил в коридоре, что не намерен прощаться с гостями. Однако он наблюдал в окно, как они садились в автомобиль. Эрика должна была отвезти их на станцию. Даже закрывая дверцы и выкрикивая слова прощания, они продолжали хохотать. Нетрудно догадаться, что насмехались они не только над разыгранной с их участием имитацией семейной идиллии, но и над самим хозяином дома. На их месте я бы тоже над собой посмеялся, подумал Томас. Но вместо этого уединился в кабинете, тишина которого после отъезда гостей показалась ему еще более умиротворяющей.

Когда спустя месяц после его визита в визовый департамент от них по-прежнему не было вестей, Томас поделился с Катей своим беспокойством.

– Я уже с этим разобралась, – сказала она.

– С женщиной, которая считает, что Чехословакия находится на морском побережье?

– Слишком много чести. Я отправилась прямиком к президенту Принстона, предварительно пополнив запас патронов. Я возобновила старое знакомство с Эйнштейном и узнала, что эта женщина и его водит за нос. Получив его благословение, я без приглашения явилась в офис президента и потребовала, чтобы меня принял доктор Доддс. Когда меня спросили о цели визита, я ответила, что у меня срочное дело, которое касается Альберта Эйнштейна и Томаса Манна.

– И он тебя принял?

– Они настаивали, что его нет в офисе. Тогда я заявила, что намерена дождаться его возращения, а они сказали, что его не будет несколько дней, и я посоветовала им воспользоваться телефоном. Они продержали меня в приемной целый час, после чего я пригрозила, что, если президент Доддс меня не примет, последствия для него и для всего Принстонского университета будут самые серьезные. Некоторое время они бегали вокруг меня, пока на сцену не выступил один из помощников президента. Молодой человек в пиджаке представился мистером Лоуренсом Стюартом. Он впустил меня в кабинет, и я рассказала ему о цели своего визита. Боюсь, заявил мне мистер Стюарт, что Принстон вынужден придерживаться общих для всех правил.

Катя, до тех пор сидевшая за обеденным столом, встала и, чтобы сделать рассказ еще драматичнее, указала на Томаса, как на предполагаемого мистера Стюарта, а сама приготовилась изображать несколько более устрашающую версию самой себя.

– Я сказала: «Мистер Стюарт, я представляю интересы Альберта Эйнштейна и Томаса Манна. Вы о таких слышали?»

«Да, фрау Манн».

«У вас есть пиджак поприличнее?»

«Простите, я вас не понимаю».

«А как насчет хорошего парикмахера?»

«Фрау Манн, я не понимаю, почему вы задаете мне такие вопросы».

«Я объясню. Я советовала бы вам отправиться домой, облачиться в свой лучший пиджак и постричься, потому что скоро сюда явятся репортер и фотограф из журнала „Лайф“, чтобы написать о вас статью и сделать снимки человека, который превратил в ад жизнь Альберта Эйнштейна и Томаса Манна в Америке. У вас есть жена и дети?»

«Да, есть».

«Когда они увидят эту статью, они ей не обрадуются. Фотограф и репортер были у нас недавно, и мне достаточно одного звонка, чтобы они вернулись и набросились на вас. Одного звонка!»

– Ты в самом деле сказала «набросились»?

– Да, я заранее все отрепетировала с секретаршей Эйнштейна мисс Брюс.

– А дальше?

– Мистер Лоуренс Стюарт попросил меня прийти на следующий день и встретиться с его коллегой. На следующий день я вернулась, и они были сама любезность. Нам с мисс Брюс уже прислали анкеты. Мы общались исключительно с офисом президента, и больше ни с кем. Скоро нам пришлют документы на получение визы, и тебе останется только их подписать. Мы с мисс Брюс тщательно все проверили. На следующей неделе меня даже пригласили встретиться с президентом Доддсом.

– Стало быть, все устроилось?

– За исключением одного, – сказала Катя. – Это дело не давало Эйнштейну спокойно спать по ночам, а теперь у него свалилась гора с плеч. Он обнял меня и сказал, что, если я когда-нибудь задумаюсь о разводе, он всегда к моим услугам.

– Он сделал тебе предложение?

– Ну, почти. В комнате была мисс Брюс, поэтому он говорил уклончиво. Однако, когда она нас оставила, он подошел и прошептал мне на ушко, что, раз уж я так успешно разрешила эту проблему, может быть, нам стоит разрешить еще одну, которая доставит удовольствие нам обоим, если я понимаю, о чем он толкует. Затем он взглянул мне прямо в глаза и подмигнул. Я думаю, он истинный гений.

– «Е» равняется «старый козел».

– Да, на пути домой я тоже об этом размышляла.

– Мы должны пригласить его на ужин. Думаю, я с радостью снова с ним пообщаюсь. И раз уж нам придется смириться с тем, что в нашей семье завелся один старый козел по фамилии Боргезе, можно пригласить другого, чтобы попривыкнуть.

– Я думаю, Эйнштейн одинок. А еще мы должны пригласить мисс Брюс. Она страстная твоя почитательница. Трижды прочла «Будденброков» и будет счастлива с тобой познакомиться. Только не следует оставлять меня надолго наедине с Эйнштейном. Он совершенно очарователен, а у нас и без этого хватает хлопот.

– Да, думаю, не стоит усугублять их твоим побегом.

– Интересно, куда бы мы отправились? – спросила Катя, словно не в первый раз размышляла о своем будущем в широком мире. – Впрочем, пока документы не готовы, не будем торопить события. Мне нравятся его усы и глаза, но, на мой вкус, он слишком лохматый. Первое, что я сделаю, – это заставлю его подстричься.

Она пересекла комнату, нежно чмокнула Томаса в щеку и вышла.

Глава 11

Швеция, 1939 год

За несколько недель до начала войны Томас в компании Кати и Эрики читал лекции и давал интервью в Голландии, а затем в Швеции. Читатели, журналисты, даже официанты и отельный персонал выглядели бодро и весело. Имя Гитлера было во всех газетных заголовках, но это продолжалось последние десять лет. Несмотря на страхи, Томас радовался, что они, пусть ненадолго, вырвались в Европу.

Томас перебирал в уме членов своей семьи. Элизабет в Принстоне готовилась к свадьбе. Клаус в Нью-Йорке пытался найти финансирование для журнала. Другие дети тоже были пристроены: Михаэль с невестой Грет получили американские визы; теперь Томас надеялся раздобыть визы для Моники с мужем. По возвращении он начнет готовить бумаги Голо, а также Генриха и Нелли, которая стала его женой; нужно вывезти их из Франции. Родители Кати, потеряв дом, картины, бесценную керамику и все сбережения, осели в Цюрихе. Катин брат Клаус дирижировал в Японии императорским оркестром. Клаус Хойзер, который регулярно писал Томасу, служил в торговой компании в Голландской Индии и, по его словам, пока у власти нацисты, в Германию возвращаться не собирался.

Между выступлениями Томас наслаждался августовским солнцем на пляже в голландском Нордвейке, любуясь продолжительными отливами на мелководье и трудясь над вступлением к новому переводу «Анны Карениной». Сейчас, когда он жил в роскошном отеле в шведском Сальтшёбадене, единственное, что его угнетало, – это холодный ветер, налетавший с моря после заката.

Вчера вечером за ужином они с Катей обсуждали возможность переезда в Лос-Анджелес вместе с Эрикой. Зима в Принстоне была слишком суровой, к тому же там они чувствовали себя отрезанными от мира.

– Невозможно вообразить место, более отрезанное от мира, чем Лос-Анджелес! – воскликнула Эрика.

– Нам там понравилось, – сказала Катя. – Я мечтаю гулять по утрам и любоваться солнечным светом. К тому же там много иностранцев, и мы не будем выделяться на общем фоне. В Принстоне люди иногда смотрят на меня так, словно я угрожаю американскому образу жизни.

– Вы действительно хотите переехать поближе к немецким писателям и композиторам? – спросила Эрика. – Там живет Брехт. Ты же ненавидишь Брехта.

– Надеюсь, у меня будет дом с достаточно высокими стенами, чтобы держать Брехта на расстоянии, – ответил Томас. – Но я не возражал бы иногда слышать немецкую речь.

Август близился к концу. Они не верили, что война неизбежна, однако пристально следили за новостями. После завтрака в номере спускались в вестибюль и ждали заграничных газет. Чтобы разобрать заголовки французских, приходилось попотеть. Британские газеты опаздывали на несколько дней, но и в них не было ничего, что предвещало бы скорую войну.

– Тем не менее кризис налицо, – говорила Эрика. – Читайте внимательнее. Это и называется кризис.

– Кризис продолжается с тридцать третьего года, – заметила Катя.

Как обычно, Томас писал по утрам, затем наслаждался долгим обедом с Катей и Эрикой, а после шел на пляж.

Когда Катя вошла к нему в номер и сказала, что объявили войну, Томас ей не поверил. Он позвонил своему издателю Берманну, который находился в Стокгольме. Тот подтвердил слова Кати. Вошла Эрика.

– Мы должны возвращаться в Америку, – сказала она.

Томас понимал: совсем скоро Швеция может стать для них ловушкой.

Он составил на бланке отеля телеграмму Агнес Мейер, прося ему позвонить. Он также решил телеграфировать Кнопфам в Нью-Йорк. Телефон портье не отвечал, и Эрика вызвалась сама отнести телеграммы на стойку и дождаться отправки.

Затем Томас перезвонил Берманну, попросив, чтобы тот связался со шведским посольством, которое обеспечит Томасу Манну срочную эвакуацию.

Он начал паниковать спустя несколько часов, когда портье сообщил, что его телеграммы вместе с пачкой других еще ожидают отправки, в то время как Эрику заверили, что телеграммы уже ушли. Тогда Томас попытался дозвониться до Вашингтона, но портье сказал, что международные линии недоступны.

Несколько раз он спускался в вестибюль, настаивая на том, что его телеграммы следует отправить в первую очередь. Вскоре у конторки портье собралась толпа постояльцев, требуя внимания. Рядом с портье стоял администратор, раздавая указания и прикрывая звонок рукой, чтобы никто из постояльцев не мог им воспользоваться. Томас видел, как носильщики с озабоченным видом выносили чемоданы к стоящим у входа автомобилям.

Несмотря на то, что творилось у стойки, остальные службы отеля продолжали работать исправно, словно ничего не происходило. Еду подавали вовремя. Оркестр исполнил перед ужином легкие вальсы и цыганские мелодии, а после ужина играл романтическую музыку.

На следующее утро завтрак подали в номер в назначенное время, яйца были приготовлены, как он просил, кофе свежесварен, салфетка хрустела, официант осторожно поставил поднос на столик у окна, чтобы Томас мог за завтраком любоваться солончаками, и поклонился. Форма на нем сидела безупречно, двигался он неторопливо и вальяжно, а его светлые волосы сияли в солнечном свете.

В ожидании новостей они продолжали обедать и ужинать за тем же столиком у окна подальше от оркестра. Перед тем как спуститься к обеду, Томас с Катей обсуждали у него в номере, какие еще звонки сделать, какие телеграммы отослать. Катя нашла носильщика, который знал немецкий и согласился переводить ей шведские газеты.

– Эта война затронет всех, – сказала она. – Ни один человек в Европе больше не может чувствовать себя в безопасности.

Томас спрашивал себя, обвиняют ли его Катя с Эрикой за то, что взял их в эту поездку. Обманчивая стабильность ввела его в заблуждение. А ведь Томас сам предупреждал о намерениях Гитлера, но, несмотря на знаки, грядущей войны не разглядел. Пока он прогуливался, читал, выпивал перед обедом с Катей и Эрикой, люди в форме с картами на столах и смертью во взоре замышляли вторжение. В их замыслах не было ничего тайного, они не раз заявляли о них вслух – настолько открыто, что Томас не верил в их искренность.

Если им удастся вернуться в Принстон, он использует все связи, чтобы перевезти остальных членов семьи через Атлантику. А о том, как, где и на что они будут жить, он подумает после того, как они доберутся до дома.

Томас поговорил по телефону с дипломатом, которого нашел Берманн. Его заверили, что при первой возможности их вывезут из Швеции. Он должен быть готов вылететь по первому зову.

Катя с Эрикой не отходили от телефона. У них были американские визы; все, что требовалось, – это самолет из Мальмё и места на пароходе, вероятно, из Саутгемптона.

С делано невозмутимым видом Томас стоял неподалеку от конторки портье в ожидании звонка или телеграммы, стараясь не выказывать паники.

Сидя за столом с Эрикой, Томас начал замечать, что ее настроение улучшилось; Эрику возбуждали открывающиеся возможности. Они с Катей все больше молчали, а Эрика, у которой был британский паспорт, взахлеб рассуждала о том, что может пригодиться в Лондоне, занимаясь пропагандой и журналистикой.

– Я могла бы вступить в британскую армию, – сказала она.

– Не думаю, что можно вот так взять и вступить в британскую армию, – возразила Катя.

– Идет война. Я уверена, это не составит труда.

– И что ты будешь там делать? – спросил Томас.

– Я могла бы заняться информацией и дезинформацией, – ответила Эрика.

Томасу пришло в голову, что до сих пор будущее Эрики представлялось ей весьма туманным. Ее дни на сцене миновали; она так и не стала настоящей писательницей. Ее опубликованные книги об ужасах нацизма продавались не слишком хорошо, заставляя подозревать автора в сочувствии коммунистам. Едва ли Эрика могла рассчитывать долгое время выступать в Америке с публичными речами. Зато во время войны умные молодые женщины будут в цене. Навыки, которыми обладала Эрика, – ее энергия, знание немецкого, свободное владение английским, ее приверженность демократическим ценностям, – наверняка будут востребованы. К тому же она была одинока и никак не связана с Оденом. Возможность самореализации заставляла глаза Эрики гореть ярче, а голос звучать звонче.

С приближением ночи Томас начинал задумываться о том, что может им грозить, если их вынужденное пребывание в Швеции затянется. Гитлеру не составило труда завоевать Чехословакию и Польшу, и скоро глаза его генералов обратятся к Скандинавии. После вторжения имя Томаса Манна будет среди первых в списке тех, кого следует депортировать в Германию. И никто не станет вмешиваться. Он уже видел заголовки американских газет с его именем и требованиями к нацистам сообщить о его местонахождении. Писатели станут подписывать петиции о его освобождении. Он и сам неоднократно такие подписывал. Но каковы бы ни были благородные намерения подписантов, смысла в таких петициях было мало.

Оставаться в Швеции было решительно невозможно. Однако авиарейсы были переполнены, и никто не знал, можно ли забронировать билеты. Дипломат не звонил. Обращение к шведскому Нобелевскому комитету осталось без ответа. Томас не был уверен, что его ежедневные телеграммы Агнес Мейер уходят из отеля. Молчал и Кнопф. Портье, завидев Томаса, старались не поднимать глаз.

Когда однажды днем в его номере зазвонил телефон, Томас решил, что Катя или Эрика хотят напомнить ему об обеде. Услышав женский голос, говорящий по-английски с сильным акцентом, он решил, что это кто-то из персонала – в отеле было заведено спрашивать, не желает ли гость, чтобы ему перестелили постель или убрали номер.

Томас не сразу понял, что это Агнес Мейер звонит ему из Вашингтона.

– Не понимаю, почему вы не отвечаете на мои телеграммы, – сказала она, когда поняла, что трубку взял Томас, и переключившись на немецкий.

– Я не получал никаких телеграмм.

– А мне в отеле сказали иначе.

– Они не доставляли мне никаких телеграмм.

– Это было непросто. Весьма непросто. Мне пришлось связаться со шведским посольством здесь и в Стокгольме, а затем использовать связи в высшем эшелоне британской дипломатической службы. Мой муж в ярости, он не понимает, что вы делаете в Европе.

– Нам нужно отсюда уехать.

– Уехать? Скажите лучше, бежать со всех ног. Вам позвонят, и сразу после звонка вас будет ждать автомобиль, который отвезет вас в аэропорт Мальмё, оттуда вы вылетите в Лондон, а после своим ходом доберетесь до Саутгемптона. Вам забронированы билеты первого класса, но большого комфорта не ждите.

– Я невероятно вам благодарен.

– Как только окажетесь в Америке, я вас жду. Больше не пытайтесь меня избегать.

– У меня и мысли не было вас избегать. С нами свяжется кто-то из шведских властей? Вы знаете его имя?

– Я нашла одного дипломата. Он заверил меня, что вскоре вам позвонят. Я не стала уточнять его имя.

– Мне остается ждать звонка в номере?

– Вы должны сидеть на чемоданах. Как я сказала, это было чрезвычайно непросто устроить.

– Мы очень вам благодарны.

– Еще бы.

– Вы можете назвать номер телефона или человека, к которому я смогу обратиться, если ожидание затянется?

– Вы мне не доверяете?

– Я же сказал, я вам благодарен.

– Тогда готовьтесь и скажите жене и дочери, чтобы готовились. Не думайте, что вас будут ждать. Те дни прошли. Я заверила их, что с визами у вас все в порядке. Ваша дочь еще замужем за тем английским поэтом?

– Да.

– Пусть не вздумает разводиться. По крайней мере, пока не доберется до Америки.

На это Томас не ответил. Ее тон живо напомнил ему, почему он старался избегать Агнес Мейер.

– Не опоздайте на самолет, – сказала она.

– Не опоздаем. Я немедленно дам знать жене.

– И сразу ко мне, слышите?

– Непременно.

На следующий день, собрав багаж, они с утра ждали в вестибюле отеля, как им велел по телефону чиновник из шведского Министерства иностранных дел. Прибывший молодой дипломат взглянул на чемоданы и покачал головой.

– Их придется отправить отдельно, – сказал он. – Берите с собой только самое необходимое.

Катя попыталась возразить, но молодой дипломат отвернулся от нее и заговорил с Эрикой:

– Если хотите успеть на самолет до Лондона, багаж придется оставить на хранение. Автомобиль не будет ждать. У вас десять минут, чтобы все устроить, иначе вы опоздаете.

Они принялись доставать вещи, без которых не могли обойтись в дороге. Письма Хуго Вольфа, биография Ницше и все заметки Томаса уже лежали в большом портфеле. Катя переложила несколько его рубашек и белье к своей одежде и туфлям. Несколько раз под взглядом дипломата Эрике пришлось открывать чемоданы в поисках вещей, которые казались ей совершенно необходимыми. И только после того, как отец заверил ее, что издатель перешлет им багаж, она перестала суетиться и осталась стоять с маленькой сумочкой в руке.

Томас с Катей подошли к конторке портье, чтобы договориться насчет багажа, но им было сказано, что придется дождаться администратора – камера хранения переполнена чемоданами постояльцев, которые отбыли на прошлой неделе. Когда Томас вытащил крупную купюру, высокий швед за стойкой холодно заявил, что денег они не берут, и повторил, что герру Манну придется дождаться администратора.

Молодой дипломат проявлял все большее нетерпение.

– Садитесь в машину, – сказал он. – Нам давно пора в аэропорт.

Томасу объявили, что оставить багаж в вестибюле нельзя. Придется дождаться администратора: кроме него, никто не может принять на хранение багаж отбывающих гостей.

Катя настояла, чтобы Томас, Эрика и дипломат садились в автомобиль, который ждал с включенным двигателем, а она разыщет администратора.

Они молча сели в машину, и дипломат сказал, что, если фрау Манн не появится, придется оставить ее в гостинице, а раздобыть место на следующий рейс будет непросто.

– Моя мать ищет администратора, – сказала Эрика.

– Ваша мать подвергает опасности ваше путешествие, – возразил дипломат.

Наконец раздраженная Катя села в машину.

– Администратор, который, разумеется, был все время на месте, сказал, что мы такие не одни. А когда я заявила ему, что мой муж получил Нобелевскую премию по литературе, просто пожал плечами. Я и не знала, что шведы такие. Пришлось оставить ему наш адрес и адрес Берманна и пригрозить, что он лично ответит перед шведским королем, если из чемоданов пропадет хоть один предмет.

Автомобиль тем временем тронулся с места. При упоминании шведского короля Томас толкнул Эрику в бок, но не улыбнулся.

Молодой дипломат обратился к ним с переднего сиденья:

– Я должен проинформировать вас, что, поскольку некоторое время полет будет проходить над немецкой территорией, самолету придется лететь низко. Это опасно и сопряжено с риском.

– А почему он должен лететь низко? – спросила Эрика.

– Это условие, которое выдвинули немецкие власти. Вчера рейс сопровождал немецкий самолет.

– А иначе нельзя? – спросила Катя. – Может наш самолет выбрать другой маршрут?

– Боюсь, что нет. Если вы настроены немедленно покинуть Швецию. Самолет приземлится в Амстердаме для дозаправки, но никто не сможет покинуть его или подняться на борт.

В самолете Катя настояла, что должна сидеть у иллюминатора, а Томасу и Эрике лучше занять боковые сиденья.

– На вид я заурядная дама средних лет, и никому нет до меня дела, – сказала она. – А вам лучше зарыться носом в книгу, пытаясь выглядеть как можно невиннее.

Самолет был переполнен, пассажиры пытались втиснуть багаж в верхние отсеки. Когда одна женщина принялась кричать, что ее чемодан не помещается, ей было сказано, что в таком случае придется его оставить. Когда она начала спорить с бортпроводником, другие пассажиры стали возмущаться, что она задерживает вылет.

Наконец, яростно откинув крышку, женщина вытащила из чемодана туфли, флакон духов, какую-то одежду и бросила их на сиденье.

– Если хотите, можете забрать себе остальное, – с вызовом заявила она. – Придется путешествовать, не меняя белья, если вы этого добивались.

– Надеюсь, эта дама не собирается вместе с нами пересекать Атлантику, – заметила Катя.

Пропеллеры начали вращаться, не успели закрыться двери. Томас верил: еще один день – и было бы поздно. Они не спросили, есть ли у немцев список пассажиров, но в любом случае такой список было нетрудно раздобыть, – всегда нашелся бы швед, симпатизирующий нацистам, который сообщил бы им, что Томас Манн находится на борту. Вероятно, о нем знало немалое количество чиновников.

Когда самолет поднялся в воздух над Мальмё, Томас подумал, что сейчас самое время помолиться. Но он не молился, поэтому придется обратиться к книге. Он не будет отрывать глаз от страниц до самого Лондона.

Только однажды, когда самолет тряхнуло, Томас позволил себе минутную слабость. Он протянул руку через проход, и Эрика сжала его ладонь. Катя взглядом дала ему понять, чтобы он не поднимал голову от книги.

Томас отдавал себе отчет, что страхи, которые он испытывал, разделяли многие. Однако их не похищал из роскошного отеля правительственный чиновник, чтобы посадить в самолет, летящий на запад. Им было не у кого просить помощи. Его страхи были бледной тенью их страхов.

Когда самолет начал снижаться, Эрика направилась к бортпроводникам. Вскоре она вернулась сообщить родителям, что они подлетают к Амстердаму и уже миновали воздушное пространство Германии. Самолет приземлится и простоит на взлетном поле в Амстердаме не больше часа.

В Лондоне они легко прошли паспортный контроль, но таможенный чиновник попросил Томаса открыть портфель и подозвал двух коллег. Катя с Эрикой начали что-то говорить, но им было велено молчать. Сначала чиновник пролистал две его книги, затем обратился к блокнотам, заполненным от руки.

– Мой муж писатель, – сказала Катя.

Игнорируя ее замечание, таможенный офицер что-то прошептал коллегам, и они исчезли во внутреннем помещении вместе с портфелем и паспортом Томаса. Пока Манны ждали, комната опустела.

– Надеюсь, дама с одним комплектом белья в конечном итоге обретет покой, – заметила Катя.

Томас посмотрел на Эрику, и они расхохотались. Их смех заставил Катю стать еще серьезнее.

– Это не шутки, – сказала она. – Думаю, это испытание повлияет на всю ее дальнейшую жизнь.

К тому времени, как чиновники вернулись, Катя присоединилась к хохоту. Томас пытался подавить смех.

– Мы должны спросить, сэр, что написано на этих страницах.

– Это роман, который я сейчас завершаю.

– По-немецки?

– Да, я пишу по-немецки.

Один из чиновников открыл блокнот и попросил Томаса перевести.

– Моя дочь переведет лучше.

– Но это же вы написали, сэр?

– Да.

– Тогда вы и переведите.

Томас начал медленно переводить.

– О чем это, сэр?

– Это из романа, который я пишу о немецком поэте Гёте.

– Когда вы в последний раз были в Германии?

– В тридцать третьем году.

– А куда направляетесь теперь?

– В Саутгемптон, – ответила Катя, – а после в Америку. У нас есть визы, и мы опоздаем на корабль, если нас будут задерживать.

Когда таможенные чиновники обнаружили нарисованную Томасом схему комнаты – стол в центре и наспех нацарапанные имена вокруг, – их сомнения углубились.

– Это для моего романа, – объяснил Томас. – Это рисунок столовой в доме Гёте. Смотрите, вот его имя, а это имена других людей за столом. Действие происходит в начале девятнадцатого века.

– Откуда вы знаете, кто сидел за столом? – спросил чиновник.

– Я не знаю. Я воображаю, где они могли сидеть и о чем говорить.

Один из чиновников всмотрелся в рисунок, нахмурил брови, повертел его в руке, словно это был стратегически важный документ.

– Он же писатель, – сказал один из его коллег.

– Писатель, который рисует карты, – вмешался третий и улыбнулся.

– До Ватерлоо доберетесь на автобусе, – сказал один из чиновников, вероятно старший. – А затем на поезде до Саутгемптона.

– Вам повезло с погодой, – добавил другой, улыбаясь и показывая в направлении выхода.

Томас с удивлением наблюдал из окна автобуса тишину и безмятежность английской сельской местности. Трава была зеленее, дороги ýже, небо голубее, а послеобеденная жара сильнее, чем он ожидал. Вдали он заметил ферму. Даже самые современные дома по обочинам дорог и дома в деревнях, которые они проезжали, навевали мысли о прохладе и свежести. Ничего старого, ничего ветхого. Когда они добрались до Лондона, он с изумлением разглядывал бесконечные пригороды, унылые ряды одинаковых домов, маленькие магазинчики. Англия казалась ему еще более чуждой, чем Принстон и Нью-Йорк. Он радовался, что ему не придется здесь поселиться. Возможно, ему пришлись бы по душе широкие площади и торговые улицы, но, когда они прибыли на вокзал Ватерлоо, времени хватило только для того, чтобы найти поезд до Саутгемптона.

Было очень непривычно путешествовать без багажа. Выйдя из автобуса, ты мог шагать на все четыре стороны и незачем было искать того, кто помог бы с чемоданами. Томас ощущал такую легкость, словно его отпустили на летние каникулы, и только сосредоточенное выражение на лицах Кати и Эрики заставило его воздержаться от шуток, когда они входили в здание вокзала.

В ожидании, пока Катя с Эрикой купят билеты, он наблюдал людей c противогазными сумками на плече. Англия вступила в войну. Томас внимательно всматривался в лица, пытаясь понять, что значили для этих людей свобода и демократия. Они без колебаний согласились противостоять Гитлеру и жить в постоянной опасности.

Скоро они узнают, что такое настоящий страх. Их города будут бомбить, их сыновья падут на поле боя. Он мог только смотреть на них. Томас не мог поведать им о Германии ничего, чего бы они не знали и не перечувствовали. Он был здесь вдвойне чужаком, немец, который возвращался в американское изгнание.

Когда в Саутгемптоне они прибыли в пароходную контору, им было сказано, что до отплытия «Вашингтона» остается несколько дней, и посоветовали найти гостиницу. Пока они шагали сквозь теплые сумерки под пронзительные крики чаек, которых, казалось, возмущало само их присутствие, Катя сказала, что надо связаться с Михаэлем и его невестой и уговорить их пересечь Атлантику, а еще убедить Монику с мужем последовать их примеру, как только получат визы.

Утром, добившись, чтобы персонал гостиницы перетащил в номер Томаса письменный стол, Катя с Эрикой отправились по магазинам, надеясь купить новые чемоданы или, по крайней мере, достаточно одежды, чтобы хватило до Америки. Томас слышал их смех, когда, вернувшись, они поднимались по лестнице.

Катя с Эрикой купили чемоданы, одежду, белье и обувь. В каждом магазине они объясняли владельцам, что сбежали из Германии, и те сбивались с ног, чтобы им угодить. Они также купили газеты и рассказали ему, что Геринг предложил Англии мир, на что британское правительство ответило решительным отказом. Все, кого они встретили, утверждала Катя, целиком и полностью поддерживают это решение.

– На улице к нам подошла женщина и сказала, что они освободят Германию, как в прошлой войне. Я не знала, что ей ответить, поэтому просто поблагодарила.

В номере Эрики, распаковав покупки, они снова принялись смеяться.

– Мы вспомнили о той бедняжке, которая лишилась всей одежды, – сказала Катя, – и теперь путешествует по миру, не меняя белья, и расхохотались, а одна очень серьезная продавщица решила, что мы смеемся над ней.

– Не удивлюсь, – заметила Эрика, – если она сдаст нас полиции как нежелательных иностранцев.

Она вытащила деревянную вешалку для полотенец с портретом королевской семьи.

– Я купила это Одену, – сказала она. – Чтобы видел, что теряет.

– Только посмотри, что у нас есть! – воскликнула Катя.

Она вытащила шерстяную майку с рукавами и длинные кальсоны. Шерсть была почти желтого цвета.

– В жизни такого не видела, – сказала Эрика. – И мы снова расхохотались прямо в магазине, когда я сказала, что Клаусу эта вещь придется впору.

– Видел бы ты белье, которое носят англичанки! – воскликнула Катя.

– Оно даже хуже немецкого, – добавила Эрика. – Словно специально придумано, чтобы разводить вшей. Не понимаю, как англичане это терпят!

После обеда они втроем отправились в порт узнать про пароход. Им сказали, что он отплывает через два дня, но билетов продано больше обычного. Компания разместит всех, но никаких личных кают, а женщин и мужчин придется разделить. Когда Катя спросила, можно ли доплатить за две каюты первого класса – одну для ее мужа, другую для них с дочерью, – ей ответили, что об этом не может быть и речи.

– Иначе на пароходе начнутся волнения. Это эвакуация, мадам. Мы возьмем на борт всех, у кого есть билеты. У нас в запасе не больше пяти-шести дней. А все удобства получите, когда доберетесь до Нью-Йорка.

В день отплытия на причале образовалась длинная очередь, пассажиры толкались, ходили слухи, что сегодня пароход не отчалит и все могут не сесть. Люди оглядывались, когда Манны заговаривали по-немецки, и они перешли на английский, пока Томасу не пришло в голову, что их акцент звучит еще подозрительнее. Утро выдалось жарким, присесть было некуда. Когда раздраженная Эрика принялась проталкиваться сквозь толпу в поисках того, кто распорядится, чтобы ее родителей пропустили без очереди, Томас обернулся к Кате:

– Мы же не думали, что будем так жить?

– Нам еще повезло, – ответила Катя. – Так теперь выглядит удача.

Эрика скоро вернулась с двумя членами команды.

– Вот мой отец, – сказала она. – Он болен. Мы стоим уже два часа. Он этого не переживет.

Члены команды разглядывали Томаса, который постарался придать себе изможденный вид. Вокруг зашумели, что не только у них одних есть престарелые родственники.

– Мы с матерью можем подождать, – громко заявила Эрика. – Но вы должны немедленно посадить на пароход моего отца.

Томас выглядел растерянным, словно не вполне понимал, что происходит. Он сознавал, что члены команды ожидали увидеть кого-то совсем дряхлого. Матросы пребывали в сомнениях.

– Идемте с нами, сэр, – сказал наконец один из них и мягко его подтолкнул.

Томасу пришлось дожидаться лоцманского катера. С собой он взял портфель.

– Дочь сказала, что у него больное сердце, – крикнул тот, кто его вел, и велел доставить Томаса на борт.

Его с немалым трудом погрузили на катер и, пожелав удачи, высадили на пароход. Пытаясь из последних сил держаться с достоинством, Томас уселся на первое попавшееся место, отметив про себя, что он далеко не первый пассажир, уже оказавшийся на борту.

Пошарив в портфеле, он вытащил блокнот и в ожидании Кати и Эрики принялся медленно вносить правку в роман о Гёте, позволяя разуму бродить вдали от тех мест, где он сейчас находился, подхватывая ритм предложений, которые написал вчера, воображая, что роман о любви престарелого поэта к юной деве утешит читателя, когда его книги снова будут востребованы в Германии.

Он продолжил работать, когда по громкоговорителю объявили посадку и толпа хлынула на борт. Томас понимал, что, если он останется на месте, Катя с Эрикой быстрее его найдут.

Ему предоставили каюту первого класса, которую пришлось делить с четырьмя другими мужчинами. Поскольку у Томаса была кровать, в то время как остальным пришлось довольствоваться койками и матрасами, попутчики сразу прониклись к нему злобой, которая только усилилась, когда выяснилось, что он немец. Двое мужчин были англичанами и переговаривались между собой, словно он их не слышал.

– Кто его знает, откуда он взялся, этот немец, – заметил один.

– Сбежал от Гитлера, – сказал его компаньон, – занял кровать и, не успеем ахнуть, начнет передавать своим шифровки.

– Ничего, скоро они запоют по-другому. Я видел, как в прошлый раз немцы сдавались в плен, и на это стоило посмотреть. Я сказал одному, что теперь они могут скинуть кайзера, повторил несколько раз, а ему хоть бы что. Не понимал ни слова по-английски или притворялся. Никогда не знаешь, что у немца на уме.

Единственное, чего хотелось Томасу, – это работать. По утрам, найдя ему место, Катя с Эрикой принимались гулять по палубе, с каждым кругом проходя мимо него. Когда ясным погожим вечером Томас предложил уступить место Кате, она почти с возмущением заявила, что тратит силы на поиск свободного места ради того, чтобы он мог писать, а не ради того, чтобы самой нежиться на солнышке.

Раньше мысль о том, что его судьба схожа с судьбой Гёте, не приходила Томасу в голову. Возможно, поэтому работа над книгой была так ему дорога и так затянулась. История невозможной любви, испытание желанием в зрелые годы. Он поднимал голову, обозревая обширное водное пространство, и в памяти всплывали имена и лица: покрасневший Армин Мартенс, обнаженный Вильре Тимпе, склонившийся к нему Пауль Эренберг, нежные губы Клауса Хойзера.

Окажись сейчас перед ним Пауль, плыви Клаус Хойзер на том же пароходе, что бы он им сказал? Какое послание прочел бы в их глазах в полутьме палубы в окружении многочисленных пассажиров? Томас вздохнул, вспоминая, как сжимал в объятиях Клауса Хойзера, как ощущал биение его сердца и участившееся дыхание.

Появились Катя и Эрика; Катя спросила, о чем он задумался.

– О книге, – отвечал он. – Думаю, как улучшить этот отрывок.

В последние дни плавания скученность на пароходе стала совершенно невыносимой, а вода для мытья почти закончилась. Двое его английских компаньонов с трудом сдерживались.

– Ты видал, как жена и дочка носятся с этим немецким слюнтяем? – спросил один.

– Не поймешь, женщина она или мужчина. Удивлюсь, если ее впустят в Америку.

Томас записал в блокноте английское словечко «слюнтяй», которого не понял, но Катя с Эрикой тоже его не знали.

Эрика настояла, чтобы, когда корабль пристал, их пропустили без очереди. Когда они сходили на берег под взглядами измученных пассажиров, которых оттеснили в сторону, чтобы дать пройти Томасу, его жене и дочери, он чувствовал их озлобленные взгляды. Это напомнило ему, как в Мюнхене после революции они с Катей спускались по ступеням оперного театра, шофер ждал, держа наготове Катино норковое манто и Томасово пальто, а обедневшая толпа, в тисках инфляции, взирала на них с затаенной ненавистью.

Внезапно ему пришло в голову, что среди этой толпы мог стоять Адольф Гитлер. Тому не хватило денег на билет, и он явился в надежде, что кто-нибудь уступит ему лишний подешевле. Зимние ночи в Мюнхене холодны. Томас воображал, как Гитлер видит рядом с шофером невозмутимых и холодных Маннов, стремящихся не уронить своего высокого статуса, кивающих знакомым, приветствующих тех, кто им ровня, как и следует людям их положения. Должно быть, в те вечера, когда давали Вагнера, Гитлеру страстно хотелось услышать «Лоэнгрина», «Мейстерзингеров» или «Парсифаля». Вместо этого он был вынужден наблюдать, как разряженные люди, купившие абонемент или снявшие ложи, выходят из автомобилей, а ему приходится вернуться в ночь несолоно хлебавши.

Томас проследовал вслед за Катей и Эрикой на паспортный контроль, его багаж нес носильщик. Их паспорта и визы проверили, но никто не озаботился досмотром чемоданов. Автомобиль, заказанный Кнопфами, уже ждал. Когда они уложили чемоданы в багажник, Эрика сказала, что задержится в Нью-Йорке. Ей нужно повидаться с Клаусом. Теперь, когда Британия вступила в войну, у них есть что обсудить.

– Ты знаешь, где он? – спросила Катя.

– Я знаю, что Оден в Бруклине. Он скажет мне, где Клаус.

Эрика заранее собрала небольшой саквояж для Нью-Йорка, остальной багаж отправлялся в Принстон. Томас внезапно осознал, что некому теперь биться за его права. В отличие от Эрики, такой вспыльчивой и деятельной, Элизабет спокойно дожидалась их в Принстоне. Слезы навернулись Томасу на глаза, когда он вспомнил, что совсем скоро его младшая дочь навсегда оставит родительский дом.

– Не плачь, – сказала Эрика. – Все ведь кончилось хорошо. Этот полет над Германией мне совсем не понравился.

– Ты не скажешь Клаусу, чтобы он нам позвонил? – спросила Катя. – А еще лучше, приехал погостить. Если найдет время.

– У меня для него есть превосходные желтые кальсоны. Скажу, что это подарок от нас от всех.

Спустя несколько дней Томас сел на пассажирский поезд до Трентона, чтобы пересесть на экспресс до Вашингтона, который останавливался южнее Бостона. Автомобиль, присланный за ним Агнес Мейер, ждал на станции. За день до этого миссис Мейер колебалась между тем, чтобы пригласить его с Катей пожить подольше в их загородном доме или чтобы он – уже без Кати – переночевал в их доме в Вашингтоне. Сошлись на втором варианте.

– Агнес Мейер незаменима в военное время или когда война на пороге, – сказала Катя. – Но обычно такие, как она, работают надзирательницами или снайперами.

Томас понимал, что ему придется просить Агнес содействовать Голо и Генриху с женой в получении виз и ускорении выдачи их для Моники и ее мужа. Он также хотел поговорить с Агнес о своем положении и о том, нельзя ли его улучшить, получив американское гражданство. В кармане у него лежал список европейских писателей, которые нуждались в помощи, кто в финансовой, кто хотел эмигрировать в Америку из Голландии или Франции, если Германия нападет на эти страны. В Принстоне его ждали душераздирающие письма от немецких художников, в основном евреев. Некоторые письма приходили прямиком в Принстон, другие ему пересылало издательство Кнопф. Их отправители свято верили, что Томас в состоянии их вытащить.

Никому из них не приходило в голову, что никакой реальной властью Томас не обладал. Его шапочное знакомство с Рузвельтом и работа в Принстоне не давали ему права хлопотать о выдаче виз всем и каждому. Однако приятельские отношения с Агнес Мейер – другое дело. По крайней мере, обратиться к ней за помощью было проще, чем к Рузвельту. Если придется к ней подольститься, так тому и быть. Томас был готов проводить с ней время, он позволит ей перевести свои выступления и готов внимать ее советам. Он даже не станет возражать, если она захочет написать о нем книгу.

Взамен ей придется его выслушать. Впрочем, поскольку Агнес не привыкла прислушиваться к кому бы то ни было, это будет непросто.

Агнес ждала его в большой гостиной. Стоило ей заговорить, и Томас понял, что она все утро репетировала свою речь. Сидя напротив нее, он чувствовал, что она обращается не столько к гостю, сколько к благодарной аудитории.

– Вам следует избегать темы вступления Америки в войну. Никто не желает об этом слышать, особенно от иностранца. Надеюсь также, вы доведете это до ваших старших сына и дочери. Америка сама в состоянии решать, какому курсу ей следовать. Сегодня она предпочитает наблюдать и не вмешиваться, и так же надлежит поступать нам всем. Полагаю, роман о Гёте будет принят благосклонно. Разумеется, не всеми. Я жду не дождусь этой книги, но надеюсь, ее не испортит эта женщина, миссис Лове-Портер, ваша так называемая переводчица. Лучше бы она посвятила себя переводам менее значительных писателей вроде Германа Броха, Германа Гессе или Германа Брехта.

– По-моему, Брехта зовут не Германом.

– По-моему, тоже. Это была шутка.

– Моя жена, я и моя дочь Эрика очень благодарны вам за то, что посодействовали нашему возвращению в Америку.

– Не ешьте много, впереди обед. Хотя мне известно, что вы любитель марципанов. Может быть, еще кусочек и немного чаю.

– Я понимаю, вы устали от моих просьб, – начал Томас.

– Сбор средств на благотворительность стал новой отраслью американской промышленности, – сказала Агнес. – Только на прошлой неделе я упомянула об этом в разговоре с мужем. Этот музей, тот музей, этот комитет, тот комитет, этот беженец, тот беженец. И разумеется, все достойны помощи.

Томас предпочел бы, чтобы Юджин Мейер присоединился к ним за обеденным столом. Человек он был недалекий, но его присутствие отвлекло бы Агнес, заставив реже перебивать собеседника и не менять тему разговора так внезапно.

Поэтому он был разочарован, когда Агнес заявила ему, что мужа нет в городе и они будут обедать вдвоем.

Мысль о том, чтобы провести с ней весь вечер, была невыносима, и Томас сказал, что должен посвятить несколько часов работе, потому что его роман близится к завершению.

– О, этот дом просто предназначен для работы! Никто вас здесь не потревожит. На этот счет всем даны строгие инструкции. Слуги уже знают, что у нас остановился знаменитый писатель. Я собрала их утром и сообщила им об этом. Вы можете приходить сюда когда захотите. Нужно будет написать об этом вашей жене. Вся эта современная роскошь в вашем распоряжении, и вы будете в полном уединении. Мой муж часто засиживается за письменным столом допоздна.

За обедом Томас не сильно продвинулся в своих планах. Агнес желала обсудить книгу на материале немецкой истории и культуры, которую он мог бы написать.

– Так мало людей здесь знают о европейской культуре, поэтому Фауст, Гёте или Ганзейская лига для них пустые слова.

Ему оставалось только соглашаться и время от времени отпускать краткие глубокомысленные замечания. Он начал тосковать по уединению, которое Агнес ему пообещала. Наконец посередине ее фразы Томас встал, надеясь, что она не обидится, но он был больше не в силах этого выносить. К тому же наверняка Агнес сможет продолжить речь, заготовленную для обеда, за ужином.

Спускаясь к ужину по роскошной лестнице, Томас не мог отрицать, что ему по душе богатство этого дома, дорогая обивка и тяжелая мебель, старая американская живопись, которую любовно собирала Агнес, ковры, дерево, натертое до блеска. На миг он почти ощутил к ней симпатию. Своей властностью Агнес напоминала ему старую Германию, его тетку и бабушку, званые вечера в любекском доме, где вырос его отец. У тех женщин было так мало реальной власти, что в ту власть, которую они имели, они вцеплялись железной хваткой. Слуги жили в страхе перед хозяйками, а повара привыкли к постоянному надзору.

В будущем, подумал Томас, возможно после войны, женщины, подобные Агнес, обретут истинное влияние. А если приставить Агнес вместе с Эрикой к какому-нибудь благородному делу, они способны свернуть горы. Он улыбнулся при мысли, что его дочь и Агнес вращаются на одной орбите. Вдвоем они могли бы править этим миром.

За ужином он снова убедился в чудовищной напористости Агнес, которая направляла разговор в свою сторону и не позволяла никаких отступлений. Она рассказывала ему о своих родителях, которые эмигрировали из Германии, о том, каким консервативным человеком был ее отец и как тяжело им жилось в тесной квартирке в Бронксе, не зная языка. Отец считал, что до замужества Агнес следует сидеть дома, оттачивая навыки ведения домашнего хозяйства. Он был против ее поступления в колледж. Поэтому Агнес обратилась за стипендией и была вынуждена подрабатывать, чтобы доплачивать за обучение. Она никогда не брала денег у отца.

– Я им ничем не обязана, – сказала она, – поэтому всегда делала только то, что хотела. Поехать в Париж, работать в газете, выйти замуж, не спросив их благословения. Все, что хотела.

Томас понимал, что нельзя просто перебить Агнес, заговорив о визах. Он спрашивал себя, не стоит ли написать ей записку, которую хозяйке доставят после того, как они разойдутся по комнатам, с просьбой переговорить утром перед его отъездом в Принстон.

По окончании ужина Агнес заявила, что, кажется, утомила его своими разговорами.

– Мне нечасто приходится разделять компанию самого выдающегося современного писателя, – сказала она. – В основном у нас бывают друзья мужа, скучные люди, а их жены еще скучнее. Недавно, когда мне пришлось оказаться в компании жен, мне захотелось попросить слуг распылить иприт.

Томас улыбнулся.

Агнес встала и подошла к столу в углу комнаты. Вернулась она с ручкой и папкой.

– Вы думаете, я вас не слушала, но вы ошибаетесь. По приезде сюда вы просили о помощи.

Томас кивнул.

– Ваш сын Михаэль с невестой сейчас в Лондоне, и у них есть американские визы. Кажется, он альтист, и я сумею устроить ему ангажемент в один из американских оркестров. Ваша дочь с мужем также в Лондоне, и, можете не сомневаться, скоро они тоже получат визы. Однако, насколько мне известно, ваш сын Голо в Швейцарии, и ваш брат со второй женой во Франции, и виз у них нет?

– Все верно. У вас потрясающая память.

– Я без труда добьюсь визы для Голо. Вам придется подписать обязательство, что вы готовы полностью его содержать. Этого довольно, пока он не женат.

– Я ему передам.

– Что до вашего брата, то мы устроим ему контракт с «Уорнер бразерс». А когда контракт будет подписан, он без труда получит визу.

– «Уорнер бразерс» согласятся подписать с ним контракт?

– Разве не ваш брат написал «Голубого ангела»?

– Он написал роман, по которому сняли фильм.

– В таком случае они заинтересуются сотрудничеством. Уж на годичный контракт он точно может рассчитывать.

– Вы уверены, что это получится устроить?

– Я когда-нибудь вас обманывала? – Агнес сложила руки и удовлетворенно улыбнулась. – А теперь ступайте в гостиную, и мы выпьем кофе.

В гостиной она села рядом с ним на диван. Папка по-прежнему лежала у нее на коленях.

– Я знаю, вы ждете чека. Все, кто сюда приходят, ждут чеков. Для кого?

– Есть много писателей, которым нужна помощь.

– Я выпишу один чек на всех. Он будет на ваше имя, и вы сами распределите деньги среди нуждающихся.

– Некоторые из них пребывают в настоящей опасности.

– Пожалуйста, в этот визит больше ни слова о деньгах. Чек принесут в вашу спальню.

– Я весьма вам признателен.

– Думаю, после Нового года вам следует прочесть цикл лекций. Я это устрою, но не забывайте, вы не должны призывать администрацию к войне с Германией. Ни в коем случае. Можете говорить о чем угодно, но президент не хочет, чтобы вы лишний раз возбуждали людей. В следующем году у него перевыборы. Поэтому вам не следует поднимать тему вступления Америки в войну.

– Президент? Откуда вы знаете?

– Мы с Юджином с ним близки. И именно так он чувствует. И повторюсь, не забудьте сказать об этом дочери. Поскольку в сознании людей наши с вами имена связаны, меня обвиняют в любом ее неосторожном слове. А она не стесняется в выражениях!

– У нее есть собственное мнение.

– Она хоть видится с этим своим мужем?

– Эрика в Нью-Йорке.

– От Нью-Йорка все беды. Так любит говаривать мой муж. Люди здесь недовольны вашей дочерью даже больше, чем вашим сыном.

– Они оба известны своей бескомпромиссностью.

Агнес раздраженно вздохнула:

– Да уж, они не таятся.

Агнес отхлебнула кофе.

– Так мы договорились? – спросила она.

На свадьбе Элизабет в ноябре Томас вел себя безупречно. Он тряс руку Боргезе и целовал невесту на виду у всех, кто присутствовал на церемонии в церкви принстонского кампуса.

Раздражал его только Оден, написавший по случаю свадьбы стихотворение, которого Томас почти не понял, а после церемонии, шагая рядом с ним к дому на Стоктон-стрит, заметил, глядя на Клауса, шедшего впереди:

– Для писателя сыновья всегда обуза. Словно материализовался персонаж твоего романа. Вы знаете, мне нравится Клаус, но некоторые называют его Придаточным Манном, хотя это жестоко, слишком жестоко.

Томас не понял, что он имел в виду, но до конца дня старался избегать Одена.

Катя предупредила Эрику, чтобы она не обижала Элизабет и не сказала чего-нибудь лишнего. Эрика поведала родителям, что ее приятель встретил в нью-йоркском ресторане ее сестру, которая ужинала с мужчиной. Приятель счел его женихом Элизабет.

– Свечи, перешептывания, сплошная романтика, – сказала Эрика. – Однако, когда он подошел их поздравить, оказалось, что мужчина – не кто иной, как Герман Брох. Кажется, им не понравилось, что их застали вместе. Судя по всему, Элизабет по душе пожилые писатели-эмигранты. Если бы она просто сидела дома вместе с отцом – первым среди них, – у нас было бы куда меньше хлопот.

– Она влюблена в Боргезе, – возразила Катя. – Уверена, твой приятель ошибся.

На Рождество Томас попросил, чтобы Элизабет с мужем поселили в мансарде – ему не хотелось пересекаться с Боргезе в коридоре у дверей спальни.

В первое утро, лежа в кровати, Томас услышал, как Боргезе прокашливается, затем он включил кран. Томас понял, что ванная, которую выделили молодоженам, находится как раз над его спальней. Сначала до него доносился только шум воды, затем он услышал, как мужчина мочится в унитаз, причем так долго и громко, что скрыть этот звук половицы бессильны.

Представив Боргезе, который без стеснения справляет нужду в его ванной, Томас ощутил тошноту. Даже после того, как раздался шум спускаемой воды, образ Боргезе перед унитазом не выходил у Томаса из головы. Его сыновья никогда не позволяли себе слишком шуметь в ванной. Этих итальянцев хлебом не корми, а дай обозначить свое присутствие.

На следующее утро, когда Томас сидел в кабинете, Боргезе постучался и зашел, чтобы, как он выразился, поболтать с тестем, добавив, что, поскольку женщины отправились по магазинам, он в полном его распоряжении. Он спросил Томаса, не хочет ли он чаю, чем вверг его в полное недоумение.

В течение последних тридцати пяти лет в эти четыре часа перед обедом никто не смел беспокоить Томаса в его кабинете. А теперь в кресле напротив сидел этот неприятный человек, который повторил, не хочет ли он чаю, а затем принялся расспрашивать Томаса, как движется его работа, словно подобные расспросы могли ее ускорить. Томас молчал, и Боргезе как ни в чем не бывало взял со стола книгу и начал ее перелистывать.

– Как думаете, что будет с Францией? – спросил Боргезе.

– Понятия не имею, – ответил Томас, не поднимая глаз.

– Я думаю, раньше весны или начала лета немцы не нападут. Но потом они вторгнутся. Помяните мое слово, непременно вторгнутся во Францию. Но на этом не остановятся.

Томас бросил на него неприязненный взгляд:

– Кто вам сказал?

– Я так чувствую, – ответил Боргезе. – И я уверен в своей правоте.

Разглядывая Боргезе, Томас подумал, что он, вероятно, уже успел наскучить Элизабет. Он хотел, чтобы она, ее мать и Эрика поскорее вернулись, извлекли этого пожилого мужчину из кресла напротив и впредь наказали даже близко не подходить к дверям его кабинета.

В сочельник, когда стол накрывали к ужину, Томас услышал, как Эрика раздраженно беседует с Клаусом по телефону в вестибюле.

– Немедленно ступай на Пенн-стейшн и садись на поезд. Я встречу тебя здесь на станции. Нет, на ближайший поезд! Мне плевать, кто у тебя в гостях. Можешь пропустить праздничный ужин, но ты должен успеть к вручению подарков. Я купила подарки за тебя. Я же обещала. Все завернуты. Тебе не о чем беспокоиться. Клаус, я сказала, сейчас же!

Когда спустя несколько минут телефон снова зазвонил, Томас услышал, как Эрика повторяет Клаусу, что встретит его на станции и ничего страшного, если он опоздает на ужин.

Ближе к вечеру в доме все стихло и комнаты наполнили кухонные запахи. Подойдя к двери гостиной, Томас услышал, что внутри кто-то движется. Спиной к нему перед елкой стояла Катя. Она осторожно поправляла игрушки, затем нагнулась, чтобы переставить подарки. Катя не слышала его шагов. Томас понимал, что новость о приезде Клауса и о том, что он останется с ними до завтра, стала для нее утешением.

Томас решил кашлянуть, чтобы как-то сообщить о своем присутствии, но передумал и тихо вернулся в кабинет, ждать, пока его позовут к столу. Ему не хотелось нарушать ее покой. Он поговорит с Катей потом. Откроет хорошее шампанское, которое держал для таких случаев. Томас надеялся, что вдвоем они в тишине поднимут бокалы, когда остальные разойдутся по своим комнатам.

Глава 12

Принстон, 1940 год

Телефон звонил, но никто не подходил. Катя и Грет гуляли с шестинедельным Фридо. Михаэль, который свел знакомство с тремя молодыми музыкантами, прихватив альт, отправился их проведать. Женщина, убиравшая и готовившая еду, еще не пришла. Звонок не умолкал, и Томас решил подойти, но не успел.

Ему часто звонили из университета, приглашали на обед или прием. У Кати был свой способ расправляться с такими звонками. Только у Клауса, Элизабет в Чикаго, Агнес Мейер в Вашингтоне и Кнопфов в Нью-Йорке был его номер в Принстоне. Если что, перезвонят, решил он.

Перед обедом, когда Томас переобувался наверху, телефон зазвонил снова; он слышал, что Катя сняла трубку и изобразила свой лучший акцент. Некоторое время было тихо. Внезапно она вскрикнула и несколько раз повторила:

– Кто вы? Откуда вы знаете?

К тому времени, как Томас спустился вниз, рядом с Катей стояли Михаэль и Грет. Он попытался заговорить, но Катя отмахнулась от него.

– Кого вы представляете? – спросила она. – Первый раз слышу про такую газету. Я никогда не была в Торонто. Я немка и живу в Принстоне.

Когда Михаэль попытался отнять у нее трубку, она снова отмахнулась.

– Да, миссис Лани моя дочь. Миссис Моника Лани. Да, ее муж мистер Енё Лани. Вы не можете говорить помедленнее?

Катя снова вскрикнула.

– «Бенарес»? Да, пароход называется так. Но мы получили проверенные сведения, что он благополучно отплыл и сейчас направляется в Квебек.

Она нетерпеливо махнула рукой, чтобы они отошли.

– Нет, мы ничего не знали. Кто-нибудь сказал бы нам об этом.

Катя внимательно слушала голос в трубке.

– Вы не могли бы изъясняться более внятно? – Она повысила голос. – Если не уверены, так и скажите. Моя дочь жива?

Катя внимательно выслушала ответ, кивнула, серьезно посмотрела на Томаса.

– А ее муж?

Томас наблюдал, как лицо Кати помрачнело.

– Вы уверены?

Внезапно Катя разъярилась.

– О чем вы говорите? Какие еще комментарии? Вы просите меня дать комментарии? Нет, никаких комментариев у меня нет, и у мужа тоже нет. Нет, отсутствует.

Томас еще слышал голос на том конце трубки, но Катя уже положила ее на рычаг.

– Звонил человек из газеты в Торонто, – сказала она. – Моника жива. В лайнер попала торпеда. Моника много времени провела в воде. Но ее муж погиб, Енё мертв.

– Лайнер затонул? – спросил Михаэль.

– А как ты думаешь? Немцы выпустили в него торпеду. Нам следовало заставить Монику поторопиться с отъездом, пока это было безопасно.

– Но она же спаслась, – сказала Грет.

– Так он сказал, – ответила Катя. – Но Енё утонул. Посреди Атлантики. Тот человек был совершенно уверен. Он назвал их имена.

– Почему никто больше не позвонил? – спросил Михаэль.

– Потому что никто еще не знает. Однако долго это не продлится, и скоро телефон будет звонить не переставая.

Катя подошла к Томасу и встала с ним рядом.

– Как странно, что мы совсем не были к этому готовы, – заметила она. – Как странно, что нас это удивляет.

Следует немедленно позвонить Элизабет, добавила Катя, чтобы успеть сообщить ей новость до того, как это сделают другие. Нужно также отправить телеграмму Эрике в Лондон, чтобы она сделала для сестры все возможное, хотя мы не знаем, отправится Моника в Канаду или вернется в Англию.

А как быть с Клаусом? Катя вздохнула. Некоторое время они не имели о нем никаких вестей. Катя позвонила в гостиницу, где жил Клаус, но ей сказали, что он съехал. Томас предложил поискать его через Одена, чей адрес был им известен.

Михаэль отправился давать телеграммы, а Томас с Катей решили проветриться. Они позвонят Элизабет позже.

Они брели по кампусу. Стояла мягкая осенняя погода.

– Представь себя посреди океана, – сказала Катя. – Ты двенадцать часов цепляешься за деревяшку, видишь, как твой муж уходит под воду, и понимаешь, что он не выплывет.

– Это канадец тебе рассказал?

– Да. И теперь у меня перед глазами стоит эта картина. Как Моника это переживет?

– Нужно было взять ее с собой, когда мы отплывали из Саутгемптона.

– У нее не было американской визы.

– Я думал, что, если корабль отплыл, она уже в безопасности. Я сразу ощутил облегчение.

Катя остановилась и опустила голову.

– Я тоже так чувствовала. Какими глупцами мы были!

Утром пришел ответ от Эрики, которая писала, что Монику отвезли в Шотландию и что она найдет ее там и позаботится, чтобы за ней хорошо ухаживали. Эрика добавляла, что не знает, где Клаус. Перед обедом пришла телеграмма от Одена, который обещал его разыскать.

В течение дня несколько раз звонила Элизабет и разговаривала с матерью и отцом.

Каждый раз при звуке телефонного звонка они застывали в дверных проемах. Хотя о том, что Моника была на потопленном корабле, написали в газетах, никто в Принстоне не позвонил им и не зашел их навестить. Они словно принесли войну в тихий университетский городок.

Перед обедом, когда они собрались в гостиной, Михаэль попросил разрешения сыграть. Он сказал, что это медленная часть квартета Арнольда Шёнберга. Когда сын заиграл, Томас подумал, что это похоже на плач, и этот плач противостоял другому звуку, почти непереносимому для слуха, настолько мощным и яростным он был.

Спустя несколько дней пришла телеграмма от Эрики из Лондона: «Моника поправляется. Остается в Шотландии. Слаба. Клаус в Нью-Йорке. Печален».

– Вероятно, это значит, что Моника слаба, а Клаус печален, – сказал Михаэль.

Через час пришла еще одна телеграмма, на сей раз от Голо:

«Прибываю третьего октября из Лиссабона в Нью-Йорк на пароходе „Новая Эллада“. Со мной Генрих, Нелли и Верфели. Вариан – звезда».

– Кто такие Верфели? – спросил Михаэль.

– Альма Малер замужем за Францем Верфелем. Это ее третий брак, – ответил Томас.

– Она будет превосходной спутницей, – заметила Катя. – Не то что Нелли. Я бы хотела, чтобы Нелли нашла другое место, где могла бы остановиться.

– А я надеюсь, что Верфелям тоже будет где остановиться по прибытии, – добавил Томас.

– Согласна, – сказала Катя.

– А что за звезда Вариан? – снова спросил Михаэль.

– Вариан Фрай из Комитета по спасению беженцев, – ответил Томас. – Это он их оттуда вытащил. Удивительный молодой человек. Даже Агнес Мейер хвалит его за деловую хватку и хитрость.

Томас взглянул на Катю и понял, что она думает о том же. Немцы продолжали топить суда в Атлантике, и им ничего не мешало потопить корабль, на котором плыли Голо, Генрих и Нелли. С другой стороны, «Бенарес» шел в Канаду. Возможно, нацисты не готовы атаковать судно, идущее в Нью-Йорк. Тем не менее гибель судна, на котором плыла Моника, делала Атлантику опасным местом. Со вздохами облегчения придется повременить до того, как Голо и остальные сойдут на берег в нью-йоркской бухте. Томас надеялся, Голо не знает, что Моника плыла на «Бенаресе».

В Нью-Йорке, перед тем как отправиться встречать Голо, Генриха и Нелли, они решили переночевать в «Бедфорде».

Когда Томас сказал, что хотел бы оказаться в Нью-Йорке к обеду, Катя удивилась, что он готов пожертвовать утренними рабочими часами.

– Я хочу купить несколько пластинок, – объяснил Томас.

– Сделай и мне сюрприз, – сказала Катя.

– Намекни, чего бы тебе хотелось.

– Может быть, Гайдн, – сказала она. – Квартеты, фортепианная музыка. Так чудесно и так безобидно.

– Поэтому ты их хочешь?

Катя улыбнулась:

– Они напоминают мне о лете.

– Ветер сегодня ледяной, – заметил Томас. – Я подумал, не переехать ли нам туда, где теплее.

– Михаэль с Грет и малышом поселится на западном побережье. Да и Генрих хочет осесть в Лос-Анджелесе.

– А как же Нелли? – спросил Томас.

– Не говори мне о Нелли. Меня ужасает, что какое-то время придется жить с ней под одной крышей.

Пообедав в отеле, Томас на такси доехал до центра, велев таксисту остановиться на Шестой авеню, чтобы пройти несколько улиц пешком до магазина грампластинок. В Принстоне ему приходилось себя контролировать на случай, если его узнают. Здесь, на узких улочках, напоминавших европейские, он мог позволить себе смотреть куда угодно. Большинство из тех, кто шел ему навстречу, имели вид занятой, но Томас знал: рано или поздно он непременно встретится глазами с каким-нибудь юношей и не отведет взгляда, а посмотрит на него снова, пристально и не скрывая интереса.

Оживленная торговая улица обладала собственной чувственностью. Томас мог праздно глазеть в окна магазинчиков, купаясь в море огней от витрин, отступая назад, когда товары перегружали с грузовиков. Большинство прохожих были мужчинами, и Томас так загляделся, что едва не прошел мимо нужного магазина.

Томас помнил, что в прошлый визит почувствовал себя ребенком в окружении любимых игрушек, ребенком, остолбеневшим от почти невообразимого богатства вокруг. И он не забыл, как с ним носились владелец и его помощник, оба англичане.

Желание, охватившее его на улице, нашло выход среди тысяч записей, из которых он мог выбрать любые. Большая квадратная комната была забита стопками коробок с грампластинками. Когда владелец показался из задней комнаты, на нем был тот же мешковатый серый пиджак. Они молча посмотрели друг на друга. Должно быть, владелец был раза в два младше Томаса, но связи между ними это не ослабляло. Оглядевшись, Томас заметил, что с прошлого раза грампластинок стало больше.

– Зачем столько? – спросил он, показывая на витрины.

– Продажи еще никогда не были так хороши. А это значит, скоро Америка вступит в войну. Люди запасаются музыкой.

– Бодрящей?

– Всякой. От оперы-буфф до реквиемов.

Томас смотрел на алые губы владельца магазина, выделявшиеся на бледном лице. Казалось, мысль о войне его забавляла. Томас гадал, куда подевался помощник.

Он отвернулся и принялся разглядывать полки.

– Это не для вас, – сказал владелец. – Если только вы внезапно не заинтересовались свингом.

– Свинг?

– Раньше они хорошо продавались, а теперь только место занимают. А вот все мессы Баха, виолончель и песни Шуберта. У меня есть покупатель, который собирает песни Хуго Вольфа. А год назад была всего одна пластинка, которая пять лет пылилась на полке.

– Никогда не любил Вольфа.

– Он прожил занятную жизнь. Композиторы живут интереснее писателей. Не знаю, почему так происходит. Разве только ваша жизнь поярче.

Это замечание напомнило Томасу, что владелец прекрасно знает, кто он такой.

– А Букстехуде? – спросил Томас.

– Ничего нового. Только скучная органная музыка. Никто не делает записей вокальных кантат. Я жду «Membra Jesu Nostri»[6], но пока про нее ничего не слышно. Я сам ее пел.

– Где?

– В Даремском соборе.

Появился помощник.

– Мой приятель был на вашей лекции в Принстоне, – сказал он вместо приветствия.

От Томаса не ускользнули его розовые щеки и светлые волосы.

– Не припомню вашего имени, – сказал он.

– Генри, – ответили оба.

– Вас обоих зовут Генри?

– Он Эдриен, – сказал Генри, показав на владельца.

Взгляд владельца стал откровеннее после того, как Томас узнал его имя.

– А Шёнберг?

– Он в моде, – ответил Эдриен. – На прошлой неделе пожилая пара англикан купила «Пеллеаса и Мелизанду».

– Недавно пришла запись кантаты, помнишь, как она называется? – спросил Генри.

– «Песни Гурре», всего четырнадцать песен.

– А что еще у вас есть Шёнберга?

– Довольно много. Он почти популярен.

– Вы сможете доставить пластинки в отель?

– Когда?

– Мы с женой будем в «Бедфорде» до завтрашнего утра.

– Пластинки доставят сегодня до конца дня.

– Есть ария контральто из «Самсона и Далилы».

– «Mon Coeur»[7], – сказал Генри на отличном французском.

– Да.

– Одну арию, не всю оперу? – спросил Эдриен.

– Только арию.

– Мы подберем хорошую запись.

– А еще у меня поцарапалась пластинка с пятнадцатым струнным квартетом Бетховена. Я хотел бы новую.

– А я и четырнадцатый люблю, – сказал Эдриен.

– И все же пусть будет пятнадцатый.

– У меня есть несколько разных записей. Выбрать на свой вкус?

– Да, я выпишу чек. Наверное, возьму все шесть последних, а еще квартеты Гайдна, и Моцарта, и «Волшебную флейту». Думаю, мне положена скидка за опт.

– Опт – это такая немецкая концепция? – спросил Эдриен.

Когда они договорились о цене и чек был выписан, владелец проводил Томаса до двери.

– Вы всегда бываете в Нью-Йорке с женой? – спросил он.

– Не всегда, – ответил Томас.

Пожимая руку Эдриену, Томас заметил, что тот вспыхнул. Томасу пришло в голову, что он староват для таких открытых проявлений чувств, и тем не менее он надеялся, что его возбуждение не ускользнуло от владельца магазина.

На следующий день они заказали два автомобиля, которые должны были ждать на пристани. Стоял теплый октябрьский день, навстречу им двигались людские толпы. Томас обрадовался, не заметив скопления журналистов, которые встречали бы Альму Малер и Франца Верфеля. Он прочел том переписки Густава Малера с женой и находил эпистолярный стиль Альмы развязным сверх всякой меры. Чем меньше она будет разглагольствовать перед нью-йоркскими газетчиками в своей привычной манере, тем лучше.

– Моя мать любила ее, – сказала Катя, – но она любила всех знаменитостей. Не могу представить Альму Малер рядом с этой Нелли. Будем надеяться, Генрих с Голо смягчали их ссоры. До сих пор не понимаю, что заставило всех пятерых путешествовать в одной компании.

– Я тоже не понимаю, – согласился Томас. – Должно быть, они познакомились с Альмой и Верфелем во Франции и вместе устроили побег.

Они расспросили пассажиров и узнали, что «Новая Эллада» бросила якорь час назад.

– Вероятно, она задержалась из-за багажа, – сказал Томас. – У Альмы Малер будет немалый багаж.

– А твоя невестка Нелли не утерпит, чтобы не сказать таможенному чиновнику что-нибудь непристойное.

Когда толпа поредела, они подошли ближе к двери, из которой выходили пассажиры. Наконец под предводительством Голо показались все пятеро. Томаса потрясло, каким старым и усталым выглядел Генрих и как раздражен Франц Верфель. Нелли, напротив, казалась чьей-то юной и взбалмошной дочерью.

Альма Малер двинулась к Томасу и Кате, чтобы обнять их. Пока остальные обменивались поцелуями и рукопожатиями, Голо стоял в сторонке.

– Все, что мне нужно, – это горячая ванна, розовый джин и хороший настройщик для кабинетного рояля, – заявила Альма, обращаясь не только к Томасу с Катей, но и ко всему белому свету и городу Нью-Йорку. – Однако ванна прежде всего. Надеюсь, горничная уже включила воду.

– Я бы тоже не прочь, – сказала Нелли, дотронувшись до ее плеча. – Да, горячая ванна прежде всего!

– Только не со мной! Смею вас уверить, что бы ни случилось с нами в Нью-Йорке, этого точно не будет.

Нелли попыталась улыбнуться.

– С меня достаточно, – продолжила Альма. – Мы сыты вами по горло. – Она обернулась к Генриху. – Скажите этой вашей Нелли, пусть убирается на все четыре стороны. Для таких, как она, в Нью-Йорке найдется множество занятий.

Томас заметил, как посмотрел на него Голо, когда Альма положила голову на грудь Верфелю, обняла его за шею, другой рукой продолжая крепко держать старый кожаный портфель. Прижавшись к мужу, она заурчала.

– Как же приятно чувствовать себя в безопасности, – промурлыкала Альма.

– Думаю, нам пора, – сказала Катя. – Мы заказали два автомобиля, а ваш багаж прибудет потом. Шофер сам заберет вещи у пароходной компании.

– У нас нет никакого багажа, – сказал Генрих. – Только то, что с собой.

Он показала на два маленьких потрепанных чемодана.

– Мы все потеряли, – добавила Нелли.

Разглядывая чемоданы, Томас заметил, что у Нелли порваны чулки, а каблук держится на честном слове. Ботинки Верфеля совершенно развалились. Когда он снова поднял глаза, Голо все еще смотрел на него. Он шагнул к сыну и обнял его.

– Человек из нью-йоркского филармонического оркестра обещал нас встретить, – сказала Альма. – Он забронировал нам отель. И если он не появится в течение следующих тридцати секунд, его оркестр может распрощаться с надеждой когда-нибудь сыграть музыку Густава.

Двинувшись в направлении автомобилей, они увидели мужчину с табличкой, на которой было написано: «Малер».

– Это я, – сказала ему Альма. – А найди вы более удобное место, где встать, получили бы меня в куда более покладистом расположении духа. Америке не следует вступать в войну. От нее не помощь, а одно расстройство.

Катя сделала знак Томасу, чтобы они поторопились.

Альма шагала рядом с ним.

– Не обращайте внимания на церемонность и надутые губы вашего сына. Он не верил, что у нас получится. Мы пережили такие приключения!

Она взяла Томаса под руку.

– Все любят Голо, – продолжила она. – Хотя он ничем этого не заслужил. Он молчит и даже не улыбается. Но никому нет дела. Его любят стюарды. Его любят пограничники. И совершенно незнакомые люди. Даже эта отвратительная Нелли от него без ума. Надеюсь, я больше никогда ее не увижу. Мне потребуется неделя, чтобы описать все ее гнусности. Генрих такой благоразумный мужчина! Впрочем, всех нас порой охватывает безумие. И тогда Генрих женится на Нелли. А посмотрите на меня с моими еврейскими мужьями!

Катя, шедшая впереди, услышав последнее замечание, с тревогой оглянулась.

Альма громко расхохоталась.

Рассаживаясь по автомобилям, Альма и Верфель пообещали вскоре нанести визит в Принстон. Прежде чем попрощаться с остальными, Альма поцеловала Томаса в губы.

Когда автомобиль Альмы с безутешным человеком из нью-йоркского филармонического на переднем сиденье укатил, Генрих сказал, что хочет ехать вместе с Томасом и Катей, а Голо и Нелли пускай сядут во вторую машину.

Когда они въехали в тоннель Холланда, Томас понял, почему Генрих хотел остаться с ними наедине.

– Я хочу спасти Мими и Гоши, – сказал он.

Должно быть, сейчас его дочери слегка за двадцать, подумал Томас.

– Где они?

– До сих пор в Праге.

– И как им там живется?

– Круг сжимается. Мими – еврейка, к тому же она моя бывшая жена. Я получил от нее отчаянное письмо, о котором Нелли не знает. Я поговорил об этом с Варианом Фраем, и он посоветовал обратиться к тебе. Кажется, он думает, что ты обладаешь большой властью.

Томас понимал, что помочь бывшей жене брата и его дочери будет непросто.

– Если ты сообщишь мне детали, я попробую. Но я не уверен…

– Порой, – перебила Катя, – все движется очень медленно, а потом внезапно убыстряется. Не надо терять надежды.

Зря она это сказала, подумал Томас. Послушать ее, так все и впрямь разрешимо.

– Как давно ты видел Мими? – спросил Томас.

– Довольно давно, – ответил Генрих. – Я десять лет назад знал, чем все кончится. И я всех предупреждал.

– Нам повезло, что мы оказались здесь, – сказала Катя.

– Я слишком стар, чтобы менять страну, – сказал Генрих. – И чтобы поселиться во Франции. Мы узнали, что они придут за нами за день до отъезда. Мы опередили их всего на день.

– Французскую полицию?

– Нацистов. Нас вывезли бы на родину. Ты пишешь свои книги, свои маленькие романы, произносишь речи, а потом оказывается, что за тобой охотятся нацисты. Ужас в том, что я втянул в это Нелли и бросил на произвол судьбы Мими с Гоши.

По приезде они рассказали Голо про Монику. У Томаса не выходила из головы картина: муж Моники, уходящий под воду у нее на глазах.

– Ты только что сам переплыл океан, – сказала Катя. – Письмо от тебя будет весьма кстати. Мы уже все ей написали, но Эрика говорит, что бедняжка не может спать и все время плачет.

– И я бы плакал, – сказал Голо. – Оказаться на судне, потопленном торпедой! Непостижимо.

Перед ужином Голо зашел в кабинет Томаса.

– Америка собирается вступать в войну? – спросил он.

– Здесь есть стойкое предубеждение против войны, – ответил Томас. – Возможно, бомбежки Лондона это изменят, но я не уверен.

– Они обязаны вступить в войну. Ты уже заявил о своей позиции?

Томас смотрел на сына в недоумении.

– Неужели ты снова решил промолчать? – спросил Голо.

– Я выжидаю.

Томас хотел было сказать, что, прежде чем критиковать правительство, он хотел убедиться, что Голо и Генрих благополучно пересекли океан, но Голо следовало бы и самому это понимать.

– Почему никто не упоминает о Клаусе?

– Он в Нью-Йорке.

– Почему он нас не встретил?

– Он не дает о себе знать. Переезжает из отеля в отель. Твоя мать пыталась его разыскать, но не преуспела.

Томас успел забыть, как близки были Михаэль, которому исполнилось двадцать два, и Голо, на десять лет старше брата. Стоило Голо ступить на порог, эти двое уединились, не обращая внимания на остальных. Когда к ним присоединилась Грет, Голо обнял невестку и с удовлетворением и гордостью принялся разглядывать племянника. Он спросил, можно ли ему подержать малыша Фридо, и, взяв его на руки, начал раскачивать взад-вперед.

Когда малыш заснул в другой комнате, Томас заметил, что за ужином Голо пытается разговорить Грет, чтобы она не чувствовала себя обделенной вниманием. Какой он тактичный, подумал Томас, его послушный сын, который приглядывал за Моникой, когда ее мать жила в санатории, отец писал книгу и думал только о войне, а Эрика с Клаусом, по обыкновению, занимались только собой.

– Лучшее, что есть в Принстоне, – сказал Михаэль, – это доступ в библиотеку, который имеет наш отец. Он может взять любое количество книг. Здесь очень хорошее немецкое собрание.

Катя уговорила Михаэля и Грет сходить в ресторан, а она присмотрит за Фридо. Она запретила Голо вынимать малыша из кроватки.

– Как же я с ним познакомлюсь, если не подержу на руках?

– Твой отец любит сидеть и просто смотреть на него. Он все время так делает, когда нам удается выпроводить из комнаты Михаэля и Грет.

– Должно быть, бедное дитя сильно пугается, – сказал Голо.

– В отличие от других членов семьи, – заметил Томас, – Фридо у нас добрая душа.

– Поэтому мне и хочется его потискать, – сказал Голо. Он склонился над кроваткой и прошептал: – Я твой дядя, который спасся от нацистов.

– Не произноси этого слова перед ребенком! – воскликнула Катя.

– Я твой дядя, который вернулся в лоно семьи.

Прежде чем распаковать пластинки, Томас дождался, пока Михаэль с Грет вернутся в Нью-Йорк. Шёнберг взволновал его даже больше, чем когда Михаэль исполнял его адажио на альте. Ему захотелось посмотреть партитуру, чтобы понять, как это сделано технически. Обычно, когда он покупал что-нибудь новое, Катя оставалась послушать, но в этот раз, постояв несколько секунд в дверях, она вернулась на кухню.

Стояли дождливые дни, поэтому никто не высовывал носа из дому. Вместо того чтобы оставаться в своей комнате, Нелли искала, с кем бы поговорить. Томаса забавляло, как умело Катя избегает ситуаций, когда ей пришлось бы остаться с ней наедине. Сам Томас, заслышав стук Неллиных каблучков, старался затаиться в кабинете. Катя предупредила Нелли, чтобы она ни в коем случае туда не заглядывала. А после того как несколько раз Нелли перехватывала Голо и принималась листать книги, которыми он обложился, Голо вместе с книгами переместился на чердак.

Некоторое время спустя они заметили, что Нелли переключилась на слуг.

Когда позвонил Франц Верфель, Томас пригласил его с Альмой на обед. Известие о том, что приглашение принято, заставило Генриха, Нелли и Голо испустить стон.

– Вот и конец мирной жизни, – заметил Голо.

– Надеюсь, мы все будем вести себя прилично, – сказала Катя.

Альма была в белом с ниткой дорогого жемчуга на шее. Верфель следовал за ней. Он взглянул на Томаса с видом человека, который ждет не дождется, когда его депортируют.

Альма начала говорить, не успев сесть за стол.

– В Нью-Йорке нас рвут на части. Вечер за вечером. Ужин за ужином. Прием за приемом. Вы понимаете, в Вене я была знаменитостью из-за мужа, а здесь люди знакомы с моими собственными сочинениями, особенно песнями. Не все, разумеется, только избранные. Люди толпами стекаются к нам в отель. Пудинг уже выдохся.

Альма показала на Верфеля.

Когда подали напитки, она встала.

– А теперь я хочу увидеть ваш кабинет, – сказала она Томасу. – Люблю бывать в местах, где работают мои мужчины.

Когда Томас проходил мимо Кати, она закатила глаза, давая ему понять, что впечатлена его спутницей.

– О, это великолепно, – заявила Альма в кабинете. – И дверь выглядит прочной. В Америке двери делают из дешевого дерева. А с этой Нелли вам нужны крепкие двери.

Томасу захотелось сменить тему.

– Я встречал вас с Малером, – сказал он. – Хотя вряд ли вы помните. Я присутствовал на репетициях Восьмой симфонии в Мюнхене.

– Я вас помню. Хотя бы в лицо. Вы с женой были завсегдатаями мюнхенской оперы. Вас нельзя было не заметить. Он был счастлив, когда вы приходили. Я всегда называла Восьмую яблочной симфонией. Она источает аромат яблоневого цвета и яблочного пирога. И хоры, в которых столько корицы и сахара. С тех пор я не знала покоя.

– Я считаю Восьмую симфонию выдающимся произведением.

Она подошла к нему и протянула руку, стоя спиной к двери. Вид у Альмы был весьма возбужденный.

– Тогда мне подумалось, – продолжила она, – что из нас вышла бы хорошая пара. Я стала бы женой истинного немца, открытого миру, не то что Густав и Верфель, вечно обращенные внутрь себя. Даже Гропиус[8] был таким же, хотя он и не еврей. Тысячелетия печали не проходят даром.

Следует предупредить ее, подумал Томас, чтобы не вздумала заявить такое в Нью-Йорке на публике.

– Я бы вела для вас домашнее хозяйство, – продолжала Альма. – Я всегда считала, что вы симпатичнее брата. А сейчас, рядом с вами, я в этом убедилась.

Вероятно, ему следовало проявить галантность, сказав в ответ нечто подобное, но Томас был слишком занят тем, чтобы не забыть ни слова и после пересказать Кате.

За обедом Альма перескакивала с одной темы на другую.

– Я считаю, что люди, которые вечно жалуются на здоровье, заслуживают того, чтобы заболеть. Если у Густава на носу вскакивал прыщ, он был уверен, что скоро умрет. Это было смело, ибо он действительно умер молодым. Однако он и впрямь был болен. Но его смерть все равно стала потрясением, потому что он столько раз притворялся больным, прежде чем по-настоящему заболел.

Как странно, что она до сих пор говорит о Малере в таком тоне, думал Томас. С его смерти прошло тридцать лет, он признанный гений. А она до сих пор описывает какого-то недотепу, за которого ее угораздило выйти. Томас видел, как сияют ее глаза. Должно быть, своим дерзким щебетом эта женщина скрасила Малеру жизнь.

– Густав тоже любил замолкать, как вы сейчас. Это было молчание, исполненное силы. А когда я спрашивала, о чем он думает, он отвечал: «Ноты, звуки». А вы о чем задумались?

– Слова, предложения, – ответил Томас.

– Мы с мужем хотим, чтобы вы с Катей переехали в Лос-Анджелес. Мы намерены там обосноваться. Муж планирует заняться сочинением сценариев, по крайней мере, так он задумал. Мы просмотрели список тех, кто там живет, и, кроме Шёнбергов, там не на кого положить глаз.

– Как вам Шёнберги? – спросил Томас, пытаясь отвлечь внимание от того факта, что Генрих с Нелли, которые тоже собирались жить в Лос-Анджелесе, в списке Альмы не значились.

– Это настоящая Вена.

– Что это значит?

– Он сосредоточен только на музыке. Все остальное не важно. Ну, кроме потомства. О нем он заботится, как и его жена. Они люди прямые и честные, и все, о чем они говорят, заслуживает внимания. Это и есть Вена.

За столом Томас заметил, что лямка соскочила с плеча Нелли, открыв часть бюстгальтера. Дерзкий тон Альмы заставлял Томаса вспоминать о Германии, которую он потерял, но и вызывающее поведение Нелли не оставляло его равнодушным. Если Альма напоминала ему молодых богемских женщин из мюнхенских кафе, Нелли перенесла через Атлантику повадки барменш и продавщиц, развязность которых граничила с презрением, – уж они-то знали себе цену.

Он впитывал акценты обеих женщин, словно лакомился блюдами из детства.

– Я тоскую по калифорнийскому солнцу, – сказала Нелли. – А вы? Лос-Анджелес кишит автомобилями, а я обожаю автомобили. Люди восхищаются Америкой. Они не жили в Принстоне, вот что я вам скажу! На прошлой неделе мне захотелось выпить. Не просто выпить, а пропустить рюмку в баре. И я пошла вдоль дороги. И что же? Ни единого бара в окрестностях! Я спросила прохожего, и он заявил мне, что в Принстоне вообще нет баров. Вы можете такое представить?

– Вы в одиночку ходили по улицам в поисках бара? – спросила Альма.

– Да.

– У нас в Вене было особое название для таких женщин.

Нелли встала и медленно вышла из столовой, оставив блюдо недоеденным.

– Из всех композиторов новой венской школы, – продолжила Альма, обращаясь исключительно к Томасу, – самый талантливый и оригинальный – это Веберн. Впрочем, поскольку он не еврей, ему достается меньше всех внимания.

– Но он не пишет опер, – сказал Голо.

– Потому что никто его об этом не просит. Почему бы не попросить? Только потому, что он не еврей!

Катя положила руки на стол и шумно вздохнула. Генрих и Верфель выглядели смущенными.

– Моя жена, когда выпьет, – сказал Верфель, – любит порассуждать о еврейской расе. Я надеялся, она оставит эту привычку за океаном.

Из соседней комнаты раздался треск. Игла проигрывателя опустилась на металлическую поверхность, а поскольку проигрыватель был включен на полную мощность, звук был невыносимый. Затем стало слышно, как небрежно поставленная игла царапает пластинку, и внезапно джазовая мелодия заполнила дом.

Катя крикнула:

– Выключите!

Нелли вернулась в гостиную с бокалом в руке.

– Я решила поддать жару, – сказала она.

Пошатываясь, она зашла за стул Генриха и обвила руки вокруг его шеи.

– Я люблю моего Генриха, – сказала она.

Катя вышла в соседнюю комнату и выключила проигрыватель.

– Думаю, моей жене пора в постель, – сказал Генрих.

Он с трудом встал, словно преодолевал боль, взял из руки Нелли бокал и поставил на стол. Затем поймал ее руку и поцеловал Нелли в щеку, после чего они удалились, не пожелав никому спокойной ночи.

Их шаги какое-то время еще были слышны на лестнице.

– Так вот, я сказала, – продолжила Альма, словно ее перебили, – что никогда не испытывала теплых чувств к Шуману. Я не люблю его симфонии. Не люблю фортепианную музыку. Мне не нравятся его квартеты. И больше всего я не люблю его песни. Вы всегда можете оценить композитора по его песням. Песни моего мужа были восхитительны, как и у Шуберта. А еще мне нравятся некоторые французские песни. И некоторые английские. А есть еще русские. Но только не Шуман.

– Моим родителям нравился цикл «Любовь поэта», – сказала Катя. – Он часто звучал в нашем доме. Я была бы не прочь послушать его снова.

Голо начал декламировать:

Из слез моих выросло много Душистых и нежных цветов. И вздохи мои перелились В полуночный хор соловьев[9].

– Ах, Гейне, – сказала Альма, – превосходный поэт, и Шуман мудро поступил, что использовал его стихи. Но вздыхай не вздыхай, для меня это не звучит. Если в Лос-Анджелесе, как я предполагаю, не исполняют Шумана, я буду счастлива.

Никто не упомянул о неудачной попытке Нелли включить проигрыватель. Альма и Верфель отбыли на такси, которое заказал Томас. Они взяли с Маннов обещание подумать о том, чтобы поселиться неподалеку от них в Калифорнии.

– Только никакого Шумана! – прокричала Альма. – Никакого Шумана.

Садясь в автомобиль, она затянула одну из шумановских песен.

Голо уже хотел удалиться к себе, но Катя попросила его и Томаса пройти в столовую, где они закрыли за собой дверь, чтобы их не услышали.

– У меня для нее есть три слова, – сказала Катя. – Какой будет позор для этого дома, если просочатся новости о том, что миссис Генрих Манн шляется по улицам Принстона в поисках бара. Она проститутка, она неряха, она официантка. А еще это представление, которое она устроила сегодня перед Альмой Малер! Не знаю, что Альма о нас подумает.

– Альма сама хороша, – заметил Голо.

– Она всегда смотрела на жизнь широко, – сказала Катя. – И многое повидала на своем веку.

– Потеряв двух мужей? – спросил Голо.

– Насколько я знаю, она была предана Малеру всей душой, – сказал Томас.

– Теперь Альма не скоро согласится нас навестить, – сказала Катя. – Мы так хотели их заполучить! Ты же знаешь, Голо, в Принстоне такая скука!

На следующее утро, когда Томас сидел в кабинете, вошла Катя и закрыла за собой дверь. Она выглядела встревоженной. Катя только что вернулась со станции, куда подвозила Генриха и Нелли, чтобы те могли купить себе в Нью-Йорке одежду.

– Нет, это не Нелли, я хочу поговорить про Голо. Сейчас мы с ним пили чай, и он сказал кое-что, что тебе следует знать. Я попросила его подождать в гостиной.

Когда его родители вошли в комнату, Голо не поднял глаз от книги, хотя Томас был уверен, что он их слышит.

– Я не хотел драматизировать, – сказал Голо. – Моя мать спросила, что я думаю о вчерашнем вечере, и мне пришлось ответить.

Томасу показалось, что Голо говорит как человек значительно старше своего возраста или как священник. Он сидел в кресле скрестив ноги и мрачно смотрел на них обоих.

– Мы не стали вам рассказывать, как бежали из Франции, потому что хотели поскорее об этом забыть, – сказал Голо. – Но кое-что вы должны знать. Когда мы встретили Альму и Верфеля, у нее было двадцать три чемодана. Двадцать три! Она, Верфель и чемоданы были в Лурде, и единственное, что ее заботило, – это судьба ее багажа. Когда Вариан Фрай сказал ей, что, возможно, нам придется тайно перебираться через Пиренеи, она спросила, кто понесет ее чемоданы.

Он замолчал и посмотрел перед собой, прежде чем продолжить.

– В портфеле, который она не выпускала из рук, когда мы сошли на берег, у фрау Малер лежала партитура Третьей симфонии Брукнера и локон волос Бетховена, который подарили ее мужу. Не знаю, что она была намерена делать с локоном, но я посвящен в ее планы относительно Брукнера. Она хотела продать партитуру Гитлеру. А Гитлер был не против ее купить. Гитлер – тот самый, Адольф. Они даже сговорились о цене. Но в германском посольстве в Париже не оказалось такого количества наличности. Однако она не оставила надежды продать партитуру Гитлеру, который, очевидно, по-прежнему желает ее купить.

– Можно ли ей верить? – спросил Томас.

– Сам спроси. И она покажет тебе переписку, – ответил Голо. – Чувство стыда ей неведомо. Она не испытывала его во время нашего путешествия из Франции в Испанию, которое оказалось гораздо тяжелее, чем мы ожидали. Наши проводники нервничали. Я все время сомневался, не ведут ли они нас кружным путем, чтобы сдать фашистам. Мы все были одеты не для походов в горы, но Альма вырядилась словно на бал. Ее белое платье, как флаг о капитуляции, просматривалось на мили вокруг. Стоило нам выйти, и она заныла, что хочет вернуться обратно. Она постоянно обзывала Верфеля. Ругательства, которыми она осыпала евреев, достойны австриячки.

Голо замолчал. На мгновение Томасу показалось, что он борется со слезами, но Голо продолжил как ни в чем не бывало.

– Это ужасно, что говорила вчера за столом эта женщина, – сказал Голо. – Во время путешествия через Пиренеи не было никого добрее и заботливее Нелли. Она по-настоящему любит Генриха и каждую минуту доказывает ему свою любовь. Иногда она даже помогала мне его поддерживать, когда он был слишком слаб, чтобы передвигаться самому. Она была к нему так нежна. На привалах всегда старалась его приободрить. Нелли – самая обходительная, самая заботливая из всех, кого я знаю. Во время плавания, когда дядя лежал в каюте и рисовал женщин, Нелли призналась мне, что он оставил ее в Берлине, когда перебрался во Францию. Она должна была забрать деньги с его банковских счетов и уладить его дела, и это вовлекло ее в ужасные неприятности. Однажды Нелли даже арестовали, но ей удалось бежать. А Альму волновал только ее багаж. Вариан Фрай пересек границу с несколькими чемоданами, которые она потом отправила в Нью-Йорк из Барселоны. Вариан был с ней безгранично терпелив, как и со всеми нами, пока спасал наши шкуры. В будущем мир должен узнать о том, что он совершил, о его смелости. Теперь, в этом доме, я настаиваю, чтобы поведение Нелли и ее доброе сердце были оценены по достоинству. Я не желаю, чтобы ее обзывали проституткой, неряхой или другими бранными словами. Она хорошая женщина. Я хочу, чтобы об этом знали все. Да, она работала официанткой в баре, но я надеюсь, что теперь, когда мы в изгнании, мы не станем демонстрировать снобизм, который так искалечил нашу жизнь в Мюнхене.

Томас решил предоставить отвечать Кате, однако она молчала, и ему пришлось отдуваться самому.

– Я уверен, Нелли достойна всяческого уважения. И она член нашей семьи, – сказал он.

– А поскольку мы прояснили этот вопрос, – сказал Голо, – я настаиваю, чтобы к ней относились с уважением.

Томасу хотелось спросить сына, под чьей крышей он живет? Благодаря кому пребывает в безопасности? Кто снабжает его книгами из университетской библиотеки? Но больше всего ему хотелось знать, что значит «искалечил»?

Вместо этого он бросил на сына холодный взгляд и выдавил улыбку. После этого отвел Катю в свой кабинет. Они закрыли дверь и некоторое время сидели молча. Затем Катя вышла, оставив Томаса трудиться над книгой.

Глава 13

Пасифик-Палисейдс, 1941 год

Моника переехала из Англии в Принстон. Томас с Катей не знали, как ее утешить. Томас увидел сломанную, потрясенную, страдающую женщину. Он подошел к дочери, обнял и приготовился сказать, какое невообразимое испытание ей выпало и какую трагедию она пережила, но неожиданно Моника выпалила:

– Дом слишком велик. Это у нас семейное. Мне хотелось бы жить в доме поменьше, как все остальные. Мама, мы не можем завести дом поменьше?

– Всему свое время, дитя мое, – ответила Катя. – Всему свое время.

– Тут и слуги имеются? – спросила Моника. – Мир воюет, а у Маннов слуги.

Катя не ответила.

– Как же я мечтала о кухне. О холодильнике, забитом едой.

– Еды там много, – сказала Катя.

– Ты устала? – спросил Томас. Какая жалость, что с ними нет Элизабет или Михаэля с Грет. Как это похоже на Михаэля – когда он нужен, его никогда нет на месте.

В дверях возник Голо, но его сестра отшатнулась.

– Не подходи ко мне! И не смей ко мне прикасаться, – заявила Моника. – Папа уже это сделал. Словно тебя обнимает дохлая рыба. Мне потребуются годы, чтобы восстановиться.

– Неужели это хуже немецкой торпеды? – спросил Голо.

– Гораздо хуже! – ответила Моника и взвизгнула от хохота. – Спасите! Помогите! Пошлите за пожарными. Мама, в Америке есть пожарные бригады?

– Есть, – спокойно ответила Катя.

Томас решил оставить голые ветки и скудный солнечный свет Принстона, и перспектива переезда, возможно последнего в жизни, его возбуждала.

За объявлением о намерениях последовали немногочисленные приглашения на обеды и ланчи. Отказ принять местное гостеприимство коллеги восприняли как предательство, и он – воплощение их неравнодушия к судьбам Германии – уже не был нарасхват в местных гостиных. Катя призналась, что с таким же отношением она столкнулась, общаясь с женами его коллег.

Томаса вдохновляла идея жить среди дикой американской природы. Когда они с Катей бывали в Лос-Анджелесе, их приятно удивила дешевизна жилья на берегу океана, богатство растительности и благотворный климат.

Все вокруг отзывались о Лос-Анджелесе с одобрением. Генрих с Нелли без труда сняли дом и арендовали автомобиль. «Уорнер бразерс» не выказывала интереса к его идеям, но Генрих писал, что порой ему кажется, будто он попал в рай.

– В том, что там осело так много немцев, есть и преимущества, и недостатки, – заметила Катя, – но я сумею разобраться с наиболее назойливыми экземплярами.

– Да все они одинаковые, – сказал Томас.

– Уж не хуже наших мюнхенских соседей!

Томас удивился, получив короткую записку от Юджина Мейера, который просил встретиться с ним в клубе «Никербокер» в Нью-Йорке, предварительно согласовав время встречи с его секретарем. Когда Томас с Катей бывали в гостях у Мейеров, Юджин оставался в тени жены. С Томасом они обсуждали только неудобное расписание поездов между Нью-Йорком и Принстоном, а также между Вашингтоном и Нью-Йорком. И даже по этому банальному вопросу сказать Юджину было особенно нечего.

В условленное время Томас прибыл в клуб, и его провели в большое светлое помещение, уставленное диванами и креслами. Поначалу он решил, что в комнате пусто, но вскоре заметил Юджина, скромно сидевшего в уголке. Юджин встал и тихо сказал:

– Наверное, мне следовало навестить вас в Принстоне. Но я решил, что там мы будет слишком на виду.

Томас кивнул, воздержавшись от замечания, что, в отличие от него, Юджина в Принстоне никто бы и не заметил.

– Меня просили с вами переговорить, – начал Юджин и замолчал в ожидании его реакции.

– Кто? – спросил Томас.

– Не могу сказать.

Томасу захотелось, чтобы здесь была Агнес Мейер, которая убедила бы мужа не быть таким скрытным.

– Вам придется принять на веру, что я представляю весьма влиятельных людей, – добавил Мейер.

Они молча сидели, пока официант расставлял чашки.

– Эти люди хотят довести до вас, что в конечном итоге Соединенные Штаты намерены вступить в войну. Однако общественное мнение и конгресс против. Самые голосистые заявляют, что Америка должна держаться подальше от войны. Поэтому не стоит излишне возбуждать общество и раздражать конгресс. План закрытия границ для беженцев – это не спонтанное решение, а часть стратегии. А стратегия состоит в том, чтобы вступить в войну в правильное время и перетянуть общество, которое не одобряет наплыва беженцев, на свою сторону. Мы ожидаем, что Соединенные Штаты будут спровоцированы. Это может не сработать, но план таков. И меньше всего нам нужны как протесты против политики в отношении беженцев, так и горячие призывы к войне.

Томас видел, что Юджин излагает свои мысли прямо, без смущения и экивоков. Интересно, диктует ли он передовицы «Нью-Йорк таймс» тем же монотонным голосом?

– Вы хотите, чтобы до поры до времени я молчал? – спросил Томас.

– Они хотят, чтобы вы стали частью стратегии.

– Почему я должен так поступать?

– С вами считаются. Вы выступаете на публике, даете интервью, люди к вам прислушиваются. Я не присутствовал на ваших выступлениях, но моя жена утверждает, что вы высказываетесь совершенно определенно по двум вопросам. Первое: мы должны победить Гитлера. Второе: демократия в Германии должна быть восстановлена. Вы имеете влияние на американскую аудиторию. Поэтому мы хотим, чтобы вы знали, какова наша стратегия.

– Спасибо, что предупредили.

– Вы могли бы стать главой правительства новой Германии. Но не мое дело сообщать вам об этом.

– Я всего лишь бедный писатель.

– Это не так. Вы стали публичной фигурой. И вам не следует об этом забывать. Вы, как никто другой, представляете будущее. Вы не чета Брехту или вашему брату. Согласитесь, трудно представить в этом качестве вашего сына.

Томас улыбнулся:

– Вы правы.

– Вы не должны молчать, просто держите в уме общую линию. Никто не заставляет вас вмешиваться в политику или призывать Америку вступить в войну. Все, о чем мы просим, – не забывать, что существует стратегия.

– Это пожелание исходит от президента?

– Мистеру Рузвельту хотелось бы, чтобы вы с женой нанесли ему повторный визит. Детали сейчас утрясаются. Он будет проинформирован, что вы в курсе, поэтому не станет повторять того, что сказал я. Кстати, все просьбы, которые вы передали через мою жену, были рассмотрены и по возможности удовлетворены.

– Немецкие эмигранты, включая моего брата, испытывают трудности в Голливуде. Говорят, что их контракты не будут продлены. Можно ли как-то на это повлиять?

– Мы и Вашингтон-то контролируем с трудом. У нас нет такого влияния в Голливуде.

– Совсем никакого?

– Есть небольшое. Моя жена устроила вашему брату контракт с «Уорнер бразерс», это было ново и патриотично, но она не может требовать его продления. В тот раз ей пришлось употребить все свое влияние. Второй раз этот трюк не пройдет. Это бизнес.

– Нельзя ли хотя бы намекнуть? Возможно…

– Нельзя. Я этого делать не стану.

Впервые с начала разговора Томас видел жесткость Юджина Мейера, которую до сей поры тот скрывал. Смотреть на то, как осторожность и деликатность на лице магната уступают место властной гримасе, было почти наслаждением. Возможно, вместо того, чтобы упоминать «Уорнер бразерс», ему следовало попросить за Мими с Гоши? Но было поздно.

Они встали, Юджин Мейер придвинулся к нему ближе.

– Бланш Кнопф недавно была в Вашингтоне, и мы пригласили ее на ужин. Она сказала, ваши книги хорошо продаются и приносят приличный доход. А еще планируется весьма доходное турне. Ваши успехи нас радуют.

Томас не ответил.

Расставшись с Юджином, Томас еще больше уверился в том, что переезд в Калифорнию необходим. Если власть сосредоточена в Вашингтоне, то чем дальше от нее и сопряженных с ней махинаций и недомолвок он будет держаться, тем лучше для него и его семьи.

Не сказав ничего напрямую, Юджин Мейер дал ему понять, что за ним следят, его речи слушают, а интервью изучают. Из того, что Томас знал о Рузвельте, тот ему скорее нравился, но теперь, после того как президент попросил Юджина Мейера переговорить с ним, не упоминая его имени, Рузвельт нравился ему гораздо меньше.

Идея стать главой правительства годилась только для того, чтобы рассказать о ней Эрике; возможно, в глазах некоторых ее старый отец не всегда витает в облаках и кое на что еще сгодится. При мысли о том, какие еще идеи гнездятся в умах тех, кто всерьез полагал его кандидатуру подходящей для поста главы государства, Томас улыбнулся; этим людям явно не хватало мозгов.

Томаса потрясло, с какой живостью взялись за дело грузчики, как аккуратно обращались с каждым предметом и какую разумную систему предложили для переноски его книг, чтобы на новом месте их не пришлось перекладывать заново. Когда они выносили письменный стол, Томас не удержался и сказал грузчикам, что этот стол прибыл с ним из Мюнхена. Когда они оборачивали канделябр, хотел добавить, что он из самого Любека. Однако грузчикам было недосуг слушать истории. Мебель следовало перевезти через всю Америку. Спустя несколько часов дом опустел, словно Манны никогда в нем не жили.

Обосновавшись в Лос-Анджелесе, Томас с Катей согласились осмотреть участок, который продавался в Пасифик-Палисейдс неподалеку от Санта-Моники. Пока они снимали дом, но решили построить собственный. Архитектором они взяли Джулиуса Дэвидсона – им понравилось, как он перестроил дом в Бель-Эйр, но более всего их привлекала его холодноватая манера профессионала. Слушая их, он отводил глаза, словно обдумывая их идеи, а перед тем как ответить, задумчиво смотрел вдаль.

– У нашего архитектора таинственная внутренняя жизнь, – сказала Катя, – и это только к лучшему.

Томас с Катей вместе с Дэвидсоном обходили фундамент, воображая дом, который скоро вырастет на этом месте. Томас мечтал о кабинете, где будут стоять его стол и его книжные шкафы.

От Томаса не ускользнуло, как хорошо одет Дэвидсон, и ему захотелось шепнуть Кате, чтобы она уточнила потом, где он покупает костюмы. Вместо этого он напомнил архитектору, что в его кабинете не должно быть окон в пол.

– Мне нравится полумрак, – сказал он. – Я не люблю выглядывать в окна.

Он изобразил, как сидит и пишет за письменным столом.

– Не забудьте также о встроенном проигрывателе, о котором вы мне рассказывали, – продолжил Томас. – В самую невыносимую жару я буду включать на полную мощность печальную камерную музыку и призывать зиму.

Хотя они общались с ним по-немецки, выглядел Дэвидсон настоящим американцем. Даже в его манере обходить стройплощадку не было ничего от немецкой аккуратности и настороженности. Он держался так, словно вырос в прерии. В Америке он успел стать своим. Дэвидсон знал все о городской планировке и тех, кто за нее отвечал, словно Лос-Анджелес был большой деревней. Легко обсуждал денежные вопросы, что было несвойственно немцам.

Возможно, кто-нибудь из его детей тоже сумеет проникнуться американским образом мысли? Однако, судя по всему, его дети продолжали упрямо цепляться за тевтонский дух и тевтонские добродетели, если таковые еще существовали.

– Он казался мне таким маленьким, пока я не обошла его своими ногами, – сказала Катя. – А теперь я вижу, что он большой.

– Это будет современный дом, – сказал Дэвидсон. – Удобный и светлый. Достаточно вместительный для большой семьи.

Они обходили стройплощадку, откуда открывался вид на горы и остров Санта-Каталина, когда Томас заметил с краю маленькое голое деревце, с верхней ветки которого свисал темный гнилой плод. Он спросил архитектора, что это за дерево.

– Это гранат. Сверху плод, который выклевали птицы. В конце весны колибри помогут дереву зацвести, и в начале зимы у вас будут свои гранаты.

Томас отошел от Дэвидсона и Кати, сделав вид, что хочет осмотреть задний двор. В Любек гранаты приплывали на судах, что возили сахар; они лежали в деревянных ящиках, и каждый плод был обернут в рисовую бумагу. Несколько месяцев подряд его мать добавляла зерна граната во все блюда, в салаты, соусы и десерты. Постепенно гранаты иссякали, и тогда мать просила отца узнать, скоро ли прибудет новая партия, но никто не знал, когда гранаты снова привезут в Любек.

Томас умел раскрывать гранат так, чтобы одним движением наполнить целую миску сочными алыми зернами. Его матери достаточно было обучить его только этой премудрости, думал он. Сама же она научилась ей у женщин, которые работали на кухне в Парати. Хитрость состояла в том, чтобы не вытаскивать зернышки по одному, а вывернуть шкурку и уверенно вытолкнуть разом все зерна.

Томасу нравилась суховатая горчинка, разбавлявшая сладость граната, и его яркий цвет. Но сейчас он думал о том, как радовалась его мать, о ее голосе, об удовольствии, что наконец-то из ее родной Бразилии пришла новая партия гранатов, – маленький, возможно, лучший кусок ее дома, преодолевший океан, чтобы скрасить ее дни.

Перебравшись в Калифорнию, он, не думая об этом, выбрал климат, который был родным для Юлии Манн. Ему захотелось рассказать Генриху про деревце. Интересно, вспомнит ли он миски с гранатовыми зернами? Впрочем, Томас старался лишний раз не поднимать тему своего нового дома, боясь еще сильнее расстроить брата, контракт с которым студия так и не продлила.

Пересекая лужайку, Томас вспомнил, что в греческой мифологии гранат означал смерть, загробный мир, впрочем, он не был уверен. Как только его книги будут стоять на полках, он найдет словарь греческой мифологии, привезенный из Мюнхена. Он дождется окончания строительства и переедет в новый дом, лелея мысль, что в конце года попробует плод, вкус которого почти успел забыть.

После обеда он, как обычно, вздремнул, потом немного почитал. В четыре Катя уже ждала его у автомобиля. Они доехали до Санта-Моники, прошли по тропинке над пляжем и спустились к пирсу.

– Как странно, – заметила Катя, – что наш младший сын, который, по-моему, еще совсем мальчишка, первым обзавелся собственным ребенком. Впрочем, мне было столько же, когда я родила Эрику, поэтому будем считать, что это нормально. Я все думаю, не будет ли Михаэль единственным, кто подарил нам внука?

– Есть еще Элизабет, – сказал Томас.

– Боргезе слишком стар, чтобы иметь детей, – возразила Катя.

Они остановились, разглядывая высокие пенистые волны и синеву океана под чистым небом. Пока Томас с Катей молча стояли, какой-то молодой человек принялся посматривать в его сторону. Томас оглядел его – безволосая грудь, легкий пушок на ногах, короткие светлые волосы, синие глаза. Задумчивое выражение его лица выдавало того, чью чувствительность Калифорния не сумела ни заострить, ни притупить.

Дни и ночи Томас воображал, как этот молодой человек, как некогда Клаус Хойзер, входит в его кабинет, чтобы поспорить, обсудить книгу или немецкое наследие. Он расскажет ему все, что знает. Как робки были его первые попытки писать, как много нужно времени, чтобы дописать роман. Даст почитать свои и чужие книги, не сомневаясь, что молодой человек их вернет. Проводит его до двери и будет смотреть, как тот удаляется по тропинке вглубь сада.

Жизнь в новом доме стала гораздо тише, когда Моника перебралась на север Калифорнии к Михаэлю и Грет, которая снова ждала ребенка. Однако вскоре Михаэль написал Кате, что жить с Моникой невыносимо. Она заводилась от малейшего пустяка и долго не могла выговориться. Не желая обсуждать трагедию на море, она цеплялась к чему-нибудь несуразному, вроде посыльного, который уронил продукты, или собаки, забежавшей на лужайку. Михаэль надеялся, что его мать не станет возражать, если Моника вернется к родителям.

Однажды, войдя в гостиную, Томас обнаружил, что Катя, Моника и Голо перебирают сделанные Моникой фотокарточки Фридо, которому исполнился год. Катя обижалась, что сын не зовет ее погостить.

Когда фотокарточки передали ему, Томас ожидал увидеть банальные снимки младенца, которого помнил по Принстону. Однако со снимков на него смотрел живой, бесстрашный, почти дерзкий малыш, возбужденный тем, что его снимают. У него была квадратная челюсть Элизабет, Голо и Гоши; сочетание решительности, свойственной его породе, с ироничным и насмешливым Катиным взглядом. Его удивило, как вырос Фридо, его внук был готов покорять этот мир, и с ним нельзя было не считаться.

– Почему ты не пригласишь их погостить? – спросил Томас.

– У нас мало комнат, – ответила Катя.

– Почему бы не написать им, что мы хотим видеть Фридо первым гостем в новом доме? Или использовать наше обаяние, предложив пригласить в гости нас?

– Мама уже использовала свое, – заметила Моника, – только это не помогло. Приглашения погостить так и не последовало.

– Боюсь, что она права, – сказала Катя. – Однако я просила Монику меня не выдавать.

– Не люблю недомолвок, не люблю тайн, – сказала Моника.

– Может быть, не стоит их раскрывать, и тогда они понравятся тебе больше, – заметил Томас.

– Не сомневаюсь, тебя бы устроило, чтобы мы сидели как мыши, пока ты пишешь свои книги, – заметил Голо с сарказмом, почти враждебно.

– Голод не смягчает атмосферы, – сказал Томас. – Думаю, пора подкрепиться.

В новом доме работали маляры, грузчики перевозили мебель, включая изысканную кухню фирмы «Термадор». Эрика, перемещавшаяся между Лондоном и Нью-Йорком, взяла билет на поезд, идущий от одного побережья до другого, чтобы навестить их в старом съемном доме. Разговоры о ставнях и цветовой палитре она пропускала мимо ушей, а сама говорила только о войне.

– Разумеется, я пристрастна, но англичанки просто восхитительны. Какая энергия! Мужчины воюют, чем не идеальное общество? Знали бы вы, как самоотверженно эти женщины трудятся на военном заводе! Я хотела бы, чтобы американцы могли это увидеть.

Когда Катя спросила ее, не встречала ли она Клауса в Нью-Йорке, Эрика пожала плечами:

– Он собирается вас навестить.

– Надолго? – спросила Катя.

– Все равно ему некуда деваться, да и денег у него нет.

– Я посылала ему деньги.

– Он их потратил.

Томас заметил, что Катя сделала Эрике знак не обсуждать денежные вопросы при нем, Голо и Монике.

Позже, когда он читал в кабинете, вошли Катя и Эрика и закрыли за собой дверь.

– К Клаусу приходила полиция, – сказала Катя.

– Его арестовали? – спросил Томас.

– Ты неправильно понял, – начала Эрика. – Он хочет вступить в американскую армию, но, поскольку Клаус немец, они решили его проверить. И разумеется, обнаружили, что он морфиновый наркоман и гомосексуалист. Он все отрицает. Клаус будет просить тебя ходатайствовать за него.

– Ходатайствовать перед кем?

– Почем мне знать. И еще кое-что, о чем я тебе не сказала, мама. Они спрашивали его про инцест.

– Инцест? – расхохоталась Катя. – И кто та счастливица?

– Клаус сказал им, что они перепутали его с персонажами книг отца.

– Да, я помню рассказ твоего отца про инцест, – сказала Катя.

– Они думают, – добавила Эрика, – мы с Клаусом близнецы.

– Он может всегда сказать им, что это не так, – заметила Катя.

– Поймите, – Эрика встала и в упор посмотрела на отца, – Клаус сломлен. Разговор с ним совершенно меня измотал.

– Но он точно приедет? – спросила Катя.

– Когда он приедет, не надо забывать еще об одном, – сказала Эрика. – Лучше не упоминать при нем о твоем будущем визите в Белый дом.

– Почему? – спросил Томас.

– Он рвется давать советы президенту относительно Германии. А еще его задевает, что ты собираешься писать роман о Фаусте.

– Кто ему об этом сказал?

– Я, – ответила Эрика.

– Может быть, покой этого места его излечит, – сказала Катя. – Голо такой благоразумный, будем надеяться, он хорошо повлияет на Клауса.

– Голо? Благоразумный? – расхохоталась Эрика.

– Господи, он что, тоже принимает морфин? – спросила Катя. – Или замешан в инцесте?

– Когда мы жили в Принстоне, он часто ходил в библиотеку, потому что был влюблен.

– Что же в этом плохого? – воскликнула Катя. – В принстонской библиотеке трудятся чрезвычайно милые люди. Мы ее знаем?

– Его.

– Его? – переспросила Катя.

– Его, – подтвердила Эрика.

– Я спрашивала Голо о письмах, которые он получал из Принстона, – сказала Катя, – но он ответил, что ему пишут о книгах, которые он вовремя не вернул.

Томас заметил, что от удовольствия щеки Эрики вспыхнули. Ей явно нравилось сообщать им все эти новости. Его так и подмывало сказать ей в ответ: он в курсе, что в Лос-Анджелес она приехала не только повидаться с родителями, но и потому, что у нее роман с Бруно Вальтером, женатым мужчиной всего на год моложе ее отца.

Об этом Томасу рассказала Элизабет. По вечерам в субботу он завел привычку звонить в Чикаго любимой дочери, беременной первенцем. Оказалось, что Элизабет поддерживала связи с остальными членами семьи, включая Клауса, хотя, насколько Томас понял, о визите полиции она не знала.

Томас и Элизабет общались с откровенностью, которой только способствовало расстояние между Лос-Анджелесом и Чикаго. Тем не менее дочь порой брала с него обещание, что некоторые вещи он не станет пересказывать Кате. С другой стороны, Элизабет регулярно писала матери, и чаще всего Катя уже знала о том, что Томас считал тайной.

Когда Элизабет рассказала ему про Эрику и Бруно Вальтера, Томас решил, что она ошиблась и речь идет об одной из дочерей Вальтера, с которыми дружила Эрика.

– Нет, речь идет об их отце, – сказала Элизабет.

– Я думал, она равнодушна к мужчинам, – заметил Томас.

– Ей нравится Бруно Вальтер. Это уже вторая твоя дочь, которая предпочитает мужчин твоего возраста. Гордился бы!

– А как же Моника?

– До сих пор она не была замечена в склонности к геронтофилии.

– А как твой брак?

– Все чудесно.

– Ты ведь сказала бы мне, если бы это было не так?

– Я обо всем тебе рассказываю, однако ты не должен говорить матери про Эрику. Иначе она решит, что была плохой матерью. Три гомосексуалиста или два гомосексуалиста и одна бисексуалка. Две дочери, предпочитающие мужчин гораздо старше. А ведь есть еще Моника.

– И Михаэль.

– Да, единственный нормальный.

– У него на меня зуб.

– А что ему остается. Ты никогда не был к нему добр.

– Ты тоже. Как часто Эрика встречается с Бруно Вальтером?

– Как получится.

– Его жена знает?

– Да. Но больше никто.

– Я был уверен, что Эрика предпочитает женщин.

– Так и есть. Однако ради знаменитого дирижера она сделала исключение.

Теперь Томас смотрел на Эрику – признанный голос разума в семействе Манн – и с трудом удерживался, чтобы не спросить, какие новости на любовном фронте. Однако он не мог предать доверия Элизабет. Вечером, услышав, как Эрика просит у матери ключ от машины, чтобы навестить друзей, живших в восточной части города, он улыбнулся. От него не ускользнуло, как тщательно она нарядилась, какой элегантный шиньон закрутила на затылке.

Томасу пришлось встать и быстро выйти из комнаты, чтобы не сказать дочери: «Вспоминай обо мне, когда он тебя обнимает». Дойдя до кабинета, Томас не выдержал и расхохотался.

В 1941 году Томас начал готовить речь для нового турне – речь, которая, сохраняя присущий ему высокопарный идеализм, станет острее, более персонифицированной и политически окрашенной. Ему нравилось думать, что он ведет пропаганду на некоем высшем уровне, но, поскольку споры о вступлении Америки в войну разгорались все сильнее, Эрика настаивала, чтобы он говорил прямо, и к ней присоединяли свои тихие голоса Голо и Катя.

В сентябре, после того как немецкие субмарины принялись топить американские суда в Атлантике, Рузвельт был близок к объявлению войны Германии, но на президента накинулся Чарльз Линдберг, который обвинял англичан, евреев и самого Рузвельта в разжигании военной истерии. Томас не собирался упоминать ни Линдберга, ни Рузвельта, но он даст понять слушателям, что, будучи немцем, демократом, другом Америки и почитателем ее свобод, верит, что ныне глаза всего мира обращены к Соединенным Штатам.

Он написал речь по-немецки, ее перевели, и с помощью молодой женщины, которую нашла Катя, Томас начал проговаривать речь вслух по-английски, медленно, стараясь правильно произносить слова.

После нескольких выступлений Томасу пришлось установить некие правила. Его не встречали на станции с фанфарами, просто тихо сажали в автомобиль, а его имя не печатали на афишах. Поначалу Томас сомневался, что кто-то вообще захочет слушать нобелевского лауреата, но постепенно понял, что имеет дело с хорошо информированной и имеющей собственное суждение аудиторией. Они каждый день читали газеты; более того, они читали книги. И они хотели знать больше о кризисе в Европе.

К началу ноября, когда Томас должен был выступить в Чикаго, ему удалось побороть многие ошибки произношения. По мере того как росла его аудитория, Томас начинал понимать, как важны его выступления не только для судеб демократии, но и для него самого и других немецких беженцев. Если Америка вступит в войну, может встать вопрос об интернировании всех без исключения немцев. Он должен дать понять, что представляет собой серьезную оппозицию Гитлеру и большую группу немцев, чья лояльность Америке не подлежит сомнению.

В Чикаго они остановились в гостинице, договорившись пообедать в городе с Элизабет и Боргезе, а после заехать к ним, чтобы повидать малышку Анжелику, дочь Элизабет.

За обедом Боргезе предупредил Томаса об осторожности – в Чикаго немцев недолюбливали.

– Люди и слышать не хотят о том, чтобы выступить против Гитлера. Они вообще не желают его знать. Если вы осудите Гитлера, вы не приобретете друзей, а если не осудите, люди будут думать, что все вы, немцы, заодно.

– Я уверена, Волшебник точно знает, что сказать, – перебила мужа Элизабет.

– Тебе виднее, – сказал Боргезе.

Анжелика, лежавшая в кроватке, не выказала к гостям никакого интереса, пока Катя не вытащила большую коробку, намереваясь тут же ее открыть. И тут Анжелика проявила такой энтузиазм, что все расхохотались.

– Этот недостаток терпения у нее семейное, – заметил Томас.

– Твое, не мое, – ответила Катя.

– И не наше, – сказал Боргезе.

Томас взглянул на Боргезе, на миг удивившись, при чем тут его семья.

В автомобиле, который вез их обратно в гостиницу, Томас обернулся к Кате:

– Тебе не кажется, что в будущем малышка все больше будет походить на мать, а не на отца?

– Я в этом уверена, – ответила Катя. – Будем молиться, чтобы все так и случилось.

За час до того, как организаторы турне должны были прислать за ним автомобиль, Томас еще раз пробежал глазами свою речь. Слова с трудным произношением были подчеркнуты, на полях написана транскрипция. Ближе к назначенному времени Катя зашла к нему убедиться, что галстук повязан безупречно, а ботинки начищены до блеска.

Томаса предупредили, что слушателей пришло больше, чем ожидалось. Организаторы сделали все возможное, чтобы вместить всех.

Снаружи был хаос; люди стояли в длинных очередях, пихались и кричали. Когда его узнали, некоторые принялись хлопать, и скоро вся толпа разразилась аплодисментами. Он приподнял шляпу, помахал ею и вошел внутрь.

Томас знал, какой эффект производит на публику его появление. Он уже столкнулся с этим в Айове, а потом в Индианаполисе. Поначалу, отчасти оттого, что ему платили за выступления, он смущался. Томас не представлял никакую определенную группу. Ему было нечего обещать своим слушателям. Однако аудитория становилась все более восприимчивой, иногда замолкала, иногда взрывалась аплодисментами, стоило ему произнести определенные слова или резко высказаться о нацистах.

Как всегда, вступление ведущего было слишком долгим и чересчур эмоциональным. Человек у микрофона проревел, что сейчас перед ними выступит величайший из живущих писателей. Затем повторил свою фразу, жестами призывая публику приветствовать гостя аплодисментами. В конце концов микрофон перешел к Томасу.

– Нам говорят, что нас многое разделяет, но существует одна вещь, которая нас объединяет. В Америке есть слово, которое стоит многих слов. В нем заключена суть американских достижений, суть американского влияния в мире. И это слово – «свобода»! Свобода! Сегодня в Германии свобода уступила место убийствам, угрозам, длинным тюремным срокам и гонениям на евреев. Однако, подобно всем бурям, когда-нибудь пройдет и эта, и утром, когда ветер стихнет, немцы снова ощутят потребность в этом слове – слове, не знающем границ и пределов. И это слово будет «свобода». Сегодня мы призываем к свободе, и придет время, когда наш призыв будет услышан, и тогда свобода снова восторжествует.

Томас остановился и оглядел толпу, которая хранила мертвое молчание.

– Я – один из тех немцев, кто познал страх, и отправился в Америку на поиски свободы. Немцы научились бояться Гитлера, однако у остального свободного мира есть причина бояться нацистов. Страх – естественная реакция на насилие и террор. Но страх уступает место сопротивлению, храбрости, решимости. Ибо есть другое слово, которое ныне обретает важность, – слово, за которое стоит сражаться, слово, объединяющее Америку со свободными людьми во всем мире. Это слово – «демократия»! Демократия!

Томас выкрикнул последнее слово, зная, что ответом станут аплодисменты и гомон.

– Я пришел к вам не ради того, чтобы рассказать о наступающих темных временах, о предстоящей борьбе. Я пришел, чтобы провозгласить грядущую победу демократии, победу человеческого духа, и я гордо стою перед вами – здесь, в Чикаго, – провозглашая святость человеческого духа, свободы и демократии, и я утверждаю, демократия вернется в Германию, как реки стекаются в море, ибо демократия и есть наш дух. Это не дар, которым можно наделить и который можно отнять. Демократия нужна нам для того, чтобы жить, она нужна нам, как вода и пища… Я стою перед вами не просто как писатель или беженец от самой жестокой диктатуры, которую знала история. Я стою перед вами как простой человек, и я говорю мужчинам и женщинам о достоинстве, которое мы разделяем, внутреннем свете, что горит в каждом из нас, правах, которыми мы наделены от рождения, я стою перед вами, ибо верю, что эти права вернутся в Германию. Нацисты не пройдут. Они не могут пройти. Не должны. И они не пройдут.

И с последним словом слушатели вскочили.

В своем отеле в Нью-Йорке Томас встретился с Агнес Мейер, которая приехала из Вашингтона, чтобы с ним повидаться. Он знал: она не оставила мыслей написать о нем книгу, и не жаждал обсуждать с ней эту тему. Как и свое лекционное турне. Поскольку содержание его лекций и отклик, который они получали, широко обсуждались, Томас надеялся, Агнес больше не станет ему указывать, о чем говорить, а о чем умолчать.

– Мне нужно ваше письменное согласие, – заявила Агнес, как только они сели.

– Согласие?

– Вам предлагают место консультанта по немецкой литературе при Библиотеке Конгресса с жалованьем четыре тысячи долларов в год. Вам придется приезжать в Вашингтон на две недели в году… Я долго трудилась над тем, чтобы, когда страна вступит в войну, выступления против немцев, живущих в Америке, не получили поддержки. Важно, чтобы вы приняли приглашение до того, как война будет объявлена. Нельзя интернировать консультанта Библиотеки Конгресса. В то же время нельзя интернировать остальных и не интернировать консультанта. Все это такая малость по сравнению с вашими лекциями, которые были восприняты в весьма высоких кругах как образец здравого смысла. «Возвышенно и полезно» – так было сказано.

– Кем?

– Эти слова были произнесены в частной беседе, но я не стала бы передавать вам ее содержание, не занимай говоривший самое высокое положение.

– Значит, мне следует ждать письма?

– Да, но ваше согласие необходимо сейчас, так что идемте, нужно его напечатать. Война может начаться в любой момент, и я хочу, чтобы дело было сделано.

Томас был в спальне арендованного дома в Лос-Анджелесе, из которого они собирались съезжать, когда пришла новость о нападении на Пёрл-Харбор. Поскольку раньше Голо никогда не подходил к двери его спальни, Томас сразу понял, что дело серьезное. Внизу он нашел Катю и Монику, которые сидели перед радиоприемником. Следующие три дня они ждали, что Америка объявит войну Германии.

Во второй вечер, когда они собирались встать из-за стола, Моника вскользь сказала что-то о мертвом муже.

До сих пор любое упоминание о нем заставляло ее заливаться слезами, но сейчас она впервые с улыбкой произнесла его имя.

– Каким он был? – спросил Голо. – Давно хотел об этом спросить, но мы не хотели тебя расстраивать.

– Енё был ученым, – ответила Моника. – Однажды утром во Флоренции я встретила его в галерее Уффици и палаццо Питти. А когда после обеда я оказалась в капелле Бранкаччи, он тоже там был. И всякий раз меня замечал. Так мы и познакомились.

– Он писал об итальянском искусстве? – спросил Голо.

– Он им занимался, – ответила Моника. – Он помнил мельчайшие подробности картин и скульптур. Все это ушло вместе с ним и больше не имеет значения.

– Жалко, что мы его не знали, – сказала Эрика.

– Если бы он выжил, – сказала Моника, – он был бы сейчас с нами. Наверное, даже дописал бы свою книгу. И вы бы им восхищались.

Моника оглядела стол, родителей, Эрику, Голо.

– Когда я вижу, что ты собираешься на прогулку, Голо, – продолжила она, – я часто думаю, что Енё мог бы к тебе присоединиться и вы говорили бы о книгах. Даже Волшебнику мой Енё пришелся бы по душе.

– Я могу только сожалеть, что не знал его, – сказал Томас.

На миг ему показалось, что Моника готова разрыдаться, но она глубоко вздохнула и понизила голос:

– Не могу представить, что он чувствовал, когда умирал. Но я знаю, что он хотел жить. Хотел бы оказаться здесь, зная, что Америка собирается вступить в войну.

Катя с Эрикой обняли Монику, а Томас и Голо смотрели на них.

– Не знаю, почему он утонул, а я спаслась. И никто на свете не может мне этого объяснить.

Спустя два месяца после того, как они перебрались в Пасифик-Палисейдс, из Нью-Йорка приехал Клаус. Томас с Катей встретили его на Юнион-стейшн и отвезли в новый дом, который не произвел на него никакого впечатления. Даже когда Катя заявила, что, вероятно, этот дом – их последний приют, Клаус не выказал интереса. Как и его сестре, сейчас ему было за тридцать. Однако, в отличие от Эрики, Клаус выглядел весьма потрепанным. Его волосы редели. В глазах погас огонь.

Но самым разительным изменением было то, как Эрика теперь относилась к брату. Она почти не смотрела в его сторону. За столом Эрика рассуждала о том, что собирается работать на Би-би-си, освещать военные действия. Всякий раз, когда Клаус пытался высказать свое мнение о войне, она оборачивалась к нему и не давала вставить ни слова:

– Лучше бы ты послушал нас, Клаус. Не надо рассказывать нам о войне. Моника потеряла мужа, я была в Лондоне, твоего отца правительство держит в курсе. Мы знаем о войне достаточно. Человек, который живет в Нью-Йорке с художниками, писателями и бог знает с кем, не может знать того, что известно нам. Поэтому не надо рассказывать нам о войне!

Томас вспоминал, что, когда Эрике с Клаусом было около двадцати и их переполняли честолюбивые замыслы, за столом было слышно только их двоих. А теперь Голо и Моника молча наблюдали, как за столом царит одна Эрика. Томас заметил, что Клаус готов во всем соглашаться с сестрой и говорить только то, что могло заслужить ее одобрение. Однако когда он начал объяснять, что сегодня культуру, особенно литературу, следует рассматривать как особое оружие в битве с фашизмом, Эрика оборвала его:

– Мы это уже слышали, Клаус.

– Потому что об этом можно говорить бесконечно.

– Лучшее оружие против фашизма – это обычное оружие, – сказала она. – Настоящее.

В поисках поддержки Эрика бросила взгляд на отца. Томасу не хотелось ей поддакивать, но и спорить с Эрикой он не желал.

Эрика сказала, что отправляется в гости к друзьям и вернется поздно. Когда Клаус попросил его подбросить, Томас увидел, что лицо Эрики помрачнело.

– Я подброшу тебя, – сказала Эрика. – Но возвращаться обратно будешь сам.

– Куда ты собралась? – спросил ее Клаус.

– К друзьям.

– Каким друзьям?

– Ты их не знаешь.

В тоне Эрики было полное пренебрежение. Томас заметил боль в глазах Клауса.

Позднее Катя вошла в его кабинет.

– Как будто Клаус и без того недостаточно унижен, – сказала она. – Зачем Эрике необходимо унижать его еще и перед нами?

– Куда они оба собрались?

– Какой-то знакомец Клауса живет в отеле неподалеку.

Томасу показалось, что речь идет о неподобающем знакомстве. Он видел также, что хотя Катя боялась говорить с ним о Бруно Вальтере, она верила Эрике. В гости к друзьям. Он представил Бруно Вальтера сразу после концерта, снимающего брюки в роскошном номере, и Эрику, наблюдающую за ним с сигаретой в руке. Он вспомнил, как Дэвидсон сказал ему, что не сумел найти с Вальтером общего языка, потому что дирижер без конца бахвалился своим величием. Не существовало на свете дома, который мог бы его устроить, заметил Дэвидсон.

В субботу, когда Томас позвонил Элизабет, она рассказала ему, что неподобающий любовник Клауса действительно жил в отеле и вдвоем они тратили значительные суммы на морфин и другие наркотики.

Когда Томас упомянул о Бруно Вальтере и Эрике, Элизабет сказала ему, что они встречаются в собственном доме Вальтера в районе Беверли-Хиллз. Элизабет полагала, что ее мать знает об этом куда больше, но, заметив повышенный интерес дочери, Катя отказалась его удовлетворить.

– Катя знает об Эрике и Вальтере?

– Ничто не ускользнет от моей матери.

– А она знает, что Клаус употребляет наркотики?

– Она сама мне об этом рассказала.

В первые месяцы войны Томас с нетерпением ждал телефонных звонков от Агнес Мейер. Казалось, ей нравилось делиться с ним новостями, хотя зачастую она звонила, только чтобы намекнуть о своей осведомленности, и уже потом новость появлялась в газетах.

Когда они узнали, что японцев на западном побережье выселяют из их домов, Агнес позвонила сказать, что упоминала об этом во время их встречи в Нью-Йорке.

– Мне часто приходится недоговаривать, – добавила она.

– Интересно, обсуждаются ли такие же действия против немцев?

– Такие темы не приветствуются, – ответила Агнес.

Однажды утром, когда Томас работал в кабинете, к нему заглянул Клаус. За прошедшую неделю он сильно сдал. Лицо осунулось, зубы потемнели, движения были резкими и нервными. Начал он с восхищения отцовским кабинетом.

– Это все, чего я хочу в жизни, – сказал он. – Такой же кабинет.

Томас гадал, не издевается ли над ним Клаус. Если его близкие заводили подобные разговоры, их тон всегда был по меньшей мере сардоническим. Но возможно, это не относилось к Клаусу. Он был самым искренним из его детей.

– Думаю, ты наслаждаешься свободой, – заметил Томас.

– Звучит как упрек, – отозвался Клаус.

– Тебя ценят как писателя. Если новой Германии суждено будущее, тебе найдется там место.

– Я хочу вступить в американскую армию, – сказал Клаус. – Однако возникли трудности. Непросто жить в Нью-Йорке. Кругом шпионы и сплетники.

– Не думаю, что в армии жизнь легче.

– Я не шучу, – сказал Клаус. – Моя мать мне не верит. Эрика мне не верит. Тем не менее в следующий раз я приеду домой в военной форме.

– Ты просишь меня о помощи?

– Я прошу, чтобы ты мне поверил.

– Я представляю, о каких трудностях ты говоришь.

– Им понадобятся люди вроде меня.

Томас хотел было уточнить, кого он имеет в виду: наркоманов, гомосексуалистов или тех, кто вечно побирается у матери, но он видел, что Клаус готов расплакаться, и решил сказать что-нибудь ободряющее.

– Я буду счастлив и горд, когда увижу тебя в армейской форме. Даже не знаю, что могло бы порадовать меня больше. Теперь это наша страна.

Он взглянул на Клауса, ни дать ни взять благородный отец, герой киноэкрана.

– Ты веришь, что у меня получится? – спросил сын.

– Вступить в армию?

– Да.

– Мне кажется, тебе следует серьезно задуматься над своей жизнью, но я не вижу причины…

Томас замолчал, заметив пристальный взгляд Клауса. Его сын побледнел.

– Да, задуматься над своей жизнью, – закончил Томас, глядя на Клауса.

– Ты тоже слушаешь сплетников, – сказал Клаус.

– Ты живешь, как тебе нравится, – ответил Томас.

– Как и ты, в своем роскошном новом доме.

– Где тебе всегда рады.

– Мне просто некуда больше пойти.

– Чего ты от меня хочешь?

– Мать сказала, что больше не даст мне денег.

– Я с ней поговорю. Ты за этим ко мне пришел?

– Я пришел, чтобы заставить тебя мне поверить.

– Маловероятно, что тебя примут в армию в твоем нынешнем состоянии.

– В каком состоянии?

– Это ты мне скажи.

– Обещаю, в следующий раз ты увидишь меня в военной форме.

– В армии тебе не будут делать поблажек, но я не хочу сейчас это обсуждать. Не строй иллюзий.

– Я так понимаю, что мне пора, – сказал Клаус.

Томас не ответил. Клаус встал и быстро вышел из кабинета.

После того как Клаус вернулся в Нью-Йорк, а Эрика – в Англию, Томаса с Катей навестили Михаэль с Гретой, которые привезли с собой Фридо и недавно родившегося сына. Михаэль проводил время в Пасифик-Палисейдс, репетируя с тремя другими музыкантами, с которыми они задумали создать квартет.

Живьем сокрушительное обаяние Фридо было даже сильнее, чем на фотокарточках. При виде новых людей малыш светлел и расплывался в улыбке.

Фридо разглядывал деда, сначала заинтересовавшись его очками, затем – его ответным пристальным взглядом. При этом Томас руками выделывал пасы, чтобы привлечь внимание малыша.

Михаэль и Голо вышли в сад, и Томас последовал за ними. Они услышали его шаги и настороженно оглянулись. Затем остановились, но лица были хмурыми.

– Голо рассказал мне, что положение Генриха плачевное, – сказал Михаэль.

– Что это значит?

– У него кончились деньги. Он задолжал за дом за два месяца, и его вместе с Нелли грозятся выселить.

– Его автомобиль не ездит, – добавил Голо, – а мастерская не начнет ремонт, пока он не заплатит.

– А у Нелли проблемы со здоровьем, но ей нечем заплатить доктору.

– Когда я вчера к ним зашел, – продолжил Голо, – они были в отчаянии. Генрих почти не раскрывал рта.

– Твоя мать знает?

– Вчера вечером я с ней поговорил.

Томас сразу понял, почему Катя ничего ему не сказала. Помочь Генриху означало попросту взять его на содержание и предполагало немалые траты.

– Я сам с ней поговорю, – пообещал Томас.

– Мне кажется, разовой помощью тут не обойтись, – сказал Голо.

– Я знаю, что не обойтись, – ответил Томас и обернулся к Михаэлю. – Грет сказала мне, что вы с друзьями репетируете пятнадцатый квартет Бетховена. Мне бы хотелось, чтобы вы исполнили его для нас. Мы пригласим Генриха. Он тоже будет рад его услышать.

– Это непросто, – ответил Михаэль. – Мы только недавно его взяли.

– Я понимаю, но для нас с твоей матерью это особая музыка.

– Не преувеличивай. Матери все равно, – сказал Михаэль.

Томас немедленно пожалел, что упомянул Катю, которая никогда не выражала особой любви к бетховенским квартетам. Ему следовало поговорить с ней до Михаэля и убедить ее, что она обожает пятнадцатый квартет.

– Ты можешь это устроить? – спросил Томас.

– Вторая скрипка не говорит по-английски. Он румын.

– А ноты он хотя бы читает?

Михаэль одарил его высокомерным взглядом.

– Во время репетиции многое приходится обсуждать.

– Ты уж постарайся, – сказал Томас.

Томас знал, что если он обернется, то встретит неприязненный взгляд обоих сыновей. Ему хотелось сказать Голо, которому исполнилось тридцать два, что, по мнению Элизабет, после тридцати никто не имеет права обвинять родителей в чем бы то ни было. А затем повернуться к Михаэлю, которому было двадцать два, и заметить, что у него осталось только восемь лет, чтобы поумнеть.

Разыскав Катю, Томас заставил ее поклясться. Она во всеуслышание заявит, что ее затаенная мечта – услышать пятнадцатый квартет в собственном доме, и чтобы Михаэль непременно играл на альте.

Как и было условлено, в день, когда должен был исполняться квартет, Генрих и Нелли приехали заранее. До этого Томас послал брату чек. Он заметил, как безукоризненно они одеты. Генрих выглядел неважно и передвигался не без труда, но его пиджак был тщательно отглажен, а ботинки начищены до блеска. На Нелли было красное платье и красные туфли, а поверх платья – белый кардиган. Сумочка и шляпка были в тон кардигану. Никто не должен был знать, как отчаянно всего несколько дней назад они нуждались в деньгах.

Вчера за ужином, когда заговорили о Нелли, Катя подчеркнула, что, хотя ее всегда рады видеть в доме, наедине она с ней не останется.

– Если я обнаружу, что мой муж и его сыновья, не говоря уже о дочери, решат оставить двух фрау Манн в тенечке, чтобы вволю поболтать, я запущу мышей вам в спальню.

– А как же я? – спросила Грет. – Я тоже фрау Манн.

– На вас это не распространяется, – ответила Катя. – Но наедине с Нелли я не останусь. Как только она ступит на наш порог и до тех пор, как покинет наш дом, я рассчитываю, что вы меня прикроете.

Пока Голо сидел в саду с Нелли, Томас с Генрихом решили обойти его владения. Вместе с чеком Томас прислал дружелюбную записку, в которой предлагал обсудить финансовое положение брата. Сейчас самое время, думал Томас. Однако Генрих с всегдашней самоуверенностью и желанием делиться с миром своей мудростью рассказывал о первой главе романа, которую написал, словно они снова были в Мюнхене или в Италии. Скажи ему Томас, что задумал роман о Фаусте, Генрих заметил бы, что идея далеко не нова. Добавь он, что намерен сделать главного героя композитором, Генрих сказал бы, что музыку нельзя описать словами. Томас помнил, как, работая над «Будденброками», скрывал это от Генриха, опасаясь услышать убийственное замечание брата, которое окончательно лишило бы его уверенности в себе.

Он слушал, как Генрих говорит о серии романов про Генриха IV и о том, что из этой задумки может выйти хорошее кино.

Когда они развернулись к главному входу, в дверях показалась Грет с Фридо, который живо заинтересовался Генрихом.

– Удивительно встретить Манна, который не относится с подозрением к каждому встречному, – заметил Генрих.

Поскольку других Маннов поблизости не наблюдалось, Томас решил, что упрек относится к нему. После получения чека тон Генриха стал еще более напыщенным. Принимая Томасову помощь, он тем не менее не собирался его щадить.

Когда Грет унесла младенца, чтобы показать его Нелли, Генрих предложил Томасу сделать еще круг по саду. Самое время заговорить о деньгах, подумал Томас.

– Каждую ночь я просыпаюсь, – сказал Генрих, – и думаю про Мими и Гоши. Я не знаю, в безопасности ли сейчас Мими. Из-за меня у нее могут быть неприятности. И у Гоши. Сейчас ей двадцать пять, самое беззаботное время. Я бросил Гоши и ее мать в адской дыре.

– Ты совсем ничего о них не знаешь?

– Они сейчас в Праге, и, если немцы войдут туда, их арестуют. Мы гуляем по стриженым лужайкам под голубыми небесами. Строим новые дома. Эта земля – полная чаша. Я бросил их, и теперь они зовут меня по ночам. Я даже не могу поделиться этим с Нелли.

Томас понимал, что и это направлено против него; они ступали по его стриженой лужайке, и это его дом был полной чашей. Впрочем, он был исполнен решимости не позволить Генриху разжечь в нем чувство вины. Лучше сказать брату, что он продолжит поиски его бывшей жены и дочери, использует все свое влияние, чтобы вывезти их в Америку. Впрочем, как бы ни хотелось ему утешить брата, перемещать кого бы то ни было из Центральной Европы или ходатайствовать о получении виз было поздно. Томас не хотел внушать Генриху ложных надежд, но и правду сказать не осмеливался.

– Я много раз переспрашивал. Если что-то изменится, я скажу тебе. И я усилю давление.

– Ты можешь обратиться к президенту напрямую?

– Нет, – ответил Томас. – Это невозможно.

Брат молча дал ему понять, что считает это предательством.

– Карла и Лула были правы, когда решили по собственной воле оставить этот мир, – сказал Генрих.

Они ужинали с коллегами Михаэля, тремя молодыми симпатичными музыкантами. Томас изо всех сил старался не выказывать своего интереса. Музыканты были в похожих мешковатых пиджаках, с одинаковыми прическами, даже румын, который говорил по-французски. Сидя между Грет и первой скрипкой, Томас обхаживал невестку. Они поговорили о Фридо и малыше, но на этом темы для обсуждения иссякли. Тогда Томас обернулся к скрипачу, который спросил, за что он так любит пятнадцатый квартет.

– За третью часть, – ответил Томас. – Мне нравится идея Neue Kraft fuhlend[10].

– Вы чувствуете новую силу?

– Чувствую, когда думаю о книге, которую должен написать. По крайней мере, надеюсь, что чувствую.

После ужина они переместились в большую комнату. Грет отправилась кормить ребенка, Нелли вернулась в столовую, чтобы наполнить бокал до краев.

– Генрих предупредил меня, что это будет долго и скучно, – прошептала она Монике, которая расхохоталась.

Четверо музыкантов установили пюпитры. Усевшись, они принялись настраивать инструменты, ориентируясь на румына, чей инструмент был уже настроен. Томасу нравился румын, оглядывавший свою маленькую аудиторию со спокойным удивлением, но по-настоящему его вниманием завладели два американца. У виолончелиста были карие глаза, а лицо помягче, чем у первой скрипки. Пройдет несколько лет, думал Томас, и эта неброская красота поблекнет. Первая скрипка был не так хорош собой, лицо слишком худое, почти лысая голова, но сложен покрепче остальных, и из четверых у него были самые широкие плечи.

Когда зазвучала музыка, Томаса захватило ее дерзкое бесстрашие, переход от гнева к покою, и снова борьба, дарившая боль и радость, безмерную радость. Томасу хотелось перестать думать, перестать искать для музыки простое объяснение и позволить ей захватить себя и слушать, слушать, словно в последний раз.

Ему потребовалось усилие, чтобы не разглядывать музыкантов, не любоваться их концентрацией и серьезностью. Томас заметил, что они вступают по знаку первой скрипки. Первая скрипка и Михаэль на альте, казалось, затеяли поединок, черпая энергию друг у друга; мелодия стремилась к разрешению, но, перед тем как воспарить, застывала на месте.

Томас посмотрел на Катю, которая улыбнулась ему в ответ. Это был мир ее родителей, которые часто устраивали домашние камерные концерты. Из этого старого мира, который им пришлось оставить, возник Михаэль – единственный из них, одаренный музыкальным талантом. Томас наблюдал, как сосредоточен он на музыке, красивый и хладнокровный, как низкий звук его альта пробивается сквозь нежные трели скрипок.

Музыкальная тема развивалась, и со скрипача с виолончелистом сходили американские повадки. Дружелюбная и поджарая американская мужественность уступала место чувствительности и ранимости, превращая их в немцев или венгров из прошлого. Может быть, думал Томас, этот образ вызван к жизни мощью четырех инструментов, которые то соединялись, то умолкали, то вступали соло. Его грела мысль, что духи былых времен, духи тех, кто некогда ступал по улицам европейских городов, торопясь на репетицию, присутствовали в его новом калифорнийском доме с видом на Тихий океан.

Закончилась вторая часть, и Томас поклялся себе, что погрузится в музыку, перестав тревожить ум досужими размышлениями. Когда Нелли вышла из комнаты, он сделал вид, что не заметил. Раньше этот бетховенский квартет казался ему печальным, порой скорбным, но сейчас Томаса удивило, что, несмотря на подспудную меланхолию, ему было радостно, когда инструменты вступали, замолкали и снова развивали тему, стремясь к кульминации. Страдание было в каждой ноте, но вместе с тем в музыке чувствовалась сила, несгибаемая красота, которая спустя некоторое время, словно удивившись собственной мощи, находила разрешение в звуке, который лишал Томаса способности рассуждать, искать для всего объяснение, поглощая его душу.

Катя с Генрихом сидели, закрыв глаза. Голо с Моникой пристально следили за музыкантами. Моника подалась вперед. Едва ли Бетховен с самого начала знал, что ему суждено пройти путь от грозной напыщенности своих симфоний к неземному одиночеству этого квартета. Вероятно, это можно было назвать странным, трепетным озарением.

Как писатель, Томас хотел достичь такого же эффекта, нащупать интонацию, придумать сюжет, который выходил бы за собственные рамки и, коренясь в ярком, бравурном и очевидном, воспарял над миром обыденности, вступая туда, где дух и материя сливались, распадались и снова сливались.

Томас пошел на большой компромисс. Он мог бы стать дельцом – чистый, идеально выбритый, в пиджаке и галстуке, – сидел бы в кругу семьи в своем роскошном доме, а его книги стояли бы на полках в таком же порядке, в каком пребывали его мысли.

Томас опустил голову. Возникла заминка; Михаэль начал слишком рано. Он перестал играть, дождался сигнала первой скрипки, снова вступил, и звук его альта стал фоном для темы, которую вела скрипка, театральным задником для развертывающейся драмы. Томас заметил, что Грет вернулась и заняла место Нелли.

Когда четверо музыкантов готовы были перейти от горестной задумчивости к почти песенному завершению, Михаэль взглянул на Голо, который одобрительно кивнул. На этот раз Михаэль был безупречно точен.

Томасу казалось, что несколько раз ему удалось воспарить над миром обыденности, откуда вырастали его книги. Смерть Ганно в «Будденброках», сила желания в «Смерти в Венеции», спиритический сеанс в «Волшебной горе», возможно, где-то еще. Но это было неправдой. Он позволил суховатому юмору и социальным условностям задушить свой талант; Томас страшился того, что могло выйти из-под контроля, если он отбросит сдержанность и осторожность.

Томас мог вообразить приличие, но едва ли в эти мрачные времена оно могло сойти за добродетель. Мог вообразить гуманизм, но какой в нем прок, если теперь все зависело от воли толпы. Мог вообразить хрупкий интеллект в царстве грубой силы. И пока медленная часть двигалась к неторопливому завершению, Томас осознал, что, если бы ему хватило смелости, он мог бы вообразить зло, приоткрыть дверь в мрачную область за пределами его понимания.

Существовали два человека, ни одним из которых Томас не стал, но смог бы, сумей он проникнуть к ним в душу, изобразить их в книге. Одним был он сам, но без таланта и амбиций, однако с той же чувственностью. В демократической Германии он ощущал бы себя в своей стихии, любил бы камерную музыку, лирическую поэзию, домашний уют и умеренные реформы. Этот человек остался бы в Германии, даже превратись она в страну варваров, и постоянный страх заставлял бы его ощущать себя внутренним изгнанником.

Другим был тот, кто не знал осторожности, чье воображение было таким же неистовым и бескомпромиссным, как и его сексуальные аппетиты, человек, разрушавший тех, кто его любил, создававший аскетическое искусство, не признающее авторитетов, искусство опасное – как мир, обретающий форму. Человек, одержимый демонами и обязанный своим талантом заключенному с ними договору.

Что, если бы эти двое встретились? Какая энергия возникла бы тогда? На что была бы похожа такая книга? Какую музыку она впустила бы в мир?

Томас понимал, что должен прекратить думать о воображаемых книгах и персонажах. Прослушивание музыки неизменно вызывало в нем чувства, которые он был не в силах подавить, стремления, которые был не в силах осуществить. С тех пор как они перебрались в новый дом, идеи романов и рассказов приходили к нему, когда он слушал Шуберта или Брамса. Томас вставал и быстро шел в свой кабинет, уверенный, что сумеет облечь их в плоть, но идеи рассыпались в прах, стоило ему усесться за письменный стол.

Музыка выбивала его из колеи. Но, следуя за короткой частью с ее чудесными маршевыми и танцевальными ритмами, а затем за решительным финалом с его текучим изяществом, Томас внезапно понял, что эти двое, эти отражения его личности, уже не оставят его, как те, что приходили раньше. Им предстоит стать частью давно задуманного – романа о композиторе, который, подобно Фаусту, заключил сделку с дьяволом.

Квартет завершался, и Томас заставил себя слушать. Никаких больше мыслей о героях и романах! Только звуки, только темп, который держали альт и виолончель. Вступили обе скрипки, они пересекали орбиты друг друга, словно двух других музыкантов не существовало. Затем альт Михаэля зазвучал увереннее и тверже, он гнул свою линию, хотя и не стремился переиграть скрипки, которые заиграли с удвоенным пылом.

Если музыка способна пробуждать и хаос, и порядок, заставляя, как этот бетховенский квартет, замирать от восторга романтическую душу, то какой могла быть музыка немецкой катастрофы? Никаких маршей и барабанов. Эта музыка была бы куда нежнее и вкрадчивее. То, что произошло в Германии, вызвало к жизни музыку не только мрачную, но верткую и двусмысленную, пародийно серьезную. Эта музыка заставляла сомневаться, что одна лишь страсть к чужим землям и богатствам привела к той насмешке над культурой, которой Германия стала. Нет, это была та же культура, которая сформировала Томаса и людей, ему подобных, и она несла в себе семена саморазрушения. Под давлением культура оказалась беззащитной и бесполезной. И музыка, та романтическая музыка, что пробуждала лучшие чувства, помогла вскормить то разнузданное безрассудство, которое ныне обратилось жестокостью.

Его смятение, когда он слушал музыку, напоминало панику; музыка была средством освобождения от рационального. Рождая замешательство, музыка одновременно вдохновляла Томаса. Этим ненадежным звукам нельзя было доверять, но именно они помогали ему творить. Но были и те – и сейчас эти люди правили Германией, – в ком эта музыка пробуждала свирепость.

Музыканты, ведомые первой скрипкой, начали ускорять темп – скрипач улыбался, побуждая остальных следовать за собой, усиливать звук, приглушать и снова усиливать.

Музыканты приблизились к финалу, и Томас ощутил волнение – он совершенно выпал из времени, но теперь он знал, что мысли и идеи, посетившие его, пока музыка звучала, останутся и заполнят пространство, которое он неторопливо создавал. Он сумел увидеть сцену, своего героя-композитора в Поллинге, в доме, где умерла мать Томаса, но видение исчезло, стоило ему встать, чтобы вместе с остальными слушателями аплодисментами приветствовать квартет. Музыканты склонились в унисон, и этот финальный жест, как и сама игра, был заранее отрепетирован.

Глава 14

Вашингтон, 1942 год

Элеонора Рузвельт быстро вела их по коридору.

– Не все здесь мне нравится, но мне не позволяют делать ремонт по своему вкусу.

Томас заметил, что жена президента обращалась скорее к Кате, чем к нему. Ему сказали, что президент его примет, но, поскольку миссис Рузвельт об этом не упомянула, он решил, что встречу перенесли или отменили. Этим утром пришли новости о контрнаступлении русских на Шестую армию вермахта под Сталинградом. Томас удивился бы, не отними это событие все внимание президента.

Им предстояло выпить чаю с миссис Рузвельт, хотя они уже позавтракали в доме Агнес и Юджина Мейер, у которых остановились.

– Жалко, – сказала Элеонора, когда они уселись в маленькой боковой комнате, – что не все к вам прислушались, когда вы предупреждали, что на силу нужно отвечать только силой.

Томас не стал ее поправлять, возражая, что никогда такого не говорил. Он понимал, Элеонора пытается ему польстить, намекая, что он предвидел угрозу, исходившую от Гитлера.

– Мы хотим, – продолжила миссис Рузвельт, – чтобы вы и дальше вели трансляции на Германию. Вы стали маяком надежды. В Лондоне о вас только и говорят. Они счастливы, как и я, что вы с нами. И поражены тем, что вы не боялись выступать, когда дела Гитлера шли в гору.

Катя спросила миссис Рузвельт о ее трудах для нужд фронта.

– Мне приходится быть осторожной, – ответила она. – Во время войны вы не можете критиковать действующего президента, но ничто не мешает вам обрушиться с критикой на его жену. Поэтому я держусь в тени. Я решила, мой визит в Англию может быть полезен. Мне понравились король и королева, их преданность общему делу, однако разговор с Черчиллем дался мне нелегко. Но главное, что я повидала много простых людей и наших солдат.

– Все вами восхищаются, – сказала Катя.

– Столько молодых людей впервые увидели Англию. Надеюсь, это воспоминание останется с ними навсегда.

Элеонора печально покачала головой. Томас понял: ей не хотелось уточнять, что для начала молодым людям нужно пережить эту войну.

– Мы непременно одержим победу, – продолжила миссис Рузвельт. – Я убеждена, что мы выиграем войну, чего бы это ни стоило. А после займемся обустройством послевоенного мира.

Она посмотрела на Катю, которая ободряюще ей улыбнулась. Томас гадал, не происходит ли сейчас в Овальном кабинете чего-нибудь важного, что заставило президента перенести их встречу.

– Когда мы встречались раньше, – сказала Элеонора, – мы были так восхищены вашим мужем, его гуманизмом и его трудами, что не уделили вам должного внимания. – Она обращалась к Кате, словно преподаватель к студенту. – А теперь я вижу, что вы чудо, настоящее чудо. И я жду не дождусь, что вы повторите все то, что сказали вчера вечером, но мне хотелось бы услышать это из ваших уст, а не по телефону от Агнес Мейер.

– Она вам звонила? – спросила Катя.

– Она звонит каждый день, и раз в неделю я отвечаю на звонок, – ответила миссис Рузвельт.

– Она и моему мужу звонит.

Внезапно Томасу пришло в голову, что он может воспользоваться поводом и попросить у первой леди за Мими и Гоши. Он понимал, что уже слишком поздно, но вдруг удастся узнать что-нибудь новое или получить гарантии, которые утешат Генриха.

После его слов на лице Элеоноры отразилось беспокойство.

– Они евреи? – спросила она.

Томас кивнул.

– Боюсь, новости неутешительные, – сказала она. – Для всех нас. Именно поэтому нам следует… – Она запнулась. – Я ничем не могу вам помочь. Простите меня. До войны я делала все, что могла, но теперь я бессильна. Нам остается только надеяться.

Возможно, подумал Томас в тишине, и не стоит говорить Генриху, что Элеонора Рузвельт не видит способа помочь Мими и Гоши. Он опустил голову.

Вчера вечером их визит к Мейерам начался с неприятностей. Дом на Кресент-Плейс отличался роскошью и внушительными размерами, но у него были очень тонкие стены. Перед обедом Томасу с Катей пришлось выслушать ссору между Агнес и ее мужем. Речь шла о каком-то письме, которое не появилось в «Вашингтон пост», несмотря на уверения Мейера, что оно будет опубликовано.

– Когда-нибудь я уйду от тебя, и тогда ты наплачешься! – проорала Агнес несколько раз. – Тогда ты поймешь, каким был дураком!

– Она словно с немецкого переводит, – заметила Катя.

– Она говорит так, когда взвинчена, – ответил Томас.

– Как сейчас, – добавила Катя.

На обед пригласили сенатора, который, когда его представили Томасу и Кате, категорически заявил, что не поддерживает вступления Америки в войну. Когда Томас в ответ холодно улыбнулся и пожал плечами, давая понять, что не собирается спорить неизвестно с кем, сенатор нахмурился. Томас не мог понять, почему сенатора пригласили на обед и почему он принял приглашение, но, вероятно, Вашингтон был весьма скучным местом, особенно для сенаторов, чьи социальные навыки и политические взгляды давно устарели.

Еще одного гостя Агнес представила как Алана Бёрда. Он служил в немецком отделе Государственного департамента. Его голубые глаза, квадратная челюсть и строгость полувоенного костюма взволновали Томаса, но, осознав, что слишком засмотрелся на Алана, он переключился на его жену, которая от удивления заметила, что хотела бы больше читать, но это непросто, когда в доме маленькие дети.

Среди гостей была также очень эффектная и самоуверенная пожилая дама, писавшая авторскую колонку и считавшаяся, как сказала Агнес, одной из самых преданных сторонниц Элеоноры Рузвельт. Вскоре к ним присоединился робкий поэт, переводивший Брехта для малотиражных изданий. Жена поэта была высокой, грозного вида дамой, предки которой явно были из скандинавов. Она сказала Томасу, что прочла все его книги и следит за его выступлениями.

– Вы спасете Европу, – заявила она. – Да-да, именно вы.

На одном конце стола угрюмо восседал Юджин Мейер, на другом царила его жена. Ссора с супругом, казалось, только воодушевила Агнес, и не успели подать первое блюдо, как она принялась нападать на гостей с провокационными вопросами.

– Вам не кажется, – спросила Агнес, – что те, кто слишком рано выступил против Гитлера, потеряли возможность влиять на события в Германии?

Томас взглянул на Катю, которая сидела опустив голову, и решил притвориться, что не расслышал вопроса, а после вздохнул с облегчением, когда никто из гостей не ответил.

Томас пожалел, что Агнес не потрудилась подробнее описать ему Алана Бёрда. Если этот человек и не был решительно настроен против него, то производил именно такое впечатление. Чиновник сверлил Томаса подозрительным взглядом. Томас решил, что не поведется на провокации Агнес и не станет высказываться за столом. Что бы ни сказала хозяйка, он будет скромно и доброжелательно молчать.

– Я часто спрашиваю себя, – продолжала Агнес, – можно ли было предотвратить войну? И в своих размышлениях я не одинока. Я говорю о подлинном понимании того момента, когда тучи сгустились.

Сенатор подал знак официанту, что хочет добавки, заткнул салфетку за ворот и издал громкий звук, как бы предупреждая, что хочет сказать нечто важное. После этого он сунул в рот ложку с супом. Проглотив суп, сенатор поднял глаза – все гости ждали, что он скажет.

– Мы не выиграли ничего от прошлой войны, – заявил он. – Так же будет и с этой. Это не наша свара. У нас своя война, особенно против этой ужасной женщины. Она разрушит страну.

Чиновник из Госдепартамента взглянул на Томаса, который сделал вид, что не понял намека на Элеонору Рузвельт.

– Она не делает ничего, кроме добра, – сказала колумнистка.

Когда подали второе блюдо, Агнес попыталась поднять новую тему, которая могла бы создать напряжение за столом, но даже сенатор и колумнистка, которые, казалось, хорошо знали друг друга, видимо, устали спорить. Юджин и вовсе не раскрывал рта. Поэт тоже молчал. Его жена, пользуясь паузами в разговоре, несколько раз упоминала названия Томасовых книг, периодически впадая в экстаз.

– Они не просто изменили мою жизнь! – восклицала она. – Они научили меня жить!

– Разумеется, после войны, – сказала Агнес, – нам предстоит инвестировать в Германию. Америке придется вложить немалые деньги.

– Не думаю, что это желательно или возможно, – вмешалась Катя.

– Это определенно возможно и, разумеется, желательно, – ответила Агнес.

– Я согласна, – сказала колумнистка. – Из обломков должно что-то возродиться, и я надеюсь, не без помощи Америки.

– Я услышал достаточно, – заявил сенатор. – Там, откуда я родом, никто не захочет дать немцам ни цента ни на войну, ни на мир. Это не наша война. И нет никаких гарантий, что мы победим.

– Разумеется, новая Германия должна быть восстановлена, – продолжала Агнес, игнорируя сенатора. – И среди нас есть человек, который может стать ее первым президентом.

– Мы не хотим, чтобы Германия возродилась, – сказала Катя.

– Почему, моя дорогая? – спросила Агнес.

– Немцы голосовали за Гитлера и его подручных, – ответила Катя. – Они поддерживают нацистов. Они спокойно смотрят на те жестокости, которые творятся вокруг. Это не просто горстка варваров на самом верху. Это варварская страна, и Австрия тоже. И это не новое варварство. И антисемитизм тоже не нов. Это тоже Германия.

– А как же Гёте, Шиллер, Бах, Бетховен? – спросила Агнес.

– Это отвратительно, – ответила Катя. – Нацистские лидеры слушают ту же музыку, что и мы, смотрят на те же картины, читают те же стихи. И на этом основании считают себя представителями высшей цивилизации. А значит, никто на свете не может спать спокойно, в особенности евреи.

– Но ведь евреи… – начал поэт.

– Не говорите мне о евреях, прошу вас, – перебила Катя.

– Я не знала, что вы… – начала Агнес.

– Неужели, миссис Мейер? – перебила ее Катя.

Томас никогда не видел, чтобы Катя говорила в чужой компании с таким пылом. И никогда не слышал, чтобы она так открыто и с таким вызовом заявляла на публике о том, что она еврейка. Ее английский был свободнее, чем обычно, и это свидетельствовало о том, что Катя заранее подготовилась.

Томас заметил, что Алан Бёрд пристально смотрит на Катю. Агнес спросила: если союзники победят, что будет с побежденной Германией?

– Раздавите ее, – ответила Катя. – Одна мысль о Германии заставляет меня вздрагивать.

– Но разве вы с мужем не вернетесь в Германию, когда мы одержим победу? – спросил Алан Бёрд.

– Для нас война никогда не закончится. Мы не вернемся в Германию. Сама идея о том, чтобы жить бок о бок с немцами, которые подчинялись, спокойно смотрели или сотрудничали с нацистами, вызывает у меня омерзение.

– Но разве вы не такие же немцы, как они?

– Мысль о том, что когда-то я была немкой, наполняет меня стыдом.

– Но разве вы не чувствуете… – начала Агнес.

– Я чувствую жалость к родителям. Вот что я чувствую. У них все отняли. Обобрали до нитки. Их дети разлетелись по миру. На швейцарской границе моего отца раздели догола. Но им еще повезло. У них были старые друзья, швейцарская семья, которая их вывезла, но среди их друзей были и те, чьи имена обесчещены.

– Кто помог им спастись? – спросила Агнес.

– Винифред Вагнер, – ответила Катя. – Мой отец любил музыку Вагнера. Он и его родители были первыми покровителями Байрёйта. Теперь это кажется фантазией – евреи платили Вагнеру, – но такой была прежняя жизнь. И невестка Вагнера об этом не забыла. Мой отец принял от нее помощь. У него просто не было выбора. Надеюсь, если нам суждено встретиться, я не стану ее благодарить. Слишком многое случилось с тех пор. Я ее презираю.

Катя говорила с таким достоинством, что гости, сидевшие за столом, были потрясены. Они с женой, думал Томас, привыкли ощущать себя немцами, привыкли к подозрительности американцев. А теперь Катя отбросила смирение и осторожность, заставив гостей онеметь. Даже сенатор взирал на нее с мягким восхищением жителя Среднего Запада.

Вернувшись в Калифорнию, они обнаружили Клауса, который ждал армейских бумаг. К их удивлению, его все-таки приняли. Зима выдалась теплая, и вид Клауса, вставшего поутру и читавшего газеты в саду, радовал родителей. По вечерам он выглядел умиротворенным и был всегда готов поспорить с Голо или с отцом, но без былой ожесточенности.

В начале года на Любек сбросили сто пятьдесят тонн зажигательных бомб, что повлекло многочисленные человеческие жертвы. Средневековый центр города был почти полностью разрушен, включая собор и Мариенкирхе, а также семейный дом Маннов на Менгштрассе.

– Осуждение бомбардировок гражданских объектов должно быть более суровым, – сказала Катя за обедом.

– Жители Любека, – спокойно ответил Томас, – были ярыми сторонниками нацистов.

Ему было проще ответить так, чем попытаться объяснить, что значило для него разрушение улиц, по которым ходили его родители, улиц, которые навечно отпечатались в его памяти и часто ему снились.

– И поэтому их нужно сжечь? Вместе с детьми? – спросил Клаус. – Ты готов вести войну как нацист?

Томас представил величественную и тихую ночную Менгштрассе. Лучше бы Катя не начинала этот разговор.

– Если мы будем использовать их тактику, то в чем между нами различие? – спросил Клаус.

Томас положил нож и вилку.

– Различие во мне, – сказал он. – Я оттуда родом. Это мои улицы. Но мои улицы заполонили варвары, и мне пришлось их покинуть. И я не знаю, что говорить и как чувствовать. Хотел бы я обрести твою уверенность.

– И мне бы этого хотелось, – сказал Клаус.

Строить дом в Пасифик-Палисейдс было ошибкой, часто думал Томас. Еще не дойдя до двери, гость понимал, какие деньги вложены в планировку садов.

Дом выглядел так, словно сошел с журнальной обложки. В присутствии Генриха смущение Томаса возрастало. Генрих с Нелли жили в убогой квартирке. Они купили в рассрочку подержанный автомобиль и все время задерживали выплаты, впрочем, за квартиру они тоже платили с опозданием. Томас выделил брату денежное содержание, но денег все равно не хватало. Пока они сидели в саду, Генрих несколько раз обводил глазами массивное здание. Ему не надо было ничего говорить. Дистанция между выставляемым напоказ достатком младшего брата и его нищенским существованием была очевидна.

Томас бранил поэта, с которым едва ли перекинулся парой слов у Агнес Мейер. Поэт распространял слухи о том, что сказала Катя на памятном всем обеде. Его слова в сильно преувеличенном виде Томасу пересказали. Послушать поэта, так спор завязался в Белом доме в присутствии самого Рузвельта. Якобы Катя сказала, что Германию следует оставить догорать, а потом пусть выращивает овощи. Нужно сделать из нее европейскую овощную ферму, а все промышленные зоны забетонировать.

Даже Генрих, слушая эти байки, им верил.

Агнес Мейер продолжала переписываться с Томасом, заявив в одном из писем, что три его сына должны сражаться в рядах союзников. Ее задевало, что Клаус до сих пор не нюхал пороха. А Голо, как ей известно, занимался пропагандой. Меньшее, что могут сделать Манны, – это принять активное участие в войне, учитывая, какую щедрость проявили к ним Соединенные Штаты. Получив резкий отпор, Агнес как ни в чем не бывало ответила в том же духе, в каком отвечала на его обычные льстивые письма, добавив, что радуется поражению немцев под Сталинградом и решению Черчилля и Рузвельта принять от Гитлера только безоговорочную капитуляцию.

Вскоре после этого Агнес позвонила и попросила его выслушать молодого человека, который вскоре посетит его дом. Когда Томас спросил, как его зовут, Агнес ему не ответила, но сказала, что молодой человек захочет увидеться наедине с ним и Катей. Он назовет имя, когда с ней свяжется.

Вероятно, очередная уловка, чтобы набить себе цену, подумал Томас, и даже не стал говорить об этом Кате.

Спустя неделю Моника разбудила дремавшего после обеда Томаса. Одевшись и спустившись вниз, он нашел Катю у двери своего кабинета.

– Там какой-то юноша. Говорит, знакомый Агнес Мейер. Якобы мы обещали его принять.

Молодой человек лет двадцати, в ермолке, с преувеличенно спокойным видом ждал в коридоре. Катя пригласила его в большую комнату, и он последовал за ней, а войдя, указал на Монику.

– Я должен говорить с мистером и миссис Манн наедине.

На мгновение Томас решил, что молодой человек, возможно, явился что-то продать, но его серьезный вид рассеивал это предположение.

Когда Моника вышла, Катя спросила, не хочет ли он воды, чаю или кофе, но гость покачал головой:

– Я никогда не пью в домах, которые посещаю.

Серьезный и благочестивый вид молодого человека навел Томаса на мысль, что он принадлежит к какой-то религиозной организации.

– Моя работа – посещать известных людей. Они должны знать, что творят в Европе с евреями.

– Я посвятил этому несколько лекций, – сказал Томас. – И радиопередач.

– Мы читали ваши лекции.

– Что-то случилось? – спросила Катя. – Мы чего-то не знаем?

– Да. Поэтому я и пришел к вам. Сейчас уже очевидно, что на самом высоком уровне принят план полностью уничтожить евреев в Европе.

– В концентрационных лагерях? – спросил Томас.

– Именно для этого их задумали. Не ради принудительных работ или отбывания заключения, а для уничтожения. Убийство, поставленное на поток. Они используют газ. Это быстро, эффективно и тихо. План состоит в том, чтобы убить всех евреев до единого. И взрослых, и детей. Чтобы в Европе не осталось ни одного еврея.

После этих слов на них опустилось ощущение нереальности происходящего. Просторное, высокое помещение, зеркальные стены, перегородки из полированного дерева, мебель на заказ – все это совершенно не вязалось со смыслом сказанного.

– Вам известно, в каком трудном положении находится президент? – спросил Томас. – Не все в Америке рады беженцам.

Сказав это, Томас тут же осознал, как глупо и бессердечно прозвучали его слова.

– Меня не волнует ни президент, ни его мнение, – сказал молодой человек. – Слишком поздно бежать. Людей убивают.

– Чего вы хотите от нас? – спросил Томас, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

– Мы хотим, чтобы вы знали. Мы хотим, чтобы в будущем вы не говорили, что не знали.

– Кого еще вы посетили в Лос-Анджелесе? – спросил Томас.

– Это не ваше дело, сэр.

Его тон стал откровенно грубым.

И он был слишком молод, чтобы разносить такие вести.

– Вас воспитывали в вере? – мягко спросил молодой человек Катю.

– Нет. Когда я была маленькой девочкой, я даже не знала, что я еврейка.

– Но вы хотели быть воспитаны в вере?

– Иногда. Но мой отец не желал, чтобы мы жили отдельно от тех, кто нас окружал.

– Они не делают различий между теми, кто ходил в синагогу, и теми, кто никогда туда не ходил.

– Я знаю.

– В будущем, если оно когда-нибудь наступит, в Европе не останется евреев. Вы будете ходить по улицам городов в Шаббат и видеть только духов.

– Мы туда не вернемся, – сказала Катя.

Молодой человек сделал Кате знак, чтобы она вывела его из дома.

На следующее утро Томас позвонил в офис президента, заявив, что не настаивает на личном разговоре с Рузвельтом, но хотел бы обсудить с каким-нибудь высокопоставленным чиновником весьма важную тему.

Когда ему перезвонили, Томас пересказал то, что услышал от вчерашнего гостя про лагеря.

– Мне хотелось бы знать, верна ли эта информация.

Чиновник сказал, что перезвонит.

На следующий день с Томасом связался помощник госсекретаря Адольф Берли, который весьма дружелюбно начал разговор с просьбы Томаса и Кати о предоставлении американского гражданства. Затем перешел к вопросу здоровья президента, не сказав ничего конкретного. Когда он начал расспрашивать Томаса о его семье, тот резко прервал его и попросил вернуться к лагерям.

– Все еще хуже, чем мы думали, – сказал Берли. – Гораздо хуже. Сценарий, который вы описали моему коллеге, – так вот, вы совершенно правы.

– Сколько людей об этом знают?

– Об этом знают. И скоро будут знать многие.

Выступления Томаса для Германии были организованы Би-би-си. Вначале его речи начитывал по-немецки лондонский диктор, теперь он сам записывал их в Лос-Анджелесе. Запись посылали в Нью-Йорк, откуда передавали по телефону в Лондон, где проигрывали перед микрофоном.

– Это похоже на волшебство, – сказал он Кате, – но это не оно, а результат чудесных английских слов: «organization», «determination»[11].

Он пытался вообразить испуганного и одинокого человека в Германии. В темной комнате или квартире, приглушив звук, чтобы не услышали соседи, он припал к радиоприемнику. Раньше на своем заплетающемся английском он выступал перед американцами, теперь открыто говорил по-немецки. Используя язык разума и гуманизма, Томас обращался к чувству порядочности.

– Немецкий писатель, – говорил он, – взывает к тем, чья личность и чья работа объявлены вашими правителями вне закона. Поэтому я счастлив воспользоваться возможностью, которую мне предоставило британское радио, чтобы время от времени рассказывать обо всем, что вижу в Америке, великой и свободной стране, в которой я обрел дом.

Порой ему было трудно сдержать гнев, говоря о покорности простых немцев, которая день ото дня все меньше заслуживала прощения.

– Те преступления против человечности, которые совершают мои соотечественники, – заявлял Томас, – столь чудовищны и непростительны, что мне трудно представить, как в будущем они смогут жить среди других братских народов как равные среди равных.

Томас гадал, помнят ли слушатели, что он говорил во время предыдущей войны, и спрашивают ли себя, не тот ли это человек, который теперь заявляет, что Германия ничем не отличается от прочих наций и ей свойственны присущие им пороки и добродетели?

– На этом стоит мир, – продолжал Томас. – По своей природе Германия ничем не отличается от других стран. Сейчас она окружена врагами, которых сама же и создала. А варварские преступления против еврейского населения не подлежат прощению. Чтобы спастись, Германия должна проиграть.

Если он сумел изменить свои воззрения столь радикально, то и его соотечественники способны пересмотреть свои взгляды. Если он смог прислушаться к голосу разума, то и другие смогут.

В студии Томас старался, чтобы голос звучал мягко и сдержанно. Он надеялся, легкой дрожи достаточно, чтобы дать понять слушателям глубину своих чувств.

Когда в конце года вернулась Эрика, ее ждало письмо из ФБР, в котором ее приглашали на беседу. Они хотели знать имена тех, кто был вовлечен в немецкое антифашистское движение до 1933 года и ныне проживал в Америке.

Наблюдая с веранды двух выходящих сотрудников ФБР, Катя заметила, что, вероятно, Эрика изрядно их потрепала. Они выглядели счастливыми, что все закончилось.

Несколько дней Эрика металась между яростью и желанием написать статью, прочесть лекцию или дать интервью о том испытании, которое она пережила, и сильнейшим раздражением.

– Какие вопросы они задавали! Как плохо они информированы! Как навязчивы и совершенно лишены деликатности!

Из последнего замечания Томас заключил, что сотрудники ФБР расспрашивали Эрику о ее отношениях с женщинами.

Он испытал почти облегчение, когда пришло письмо на бланке ФБР, в котором его просили о встрече, желательно в месте постоянного проживания. То, что он тоже был в их списке, заставит Эрику понять, что свет не сошелся на ней клином.

– Если меня спросят о тебе, – сказал Томас Эрике, – я отвечу, что я твой бедный, ни о чем не подозревающий отец, которому никто ничего не рассказывает.

– Они обвинят тебя в том, что ты коммунист, – сказала Эрика.

– То-то обрадуется Брехт.

Встреча была назначена, и двое сотрудников ФБР – один свежий и энергичный, второй постарше и построже – пришли к нему в дом. Томас решил принять их в кабинете. Большая комната выглядела слишком по-калифорнийски, чтобы беседовать там с сотрудниками ФБР об антифашизме. Атмосфера кабинета, возможно, побудит их держаться менее нахально.

Когда все трое уселись, старший с каменным лицом зачитал Томасу его права. Томас объяснил, что будет отвечать медленно, и извинился за свой английский, который ему неродной.

– Мы хорошо разбираем вашу речь, – сказал старший.

– А я вашу.

Ему дали понять, что их интересует Бертольт Брехт и его товарищи, и Томас заподозрил, что ему придется несладко, что бы он им ни сказал. В кругу немецких эмигрантов на западном побережье с Брехтом было трудно не пересечься, но его презрение к Томасу и его книгам было давно всем известно. Гости обещали ему полную конфиденциальность, но Томас не был уверен, что новости об их беседе не просочатся. Он решил до конца дня связаться с Брехтом и рассказать ему о встрече с сотрудниками ФБР или сделать это через Генриха, который часто с ним виделся.

– Вам известно, что мистер Брехт коммунист? – спросил старший.

– Мне ничего не известно о политических взглядах других людей, если они сами мне о них не расскажут, а мистер Брехт никогда не обсуждал со мной эту тему.

Томас почувствовал, что от гнева его английский стал гораздо увереннее.

– Вы знаете первую леди?

– Как и президента.

– Вы можете утверждать, что они не являются коммунистами?

– Это было бы удивительно, не правда ли?

– Можете ли вы утверждать, что Бертольт Брехт не коммунист?

– Это было бы удивительно.

– Почему удивительно? – спросил младший.

– Будь он коммунистом, он уехал бы в Советский Союз, где коммунистов ждут не дождутся, вместо того чтобы приехать в Соединенные Штаты, где коммунистов не жалуют. Думаю, это говорит само за себя.

– Вы читали его сочинения?

Томас помолчал. Ему не хотелось чернить труды Брехта перед этими людьми. Это породило бы слишком много новых вопросов.

– В Мюнхене его пьесы ставили, но вообще он не был популярен в Баварии.

– Нам известно, что мистер Брехт часто бывает в этом доме.

– Он никогда здесь не был. Он видится с моим братом, но он не вхож в мой дом.

– Мы в курсе, что он близок с вашим братом. У них одинаковые политические взгляды?

– Не бывает двух людей с одинаковыми политическими взглядами.

– В Соединенных Штатах одни считают себя демократами, другие – республиканцами.

– Да, но их мнения по разным вопросам могут отличаться.

– Ваш брат – коммунист?

– Нет.

– А ваша дочь?

– Какая из дочерей?

– Эрика.

– Она не коммунистка.

– Я снова спрашиваю вас, знакомы ли вы с работами мистера Брехта?

– Нет.

– Почему?

– Я романист. Он драматург и поэт.

– Романисты не читают пьес и стихов?

– Его пьесы и стихи не в моем вкусе.

– Почему?

– Они мне не нравятся. Многие, напротив, ими восхищаются. Нет никакой особой причины. Кто-то любит кинофильмы, кто-то – бейсбол.

Судя по тому, как переглянулись сотрудники ФБР, его покровительственный тон не пришелся им по душе.

– Мы попросили бы вас отнестись к вопросу серьезнее, – сказал молодой.

Томас кивнул и улыбнулся. Происходи этот разговор в любой европейской стране, ему было бы чего опасаться. Все, что требовалось здесь, – играть с этой парочкой, стараясь не врать, не оскорблять их интеллект и умудриться не сказать ничего, что навредило бы Брехту или возбудило бы их враждебность к другим.

– Сколько раз за прошлый год вы виделись с мистером Брехтом?

– Я виделся с ним на собраниях немецкого культурного сообщества, но мы не вели длинных разговоров.

– Почему?

– Я частный человек. Мои интересы сосредоточены на работе и семье. Любой вам скажет, я не слишком общителен.

– Могли бы вы передать содержание самого краткого разговора с мистером Брехтом?

– Вы удивитесь, но мы не обсуждаем литературу, а также политику. Мы могли говорить о погоде. Я не шучу. Наши разговоры касались самых обычных тем и предметов. Мы оба немцы. Болтливость не в нашем характере. Мы писатели. Осторожность у нас в натуре.

– Сейчас вы тоже осторожны?

– Любой будет осторожен в беседе с сотрудниками ФБР.

Разговор продолжался еще час, коснувшись отношений Томаса с четой Рузвельтов и Мейерами, количества его встреч с Брехтом и его мнения о нем как о драматурге.

Последний вопрос показался ему самым странным.

– Когда вы используете выражение «рабочий класс», что вы имеете в виду? – спросил младший.

– В восемнадцатом году я жил в Мюнхене, когда там случилась советская революция. Тогда еще не было инфляции. Жизнь была прекрасна. Мы боялись революции, как позднее боялись фашистов. И хотя революция завершилась ничем, устраивалась она во имя рабочего класса.

– Где теперь рабочий класс?

– Вместе с нацистами.

– Мистер Брехт с вами согласен?

– Спросите у него.

– Мы спрашиваем вас.

– Думаю, он разбирается в этом лучше меня.

Однажды в Санта-Монике на собрании немцев, большинство из которых были композиторами или музыкантами, Томас приметил композитора Арнольда Шёнберга, с которым был шапочно знаком. На сей раз у них состоялся короткий, но дружеский разговор.

Томас начал посещать мероприятия, на которых мог бывать Шёнберг. Из всех немецких музыкантов Шёнберг, по мнению Томаса, был самым значительным.

Придумав двенадцатитоновую систему, Шёнберг внедрил принцип атональности в академической музыке. Благодаря ему немецкая музыка фундаментально изменилась.

Томасу не хотелось сходиться с ним слишком близко или обсуждать с ним его труды, ему нравилось наблюдать за Шёнбергом со стороны. С самого начала знакомства Томас был почти уверен, ради чего он это делает.

Героем его романа должен был стать композитор, живший в Германии в двадцатые годы, который ради осуществления своих громадных амбиций подписал договор с темными силами. Томас уже видел очертания будущей книги. Рассказчиком станет некий Цейтблом, немецкий гуманист и друг знаменитого композитора. Цейтблом будет наблюдать, примечать, просеивать. Другой протагонист, сам композитор, задумывался непостижимой и мрачной фигурой. Он будет нести разрушение, а со временем обратится к саморазрушению. Знакомство с ним иссушит души тех, кто с ним рядом.

Томас улыбался при мысли, что мягкие небеса Калифорнии, чудесные утренние часы, когда можно завтракать прямо в саду, достаток и совершенная красота ничуть его не изменили. Скорее серые небеса, дождливые весны и длинные зимы, рассеянный свет реки Изар и непредсказуемая любекская погода выковали чувствительность столь несокрушимую, что даже длительное пребывание в раю не могло на нее повлиять. Читая его новый роман, никто и не заподозрит, что он когда-нибудь покидал Любек.

Томас и Катя каждый день следили за новостями, по утрам читая газеты, в обед и по вечерам слушая радио; Томас замечал, как зависит их настроение от побед или поражений. Когда страны «оси» одерживали победы на Восточном фронте, они впадали в уныние. Когда союзники бомбили Рур, Берлин или Гамбург, начинали робко надеяться на скорое завершение войны.

Письма и звонки от детей также влияли на их душевное состояние. Элизабет пристально следила за войной, особенно на итальянском фронте. Телефонные звонки от Моники, которая перебралась в Нью-Йорк, их смешили. Моника вечно жаловалась на домовладельцев и таксистов, но то, что она не упоминала о войне, было облегчением.

– Она сражается на своей маленькой войне, – говорила Катя.

Поскольку Михаэль не выказывал желания общаться, Катя начала звонить Грет, которая разрешала Фридо подойти к телефону и поговорить с дедом. Голо работал в Лондоне на немецкое подразделение американской радиовещательной службы. В отличие от неряшливых писем Эрики, которая исписывала витиеватыми каракулями весь лист до самого края, письма Голо поражали аккуратностью и методичностью. Клаус писал реже прочих. Порой казалось, что его письма написаны далеко за полночь, а многие предложения вымараны военной цензурой.

По телефону Агнес Мейер советовала Томасу в разговорах, даже частных, думать над каждым словом. В Вашингтоне были силы, которые стремились к полному разрушению Германии, желая уничтожить под корень немецкую промышленность и править страной от имени победивших союзников. Вскоре, говорила Агнес, вам придется выступить против них.

В декабре 1944 года Нелли приняла большую дозу таблеток, и Генрих обнаружил ее без сознания. Она умерла в карете «скорой помощи» по пути в больницу. Когда он нашел ее, говорил Генрих, Нелли лежала умиротворенная и прекрасная.

Немцы, жившие в Лос-Анджелесе, пришли на ее похороны, в том числе Брехт и Дёблин. Состоялась короткая поминальная служба, которую Генрих проплакал от начала до конца. Когда он собрался уходить, Томас сделал знак Кате, которая предложила отвезти Генриха в Пасифик-Палисейдс на автомобиле. После обеда Генрих полежал немного на диване, и они отвезли его домой.

После смерти Нелли Генрих мог говорить только о ней; она была самой доброй женщиной в мире, и никто на свете не заботился о нем так, как она.

– В Америке она не справилась, – сказал он. – Она не смогла справиться с Америкой.

Генрих признавался, что ему становится легче, когда он нюхает ее одежду или прикасается к ней, и что он ни за что не расстанется с вещами Нелли. По утрам он работал, остаток дня думал о Нелли. После ее смерти, говорил Генрих, все стало другим.

Генрих рассказал Томасу и Кате, что получил письмо от приятельницы, которая писала, что в это ужасное время хотела бы поселиться в хорошо вентилируемой гробнице, в мягком гробу с ночной лампой для чтения, и, самое главное, чтобы там не было никаких воспоминаний. Генрих с ней соглашался, но расставаться с воспоминаниями был не готов.

В конце мая 1945 года Томас в качестве сотрудника Библиотеки Конгресса должен был прочесть лекцию под названием «Германия и немцы». Президент и первая леди не собирались присутствовать, но Томас полагал, что они прочтут его лекцию, поскольку ее должны были напечатать заранее. Он писал ее, держа в уме Рузвельта, поскольку от Агнес Мейер знал, что будущее Европы волновало президента куда меньше, чем поражение Японии.

Германия должна быть повержена, думал Томас, ей придется признать свои преступления. Все причастные должны быть подвергнуты суду. Страна уже лежала в руинах.

«Нацисты сделали все, – писал он, – чтобы рейх больше никогда не воскрес; он может лишь и дальше разваливаться на куски. Нет никаких двух Германий – плохой и хорошей, – есть только одна, и все лучшее в ней было с дьявольским коварством обращено ко злу. Плохая Германия – это хорошая Германия, с которой случилась беда, хорошую Германию развратили и разрушили».

Даже гуляя с Катей по берегу океана, он мысленно беседовал с Рузвельтом, прикидывая, что скажет ему при встрече в Вашингтоне. И когда в апреле пришла весть о его смерти, Томас был безутешен. Теперь никто не сумеет добиться от союзников взвешенной позиции по Германии. Без Рузвельта Сталин и Черчилль не справятся. Томас не верил, что Трумэн сумеет заменить Рузвельта.

Некоторое время он размышлял, не должна ли его лекция стать панегириком почившему президенту, но Агнес Мейер предупредила его, что этим он только наживет врагов в лагере Трумэна.

То, что он хотел сказать, было слишком сложным во времена, когда господствовали полярные точки зрения. Он настаивал на вине всех немцев; в то же время ему хотелось заявить, что, храня в себе семена нацизма, немецкая культура и немецкий язык хранили также семена новой демократии, которой только предстояло расцвести, подлинной немецкой демократии. Для примера он обратился к личности Мартина Лютера как олицетворению истинного германского духа. Лютер был сторонником свободы, но также заключал в себе набор противоречий, и каждое содержало семя самоуничтожения. Он мыслил разумно, но его речи могли быть резкими. Он был реформатором, но во время Крестьянской войны 1524 года вел себя как безумец. В нем были ярость и безрассудство, но также желание перемен, способность прислушаться к голосу разума, приверженность обновлению Германии.

Лютер был сторонником крайностей, писал Томас, но также исцеляющей двойственности; немецкий народ сотворен по его подобию. И любой, кто считает иначе, ничего не знает о стране и ее истории.

Перечитав лекцию, Томас вздохнул. Его влияние в Вашингтоне опиралось на поддержку Рузвельта, который видел в нем разумного человека, полезного во времена, когда диспуты о добре и зле сменялись более прагматическими дискуссиями. После смерти Рузвельта аргументы, которые Томас мог предъявить, говоря о прошлом во всей его сложности, пытаясь осторожно прощупать настоящее, будут восприняты теми, кто сменил Рузвельта, как невразумительные и неуместные.

Томас решил, что отправится в Вашингтон и заставит себя произнести речь, как будто это до сих пор важно, но он не обманывался – не только ему предстоящее выступление казалось дешевым спектаклем.

Когда пришли новости, что Гитлер мертв, а Германия капитулировала, Томас позвонил Генриху и пригласил его на ужин. Последние дни голос Генриха в телефонной трубке звучал совсем слабо, но сегодня брат был настроен поспорить.

– Теперь мы увидим истинное лицо англичан и американцев, – сказал он.

– А возможно, и немцев, – ответил Томас. – Начнутся суды.

– Они превратят страну в одну большую Америку. При мысли о солдатах, раздающих детям конфеты, меня тошнит.

– Будь у меня выбор… – начал Томас и замолчал.

– Между чем и чем? – спросил Генрих.

– Между тем, освободят мою страну американцы или русские…

– Ты выберешь конфеты, – перебил Генрих.

Когда Томас сообщил Кате, что Генрих отказался прийти, она ответила, что в ближайшие дни постарается его навестить.

– У нас есть шампанское, – сказала Катя, – но, думаю, оно подождет, пока приедет кто-нибудь из детей. Я часто мечтала отметить падение Гитлера скромным семейным ужином. Мы проведем один из тех вечеров, которых Гитлер так хотел нас лишить.

– Скромным? – переспросил Томас. – После всего, что случилось?

– Только один вечер. Мы притворимся. Кстати, у меня есть рислинг из домена Вайнбах, наш любимый. Пока мы с тобой разговариваем, он как раз охлаждается.

Глава 15

Лос-Анджелес, 1945 год

Структура романа определилась. Рассказ будет вестись от лица скромного немецкого гуманиста Серенуса Цейтблома, друга детства композитора Адриана Леверкюна. Доверив ему повествование, Томас хотел, чтобы временами оно становилось личным и взволнованным, а еще субъективным. Цейтблом был искренен и, безусловно, заслуживал доверия, но его взгляд был односторонним, а аналитические способности ограниченны.

Цейтблом, который составлял свои записки в обреченной Германии, будет начинать более поздние главы с описания военных действий. Он был двойником Томаса, только помягче, но проживал те же времена, слушал те же новости. Автора и его героя тревожило будущее, Германии предстояло потерпеть поражение и быть воссозданной вновь, и тогда книгам, подобной той, что сейчас пишется, найдется место. Цейтблом боялся поражения Германии, но еще больше боялся ее победы.

Он выступал против победы немецкого оружия, ибо все, что возвышало Гитлера, встречало отпор в его робкой душе. Если фашизм устоит, труды его друга-композитора будут сожжены, а новую музыку запретят еще лет на сто; она выпадет из времени и только в будущем обретет славу, которой заслуживает.

Каждый день, приближавший падение Гитлера, Томас ощущал присутствие Цейтблома. Он воображал, как Цейтблом начинает медленно сознавать, что правлению Гитлера приходит конец. Он заставлял героя фиксировать, как «наши разбитые, разрушенные города падают, словно переспелые сливы»[12].

Когда Томас писал этот роман, он видел своих читателей, одним из которых был его рассказчик. Это были немцы, которые жили во внутренней эмиграции, или немцы будущего в стране, восставшей из пепла. С 1936 года, когда книги Томаса были запрещены в Германии, он сочинял романы, не зная, прочтут ли их на языке, на котором они были написаны. Он трудился для читателя, которого не мог себе представить. Теперь он писал для тех, кто жил в сумерках, или тех, кто в будущем мог выйти на свет, и его проза ранила и исцеляла, словно кто-то пытался зажечь свечи в гулком сводчатом пространстве.

Война закончилась, и Клаус с Эрикой вернулись в Германию. Клаус ходил в военной форме и писал для военного журнала «Звезды и полосы», рассказывая о немецких городах после капитуляции. Эрика передавала репортажи о поверженной Германии для Би-би-си. Голо тоже был в Германии, налаживал работу радиостанции во Франкфурте. Клаус писал родителям из Мюнхена, что город превратился в громадное кладбище. Очертания знакомых улиц угадывались с трудом, целые кварталы – как корова языком слизнула. Клаус мечтал добраться до семейного гнезда на Пошингерштрассе, несмотря на то что там недавно жили фашисты, и войти в свою комнату. Но в доме не осталось даже дверей, чтобы постучаться. Он был пуст, словно ракушка. Во время войны дом использовали как своего рода бордель, призванный поставлять расово чистых арийских младенцев.

Эрика оказалась одной из немногих, кому разрешили увидеть заключенных перед Нюрнбергским процессом. Когда впоследствии личность той, кто их посетил, была раскрыта, Эрике рассказали, что многие нацисты хотели бы с ней поговорить. «Я бы ей все объяснил! – восклицал Геринг. – С Манном обошлись несправедливо. Я устроил бы все иначе». «Ты упустил возможность, – добавляла Эрика, рассказывая об этом отцу, – жить в замке, любоваться бриллиантами жены и с утра до ночи слушать Вагнера».

По армейскому пропуску Клаус в поисках Мими и Гоши добрался до Праги. После долгих блужданий он разыскал их и написал дяде подробное письмо о том, в каком состоянии их обнаружил. С этим письмом Генрих пришел к Томасу и Кате. Гоши, писал Клаус, голодала всю войну, но ее не арестовали. Зато ее мать провела несколько лет в концлагере в Терезине, но сумела выжить. Клаус почти не узнал красавицу Мими. Она перенесла удар, у нее выпали почти все зубы и волосы. Мими с трудом говорила и почти ничего не слышала. Они с дочерью нищенствовали.

Клаус написал матери, прося выслать им еды, одежды и денег, но ни в коем случае не писать по-немецки, потому что в Праге немецкий не жаловали.

Томас знал, что Генрих постоянно сидит на мели. Ему пришло в голову, что брат вполне мог бы вернуться в Германию, особенно если восточная часть останется под контролем русских. Томас оплатил бы ему проезд. Он смотрел вслед брату, который, показав им письмо Клауса, удалился, скорбно склонив плечи. В том, что случилось с Мими, Генрих винил себя.

Томас заметил, какими яростными стали письма его сына. Рассказывая о встрече с Францем Легаром и Рихардом Штраусом, которые превосходно себя чувствовали при нацистах, Клаус рвал и метал. Когда он спросил Штрауса, не задумывался ли тот об отъезде, композитор ответил, что не видел смысла покидать страну, в которой восемьдесят оперных театров. Эти слова Клаус написал большими буквами, сопроводив множеством восклицательных знаков.

Клаус взял для военного журнала интервью с нераскаявшейся Винифред Вагнер. Она рассказала ему об обаянии, щедрости и австрийском чувстве юмора Гитлера. Клаус писал домой, что, цитируя Винифред, он надеялся вызвать у читателей ярость, но никого не возмутили ее высказывания.

Он присылал домой вырезки из «Звезд и полос»: «У меня странные чувства к моей бывшей родине. Пропасть отделяет меня от моих соотечественников. Где бы я ни был в Германии, меня везде преследовали эта меланхоличная мелодия и ностальгические лейтмотивы: „Ты не можешь вернуться домой“».

Клаус узнал, что случилось с его друзьями: многих пытали, многих убили. Он видел, как люди, которые сотрудничали с режимом, начинают возвращать утраченные позиции. В письмах к родителям он подчеркивал, что немцы не понимают: их теперешние бедствия не что иное, как прямое и неизбежное следствие того, что они, как коллективная общность, сделали с миром.

– Не знаю, чем Клаус будет жить, когда все закончится, – заметила Катя. – Никому не нужен немец, который не может перестать говорить правду.

В первые недели после войны Томас думал об Эрнсте Бертраме, который тоже был где-то в Германии. Если в глубине души тот и не испытывал стыда, он должен был, по крайней мере, демонстрировать его на людях. За сотрудничество с нацистами Бертрама сместили со всех академических должностей, а его услуги как специалиста по Ницше больше не требовались. Ему, который открыто злорадствовал, когда нацисты жгли книги других писателей, будет тяжело оправдаться.

Гитлер и без Бертрама получил бы власть, принеся с собой хаос и смерть, но Томас верил, что поддержка Бертрама и некоторых его друзей придала режиму интеллектуальную устойчивость. Алчность, ненависть и стремление к власти стали менее очевидны, когда Бертрам поддержал фашизм авторитетом мертвых философов и бойкими фразами о Германии, ее наследстве, культуре и судьбе.

Когда бились стекла, горели синагоги, евреев вытаскивали на улицу из домов, как этому ученому мужу, спрашивал себя Томас, удавалось отводить глаза и успокаивать совесть? И как он умудрился втереться в доверие к властям, которые бросали в тюрьмы других гомосексуалистов? Представлял ли он когда-нибудь, чем все это кончится, – разрушенные города, голодающие люди, комитеты, создаваемые для того, чтобы никто вроде Эрнста Бертрама больше не мог открыть рот?

Спустя несколько месяцев Михаэль с Грет объявили, что приедут погостить на месяц с детьми. Катя призналась ему, как ждет их приезда, который позволит развеять тяжелую атмосферу, которая сгустилась из-за самозабвенной работы Томаса над новой книгой, новостей из побежденной Германии и постоянных назойливых звонков – Томаса Манна с семьей приглашали вернуться на родину и принять участие в восстановлении того, что разрушили фашисты.

Когда прибыл Михаэль с семейством, Томас начал искать способы развлечь Фридо. Первые несколько дней он часто прерывал работу и отправлялся на поиски малыша. Он поощрял Фридо приходить к нему в кабинет, бросал писать, подкидывал внука в воздух, проделывал магические трюки, которые в отсутствие матери так любили его собственные дети, рисовал картинки.

Михаэль отпускал убийственные замечания о книге, которую писал его отец. Что он может знать об образе мыслей музыканта? Ради сохранения мира в семье Томас терпел раздраженные суждения сына о музыке. Казалось, Михаэль не мог смириться с тем, что отец присвоил себе дисциплину, освоению которой он отдал всю жизнь. Томас пытался сменить тему, корча страшные рожицы Фридо, который заливался хохотом, а его мать убеждала малыша, что воспитанные дети так себя за столом не ведут.

– Как он может вести себя за столом, если его дед ведет себя словно клоун? – спросил Михаэль.

Поскольку у внука не было друзей его возраста, говоривших по-немецки, ему оставалось подражать родителям. Поэтому малыш, к радости Томаса, употреблял вперемешку детские и взрослые словечки.

Его собственный разум отяжелел от немецкого языка, пока Томас сражался с высокопарной манерой рассказчика и пародиями на разные стили. Поэтому невинный, но уверенный лепет внука его восхищал. И дело было не в воспоминаниях детства (во времена, когда он был ребенком, детей не поощряли болтать) и не в воспоминаниях о собственном отцовстве (его дети чаще перебивали друг друга, чем обращались к нему). Поток слов, который лился из Фридо, был новым и освежающим. Просыпаясь по утрам, Томас радовался, что ему предстоит целый день слушать этот детский говорок и развлекать внука, пока тому не придет пора ложиться в постель.

– Когда появится Эрика, – заметил Михаэль, – ты из кабинета и носа не высунешь.

В ожидании приезда Эрики Катя узнала, что ее брат Клаус Прингсхайм, вернувшийся из Японии вместе с сыном, хочет нанести им визит, пока дома гостят Эрика и Михаэль.

Катя принялась готовить дом к приезду гостей, перевешивая картины с места на место, передвигая коробки, которые были задвинуты под кровати с самого переезда. Она прожила в отрыве от семьи больше сорока лет. Ее родители умерли в Швейцарии во время войны, а отец так и не смирился с участью изгнанника. Катины братья разлетелись по миру. Семейный дом в Мюнхене был разрушен – на его месте возвели здание для нацистской партии. Визит Клауса заставлял Катю вести себя так, словно в глубине души она всегда считала молодые годы, проведенные в Мюнхене, лучшими годами своей жизни.

Томас с хмурым видом вышел встречать шурина на крыльцо. Клаус утратил красоту, но сохранил сардонический склад ума. Томас наблюдал, как Клаус, обозрев новехонькую собственность, искусно разбитые сады и чудесный вид, развел руки в насмешливом одобрении, затем пожал плечами, словно для такого, как он, все это было слишком претенциозным.

– Я вижу, птичка нашла позолоченную клетку, – заметил он, обнимая сестру.

Сын Клауса, стоявший рядом, ростом был выше отца. Особняк Томаса, кажется, не произвел на него впечатления. Перед тем как пожать руки, он сухо кивнул.

Поначалу Клаус обращался исключительно к сестре, но Эрика заставила дядю вспомнить о своем присутствии. На Томаса Клаус Прингсхайм даже не взглянул.

Скоро он принялся высмеивать за столом привычки Томаса. Тот, однако, продолжал проводить в кабинете все утро, гулять и дремать после обеда и читать по вечерам, по возможности избегая Клауса Прингсхайма. Спустя несколько дней за обедом Клаус заявил, что знает, над чем работает Томас.

– Роман о композиторе? Да, я знавал многих композиторов, к тому же учился у Малера. Он был гораздо более уверен в себе, чем многим кажется, если слушать его музыку. Его снедало честолюбие, он боялся жены, но никаких чертей там не было и в помине.

Томас не видел смысла отвечать. Взглянув на Катю, он заметил, с каким восхищением она смотрит на брата-близнеца.

Еще спустя несколько дней Клаус заговорил о «Смерти в Венеции».

– Моя бабка ее обожала и не переставала хвалить, пока моя мать не велела ей замолчать, прекратив неумеренные восторги. Мой отец был убежден, что после того, как ее напечатали, люди начали злобно таращиться на него в опере. Благодаря этому рассказу я завел много друзей, все до единого педерасты, и целый год после его выхода я не платил за шампанское.

Томас заметил, что Эрика напряглась.

– Все им восхищаются, – сказала Эрика. – Все книги моего отца вызывают у людей восхищение.

Серьезность Эрики, простота ее слов застали Клауса Прингсхайма врасплох. Он терпеливо выслушал рассказ Эрики о Нюрнбергском процессе и о том, как английский прокурор процитировал книгу ее отца о Гёте, будучи уверен, что цитирует самого Гёте. До конца обеда Клаус молчал.

– Мне говорили, что, завершив главу, вы читаете ее вслух перед семьей, – сказал Клаус на следующий день. – Мне хотелось бы присутствовать на таком чтении.

Вид у него был смиренный, словно он говорил без всякой задней мысли. Клаус обернулся к сестре:

– Теперь, когда моя красота осталась в прошлом, чтобы впечатлить людей, мне приходится рассказывать байки о домашнем укладе моего зятя.

Томас поймал взгляд Эрики, и ему показалось, она готова запустить в Клауса бокалом.

– Возможно, мы могли бы поговорить о Японии, – сказала Катя. – Кажется, император считает себя богом. Он бывал на твоих концертах?

Было условлено, что в ближайшую пятницу Томас прочтет им отрывки из своего романа. Томас намеревался прочесть две главы, первую – о том, как маленький мальчик по имени Эхо приезжает к дяде, одинокому композитору, и вторую – про смерть мальчика.

Чем ближе к назначенному времени, тем сильнее Томаса пугало предстоящее чтение. Хотя самое начало должно было читаться без труда, как и страницы, на которых он описывал красоту и очарование мальчика. Катя сразу поймет, что для этого образа Томас использовал Фридо. Он пожалел, что не выбрал другой прототип, который не так легко узнавался бы слушателями.

Они собрались в круг, включая только что приехавшего Голо, словно на какое-то семейное торжество. Работая над этими сценами, Томас считал их очень личными. Он отдал немецкому композитору то, что любил сам: юность и невинность. Но Леверкюн умел лишь разрушать то, что попадало к нему в руки, поэтому судьба мальчика была предрешена. Боль утраты сделает эту часть книги самой человечной. В ней Томас расскажет о цене, которую Леверкюн заплатил за свое всепоглощающее тщеславие. Договор, который герой заключил с дьяволом, не принадлежал миру сказок и фантазий, он был пугающе настоящим.

Томас начал читать, время от времени поглядывая на Катю, которая ободряюще ему улыбалась. Добравшись до сцены смерти, он замедлил темп, не поднимая глаз на слушателей. Возможно, ему не следовало так подробно описывать фазы болезни и эту внушающую ужас драму. Мальчику было больно, он кричал: «Эхо хочет быть умником, Эхо хочет!..» Милое личико исказилось до страшной неузнаваемости, мальчик скрежетал зубами, как бесноватый.

Наконец мальчик умер. Томас сделал то, что должен был сделать. Он отложил в сторону листы. Никто не проронил ни слова. Голо включил лампу и потянулся, издав низкий стон. Клаус Прингсхайм сидел, стиснув руки и глядя в пол. Его побледневший сын сидел с ним рядом. Эрика смотрела прямо перед собой. Катя молчала.

Наконец Эрика включила верхний свет. Томас встал, делая вид, что изучает страницы, которые только что прочел; затем почувствовал приближение Кати.

– Ты поэтому так сдружился с малышом? – спросила она.

– Ты про Фридо?

– С кем еще?

– Я люблю Фридо.

– Так сильно, что использовал его для своей книги? – спросила Катя и удалилась в другой конец комнаты, присоединившись к брату и его сыну.

Глава 16

Лос-Анджелес, 1948 год

Элизабет устремила на него недоуменный взгляд:

– Моим дочерям не нравится, когда над ними смеются, обеим.

– Я думала, мы говорим об Анжелике, – сказала Катя.

– Есть еще Доминика, – ответила Элизабет. – Пожалуйста, не надо их обижать.

Поскольку Доминике было всего четыре года, Томасу казалось странным, что о ней говорили как о взрослой.

Элизабет вместе со своими обидчивыми дочками гостила у них, пока Боргезе был в Италии с миссией, о которой не полагалось расспрашивать. Первый раз оказавшись с девочками за столом и увидев, что Анжелике не нравится лед в воде, Томас заметил, что все хорошие маленькие девочки в его окружении лед просто обожают.

– А маленькие девочки, которые не любят лед, как правило, не очень любезны, – добавил он по-английски.

Анжелика, которой недавно исполнилось восемь, внезапно расстроилась и обратилась к матери, чтобы высказать свое недовольство. Элизабет велела ей идти на кухню и попросить, чтобы ей накрыли обед в саду.

– Я скоро приду, посмотрю, все ли у тебя хорошо.

Элизабет с каменным выражением смотрела на отца.

– Это была шутка, – сказал Томас.

– Ей не нравится, когда ее называют маленькой, – ответила Элизабет. – Или не очень любезной.

– Какая умница, – заметила Эрика. – Мне тоже никогда такое не нравилось.

– Уверен, я никогда не называл тебя маленькой, – сказал Томас.

– Или не очень любезной.

Позднее, в его кабинете, Томас и Катя вполголоса обсуждали, что случилось с Элизабет за те десять лет, которые она прожила вдали от них. Томас вечно подшучивал и подтрунивал над внуками, придумывал смешные прозвища и розыгрыши и не понимал, почему внучкам претит этот беспечный тон. Вероятно, они унаследовали чувствительность и отсутствие чувства юмора от этих ужасных Боргезе.

В следующий раз Анжелика явилась за стол бледная и расстроенная, словно принцесса, чье достоинство оскорбили. Томас заметил, что Эрика села с ней рядом.

– Что ты сейчас читаешь? – спросила она.

– В нашей семье это непросто, – ответила девочка, – поскольку с отцом мы говорим по-итальянски, с матерью по-немецки, а с сестрой общаемся по-английски. Поэтому нам есть из чего выбирать. В настоящее время я читаю Льюиса Кэрролла. Он оказывает на меня большое влияние.

Прогуливаясь по саду, Томас с Катей согласились, что в их детстве такой ответ вызвал бы насмешки как со стороны братьев и сестер, так и со стороны родителей.

– Неужели так ведут себя все американские дети? – спросила Катя. – Или это придумали в Чикаго Элизабет с Боргезе?

На следующее утро Эрика разложила на полу в большой комнате карту Европы и принялась показывать Анжелике места, где она побывала, а Анжелика задавала серьезные и продуманные вопросы. Доминика возилась в углу с куклами, Элизабет читала.

– Тетя Эрика собирается взять нас в гавань Марина-дель-Рей, – сообщила им Анжелика на немецком со следами итальянского акцента.

– Обеих? – спросила Катя.

– Да, мы будем есть мороженое и хот-доги.

– Только не кладите в мороженое горчицу, – сказал Томас и тут же вспомнил, что подобное замечание может быть воспринято как насмешка. Словно они были не способны сами разобраться, как им есть.

Он постарался исправить положение.

– В Санта-Монике делают превосходные хот-доги, – заметил Томас.

– Нам говорили, – ответила Анжелика, подняв глаза от карты.

За обедом, в отсутствие Эрики и девочек, Томас был поражен ненавистью Элизабет к Германии.

– Я не хочу больше слышать об этой стране, – сказала она. – Меня не волнует, что с ней происходит. Ноги моей больше там не будет.

Томас гадал: возможно, Элизабет несчастна в браке с Боргезе и любыми способами стремится избежать расспросов?

– Ты обвиняешь Германию в том, что она лишила тебя юности? – спросил Томас.

– Я ни в чем не виню ни моих родителей, ни мою бывшую страну. Я ни в чем никого не виню.

– А тебе есть в чем винить родителей? – спросила Катя.

– Во-первых, я не получила хорошего образования. Во-вторых, любовь всегда доставалась мне как награда.

– Награда за что? – спросила Катя.

– За то, что была тихой и милой, за то, что была послушной маленькой девочкой.

– Ты никогда не была милой с младшим братом, – возразила Катя.

– Михаэль такой зануда! – воскликнула Элизабет.

Она рассмеялась.

– У тебя были романы?

Томас услышал, как Катя затаила дыхание. Он и сам удивился, что осмелился задать дочери подобный вопрос.

– Один или два раза, – ответила Элизабет и снова рассмеялась.

– У тебя был роман с Германом Брохом? – спросил Томас.

– Мы несколько раз встретились. Я не назвала бы это романом. Но это еще до свадьбы. В те времена он был очень мил.

– Он известен своей грубостью, – заметил Томас.

– Только не со мной, – ответила Элизабет.

Его дочь стала раздражительной и суровой. Томасу хотелось, чтобы она пожила у них подольше.

Он не замечал записной книжки, лежавшей на столике рядом с дочерью, пока Элизабет ее не открыла.

– Я записала вопросы, которые хотела задать вам обоим, – сказала она.

– Я не удивлена, – ответила Катя.

– Первый вопрос. Почему здесь живет Эрика?

– Ей больше некуда податься, – ответила Катя. – Раньше она выступала с лекциями. Теперь никто не желает слышать о Германии и войне.

– А где ее муж?

– Оден? Он никогда не был ей мужем. Они не виделись несколько лет.

– Почему она не с Бруно Вальтером? Его жена умерла, и она могла бы за него выйти.

– У него другие планы, – ответила Катя.

– Что она здесь делает?

– Она собирается стать секретарем отца. А также помогать мне по дому, в тех пределах, в которых я ей это позволю.

– Почему вы не хотите, чтобы она жила своей жизнью?

– Она нужна твоему отцу.

– Она намерена оставаться здесь навсегда?

– Видимо, так, – ответила Катя.

– А где Моника?

– В Нью-Йорке, – ответила Катя. – Разве она не дает о себе знать? Иногда я получаю от нее по письму в день.

Томас удивленно посмотрел на жену. Он впервые об этом слышал.

– Она пишет, что мечтает найти место, где нет книг, – сказала Катя. – Поэтому ей не слишком нравится бывать у нас. Но я уверена, со временем все изменится. Не может не измениться.

Палец Элизабет пробежал вниз по списку.

– Почему ты вышла за него? – спросила она Катю, показав на отца.

Катя ответила, не помедлив ни мгновения, словно репетировала заранее.

– Из всех кандидатов – настоящих, прошлых и будущих – ваш отец был самым приемлемым.

– Это единственная причина?

– Была и другая, но она слишком личная.

– Я больше никогда об этом не спрошу.

Катя отпила кофе, собираясь с мыслями.

– Мой отец был дамским угодником. Это было сильнее его. Он хотел всех женщин, которые попадались ему на глаза. С твоим отцом у меня никогда не было таких проблем.

– Может быть, мне выйти, чтобы вы могли меня обсудить? – спросил Томас с улыбкой.

– Нет, любовь моя, – ответила Катя. – Мне нечего к этому добавить.

– Почему ты до сих пор общаешься с Альмой Малер?

– Вопрос интересный, – сказала Катя. – Альма невыносима. А после смерти Верфеля стала еще хуже. Она пьет и не стесняется говорить что думает. Я не могу сказать о ней ни одного доброго слова.

– Но ты продолжаешься с ней видеться?

– Да. Есть в ней что-то от старой доброй Вены. Я не про культуру и прочее. Скорее, про умение радоваться жизни. Наблюдать за этим такое удовольствие, но умение радоваться жизни уходит безвозвратно. Возможно, Альма такая последняя.

– И вот еще что. Клаус написал мне, что вы его обидели.

– Он не может найти себе применения, – сказала Катя.

– А здесь он вам не пригодится?

– Я не могу платить за него бесконечно.

– А за Эрику можешь?

– Эрика будет работать на отца. Ты представляешь Клауса в этой роли?

– Так дело в этом?

– Хватит, – сказала Катя. – Я не знаю, как мне справиться с Клаусом. Мы можем оставить этот вопрос?

– Я не хочу тебя расстраивать, – ответила Элизабет.

– Мы можем оставить этот вопрос? – повторила ее мать.

Когда Клаус вернулся в Пасифик-Палисейдс, он был таким худым и осунувшимся, таким сломленным и сокрушенным, что даже Эрика сочла за лучшее не заводить с ним споров. Когда Томас спросил его, принимает ли он морфин, Клаус пожал плечами: разве это не очевидно? Возможно, рассуждал Томас, в личной жизни Клауса случилось нечто, что заставило его пуститься во все тяжкие? У Клауса была манера зализывать душевные раны, рассуждая о своей литературной репутации и с жаром откликаясь на все общественные события. Сейчас он был одержим Густавом Грюндгенсом, первым мужем Эрики, который во время войны был любимым актером Геринга. Освобожденный из заключения русскими, Грюндгенс триумфально вернулся на сцену. Его появление в первом премьерном спектакле после войны вызвало овации. Клаус своими глазами наблюдал, как его приветствовал полный зал.

Томас несколько раз слышал, как Клаус расписывал эту сцену всем желающим. Поскольку его соотечественники, рассуждал Клаус, лишены возможности открыто поддержать обреченных нацистских лидеров и их лозунги, они демонстрируют недостаток раскаяния, восхваляя актера, который был любимчиком одного из вождей.

– То, что невозможно делать при свете дня, – говорил Клаус, – делается в темноте.

Клауса возмущала сама идея, что он может вернуться в Германию.

– В тридцать третьем году я уехал не из-за того, что совершил, а из-за того, что совершили они, поэтому мое нежелание жить в Германии происходит не от того, кем считаю себя я, а от того, кем являются они.

Из него вышел бы превосходный составитель речей или министр культуры, думал Томас.

За два месяца до этого Клаус, который сам автомобиль не водил, написал Кате, что хочет снять в Лос-Анджелесе коттедж неподалеку от дома родителей. Он просил ее присмотреться к ценам. Кроме того, он желал нанять молодого шофера, который бы умел готовить и обладал привлекательной внешностью. Клаус планировал прожить в Лос-Анджелесе полгода и иногда обедать у родителей.

Катя была вне себя. Томас не знал, что возмутило ее сильнее: непоколебимая уверенность Клауса, что родители заплатят за аренду коттеджа, упоминание молодого шофера или идея прожить так полгода. Катя ответила сыну, что не собирается за него платить и что само его предложение крайне возмутительно. Томасу показалось, что первый раз в жизни она позволила себе ответить сыну так резко.

Теперь, когда Клаус жил у них, Томас с Катей слышали, как по ночам он бродит по дому, а наблюдая, как его сонливость за столом сменяется безудержной болтовней, догадывались, что он принимает различные наркотики. Он почти не брился и, несмотря на замечания матери, что у него много носильных вещей, не часто менял одежду.

Сейчас Клаусу было немногим за сорок. Каждый день он носился с идеей о новой книге, которую мог бы написать, или статьей, которую ему закажут. Это была то биография Бодлера, то роман под псевдонимом о жизни гомосексуалистов в предвоенном Нью-Йорке, то статья о его пребывании в послевоенной Германии, то длинное сочинение о путешествии по американской железной дороге. Он никогда не спускался к завтраку, а иногда его не могли разбудить до обеда. В саду Клаус избегал солнечных мест.

– Если бы ты приучил себя вставать рано, – говорила Катя, – ты написал бы книгу, которую прочел бы весь мир.

Увидев чисто выбритого и причесанного Клауса в отглаженном пиджаке, белой рубашке, новых туфлях и с портфелем, который ждал такси, по виноватому взгляду Кати Томас понял, что она снова дала ему денег на поездку в Нью-Йорк.

Некоторое время они жили втроем с Эрикой. Пока дочь, действуя по строгому плану, занималась его бумагами и вела его переписку, Катя все больше отдалялась от Томаса. Почти все время она сидела в шезлонге, читая книгу, или помогала садовнику.

Поскольку Эрика занималась его перепиской и дневником, у них было что обсудить за столом. Катя, напротив, почти все время молчала. Дочь с матерью редко вступали в открытые конфликты. Впрочем, однажды в присутствии Голо Эрика выразила неудовольствие салатной заправкой, а затем стала жаловаться, что овощи вечно переваривают.

– Словно мы снова вернулись в Мюнхен с его ужасной едой, – сказала она.

– Какой ужасной едой? – спросила Катя.

– Густой подливкой, забивающей все вкусы. Все переваренное! Непропеченное! Несъедобное! Баварское!

– В те времена ты не жаловалась.

– Я понятия не имела, что еда бывает другой.

– Полагаю, это так. А еще ты понятия не имела о том, как себя вести, и до сих пор не имеешь, – сказала ее мать. – Я часто думаю, откуда ты такая взялась?

– Видимо, после ночи любви.

– Вроде тех, что ты проводила с Бруно Вальтером!

Побледнев, Катя посмотрела на Голо. Томас заметил, что Голо знаками показывает матери: сказанного довольно. Томас думал только о том, чтобы поскорее доесть и удалиться в свой кабинет. Он не удивился, когда Катя, вместо того чтобы постучаться к нему в дверь и позвать его на прогулку, куда-то укатила на автомобиле вместе с Голо.

Клаус вернулся из Нью-Йорка еще более опустошенным, выдохшимся и взъерошенным. Томас был уверен, что Катя с Эрикой решили до поры до времени не говорить ему, что стало причиной его приезда.

Следующие несколько дней Клаус не выходил из комнаты, а еду ему приносили на подносе.

– Я взяла с него обещание, что он не будет бродить по ночам, – сказала Катя. – Мы должны высыпаться.

– Что случилось? – спросил Томас.

– Лучше спроси у Эрики. Он был на какой-то глупой вечеринке, когда нагрянула полиция, но не раньше, чем он успел принять какую-то смесь. Не спрашивай меня, как это называется, но в его состоянии бывает эйфория и депрессия. Сейчас у него затяжная депрессия.

Когда Клаус начал спускаться к ужину, он был возбужден и говорлив, порой не мог закончить предложения и никому не давал вставить слова. Особенно расстраивала его история Моники, которую он встретил в Нью-Йорке.

– Ее выставили из нескольких отелей, потому что она запасала продукты у себя в номере и не платила по счетам, – сказал он. – Мы живем в роскоши, а Моника, которая страдала больше всех, бродит по улицам, словно бродяжка. Ей нужно помочь. Я сказал ей, чтобы связалась с нами.

Переводя взгляд с одного на другого, Клаус постепенно терял свой безумный запал, становясь почти спокойным.

Вскоре кто-то начал названивать ему из Сан-Франциско.

– Это Гарольд, – сказала Катя.

– По мне, хоть Уинстон Черчилль, – ответил Томас.

Гарольд был любовником Клауса в Нью-Йорке, но решил податься на запад. После возвращения Клауса он умудрился потерять работу в Сан-Франциско и теперь направлялся в Лос-Анджелес. Его звонки были предупреждением о скором приезде.

За столом только и говорили о том, что Гарольд напился, что Гарольд привел в номер, который они снимали с Клаусом, какого-то юного прохвоста и, наконец, что Гарольда арестовали, а Клаусу пришлось внести за него залог.

Когда Эрика с матерью обсуждали Гарольда за обедом, Томасу пришло в голову, что каждый из его детей в душе радуется порокам, которые были присущи другим. Клаус с умным видом рассуждал о странностях Моники. Элизабет нравилось, когда Михаэль проявлял неумеренную обидчивость, и она только что не урчала от удовольствия, когда Эрика вела себя недостойно, да и Голо тоже. Сейчас Эрика объединилась с матерью в заботах о Клаусе и Гарольде. То обстоятельство, что Клаус не ночевал дома, заставило двух женщин, до сей поры избегавших общества друг друга, действовать сообща. Поначалу они расстраивались, потом беспокоились, чем все кончится. И в конце концов принялись искать пути выхода из кризиса. Почему бы, к примеру, Клаусу совместно с Эрикой не заняться написанием киносценария по мотивам «Волшебной горы»?

Услышав об этом, Томас отвел Катю в сторонку:

– Мы должны позволять детям иметь собственные фантазии, но сами не можем позволить себе фантазировать.

– Эрика смотрит на эту идею с оптимизмом.

– Пусть смотрит.

Это был единственный случай, когда он позволил себе покритиковать Эрику перед Катей.

Не успел Гарольд выйти из тюрьмы за одно правонарушение, как тут же угодил за другое. Эрике пришлось отвезти к нему Клауса.

– А он начинает мне нравиться, этот Гарольд, – заметил Томас Кате. – Кажется, он нравится мне больше остальных зятьев и невесток, включая Бруно Вальтера, дорогую Грет, того шумного итальянца, за которого вышла Элизабет, и даже принстонского библиотекаря Голо.

– Клаус сказал, что он очень красив, – ответила Катя.

И они рассмеялись, как давно не смеялись вместе.

– Теперь нам не хватает только Моники, – сказал Томас.

– Я послала ей деньги на дорогу до Италии, – сказала Катя. – Она всегда хотела там жить.

– И работать?

– Не спрашивай. Когда она обустроится, я тебе сообщу. И я продолжаю думать о Клаусе. Ему нужна своя квартира. Он сказал, что нашел подходящую, и цена небольшая. А еще он хочет купить автомобиль и научиться вождению. Я по-прежнему считаю, что мы не должны за него платить. Но стоит мне его увидеть, и мое сердце тает. Думаю, он это знает. Я стала одной из тех матерей, к которым всегда относилась с презрением.

Поначалу, выйдя из тюрьмы, Гарольд поселился вместе с Клаусом в его новой квартире, но вскоре, после очередного дебоша, исчез, оставив Клауса в одиночестве. Когда Катя с Эрикой принялись выражать сочувствие Клаусу, Томас изумился:

– Разве не этого он хотел? Квартира неподалеку и свой автомобиль. Только без шофера. Он остался один, но разве это не мечта любого писателя?

Телефон зазвонил в час ночи; Томас слышал, как подошла Катя. Положив трубку, она сразу же поднялась к нему.

– Клаус перерезал себе вены. Он в больнице в Санта-Монике. Врачи говорят, опасность миновала. Я еду туда. Эрику не буди. Пусть поспит до утра.

Спустя некоторое время после отъезда Кати в дверь постучалась Эрика.

– Автомобиля нет, – сказала она. – Где моя мать?

Эрика настояла, что тоже поедет в больницу на своем автомобиле.

Томас вошел в кабинет. Наверное, ему следовало позвонить Голо? Или Элизабет? Ему станет спокойнее, если он кому-нибудь об этом расскажет – все лучше, чем сидеть одному в пустом доме в ожидании вестей. А еще проще вообразить, что Клаус спит наверху или все еще в Нью-Йорке.

Если Клаус и походил на кого-то в семье, то на тетю Лулу. Она обладала похожим живым воображением и неумением жить одним днем. Обычные дни были не для нее – то ли дело назначенный день в будущем, когда она выйдет замуж, осуществив свои мечты. Выйдя замуж, она принялась жить в ожидании детей, которые непременно сделают ее счастливой. Когда родились дочери, Лула принялась мечтать о квартире большего размера, ремонте в гостиной, праздниках. Томас вспоминал, как ребенком Лула пролистывала середину романа, чтобы сразу пережить возбуждение развязки.

Так и Клаусу больше нравилось видеть свои работы опубликованными, чем корпеть над ними. Ни Клаус, ни Лула были неспособны устоять перед искушением ввести наркотик в вену. Для того чтобы поддерживать возбуждение, другие способы уже не годились.

Томас сидел в кабинете, позволяя мыслям о сыне бродить в голове, прислушиваясь, не раздастся ли шум мотора, надеясь, что Катя с Эрикой скоро вернутся. Он хотел позвонить в больницу, но решил, что, будь у них новости, они сами бы ему позвонили.

Когда Катя с Эрикой вернулись, Томас успел переместиться в спальню. Он спустился вниз, и они рассказали ему, что порезы на запястьях Клауса неглубокие и скоро он поправится.

Кто-то в больнице связался с газетчиками. Местные новости подхватила американская и международная пресса, и скоро телефон звонил не переставая – старые друзья и любопытствующие желали знать о самочувствии Клауса.

Приехал Голо. Мать с сестрой бранили его за то, что, услышав телефонный звонок, он снимал трубку и тут же клал ее на рычаг. Даже когда пришли новости, что Клаусу полегчало, Голо не поднял глаз от книги. Однако, когда Томас попытался найти в Голо союзника, осудив поступок Клауса, Голо ответил холодно:

– Моя мать беспокоится.

Томас вернулся в кабинет. Вскоре в дверь постучала Эрика. Она сказала, что Клаус, которого выписали из больницы, изъявил желание поплавать в бассейне, перед тем как вернется домой.

– Он включил газ, зная, что соседи учуют запах, тем более что он оставил окно открытым. Когда они заколотили в дверь, он принялся царапать запястье тупым ножом. Сколько шуму на пустом месте!

Клаус переехал в отель в Санта-Монике, где проводил время с объявившимся Гарольдом, которого Катя не пускала на порог. Томас узнал, что в том же отеле живет Кристофер Ишервуд.

– Тот самый Кристофер Ишервуд, который когда-то нашел тебе мужа? – спросил Томас Эрику.

Она кивнула.

– Бесстыжий мелкий негодник! Я часто думал, что ему не помешала бы разминка в военной форме. Неужто освобождение мира из пут тирании прошло без его участия?

– Он в войне не участвовал, – ответила Эрика.

– Мы можем и его не пускать на порог?

Томасу позвонила Альма Малер:

– Я понимаю, как вы переживаете. Если в семье бывали самоубийства, это, как красота или цвет глаз, все равно когда-нибудь проявится. Обе сестры! А в предшествующих поколениях бывали случаи?

Томас ответил, что нет, не бывали.

– Разумеется, о подобных вещах предпочитают молчать. А как умер ваш отец?

Томас заверил ее, что сенатор умер от естественных причин. Ему хотелось сменить тему.

– Мои отчим и сводная сестра с мужем приняли яд, когда узнали, что Красная армия входит в Вену, – сказала Альма.

Томас знал, что некоторые члены ее семьи были нацистами, но об этом Альма научилась не упоминать.

Теперь, когда война закончилась, Альма, став вдовой, принялась путешествовать, сначала в Нью-Йорк, потом в Европу. В Лос-Анджелесе она поддерживала знакомство с самыми незначительными из эмигрантов. Если кто-нибудь издавал поэму или сочинял струнный квартет, если кому-то случалось угодить в неприятности или поссориться, Альма была тут как тут и с удовольствием разносила новости.

Поскольку Альма всегда с симпатией относилась к его работе, Томас удивился, почему после выхода «Доктора Фаустуса» она изменила свое отношение. В процессе работы над книгой Томас делился с ней впечатлениями, чувствуя, что Альма, возможно, лучше прочих эмигрантов поймет, какое давление испытывали немецкие композиторы после смерти ее мужа. Альма была не слишком умна и порой высказывала странные суждения, но в музыке разбиралась. Ей нравилась идея о запретных аккордах и звуках, способных призвать дьявола. А еще она восхищалась поздним Бетховеном. Иногда, если Томасу случалось упомянуть какое-нибудь его произведение и рядом был рояль, Альма могла сыграть мелодию по памяти.

Томас не делал тайны из будущей книги, даже устраивал чтения глав перед гостями. Но он никогда не обсуждал роман с Арнольдом Шёнбергом – его ученость и сдержанность пугали Томаса. Он чувствовал: композитор вполне способен дать понять, что знания Томаса о музыке не настолько глубоки, чтобы браться за сочинение подобной книги.

Томас предполагал, что, поскольку эмигрантский круг узок, кто-нибудь непременно передаст Шёнбергу, что Манн пишет книгу о современном композиторе. Когда книгу опубликовали, оказалось, что Томас ошибался.

Оглядываясь назад, Томас понимал, что не стоило посылать Шёнбергу книгу с надписью: «Арнольду Шёнбергу, настоящему, с наилучшими пожеланиями». Слово «настоящему» могло быть воспринято как комплимент: персонаж Томаса вымышленный, в то время как Шёнберг и есть истинный герой книги. Тогда выходило, что Манн создал версию Шёнберга, придумав композитора, заключившего сделку с дьяволом.

Ко времени выхода книги зрение Шёнберга ухудшилось настолько, что он просто не смог бы ее прочесть. Ему оставалось размышлять над посвящением и слушать, что говорят другие. Поначалу Томас не понимал, почему Шёнберг решил, что люди подумают, будто он, как герой романа, болен сифилисом. Однако, прогуливаясь между торговыми рядами в Брентвуде и встретив одну немецкую эмигрантку, Шёнберг неожиданно сообщил ей, что никогда не страдал венерическими заболеваниями.

Когда она удивилась, как такая идея могла прийти ему в голову, Шёнберг объяснил, что это написано в книге Томаса Манна. Дама не придумала ничего лучшего, чем отправиться прямиком в Пасифик-Палисейдс и рассказать обо всем Кате.

Томас решил, что успокоить композитора сумеет Альма Малер, объяснив ему, что роман – это всего лишь изощренный вымысел, читателю и в голову не придет, что если у персонажа сифилис, то этой болезнью страдает и сам Шёнберг.

Альма согласилась, что Шёнберг повел себя странно; сказала, что поговорит с ним, и пригласила Маннов на ужин, где будут Шёнберг с женой и они поднимут бокалы за выход великолепного романа.

Чего Томас не знал, так это того, что Альма несколько раз звонила Шёнбергам после выхода «Доктора Фаустуса» и сообщала пугающие подробности. Все это рассказал Томасу один из друзей композитора.

Все просто, сказала она Шёнбергу: композитор в романе Томаса Манна изобрел двенадцатитоновую систему, значит это Шёнберг; герой Манна страдал сифилисом и заключил сделку с дьяволом, а значит, люди могут подумать, что и Шёнберг такой же.

Томас беспокоился, что, если композитор пойдет к адвокату, Кнопфы могут заставить его распутать нити сюжета, отделив правду от вымысла. Томас вздрагивал при мысли о том, как трудно будет объяснить, из каких странных глубин возникла эта книга.

Несмотря на мудреное содержание, «Доктор Фаустус» стал в Америке бестселлером. Это не прошло бы мимо внимания адвокатов. Если Шёнберг все-таки подаст в суд, он может потребовать часть гонорара, а возможно, взыскать убытки своей репутации. Учитывая, какое количество текста может быть предъявлено в качестве обвинения, процесс разорит Томаса.

По утрам, лежа в кровати, он живо представлял, как ему велят передать весь доход от книги Арнольду Шёнбергу.

От ссоры между Томасом и Шёнбергом Альма, приходя к Маннам в гости, выглядела еще возбужденнее обычного.

– Мне кажется, вы не понимаете Арнольда Шёнберга. Его атональная музыка не трюк, и ее не следует считать только техническим приемом. Это нечто духовное.

Альма замолчала, заметив изумленный взгляд Томаса.

– Шёнберг – глубоко религиозный человек. Он искренне перешел в протестантизм, а затем с абсолютным смирением и серьезностью вернулся к иудейским корням. Ему хватает скромности не считать свою музыку религиозной, но для него она оплот против материализма. Поэтому, когда он видит, что изобретенный им принцип присваивается выдуманному персонажу, одержимому дьяволом, чей творческий порыв вдохновлен сифилисом, это не может ему понравиться.

– Ну разумеется, – промолвил Томас, – писать романы – грязное дело. Композиторы рассуждают о Боге и о том, что не передать словами, а нам приходится воображать пуговицы на пальто.

– И придумывать немецким композиторам венерические болезни, – добавила Альма.

Иногда по вечерам, когда Катя ложилась, а Эрики не было дома, Томас ставил на фонограф «Преображенную ночь» Шёнберга, испытывая искреннее сожаление, что обидел композитора своим романом. Сквозь сдержанность и напряжение прорывались тщательно отмеренные чувства. Томас знал, что это сочинение было создано до изобретения двенадцатитоновой системы, но в нем уже угадывалось направление, которое со временем станет определяющим. Ему хотелось высказать Шёнбергу свое понимание его музыки, и он надеялся, что когда-нибудь, когда ссора будет забыта, ему это удастся.

Вероятно, композитор считал, что Манном двигала корысть. Томасу был нужен материал для романа, как кораблю нужен балласт. Его стиль никогда не отличался строгостью и чистотой. Когда Томас слушал, как струнные наращивают темп, мольбы то прорываются, то затухают, ему хотелось быть другим писателем, менее сосредоточенным на деталях и более погруженным в вечность. Но горевать поздно, большинство его трудов уже созданы.

Его поражало, что на другом конце этого американского города живет человек, который в молодости сочинил такую глубокую музыку. Томас был уверен, что Шёнберг тоже не спит посреди непреображенной калифорнийской ночи. Наверняка у него остались желания, и он должен ощущать печаль, что не может выразить их с той же деликатностью. Томас надеялся, что некоторые из чувств, пробуждаемых этой музыкой, ему удалось сохранить в своем романе, но слова не похожи на ноты, а предложения – не аккорды.

Эрика стала не только его водителем, но также редактором и правой рукой. Она принимала звонки, обналичивала чеки и отвечала на приглашения. Эрика общалась с Кнопфами в Нью-Йорке, заявив Бланш Кнопф, что все, даже самые мелкие вопросы, связанные с публикациями, должны проходить через нее.

Эрике нравилось дразнить Агнес Мейер, отказываясь соединять ее с отцом.

Однажды вечером Томас уже почти успел сам снять трубку, но Эрика его опередила.

– Нет, не может, – ответила Эрика. – Мой отец у себя в кабинете. Он погружен в работу.

Томас шепотом спросил, кто это, и Эрика, закрыв трубку ладонью, сообщила ему, что звонит та самая женщина из Нью-Йорка. Когда Томас жестом показал, что готов ответить, Эрика покачала головой.

– Я оставлю ему сообщение, – сказала она в трубку миссис Мейер, – но прерывать его занятия я не стану.

Подойдя ближе, Томас услышал, как Агнес распекает Эрику, которая, недолго думая, попрощалась и положила трубку на рычаг.

– Я – электрический свет, – сказала она, – а Агнес Мейер – мотылек. Я зажигаюсь, и она улетает.

Когда ФБР снова захотело встретиться с Эрикой, та не сомневалась, что это устроила миссис Мейер.

– Они два года меня не трогали. Почему они вернулись? Эта мерзкая Агнес ведет войну против тихих и миролюбивых людей.

– Миролюбивых? – переспросила Катя. – Это ты про себя?

Томас ожидал, что Эрика будет пылать гневом, но она только покачала головой. Кажется, она была по-настоящему напугана.

– Мне следовало серьезнее отнестись к получению гражданства, – заметила она. – Во время войны было недосуг этим заниматься. Они могут в любой момент меня депортировать.

Если Эрике придется покинуть Америку, подумал Томас, ей будет некуда податься. У нее был британский паспорт, но никаких знакомств в Англии. Ни в Западной, ни в Восточной Германии никто не ждал ее откровений. Клаус перебрался во Францию и сейчас изнывал от безделья в Каннах. Томас видел, что нежелание Эрики писать брату и поддержать его в трудную минуту происходило от нежелания повторить его судьбу. Она не хотела остаться одна, без гражданства, ощущая свою ненужность.

Сотрудники ФБР приходили дважды; второй разговор продолжался почти весь день с перерывом на обед. За ужином Эрика рассказала, о чем ее спрашивали.

– Секс, секс, секс. Ничего, кроме секса. Хотела бы я, чтобы у меня его было столько, сколько им кажется. А когда я спросила, а вы разве никогда не занимались сексом, один из них ответил мне: «Я признаю секс только между теми, кто соединен брачными узами, мэм». Ему еще повезло, что я не выволокла его из дома за лопоухие уши и не бросила с его брачными узами посреди улицы!

Сотрудники ФБР утверждали, будто Эрика состояла в отношениях со своим братом Клаусом, что более чем нездорово. Они также заявили, будто у них есть неопровержимые доказательства, что ее брак с Оденом был заключен только ради гражданства и никогда не был консумирован по причине их с мужем ориентации.

Кажется, сотрудники ФБР ничего не слышали о долгой связи его дочери с Бруно Вальтером, но едва ли сейчас был подходящий момент, чтобы им об этом сообщать, подумал Томас.

– Они смешали нас в одну кучу. Думают, что ты написал книги, которые на самом деле написал Клаус, и что все мы коммунисты.

– Надеюсь, меня они коммунисткой не считают, – заметила Катя.

– Они даже не догадываются о твоем существовании! – воскликнула Эрика.

В ее устах это звучало обвинением.

Ссора с Шёнбергом начала забываться, и Томас надеялся, что они с Катей проведут остаток дней в мире и покое. Многие эмигранты вернулись на родину, но Манны возвращаться не собирались. Со временем, впрочем, Томас начал замечать, что его нежелание иметь с Германией ничего общего вызывает обиду на родине.

– Никто не протестовал, когда в тридцать третьем году я уехал, – сказал он, – а теперь они считают, что я обязан вернуться. И самое странное, что я получаю недовольные письма от людей, которых знать не знаю, а те, кого я знаю, мне не пишут.

– Им нужен козел отпущения, – ответила Эрика. – А ты слишком легкая мишень. Ни одна статья и передовица не обходятся без атаки на тебя.

– Мне кажется, для американской прессы нет разницы между мной, тобой и твоим братом. Они считают меня леваком. Очевидно, я тоже в их списках.

Двухсотлетний юбилей Гёте должен был состояться летом, и Томас в своем эссе собирался рассуждать об актуальности мышления писателя в современном мире. На примере Гёте он хотел показать, что как в личном, так и в общественном мир должен отойти от единомыслия и начать думать мириадами разных способов. Гётевская система взглядов могла питать мир, которому угрожало жестокое столкновение идеологий. Взгляды писателя менялись, его воображение было открыто новому. Юмор и ирония были его важнейшими орудиями.

Эрика и Голо, которые прочли первый набросок эссе, решили, что Томас слишком идеализирует Гёте, делая его провозвестником объединенных наций, однако Томас стоял на своем, позволив Эрике вмешаться, только когда эссе пришлось радикально ужать, чтобы сделать из него лекцию. Он должен был прочесть ее сначала в Чикаго, потом в Вашингтоне. Затем ему предстояло совершить свой первый трансатлантический перелет в Лондон и прочесть лекцию в Оксфорде. Оттуда он должен был через Гётеборг переехать в Стокгольм, где лекция будет прочитана еще раз.

Когда Томасу поступило приглашение посетить Германию, Эрика посоветовала ему ответить отказом.

– Ты не хочешь туда. Слишком рано. Лучше отказаться.

– Мне хотелось бы почтить Гёте на его родине в год его двухсотлетия, – сказал Томас. – Но это будет непросто. Я сам знаю, что будет непросто.

– Его родина – в душах читателей, – сказала Эрика. – Но ты не сможешь сказать этого в Германии. Разве Бухенвальд его родина? Едва ли тебе захочется в его честь посетить концлагерь!

Тем не менее после долгих споров Томас с Катей решили, что, раз уж они будут в Стокгольме, почему бы им не заехать в Германию и Швейцарию, посетить Цюрих, а затем Франкфурт, где Гёте родился. Франкфурт присудил Томасу премию имени Гёте, и если он согласится ее принять, то после может посетить другие города, даже Мюнхен. Мысль о том, что им предстоит увидеть разрушенное семейное гнездо, повергла Катю в молчание. Томас не решился обсуждать с женой и дочерью возможность путешествия в Восточную Германию.

Теперь он должен был сообщить Эрике, что, несмотря на ее нежелание, они намерены хотя бы ненадолго посетить родину.

Эрика не пропускала и дня, чтобы не осудить Германию. Ее нападки были даже яростнее, чем недовольство Элизабет, когда мюнхенский еженедельник назвал Эрику агентом Сталина. Эту новость перепечатали западногерманские газеты. Случись это на двадцать лет раньше, когда Эрика знала редакторов этих газет лично, она легко оправдалась бы. Больше всего Эрику удивило, что никто за нее не вступился, никто не написал, что нет никаких оснований считать ее сталинским агентом.

Когда за столом Катя решилась сказать Эрике, что они намерены посетить Германию, та пожала плечами:

– Без меня вы можете ехать куда хотите. Я доеду с вами до Швейцарии. Меня с вами не будет, если потеряете чемодан или очки, забудете название отеля или решите сами объясняться с этими слащавыми членами городского совета.

Хорошо, что во время своей речи Эрика смотрела в сторону, а не на мать, думал Томас. Катя готова была вслух выразить удовольствие, что наконец-то они проведут время без ее присмотра.

– Я буду признателен, – сказал Томас, выразительно посмотрев на Эрику, – если ты не станешь сообщать о нашем решении Генриху. Он общается с чиновниками в Восточной Германии, некоторые из них – его старые друзья. Я не хочу с ним спорить.

– Но он все равно узнает и захочет услышать, что ты намерен сказать, выступая в Германии, – заметила Эрика.

– О чем?

– А ты как думаешь? О разделении твоей страны!

– Это не наша страна, – сказала Катя. – Больше не наша.

– Тогда зачем вы туда возвращаетесь? – спросила Эрика.

Томас любил готовиться к отъезду, объяснять почтальону, что их не будет несколько месяцев, разглядывать чемоданы, стоящие у порога. В поезде ему нравилось ждать наступления ночи, когда проводник на протяжении пути до Чикаго будет расстилать постели в купе.

В Чикаго Томас старался не забывать, что с Анжеликой шутить не стоит, и надеялся, что Боргезе не станет углубляться в подробности политической жизни послевоенной Италии.

Катя переговорила с Эрикой и Элизабет, попросив их держать себя в руках и не ссориться. Сидя в гостиной за чаем, она наблюдала результат. Эрика мило беседовала о путешествии и красотах пейзажа.

– Моя мать заснула, стоило нам сесть в поезд, – сказала Эрика, – а затем читала по-английски.

– Довольно пошлое чтение, – заметила Катя. – Но ваш отец тоже это прочел. Называется «Город и столп»[13]. В книге повествуется об одном молодом человеке.

– Мне понравилось, – сказал Томас.

– Твоя гётевская аудитория ждет от тебя чего-нибудь более возвышенного, – заметила Эрика.

– Волшебник предстает в разных обличьях, – сказала Элизабет.

Хотя Катя просила Эрику не упоминать об их предполагаемом визите в Германию, ее дочь не смогла удержаться.

– Германия! – воскликнула Эрика. – Подумать только!

– Вы готовы вернуться в Мюнхен? – спросила Элизабет.

– Мы не знаем, – ответил Томас. – Еще ничего не решено.

– Если вы там будете, вы можете попросить их вернуть наш дом? – спросила Элизабет. – Война закончилась четыре года назад. Это меньшее, что они могут сделать.

– Я так долго прожила с мыслью, что все потеряно, – ответила Катя, – что уже не хочу думать о том, что можно что-то вернуть. Многие люди потеряли куда больше, чем мы.

– А что случилось с рукописями отца и его письмами? – спросила Элизабет.

– Они утрачены, – ответила Катя. – Мы отдали их нашему адвокату Хайнсу на хранение. Его дом разграбили или разбомбили. Они еще могут найтись, но я давно потеряла надежду.

– Когда Германия стоит на коленях, и поделом, – сказала Эрика, значительно посмотрев на Элизабет, – собственность – последнее, о чем нам следует думать.

Глава 17

Стокгольм, 1949 год

Война была окончена; Томас не принимал в ней участия, не мог оценить ее последствий. Ему придется с этим смириться. Он собирался заселиться в стокгольмский «Гранд-отель» вместе с Катей и Эрикой, готовясь к чествованию, которое ему устраивали шведы. Его гётевская лекция также будет прочитана в Упсале, Копенгагене и Лунде. Затем он отправится в Швейцарию, где впервые за десять лет услышит на улицах немецкую речь.

Первый день в Стокгольме он согласился провести с Эдгаром фон Икскюлем, которого знал с двадцатых годов. За год до конца войны Икскюль был арестован за участие в заговоре против Гитлера. При встрече они не испытали смущения, но между ними пролегла пропасть – слишком разным был пережитый во время войны опыт.

Томас ощущал тень беспокойства, замечая тревогу во взгляде Икскюля, особенно когда ему случалось высказать свое суждение. Некогда Икскюль был упрям, болтлив и энергичен, любил споры и разговоры на повышенных тонах. Теперь излагал банальности, которых набрался в газетах.

Томас не мог даже вообразить, что почувствовал Икскюль, когда заговор был раскрыт, какой страх он должен был испытать. И хотя его спасли старые связи, он был очень близок к смерти.

Совершив прогулку по городу, Томас расстался с Икскюлем и присоединился к Кате в кафе.

– Я слишком стара для путешествий, – сказала Катя. – Проснулась в три, оделась и отправилась на прогулку. Вероятно, в гостинице меня сочли сумасшедшей.

Когда они вошли в вестибюль отеля, там их ждала Эрика с мрачным лицом. Не поздоровавшись, она быстро приблизилась, отошла и поманила их за собой. Сначала Томасу показалось, что он ослышался, но, когда он попросил Эрику повторить, она покачала головой:

– Я не могу говорить об этом здесь. Но он точно мертв. Клаус умер. Передозировка.

Они медленно вошли в Катин номер.

– Я решила прилечь, – сказала Эрика, – а могла бы отправиться на прогулку.

– Они позвонили тебе? – спросила Катя.

– Я не знаю, кто это был. Звонок переадресовали в мой номер.

– Ты уверена? Они уверены? – спросила Катя.

– Да. Они хотели узнать, какие будут распоряжения.

Томас гадал, могла ли Эрика неправильно понять то, что ей сказали?

– Распоряжения? – переспросил он.

– Насчет похорон.

– Мы только что узнали, – сказала Катя. – Какие могут быть распоряжения?

– Они хотят знать, что им делать, – ответила Эрика.

Катя вертела кольца на пальцах. Когда она с силой сдернула одно из них, ее руки затряслись.

– Зачем ты сняла кольцо? – спросил Томас.

– Какое кольцо? – не поняла Катя.

Томас взглянул на Эрику. Они давно боялись такого исхода, а теперь, когда все случилось, это не укладывалось в голове.

– Они оставили тебе номер? – спросил Томас.

– Да, – ответила Эрика.

– Можем мы позвонить им и уточнить, действительно ли это Клаус?

Катя заговорила, словно не слыша их.

– Я не хочу видеть, как гроб опускают в землю, – сказала она. – Я не хочу при этом присутствовать.

– Я несколько раз их переспросила, – сказала Эрика.

– И они захотели узнать, какие будут распоряжения?

– Я могу поехать одна, – сказала Эрика. – Решу все на месте.

– Ты не можешь ехать одна, – сказала Катя.

Когда Томас захотел ее утешить, она отвернулась от него.

– Клаус давно нас оставил, – промолвила Катя. – Мы уже с ним простились. Я не могу поверить, что это случилось.

– Там гастролирует оркестр Михаэля, – сказала Эрика. – Думаю, сейчас они в Ницце.

– Позвони ему, – сказала Катя. – Еще дай знать Голо, а мы попытаемся связаться с Моникой. Я позвоню Элизабет. Мне пришло в голову, что кто-то должен связаться с Клаусом, но ведь он умер. Как смириться с тем, что мы его больше не увидим. Даже сейчас со мной его голос. Он жив. – На мгновение она замолчала. – Для меня Клаус живой. Я слишком стара для такого. Я никогда в это не поверю.

– Мы в нескольких часах пути от Канн, – сказала Эрика. – Мы можем изменить наши планы.

Она посмотрела на Томаса, словно ждала его решения.

– Пусть решает его мать, – сказал Томас.

– А ты что думаешь? – спросила Эрика.

– Я думаю, он не должен был так поступать с тобой и Катей.

Никто ему не ответил, и Томас почувствовал их скрытое неодобрение. В наступившем молчании он попытался свести разговор к практическим вопросам. Ему пришло в голову, что никто до сих пор не упомянул Генриха.

– Кто-то должен ему позвонить? – спросил он.

– Я не хочу никому звонить, – сказала Катя, – не хочу распоряжаться, не хочу слышать, как должен был поступать или не поступать Клаус.

Следующий час они просидели в номере. Эрика курила сигарету за сигаретой, выходя на балкон, когда воздух в комнате слишком сгущался. Катя заказала чай, но так и не притронулась к нему. Когда позвонил Голо, она жестом велела Эрике ответить.

– Они думают, это передозировка, но кто может знать наверняка? Клаус всегда принимал снотворное. Да, вчера. Он умер вчера. Они пытались нас найти. Да, я оставила записку с моим и маминым именем. Его увезла карета «скорой помощи», но они не успели его спасти. Я всегда знала, что когда-нибудь они не успеют. Мы потрясены, но никто не удивлен…

– Не говори так, Эрика! – перебила ее Катя.

– Волшебнику выступать через два-три дня, – сказала Эрика в трубку, игнорируя мать. – Я не знаю, будем ли мы на похоронах.

Томас услышал, как из трубки раздался вопль: «Что?»

Эрика протянула телефон Кате. Катя послушала Голо.

– Не говори мне, что я должна чувствовать, Голо! – промолвила она некоторое время спустя. – Никто не смеет говорить мне, что я должна чувствовать.

Она вернула Эрике телефон. Эрика жестом спросила Томаса, будет ли он говорить. Томас покачал головой.

– Я позвоню, когда мы будем знать больше, – сказала Эрика в трубку.

Томас понимал, что они ждут его решения. Всего-то и требовалось, что попросить Эрику довести до организаторов турне в Швеции и Дании, что они вылетают во Францию ближайшим рейсом. А потом отменить поездку в Германию. Затем они отправятся в Канны, где увидят Клауса мертвым и проводят гроб с его телом к месту упокоения. После чего найдут местечко потише в Швейцарии или вернутся в Калифорнию.

Томас поймал взгляд Кати. Было очевидно, что она не собирается ничего говорить.

Когда они встретились позже, Эрика напомнила ему, что необходимо принять решение. Томас надеялся, что Катя выскажется более определенно. Он не знал, как к ней подступиться, не понимал, о чем она думает. Странно, рассуждал Томас, прожить бок о бок почти полвека и не научиться читать мысли друг друга.

За обедом Эрика сказала, что завтра утром есть рейс до Парижа. Катя, которая не притронулась к еде и только пила воду, сделала вид, что не слышит.

В вестибюле она сказала им:

– Я не хочу, чтобы меня беспокоили до завтрашнего утра.

– Так что насчет похорон? – спросила Эрика.

– Похороны смогут его вернуть? – спросила Катя в ответ.

Рано утром Эрика позвонила Томасу в номер, сообщив, что ее мать уже спустилась к завтраку. Присоединившись к ним за столом, Томас заметил, что Катя нарядилась в лучшее платье.

– Что-нибудь решили? – спросил он.

– Ничего, – ответила Эрика. – Ждем тебя.

Портье принес Эрике записку; она вышла из-за стола. Пока ее не было, Томас с Катей молчали. Вернувшись, Эрика села в кресло между ними.

– Это Михаэль. Он поедет в Канны.

– На похороны? – спросил Томас.

– Мы еще не определились с датой похорон, – ответила Эрика.

Позже, не найдя Эрику в ее номере, Томас спустился в вестибюль. Сидя в старом кресле и разглядывая постояльцев, он вспоминал вестибюль гостиницы в Сальтшёбадене, споры с портье насчет багажа, отчаянное желание убраться подальше из Швеции, пока их не настигла война. Тогда он сделал все, чтобы Эрика с Клаусом оказались в безопасности, а вернувшись в Принстон, вытащил в Америку всех детей одного за другим. Но спасти Клауса он не сумел. Если бы повернуть время вспять, если бы снова оказаться там, на пути в Америку. Где-нибудь в прошлом. Если бы он мог отменить то, что случилось, уговорить Клауса поехать с ними в Швецию, а затем в Германию. Если бы его мать настояла, Клаус наверняка бы послушался.

Томас заметил, как Катя, выйдя из лифта, направилась в маленькое кафе. Она шагала медленно, словно движения причиняли ей боль. Катя шла прямо к нему, но его не видела. Томасу пришло в голову, что, вероятно, он последний человек на свете, которого ей хочется видеть.

Когда Карла покончила с собой, ему пришлось утешать мать. Когда умерла Лула, с ним была его семья. Теперь, несмотря на присутствие Кати и Эрики, Томас был один. И ему было не к кому прислониться. Катя и Эрика тоже были сами по себе. Никто из троих не желал ничего обсуждать, и ни Томас, ни Катя не хотели устраивать похороны сами или поручить это Эрике.

В своем номере Томас посмотрел на ворох листов на письменном столе. Перечитал последнее написанное им предложение. Увидел, что следует добавить, и погрузился в работу.

Эрика не постучалась. Она успела дойти до середины комнаты, когда он осознал ее присутствие. Увидев, что он работает, Эрика от удивления открыла рот.

– Я договорилась, что похороны состоятся через три дня, – сказала она. – Это пятница.

– Ты сообщила матери?

– Сообщила, но она никак не показала, что меня слышит.

У Томаса еще была возможность попросить Эрику купить билеты на самолет.

– Как ты думаешь, мы должны ехать?

– Моя мать не в состоянии путешествовать.

Ему захотелось ответить Эрике, что он ей не верит, что это очередная попытка взять мать под контроль.

– Я с ней поговорю.

Должно быть, сейчас в Чикаго время обеда. Когда Эрика вышла, Томас позвонил Элизабет. Он знал, что Катя уже сообщила ей о смерти Клауса.

Томас сказал дочери, что они не поедут в Канны.

– Это Эрика так решила?

– Нет.

– Моя мать не хочет ехать?

– Я не уверен.

– Значит, это твое решение?

– Я ничего не решал.

– Но кто-то же решил.

Положив трубку, Томас пожалел, что не сказал Элизабет, что просто не вынесет всего этого: увидеть гроб, идти за ним по улицам Канн, зная, что внутри лежит безжизненное тело Клауса. Еще ужаснее было воображать, как Катя, проделав путешествие в Канны, возвращается с кладбища, где остался Клаус, и никто не в состоянии ее утешить. Томас знал, что поступает неправильно. Продлись их разговор дольше, Элизабет не преминула бы ему об этом сообщить. Ему почти хотелось услышать ее выговор. Хотелось, чтобы нашлось другое решение, чтобы всего этого не случилось, чтобы весть о смерти Клауса никогда не достигала его ушей.

Вечером Эрика сказала ему, что переговорила с Моникой и повторно с Голо.

– Что сказала Моника?

– Лучше тебе не знать. Она в Неаполе и собирается в Цюрих, чтобы встретить нас. Ей кажется, без нее мы не справимся.

– А Михаэль?

– Он будет на похоронах.

– Мне жаль, что я так долго тянул с ответом.

– Ты хочешь отменить лекции? Я сумею договориться.

– Нет, я продолжу турне. Если я откажусь от лекций, я не знаю, чем еще мне заняться.

– Вернуться домой?

– Это одна из возможностей.

– Мне поговорить с организаторами?

– Нет, я продолжу турне.

Вечером, когда он готовился лечь в постель, Катя вошла к нему и встала в дверях.

– Кто-то связал Генриха с моим номером, – сказала она. – Ему оставили сообщение, но не уточнили, что случилось, поэтому я все ему рассказала.

– Прости. Мне следовало самому это сделать.

– Он сказал, что его отношение к смерти смягчилось. Мертвые пребывают в покое, сказал он. Мы некоторое время помолчали. Говорить было не о чем. Затем мы попрощались. Я слышала, как он плакал, кладя трубку.

Неделю спустя, в Копенгагене, Томас получил письмо от Михаэля и отнес к себе в номер. Томас испытал облегчение, что Катя с Эрикой не видели, как ему вручали письмо.

«Дорогой отец, – писал Михаэль, – я был там, когда гроб опустили в землю, и играл ларго в память о его благородной душе, когда они засыпали гроб землей. Красота места, где его похоронили, делает его смерть еще горше. Ничто не утешает, ни синее небо, ни сияющее море, ни музыка. Ничего.

Возможно, вы этого не замечали, но Клаус, хоть и был гораздо старше, никогда не пытался стать мне суррогатным отцом, но всегда стремился быть старшим братом, который прислушивался ко мне и приглядывал за мной, когда никому не было до меня дела. Большую часть времени его не замечали в собственном доме. Я помню, как бестактно ты прерывал его за столом, помню, как ему было больно, что ты не придавал значения его суждениям.

Уверен, мир благодарен тебе за пристальное внимание, которое ты уделяешь своим книгам, но мы, твои дети, не испытываем ни малейшей благодарности ни к тебе, ни к нашей матери, которая всегда рядом с тобой. У меня не укладывается в голове, что вы сидите в своем роскошном отеле, когда моего брата засыпают землей. Я не сказал никому в Каннах, что вы в Европе. Мне бы никто не поверил.

Ты великий человек. Твой гуманизм признан повсеместно. Уверен, ты радуешься аплодисментам, которыми тебя встречают в Скандинавии. Скорее всего, тебя не волнует, что эти льстивые чувства не разделяет никто из твоих детей. Когда я шел от могилы моего брата, я хотел, чтобы ты знал, какую глубокую печаль я испытывал».

Томас положил письмо под книгу на тумбочке. Позже он еще раз его перечитает, а затем уничтожит. Если Катя с Эрикой узнают о письме, он скажет, что никогда его не получал.

В аэропорту Цюриха они встретились с Михаэлем, который кисло улыбнулся отцу и обнял мать и сестру. Уже на пути к автомобилю они заметили Монику, которая все это время простояла в тени. Игнорируя мать и Эрику, она подошла к отцу и обняла его, заливаясь слезами.

– Не время для слез, Моника, – сказала ее мать.

– А когда время? – спросила Моника. – И кто это решает?

– Я решаю, – сказала Эрика.

Вечером в гостинице Эрика и Михаэль подобрали ему вырезки из швейцарских газет, в которых писалось о его предстоящем визите в страну и предполагаемом посещении Восточной Германии. Тон большинства статей был едким и саркастическим. Томаса удивляли те, кто критиковал его за то, что он не вернулся в Германию в лихие времена.

– Если бы тогда я остался в Германии, меня бы уже не было на свете, – сказал он.

Вскоре к ним присоединились Катя с мужественным и покорным выражением лица и заплаканная Моника.

– Моника, – обратилась к ней Катя, – я же сказала, что не хочу никаких слез.

Катя объявила, что теперь они в надежных руках, потому что скоро прибудет Жорж Мочан. Томас был шапочно знаком с Мочаном до войны, когда тот, по поручению своего богатого отца, зашел предложить помощь Катиным родителям, если они надумают искать убежище в Швейцарии. Когда Катины родители покинули Германию, между ним и Катей поддерживалась регулярная переписка, и Мочан ясно давал понять, что, если Манны решат перебраться в Швейцарию, они могут рассчитывать на него.

– Это человек редкой воспитанности, – сказала Катя. – Мои родители его обожали.

Когда прибыл Жорж, атмосфера изменилась. Даже официанты стали вежливее, а администратор лично подошел к их столу осведомиться, все ли их устраивает.

Жорж, которому было слегка за тридцать, был высок и безупречно одет. Томас гадал, уместно ли будет назвать его утонченным, как изящную серебряную безделушку, покрытую изысканной резьбой. Но стоило Жоржу заговорить, и ощущение рафинированности ушло; голос у него был глубокий, мужественный и властный. Он выглядел и держался как богатый человек, но было в нем что-то еще, – ощущение, которое Томас успел забыть. Эта черта сохранялась в Эдгаре фон Икскюле, но в нем она выглядела надломленной, в то время как Мочан купался в своем богатстве. Жизнь в окружении книг, картин и музыки была для него естественной, так же как присутствие в его жизни слуг и тех, кто готовил ему еду. Было в нем что-то особенное, легкая нотка заносчивости. Даже за тем, как Жорж сидел за столом и пил чай, стояли поколения, привыкшие жить в свое удовольствие в безопасной Швейцарии. Томас едва не рассмеялся, заметив, с каким восхищением взирает на него Моника. Затем он перевел взгляд на Катю и Эрику, которые тоже не сводили с Мочана восторженных глаз.

Проглядев вырезки из газет, Жорж пожал плечами.

– Не стоит обращать внимания, – сказал он. – Злобу немцев ничем не унять.

После чего он дал понять, что явился не просто с визитом, а готов предложить помощь.

– Проблема, с которой вы столкнетесь в Германии и в Восточной зоне, – это как туда въехать и как оттуда выехать. Вы не можете ждать на железнодорожных станциях. На Востоке вас не должны видеть в официальных автомобилях. Мой «бьюик», незаменимый на швейцарских дорогах, вполне сгодится для Германии, к тому же я предлагаю вам себя в качестве шофера. Я даже готов надеть униформу.

– Вы и без униформы хороши, – сказала Катя.

Томас видел, что она открыто флиртует с этим молодым человеком.

Было условлено, что Жорж отвезет их в Вульперу, где они отдохнут, после чего заберет их там, и они поедут во Франкфурт, Мюнхен и, если решат, в Веймар. Эрика отправится в Амстердам, Моника вернется в Италию, а Михаэль продолжит турне.

Когда Мочан привез их в отель «Швейзерхоф» в Вульпере, Томас едва удержался, чтобы не попросить его хотя бы на день оставить их с женой наедине. Он хотел обсудить с Катей предстоящий визит в Германию.

– Я не знаю, как меня примут. Я даже не знаю, зачем туда еду.

– Вы должны понимать, что проиграете при любом раскладе, – сказал ему Мочан. – Останетесь в Калифорнии – вас возненавидят. Вернетесь – вас будут ненавидеть за то, что раньше вы жили в Калифорнии. Посетите только Западную Германию, назовут американской марионеткой. Заедете в Восточную, заклеймят попутчиком. И везде вас повезут смотреть местные святыни, тюрьмы, места, где совершались зверства. Никому это не доставит удовольствия, кроме вас, а вы испытаете удовольствие только при мысли, что скоро вернетесь в Калифорнию. Война закончена, но она отбрасывает длинную тень, остались обиды, и, пока вы будете там, все обиды будут адресованы вам.

В отеле Жорж попросил позвать администратора. Томас видел, как он сует крупную купюру старшему портье. Представив Маннов администратору и недолго с ним пошептавшись, Жорж приготовился их оставить.

– Ваши имена не будут вписаны в гостевые книги. Номера взяты на мое имя. Важно, чтобы никто вас здесь не нашел. Вас кто-то уже спрашивал, вероятно репортер. Но в этом отеле вы в безопасности.

Когда они поднимались в лифте, Томас ждал, что Катя останется ужинать у себя в номере. Однако, подойдя к двери, она остановилась и сказала, что хочет поужинать вдвоем.

Разглядывая с балкона номера долину, Томас подумал, что Клаус не остался бы равнодушным к возвращению отца в Германию. Было бы славно каждый вечер выпивать вместе с ним и с Катей в вестибюле гостиницы, Клаус высказывался бы о произнесенных речах, поведении чиновников и настроении слушателей. Новая, разделенная Германия была экспериментом, о котором Клаус мог бы написать книгу.

Честно говоря, для всего этого Томас был стар. Ему хотелось сидеть в своем кабинете, думать о новом романе и надеяться, что проживет достаточно долго, чтобы его дописать. На своем веку он повидал не одну Германию. Новая будет развиваться без него и без Клауса.

За обедом Катя рассказала ему, что Мочан родился в России и одинаково хорошо говорил по-немецки, по-русски, по-французски и по-английски.

– Его семья заработала там состояние.

– Я не знал, откуда у них деньги.

– Сначала меха, – ответила Катя. – Поэтому они оказались в России. Теперь, как объяснял Жорж моей матери, деньги делают себя сами. И, как многие швейцарцы, его отец хорошо заработал на войне.

Неделю спустя Томас и Катя сели на ночной поезд до Франкфурта, а Мочан перевез их багаж на своем автомобиле.

В немецкие газеты приходили угрожающие письма, поэтому швейцарская полиция сопровождала их в пути, привлекая всеобщее внимание. Во Франкфурте, пока их перевозили с полицейским эскортом в гостевой дом в Кронберге, они успели заметить горы обломков в просветах между домами. Целые улицы были снесены с лица земли. Даже тусклое серое небо казалось окоченевшим, словно небо тоже разбомбили, стерев с него цвета. Здание, мимо которого они проезжали, было разрушено до основания; лужи и засохшая корка грязи блестели там, где стояли коммерческие строения. Одинокие фигуры, бродившие по разбитым улицам, – и те выглядели жалкими и понурыми.

Когда они оказались на перекрестке, где стояли полуразрушенные дома, Томас сжал Катину руку. Странным образом эти руины еще больше, чем пустоши, подчеркивали картину разрушения. В коробках с выбитыми окнами и провалившимися крышами угадывались очертания былых строений. Томас разглядывал дом, весь фасад которого был снесен взрывом, обнажившим этажи, словно в многослойной театральной декорации. Он видел радиаторы в стене на первом этаже, которые выглядели более чем неуместно.

Мочан согласился, что собравшимся журналистам следует сказать, что до завтра Томас не дает интервью.

Вечером, во время большого приема, Томас ощущал себя словно во сне. Люди спрашивали, помнит ли он их по давно забытым чтениям, обедам и конференциям. В ответ он только улыбался и старался держаться поближе к Кате. Несколько раз Томас спрашивал у Мочана, пришел ли Эрнст Бертрам. До сих пор он не собирался встречаться с Бертрамом, но в этой давке, когда мужчины и женщины то и дело хватали его за руки, пытаясь привлечь его внимание, ему захотелось увидеть знакомое лицо.

Утром на пресс-конференции все вопросы вертелись вокруг одной темы: собирается ли он посетить Восточную зону, находящуюся под контролем Советов? Никого не устроил ответ, что он еще не определился с решением. Когда был объявлен последний вопрос, голос из угла зала спросил, собирается ли он остаться на освобожденной родине.

– Я американский гражданин, – ответил Томас, – и намерен вернуться домой в Штаты. Но я надеюсь, что этот визит не последний.

Вечером, в Паульскирхе, получая премию Гёте, Томас заметил в первом ряду делегацию из Восточной Германии. По окончании его речи зал встал, устроив овацию. Если к нему и не питали здесь добрых чувств, значит аудитория искусно притворялась.

Когда после обеда они вернулись в гостевой дом, Мочан сообщил ему, что здесь же остановился его старый друг, который хочет с ним повидаться. Томас снова вспомнил о Бертраме. Услышав это имя, Катя сказала, что предпочтет провести вечер в одиночестве, и удалилась к себе.

Томас приготовился к встрече с Бертрамом, продумал, с чего начнет разговор, но, когда Мочан провел его в маленькую приемную, почти кабинет, он не сразу признал мужчину, который представился с сильным американским акцентом. У него была стрижка ежиком и квадратная челюсть.

– Мы виделись несколько лет назад, – сказал он. – Я Алан Бёрд. Мы были приглашены на обед к Юджину и Агнес Мейер. Спор вышел горячий. На мой взгляд, легендарный. Я работаю на Государственный департамент.

Томас вспомнил имя и подозрительность, исходившую от этого человека, которую он тогда почувствовал.

Бёрд пригласил Томаса сесть; сделал знак Мочану, чтобы тот закрыл дверь. Томаса заинтриговала его решительность. Бёрд напоминал голодную гончую. Томас решил говорить как можно меньше.

– Моя миссия проста, – сказал Бёрд. – Я представляю американское правительство, и я здесь, чтобы вы знали: мы против вашей поездки в Восточную зону.

Томас кивнул и улыбнулся.

Бёрд распахнул дверь, чтобы убедиться, что за ней никого нет. Обернувшись к Томасу, он перешел на беглый немецкий, возможно с легкими ошибками в произношении, но в остальном безупречный, и начал излагать как по писаному:

– Отношения между нами и Советами ухудшаются. Сегодняшнее мероприятие, а также ваш визит в Мюнхен нам на руку. Однако один шаг через границу – и за это ухватится их пропаганда. Они раструбят об этом по всему миру.

Томас снова кивнул.

– Вы меня понимаете? – спросил Бёрд.

Томас не ответил.

– Я видел сегодня делегацию из Восточной Германии, – продолжил Бёрд. – Мрачное сборище. Лучшим выходом станет пресс-конференция, на которой завтра утром вы объявите, что не станете посещать Восточную зону, пока там не пройдут свободные выборы, не появится свободная пресса и не будут освобождены все политзаключенные.

Томас по-прежнему молчал.

– Я жду вашего согласия, – сказал Бёрд.

– Я американский гражданин, – сказал Томас. – Я верю в свободу, в том числе мою собственную свободу посетить мою родину.

– Восточная зона – не ваша родина.

Томас сложил руки и улыбнулся.

– Будучи американским гражданином, я остаюсь немецким писателем, верным немецкому языку, который и есть мой истинный дом.

– Есть множество слов на этом языке, которые не могут произнести жители Восточной Германии.

– Если я туда приеду, я буду говорить, о чем захочу. Без всяких ограничений.

– Не будьте так наивны. Стоит вам пересечь границу, и вас тут же ограничат.

– А может быть, это вы пытаетесь меня ограничить?

– Я взываю к вашему разуму. Я представляю страну, которая спасла вас и вашу семью от фашистов.

– Гёте родился во Франкфурте, но прожил жизнь в Веймаре. И мне все равно, где это – на восточной или на западной стороне.

– Веймар – это Бухенвальд. Вот что такое ваш Веймар.

– А Мюнхен – Дахау? Разве не каждый немецкий город себя запятнал? Разве не могу я вернуть в язык слово «Веймар» как одно из слов Гёте?

– Бухенвальд не пустует. Там коммунисты держат тысячи заключенных. Проезжая мимо него, вы намерены отвести глаза? Думаете, Гёте поступил бы так же?

– Что вы знаете о Гёте?

– Я уверен, он не хотел бы, чтобы его имя связывали с Бухенвальдом.

Томас не ответил.

– Мы против того, чтобы вы туда ехали, – повторил Бёрд. – Если вы это сделаете, по возвращении в Америку вас будет ждать холодный прием.

– Вы мне угрожаете? – спросил Томас.

Они посмотрели друг на друга с открытой враждебностью.

– Я буду присутствовать на вашей мюнхенской лекции, – сказал Бёрд, собираясь уходить. – Может быть, к тому времени вы опомнитесь.

– Вы за мной следите?

– После Эйнштейна вы самый значительный из немцев. С нашей стороны было бы беспечностью за вами не присматривать.

Жорж Мочан с аристократической вальяжностью перевез их из Франкфурта в Мюнхен. Его мощный голос был хорошо слышен с заднего сиденья.

– Мне не понравился вид этих людей из Восточной Германии. Не хотел бы я, чтобы в тюрьме они были моими надзирателями.

– Ваш акцент напоминает мне Давос, – сказала Катя. – Вы заставляете меня почти скучать по санаторию.

– Из того, что мы знаем о санаториях из «Волшебной горы», – ответил Жорж, – эти клиники были маленькими фабриками смерти, где людей убивали за большие деньги. Как мудро с вашей стороны, что вы оттуда сбежали!

Странно, подумал Томас, несмотря на постоянные хвалебные упоминания его книг, Жорж уделял особое внимание вовсе не ему, а Кате, стараясь произвести впечатление именно на нее. Он даже установил водительское зеркальце так, чтобы видеть ее лицо, когда она отвечала.

Жорж умел расположить к себе людей, не теряя достоинства. Его манеры были безупречны. Он знал, когда говорить, каких тем избегать, какой тон выбрать. Пребывание в его компании напомнило Томасу его ранние дни в Мюнхене, когда в компании задиристых молодых художников он ощущал себя застенчивым провинциалом. Помимо этого, Жорж Мочан с его безупречным тактом заставлял Томаса чувствовать себя старым и отставшим от жизни.

Томас утешался на заднем сиденье, представляя обнаженного Жоржа, лежащего на кровати в роскошно обставленной спальне, а свет, голубоватый от выпавшего снега, падал через окно.

Утром по прибытии в Мюнхен, когда Жорж спросил их, не хотят ли они посетить свой дом на Пошингерштрассе, они отказались. Когда, улыбнувшись, он поинтересовался, не хотят ли они посетить в Мюнхене что-нибудь еще, они снова ответили отказом.

– Мы хотим поскорее добраться до отеля, – сказала Катя, – принять участие в мероприятии и утром покинуть город.

В центре города им пришлось объезжать глубокие рытвины на дорогах. Мимо скользили призрачные улицы. Ни одно строение не осталось неповрежденным, некоторые были снесены до основания, одно-два зияли дырами, пустыми окнами и сорванными дверями.

Томас показал Кате на полуразрушенный дом, перед которым из мусорных куч торчали ржавые балки. Ему показалось, что он узнает это строение, что они едут по Шеллингштрассе; Катя с ним не согласилась.

– Я ходила здесь каждый день. Я знаю эти улицы.

Но когда автомобиль свернул за угол, на полуразрушенном угловом доме с торчащими, словно выпавшие кишки, водопроводными трубами, они увидели надпись: «Тюркенштрассе».

– Я должна помнить этот дом, – сказала Катя, – но я думала, он с другой стороны. Я окончательно запуталась.

Томас был уверен, что они находятся неподалеку от Арсиштрассе. Он помнил все окрестные улицы, но не узнавал ни одной. И только когда они проезжали мимо Старой Пинакотеки, он сумел сориентироваться. Когда они свернули на Арсиштрассе, он увидел нацистское здание, возведенное на месте дома Катиных родителей.

– Здесь стоял наш дом, – сказала Катя. – По своей воле я никогда бы сюда не пришла, но я рада, что его увидела.

Томас думал о вечерах в опере, богатстве, изобилии. Где сейчас эти люди? Где обитают, если сумели пережить войну? Мюнхен будет отстроен заново, и, пока Жорж вез их по разрушенному городу, они видели признаки восстановления, но Томас не знал, сколько времени оно займет. Одно он знал точно: ему не дожить. Этот город Клаус видел в конце войны. Томас чуть не расплакался, подумав, как обрадовался бы Клаус, что Мюнхен возвращается к жизни.

Когда Томас думал о поездке в Восточную Германию, он вспоминал Генриха. Он знал, что коммунисты звали его брата вернуться. Германия была разделена, и разделение прошло через братьев Манн. Томас отдавал должное силе Америки и пользовался ее щедрыми дарами. Ему не оставалось ничего другого, как поддержать Западную Германию. Генрих, считавшийся законченным леваком, не сумел прославиться в Америке, и никто не ждал от него лояльности.

Американцы не будут ему указывать, как передвигаться по Германии, думал Томас. Алан Бёрд добивался того, чтобы он объявил на пресс-конференции, что не поедет в Восточную зону. Даже если он умолчит о своем отказе ее посетить, американцы раструбят об этом всему свету. И скоро все будут говорить, что Томасом Манном помыкают его американские хозяева.

Если он не примет приглашение восточных немцев, его будут презирать немецкие писатели, включая собственного брата. Объявят американской марионеткой, как и сказал Жорж. Теперь Томасу предстоял выбор: либо его проклянут, как писателя, забывшего о чести ради влияния в Вашингтоне и комфортной жизни в Калифорнии, либо американцы осудят его за вероломство и неблагодарность. При желании он был волен поехать в Веймар.

На следующее утро на пресс-конференции все вопросы снова были про то, намерен ли он посетить Восточную Германию. Томас заметил в дальних рядах Алана Бёрда – американец сидел в расслабленной позе, положив локти на подлокотники. Томас с улыбкой кивнул ему. Его визит в Веймар, заявил Томас журналистам, только подчеркнул бы неотъемлемое единство Германии. Нельзя разделить немецкий язык на зоны, так почему бы ему не посетить обе части страны?

В конце, когда ему задали прямой вопрос, Томас дал понять, что уже принял решение. Он поедет в Веймар. Он посмотрел на Алана Бёрда и снова кивнул, прежде чем покинуть комнату в сопровождении Жоржа Мочана, который ждал его за кулисами.

За обедом они с Катей обратили внимание на роскошное меню. Даже в лондонском «Савойе» выбор блюд был ограничен послевоенным нормированием. Казалось, в Германии такое просто невозможно. Улицы были пусты, но снабжение успели восстановить. Возможно, такое изобилие было только в отелях.

– Нам придется, – прошептал он Жоржу, когда вечером они входили в банкетный зал, – трясти мясистые руки, еще недавно липкие от крови.

Если во Франкфурте царивший там дух беззаботности и добродушия показался ему несколько неуместным, в родном городе это безудержное веселье не на шутку его расстроило. Он воображал, что подобные банкеты будут устраивать молодые люди, горящие идеей восстановления демократии. Но все присутствующие казались ему немолодыми и перекормленными, бодрыми и вальяжными. Чем больше лилось вина и пива, тем громче звучали голоса, тем заразительнее был смех. За супом последовала рыба, затем несколько перемен мясных блюд, включая свинину и ростбиф. Томас наблюдал, как влиятельные люди Мюнхена отдавали должное каждому блюду, а сидящий напротив мужчина жадно тянулся к подливке.

В голове у него звучал голос Клауса, который обещал, что изобличит дух этого банкета в книге, которую назовет «Новая Германия». Катю, сидевшую справа, развлекал Жорж Мочан. Эти двое, казалось, не замечали никого вокруг. Поскольку высокопоставленный чиновник, сидевший справа, до сих пор не сказал ничего интересного, Томас не видел нужды поддерживать разговор. Поэтому он просто сидел и ковырялся в тарелке, а блюда все несли и несли.

Томас думал о Мюнхене, который он знал, о кафе, в которых молодые художники и писатели вели горячие споры до утра, о городе Катиных родителей, соединявших эксцентричность и высокую культуру. В том старом Мюнхене было полно знаменитостей: от поэта, известного своими публикациями в малотиражном журнале, до художника, создавшего несколько гравюр на дереве, на которого показывали на улицах. В Мюнхене его юности все про всех знали, это была метрополия, где всеобщая вовлеченность и сексуальная свобода только усилились, когда инфляция выросла и деньги перестали иметь вес.

В этом зале деньги имели вес. Когда был подан десерт и официанты принялись разносить громадные ушаты сливок для тортов и пирожных, Томас понял, куда попал. Это был не Мюнхен тонких душ и возвышенных социальных фактур, а баварская деревня, выбравшаяся в город. Люди за столом чувствовали себя настолько расслабленно, что спустя некоторое время почти позабыли про почетных гостей. Томас смотрел, как они разевают рты, как развязно жестикулируют, какими неотесанными выглядят их манеры. Именно этим людям принадлежало будущее, думал Томас. Он может сколько угодно говорить о Гёте, будущее было за ними.

Он не посчитал нужным попрощаться перед уходом, просто сделал Кате и Мочану знак, что они уходят. Однако, когда они встали, Томас заметил Алана Бёрда с двумя типами в американских пиджаках, которые направлялись прямо к нему.

– Я больше не хочу видеть этого человека, – сказал Томас Мочану.

– Придется запутать следы, – отозвался тот шепотом. – Та дверь ведет в ванную. В ней есть боковой выход. Главное, не останавливайтесь.

Томас отвернулся от американцев и сделал вид, что идет в туалет. Они вышли из зала – Катя с Мочаном последовали за ним, – и Мочан вывел их на улицу.

– Проще будет вернуться в отель пешком. Они не станут вас преследовать, им не нужна огласка.

Было условлено, что утром их багаж без церемоний погрузят в «бьюик», который после вернется за ними. Ночь они проведут в Байрёйте, а затем двинутся в Восточную зону.

В Байрёйте, в отеле «Байеришерхоф», администратор, которому Мочан велел отнестись к гостям с особым вниманием, принялся лебезить и несколько раз подходил к столу, осведомляясь, не нужно ли им чего-нибудь еще. Утром Томас надеялся, что они уедут до того, как этот тип появится, но администратор ждал их у подножия лестницы, проводил их в комнату для завтрака и лично следил за тем, как выносили багаж.

– Одна просьба, – сказал администратор. – Мы были бы весьма признательны, если бы вы расписались в «Золотой книге посетителей». Вы оказали бы нам большую честь.

Книга лежала на стойке портье.

– Мы нечасто ее достаем, – сказал администратор. – Но сегодня у нас особенный день.

Он открыл страницу и подал Томасу ручку. Написав свое имя, Томас заметил, что предыдущие страницы пусты.

– Мы оставили пустыми шестнадцать страниц, – объяснил администратор. – По одной на каждый год вашего изгнания.

Томас принялся переворачивать страницы, пока не дошел до предыдущих записей – каждому почетному гостю была выделена своя страница. Там были подписи Гиммлера, Геринга и Геббельса.

– Достойная компания, – заметил Томас администратору, который стоял скрестив руки и выглядел одновременно довольным и озабоченным.

В автомобиле Жорж выразил свое возмущение.

– Им бы следовало сжечь эту книгу. Это они умеют. Им не впервой жечь книги.

– Пожалуйста, увезите меня из этой страны как можно скорее, – сказал Томас.

Мочан объяснил, что ему посоветовали пересечь границу в определенном месте.

– Но если такой совет дали мне, ему последуют и газетчики, – сказал он. – Есть другой способ пересечь границу, и там нас никто не заметит.

– Как вы думаете, нам стоит переселиться в Швейцарию? – спросил Томас.

– А почему, как вы полагаете, я так с вами ношусь? – рассмеялся Мочан. – Вы должны понимать, с каким радушием вас встретят в Швейцарии, если вы решите туда вернуться. Я представляю швейцарский народ, но мы этого слова не используем. Я представляю швейцарский дух, но и о нем мы предпочитаем не говорить. Возможно, мне следует сказать, что я представляю литературный кантон Швейцарии и мы почтем за честь видеть вас в своих рядах.

На границе их остановил отряд молодых советских солдат, которых, казалось, озадачило появление «бьюика». Пока один перегородил автомобилю дорогу, остальные побежали к стоявшему неподалеку сараю. Пожилой крупный русский в форме направился к автомобилю. Мочан вышел. Томас опустил окно, слушая, как их друг общается с русскими на их языке.

Мочан говорил с редкой самоуверенностью. Советский офицер, вероятно, потребовал, чтобы Жорж развернулся и пересек границу севернее. Мочан покачал головой и рукой показал вперед, давая понять, что намерен пересечь границу именно здесь.

– Должно быть, они ничуть не изменились с тех пор, как владели крепостными, – заметил Томас, когда молоденькие солдатики, совсем мальчишки, принялись бесцеремонно разглядывать их через окна.

– Поэтому они расстреляли всех аристократов, – ответила Катя.

Мочан резко мотнул головой, веля солдатам освободить дорогу. Когда один из них подошел и произнес что-то угрожающее, Жорж ткнул его в грудь пальцем. Затем он вернулся к автомобилю и завел мотор.

Вскоре их снова остановили солдаты, но на сей раз, чтобы сообщить, что через пять минут их встретят официальные лица и сопроводят к цели их путешествия.

Томас рассуждал, что, не задумай он эту поездку в Европу, Клаус, возможно, не покончил бы с собой. Вероятно, одна мысль о том, что скоро члены его семьи окажутся с ним рядом, ввергала Клауса в отчаяние. Томас не сомневался: Катя уже об этом подумала, а также Эрика и, возможно, другие. Он не мог понять, почему эта мысль пришла к нему в голову так поздно.

Он слышал приветственные крики, видел людей, даже детей, которые стояли вдоль улиц и махали автомобилю.

В Веймаре им отвели целый этаж гостиницы; их охраняла полиция в форме и несколько здоровяков в пиджаках. За завтраком они обнаружили, что сидят рядом с генералом Тюльпановым, который командовал в Восточном Берлине. Генерал свободно говорил по-немецки. В его лице отразилось тысячелетие российской истории. По мнению Томаса, генерал поступил мудро, сведя разговор к русской и немецкой литературе, Пушкину и Гёте.

Чем глубже в историю, тем безопаснее, думал Томас.

Ему хотелось спросить генерала, знает ли он, что Гёте жил в этих краях, и не кажется ли ему странным, что поэта вдохновлял тот самый пейзаж, который стал декорацией для концентрационного лагеря Бухенвальд.

Впрочем, генерала, кажется, занимали другие думы. Внезапно он улыбнулся, обвел взглядом комнату, источая очарование человека, который желает своим ближним только добра. Когда генерал встал, все замолчали. Тюльпанов закрыл глаза и начал декламировать:

Не взыщите с нас сурово, Если ереси мы учим! Заглянув в себя глубоко, Мы на все ответ получим.

Генерал остановился. Томас, не вставая, возвысил голос, продолжив:

Про себя давно решил я: Человек, собой довольный, Ждет душевного покоя В небесах, как в жизни дольной[14].

Сменяя друг друга, они дочитали стихотворение до конца. Раздались громовые аплодисменты. Даже официанты присоединились к овации.

В тот вечер, когда он говорил о Гёте и свободе, Томас не обращал внимания на аплодисменты. Ему казалось, слушатели были рады тому, что хоть кто-то посетил Восточную зону, заставив их ненадолго забыть о грядущей изоляции. Или, возможно, им было велено хлопать? Впрочем, скоро его захватили овации, улыбающиеся лица, громкие одобрительные возгласы.

Позднее, в гостинице, он заметил, что Катя и Мочан не разделяют его воодушевления.

– Этот генерал, – сказал Мочан, – будет править миром, или его отзовут и расстреляют.

На следующий день, когда Катя и Мочан следовали за ним в «бьюике», а Томас ехал в правительственном автомобиле, он почти с удовольствием представлял ухмылки на лицах компаньонов. Наверняка Жорж и Катя считают его глупцом, что согласился пересесть в другой автомобиль и что с таким энтузиазмом отвечает на приветствия тех, кто стоял вдоль улиц.

Томас знал, как знали Катя и Мочан, что отныне Веймар навсегда останется Бухенвальдом, а генерал, такой дружелюбный и начитанный, держит заключенных в лагере, где нацисты уничтожили стольких людей, как и сказал ему Алан Бёрд. Гёте мечтал о многом, но ни в каком сне не мог вообразить себе Бухенвальд. Ни любовные поэмы, ни природа, ни человек не могли избавить это место от проклятия, которое на него опустилось.

Глава 18

Лос-Анджелес, 1950 год

В кабинетах ФБР лежали папки с делами, заведенными на него и его брата, на Эрику и Клауса. Эти папки, заполненные слухами, подозрениями и инсинуациями, станут летописью их пребывания в Америке. Возможно, если чрезмерную любовь к чтению считать признаком антиамериканских настроений, у них есть папка и на Голо. И вероятно, на Монику, если громкие крики вне стен писательского кабинета относить к преступлениям против государства.

В Европе, кроме дел, сохранились еще и воспоминания. Там не забыли, какую позицию занимал Генрих во время Первой мировой войны и Мюнхенской революции, его речи и статьи, направленные против Гитлера, и то, какой вклад он внес в левое движение, пребывая в изгнании.

За время своего краткого визита в Восточную Германию Томас увидел многое, чем по возвращении мог бы поделиться с Генрихом, например чувством, что толпы, машущие на улицах флагами, делают это не по собственной воле. Однако Генрих не желал слушать о поездке брата в Германию. Стоило Томасу упомянуть о ней, Генрих тут же менял тему.

Восточная Германия присудила Генриху национальную премию за заслуги в искусстве и литературе и снова пригласила его вернуться на родину. Ему выделят секретаря, шофера, комфортабельную квартиру и будут выплачивать щедрую стипендию. В новой стране книги Генриха хорошо продавались.

В Америке никто не печатал его книг. Если о нем помнили, то лишь как об авторе романа, по мотивам которого был снят «Голубой ангел», а еще как брата Томаса Манна. В его новой квартире вместо столовой был кухонный уголок, о чем Генрих не уставал напоминать брату, сетуя на плохие времена. Несмотря на левые взгляды, Генрих как-никак был сыном любекского сенатора.

Наконец Генрих решил принять приглашение и навеки оставить Калифорнию, заметив Томасу, что вещей у него немного – многие вещи заложила еще Нелли, а он так и не удосужился их выкупить.

В эти дни на исходе зимы Генрих говорил, что хочет писать пьесу о Фридрихе Великом, но боится браться за такой труд, поскольку ему уже под восемьдесят. Вдохновение вернулось к нему с перечитыванием любимых писателей – Флобера, Стендаля, Гёте, Теодора Фонтане. Когда Генрих пересказывал Томасу любимые сцены из книг, его переполнял энтузиазм, словно они снова были молоды, как когда-то в Палестрине.

– Ты можешь попросить этих коммунистов, чтобы, когда я приеду в Берлин, меня ждали Эффи Брист[15] и Эмма Бовари? – спросил он Томаса. – Мне нужна хороша компания.

Мими умерла в Праге после войны. Она так и не оправилась после заключения в Терезине. Иногда Генрих вспоминал о счастливых годах, проведенных с Мими, и корил себя за то, что бросил ее, переехав в Америку. Катя знала, как отвлечь его от мыслей о несчастной Мими, – для этого надо было всего лишь спросить его о Нелли. Одно упоминание ее имени заставляло Генриха оживляться.

Оживлялся он и при упоминании Виктора, умершего год назад. Жена Виктора была мелкой нацистской чиновницей, и Виктор также придерживался линии партии. Генрих не мог скрыть своего презрения.

– Это лишь доказывает то, что я знал всегда, – говорил Генрих. – Если в семье есть способные люди, непременно будет и свой дурак. Два таких писателя, как мы с тобой, две чудесные сестры, полные жизни, – и мелкий выродок, женатый на нацистке.

Навещая Томаса с Катей, Генрих всегда одевался с иголочки. Он стал двигаться медленнее и часто замолкал, клоня голову к плечу, словно собирался задремать, а затем резко и злобно шутил.

– У меня такое чувство, – говорил он, – что тем, кто вернется в Германию, не стоит рассчитывать на хороший прием. Любому из нас было бы там не по себе. Они думают, что, когда на них сыпались бомбы, мы принимали солнечные ванны. Они будут с бóльшим пылом любить нас, когда мы умрем.

Генрих открыл глаза, взглянул на Томаса и улыбнулся.

Несмотря на бедность, Генрих никогда не терял заносчивости, не сомневаясь в своем писательском таланте и вкладе, который внес в продвижение идей, которые отстаивал. Его суждения были вне критики. Генрих любил цитировать письма, которые годами получал от Клауса Манна, неизменно говоря, как ему недостает племянника и каким стойким борцом за демократию был Клаус. Как ни старался Томас отнестись к этой привычке с пониманием, слова Генриха неизменно звучали упреком.

В Санта-Монике, в последний вечер своей жизни, Генрих слушал Пуччини. Во сне у него случилось кровоизлияние в мозг.

Генриха похоронили рядом с Нелли на кладбище в Санта-Монике, в последний путь его провожала горстка родных и друзей. Струнный квартет исполнил медленную часть квартета Дебюсси соль минор.

Когда они возвращались с кладбища и музыка еще звучала у него в ушах, Томас осознал, что он последний; четверо его братьев и сестер ушли навсегда. Со смертью Генриха ему было больше не с кем себя сравнивать.

Томас понимал, что год за годом его жизнь вступала в противоречие с жизнями Клауса и Генриха. Клаус мыкался, не зная, где осесть; Томас спокойно жил в Пасифик-Палисейдс. Генрих был беден, Томас всегда имел хороший доход. Клаус и Генрих отличались неизменностью суждений, Томас вечно колебался. Они были резки, он осторожен. Теперь, когда их не стало, ему больше было не с кем спорить, разве что с Эрикой. Однако Эрика стала такой раздражительной, что спорить с ней было себе дороже.

Каждый день прогуливаясь с Катей по пляжу, Томас не переставал замечать молодых людей в плавках. Однако вместо того, чтобы изобразить усталость и присесть, разглядывая какого-нибудь красавца, Томас садился на песок, потому что и впрямь чувствовал усталость. И все же он уносил с собой их образы и нянчился с ними до утра. Он был изумлен, когда Катя обнаружила в бумагах Генриха рисунки толстых голых женщин, совсем как пятьдесят лет назад в Палестрине, когда Томас украдкой перебирал бумаги у брата на столе.

Теперь ему было легче сконцентрироваться на статьях, чем на романах или рассказах, написать всего несколько абзацев, а затем перечитывать книги. Впрочем, Томас знал: стоит ему найти волнующую тему для романа, и он снова будет просыпаться ни свет ни заря.

После визита в Веймар он начал получать просьбы от граждан Восточной Германии, которые просили защитить их от властей. Обычно Томас переправлял эти письма писателю Иоганнесу Бехеру, которого знал в двадцатые и который был близок к властям на Востоке. Томас гадал, как поступил бы Генрих, живи он на содержании восточногерманского правительства. Ему хотелось думать, что в Восточной Германии брат оставался бы таким же бескомпромиссным, каким был всегда.

Когда в антикоммунистическом журнале вышла статья под заголовком «Моральное затмение Томаса Манна», в которой его называли «американским попутчиком номер один», именно Агнес Мейер обратила его внимание на эту публикацию.

– Всех, кто с вами связан, просили вас защитить, – сказала она.

– Я не попутчик. Я не поддерживаю коммунистов.

– Одних слов недостаточно. Сейчас не время увиливать. Грядет новая война, и это война против коммунизма.

– Я противник коммунизма.

– Поэтому вы посетили Восточную Германию и вас там чествовали как героя?

Когда отель в Беверли-Хиллз отказался проводить мероприятие с его участием под предлогом того, что Томас – коммунист, он уже не мог обвинить Генриха с Клаусом в том, что они чернят его репутацию человека хладнокровного и разумного. Бесполезно было обвинять в этом Брехта, который жил в Восточном Берлине. Томас решил, что ниже его достоинства заявлять в газетах, что никакой он не коммунист. Гораздо сильнее его тревожила мысль, что в современной Америке он утратил не только моральный авторитет, но и статус знаменитости.

Это развязывало ему руки. Будь живы Клаус и Генрих, они критиковали бы инфантилизм, распространявшийся в американском обществе. А теперь и он мог себе это позволить, и тем смелее, чем непримиримее становились его критики. Например, посетить обед по случаю дня рождения У. Э. Б. Дюбуа[16] или подписать петицию в защиту супругов Розенберг. Если бы захотел, он мог бы послать поздравления по случаю дня рождения даже Иоганнесу Бехеру и подвергнуться осуждению палаты представителей, которая напомнила бы ему, что второй раз неблагодарных к столу не зовут.

Катя, как она говорила, по пронзительному тону звонка всегда угадывала, что звонит Агнес Мейер. В таких случаях она велела брать трубку Эрике. Та начинала с копирования отцовского голоса, позволяя миссис Мейер некоторое время распространяться о политических новостях, которые Томас одобрял или не одобрял, затем со смехом признавалась, что на проводе Эрика – та самая особа, к которой Агнес относилась с открытым презрением.

В последний раз Агнес спросила ее:

– Почему вы не возвращаетесь в Германию?

В тот вечер Эрика устроила непристойное представление, излагая голосом Агнес Мейер ее политические взгляды вперемешку с сексуальными фантазиями, особенно подчеркивая, как ей хочется, чтобы Волшебник сжал ее в объятиях и ублажил своим магическим жезлом.

Однако к идее вернуться в Германию следовало отнестись с большим вниманием. Когда сотрудники ФБР снова пришли к Эрике, она потеряла терпение.

– Да, я сказала им, что я лесбиянка. Разумеется, я лесбиянка! А как они думали? Лесбиянками были королева Виктория, Элеонора Рузвельт, Мэй Уэст и Дорис Дэй. Они это проглотили, пока я не добралась до Дорис Дей, и тогда один из них заявил: «Нет, мэм, Дорис Дэй – нормальная американская женщина». Я так хохотала, что ему пришлось принести мне стакан воды. Когда он вышел, его коллега сказал, что они будут против предоставления мне американского гражданства и если я покину страну, то могу больше в нее не въехать.

Еще год назад Томас не стал бы разжигать ее гнев, но впервые в жизни ему было нечего терять. Он был стар, и ему было некого удивлять, не с кем спорить. В письме другу, который возвращался в Германию, Томас написал, что не хочет, чтобы его кости покоились в бездушной земле Америки, которой он ничего не должен и которой нет до него дела, и он не возражает, чтобы это письмо перепечатали немецкие газеты. Томас улыбнулся при мысли, что ему потребовалось прожить семьдесят с лишним лет, чтобы наконец-то сказать правду.

А правда была такова: в Америке ему были не рады, да и сам он больше не находил здесь ничего, за что мог бы сражаться. Критика параноидальной американской подозрительности могла бы доставить ему моральное удовлетворение, но это была всего лишь поза, ничуть не лучше любой другой из тех, которые ему случалось принимать за долгую жизнь. Интересно, заставляли ли резкие высказывания просыпаться среди ночи Клауса с Генрихом в страхе, что кто-то раскроет их обман?

Двуличие стало темой его рассказа «Феликс Круль», написанного сорок лет назад. Когда он задумался о двуличии, его снова привлекла фигура Круля, который был мошенником и плутом, человеком сумасбродным и распущенным.

Если ему было дано сказать финальное слово о человеческой природе, почему бы не сделать это с юмором? Он комически заострит идею, что людям нельзя доверять, что каждый приукрашивает свою историю, смотря куда дует ветер, что человеческие жизни суть бесконечные и забавные попытки казаться лучше, чем мы есть. И в этом истинный дух человечества и его печаль.

Было решено, что они с Катей снова переселяются в Швейцарию.

Когда-то их решение было бы на первых полосах американских газет и репортеры толпились бы у крыльца в ожидании того, как он с важным видом изложит свои мотивы. Его призывали бы остаться, говорили бы о его вкладе в войну с фашизмом. Некогда Томас владел умами. Его известность длилась десять лет, а затем сошла на нет.

Канделябр, путешествовавший с ним из Любека в Мюнхен, оттуда в Швейцарию, Принстон и Калифорнию, снова упаковали в деревянный ящик и отправили в Швейцарию. Катя написала Жоржу Мочану, что они ищут дом неподалеку от Цюриха, желательно с видом на озеро.

Эрика восприняла эту новость с облегчением и даже не стала возражать, когда Катя заметила, что причиной очередного переезда вполне можно считать неспособность Эрики удовлетворить любопытство сотрудников ФБР.

– Мы делаем это ради тебя, – сказала Катя. – Но я не вижу благодарности.

– Оставайтесь, – возразила Эрика, – и ФБР придет за вами. Начнут расспрашивать вас о вашем браке.

– Я не выходила замуж за Одена, – сказала Катя.

Катя взглянула на Томаса, ничуть не боясь того, куда мог завести этот разговор.

– Мы будем рады, если ты присоединишься к нам в Швейцарии, – сказал Томас Эрике.

Поскольку Голо тоже решил покинуть Америку, там оставались только Элизабет и Михаэль. Когда Катя написала Элизабет о своих планах, Элизабет ответила, что нанесет им прощальный визит вместе с дочерями.

Когда их первый обед подходил к концу, Элизабет призналась, что Боргезе в Италии и что жить ему осталось недолго. Вскоре она поедет к нему. Он не хотел умирать в Америке.

– И что ты будешь делать? – спросила Катя, когда девочки отправились в кровать.

– Начну жизнь заново, – ответила Элизабет. – Так говорит Боргезе. Но я не знаю, как мне жить дальше.

– Ты останешься в Чикаго? – спросил Томас.

– Я могла бы поселиться в Италии. Девочки наполовину итальянки.

– Но что ты будешь там делать? – спросила Катя.

– Я не представляю жизнь без Боргезе. Я сломлена. Все мы потрясены. Диагноз не оставляет надежд. Боргезе вел себя мужественно. Не уверена, что мне хватит силы растить дочерей без него.

Катя обняла ее. Даже у Эрики в глазах блестели слезы.

– А как насчет наших телефонных разговоров? – спросил Томас.

– Я не представляю себя без них, – улыбнулась Элизабет. – Мы будем перезваниваться, как прежде. Кто еще расскажет вам о моей сестре Эрике и ее проделках?

Элизабет посмотрела на Эрику в ожидании ее реакции.

Дом и сад казались ему еще краше, поскольку Томас знал, что скоро ему предстоит их покинуть. Когда они с Катей провожали Элизабет с дочерями на Юнион-стейшн, Томаса поразило, что все вокруг – вывески, товары в витринах, открытые, расслабленные манеры персонала, волны жара, которые накатывали на них, когда они возвращались к автомобилю, – постепенно перемещаются в прошлое, которому не повториться.

Несколько раз ему хотелось предложить Эрике и Голо, чтобы они возвращались в Европу без них и устраивали жизнь по своему разумению, а они с Катей останутся доживать свой век под этим синим небом, в ожидании того, когда их гранат зацветет и принесет плоды.

Томас перемещался из комнаты в комнату, пока его лестница не стала лестницей призрака, а его кабинет – кабинетом, в котором трудился призрак. «Доктор Фаустус» будет вечно преследовать тех, кому суждено поселиться в этом доме, а звукам музыки, некогда звучавшим в залитой солнцем гостиной, – с каждым годом затихать, превращаясь в совершенную тишину, покуда не кончится время.

Не имело значения, что Томас еще долго будет вспоминать эти комнаты, лужайку, одинокую пальму на заднем дворе, гортензию в начале подъездной дорожки. Он никогда их больше не увидит. Летняя жара, роскошные закаты и благословенные утренние часы будут принадлежать другим, не ему. Томас уже потерял Любек и Мюнхен. А теперь терял Пасифик-Палисейдс. Он оказался здесь только потому, что нацисты выставили его из Германии, но ауру места это не портило, как не портило ее недружелюбие Америки, из-за которого ему теперь пришлось уезжать.

С точки зрения Томаса, основой выживания Швейцарии был миф о высокой протестантской морали, хотя это не мешало швейцарцам хранить деньги мерзавцев. Ее банки были открыты для людей состоятельных, а границы, как правило, непроницаемы для бедняков. В Швейцарии были горы и озера, несколько городов и множество сказочных деревушек, но едва ли это позволяло отнестись к ней с должной серьезностью. Томас считал, что большую часть времени швейцарцы проводят, поддерживая чистоту. Они отдавались этому с таким пылом, что их преданность гигиене перекинулась на озера и горы, железнодорожные вагоны и гостиничные номера, сыр и шоколад и, разумеется, банкноты.

Томас признался Кате, что ничто в Швейцарии не оскорбляет его взора. Эта новая страна его изгнания станет идеальным местом для романа о человеке, которому нельзя доверять и который после каждой проделки стремится дожить до следующего дня, как и сама Швейцария. Подобно тому как «Доктор Фаустус» мог быть написан только в Америке – стране, не числившей среди мифов, определявших ее идентичность, сделку с дьяволом, – так и Феликс Круль будет создан в Швейцарии, с легкой руки Кальвина и Цвингли проповедовавшей против мошенников и плутов вроде Круля.

Отправив Голо в Мюнхен, они снова встретили в вестибюле гранд-отеля «Долдер» под Цюрихом Жоржа Мочана. Он собрал персонал, и администратор выступил вперед, приветствуя Томаса, Катю и Эрику.

Когда им подали чай на английский манер, Томас заметил, что его жена и дочь о чем-то перешептываются с Мочаном, при этом Эрика хихикала.

– Так его нет?

– Я уточнял, – сказал Мочан. – Звонил неделю назад и переспросил сегодня.

– Сбежал, – сказала Катя.

– О ком это вы? – спросил Томас.

– О Францле Вестермейере, – ответила Эрика, посерьезнев.

– Его больше здесь нет, – сказал Мочан.

Томасу хотелось, чтобы эти трое перестали уже на него глазеть. Он не знал, что ответить. Он никогда бы не признался, что думал о Францле последние два года и старался перехватывать его редкие письма, пока их не перехватила Катя. Томас знал, что Францль в Женеве. Он написал ему, что поскольку возвращается в отель, где они встретились, то думает о нем даже чаще обычного.

– Он был очень добр, – сказал Томас. – Нам будет не хватать его в этой поездке.

Томас попытался сменить тему, но в последующие дни образ Францля не выходил у него из головы.

Томас заметил его, когда Францль пересекал вестибюль с подносом в руках. Проходя мимо Томаса, он явно узнал его, но не подал виду. А позже, когда Томас пил свой послеобеденный чай, попросил автограф. Францль был хорошо сложен, вьющиеся каштановые волосы, мягкие голубые глаза и безупречные зубы. Надписав имя, Томас позволил своей ладони задержаться в ладони официанта, который, кажется, был этим польщен.

На следующий день, когда Томас встретил официанта в вестибюле, он остановил его и спросил его полное имя. Юноша представился Францлем Вестермейером из Тегернзе под Мюнхеном.

– Я понял, что вы баварец, – сказал Томас и спросил Францля, почему тот живет в Швейцарии. Мягкость его улыбки соединялась с прямотой взгляда.

Посерьезнев, юноша ответил, что хотел бы переехать в Южную Америку, но до тех пор решил поискать работу в Женеве. Когда появилась Эрика и потянула Томаса за рукав, официант продолжил свой путь.

– Нельзя же флиртовать с официантом на виду у всего отеля, – сказала она.

– Мы просто перекинулись парой слов, – ответил он.

– Уверена, не я одна так подумала.

В комнату вошла Катя и спросила его, что случилось.

Томас ответил, что ничего особенного, просто он заметил официанта, который напомнил ему старую Баварию.

– Да, я тоже его видела. Жорж сказал, что, когда мы приехали, ты выглядел неважно. Зато сейчас ты бодр и весел.

Вечером, когда они ужинали в компании Мочана, Францль не показывался на глаза. Томас пытался вообразить, как он одет и в какой компании развлекается, если сегодня у него выходной.

В следующий раз, подкараулив юношу в вестибюле, Томас позволил себе его задержать. Эрики с ним не было, не было и Кати, только несколько человек из персонала, которым Мочан велел приглядывать за знаменитым писателем. В тот же вечер Томас испытал боль, когда, войдя в лифт, встретил там Францля, но тот лишь коротко ему кивнул.

Томас гадал, не позвонить ли, чтобы подали чай в номер? Поднос принес другой официант. Томас старался быть вежливым, но ему было трудно смириться с тем, что это не Францль.

Каждое утро Томас просыпался с эрекцией.

В самом углу гостиничного сада стоял стол и несколько стульев. Они с Катей часто там завтракали. За день до отъезда Катя настояла, чтобы он отобедал там в одиночестве, потому что ей нужно к парикмахеру, а Эрика записалась к дантисту.

Томас сидел за столом в тишине, прерываемой только щебетом птиц. Внезапно ему пришло в голову: это место отлично подходит для того, чтобы здесь его хватил удар. Он улыбнулся при мысли, что в своем лучшем костюме и новых туфлях будет выглядеть достойно, когда его унесут на носилках.

На миг он закрыл глаза, но тут же открыл их, услышав чьи-то шаги. Увидев Францля с сияющей улыбкой и меню в руках, Томас понял, что задумали Катя с Эрикой. Вероятно, в этом был замешан Мочан. Томас гадал, кто именно заплатил Францлю, и надеялся, что официант оценил необыкновенную щедрость Жоржа.

– Я по вам соскучился, – сказал Томас.

Он попытался смягчить голос, надеясь, что он звучит достаточно нежно.

– Мне хотелось бы поддерживать с вами связь, – добавил Томас.

– Я был бы счастлив, – сказал официант. – Надеюсь, я не слишком навязчив.

– Встреча с вами стала лучшей частью моего пребывания в отеле.

– Вы всегда здесь желанный гость.

Мгновение они с нежностью смотрели друг на друга.

– Уверен, что вы голодны, – сказал Францль и вспыхнул. – Сегодня у нас восхитительная паста. Ее делает наш итальянский шеф. Еще есть белое вино, особый рислинг из домена Вайнбах. Ваша жена сказала, это ваш любимый. И может быть, начать с холодного супа?

– Я последую всем вашим рекомендациям, – сказал Томас.

Следующие два часа официант приходил и уходил, задерживался ненадолго, рассказывал о родителях, вздрагивал, вспоминая зиму в Баварских Альпах.

– Я скучаю по лыжам, – сказал Францль. – Но не по холоду. Здесь тоже бывает холодно, но не так, как дома.

Томас рассказал ему о Калифорнии.

– Я хотел бы увидеть море, – сказал Францль. – Прогуляться по пляжу. Может быть, когда-нибудь и я побываю в Калифорнии.

Томас ощутил внезапную печаль, что совсем скоро ему предстоит покинуть отель.

– Хотите чего-нибудь еще, сэр?

Томас посмотрел на официанта. Вопрос прозвучал совершенно невинно, тем не менее Францль определенно понимал природу чувств, которые испытывал к нему Томас. Томас замялся не потому, что размышлял, не подняться ли вместе в его номер, но потому что знал, что ждать ему нечего, кроме краткой, фальшивой близости.

Он был стариком, которого обслуживали. Дни напролет он будет представлять тело Францля, когда тот отвернется, гладкую белую кожу его мускулистой спины, полные ягодицы, сильные ровные ноги.

– Нет, больше ничего, но я благодарен вам за заботу, – сказал Томас сухо и официально.

– Не забывайте, я всегда к вашим услугам, – произнес Францль, копируя его тон.

Официант поклонился и отошел, а Томас смотрел, как лучи послеобеденного солнца пятнают его спину. Он посидит здесь еще немного, понимая, что эта сцена, скорее всего, никогда не повторится.

Сейчас, два года спустя, Томас тратил больше энергии, вспоминая ту случайную встречу, чем работая над романом о мошеннике Феликсе Круле. Он до сих пор смаковал каждое мгновение, воскрешая в памяти все, что было сказано, пытаясь восстановить связь, возникшую мимолетно. Это почти волшебство, думал Томас, что человек в его годы способен испытывать такие сильные чувства. Он листал страницы дневника, перечитывая запись о предыдущем визите: «За обедом кудесник вовремя оказался поблизости. Дал ему пять франков за то, что вчера обслужил меня так мило. Неописуемое очарование его улыбки, когда он меня поблагодарил. Слишком мощная шея. Из-за меня К. к нему недружелюбна».

В последующие годы у него не будет повода для таких записей. Он станет проводить каждое утро за письменным столом (как делал последние пятьдесят лет), трудясь над романом о Феликсе Круле, а Францль будет жить за много миль от него, и память о нем начнет крошиться, даже если воспоминания о том, как он пересекал вестибюль, о его грации, его улыбке до сих пор доставляли Томасу наслаждение.

Увидев дом, который Мочан присмотрел для них с Катей в Кильхберге, к югу от Цюриха, Томас понял, что он станет его последним домом. Если они купят его, их с Катей странствиям придет конец. Порой он тревожился, где будет жить Катя после его смерти. Теперь эта проблема была решена. Дом стоял над дорогой, и от него открывался вид на горы и озеро.

В новом доме все шло заведенным порядком. Томас сожалел о недобрых мыслях, которые некогда питал к Швейцарии. Он получал удовольствие от ухоженности и порядка в деревне, от того, как менялся свет над озером, как сумерки наползали с гор.

Он начинал проникаться симпатией к своему протагонисту Феликсу Крулю, как когда-то любил Адриана Леверкюна, Тони Будденброка и юного Ганно. Читатели могли гадать, был ли Ганно его автопортретом, искать сходство между автором и композитором в «Докторе Фаустусе», но никому не придет в голову, сколько у них общего с Феликсом Крулем. Хитроумные трюки, которые Круль проделывал с миром, Томас не просто заимствовал из плутовских романов, – он делился тем, что обнаружил в себе самом, но обращая все в шутку. Круль был ловкачом, который брал все, что плохо лежит, тем, кто обшарит ваши карманы, стоит вам зазеваться.

Когда они с Катей оформляли дом в Кильхберге, шагая от автомобиля к конторе цюрихского адвоката, Томас был уверен в собственной значимости. Со стороны он выглядел мужчиной за семьдесят, безукоризненно одетым, выступающим целеустремленно и с достоинством. В кармане у него лежал перевод на требуемую сумму. Он был отцом шестерых детей, женатым на женщине, которая только что жестко и в мельчайших подробностях обговорила с бывшими хозяевами, какие домашние приспособления и гаражное оборудование следует оставить новым владельцам. А еще Томас был автором множества превосходно написанных книг, он никогда не чурался длинных предложений и пространных отступлений, заставлявших вспоминать славные имена из прошлого немецкой литературы. По всем параметрам он был великим человеком. Своими заслугами он устрашил бы даже собственного отца.

Никого, однако, не устрашило бы зрелище того, как он в одиночестве корчит рожи перед зеркалом в туалете адвокатской конторы. Возможно, наблюдатели удивились бы полунасмешливым взглядам, которые Томас бросал на свое морщинистое лицо, лукавым и многозначительным ухмылкам, свидетельствующим о том, что он, подобно Феликсу Крулю, снова обвел всех вокруг пальца.

Печальное приятие того факта, что жизнь в собственном доме дает мало шансов на случайные знакомства с привлекательными официантами, не помешало ему сделать Феликса Круля официантом в роскошном отеле, гордящимся своей статью и униформой с иголочки. Этот молодой человек не упускал случая с истинным радушием поприветствовать гостей, подтолкнуть даме кресло, передать меню и наполнить бокалы. Томас даже позволил герою интрижку с шотландским лордом, который пал жертвой его очарования, как сам Томас некогда пал жертвой очарования Францля.

Как Арнольд Шёнберг был уверен (и не ошибся), что умрет в тринадцатый день месяца, так и Томас считал, что умрет в семьдесят пять. Когда, однако, этого не случилось, он воспринял это как своего рода подарок, словно ему предложили пожить за пределами отпущенного ему времени. В своем кабинете, когда он оборачивался в поисках книги, он представлял себя на Пошингерштрассе, в Принстоне или в Пасифик-Палисейдс.

Вечерами, когда ветер стихал, воды озера темнели, а над горами нависал серо-голубой свет, Томас предполагал, что, возможно, на самом деле он умер в Калифорнии, а это посмертная интерлюдия, часть сделки, позволившая ему еще раз увидеть Европу, купить еще один дом, прежде чем он окончательно угаснет и больше не будет видеть снов.

Томас никогда не думал, что доживет до восьмидесяти. Генрих умер вскоре после того, как ему исполнилось семьдесят девять; Виктор – в пятьдесят девять, его отец – в пятьдесят один, а мать – в семьдесят один. Годы пролетели незаметно. За год до его юбилея Эрика принялась хлопотать над устройством торжества.

Томас знал, что некоторые писатели презрительно относились к юбилеям, считая их уместными только для кинозвезд, но, после того как его грубо вышвырнули из Германии и вежливо выставили из Америки, он не видел ничего зазорного в чествовании, которое пройдет в месте, ставшем его последним домом.

В день юбилея Томас радовался поздравлениям, в том числе от местного почтового отделения, которому пришлось разгребать горы поздравительных писем. Томас не удивился, что его американский издатель Альфред Кнопф счел возможным перелететь через океан ради его юбилея. Он был счастлив, что Бруно Вальтер, который был на год моложе, пожелал дирижировать «Маленькой ночной серенадой» в цюрихском «Шаушпильхаузе» в его честь. Когда он прочел панегирик Франсуа Мориака, который гласил: «Его жизнь иллюстрирует его труды», то подумал о Феликсе Круле и улыбнулся тому, как мало знал о нем Мориак.

Получив поздравления от французского президента и президента Швейцарской Конфедерации, Томас надеялся получить такое же от западногерманского правительства, но Аденауэр поручил поздравить его какому-то министру.

Он был выставлен на всеобщее обозрение, как было с ним большую часть жизни, скорее посол, представляющий сам себя, чем просто человек.

В дни, последовавшие за юбилеем, его выжившие дети гостили в Кильхберге, включая Монику, кожа которой от жизни на Капри стала орехового цвета. Его дети были так заняты самоутверждением, что порой забывали про юбиляра. Однажды вечером, только когда Томас объявил, что рано ляжет в постель, они вспомнили про отца и потребовали, чтобы он посидел с ними подольше.

Мать предупредила Эрику, чтобы не обижала младших сестер и хотя бы изредка позволяла им вставить слово, но Эрика не могла не приставать к Монике, говоря ей, что нельзя принимать морские и солнечные ванны бесконечно, потому что от этого глупеют. Элизабет она заявила, что, если она и дальше будет жить с дочерями во Фьезоле, где они поселились после смерти Боргезе, девочки везде будут чужими. Эрика настаивала, чтобы Элизабет увезла их обратно в Америку.

– Они должны принадлежать какому-то месту, – сказала Эрика.

– В отличие от нас? – спросила Элизабет.

– По крайней мере, мы знаем, что мы немцы, – ответила Эрика, – хотя это не принесло нам радости.

Голо и Михаэль, как обычно, тихо беседовали о книгах и музыке. Когда Томас к ним присоединялся, любое его замечание встречалось в штыки обоими сыновьями.

Его внуки и внучки нашли общий язык. Ему нравилось, как с бравым американским акцентом они изъяснялись по-английски, чтобы тут же перейти на немецкий, когда кто-нибудь из взрослых спрашивал их на этом языке. Фридо, которому уже исполнилось десять, нисколько не утратил своего очарования.

Порой Томас ощущал, что им всем не хватает только Клауса, растрепанного, только что до хрипоты спорившего на каком-то литературном вечере, зевающего, но неспособного устоять и не вступить в спор о последних европейских делах, от железного занавеса до холодной войны, сменивших тему фашизма, которая воспламеняла его раньше.

Томас понимал, что умирает. Когда боли в ногах усилились, он посетил деревенского доктора, который прописал ему обезболивающее. Томас спросил его: возможно, у него что-то посерьезнее артрита, естественного в его возрасте? Врач поднял глаза и замолчал. Этот зловещий взгляд Томас унес с собой и сохранил в душе.

Поскольку боли не утихали, Мочан устроил ему прием у известных докторов. И хотя никто из них не сказал Томасу, что его состояние угрожает жизни, бодрая, обнадеживающая манера врачей его не убедила. А поскольку Катя с Эрикой объединили усилия, отговаривая его от путешествий, Томас понял, что дела его плохи.

Празднование юбилея и последовавший приезд детей были омрачены тем, что случилось в Любеке за месяц до этого. Эта поездка сильно ранила его, но даже во время последующих торжеств он не мог объяснить себе, что пошло не так. Путешествие для получения приза вольного города Любека стало для Томаса потрясением.

Получив приглашение, он решил, что оно позволит ему окончательно свести счеты с городом и собственным отцом. Даже теперь, после всех этих лет, Томас не мог смириться с завещанием отца и его утверждением, что Генрих и Томас разочаровали сенатора, а впоследствии разочаруют свою мать. С тех пор отгремели две мировые войны, но Томас все еще остро ощущал несправедливость. Он разглядывал полки, на которых стояли его книги на немецком и их переводы, и гадал: какое количество усилий, в них вложенных, происходило от желания произвести впечатление на отца?

Томас хотел снова увидеть родной город, хотя он был разрушен бомбежками. Он предпочел бы, намекнул он Кате, чтобы на сей раз дочь с ними не поехала; пусть отстаивает отцовские интересы из дома.

Эрика сказала, что мэр Любека предложил им с Катей остановиться в гостинице «Курхоф» в Травемюнде. Кроме того, в их распоряжении будет автомобиль. При упоминании о Травемюнде Томас улыбнулся. Туристический сезон еще не открыт, но в мае уже можно гулять по пляжу.

Он никак не мог вспомнить имени женщины, которая была компаньонкой его матери в те годы, но помнил расстроенное пианино и оркестр, игравший по вечерам. Тогда был какой-то другой воздух, и, просыпаясь каждое утро, он знал, что день будет тянуться бесконечно, без спешки и волнений, а еще в памяти осталась сырость комнат, холодные рассветы и море, плескавшееся в двух шагах от гостиницы.

– Кажется, Волшебник уснул, – заметила Эрика.

– Скажи им, что я согласен поселиться в Травемюнде, – сказал он.

На пути из Цюриха в Любек они делали остановки, чтобы он мог работать, но поезда, автомобили и гостиничные номера утомили его больше, чем он готов был признаться Кате.

Мэр был почти смущен тем, что разрушенные бомбами церкви и здания восстанавливаются так медленно. Пока Томас с Катей шагали по Менгштрассе, он видел, как на пустошах, где раньше стояли дома, прорастает трава. Внезапно он осознал, каким ужасом были эти бомбежки. И с кристальной ясностью вспомнил слова Клауса о бомбежках Любека. Будь Клаус жив, он пришел бы сюда вместе с ним и увидел, что город до сих пор лежит в руинах.

На церемонии Томас разглядывал толпу, словно искал тех, кто мог бы прийти сюда из прошлого: отца, бабушку, тетю, мать, Генриха, сестер, Виктора, Вильри Тимпе, Армина Мартенса и учителя математики герра Иммерталя.

В своей речи Томас говорил, что совершил полный круг, упоминал, как не понравился городу его первый роман, спрашивал, что сказали бы его школьные учителя. Наверняка удивились бы, как многого достиг этот недалекий мальчик. Томас видел, как слушатели отдаляются от него, а он отдалялся от них. Его мучила боль, он держался из последних сил. Раздались сдержанные аплодисменты, и Томас обнаружил, что с трудом стоит на ногах.

Позднее, в отеле в Травемюнде, он ощутил подавленность и разочарование. Он хотел почувствовать больше, чем почувствовал на самом деле. Никакого полного круга он не совершил, так, продолжал спотыкаться. Он был кривой деревяшкой, как говорили в школе. Каким дураком надо быть, чтобы решить, будто приз даст ему больше, чем сожаления о том, что он не остался дома, думая о Любеке в уюте Кильхберга!

Его отец был мертв. Не существовало способа сообщить ему, что его сын получил очередную награду. Томас радовался, что никто не спросил его, не хочет ли он посетить кладбище. Кто-то сказал ему, что бомбы повредили нутро Любека, разрушив могилу композитора Букстехуде, который сорок лет был органистом в Мариенкирхе.

Томас узнал, что впоследствии, подсчитывая ущерб, не обнаружили и следов могилы. Он несколько раз спросил, много ли могил было повреждено в старом городе, и ему ответили, что да, некоторые районы сгорели дотла.

На следующий день было воскресенье. Томас встал рано и, обнаружив, что автомобиль с водителем уже его ждут, оставил Кате записку, что хочет прогуляться по городу. Утро выдалось теплое, но Томас был рад, что на нем плотный пиджак, потому что собирался посетить раннюю службу и хотел быть одетым соответственно.

Когда он вошел в собор, орган уже играл. Церковь успели восстановить, или, возможно, она пострадала от бомбежек не так сильно, как Мариенкирхе. Он встал у края скамьи, и пожилая женщина подвинулась, уступая ему место с серьезной и любезной улыбкой, какой улыбались любекские женщины, сколько он себя помнил. Этой улыбке, подумал Томас, его мать так и не научилась. Она улыбалась слишком широко, чего любекские женщины не одобряли.

В программке он прочел, что исполнялась только музыка Букстехуде, как органная, так и хоровая. На мгновение он вспомнил магазинчик в Нью-Йорке, хозяин которого сетовал, что в продаже нет кантат, а только орган.

Пастор, лысый молодой человек в жестком воротнике, во время перерыва стоял на возвышении. В проповеди, к вящей радости присутствующих, он напомнил, что скоро все они станут прахом. Томас пожалел, что с ним нет Кати, с которой он мог бы обсудить, что воскресный завтрак был наверняка ближе сердцу паствы, чем перспектива стать пылью. Когда пастор закончил, молодая женщина в сопровождении небольшого струнного ансамбля запела арию из кантаты Букстехуде. Голос у нее был тонкий и поначалу дрожал, но мелодия уверенно вела за собой, и вскоре голос певицы заполнил церковь и эхом отразился от старинного сводчатого потолка.

Томас попросил шофера подождать, пока он выпьет горячий шоколад с марципановым пирожным в ближайшем кафе.

Странно, думал Томас, что он вспомнил Вильре Тимпе. Герра Иммерталя. А скольких он успел забыть. С самого Принстона он не прослушивал Букстехуде и даже не помнил, чтобы кто-нибудь при нем упоминал его имя.

Томасу повезло занять угловой столик в переполненном кафе, а еще его радовало, что никто в воскресной толпе его не узнавал. Он вспомнил историю, которую мать часто рассказывала им в детстве, хотя едва ли он слышал ее после переезда в Мюнхен. Это была история о дочери Букстехуде. Каждый год, когда к Букстехуде приходил молодой органист, и среди них сам Гендель, чтобы узнать секреты его мастерства, мастер обещал, что сделает его величайшим композитором в мире, если тот женится на его дочери Анне Маргарите.

Несмотря на то что его дочь была красива и благонравна, все отказывались – у всех дома были невесты, и органисты уходили ни с чем.

А когда наконец нашелся жених для дочери, который не питал к музыке никакого интереса, Букстехуде решил, что так и умрет, не передав никому секрета своего ремесла. Не мог же он знать, что один композитор из Арштадта, прослышав про секрет Букстехуде, решил своими ногами добраться до Любека.

Томас заплатил по счету и пошел к дому своей бабушки. Он видел сестер в ночных сорочках, ждущих окончания истории, видел Генриха, сидящего поодаль. Обычно мать вздыхала и говорила, что у нее дела и окончание истории она расскажет завтра, а они умоляли ее продолжить, и она, конечно же, соглашалась.

Молодого композитора звали Иоганн Себастьян Бах, и он шел и шел в Любек сквозь ветер и дождь. Иногда, когда по пути ему не попадался трактир, ночевал в стогу или в поле. Часто голодал. Еще чаще мерз. Но уверенно шел к своей цели. Если он доберется до Любека, там ему расскажут, как стать великим композитором.

Букстехуде успел впасть в отчаяние. Порой он думал, что его священное знание похоронят вместе с ним. В иные дни верил в самой глубине сердца, что кто-нибудь непременно придет, и он сразу же узнает этого человека, и поведет его в церковь, и радостно поделится с ним секретами своего мастерства.

– А как бы он узнал этого человека? – спрашивала Карла.

– Он заметил бы свет в его глазах или что-то особенное в его голосе, – отвечала мать.

– Но откуда он мог знать наверняка? – спрашивал Генрих.

– Не спеши! Он еще в пути и очень волнуется, – отвечала мать – С каждым днем его путь казался ему все длиннее. Он сказал человеку, на которого работал, что долго не задержится, но он и представить себе не мог, что Любек так далеко. Но Бах не свернул с пути. Шел и шел, спрашивая у встречных, далеко ли до Любека. Некоторые даже не слышали о таком городе и советовали ему вернуться. Но Бах их не послушался, и вскоре, когда он добрался до Люнебурга, ему сказали, что Любек совсем близко. Там тоже слышали про великого Букстехуде. Бедный Бах провел в дороге столько времени, что в конце пути выглядел настоящим бродягой. Он понимал, что Букстехуде не станет и разговаривать с человеком, одетым так неряшливо. Однако ему повезло. Одна добрая женщина из Люнебурга, прослышав о злоключениях Баха, предложила ему приличную одежду. Она увидела свет у него в глазах.

И вот наконец Бах добрался до Любека. Когда он спросил про Букстехуде, ему сказали, что он в Мариенкирхе, упражняется на органе. Стоило Баху вступить в церковь, как Букстехуде сразу почувствовал, что он больше не одинок. Он перестал играть, посмотрел вниз с галереи и увидел Баха, а за ним увидел свет, который Бах нес с собой всю дорогу до Любека, увидел сияние его духа. И сразу понял, что этому человеку он без колебаний доверит свой секрет.

– И в чем же он состоял? – спросил Томас.

– Если я скажу, обещаете лечь в постель?

– Обещаем!

– Его секрет звался красотой, – ответила мать. – Букстехуде велел ему не бояться красоты и впустить ее в свою музыку. А затем неделю за неделей показывал Баху, как этого достичь.

– А вернул Бах одежду той женщине? – спросил Томас.

– Конечно вернул. На пути домой. А потом сыграл для нее, и ей показалось, что музыка льется прямо из рая.

Томас заметил, что некоторые окна в старом фамильном доме, доме Будденброков, заколочены. Мэр обещал, что скоро дом восстановят полностью. Похоже, теперь Любек гордился им – домом, который дал жизнь книге. Стоя перед фасадом, Томас хотел спросить их – Генриха, Лулу, Карлу, Виктора, – помнят ли они ту давнюю историю про Букстехуде и Баха. Он и сам не вспоминал о ней много лет.

Возможно, были и другие истории, которые он не мог вспомнить, давно забытые истории, которые звучали для тех, кто некогда жил в доме, и тех, кто переместился за пределы времени, в область, чьи границы были еще неясны для него.

Напоследок Томас снова взглянул на дом и пошел к автомобилю, который отвезет его в Травемюнде, где его будет ждать Катя.

Благодарности

Этот роман вдохновлен сочинениями Томаса Манна и его семьей. В своей работе я также использовал книги:

Anthony Heilbut. Thomas Mann: Eros and Literature (Энтони Хейлбат. «Томас Манн: Эрос и литература»).

Ronald Hayman. Thomas Mann: A Biography (Рональд Хеймен. «Томас Манн: Биография»).

Hermann Kurzke. Thomas Mann: Life as a Work of Art (Герман Курцке. «Томас Манн: Жизнь как произведение искусства»).

Donald Prater. Thomas Mann: A Life (Дональд Пратер. «Томас Манн: Жизнь»).

Richard Winston. Thomas Mann: The Making of an Artist, 1875–1911 (Ричард Уинстон. «Томас Манн: Рождение художника, 1875–1911»).

Nigel Hamilton. The Brothers Mann (Найджел Хэмилтон. «Братья Манн»).

Marcel Reich-Ranicki. Thomas Mann and His Family (Марсель Райх-Раницкий. «Томас Манн и его семья»).

Andrea Weiss. In the Shadow of the Magic Mountain: The Erika and Klaus Mann Story (Андреа Уайсс. «В тени волшебной горы: История Эрики и Клауса Манн»).

Frederic Spotts. Cursed Legacy: The Tragic Life of Klaus Mann (Фредерик Споттс. «Проклятое наследие: Трагическая жизнь Клауса Манна»).

Evelyn Juers. House of Exile: The Lives and Times of Heinrich Mann and Nelly Kroeger-Mann (Эвелин Джуерс. «Дом изгнания: Жизнь и времена Генриха Манна и Нелли Крёгер-Манн»).

Tobias Boes. Thomas Mann’s War: Literature, Politics, and the World Republic of Letters (Тобиас Боес. «Война Томаса Манна: Литература, политика и мировая республика писем»).

Alexander L. Ringer. Arnold Schoenberg: The Composer as Jew (Александр Л. Рингер. «Арнольд Шёнберг: композитор и еврей»).

The Doctor Faustus Dossier: Arnold Schoenberg, Thomas Mann, and Their Contemporaries, 1930–1951, ed. E. Randol Schoenberg («Досье доктора Фаустуса: Арнольд Шёнберг, Томас Манн и их современники, 1930–1951», под ред. Э. Рэндола Шёнберга).

Hitler’s Exiles: Personal Stories of the Flight from Nazi Germany to America, ed. Mark M. Anderson («Беглецы от Гитлера: Истории побегов из нацистской Германии в Америку», под ред. Марка М. Андерсона).

Robert Dallek. Franklin D. Roosevelt: A Political Life (Роберт Даллек. «Франклин Д. Рузвельт: Жизнь в политике»).

Oliver Hilmes. Malevolent Muse: The Life of Alma Mahler (Оливер Хильмес. «Злобная муза: жизнь Альмы Малер»).

Karen Monson. Alma Mahler: Muse to Genius (Карен Монсон. «Альма Малер – муза гениев»).

Cate Haste. Passionate Spirit: The Life of Alma Mahler (Кейт Хасте. «Страстная душа: жизнь Альмы Малер»).

Volker Weidermann. Dreamers: When the Writers Took Power, Germany 1918 (Фолькер Вайдерман. «Мечтатели: Когда писатели берут власть, Германия, 1918»).

Victor Klemperer. Munich 1919: Diary of a Revolution (Виктор Клемперер. «Мюнхен 1919 года: дневник революции»).

Anthony Heilbut. Exiled in Paradise (Энтони Хейлбат. «Изгнанные в рай»).

Esther McCoy. The Second Generation (Эстер Маккой. «Второе поколение»).

Michael Maar. Bluebeard’s Chamber: Guilt and Confession in Thomas Mann (Михаэль Мар. «Комната Синей Бороды: Вина и признание вины у Томаса Манна»).

Erik Ryding & Rebecca Pechefsky. Bruno Walter: A World Elsewhere (Эрик Райдинг и Ребекка Печефски. «Бруно Вальтер: Мир где-то еще»).

Lara Feigel. The Bitter Taste of Victory: Life, Love, and Art in the Ruins of the Reich (Лара Файгель. «Горький вкус победы: Жизнь, любовь и искусство на руинах рейха»).

Donna Rifkind. The Sun and Her Stars: Salka Viertel and Hitler’s Exiles in the Golden Age of Hollywood (Донна Рифкинд. «Солнце и ее звезды: Залька Фиртель и другие беглецы от Гитлера в золотой век Голливуда»).

Francis Nenik. Seven Palms: The Thomas Mann House in Pacific Palisades (Фрэнсис Неник. «Семь пальм: Дом Томаса Манна в Пасифик-Палисейдс»).

Robert Craft. Down a Path of Wonder: Memoirs of Stravinsky, Schoenberg and Other Cultural Figures (Роберт Крафт. «По дороге чудес: Воспоминания о Стравинском, Шёнберге и других деятелях культуры»).

David Jenemann. Adorno in America (Дэвид Янеманн. «Адорно в Америке»).

Kerala J. Snyder. Dieterich Buxtehude: Organist in Lübeck (Керала Д. Снайдер. «Дитрих Букстехуде, любекский органист»).

Stig Dagerman. German Autumn (Стиг Дагермен. «Немецкая осень»).

Gunilla Bergsten. Thomas Mann’s Doctor Faustus: The Sources and Structure of the Novel (Гунилла Бергстен. «„Доктор Фаустус“ Томаса Манна: Источники и структура романа»).

Jean-Michel Palmier. Weimar in Exile: The Antifascist Emigration in Europe and America (Жан-Мишель Палмье. «Веймар в изгнании: Антифашистская эмиграция в Европе и Америке»).

Sheila Isenberg. A Hero of Our Time: The Story of Varian Fry (Шейла Айзенберг. «Герой нашего времени: История Вариана Фрая»).

Я благодарен Мэри Маунт («Пингвин», Соединенное Королевство), Нэн Грэм («Скрибнер», Нью-Йорк), моему агенту Питеру Штраусу за их пристальное внимание к книге; Хольгеру Пилсу за то, что щедро делился со мною своими обширными знаниями о жизни Томаса Манна и его семьи. И как всегда, Анжеле Рохан и Катрионе Кроу, Хайди Эль Холти и Эду Малхоллу, а также Пьеро Салабе («Ханзер ферлаг», Германия).

Примечания

1

Хедвига Дом (1831–1919) – писательница и публицистка, видная феминистка, боролась за избирательное право для женщин, социальное и экономическое равенство между мужчинами и женщинами. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Вдвоем (фр.).

3

До тошноты (лат.).

4

– Терпеть.

– Я терпеть не могу Агнес Мейер.

– Надевать.

– Я надену мое новое пальто.

– Перечитать.

– Я перечитаю мой новый роман еще раз.

– Пережить.

– Я не могу пережить новость о том, что Элизабет выходит за Боргезе.

– Бросить.

– Скоро я брошу попытки нравиться всем в Принстоне.

5

Ср.: «Миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы. Люси и так с ног сбилась… Как хорошо! Будто окунаешься! Так бывало всегда, когда под слабенький писк петель, который у нее и сейчас в ушах, она растворяла в Бортоне стеклянные двери террасы и окуналась в воздух. Свежий, тихий, не то что сейчас, конечно, ранний, утренний воздух; как шлепок волны; шепоток волны; чистый, знобящий и (для восемнадцатилетней девчонки) полный сюрпризов; и она ждала у растворенной двери: что-то вот-вот случится; она смотрела на цветы, деревья, дым оплетал их, вокруг петляли грачи; а она стояла, смотрела, пока Питер Уолш не сказал: „Мечтаете среди овощей?“ Так, кажется? „Мне люди нравятся больше капусты“» (Вирджиния Вулф. Миссис Дэллоуэй. Перев. Е. Суриц).

6

«Части тела Христова» (лат.).

7

«Мое сердце» (фр.).

8

Гропиус, Вальтер (1883–1969) – выдающийся немецкий архитектор и дизайнер, теоретик архитектуры и один из основателей Баухауза; был вторым мужем Альмы Малер. После развода с ним Альма вышла замуж за австрийского поэта и драматурга Франца Верфеля (1890–1949).

9

Перевод Л. Мея.

10

Чувствуя новую силу (нем.).

11

«Организация», «решимость» (англ.).

12

Ср.: «Наши разбитые, разрушенные города падают, как созревшие плоды» (Т. Манн. Доктор Фаустус. Перев. С. Апта, Н. Ман).

13

Роман Гора Видала, опубликованный в 1948 г. и повествующий о молодом человеке, который обнаруживает свою гомосексуальность.

14

И. В. Гёте. Высшее и наивысшее (из «Западно-восточного дивана»). Перев. Н. Вольпин.

15

Героиня романа «Эффи Брист» (1895) вышеупомянутого немецкого писателя Теодора Фонтане (1819–1898).

16

Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа (1868–1963) – афроамериканский писатель, историк, публицист, известный левыми взглядами, основатель Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, организатор всемирных Панафриканских конгрессов.

Content

Колм Тойбин
Волшебник

Глава 1 Любек, 1891 год

Глава 2 Любек, 1892 год

Глава 3 Мюнхен, 1893 год

Глава 4 Мюнхен, 1905 год

Глава 5 Венеция, 1911 год

Глава 6 Мюнхен, 1914 год

Глава 7 Мюнхен, 1922 год

Глава 8 Лугано, 1933 год

Глава 9 Кюснахт, 1934 год

Глава 10 Нью-Джерси, 1938 год

Глава 11 Швеция, 1939 год

Глава 12 Принстон, 1940 год

Глава 13 Пасифик-Палисейдс, 1941 год

Глава 14 Вашингтон, 1942 год

Глава 15 Лос-Анджелес, 1945 год

Глава 16 Лос-Анджелес, 1948 год

Глава 17 Стокгольм, 1949 год

Глава 18 Лос-Анджелес, 1950 год

Благодарности

Примечания