К. Дж. Сэнсом

Зима в Мадриде

C. J. Sansom

WINTER IN MADRID

Copyright © C. J. Sansom, 2006

All rights reserved

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Азбука®

* * *

Памяти тысяч детей родителей-республиканцев, сгинувших в сиротских домах франкистской Испании

Пролог

Долина реки Харамы, Испания,

февраль 1937 года

Много часов Берни пролежал под холмом без сознания.

Британский батальон доставили на фронт два дня назад, люди тряслись по голой кастильской равнине на старом дребезжащем поезде, а до линии фронта шагали среди ночи пешком. В батальоне служили несколько стариков, ветеранов Первой мировой, но большинство солдат были парни-работяги, не прошедшие подготовки даже в учебном войсковом корпусе, а этот опыт Берни и кое-кто из ребят, окончивших частные школы, приобрели. Даже здесь, на войне, люди из низов оказывались в менее выгодных условиях.

Республиканцы занимали выгодную позицию на вершине холма, бугристый склон которого, засаженный оливковыми деревьями, круто спускался в долину реки Харамы. Вдали серым пятном виднелся Мадрид — город, с восстания генералов прошлым летом державший осаду фашистов. Мадрид, где была Барбара.

Армия Франко уже перешла реку. В ее состав входили марокканские колониальные войска, умело использовавшие в качестве укрытия любую яму в земле, камень или бугор. Батальон должен был закрепиться для защиты холма. Солдат вооружили старыми винтовками; патронов не хватало, и многие не срабатывали. Раздали французские стальные шлемы времен Первой мировой. Старики говорили, что от пуль они не защищают.

Несмотря на яростную пальбу батальона, марокканцы с наступлением утра постепенно продвигались вверх по холму в своих серых пончо, будто сотни смертоносных безмолвных тюков; появлялись и исчезали среди оливковых деревьев, подкрадывались ближе и ближе. Начался артобстрел с позиций фашистов, и желтая земля, к ужасу неопытных бойцов батальона, взорвалась огромными фонтанами. К полудню дали приказ отступать. Все превратилось в хаос. На бегу Берни видел, что земля между оливами усеяна книгами, которые повыбрасывали из вещмешков солдаты: поэтическими сборниками, учебниками по основам марксизма и порнографией с мадридских развалов.

В ту ночь выжившие в изнеможении сидели на утопленной глубоко в землю дороге, которая прорезала плато. Не было никаких известий о том, как шло сражение на других участках фронта. От дикой усталости Берни заснул.

Утром русский командир штаба приказал остаткам батальона снова идти в наступление. Берни увидел, как капитан Уинтрингем заспорил с ним, их головы четко вырисовывались на фоне холодного неба, которое восходящее солнце превращало из лилово-розового в голубое. Солдаты были измотаны, их сильно убыло в числе. Марокканцы к тому времени окопались и привезли пулеметы. Однако русский был непреклонен, лицо каменное.

Людям приказали построиться в шеренгу и прижаться к высокому краю дороги. На заре фашисты снова начали обстрел, и грохот уже стоял оглушительный: трещали винтовки, стрекотали пулеметы. Берни ждал приказа и от изнеможения ни о чем не думал. Слова «на кой черт, на кой черт» стучали в голове, как метроном. Одни солдаты настолько обессилели, что тупо смотрели пустыми глазами прямо перед собой, неспособные даже бояться, другие тряслись от страха.

Уинтрингем пошел в атаку первым и почти сразу упал, сраженный выстрелом в ногу. Берни дернулся и задрожал, когда вокруг завизжали пули и люди, с которыми он проходил подготовку, стали валиться кто с криком, кто с тихим печальным вздохом. Берни продвинулся вперед на сотню ярдов, когда постоянное желание упасть и обнять землю стало непреодолимым. Он бросился под укрытие старого оливкового дерева, залег и прижался к толстому корявому стволу; пули свистели вокруг, трещали выстрелы. Берни смотрел на тела своих товарищей, их кровь просачивалась в светлую землю и окрашивала ее черным. Сжавшись, он пытался слиться с землей.

Ближе к полудню стрельба утихла, хотя Берни слышал, что дальше вдоль линии фронта она продолжается. Справа он увидел высокий крутой холм, покрытый жесткой, как щетина, сухой травой, и решил рвануть туда. Берни встал и побежал, сгибаясь едва ли не пополам, и почти достиг цели, когда раздался выстрел и он ощутил жалящий удар в правое бедро. Он крутанулся на месте, упал. Лежал и чувствовал, как кровь течет по ноге, но не смел взглянуть. Упираясь локтями и работая здоровой ногой, Берни пополз под прикрытие холма, старая рана напоминала о себе болезненными уколами в плечо. Еще одна пуля вспахала землю рядом с ним, но он все-таки сумел добраться до намеченной точки и отключился.

Когда Берни очнулся, день уже клонился к вечеру, становилось прохладнее. Он лежал в длинной тени холма и видел перед собой только несколько футов земли и камней. Сильно хотелось пить. Вокруг было тихо и спокойно, на оливе щебетала какая-то птаха, доносились приглушенные голоса. Говорили по-испански, так что, вероятно, это были фашисты, если только испанские войска не прорвались с севера. Но после того, что произошло на его участке фронта, Берни в это не верилось. Он лежал тихо, под головой вместо подушки — сухая земля, и чувствовал, что правая нога онемела.

То отключаясь, то приходя в сознание, он слышал голоса где-то впереди и слева. Через некоторое время Берни совсем очнулся, голова вдруг прояснилась, жажда стала мучительной. Вокруг было тихо, больше никто не разговаривал, только птица все пела — конечно, не та же самая.

Берни думал, в Испании будет жарко, в его воспоминаниях о поездке сюда с Гарри шесть лет назад сохранилась твердая, как молот, сухая жара. Однако в феврале, хотя дни были достаточно теплые, вечером становилось холодно, и Берни сомневался, что протянет здесь ночь. Он чувствовал, как вши ползают по дорожке волос у него на животе. Подцепил в базовом лагере и терпеть не мог это их щекотное копошение. Боль — странная штука: нога донимала его не так уж сильно, а вот желание почесать пузо было просто невыносимым. Однако он понимал, что наверняка окружен фашистами, которые приняли его неподвижное тело за труп и откроют огонь, стоит шевельнуться.

Сжав зубы от страха получить пулю и от боли, Берни приподнял голову. Ничего. Над ним только голый холм. Он с трудом перевернулся на спину. Боль стрельнула в ногу, и ему пришлось сжать челюсти, чтобы не закричать. Приподнявшись на локтях, он посмотрел вниз: половина штанины разорвана, бедро покрыто темной запекшейся кровью. Кровотечение прекратилось, — похоже, пуля не задела артерию, но если начать двигаться слишком энергично, то может возобновиться.

Слева он увидел два трупа в форме бригады. Оба лежали ничком, один был слишком далеко, чтобы его опознать, а вторым оказался Макки, молодой шахтер-шотландец. Осторожно, пытаясь не шевелить ногой и держась на локтях, Берни посмотрел на холм.

Футах в сорока над ним виднелся застрявший на вершине танк. Немецкий, какими Гитлер снабдил Франко. Из башни безвольно свешивалась рука. Вероятно, фашисты забрались на танках наверх и этот был остановлен за миг до того, как скатился бы вниз. Он опасно балансировал на краю, передняя часть висела в воздухе. Со своего места Берни видел трубки и болты под брюхом танка, тяжелые пластинчатые гусеницы. Махина могла в любой момент обрушиться на него. Нужно было двигаться.

Берни стал медленно отползать. Боль кинжалом вспарывала ногу, и через пару ярдов, обливаясь потом и тяжело дыша, он остановился. Теперь он хорошо видел Макки. Одну руку парню оторвало, она лежала недалеко от тела. Грязные каштановые волосы слегка шевелились на ветру — в смерти, как и в жизни, — только лицо, довольно безобразное, было совершенно белым; закрытые глаза придавали ему умиротворенный вид.

«Бедняга», — подумал Берни и ощутил, как защипало от слез уголки глаз.

Впервые увидев трупы людей, привезенные с полей сражений в Мадрид и разложенные рядами на улице, Берни от страха ощутил тошноту. Однако вчера, когда они пошли в бой, его не тошнило. Так и должно быть под обстрелом. Отец говорил ему однажды, вспоминая битву на Сомме, а такое случалось с ним не часто: «Все органы чувств должны быть настроены на выживание. Ты не видишь — ты внимательно следишь, как следит за добычей зверь. Ты не слышишь — ты чутко вслушиваешься, как зверь. Ты становишься сосредоточенным и бессердечным, как зверь на охоте». У отца случались долгие приступы депрессии, он проводил вечера в своем маленьком кабинете в глубине магазина, сидел при слабом желтом свете лампочки и пытался забыть пережитое в траншеях.

Берни помнил шутки Макки на тему, как при социализме Шотландия станет независимой и освободится от бесполезных саксонок. Он облизнул губы и подумал: не будет ли эта картинка — волосы Макки, шевелящиеся на ветру, — появляться в его снах, если ему доведется выбраться отсюда живым и даже если им удастся создать новый свободный мир?

Вдруг что-то тихо скрипнуло, явно металлическое. Взглянув вверх, Берни увидел, что танк слегка раскачивается; длинная пушка, четко выделявшаяся на фоне темнеющего неба, медленно двигается вверх-вниз. Разумеется, эти колебания не могли быть вызваны его возней у подножия холма, но тем не менее танк шевелился.

Попытка встать закончилась неудачей, боль пронзила раненую ногу. Берни пополз дальше мимо тела Макки. Нога теперь болела сильнее, по ней текла струйка крови. Голова кружилась. Берни боялся потерять сознание и оказаться под танком, который опрокинется и раздавит его распростертое на земле бесчувственное тело. Нельзя ему отключаться.

Прямо впереди виднелась грязная лужа. Жажда пересилила страх подцепить какую-нибудь заразу. Берни опустил лицо и сделал большой глоток. У воды был земляной привкус, и его чуть не вывернуло. Он поднял голову и удивленно отпрянул, увидев свое отражение: лицо сплошь покрыто грязью, борода всклокочена, глаза совершенно безумны. Вдруг в голове у него раздался голос Барбары, а на шею как будто легли ее нежные руки. «Ты такой красивый, — однажды сказала она. — Слишком красивый для меня». Как бы она отозвалась о нем теперь?

Снова послышался скрип, на этот раз громче. Вскинув взгляд, Берни увидел, что танк медленно клонится вперед. Вниз по холму покатились струйки земли и камней.

— О Боже Иисусе Христе! — выдохнул Берни и подтащил себя вперед.

Раздался громкий скрежет, и танк опрокинулся. Грохоча и звякая, он медленно съехал с холма и каким-то чудом не задел ступни Берни, до них оставалось всего несколько дюймов. Пушка ткнулась в землю, и машина, вздрогнув, замерла, как огромное, сбитое с ног животное. Мертвого танкиста выбросило из башни, он, раскинув руки, упал в траншею вниз лицом. Волосы у него были совсем белые: немец. Берни закрыл глаза и облегченно выдохнул.

Он повернул голову на новый звук и глянул вверх. На вершине холма, привлеченные грохотом, выстроились в ряд пять человек. Лица у них были такие же грязные и усталые, как у Берни. А форма оливково-зеленая, полевая, как у войск Франко. Фашисты. Они подняли винтовки, прицелились в него. Один вытащил из кобуры пистолет. Раздался щелчок предохранителя. Солдат стал спускаться с холма.

Берни оперся на одну руку и слабо махнул другой, прося пощады.

Фашист остановился в трех футах от него — высокий, худой, с усиками, как у генералиссимуса, с суровым и злым лицом.

— Me entrego, — сказал Берни. — Я сдаюсь.

Что еще ему оставалось?

– ¡Cabrón comunista![1]

У солдата был сильный южный акцент. Берни еще пытался подобрать слова, а фашист вытянул руку с пистолетом и прицелился ему в голову.

Часть первая. Осень

Глава 1

Лондон, сентябрь 1940 года

На Виктория-стрит упала бомба. Она разворотила мостовую, оставив широкий кратер, в нескольких магазинах ударной волной вынесло витрины. Улицу перекрыли веревкой. Люди из воздушной обороны и добровольцы, выстроившись цепью, осторожно разбирали завал у одного из разрушенных зданий. Гарри сообразил, что внутри, наверное, кто-то есть. Усилия спасателей, стариков и мальчишек в облаке пыли казались жалкими по сравнению с огромными грудами битого кирпича и обломков штукатурки. Гарри поставил чемодан.

Подъезжая на поезде к вокзалу Виктория, он видел и другие воронки, поврежденные здания. Бомбардировки начались десять дней назад, и с тех пор Гарри ощущал какую-то странную отчужденность от этих разрушений. В Суррее дядя Джеймс едва не получил удар, глядя на фотографии в «Телеграф». Гарри реагировал скупо, когда тот с багровым лицом склонялся над газетой и рычал, видя очередной пример творимых немцами бесчинств. Гарри старался не проявлять ярости.

Хотя не сдержался, когда в Вестминстере воронка вдруг образовалась прямо перед ним. Он как будто сразу вновь оказался в Дюнкерке: немецкие пикирующие бомбардировщики над головой, песчаная береговая линия вся в фонтанах взрывов. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и глубоко задышал. Сердце застучало, но тело не пробила дрожь, теперь он научился контролировать эмоции.

К нему подошел старшина воздушной обороны, мужчина лет пятидесяти, в запыленной черной форме, с прямой спиной, мрачным лицом и тонкими, как карандаш, седыми усами.

— Сюда нельзя, — отрывисто произнес он. — Улица перекрыта. Вы не видите, что тут бомба?

Он смотрел на Гарри подозрительно, с неодобрением и, без сомнения, задавался вопросом, почему этот вполне здоровый с виду мужчина, которому явно немногим больше тридцати, не в форме.

— Простите! — воскликнул Гарри. — Я только что приехал из провинции. Не думал, что все так ужасно.

Большинство кокни, услышав выговор Гарри, который произносил слова на манер выпускников частной школы, начинали лебезить перед ним, но не этот человек.

— Нигде не скроешься, — прохрипел он. — Не в этот раз. Ни здесь, ни в деревне, и это надолго. Я так думаю. — Старшина окинул Гарри ледяным взглядом. — Вы в отпуске?

— Освобожден по инвалидности, — резко ответил Гарри. — Слушайте, мне нужно попасть к воротам Королевы Анны. По официальному делу.

Манера старшины мигом изменилась. Он взял Гарри под локоть и развернул его:

— Идите по Петти-Франс. Там только одна бомба.

— Благодарю вас.

— Не за что, сэр. — Старшина склонился к нему. — Вы были в Дюнкерке?

— Да.

— На Собачьем острове все в крови и руинах. В прошлый раз я сидел в окопах и знал, что это повторится и заденет всех, не только солдат. У вас тоже еще будет шанс повоевать, вот увидите. Штык фрицу в пузо, повернуть, вытащить — и опять. — Мужчина как-то странно улыбнулся, отступил от Гарри и козырнул, его светлые глаза блестели.

— Спасибо вам.

Гарри отдал ему честь, повернулся и пересек Гиллингем-стрит. Он хмурился: слова старшины были ему противны.

На Виктория-стрит царила обычная для понедельника деловая суета. Похоже, репортажи о том, что в Лондоне все по-прежнему, были правдой. Гарри шагал по георгианским улицам, тихим, залитым осенним солнцем. На мысли о войне наталкивали лишь белые косые кресты из бумажной ленты, приклеенные на окна для защиты от взрывной волны. Мимо прошел делового вида мужчина в котелке, несколько раз Гарри встречались няни с колясками. Выражения на лицах были обычные, даже бодрые. Многие оставили противогазы дома, хотя свой Гарри нес в квадратной коробке, висевшей на перекинутой через плечо лямке. Он понимал, что за напускным задором у большинства людей таится страх перед вторжением, но сам предпочитал делать вид, будто все в порядке, и не обращать внимания на вездесущие напоминания о жизни в мире, где остатки разгромленной британской армии мечутся в панике по французскому побережью, а полупомешанные ветераны Первой мировой стоят на улицах и радостно предсказывают конец света.

Гарри вспомнился Руквуд, как часто случалось с ним в эти дни. Старое квадратное здание, летний день, учителя в мантиях и академических шапочках прохаживаются под могучими вязами, мальчики в темно-синих пиджаках или в белой форме для крикета… Погружение в прошлое было бегством в зазеркалье, подальше от общего безумия. Но рано или поздно тяжелая и болезненная мысль всегда вторгалась в его сознание: как, черт возьми, все это могло измениться и превратиться в то, что есть теперь?!

Отель «Сент-Эрмин» когда-то был роскошным, но теперь его великолепие померкло. Люстра в холле при входе запылилась, пахло капустой и мастикой для пола. Отделанные дубовыми панелями стены были украшены акварелями с изображениями оленей и горных долин. Где-то усыпляюще тикали старинные напольные часы.

За стойкой администратора никого не было. Гарри позвонил в звонок, появился толстый лысый мужчина в униформе швейцара.

— Добрый день, сэр, — произнес он раскованным елейным тоном человека, всю жизнь проработавшего в обслуге. — Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— В половине третьего у меня назначена встреча с мисс Макси. Лейтенант Бретт.

Гарри произнес фамилию женщины «Макси», как научил его сотрудник Министерства иностранных дел.

— Пройдемте со мной, сэр, — кивнул администратор.

Его шаги заглушал толстый пыльный ковер, он провел Гарри в гостиную, полную легких стульев и кофейных столиков. Там никого не было, кроме сидевших у эркерного окна мужчины и женщины.

— Лейтенант Бретт, мадам. — Администратор поклонился и ушел.

Они оба встали. Женщина протянула руку. Ей было за пятьдесят, маленькая, хрупкая, аккуратно одета — синий костюм, пиджак и юбка. Тугие кудри седых волос и умное лицо с тонкими чертами. Ее проницательные глаза встретили взгляд Гарри.

— Здравствуйте, как приятно с вами познакомиться. — (Ее уверенное контральто вызвало у Гарри ассоциацию с директрисой школы для девочек.) — Марджери Макси. Много слышала о вас.

— Надеюсь, ничего особенно плохого.

— О, совсем наоборот. Позвольте представить вам Роджера Джебба.

Мужчина крепко пожал Гарри руку. Он был примерно одного возраста с мисс Макси, имел вытянутое загорелое лицо и редеющие черные волосы.

— Хотите чая? — спросила мисс Макси.

— Благодарю вас.

На столе уже стояли серебряный чайник и фарфоровые чашки. А еще — тарелка со сконами, банка с джемом и нечто похожее на настоящие сливки. Мисс Макси принялась разливать чай.

— Как добрались? Без проблем? Тут, кажется, прошлой ночью упала пара бомб.

— Виктория-стрит перекрыта.

— Какая неприятность. И это не скоро закончится. — Мисс Макси говорила так, будто речь шла о дождливой погоде. Она улыбнулась. — Мы предпочитаем встречаться с новыми людьми здесь, для первого знакомства. Управляющий — наш старый приятель, так что нас не потревожат. Сахар? — продолжила она в том же тоне непринужденной беседы. — Возьмите скон, они очень хороши.

— Спасибо, — отозвался Гарри.

Он зачерпнул ложкой джема и сливок, поднял глаза и заметил, что мисс Макси внимательно смотрит на него. Она улыбнулась ему сочувственно, без тени стеснения.

— Как вы теперь справляетесь? Вас ведь уволили со службы по инвалидности? После Дюнкерка?

— Да. Бомба упала в двадцати футах. Вверх подбросило много песка. Мне повезло, он защитил меня от худших последствий взрывной волны.

Гарри заметил, что Джебб тоже изучает его своими кремнисто-серыми глазами.

— Вас контузило, полагаю, — отрывисто произнес он.

— Совсем немного, — подтвердил Гарри. — Теперь я в порядке.

— У вас лицо на секунду побледнело, — заметил Джебб.

— Раньше это длилось значительно дольше, — тихо ответил Гарри. — И руки все время дрожали. Вы, скорее всего, знаете.

— И слух, вероятно, пострадал? — едва слышно проговорила мисс Макси, но Гарри не упустил ее слов.

— Слух тоже почти вернулся в норму. Легкая тугоухость только слева.

— Вам повезло, — сказал Джебб. — Часто после контузии слух теряют навсегда.

Он достал из кармана канцелярскую скрепку и начал машинально сгибать и разгибать ее, не спуская глаз с Гарри.

— Врач сказал, я легко отделался.

— Нарушение слуха, безусловно, кладет конец службе, — заметила мисс Макси. — Даже незначительное. Должно быть, это стало для вас серьезным ударом. Вы ведь начали служить в прошлом сентябре?

Она подалась вперед, держа в руках чашку с чаем.

— Да. Это верно. Простите меня, мисс Макси, но я немного не понимаю…

— Это вполне естественно, — улыбнулась она. — Что вам сказали, когда позвонили из МИДа?

— Сказали, кое-кто из них думает, что может предложить мне посильную работу.

— Ну, мы с ними никак не связаны. — Мисс Макси широко улыбнулась. — Мы разведка.

Она звонко рассмеялась, будто странность происходящего веселила ее до невозможности.

— О! — произнес Гарри.

Голос мисс Макси стал серьезным:

— Наша работа сейчас крайне важна, крайне. Франция отпала, и теперь весь континент либо в союзе с нацистами, либо зависит от них. Нормальных дипломатических отношений больше не существует.

— Мы теперь на передовой, — добавил Джебб. — Закурите?

— Нет, спасибо. Я не курю.

— Ваш дядя — полковник Джеймс Бретт?

— Да, сэр. Все верно.

— Мы служили с ним в Индии. В тысяча девятьсот девятом, хотите верьте, хотите нет! — Джебб хрипло хохотнул. — Как он?

— На пенсии.

«А судя по вашему загару, вы еще в строю, — подумал Гарри. — Не иначе как индийская полиция».

Мисс Макси поставила чашку и сцепила руки в замок.

— Как вы отнесетесь к предложению поработать на нас? — спросила она.

Гарри вновь ощутил знакомую усталость, охватившую все тело, но и кое-что еще — искру интереса.

— Разумеется, я хочу помочь победить в войне.

— Как по-вашему, вы способны к сложной, ответственной работе? — спросил Джебб. — Честно. Если нет, лучше скажите сразу. Тут нечего стыдиться, — угрюмо добавил он.

Мисс Макси ободряюще улыбнулась.

— Думаю, да, — осторожно ответил Гарри. — Я почти поправился.

— Мы набираем много людей, Гарри, — сказала мисс Макси. — Я ведь могу называть вас Гарри? Одних берем, потому что считаем их подходящими для нашей работы, других — так как они могут предложить нам что-то особенное. Вы были специалистом по современным языкам, когда вступили в армию. Диплом Кембриджа, работа в Королевском колледже до начала войны.

— Да, все так.

Они многое о нем знали.

— Как у вас с испанским? Бегло говорите?

Это был неожиданный вопрос.

— Можно сказать и так.

— Ваша специализация — французская литература?

Гарри нахмурился:

— Да, но я поддерживаю свой испанский. Состою в испанском кружке Кембриджа.

Джебб кивнул:

— Вместе с другими научными сотрудниками в основном? Обсуждаете испанские пьесы и так далее?

— Да.

— Там есть беженцы времен Гражданской войны?

— Один или двое. — Он встретился взглядом с Джеббом. — Наш кружок не политический. У нас негласная договоренность избегать политики.

Джебб положил на стол скрепку, согнутую в какую-то фантастическую загогулину, и открыл свой портфель. Вынул из него картонную папку с диагональным красным крестом на лицевой стороне.

— Я хотел бы напомнить вам тридцать первый год, — сказал он. — Второй курс в Кембридже. Тем летом вы ведь ездили в Испанию? С вашим другом из Руквуда.

Гарри вновь сдвинул брови. Откуда им все это известно?

— Да.

Джебб открыл папку:

— Некий Бернард Пайпер, позднее член Коммунистический партии Британии, отправился в Испанию, чтобы принять участие в Гражданской войне. По сводкам, пропал без вести, вероятно погиб в битве при Хараме в тридцать седьмом.

Джебб вынул фотографию и положил ее на стол. Мужчины в грязной военной форме стояли рядком на голом холме. Берни был в середине, выделялся ростом: светлые волосы коротко обстрижены, по-мальчишески улыбается в камеру.

Гарри глянул на Джебба:

— Снимок сделан в Испании?

— Да. — Суровые маленькие глаза разведчика сузились. — И вы поехали и попытались его найти.

— По просьбе его родных, так как я говорю по-испански.

— Но безуспешно.

— При Хараме погибло десять тысяч человек, — бесстрастно произнес Гарри. — Не всех сосчитали. Берни, вероятно, оказался в братской могиле где-нибудь под Мадридом. Сэр, могу я спросить, откуда у вас эта информация? Думаю, у меня есть право…

— Вообще-то, нет. Но раз вы спрашиваете, у нас есть досье на всех членов коммунистической партии. Раз уж теперь Сталин помог Гитлеру распотрошить Польшу.

Мисс Макси умиротворяюще улыбнулась:

— Никто не связывает вас с ними.

— Надеюсь, что нет, — сухо ответил Гарри.

— Вы придерживаетесь каких-либо политических взглядов?

Такие вопросы в Англии обычно не задают. Они знали многое о его жизни, историю Берни, и это беспокоило Гарри. Он немного поколебался и ответил:

— Думаю, я что-то вроде тори-либерала, если уж как-то себя определять.

— У вас не возникало желания отправиться воевать за Испанскую Республику, как Пайпер? — спросил Джебб. — Поучаствовать в крестовом походе против фашизма?

— Насколько мне известно, до Гражданской войны Испания загнивала в хаосе, и фашисты с коммунистами — те и другие пользовались этим. Я встречался с несколькими русскими в тридцать седьмом. Они были свиньи.

— Наверное, отличное приключение — поехать в Мадрид в разгар Гражданской войны? — весело спросила мисс Макси.

— Я поехал искать своего друга. По просьбе его родных, как уже сказал.

— Вы дружили со школы? — спросил Джебб.

— Вы расспрашивали людей в Руквуде? — Эта мысль разозлила Гарри.

— Да, — ничуть не смутившись, кивнул Джебб.

— Это из-за Берни? — спросил вдруг Гарри, распахнув глаза. — Он жив?

— Наше досье на Бернарда Пайпера закрыто. — Ответ Джебба прозвучал неожиданно мягко. — Насколько нам известно, он погиб при Хараме.

Мисс Макси выпрямила спину:

— Вы должны понять, Гарри, если мы доверим вам работу, нам нужно знать о вас все. Но думаю, тут не будет проблем. — Джебб кивнул, и она продолжила: — По-моему, пора перейти к делу. Обычно мы не спешим сразу погружаться во все с головой, но это вопрос времени. Дело срочное. Нам нужна информация об одном человеке, и мы рассчитываем на вашу помощь. Это может быть очень важно.

Джебб подался вперед:

— Все, что мы вам откроем, строго конфиденциально. Вы понимаете? Вообще, должен предупредить: если что-то из сказанного покинет пределы этой комнаты, у вас будут серьезные проблемы.

Гарри посмотрел ему в глаза:

— Ясно.

— Речь идет не о Бернарде Пайпере, а о другом вашем школьном приятеле, у которого завелись интересные политические связи. — Джебб снова заглянул в портфель и выложил на стол еще одну фотографию.

Это лицо Гарри вовсе не ожидал увидеть. Сэнди Форсайт. Ему теперь уже, наверное, тридцать один, он был на несколько месяцев старше Гарри, но выглядел человеком средних лет. Усы, как у Кларка Гейбла; сильно напомаженные волосы, уже чуть поредевшие, зачесаны со лба назад. Щеки потолстели, на лице появились морщины, но римский нос и тонкие губы остались прежними. Снимок был постановочный: Сэнди улыбался в камеру, как кинозвезда: полузагадочно-полузавлекающе. Красавцем он не был, но на фотографии им казался. Гарри снова поднял взгляд и тихо произнес:

— Я не назвал бы его своим близким другом.

— Вы дружили какое-то время, Гарри, — сказала мисс Макси. — За год до того, как его исключили из школы. После той истории с мистером Тейлором. Мы поговорили с ним, вы понимаете.

— Мистер Тейлор… — Гарри немного замялся. — Как он?

— Теперь хорошо. Не благодаря Форсайту. Но когда его выгнали, вы сохранили хорошие отношения? — Джебб ткнул скрепкой в сторону Гарри. — Это важно.

— Да. На самом деле в Руквуде я был единственным другом Форсайта.

— Я бы не подумала, что у вас много общего, — с улыбкой проговорила мисс Макси.

— У нас и не было, во многом.

— Он был из плохих парней, этот Форсайт. Не вписывался в систему. Но вы не отвернулись от него.

Гарри вздохнул:

— У Сэнди были и хорошие черты. Хотя… — Он помолчал; мисс Макси улыбнулась, подбадривая его. — Иногда я удивлялся, почему он хотел дружить со мной. В то время как большинство из тех, с кем он общался, были плохие парни, если пользоваться вашим определением.

— В этом было что-то сексуальное, Гарри, как вам кажется? — спросила мисс Макси легким и совсем обыденным тоном, точно так же как говорила про бомбы.

Гарри мгновение изумленно смотрел на нее, потом стыдливо рассмеялся:

— Конечно нет.

— Простите, что смутила вас, но такие вещи в школах случаются. Вы понимаете, влюбленности.

— Ничего такого не было.

— После того как Форсайт ушел, вы поддерживали с ним отношения? — спросил Джебб.

— Пару лет мы переписывались. Со временем все реже. У нас осталось мало общего, когда Сэнди покинул Руквуд. — Гарри вздохнул. — Я вообще не понимаю, почему он писал мне так долго. Может, хотел произвести впечатление? Он рассказывал о клубах, девушках и прочем в том же роде.

Джебб кивнул, призывая продолжать.

— В последнем письме он сообщил, что работает на какого-то букмекера в Лондоне. Рассказывал, как они подпаивают лошадей и делают фальшивые ставки, как будто это все шутки.

Однако Гарри помнил и другие стороны Сэнди: прогулки по Даунс в поисках окаменелостей, долгие разговоры. Чего хотят от него эти люди?

— Вы по-прежнему верите в традиционные ценности? — с улыбкой спросила мисс Макси. — Те, что отстаивали в Руквуде?

— Думаю, да. Хотя…

— Что?

— Я удивляюсь, как страна докатилась до такого. — Гарри встретился с ней взглядом. — Мы были не готовы к тому, что случилось во Франции. К поражению.

— Мягкотелые французы не сдюжили, — хмыкнул Джебб.

— Нас тоже вынудили отступить, сэр, — сказал Гарри. — Я был там.

— Вы правы. Мы были плохо подготовлены, — с внезапным чувством проговорила мисс Макси. — Вероятно, в Мюнхене мы вели себя слишком благородно. После Первой мировой мы не думали, что кто-нибудь снова соберется воевать, но теперь знаем, что Гитлер всегда этого хотел. Он не успокоится, пока вся Европа не окажется у него под сапогом. Новые темные века, как называет их Уинстон.

Мгновение стояла тишина, потом Джебб кашлянул:

— Ладно, Гарри. Давайте поговорим об Испании. Когда в прошлом июне Франция пала и Муссолини объявил нам войну, мы ожидали, что Франко последует его примеру. Гитлер выиграл для него Гражданскую, и, разумеется, Франко хотел бы получить Гибралтар. С помощью немцев он может захватить его с берега, и это отрежет нас от Средиземноморья.

— Испания лежит в руинах, — сказал Гарри. — Франко не может затеять новую войну.

— Но он может пустить к себе Гитлера. Дивизионы вермахта стоят на франко-испанской границе. Фашистская партия Испании хочет вступить в войну. — Джебб склонил голову набок. — С другой стороны, большинство генералов-роялистов не доверяют Фаланге и боятся народного восстания в случае вторжения немцев. Они не фашисты, они хотят только побить красных. Ситуация очень подвижная. Франко со дня на день может объявить войну. Люди из нашего посольства в Мадриде живут на чемоданах.

— Франко осторожен, — осмелился заметить Гарри. — Многие считают, он выиграл бы Гражданскую войну быстрее, будь он поотважнее.

— Надеюсь, вы правы, — усмехнулся Джебб. — Сэр Сэмюэль Хор отправился туда посланником с заданием удержать испанцев от войны.

— Я слышал.

— Их экономика разрушена, как вы сказали. Эта слабость — наш козырь, так как Королевский флот до сих пор контролирует на море все, что входит и выходит.

— Блокада.

— К счастью, американцы не вмешиваются. Мы пропускаем достаточно нефти, чтобы жизнь в Испании не замерла. На самом деле немного меньше. И у них случился еще один неурожай. Они пытаются импортировать пшеницу и взять в долг за границей, чтобы заплатить за нее. По нашим сведениям, на фабриках в Барселоне рабочие падают в голодные обмороки.

— Похоже, там сейчас не лучше, чем во времена Гражданской войны. — Гарри покачал головой. — Тяжело им приходится.

— Из Испании доходят всевозможные слухи. Франко ищет любые способы обеспечить экономическую самодостаточность страны, некоторые довольно безумные. В прошлом году один австрийский ученый заявил, что придумал, как изготавливать синтетическую нефть из экстрактов растений, и получил от Франко деньги на развитие производства. Разумеется, это было сплошное надувательство. — Джебб снова хохотнул, смех его напоминал лай. — Потом они сообщили, что обнаружили огромные залежи золота в Бадахосе. Еще одна дикая фантазия. Но теперь до нас доходят разговоры, будто бы в горах неподалеку от Мадрида действительно найдено месторождение золота. Там работает геолог с опытом разведки ископаемых в Южной Африке, некий Альберто Отеро. И испанцы держат все в секрете. Специалисты говорят, с точки зрения геологии такое возможно.

— И Испания станет более независимой от нас?

— У них нет золота, чтобы поддерживать свою валюту. Во время Гражданской войны Сталин вынудил Республику отправить золотой запас в Москву. И оставил его у себя, разумеется, поэтому испанцам крайне сложно покупать что-нибудь на внешнем рынке. В данный момент они пытаются получить экспортные кредиты от нас и от янки.

— Значит, если слухи верны, они станут меньше от нас зависеть?

— Именно. А следовательно, охотнее вступят в войну. Баланс может нарушить что угодно.

— Мы занимаемся эквилибристикой, — добавила мисс Макси. — Сколько ударов кнутом отмерить, сколько предложить пряников. Сколько пропустить муки, сколько нефти.

Джебб кивал.

— Суть в том, Бретт, что Отеро познакомился с представителями режима благодаря Сэнди Форсайту.

— Он в Испании? — Глаза Гарри расширились.

— Да. Не знаю, видели ли вы объявления в газетах пару лет назад про туры на поля сражений Гражданской войны?

— Я их помню. Националисты устраивали такие поездки для англичан. Пропагандистский трюк.

— Форсайт как-то к этому причастен. Поехал в Испанию в качестве сопровождающего. Люди Франко хорошо платили ему. Он там остался, включился в разные бизнес-схемы, некоторые довольно сомнительные, насколько я понимаю. Очевидно, он умный делец, из разряда этаких дерзких. — Джебб презрительно скривил губы, затем пристально взглянул на Гарри. — Сейчас у него завязались контакты с несколькими важными людьми.

Гарри сделал глубокий вдох:

— Могу я спросить, откуда вам все это известно?

Джебб пожал плечами:

— Свои люди работают за пределами нашего посольства. Они платят мелким чиновникам за информацию. В Мадриде полно шпионов, но никто не подобрался близко к Форсайту. У нас нет своих агентов в Фаланге, а Форсайт связан именно с фалангистами в правительстве. Говорят, он умен, сразу почует крысу, если появится какой-нибудь чужак и начнет задавать вопросы.

— Да, — кивнул Гарри. — Сэнди умен.

— Но если в Мадрид приедете вы, — вступила в разговор мисс Макси, — скажем, в качестве переводчика при посольстве, и как будто невзначай столкнетесь с ним в кафе? Так иногда случается в жизни. Возобновите старую дружбу.

— Мы хотим, чтобы вы узнали, чем он занимается, — прямо сказал Джебб. — И может быть, привлекли его на нашу сторону.

Так вот в чем дело. Они хотят, чтобы он шпионил за Сэнди, как мистер Тейлор много лет назад в Руквуде. Гарри посмотрел в окно на голубое небо, в котором, как огромные серые киты, плавали аэростаты воздушного заграждения.

— Что вы об этом думаете? — мягким голосом поинтересовалась мисс Макси.

— Сэнди Форсайт работает на Фалангу. — Гарри покачал головой. — Ему ни к чему зарабатывать деньги. Его отец — епископ.

— Иногда, Гарри, дело не только в политике, но и в азарте. Бывает, они идут рука об руку.

— Верно, — согласился Гарри.

Он вспомнил, как Сэнди после одной из своих запрещенных поездок на скачки, задыхаясь от волнения, влетел в их общий кабинет для занятий, раскрыл ладонь и показал смятую банкноту в пять фунтов: «Смотри, что принесла мне добрая лошадка».

— Работает на Фалангу, — задумчиво повторил Гарри. — По-моему, он всегда был отщепенцем, но, случается, человек поступает против правил и зарабатывает дурную славу, отчего становится еще хуже.

— Мы ничего не имеем против отщепенцев, — сказал Джебб. — Иногда из них получаются прекрасные агенты.

Он рассмеялся с видом знатока. Еще одно воспоминание о Сэнди пришло на ум Гарри — как он со злостью и горечью шепчет через стол в учебном кабинете: «Видишь, какие они! Как держат нас за горло и что сделают, если мы попытаемся вырваться».

— Мне кажется, вам будет интересно сыграть в эту игру. Вот чего мы ждем от вас. Нам не победить в войне, если будем действовать прямо. — Мисс Макси скорбно покачала головой, ее кудри упруго дернулись. — Не против этого врага. Тут не избежать смертей, это вы уже знаете, и, боюсь, обмана тоже.

Она с извиняющимся видом улыбнулась.

Гарри ощутил, как в душе поднимаются противоречивые чувства. Мысль, что он снова посетит Испанию, взволновала и напугала его. В Кембридже он слышал от людей, которые были вынуждены покинуть страну, что ситуация там очень тяжелая. В сюжетах кинохроники показывали, как Франко обращается к исступленным толпам, которые отвечают ему фашистским приветствием, но за этим, по словам диктора за кадром, таится мир доносов и ночных арестов. И посреди всего этого Сэнди Форсайт? Гарри снова взглянул на фотографию и медленно произнес:

— Я не уверен. То есть я не уверен, что справлюсь.

— Мы вас подготовим. Небольшой вводный курс, потому что заинтересованные стороны хотят получить ответ как можно скорее. — Джебб посмотрел на Гарри. — Люди на высшем уровне.

Потенциальному агенту разведки захотелось сбежать, вернуться в Суррей и забыть все это. Но не зря же он провел последние три месяца в борьбе с подобными приступами паники.

— Какого рода курс? — спросил Гарри. — Я не уверен, что смогу обманывать.

— Это проще, чем вы думаете, — подключилась мисс Макси. — Если только верите в то, ради чего лжете, вы будете лгать и обманывать. Не стоит смягчать выражения. Но мы научим вас всем приемам этого темного искусства.

Гарри закусил губу. В комнате повисла долгая пауза.

— Мы не ждем, что вы сразу броситесь в дело, — сказала мисс Макси.

— Хорошо, — после паузы произнес Гарри. — Вероятно, я смогу переубедить Сэнди. Мне не верится, что он фашист.

— Самое трудное предстоит вам вначале, — вновь вступил Джебб, — втереться к нему в доверие. Вот когда вы почувствуете себя странно, возникнут трудности, и вам больше всего будет нужно не углубляться в свои сомнения.

— Да. У Сэнди глаза на затылке.

— Так на чем мы остановимся? — С этими словами мисс Макси повернулась к Джеббу; тот на мгновение замялся, потом кивнул. — Хорошо, — поддержала его мисс Макси.

— Время не ждет, — сказал Джебб. — Сделаем, что нужно, подготовим все для вас. Вам, разумеется, предстоит пройти тщательный медицинский осмотр. Вы сегодня не собираетесь рано лечь спать?

— Нет. Я иду к своему кузену.

Джебб вновь пристально взглянул на Гарри:

— Никаких связей здесь, кроме родственных?

— Нет, — покачал головой Гарри.

Джебб вынул маленький блокнот:

— Номер? — (Гарри продиктовал.) — Завтра вам позвонят. Пожалуйста, никуда не уходите.

— Да, сэр.

Они все встали. Мисс Макси тепло пожала руку Гарри со словами:

— Спасибо вам.

Джебб натянуто улыбнулся:

— Завтра будьте готовы к тревоге. Ожидаются новые налеты. — Он бросил согнутую скрепку в корзину для бумаг.

— Боже мой! — воскликнула мисс Макси. — Это собственность правительства. Вы расточитель, Роджер. — Она еще раз улыбнулась Гарри, отпуская его. — Мы благодарны вам, Гарри. Это может быть очень важно.

Выйдя из гостиной, Гарри ненадолго остановился. В животе у него возникло тяжелое чувство печали. Темное искусство. Что это, черт возьми, значит?! Его передернуло. Он поймал себя на том, что невольно прислушивается, как Сэнди у дверей кабинета директора, — повернулся здоровым ухом к холлу и пытался уловить, о чем говорят Джебб и мисс Макси. Но ничего не различил. Бросив это дело, он направился было к выходу и увидел администратора, который неслышно ступал по пыльному ковру. Гарри нервно улыбнулся и позволил проводить себя на улицу. Он что же, потихоньку привыкает? К чему? Вынюхивать, шпионить, предавать?

Глава 2

Дорога до дома Уилла обычно занимала около часа, но сегодня растянулась на полвечера. Поезд в метро постоянно останавливался, потом снова ехал. На платформах станций сидели, прижавшись друг к другу, люди с лицами цвета молочной сыворотки. Гарри слышал, что некоторые жители Ист-Энда, изгнанные из домов бомбежкой, нашли убежище в подземке.

Гарри размышлял о том, что ему предстоит шпионить за Сэнди Форсайтом, и внутри у него блуждало какое-то тошнотворное недоумение. Он обвел взглядом бледные усталые лица попутчиков. Вероятно, любой из них мог оказаться шпионом. О чем говорит внешность людей? На ум снова и снова приходила фотография: уверенная улыбка Сэнди, усы, как у Кларка Гейбла. Поезд, чуть накренившись, медленно полз по тоннелю.

Именно Руквуд сформировал Гарри как личность. Его отца, адвоката, разорвало в клочья на Сомме, когда сынишке было шесть лет, а мать умерла от гриппа в ту зиму, когда закончилась Первая мировая, как люди стали называть прошлую войну. У Гарри сохранилась свадебная фотография родителей, и он часто смотрел на нее. Его отец в визитке, стоявший у церкви, был очень похож на него: мрачноватый, крепкий и с виду надежный. Он обнимал одной рукой мать Гарри, светловолосую, как кузен Уилл; волнистые локоны падали ей на плечи из-под широкополой эдвардианской шляпы. Оба счастливо улыбались в камеру. Снимок был сделан при ярком солнечном свете и слегка передержан, отчего вокруг фигур образовались гало. Гарри почти не помнил отца и мать, как будто мир на фотографии — это растаявший сон.

После смерти матери он поехал жить к дяде Джеймсу, старшему брату отца, офицеру, раненному в первом сражении 1914 года. Осколок попал дяде в живот, глазу ранение не было заметно, но внутренности постоянно досаждали ему. Эти проблемы усиливали его раздражительность и служили постоянным источником беспокойства для тетушки Эмили, его нервной, чересчур тревожной супруги. Когда Гарри появился в их доме в милой деревушке в Суррее, им обоим еще не было пятидесяти, но уже тогда они выглядели старше своих лет и напоминали суетливых супругов-пенсионеров.

Дядя и тетя были добры к племяннику, однако Гарри всегда чувствовал себя нежеланным гостем в их доме. Сами они детей не имели и, казалось, не знали, как вести себя с ним. Дядя Джеймс хлопал его по плечу, едва не сбивая с ног, и спрашивал от чистого сердца, во что он сегодня играл, а тетя без конца тревожилась о его питании.

Иногда Гарри уезжал к тете Дженни, матери Уилла, которая тяжело переживала смерть сестры и не любила, когда ей напоминали об этой утрате, но племянника баловала, вероятно из чувства вины, отправляла ему посылки с едой и вещами, когда он уезжал в школу.

В детстве Гарри учился дома — его наставником был ушедший на пенсию школьный учитель, дядин знакомый, — а свободное время по большей части проводил, бродя по окрестным лесам. Там он встречался с местными мальчишками, сыновьями фермеров и коновалов. И хотя играл с ними в ковбоев и индейцев, охотился на кроликов, при этом всегда оставался чужаком. «Гарри-барин, — дразнили они его. — Скажи „awful“. Гарри! Or-ful, or-ful».

Однажды летом, когда Гарри вернулся домой с прогулки, дядя Джеймс позвал его в свой кабинет. Мальчику тогда было всего двенадцать. В комнате у окна стоял еще один человек. Солнце било ему в спину, и сперва он казался лишь черным силуэтом в обрамлении пылинок.

— Познакомься с мистером Тейлором, — сказал дядя Джеймс. — Он преподает в моей старой школе. Моей alma mater. Это ведь латынь?

И к удивлению Гарри, дядя нервно засмеялся, как ребенок.

Мужчина подошел и крепко взял Гарри за руку. Он был высокий, худой, одет в темный костюм. Черные волосы поредели, образовав на высоком лбу вдовий мысок; из-за пенсне на мальчика смотрели внимательные серые глаза.

— Здравствуй, Гарри. — Голос прозвучал резко. — Ты как уличный мальчишка.

— Он немного расшалился, — извиняющимся тоном проговорил дядя Джеймс.

— В Руквуде мы быстро приведем тебя в порядок. Хочешь поехать в частную школу, Гарри?

— Не знаю, сэр.

— Твой учитель хорошо отзывается о тебе. Ты любишь регби?

— Я никогда не играл в регби, сэр. Я играю в футбол с мальчиками из деревни.

— Регби намного лучше. Игра джентльменов.

— Твой отец тоже учился в Руквуде, как и я, — вставил дядя Джеймс.

Гарри вскинул взгляд:

— Отец?

— Да. Твой pater, как говорят в Руквуде.

— Тебе известно, что означает «pater», Гарри? — спросил мистер Тейлор.

— Это по-латыни «отец», сэр.

— Очень хорошо. — Мистер Тейлор улыбнулся. — Мальчик способный, Бретт.

Он задал еще несколько вопросов, был довольно дружелюбен, но источал властность, ожидал послушания, и Гарри насторожился. Через некоторое время его отослали из комнаты, а дядя остался разговаривать с мистером Тейлором. Когда дядя Джеймс снова позвал к себе Гарри, гостя уже не было. Он предложил племяннику сесть и посмотрел на него очень серьезно, поглаживая седеющие усы:

— Мы с твоей тетей думаем, что тебе, Гарри, пора отправиться в школу. Это лучше, чем сидеть здесь с парой престарелых чудаков вроде нас. И тебе нужно общаться с мальчиками твоего уровня, а не с деревенскими остолопами.

Гарри понятия не имел, каково это — учиться в частной школе. В его голове возник образ просторного здания, где его ждут, полного света и яркого, как на фотографии родителей.

— Что ты думаешь, Гарри? Хотел бы поехать?

— Да, дядя. Я хочу.

Уилл жил на тихой улице с псевдотюдоровскими особняками. Новое бомбоубежище — длинное низкое бетонное здание, совершенно здесь неуместное, стояло у края газона.

Кузен уже был дома и открыл дверь на звонок Гарри. Переодетый в джемпер с ярким орнаментом, он лучисто улыбался гостю, глядя на него сквозь очки:

— Привет, Гарри! Хорошо добрался?

— Спасибо. — Гарри пожал ему руку. — Как ты, Уилл?

— Держусь, как все. Как твои уши?

— Почти в норме. Одно немного глуховато.

Уилл отвел Гарри в холл. Из кухни, вытирая руки о полотенце, вышла высокая стройная женщина с мышиного цвета волосами и недовольным вытянутым лицом.

— Мюриэль… — Гарри заставил себя тепло улыбнуться. — Как вы?

— Борюсь за жизнь. Не буду жать тебе руку. Я готовила. Думаю, можно пропустить чай, давайте сразу обедать.

— У нас отличный стейк, — подхватил кузен. — Договорились с мясником. Ну давай проходи, тебе нужно умыться.

Гарри останавливался в дальней спальне. Там помещалась большая кровать, туалетный столик украшали несколько безделушек на салфетках.

— Я оставлю тебя, — сказал Уилл. — Умойся и приходи вниз.

Гарри сполоснул лицо над небольшой раковиной и, вытираясь, разглядывал себя в зеркале. Он немного поправился, его крепкое тело от недостатка физической нагрузки в последнее время раздалось, подбородок округлился. Люди говорили, что у него привлекательные черты, хотя сам он всегда считал свое лицо под кудрявыми каштановыми волосами немного широковатым, чтобы его можно было назвать красивым. Вокруг глаз появились новые морщины. Он попытался придать своей физиономии как можно более безразличное выражение. Сможет ли Сэнди прочесть его мысли под такой маской? В школе прятать свои чувства было нормой поведения, эмоции выражали, только сжав челюсти или вскинув бровь. Все присматривались друг к другу, искали мельчайшие признаки задетых чувств. Теперь ему нужно научиться ничего не выдавать мимикой или даже вводить ею в заблуждение. Гарри лег на постель, вспоминая школу и Сэнди Форсайта.

Гарри сразу понравилось в Руквуде. Школа размещалась в здании XVIII века в сельской глубинке Сассекса. Ее основала группа лондонских бизнесменов, которые вели торговые дела за морями и хотели дать образование сыновьям офицеров со своих кораблей. Названия торговых домов отражали их морское прошлое: Роли, Дрейк и Хокинз. Теперь сюда посылали своих отпрысков чиновники и мелкие аристократы, а стипендии на обучение некоторых мальчиков выплачивали из их наследства.

Школа и ее порядки дали Гарри ощущение сопричастности и цели существования. Дисциплина была суровая, но у него не возникало желания нарушать правила, и он редко получал выговоры, тем более наказание палкой. Он успевал по большинству предметов, особенно по французскому и латыни, — языки давались ему легко. Спортивные занятия тоже доставляли удовольствие, больше других нравился крикет с его размеренностью. В последний год учебы Гарри был капитаном юношеской команды.

Иногда он в одиночестве прогуливался по главному холлу, где висели фотографии выпускников каждого года, останавливался и разглядывал снимок 1902-го, с которого на него из двойного ряда стоящих в задеревенелых позах старшеклассников в шапках с кисточками смотрело мальчишеское лицо отца. Тогда он поворачивался к доске за сценой в память о павших в Первой мировой, имена были выбиты золотыми буквами. Читая имя отца, он ощущал, как слезы пощипывают глаза, и быстро смахивал их, чтобы никто не увидел.

В 1925 году, когда в школу поступил Сэнди Форсайт, Гарри перешел в четвертый класс. Хотя мальчики по-прежнему спали в большой общей спальне, с прошлого года у них появились кабинеты для занятий. Ребята размещались по двое-трое в маленьких комнатах с древними стульями и исцарапанными столами. Друзьями Гарри были в основном тихие серьезные ребята, он с удовольствием делил кабинет с Берни Пайпером, одним из тех, кто учился на стипендию.

Пайпер вошел с дороги, не распаковав вещей, и весело бросил:

— …вет, Бретт. Чую, мне мириться с запахом твоих носков еще год.

Отец Берни был бакалейщик в Ист-Энде, и его сын, когда прибыл в Руквуд, говорил как истинный кокни. Постепенно его прононс изменился и стал ближе к протяжному выговору высшего класса, как у остальных, но лондонская гнусавость всегда поначалу давала о себе знать, когда он возвращался в школу после каникул.

— Хорошо отдохнул?

— Немного скучал. Дядя Джеймс почти все время болел. Рад, что вернулся.

— Надо было тебе побатрачить в лабазе моего отца, тогда б узнал, что такое скука.

В дверях появился еще один тип — крепко сбитый парнишка с черными волосами. Он поставил на пол дорогой с виду чемодан и с высокомерной отрешенностью прислонился к дверному косяку.

— Гарри Бретт? — спросил он.

— Да.

— Я Сэнди Форсайт. Новичок. Я в этом кабинете.

Он подтащил к себе чемодан и стоял, глядя на них. Большие карие глаза смотрели пристально, и было в его лице что-то тяжелое.

— Ты откуда? — поинтересовался Берни.

— Брейлдон. В Хартфордшире. Слышал о таком?

— Да, — сказал Гарри. — Вроде хорошая школа.

— Ага. Так говорят.

— Тут неплохо.

— Правда? Я слышал, дисциплина строгая.

— Отходят палкой, только тебя завидят, — согласился Берни.

— А ты откуда? — спросил Форсайт.

— Уоппинг, — гордо ответил Берни. — Я из тех работяг, которых допускает к себе правящий класс.

В прошлом семестре Берни, ко всеобщему неодобрению, называл себя социалистом. Форсайт вскинул брови:

— Могу поспорить, ты вписался гораздо лучше меня.

— О чем ты?

— Я вроде как плохой парень.

Новичок достал из кармана пачку «Голд флейк» и вытянул из нее сигарету. Берни и Гарри посмотрели на открытую дверь.

— В кабинетах нельзя курить, — быстро проговорил Гарри.

— Мы можем закрыть дверь. Хочешь сигарету?

Берни засмеялся:

— Тебя поколотят палкой за курение в здании. Это того не стоит.

— Ладно. — Форсайт широко улыбнулся Берни, обнажая крупные желтые зубы. — Значит, ты красный?

— Я социалист, если ты это имеешь в виду.

Новичок пожал плечами:

— У нас в Брейлдоне был дискуссионный клуб. В прошлом году один из учеников пятого года выступал за коммунизм. Было довольно шумно. — Он хохотнул.

Берни хмыкнул и посмотрел на него с неприязнью.

— Я хотел возглавить дебаты в защиту атеизма, — продолжил мысль Форсайт. — Но мне не позволили. Потому что мой отец — епископ. Куда здесь ходят курить?

— За спортзал, — холодно ответил Берни.

— Тогда ладно. Увидимся позже.

Форсайт встал и вальяжной походкой вышел из кабинета.

— Придурок, — буркнул Берни, когда новичок удалился.

Позже в тот же день Гарри впервые попросили шпионить за Сэнди. Он сидел один в кабинете, когда появился шестерка с сообщением, что мистер Тейлор хочет его видеть.

В том году Тейлор был руководителем их класса. Он имел репутацию сурового борца за дисциплину, и младшие ученики благоговели перед ним. Видя его высокую худую фигуру, шагающую через двор, его привычное строгое выражение лица, Гарри вспоминал тот день, когда Тейлор приехал в дом к дяде Джеймсу. С тех пор они почти не разговаривали.

Мистер Тейлор находился в своем кабинете, комфортабельной комнате с коврами и портретами прежних директоров на стенах; он чтил историю школы. Большой стол был завален работами учеников, сданными на проверку. Учитель стоял рядом со столом в черной мантии и перебирал бумаги:

— А-а-а… Бретт.

Тон у него был сердечный, он махнул длинной рукой, приглашая Гарри войти. Тот остановился перед столом, заложив руки за спину, как полагалось делать. Волосы у Тейлора быстро редели, вдовий мысок теперь превратился в клочок черных волос на круглой лысине.

— Хорошо провели каникулы? Тетя и дядя в порядке?

— Да, сэр.

Мистер Тейлор кивнул:

— Вы в этом году в моем классе. О вас хорошо отзываются, и я рассчитываю на ваш успех.

— Спасибо, сэр.

Учитель снова кивнул:

— Я хотел поговорить с вами о кабинетах. Мы определили в ваш вместо Пайпера нового ученика. Форсайта. Вы с ним уже познакомились?

— Да, сэр. Кажется, Пайпер не знает.

— Ему сообщат. Как вам показался Форсайт?

— Нормально, сэр, — нейтрально ответил Гарри.

— Вы слышали о его отце, епископе?

— Он упоминал его.

— Форсайт прибыл к нам из Брейлдона. Его родители решили, что Руквуд с его репутацией… э-э-э… в плане дисциплины лучше ему подходит. — Тейлор благожелательно улыбнулся, и на его впалых щеках появились глубокие складки. — Я говорю с вами доверительно. Вы серьезный молодой человек, Бретт. Мы считаем, когда-нибудь вы прекрасно себя проявите. Присматривайте за Форсайтом, хорошо? — Он помолчал. — Не давайте ему сбиться с пути.

Гарри быстро глянул на мистера Тейлора. Это было странное замечание — одна из тех заученных двусмысленностей, которые учителя использовали все чаще по мере взросления учеников, ожидая, что те все поймут. Официально не одобрялось, чтобы мальчики ябедничали, но Гарри знал, что у многих учителей есть «свои люди», информаторы, среди учеников. Не на это ли намекает Тейлор? Просьба вызвала у него инстинктивное отвращение, от одной мысли стало тошно.

— Я, конечно же, покажу ему тут все, сэр, — осторожно ответил Гарри.

Тейлор пристально посмотрел на него:

— И дайте мне знать, если возникнут проблемы. Просто шепните потихоньку. Мы хотим помочь Форсайту развиваться в правильном направлении. Это важно для его отца.

Тут уже сомнений у Гарри не осталось. Он ничего не сказал. Мистер Тейлор слегка нахмурился.

Потом случилось невероятное. Краем глаза Гарри приметил, как на учительском столе среди бумаг закопошилось что-то маленькое. Тейлор вдруг вскрикнул и отскочил. К изумлению Гарри, он весь скривился и отвел глаза от толстого домового паука, который семенил по сукну. Восьминогий гость остановился на учебнике латыни и замер.

Тейлор повернулся к Гарри. Лицо у него покраснело. Он на миг метнул взгляд в сторону стола и тут же отвел глаза с содроганием:

— Бретт, уберите эту тварь! Прошу вас! — В голосе учителя звучала мольба.

Гарри удивился, но послушно вынул платок и потянулся к пауку, взял его и спокойно держал в руке.

— Ах, благодарю вас, Бретт. — Тейлор сглотнул. — Я… ах… В наших кабинетах не должно быть таких… э-э-э… арахнид. Они распространяют болезни. Убейте его, пожалуйста, убейте.

Гарри замялся, потом раздавил паука между большим и указательным пальцем. Раздался едва слышный щелчок, отчего мальчик поморщился.

— Теперь избавьтесь от него.

Мгновение глаза Тейлора за пенсне в золотой оправе казались почти безумными.

— И никому не говорите об этом. Вы поняли? Можете идти, — сухо добавил он.

В доме Уилла суп на столе был консервированный, в нем плавали тяжелые водянистые овощи. Подавая его, Мюриэль извинялась:

— У меня не было времени готовить, простите. Конечно, теперь никто не помогает мне по хозяйству. Приходится самой стряпать, следить за детьми, продовольственными книжками, за всем.

Она откинула с лица выбившуюся прядь и с вызовом взглянула на Гарри. Дети Уилла и Мюриэль, худенький темноволосый девятилетний мальчик и маленькая шестилетняя девочка, с интересом наблюдали за ним.

— Должно быть, это нелегко, — серьезно ответил Гарри. — Но суп вкусный.

— Он восхитительный! — провозгласил малыш Рональд.

Его мать вздохнула. Гарри не понимал, зачем Мюриэль завела детей — вероятно, считала, что так нужно.

— Как работа? — спросил он кузена, чтобы нарушить тишину.

Уилл был сотрудником МИДа из отдела Ближнего Востока. Глаза его из-за толстых стекол очков глядели озабоченно.

— Могут быть проблемы в Персии, шах склоняется к Гитлеру. Как прошла твоя встреча? — спросил Уилл с преувеличенной небрежностью.

Несколько дней назад он позвонил Гарри и сказал, что какие-то люди связались с МИДом, поговорили с ним и пообещали связаться с Гарри, но сам не знал, о чем пойдет речь. По тому, как Уилл вел себя сейчас, Гарри догадался, что кузен понимает, кто были «эти люди». Он даже подумал: вдруг Уилл упомянул в своей конторе двоюродного брата, который учился в Руквуде и владеет испанским, а кто-нибудь передал информацию сотрудникам Джебба. Или где-то существует огромная система досье на граждан, с которой сверяются шпионы?

Гарри едва не выпалил, что они хотят отправить его в Мадрид, но вспомнил, что должен молчать.

— Похоже, у них есть для меня работа. Придется поехать за границу. Но дело секретное.

— Неосторожное слово может стоить жизни, — важно проговорила девочка.

— Сиди тихо, Прю, — оборвала ее Мюриэль. — Ешь суп.

Гарри утешительно улыбнулся малышке:

— Ничего опасного. Не как во Франции.

— Вы убили много немцев во Франции? — встрял Ронни.

Мюриэль со звоном положила ложку на тарелку:

— Я говорила тебе не задавать подобных вопросов.

— Нет, Ронни, — сказал Гарри. — А вот они убили много наших солдат.

— Мы ведь отплатим им за это? И за бомбы?

Мюриэль тяжело вздохнула. Уилл повернулся к сыну:

— Ронни, я говорил тебе, что встречался с Риббентропом?

— Вау! Ты видел его? Надо было его убить!

— Мы тогда еще не воевали, Ронни. Он был просто послом Германии. И всегда говорил не то, что надо. Брикендроп[2], так мы называли его.

— Какой он?

— Глупый. Его сын учился в Итоне. Однажды Риббентроп приехал навестить его в школу, остановился во дворе, поднял руку и закричал: «Хайль Гитлер!»

— Фу! — сказал Ронни. — Это не сошло бы ему в Руквуде. Я хочу поехать в Руквуд в следующем году. Вы знали об этом, дядя Гарри?

— Если мы сможем позволить себе плату, Ронни, тогда посмотрим.

— И если Руквуд уцелеет, — вдруг сказала Мюриэль. — Если его не реквизируют и не взорвут.

Гарри с Уиллом уставились на нее. Она вытерла рот платком и встала:

— Пойду принесу стейки. А то они засохнут, пока стоят под грилем. — Она взглянула на мужа. — Чем займемся вечером?

— В убежище не пойдем, если не завоют сирены, — ответил тот.

Мюриэль вышла из комнаты. Прю напряглась. Гарри заметил, как крепко девочка сжала медвежонка, сидевшего у нее на коленях. Уилл вздохнул:

— Когда начались налеты, мы стали спускаться в бомбоубежище после обеда. Но некоторые люди там… ну… они немного простоваты, и Мюриэль их не любит, да и вообще там неуютно. Прю пугается. Мы остаемся дома, пока не подаст голос Воющий Винни. — Он снова вздохнул и посмотрел через французское окно в сад позади дома: сумерки сгущались, переходя в ночь, вставала яркая полная луна. — Это луна бомбардировщиков. Ты иди, если хочешь.

— Ничего, — отозвался Гарри. — Я останусь с вами.

Деревня его дяди располагалась на пути бомбардировщиков от Ла-Манша к Лондону. Сирены часто включались, когда над ней пролетали самолеты, но у немцев была другая цель. Гарри ненавидел кружащийся рев Воющего Винни. Он напоминал ему звук пикирующих бомбардировщиков: когда он впервые приехал домой после Дюнкерка, то скрежетал зубами и сжимал кулаки, так что пальцы белели, пока не прекращался вой сирен.

— Если ночью будет налет, мы встанем и пойдем в убежище, — сказал Уилл. — Оно сразу за дорогой.

— Да, я видел.

— Это нелегко. Десять дней бомбежек страшно нас вымотали, и бог знает сколько еще это будет продолжаться. Мюриэль подумывает, не увезти ли детей в деревню.

Уилл встал и задернул плотные шторы. В кухне что-то разбилось, последовал сердитый крик.

— Пойду помогу Мюриэль, — сказал Уилл и поспешно вышел.

Сирены завыли в час ночи. Сначала в Вестминстере, потом захватили другие районы; стонущий рев рябью разносился по окраинам. Гарри очнулся от сна, в котором бежал по улицам Мадрида, перескакивал из бара в магазин, из магазина в бар, спрашивал, видел ли кто-нибудь его друга Берни, но говорил по-английски, а не по-испански, и никто не понимал его. Он подпрыгнул и мигом оделся — армейская наука. Голова работала ясно, никакой паники. Гарри удивился, почему во сне искал Берни, а не Сэнди. В десять звонили из МИДа, дали адрес в Суррее и попросили явиться туда завтра.

Гарри чуть приоткрыл штору. Темные человеческие фигуры в свете луны перебегали дорогу и прятались в укрытие. Огромный прожектор пронзал лучом небо, на сколько хватало глаз.

Спустившись, Гарри увидел, что свет в холле зажжен и там стоит Ронни, в пижаме и халате.

— Прю плачет, — сказал он. — Она не хочет идти.

Мальчик посмотрел на открытую дверь родительской спальни. Оттуда доносилось громкое испуганное всхлипывание ребенка.

Даже сейчас, при вое сирен, Гарри не хотелось вторгаться в спальню Уилла и Мюриэль, но он заставил себя войти. Они оба тоже были в халатах. Мюриэль сидела на постели, волосы накручены на бигуди. Она качала на руках плачущую дочь и утешительно сюсюкала. Гарри даже не думал, что она способна на такую мягкость. В опущенной руке малышка сжимала медвежонка. Уилл стоял и неуверенно смотрел на жену и дочь, его жидкие волосы вздыбились, очки косо сидели на носу, он казался самым растрепанным. Сирена не смолкала. Гарри ощутил дрожь в ногах.

— Нам нужно идти, — быстро сказал он.

Мюриэль подняла взгляд:

— Кто, черт побери, тебя спрашивал?!

— Прю не хочет идти в укрытие, — тихо объяснил Уилл.

— Там темно, — сквозь плач проговорила девочка. — Там так темно, пожалуйста, разрешите мне остаться дома!

Гарри подошел и взял Мюриэль за костлявый локоть. Так сделал капрал на пляже, после того как разорвалась бомба, — взял Гарри за локоть и мягко проводил в лодку. Мюриэль изумленно поглядела на него.

— Нам пора идти. Бомбардировщики на подходе. Уилл, нужно их поднять.

Кузен взял жену за другую руку, и они осторожно поставили ее на ноги. Прю спрятала лицо на груди матери, все всхлипывая и крепко сжимая в руках медвежонка. Его стеклянные глаза глупо вылупились на Гарри.

— Хорошо-хорошо, я сама пойду, — резко сказала Мюриэль.

Мужчины отпустили ее. Ронни затопал вниз по лестнице, остальные пошли следом. Мальчик выключил свет и открыл входную дверь.

Странно ночью в Лондоне, не освещенном уличными фонарями. Снаружи уже никого не было, впереди за дорогой в свете луны вырисовывались очертания убежища. Вдалеке слышались выстрелы зенитных орудий и чего-то еще, низкое тяжелое гудение доносилось с юга.

— Черт, они летят сюда! — Уилл вдруг растерялся. — Но они ведь летят к докам, к докам.

— Может, сбились с курса, — отозвался Гарри.

«Или хотят ударить по гражданским для острастки», — подумал он.

Ноги у него перестали трястись. Нужно было взять ответственность на себя.

— Пошли! — скомандовал он. — Переходим дорогу.

Они побежали, но Мюриэль не поспевала, двигаясь медленно из-за дочки. Посреди дороги Уилл развернулся, чтобы помочь ей, поскользнулся и с криком упал. Ронни, бежавший впереди, замер и оглянулся.

— Уилл, вставай! — истерически завопила Мюриэль.

Он попытался подняться, но шлепнулся на спину. Прю, не выпускавшая из рук медвежонка, громко заплакала. Гарри присел рядом с Уиллом.

— Я подвернул лодыжку, — сказал тот, его лицо было искажено болью и страхом. — Оставь меня, отведи их в укрытие.

За спиной у Гарри стояла Мюриэль с оравшей во все горло Прю на руках. Жена Уилла изрыгала проклятия, каких Гарри не ожидал от нее услышать:

— Чертов гребаный ублюдок этот Гитлер, о боже правый!

Сирены все завывали. Самолеты были почти над головой. Гарри услышал нарастающий визг бомб, а затем — внезапный громкий удар. В нескольких улицах от них взметнулась яркая вспышка, его халат на миг обдало жаром. Это было так похоже на Дюнкерк. Ноги снова затряслись, во рту появился сухой едкий привкус, но в голове сохранялась ясность. Нужно поднять Уилла.

Снова раздались визг, грохот, на этот раз ближе, земля вздрогнула от взрывов. Мюриэль перестала ругаться и замерла на месте с широко открытыми глазами и разинутым ртом. Она согнула худое, одетое в халат тело, чтобы прикрыть плачущую дочь. Гарри взял ее за плечо, заглянул в испуганные глаза, заговорил медленно и отчетливо:

— Ты должна увести Прю в укрытие, Мюриэль. Ну же. Видишь, там Ронни, он не знает, что делать. Ты должна увести их внутрь. Я приведу Уилла.

Глаза Мюриэль ожили. Она не сказала ни слова, развернулась и быстро пошла к убежищу, протягивая свободную руку Ронни. Гарри наклонился и взял Уилла под локоть:

— Давай, старик, поднимайся. Поставь на землю здоровую ногу, обопрись на нее.

Он поднял кузена, и тут снова раздался оглушительный грохот, уже совсем рядом, на соседней улице. Новая желтая вспышка — и ударная волна едва не сбила их обоих с ног, но Гарри, обхватив рукой Уилла, умудрился поддержать его. В больном ухе теперь давило и ныло. Уилл привалился к брату и поскакал на здоровой ноге, улыбаясь сквозь сжатые зубы.

— Только не вздумай взлететь на воздух, — сказал он, — разведчики придут в ярость!

«Значит, он догадался, кто приглашал меня на работу», — подумал Гарри.

Упало еще несколько бомб, желтые вспышки освещали дорогу, но теперь они, похоже, удалялись.

Кто-то следил за Гарри и Уиллом из укрытия, держа дверь чуть приоткрытой. К ним протянулись чьи-то руки, подхватили Уилла, и Гарри вместе со своим раненым кузеном ввалился в набитую людьми темноту. Гарри проводили к месту, где можно было сесть. Он оказался рядом с Мюриэль. В темноте различал ее худую фигурку, склонившуюся над Прю. Девочка всхлипывала. Ронни тоже прижался к матери.

— Прости, Гарри, — тихо сказала она. — Я просто не могу больше этого выносить. Мои дети… Каждый день я думаю о том, что может с ними случиться. Все время, все время.

— Ничего, — ответил он. — Это ничего.

— Прости, я расклеилась. Ты нам помог.

Она подняла руку, хотела погладить Гарри по плечу, но опустила ее, будто ей это было не по силам.

Гарри прислонил гудящую голову к шершавой бетонной стене. Он помог им, взял ситуацию под контроль, он не развалился на куски, как несколько месяцев назад.

Он помнил, как впервые увидел пляж в Дюнкерке, как шел по песчаной дюне, а потом показались бесконечные черные колонны людей, змеями уходившие в усеянную кораблями воду. Суда были самые разные — рядом с прогулочным пароходом качался на волнах минный тральщик. Некоторые, подбитые, дымились, над головой ревели немецкие бомбардировщики, с пронзительным воем пикировали и сбрасывали бомбы на корабли и на людей. Бегство происходило так быстро, так хаотично, ужас и стыд были почти невыносимы. Гарри приказали построить людей на пляже для эвакуации. Сидя в бомбоубежище, он снова ощутил тупое чувство стыда, охватившее его тогда, осознание полного поражения.

Мюриэль что-то пробормотала. Она сидела со стороны его глуховатого уха, и Гарри повернулся к ней:

— Что?

— Как ты? Тебя всего трясет. — В ее голосе слышалась дрожь.

Гарри открыл глаза. В полумраке тут и там светились красные огоньки сигарет. Люди сидели тихо, прислушивались к происходящему снаружи.

— Да. Просто… Все это напомнило мне… эвакуацию.

— Понимаю, — тихо сказала Мюриэль.

— Думаю, они улетели, — произнес кто-то.

Дверь приоткрылась, и человек выглянул наружу. Поток свежего воздуха прорезал завесу запахов пота и мочи.

— Ну и вонь тут, — пробормотала Мюриэль. — Вот почему я не люблю сюда ходить, не могу выносить этого.

— Иногда люди не могут удержаться. Это от страха.

— Да, наверное. — Голос Мюриэль смягчился.

Гарри хотелось разглядеть ее лицо.

— Все в порядке? — спросил он.

— Отлично, — ответил Уилл, сидевший по другую руку от Мюриэль. — Славная работа, Гарри. Спасибо, старик.

— А солдаты тоже… не могли удержаться? — спросила Мюриэль. — Во Франции? Там, наверное, было так страшно.

— Да. Случалось.

Гарри припомнил запах, которым на него дохнуло, когда он приблизился к строю мужчин на пляже. Они не мылись много дней. В ушах у него прозвучал голос сержанта Томлинсона:

— Нам повезло, теперь приходят маленькие корабли, и дело идет быстрее. А некоторые бедолаги проторчали тут три дня.

Сержант был крупный светловолосый мужчина с посеревшим от усталости лицом. Он кивнул в сторону моря и покачал головой:

— Гляньте на этих глупых пидоров, щас они опрокинут лодку.

Гарри проследил за его взглядом до головы очереди. Люди там стояли по грудь в холодных водах Ла-Манша. Самые первые забивались в рыболовецкий шмак, который сильно кренился под их весом.

— Нам лучше спуститься, — заметил Гарри.

Томлинсон кивнул, и они зашагали по берегу. Рыбаки пытались увещевать лезущих на борт солдат.

— Хорошо хоть что-то осталось от дисциплины, — сказал Гарри.

Томлинсон повернулся к нему, однако ответ заглушил визг пикирующего бомбардировщика прямо над головой, который перекрывал более тонкий звук падающих бомб. Потом раздался рев, от которого у Гарри едва не лопнула голова, — его оторвало от земли и засыпало фонтаном покрасневшего песка.

— И он исчез, — громко произнес Гарри. — Остались одни ошметки. Куски.

— Прости, что? — озадаченно спросила Мюриэль.

Гарри зажмурился, пытаясь прогнать из головы картинку.

— Ничего, Мюриэль. Все хорошо, прости.

Он почувствовал, как женщина нащупала и сжала его руку. Ладонь Мюриэль была жесткой, сухой, загрубевшей от работы. Гарри сморгнул слезы.

— Сегодня мы ведь справились? — спросил он.

— Да, благодаря тебе.

Послышался переливчатый сигнал отбоя воздушной тревоги. Все бомбоубежище разом выдохнуло и расслабилось. Дверь открылась настежь, и в проеме на фоне звездного неба, подсвеченного заревом пожаров, нарисовалась фигура старшего по укрытию.

— Народ, они улетели, — сказал он. — Можно расходиться по домам.

Глава 3

Самолет покинул Кройдон на заре. Гарри привезли сюда прямо из тренировочного центра Секретной разведывательной службы. Он еще ни разу в жизни не летал. Это был обычный гражданский рейс, которым перемещались к месту назначения английские и испанские бизнесмены. Они бойко переговаривались между собой, в основном о том, какие трудности создала война для торговли, пока самолет парил над Атлантикой, прежде чем повернуть на юг, огибая оккупированную немцами Францию. Гарри на миг испугался, когда самолет оторвался от земли, и вдруг понял, что железнодорожные пути внизу стали меньше, чем в игрушечном наборе Ронни. Однако это прошло, стоило им попасть в толщу облаков, залепивших иллюминатор серым туманом. Облака и монотонное гудение моторов — ничего не менялось. Гарри откинулся на спинку кресла и стал думать о пройденном тренинге — трех неделях занятий. А сегодня его посадили в машину и отвезли в аэропорт.

Наутро после бомбардировки Гарри доставили из Лондона в поместье в Суррее, где он и провел все это время. Как оно называлось и где оно находилось, он так никогда и не узнал. Викторианская краснокирпичная громада, особое расположение комнат, голые полы без ковров и какой-то трудноопределимый запах наводили Гарри на мысль, что здесь когда-то помещалась школа.

Занятия с ним проводили в основном довольно молодые люди. В них замечались некое нетерпение и азарт, быстрота реакции и энергия, благодаря которым они завладевали вниманием, приковывали к себе взгляды, перехватывали инициативу в беседе. Иногда они до странности напоминали Гарри неутомимых торгашей. Его обучали основам шпионажа: способам передачи информации, определения слежки, получения сообщения, если ты в бегах. Нет, с ним, конечно, ничего подобного не случится, заверяли наставники, — он под дипломатической защитой, это полезный побочный продукт его прикрытия.

От общего перешли к частному: как вести себя с Сэнди Форсайтом. Ему предложили сыграть в ролевую игру, Сэнди изображал бывший полицейский из Кении. Подозрительный Сэнди сомневался в истории Гарри; пьяный и враждебный Сэнди спрашивал, за каким чертом явился сюда он, Бретт, и заявлял, что всегда его ненавидел; еще один Сэнди сам был шпионом, работал на фашистов.

— Вы не знаете, как он на вас отреагирует, и должны быть готовы к любому развитию событий, — сказал полисмен. — Вам нужно подстраиваться под его настроение, понимать его мысли и чувства.

Свою историю ему следует излагать без малейшего противоречия, говорили они, так, что комар носа не подточит. Это не составляло труда. Гарри мог быть абсолютно честен, рассказывая о своей жизни до того момента, как Уилл принял телефонный звонок из МИДа. В качестве прикрытия выдумали объяснение — мол, ему позвонили в поисках переводчика взамен работавшего в Мадриде сотрудника, которому внезапно пришлось уехать. Скоро он выучил все это назубок, но ему говорили, что все равно есть проблема. Не с лицом, а с голосом: в нем слышалась неуверенность, почти неохота, когда он рассказывал, почему приехал. Такой ловкач, каким казался Форсайт, мог сразу разгадать обман. Гарри работал над этим и через некоторое время удовлетворил своих наставников.

— Разумеется, — заметил полисмен, — любую странность в тоне можно объяснить легкой тугоухостью, которая сказывается на голосе. Сыграйте на этом и расскажите о приступах паники после Дюнкерка.

— Но это в прошлом, — удивился Гарри, — у меня давно не случалось приступов паники.

— Но вы же помните, как это было? Сумели побороть их, но иногда ощущаете приближение этого неконтролируемого ужаса. — Полисмен заглянул в лежавшую у него на коленях папку; у Гарри теперь имелось собственное досье в кожаной папке с красным крестом и надписью «секретно». — Что ж, разыграйте это… секундное замешательство, как будто делаете паузу, прежде чем спросить его о чем-то. Это пойдет вам на пользу. Даст время подумать, а в его голове закрепится идея, что вы инвалид и опасаться вас нечего.

Информация о приступах паники поступила — Гарри это понял — от одной странной женщины, которая как-то раз его опрашивала. Она не объяснила, чем занимается, но Гарри догадался, что эта особа — психиатр. Ей тоже была присуща некая шпионская нетерпеливость. Ее голубые глаза смотрели так пронзительно, что Гарри на миг опешил. Женщина пожала ему руку и бодро предложила сесть за маленький стол.

— Мне нужно задать вам несколько личных вопросов, Гарри. Могу я называть вас Гарри?

— Да… а…

— Мисс Кейн. Зовите меня мисс Кейн. Вы, кажется, вели правильную жизнь, Гарри. Не то что некоторые чудаки, которые у нас здесь появляются, могу вам сказать. — Она засмеялась.

— Полагаю, что да. Обычную жизнь.

— Вы потеряли обоих родителей в очень юном возрасте, это наверняка было нелегко. Вас передавали от одних дяди с тетей к другим, а оттуда в пансион.

Гарри внезапно разозлился:

— Мои дядя с тетей всегда были добры ко мне. И в школе мне нравилось. Это была частная школа Руквуд, а не пансион.

Мисс Кейн насмешливо взглянула на него:

— Есть разница?

— Да, есть. — Гарри сам удивился внезапной горячности своего голоса. — «Пансион» звучит так, будто вас там оставили, лишь бы отвязаться. Руквуд — это частная школа, сообщество, оно формирует человека.

Мисс Кейн все еще улыбалась, но ответ ее был жесток:

— И все же не так, как двое любящих родителей, согласны?

Гнев в сердце Гарри сменился усталостью. Он опустил взгляд:

— Приходится мириться с обстоятельствами и извлекать из ситуации лучшее. Не сдаваться.

— В одиночку? У вас есть девушка? Или кто-нибудь?

Гарри нахмурился, размышляя, не начнет ли она делать сомнительного свойства предположения насчет его сексуальной жизни, как мисс Макси.

— Сейчас нет. В Кембридже был кое-кто, но ничего не вышло.

— Почему?

— Мы с Лорой устали друг от друга, мисс Кейн. Никакой драмы.

Она сменила тему:

— А после Дюнкерка? После контузии, когда вы столкнулись с паническими атаками, когда вас пугали громкие звуки. Вы решили, что тоже не будете сдаваться?

— Да, хотя больше не был солдатом. И не буду.

— Вас это злит?

Он взглянул на нее:

— А вас бы не злило?

Мисс Кейн укоризненно склонила голову набок:

— Мы сейчас говорим о вас, Гарри.

— Да, я решил бороться дальше, — вздохнул он.

— Было ли у вас искушение отойти в сторону? Сослаться на то, что вы инвалид?

Гарри снова посмотрел на нее. Боже, а она соображает!

— Да, да, думаю, было. Но я не поддался. Сперва стал гулять по территории госпиталя, потом переходить дорогу, потом отправился в город. Становилось легче. Я не так сильно пострадал, как некоторые бедолаги.

— Должно быть, вы набрались храбрости, побороли страх, раз помогли семье своего кузена во время бомбежки ночью накануне приезда сюда.

— Ты или борешься, или сдаешься. Таковы наши дни. Даже когда все, что принимал как само собой разумеющееся, во что верил, вдруг пошло прахом. — Гарри издал протяжный вздох. — Думаю, картина всеобщего бегства с пляжа, этот хаос повлияли на меня не меньше, чем снаряд, который едва со мной не покончил.

— Но дальше бороться вам придется в одиночестве.

Голос мисс Кейн внезапно смягчился. Гарри ощутил, что глаза у него наполняются слезами. Он вдруг сказал, сам того не желая:

— Той ночью в укрытии все было так странно. Мюриэль, жена Уилла, взяла меня за руку. Мы с ней никогда не ладили, мне казалось, она недолюбливает меня, но она взяла мою руку. И все же…

— Что?

— У меня пересохло в горле. Было холодно. И грустно.

— Вероятно, вам хотелось, чтобы это была не Мюриэль.

Он поднял глаза на нее и удивленно произнес:

— Да, вы правы. Но я не знаю, чью руку я хотел бы почувствовать на своей.

— Нам всем нужна чья-то рука.

— Неужели? — Гарри принужденно рассмеялся. — Мы далеко уклонились от моей задачи.

Мисс Кейн кивнула:

— Я просто хочу получше узнать вас, Гарри, просто получше узнать.

Из задумчивости Гарри вывел резкий крен самолета. Он схватился за подлокотники кресла и глянул в иллюминатор, потом пригнулся к нему. Они вышли из облаков и летели над землей. Испания. Гарри смотрел вниз, на пейзажи Кастилии — желто-коричневое море, испещренное крошечными заплатками зеленых полей. Самолет, делая вираж, снижался; стали видны пустые белые дороги, дома с красными черепичными крышами, тут и там — руины времен Гражданской войны. Пилот объявил, что они скоро приземлятся в аэропорту Барахас, и через несколько минут самолет уже катил по взлетно-посадочной полосе. Моторы заглушили, и Гарри оказался на земле Испании. Его охватила смесь радостного возбуждения и страха; до конца не верилось, что он снова в Мадриде.

В иллюминатор Гарри разглядел человек шесть сотрудников Гражданской гвардии[3] в уже знакомой ему темно-зеленой форме, которые стояли у здания аэропорта и смотрели на взлетную полосу. На поясе у них висела желтая кобура. Они до сих пор носили свои жуткие архаичные кожаные шапки с двумя маленькими крылышками сзади, черные и блестящие, как жесткие надкрылья жуков. В 1931 году, когда Гарри впервые приехал в Испанию, эти гвардейцы, давние сторонники правых, находились под угрозой со стороны Республики, и на их суровых лицах были написаны злость и страх. Вернувшись в 1937-м, во время Гражданской войны, он их не увидел. Теперь же они появились вновь, и Гарри ощутил сухость во рту, глядя на их холодные, мрачно-спокойные лица.

Он присоединился к пассажирам, которые направились к выходу. Тяжелая жара навалилась на него, как только он спустился по трапу и встал в хвосте змеящейся очереди, пересекавшей аэродром. Здание аэропорта представляло собой не более чем бетонный ангар, краска на стенах отслаивалась. К ним подошел один из гвардейцев и встал рядом.

— Por allí, por allí[4], — настойчиво повторял он, указывая на дверь с табличкой «Inmigración».

У Гарри был дипломатический паспорт, и его пропустили быстро, на чемоданы поставили мелом кресты, даже не взглянув. Он обвел глазами пустой холл при входе. Тут слабо пахло дезинфицирующим средством, какой-то тошнотворной дрянью, которую всегда используют в Испании.

Человек, одиноко стоявший у колонны и читавший газету, махнул ему рукой и подошел:

— Гарри Бретт? Саймон Толхерст из посольства. Как долетели?

Он был примерно одного возраста с Гарри, высокий, красивый, нетерпеливо-дружелюбный. И сложения был схожего — крепость тела переходила в полноту, хотя у человека из посольства этот процесс зашел дальше.

— Отлично. Почти всю дорогу было облачно, но не слишком трясло.

Гарри заметил на Толхерсте итонский галстук, яркие цвета не сочетались с льняным пиджаком.

— Я отвезу вас в посольство, дорога займет около часа. Мы не пользуемся услугами водителей-испанцев — все они шпионы правительства. — Он засмеялся и понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Эти ребята так оттягивают назад уши, чтобы подслушать разговор, что ты только думаешь, как бы они не сошлись у них на затылке. Это так заметно.

Толхерст вывел Гарри на улицу, на солнце, и помог загрузить чемодан в багажник отполированного до блеска старого «форда». Аэропорт находился за городом в окружении полей. Гарри стоял и смотрел на суровый пейзаж в коричневых тонах. По другую сторону дороги он увидел крестьянина, который на двух тощих быках вспахивал стерню деревянным плугом, как делали его предки во времена римлян. Вдалеке на фоне ярко-голубого неба вырисовывались налезавшие друг на друга пики горного хребта Гвадаррама; они поблескивали сквозь поднимавшееся со склонов марево. Гарри почувствовал, как у него на лбу выступает пот.

— Жарковато для октября, — сказал он.

— Было чертовски знойное лето. Урожай сняли совсем скудный, теперь они тревожатся по поводу ситуации с продовольствием. Это может сыграть нам на руку — у испанцев поубавится охоты ввязываться в войну. Но пора ехать. У вас назначена встреча с послом.

Толхерст вырулил на пустую дорогу, вдоль которой росли пыльные тополя. Листья у них были желтые по краям и напоминали факелы.

— Давно вы в Испании? — спросил Гарри.

— Четыре месяца. Приехал, когда увеличили штат посольства и прислали сюда сэра Сэма. До того был на Кубе. Там гораздо легче. Веселее. — Толхерст покачал головой. — А это, боюсь, ужасная страна. Вы же тут бывали раньше?

— До Гражданской войны, потом совсем недолго во время. Оба раза в Мадриде.

Толхерст снова покачал головой:

— Теперь это довольно мрачное место.

Пока ехали по каменистой, ухабистой дороге, вели разговор о немецких налетах, соглашались, что Гитлер на время оставил свои планы вторжения. Толхерст спросил Гарри, в какой школе тот учился.

— В Руквуде? Кажется, хорошее место. Вот было время, — задумчиво добавил он.

— Да, — печально улыбнулся Гарри.

Он озирал сельскую округу. В пейзаже наблюдалась какая-то необычная пустота. Мимо лишь раз проехал крестьянин на повозке, которую тянул осел, да еще встретился направлявшийся на север армейский грузовик. Из кузова на них безучастно смотрели усталые молодые солдаты. Деревни тоже были безлюдны. Наступило время сиесты, но в прежние дни на улицах все равно встречались бы редкие прохожие. Теперь исчезли даже вездесущие тощие собаки, лишь несколько кур что-то клевали у запертых дверей. На одной деревенской площади на потрескавшихся, давно не крашенных стенах висели плакаты с изображением Франко: руки уверенно сложены на груди, улыбающееся лицо с двойным подбородком смотрит вдаль. ¡HASTA EL FUTURO! Навстречу будущему! Гарри тяжело вздохнул. Эти плакаты были наклеены поверх старых, обтрепанные края которых торчали снизу. Он узнал наполовину скрытый прежний девиз: ¡NO PASARÁN! Они не пройдут! Но они прошли.

Затем машина покатила по богатым северным пригородам Мадрида. По виду элегантных домов могло показаться, что Гражданской войны вообще не было.

— Посол живет здесь? — спросил Гарри.

— Нет, сэр Сэм живет на Кастельяне. — Толхерст рассмеялся. — Это немного неудобно, вообще-то. Так как его сосед — германский посол.

Гарри повернулся к водителю с раскрытым ртом:

— Но мы же воюем!

— Испания — «невоюющее» государство. Но кишит немцами. Эти мрази повсюду. Здесь самое большое в мире германское посольство. Мы с ними, конечно, не разговариваем.

— Но как же наш посол оказался рядом с немецким?

— Свободны были только просторные дома. Сэр Сэм шутит, что сердито смотрит на фон Шторера поверх садовой ограды.

Они въехали в центр города. Большинство домов стояли облупившиеся и еще больше обветшали с тех пор, как Гарри их видел, хотя когда-то, скорее всего, поражали великолепием. Повсюду висели плакаты Франко и символы Фаланги — двойное ярмо и пучок стрел. Многие люди носили отрепья (даже во время Гражданской одевались лучше) и выглядели худыми и изможденными. Мимо проходили мужчины в рабочих комбинезонах, с костистыми обветренными лицами, и женщины в латаных-перелатаных черных шалях. Даже тощие бледные дети, которые играли в пыльных канавах, озирались по сторонам настороженно. Гарри отчасти ожидал увидеть военные парады и митинги фалангистов, как в кинохронике, но он никогда не думал застать этот город таким тихим и таким грязным. Среди прохожих встречались священники и монахини; эти тоже снова появились на улицах, как и гвардейцы. Редкие мужчины, с виду побогаче, были в пиджаках, несмотря на жару.

Гарри повернулся к Толхерсту.

— Когда я приезжал сюда в тридцать седьмом, носить пиджак и шляпу в жаркий день запрещалось, — заметил он. — Буржуазное жеманство.

— Теперь нельзя выйти без пиджака, если на вас рубашка. Возьмите на заметку.

Трамваи ходили, но машин встречалось совсем мало. Они петляли среди велосипедов и запряженных ослами повозок. Гарри вздрогнул от изумления и обернулся, заметив знакомые очертания черного креста с крюками на концах:

— Вы видели? Чертова свастика развевается на том здании рядом с испанским флагом!

— Придется вам привыкнуть, — кивнул Толхерст. — Тут не только свастики — немцы заправляют в полиции и в печати. Франко открыто желает победы нацистам. Взгляните туда.

Они остановились на перекрестке. Гарри заметил трех разодетых в пух и прах, ярко накрашенных девиц. Те поймали его взгляд и улыбнулись, кокетливо склонив голову.

— Проститутки повсюду. Будьте очень осторожны, у большинства из них триппер, а некоторые шпионят на правительство. Сотрудникам посольства запрещено к ним приближаться.

Дорожный полицейский в шлеме махнул им, чтоб проезжали.

— Вы думаете, Франко вступит в войну? — спросил Гарри.

Толхерст взъерошил рукой свои желтые волосы:

— Бог знает! Атмосфера ужасная, газеты и радио оголтело прогерманские. На следующей неделе Гиммлер приезжает с официальным визитом. Но мы должны вести себя как можно более естественно, будто все нормально. — Он надул щеки и выпустил воздух, потом скорбно улыбнулся. — Однако большинство сотрудников упаковали чемоданы на случай, если нам придется срочно уезжать. О, смотрите, вон газоген!

Толхерст указал на большой старый «рено», который телепался по улице медленнее ослиной повозки. Сзади к нему было прицеплено нечто похожее на толстый бак для кипячения воды, из небольшой трубы валил дым. Водитель, буржуа средних лет, нарочито игнорировал любопытные взгляды людей, которые останавливались на тротуаре поглазеть. Мимо с дребезгом и звоном проехал трамвай, хозяин газогена резко свернул, чтобы не угодить под него. Неуклюжая машина едва не перевернулась.

— Что это было? — спросил Гарри.

— Революционный ответ испанцев на нехватку бензина. Вместо него используется уголь или дрова. Все отлично, если только вам не нужно ехать в гору. Я слышал, у французов тоже есть такие. Маловероятно, что немцы переймут технологию.

Гарри изучал взглядом толпу. Некоторые люди улыбались, глядя на странное транспортное средство, но никто не смеялся и не кричал, как сделали бы раньше жители Мадрида при виде такой штуковины. И вновь Гарри подумал, какие все стали тихие, совсем не слышно гомона голосов, а раньше улицы полнились им.

Они приехали в район Опера, вдалеке показался Королевский дворец. Он ярко выделялся на фоне окружающей разрухи. Солнечные лучи отражались от его белых стен.

— Франко живет там? — спросил Гарри.

— Принимает посетителей, но сам обосновался во дворце Эль-Пардо, за пределами Мадрида. Боится покушений. Разъезжает везде в бронированном «мерседесе», который ему прислал Гитлер.

— Значит, тут все еще есть оппозиция?

— Гвардейцы держат города под полным контролем. Никогда не знаешь. В конце концов, Мадрид взяли всего восемнадцать месяцев назад. В каком-то смысле это оккупированный город, так же как Париж. На севере до сих пор сохранилось сопротивление, насколько я слышал, и банды республиканцев прячутся в сельской местности. Вагабундос, так их называют.

— Боже, через что прошла эта страна! — ахнул Гарри.

— И испытания пока не закончились, — мрачно заметил Толхерст.

Они свернули на улицу с большими домами XIX века, перед одним из них на флагштоке висел «Юнион Джек», до боли знакомый. Гарри вспомнил, как пришел в посольство в 1937-м спросить про Берни, после того как того объявили пропавшим без вести. Сотрудники ничем ему не помогли, они не одобряли участия в интернациональных бригадах.

Пара гвардейцев дежурила на посту у двери. Около входа стояло несколько машин, поэтому Толхерст остановился чуть в стороне, на дороге.

— Давайте достанем ваш чемодан, — сказал он.

Вылезая наружу, Гарри с опаской посмотрел на гвардейцев и почувствовал, как кто-то дергает его сзади за штанину. Обернувшись, он увидел худого мальчика лет десяти, одетого в изношенную армейскую гимнастерку; тот сидел на каком-то подобии деревянных саней с колесами.

— Señor, por favor, diez pesetas[5].

Гарри увидел, что у мальчика нет ног. Он держался одной рукой за загнутый конец полозьев, протягивал другую и молил:

– ¡Por el amor de Dios![6]

Один из гвардейцев решительно зашагал по улице, громко хлопая в ладоши:

– ¡Vete! ¡Vete![7]

Мальчик оттолкнулся руками от камней мостовой и уехал на своей каталке в боковую улочку. Толхерст взял Гарри за локоть:

— Вам надо соображать быстрее, старина. Нищие обычно не добираются досюда, но в центре их что голубей. Хотя голубей-то как раз не осталось, их всех съели.

Охранник, прогнавший попрошайку, проводил их до дверей посольства.

— Gracias por su asistencia[8], — вежливо сказал Толхерст.

Мужчина кивнул, но Гарри заметил мелькнувший в его глазах огонек презрения.

— Сперва они немного шокируют, эти дети, — произнес Толхерст, берясь за ручку большой деревянной двери. — Но вам нужно привыкнуть. А теперь пора встретиться с приветственным комитетом. Вас ждут большие шишки.

«Он сказал это с завистью», — отметил про себя Гарри, вступая следом за Толхерстом в душное и мрачное нутро здания.

Посол сидел за огромным столом в роскошной комнате, где прохладу создавали бесшумные вентиляторы. На стенах висели гравюры XVIII века, пол был выстлан коврами. По другую сторону стола расположился человек в форме морского офицера. Окно выходило во внутренний двор, уставленный растениями в горшках; там на скамье устроились несколько мужчин в рубашках, без пиджаков.

Гарри узнал Сэмюэля Хора по сюжетам кинохроники. Этот человек работал министром у Чемберлена — миротворец, уволенный с поста после прихода к власти Черчилля. На нем был фрак с голубым цветком в петлице. Он встал и, протягивая руку посетителю, наклонился над столом:

— Добро пожаловать, Бретт, добро пожаловать.

Рукопожатие оказалось на удивление крепким. Холодные бледно-голубые глаза чуть задержались на Гарри, после чего посол махнул рукой на своего собеседника:

— Капитан Алан Хиллгарт, наш атташе по морским делам. Он в ответе за дела секретных служб. — Последние слова Хор произнес с оттенком неприязни.

Хиллгарту было за сорок, высокий, этакий роковой красавец с большими карими глазами, которые смотрели сурово, но таилось в них и нечто озорное, почти детское, как и в полных чувственных губах. Гарри вспомнил, что Сэнди в Руквуде увлекался приключенческими романами какого-то Хиллгарта, про шпионов и их похождения в топких болотах Европы. Сэнди Форсайту книги нравились, а вот Гарри считал их глупыми выдумками.

— Здравствуйте, Бретт. — Капитан тепло пожал ему руку. — Вы будете отчитываться непосредственно передо мной через Толхерста.

— Садитесь, пожалуйста, садитесь все, — пригласил Хор, указав Гарри на стул.

— Мы рады видеть вас, — произнес Хиллгарт. — Нам сообщили, какую подготовку вы прошли. Кажется, вы неплохо все освоили.

— Благодарю вас, сэр.

— Готовы сплести свою историю Форсайту?

— Да, сэр.

— Мы сняли вам квартиру. Толхерст отведет вас. Ну как, вызубрили урок? Вашу легенду.

— Да, сэр. Меня прислали сюда в качестве переводчика после того, как прежний заболел.

— Бедный старина Грин, — произнес Хиллгарт и вдруг рассмеялся. — До сих пор не понимает, почему ему отказали от дома.

— Хороший переводчик, — перебил его Хор. — Знал свое дело. Бретт, вам придется быть крайне осторожным в словах. Помимо вашей прочей… э-э-э… работы, вы будете переводить для очень важных людей, и речь пойдет о вещах весьма деликатных. Весьма деликатных.

Хор строго взглянул на него, и Гарри вдруг оробел. Он до сих пор не привык к тому, что разговаривает с человеком, которого видел в новостях. Набрав в грудь воздуха, он сказал:

— Я понимаю, сэр. Меня проинструктировали в Англии. Я перевожу все как можно более дипломатичным языком и никогда не добавляю ничего от себя.

— В четверг будет совещание с помощником министра торговли и со мной, — кивнул Хиллгарт. — Я прослежу за ним.

— Маэстре, да. — Хор хмыкнул. — Мы не хотим его расстраивать.

Хиллгарт протянул Гарри свой золотой портсигар:

— Курите?

— Нет, спасибо.

Капитан прикурил и выпустил клуб дыма.

— Мы не хотим, чтобы вы сразу встречались с Форсайтом, Бретт. Дайте себе несколько дней на обустройство, пусть к вам здесь присмотрятся, а вы пока привыкнете к тому, что за вами следят. Правительство шпионит за всеми сотрудниками посольства. Большинство шпиков совершенно безнадежны, их видно за милю, хотя появляются и новые люди, прошедшие обучение в гестапо. Всегда проверяйте, нет ли за вами хвоста, и отчитывайтесь об этом Толхерсту.

Он улыбнулся так, словно все это веселое приключение, и Гарри вспомнились его наставники из разведшколы.

— Хорошо, сэр.

— А теперь, — продолжил мысль Хиллгарт, — Форсайт. Вы хорошо его знали в школе, но с тех пор не видели. Верно?

— Да, сэр.

— Но вы думаете, он может быть к вам расположен?

— Надеюсь, что так, сэр, — ответил Гарри. — Но я не знаю, чем он занимался с тех пор, как прекратилась наша переписка. Это было десять лет назад.

Гарри бросил взгляд во двор: один из сидевших там мужчин смотрел на них.

— Эти чертовы летчики! — рявкнул Хор. — Мне надоело, что они все время сюда глазеют!

Он повелительно махнул рукой — мужчина во дворе встал со скамьи и скрылся за боковой дверью. Гарри заметил неприязненный взгляд, брошенный Хиллгартом на Хора.

— Это летчики, которым пришлось прыгнуть с парашютом над Францией, — с упором в голосе проговорил капитан. — Некоторые дошли сюда пешком.

— Да-да-да! — раздраженно отозвался Хор. — Давайте продолжим.

— Конечно, господин посол, — подчеркнуто официальным тоном произнес Хиллгарт и вновь повернулся к Гарри. — Впервые мы услышали о Форсайте два месяца назад. У меня есть агент в местном Министерстве горной промышленности, мелкий клерк. Он сообщил, что все они были взбудоражены событиями, происходившими за городом, милях в пятидесяти от Мадрида. Наш человек не смог добраться до бумаг, но слышал разговоры. Залежи золота. Крупные, подтверждены геологами. Нам известно, что туда отправляют горное оборудование, ртуть и другие химикаты, дефицитные ресурсы.

— Сэнди всегда интересовался геологией, — вставил Гарри. — В школе он увлекался окаменелостями, искал кости динозавров.

— Вот как? — слегка удивился Хиллгарт. — Мы этого не знали. Насколько нам известно, он не получил никакого формального образования в этой области, но работает с человеком, у которого соответствующая квалификация имеется. С Альберто Отеро.

— Это он работал в Южной Африке?

— Точно, — кивнул Хиллгарт. — Горный инженер. Надеюсь, дома вам давали для ознакомления какую-нибудь литературу по золотодобыче.

— Да, сэр, — подтвердил Гарри.

Это было странно, приходилось по вечерам, сидя в своей маленькой комнате, продираться сквозь зубодробильные тексты в учебниках.

— В общении с Форсайтом вы, конечно, должны делать вид, будто ничего не знаете о золоте. Полный профан в этом деле.

— Да, сэр. — Гарри помолчал. — Вам известно, как познакомились Форсайт и этот Отеро?

— Нет. Тут много пробелов. Нам известно только, что, пока Форсайт работал гидом, он сошелся с сотрудниками Auxilio Social[9] — это организация фалангистов, которая выдает здесь свою деятельность за социальную работу. — Хиллгарт приподнял брови. — Там сплошная коррупция. Денег собирают много, а помощи никакой.

— Форсайт поддерживает контакты с семьей?

— Отец не получал от него вестей много лет, — покачал головой Хиллгарт.

Гарри вспомнил, как однажды видел епископа: после позорного изгнания Сэнди тот приехал в школу просить за сына. Гарри смотрел из окна класса во двор и узнал его по красной епископской рубашке под костюмом. Он выглядел солидным аристократом, ничего общего с Сэнди.

— Значит, Форсайт за националистов? — спросил Гарри.

— Думаю, он за легкую добычу, — ответил Хиллгарт.

— Вы же не были сторонником Республики? — Хор внимательно вгляделся в Гарри.

— Я не поддерживал ни одну из сторон, сэр.

Посол хмыкнул:

— Я думал, в Испании накануне войны все разделились на красных и националистов. Удивительно, что испанист не выбрал ни одну из сторон.

— Ну, я не выбрал, сэр. Чума на оба ваши дома — вот что я думал. — «Экий язвительный мелкий пакостник», — отметил про себя Гарри и добавил: — Никогда не понимал, как можно держаться мнения, будто красная Испания не превратилась бы в катастрофу.

Хиллгарта явно раздражало, что его перебивают.

— Форсайт ведь совсем не знал испанского, когда приехал сюда? — спросил он, подавшись вперед.

— Нет, но наверняка быстро выучил. Он умен. В том числе поэтому учителя в школе так его ненавидели. Он был способным, но не желал трудиться.

— Ненавидели? — изогнул брови Хиллгарт. — Это сильное слово.

— Полагаю, оно верно отражает ситуацию.

— Что ж, по словам нашего человека, Форсайт вошел в контакт с государственным горнорудным агентством. Обделывает для них разные дела, договаривается о поставках и все такое. — Хиллгарт помолчал. — Фракция фалангистов главенствует в Министерстве горной промышленности. Они хотели бы, чтобы Испания сама могла оплачивать импорт продовольствия, а не вымаливала кредиты у нас и американцев. Проблема в том, что здесь нет сильной британской разведслужбы. Если вы сможете напрямую выйти на Форсайта, это будет неоценимой помощью. Нам нужно узнать, есть ли что-нибудь на самом деле за слухами о золоте.

— Да, сэр.

Мгновение царила тишина, в которой вдруг стал слышен шелест хорошо смазанных вентиляторов. Затем Хиллгарт снова заговорил:

— Форсайт работает через организованную им компанию «Нуэвас инициативас». В списке Мадридской фондовой биржи она значится как фирма, поставляющая сырье и материалы. Ее акции росли в цене, их приобретали чиновники из Министерства горной промышленности. У компании есть маленькая контора рядом с улицей Толедо. Форсайт бывает там почти каждый день. Наш человек не смог раздобыть его домашний адрес, и это весьма досадно, мы знаем только, что он живет где-то за городом, в районе Виго, с какой-то шлюхой. Во время сиесты он обычно пьет кофе в местном кафе. Мы хотим, чтобы вы вошли в контакт с ним именно там.

— Он ходит туда один?

— Кроме него, в конторе работает только секретарша. И в эти полчаса в середине дня Форсайт всегда бывает один.

— В школе он тоже любил уединение, — кивнул Гарри.

— Мы установили за ним слежку. Чертовски нервное занятие! Боюсь, Форсайт заметил нашего человека. — Хиллгарт передал Гарри пару фотографий из лежавшей на столе папки. — Это он снял.

На первом фото Сэнди, хорошо одетый и загорелый, шел по улице и разговаривал с каким-то армейским офицером. Он слегка развернулся к своему спутнику и склонился вперед с внимательным и серьезным лицом, чтобы уловить слова. На втором Сэнди беззаботно шагал по улице, в расстегнутом пиджаке, и курил. На его губах играла уверенная, самодовольная улыбка.

— Кажется, дела у него идут отлично.

— О, в деньгах Форсайт не нуждается, — кивнул Хиллгарт и снова заглянул в папку. — Квартира, которую мы вам сняли, находится в паре улиц от его конторы. Она на окраине бедного района, но при общей нехватке жилья вполне правдоподобно, что мелкого служащего посольства поселили там.

— Да, сэр.

— Квартира на самом деле неплохая, как мне сказали. Во времена Республики принадлежала какому-то функционеру из коммунистов. Вероятно, он уже расстрелян. Устраивайтесь там, но в кафе пока не ходите.

— Как оно называется, сэр?

— «Росинант».

— Кличка коня Дон Кихота, — криво усмехнулся Гарри.

Хиллгарт кивнул, в упор посмотрел на Гарри и с улыбкой добавил:

— Дам вам маленький совет. — Тон его был дружелюбным, но глаза глядели сурово. — У вас слишком серьезный вид, как будто вы несете на плечах тяжесть всего мира. Взбодритесь немного. Смотрите на это как на приключение.

Гарри моргнул. Приключение. Шпионить за старым другом, который работает на фашистов.

Посол вдруг хрипло хохотнул:

— Приключение! Да хранит нас Господь! По мне, так в этой проклятой стране слишком много авантюристов. — Он повернулся к Гарри, лицо его оживилось. — Слушайте, Бретт. Кажется, у вас есть голова на плечах, но вы чересчур осторожны. Я согласился на ваш приезд, так как нам важно узнать, что происходит, но я не хочу, чтобы вы спутали нам карты.

— Я вас не понял, сэр.

— Режим здесь разделен надвое. Большинство генералов, которые выиграли Гражданскую войну, — солидные, разумные люди; они восхищаются Англией и не хотят, чтобы Испания вступала в войну. Моя задача — наводить мосты и укреплять их отношения с Франко. Я не желаю, чтобы до генералиссимуса дошли слухи, будто мы что-то вынюхиваем вокруг одного из его любимых проектов.

Хиллгарт согласно кивнул.

— Это мне ясно, — сказал Гарри.

«Хору вообще не по душе, что я сюда приехал, — подумал он. — Я угодил в какую-то хитрую политическую игру».

— Ну что ж, меня ждет церемония для военных моряков — героев Испании. — Капитан встал. — Мне ведь лучше там появиться, господин посол?

Хор кивнул. Гарри и Толхерст тоже поднялись. Хиллгарт взял со стола папку и передал ее Гарри. На ней был красный крест.

— Толли отведет вас в квартиру. Возьмите досье на Форсайта, просмотрите все хорошенько, но завтра принесите его сюда. Толли покажет вам, где расписаться.

Когда они вышли из кабинета, Гарри обернулся и посмотрел назад. Хор стоял у окна и хмурился, глядя, как во двор возвращаются летчики.

Глава 4

За дверями кабинета Толхерст с извиняющимся видом улыбнулся и, понизив голос, сказал:

— Не обижайтесь на Сэма. Обычно он не знакомится лично с новыми агентами, но из-за этого дела нервничает. У него есть правило: встречи с сотрудниками разведки допустимы, но никакого шпионажа, никакой враждебности к правящему режиму. Несколько недель назад к нему приходили социалисты и пытались заручиться поддержкой в партизанской войне против Франко. Чертовски опасно для них. Сэм отправил их собирать чемоданы.

Гарри Хор не понравился, но его все равно удивило, что Толхерст называл его Сэмом.

— Потому что хочет сохранить хорошие отношения с монархистами? — спросил Гарри.

— Именно. После Гражданской войны они ненавидят красных, сами понимаете.

Толхерст замолчал. Они вышли на улицу, гвардейцы отдали им честь. Открыв дверцу «форда», Толхерст поморщился — ручка сильно нагрелась.

— Говорят, Черчилль отправил сюда Сэма, чтобы убрать его с дороги, — весело поделился он с Гарри по пути. — Терпеть его не может и не доверяет ему. Потому и назначил капитана отвечать за разведку. Алан — давний друг Уинстона. Они вместе работали в правительстве.

— Разве мы не должны быть все заодно?

— Есть масса внутренних политических противоречий.

— И не говорите.

— Сэм обижен на весь свет, — сардонически улыбнулся Толхерст. — Он хотел стать вице-королем Индии.

— Борьба со своими только усложняет всем жизнь.

— Но так устроен мир, старина. — Толхерст серьезно взглянул на него. — Лучше вам не забывать о таких вещах.

— Когда я учился в школе, — сменил тему Гарри, — помню, были такие книги, приключенческие романы Алана Хиллгарта. Это не он, полагаю?

— Он самый, — кивнул Толхерст. — Неплохие книжки! Читали ту, где действие происходит в испанском Марокко? «Творец войны». Там выведен Франко. Завуалированно, конечно. Капитан восхищался им, сразу чувствуется.

— Эту я не читал. Но знаю, что Сэнди Форсайт любил их.

— Правда? — с интересом проговорил Толхерст. — Я передам капитану. Это его позабавит.

Они проехали через центр и оказались в лабиринте узких улочек с четырехэтажными домами, где сдавались квартиры внаем. Наступил вечер, жара спала, на дорогу легли длинные тени. Толхерст осторожно ехал по булыжной мостовой. Домами никто не занимался много лет, штукатурка отваливалась, обнажая кирпичную плоть зданий. Им встретилось несколько строений, пострадавших от бомбежек, на их месте — поросшие сорной травой горы битого камня. Других машин на улице не было, и прохожие с любопытством поглядывали на посольский «форд». Когда они проезжали мимо, тянувший повозку осел испуганно отшатнулся и скакнул на тротуар, едва не вывалив седока. Тот принялся усаживаться, бурча под нос проклятия.

— Интересно, почему выбрали именно меня? — произнес Гарри как бы между прочим. — Ничего страшного, если вы не можете ответить.

— О, это не секрет. Искали старые связи Форсайта, и учитель из Руквуда упомянул вас.

— Мистер Тейлор?

— Не знаю его имени. Услышав, что вы знакомы с Испанией, они были на седьмом небе. Тут и возникла идея с переводчиком.

— Понимаю.

— Просто подарок судьбы. — Толхерст объехал трещину на дороге, оставшуюся после бомбежки. — Вы знаете, что местное посольство стало первым клочком британской земли, на который упали немецкие бомбы?

— Правда? Во время Гражданской войны?

— Снаряд случайно залетел в сад, когда немцы бомбили Мадрид. Сэм привел все в порядок. В нем есть хорошие черты. Он первоклассный организатор, посольство работает как часы. Нужно отдать должное Розовой Крысе.

— Кому?

— Мы его так называем, — доверительно улыбнулся Толхерст. — Он иногда впадает в панику, думает, что Испания вот-вот вступит в войну и его расстреляют, приходится убеждать беднягу, что еще рано бежать в Португалию. Знаете, позавчера вечером в его кабинет влетела летучая мышь, так он залез под стол и кричал оттуда, чтоб эту тварь убрали. Можете представить, как относится к таким вещам Хиллгарт. Но когда Сэм в форме, он отличный дипломат. Ходит гоголем как представитель короля-императора; монархисты, разумеется, заливаются слезами умиления, стоит при них упомянуть о чем-нибудь королевском. Ну вот мы и приехали.

Толхерст припарковал машину на пыльной площади. Посреди нее на пьедестале стояла однорукая статуя солдата в форме XVIII века. Несколько магазинов пострадали от бомбардировок, витрины были наполовину пусты. Площадь окружали доходные дома, окна на ржавых железных балконах были закрыты ставнями от дневной жары. Когда-то это место имело свой шарм. Гарри рассматривал округу. Ему вспомнилась открытка, купленная в какой-то лавке на боковой улочке в 1931-м: такое же обветшалое здание, из окна высовывается девушка и с улыбкой смотрит на цыгана, поющего внизу серенаду. Картинка долго висела на стене в его комнате в Кембридже. Было что-то романтическое в этих разрушающихся домах; викторианцы, разумеется, их любили. Но жить здесь — совсем другое дело.

Толхерст указал на узкую улочку, уходившую на север; дома там выглядели еще более неухоженными.

— Туда я на вашем месте ходить бы не стал. Это Ла-Латина. Плохое место. Ведет через реку в Карабанчель.

— Знаю, — ответил Гарри. — В тридцать первом там жила одна семья, которую мы навещали.

Толхерст посмотрел на него с любопытством.

— Во время осады националисты жестоко обстреливали Карабанчель? — спросил Гарри.

— Да, и после Гражданской оставили его загнивать. Считали, что там живут их враги. Мне говорили, люди там голодают, а в развалинах водятся стаи диких собак. Они нападают на людей, были даже случаи бешенства.

Гарри бросил взгляд вдоль длинной пустой улицы.

— Что еще вам нужно знать… — продолжил мысль Толхерст. — Англичане в целом не очень популярны. Влияние пропаганды. Хотя дело ограничивается косыми взглядами.

— Как мы при встрече обращаемся с немцами?

— О, просто режем этих ублюдков. Будьте осторожны, приветствуя на улицах людей, похожих на англичан, — добавил он, открывая дверцу машины. — Они вполне могут оказаться гестаповцами.

Воздух снаружи был душный, ветер поднимал с земли маленькие пыльные вихри. Чемодан Гарри извлекли из багажника. Площадь переходила женщина в черном, на голове она несла, поддерживая одной рукой, торбу с одеждой.

«Интересно, на чью сторону встала эта испанка во время Гражданской войны? — подумал Гарри. — Или она была в числе тех тысяч людей вне политики, застрявших где-то посередине?»

Лицо женщины иссекли морщины, выражение оно хранило усталое, но не унылое. Видно, она одна из тех стоических личностей, которые снесли все.

Толхерст протянул Гарри коричневую карточку:

— Ваши талоны на питание. Посольство получает продукты по норме для дипломатов, и мы распределяем пайки. Это лучше того, что нам выделяют дома. И намного лучше того, чем довольствуются местные жители. — Он проследил взглядом за старухой. — Говорят, люди тут копают корни и едят их. Само собой, на черном рынке можно кое-что купить, но очень дорого.

— Спасибо.

Гарри сунул карточку в карман. Толхерст подошел к дому, достал ключ, и они ступили в темный вестибюль с потрескавшейся и осыпающейся краской на стенах. Где-то капала вода, стоял застарелый запах мочи. Они поднялись по каменным ступеням на второй этаж, куда выходили двери трех квартир. В коридоре две маленькие девочки играли с обтрепанными куклами.

— Buenas tardes[10], — сказал Гарри, но девчушки отвернулись.

Толхерст отпер дверь. Квартира оказалась с тремя спальнями. В таких, по воспоминаниям Гарри, теснились семьи бедняков из десяти человек и более. Внутри было чисто, пахло мастикой для пола. Обстановка как в жилище людей среднего класса — много тяжелых старых диванов и шкафов. На горчично-желтых стенах никаких картин, только светлые квадраты на местах, где они раньше висели. В лучах вечернего солнца плясали пылинки.

— Большая квартира, — сказал Гарри.

— Да, лучше обувной коробки, где обитаю я. Здесь жил один из функционеров коммунистической партии. Просто стыд, если учесть, в какой тесноте ютится большинство людей. Квартира простояла пустой целый год, после того как хозяина забрали. Потом власти вспомнили о ее существовании и выставили для сдачи в аренду.

Гарри снял пальцем слой пыли с письменного стола:

— Кстати, а что это за разговоры о приезде Гиммлера?

Толхерст принял серьезный вид:

— Об этом трубит вся фашистская пресса. Государственный визит состоится на следующей неделе. — Он покачал головой. — Невозможно привыкнуть к мысли, что нам когда-нибудь придется бежать отсюда. Было уже столько ложных тревог.

Гарри кивнул и подумал: «Толхерст, видно, храбрец не больше моего».

— Значит, вы отчитываетесь непосредственно перед Хиллгартом? — спросил он.

— Так и есть. — Толхерст стукнул носком ботинка по ножке резного бюро. — Хотя я не занимаюсь никакой разведкой. Я административный работник. — Он издал самоуничижительный смешок. — Саймон Толхерст, главный ишак. Ищу квартиры, печатаю отчеты, проверяю расходы. — Он помолчал. — Кстати, не забывайте тщательно записывать все траты.

Толхерст выглянул из окна во двор, где на веревках, натянутых между балконами, трепалось на ветру штопаное-перештопаное белье, затем повернулся к Гарри и с любопытством спросил:

— Скажите, Мадрид сильно изменился с тех пор, как вы бывали здесь во времена Республики?

— Да. Тогда он казался не слишком хорош, но сейчас выглядит еще хуже. Даже беднее.

— Может, жизнь наладится. Полагаю, теперь здесь, по крайней мере, сильное правительство.

— Вероятно.

— Слышали, что сказал Дали? «Испания — это нация крестьян, которым нужна твердая рука». Куба была такой же, они просто не могут справиться с демократией. Все летит в трубу.

Толхерст покачал головой так, будто это было выше его понимания. Гарри наивность собеседника разозлила, однако, поразмыслив, он решил, что ему и самому тоже не понять произошедшей здесь трагедии. У Берни были ответы на все вопросы, но его сторона проиграла, а сам Берни погиб.

— Кофе? — предложил Гарри. — Если он тут есть.

— О да, тут много чего припасено. Есть даже телефон, но осторожнее с разговорами, все записывается, ведь вы из дипкорпуса. То же самое относится к письмам, их перлюстрируют. Так что следите, что сообщаете в посланиях родным или девушке. У вас дома кто-нибудь есть? — робко добавил он.

— Нет, — помотал головой Гарри. — А у вас?

— Нет. Меня редко выпускают из посольства. — Толхерст поглядел на него с интересом. — Как вас занесло в Карабанчель, когда вы были здесь в прошлый раз?

— Я приехал с Берни Пайпером. Он мой школьный товарищ, коммунист. — Гарри криво усмехнулся. — Уверен, это есть в моем досье.

— Ах да. — Толхерст слегка покраснел.

— Так вот, он подружился там с одной семьей. Хорошие люди. Бог знает что с ними теперь. — Гарри вздохнул. — Я поищу кофе.

Толхерст посмотрел на часы:

— Вообще, я лучше пойду. Нужно сверить эти чертовы расходы. Приходите завтра в посольство к девяти, вам покажут приемы работы переводчиков.

— Другие переводчики будут знать, что я работаю на Хиллгарта?

Толхерст покачал головой:

— Господи, нет! Все они — постоянные сотрудники дипкорпуса, рядовые исполнители в цирке Сэма. — Он рассмеялся и протянул Гарри влажную руку. — Все хорошо, мы займемся этим завтра.

Гарри отстегнул воротничок, снял галстук и ощутил, как воздух приятно холодит влажное кольцо, образовавшееся вокруг шеи. Он сел в кожаное кресло и стал просматривать досье на Форсайта. Материалов там было немного: несколько фотографий, детали его работы на «Социальную помощь», контракты с Фалангой. Сэнди жил в большом доме, свободно платил за товары с черного рынка.

Резкий женский голос позвал детей домой с улицы. Гарри отложил папку, подошел к окну и посмотрел сквозь вывешенное белье в затененный двор, где играла ребятня. Он открыл окно, и в нос ему ударил знакомый запах стряпни и гниения. Он увидел женщину, высунувшуюся наружу. Она была молода и привлекательна, но носила черное вдовье платье. Женщина еще раз кликнула малышей, и те вбежали в дом.

Гарри повернулся к комнате. Освещение было слабое, по углам скопились тени; места, откуда сняли картины или плакаты, выделялись на стенах призрачными квадратами.

«Интересно, что тут висело, — подумал Гарри. — Портреты Ленина и Сталина?»

В спокойной атмосфере квартиры было что-то давящее. Коммуниста, вероятно, забрали после оккупации Мадрида Франко — утащили и застрелили в каком-нибудь подвале. Гарри щелкнул выключателем, но ничего не изменилось. Видимо, электричества не было.

Он переживал из-за необходимости шпионить за Сэнди, но теперь ощутил растущую внутри злость. Сэнди работал на фалангистов, которые затеяли войну против Англии.

— Почему, Сэнди? — спросил он вслух.

Голос, громко прозвучавший в тишине, испугал его. Вдруг навалилось одиночество. Он приехал во враждебную страну работать в посольстве, которое, похоже, раздирали внутренние конфликты. Толхерст не мог быть дружелюбнее, но он наверняка доложит Хиллгарту о своих впечатлениях относительно нового сотрудника, радуясь возможности сунуть нос в дела разведки. Гарри вспомнил Хиллгарта, предлагавшего ему воспринимать все это как приключение, и задумался, как случалось с ним время от времени в процессе обучения: готов ли он выполнить поставленную задачу, тот ли он человек? О своих сомнениях он никому не говорил: работа была важная и в его помощи нуждались. Однако на секунду Гарри ощутил, как паника крохотными коготками со всех сторон впилась в его сознание.

«Так не пойдет», — сказал он себе.

На столе в углу стоял радиоприемник. Гарри включил его, и стеклянная панель в центре засветилась, — похоже, дали электричество. Он вспомнил, как, приезжая из Руквуда на каникулы к дяде, вечерами играл в гостиной с радио. Крутя настроечное колесико, он слышал голоса из дальних стран: Италии, России; визгливые речи Гитлера из Германии. Ему хотелось понимать эти разговоры, появляющиеся и исчезающие, прерываемые свистом и треском помех. Так зародился его интерес к языкам. Теперь он крутил колесико в поисках Би-би-си, но нашел только какую-то испанскую радиостанцию с военной музыкой.

Гарри прошел в спальню. Кровать была свежезастлана, и он лег, вдруг ощутив усталость. День выдался длинный. Теперь, когда дети ушли домой, его снова поразила тишина на улице. Мадрид как будто лежал под покровом. Оккупированный город. Так сказал Толхерст. Гарри слышал шум крови в ушах. Кажется, в поврежденном ухе он отдавался громче. Подумал, не распаковать ли чемодан, но позволил себе отвлечься от этой мысли и вернуться в 1931 год, к своему первому визиту в Мадрид. Они с Берни, двадцатилетние, прибыли на станцию Аточа жарким июльским днем, с рюкзаками за плечами. Вышли с пахнущего сажей вокзала на ослепительный солнечный свет. Над зданием Министерства сельского хозяйства напротив реял красно-желто-пурпурный флаг Республики, он так ярко выделялся на фоне кобальтово-синего неба, что пришлось сощурить глаза.

После позорного изгнания Сэнди Форсайта из школы Берни вернулся в их кабинет, и его дружба с Гарри возобновилась: два тихих старательных мальчика стремились поступить в Кембридж. В те дни Берни держал свои политические взгляды при себе. В выпускном классе он увлекся регби и наслаждался грубой скоростной игрой на поле. Гарри предпочитал крикет; однажды он даже набрал одиннадцать очков и редко когда приближался к этому результату за всю свою дальнейшую жизнь.

К поступлению в Кембридж подошли семеро учеников из их класса. Гарри был вторым по успеваемости, а Берни первым, он выиграл премию в 50 фунтов, выделенную одним бывшим выпускником. Берни сказал, что о такой куче денег даже не мечтал. Осенью они вместе отправились в Кембридж, но в разные колледжи; их пути разошлись. Гарри сблизился с серьезными, нацеленными на науку студентами, а Берни — с социалистами, учиться ему было скучно. Время от времени они встречались за кружкой пива, но постепенно контакты становились все реже. Гарри не видел своего приятеля больше месяца, когда однажды летним утром в конце второго курса тот влетел в его комнату.

— Что ты делаешь на каникулах? — спросил он, после того как Гарри приготовил чай.

— Еду во Францию. Это решено. Буду путешествовать по стране, попытаюсь бегло заговорить по-французски. Мой кузен Уилл и его жена собирались в отпуск со мной, но она ждет ребенка. — Гарри вздохнул; он был расстроен и нервничал по поводу путешествия в одиночку. — Ты опять будешь работать в магазине?

— Нет, я поеду на месяц в Испанию. Там творятся великие дела.

Гарри изучал испанский как второй язык и знал, что монархия пала в апреле, была объявлена Республика, назначено правительство либералов и социалистов, чтобы, как утверждалось, провести реформы во имя прогресса в одной из самых отсталых стран Европы.

Лицо Берни светилось энтузиазмом.

— Я хочу это видеть. Эта новая конституция — конституция народа, конец засилью землевладельцев и Церкви. — Он задумчиво посмотрел на Гарри. — Но я тоже не хочу ехать в Испанию один и вот подумал: вдруг ты решишься составить мне компанию? В конце концов, ты же говоришь по-испански, почему бы не поехать и не посмотреть страну? Не увидеть все своими глазами, вместо того чтобы читать замшелых испанских драматургов? Я мог бы сперва поехать с тобой во Францию, если ты не хочешь болтаться там один. Мне интересно посмотреть. А потом мы вместе отправились бы в Испанию.

Он улыбнулся. Берни всегда умел убеждать.

— Но ведь Испания — довольно отсталая страна. Как мы там устроимся?

Берни вытащил из кармана потертую карточку члена Лейбористской партии:

— Вот что нам поможет. Я введу тебя в интернациональное братство социалистов.

— Я могу назначить плату за услуги переводчика? — улыбнулся Гарри.

Он понял, что Берни именно поэтому захотел увлечь его с собой, и ему неожиданно стало грустно.

В июле они сели на паром, идущий во Францию. Десять дней провели в Париже, потом неспешно ехали на юг поездами, ночевали в дешевых отелях, проводили время лениво и с удовольствием. Гарри снова радовался той приятельской легкости в общении, которая существовала между ними в Руквуде. Берни корпел над испанской грамматикой, он хотел общаться с людьми. Его энтузиазм в отношении «новой Испании», как он ее называл, сказался на Гарри, и оба с нетерпением смотрели в окно, пока поезд подползал к платформе в Аточе тем летним утром.

Мадрид оказался восхитительным, необыкновенным. Гуляя по центру, они видели здания, украшенные флагами социалистов и анархистов; облезлые стены были залеплены плакатами с призывами к митингам и забастовкам. То и дело на глаза попадались сожженные церкви, отчего Гарри вздрагивал, а Берни довольно улыбался.

— Ничего себе рай для рабочих, — сказал Гарри, утирая пот со лба.

Жара стояла испепеляющая, такой никто из них, английских мальчиков, не мог себе даже представить. Они стояли на Пуэрта-дель-Соль, главной площади Мадрида, разопревшие и пыльные. Пешеходы с ослами, запряженными в повозки, шли между трамвайными путями, мальчишки-оборванцы, чистильщики обуви, сидели в тени у стен. Старухи в черных шалях шаркали мимо, похожие на вонючих, запыленных птиц.

— Господи, Гарри, да они же столетиями жили под гнетом, — сказал Берни. — И в немалой степени это гнет церковный. Большинство из этих сожженных базилик были битком набиты золотом и серебром. Не скоро наладится новая жизнь.

Они сняли номер на втором этаже в обветшалом хостеле на узкой улочке, отходившей от Пуэрта-дель-Соль. На балконе против их окон часто сидели и отдыхали две проститутки. Девицы, хохоча, бросали им через улицу непристойные предложения. Гарри краснел и отворачивался, а Берни кричал в ответ, что у них нет денег на такую роскошь.

Жара не спадала. Самое знойное время дня они проводили в номере — лежали на кроватях в расстегнутых рубашках, читали или дремали, ловя малейшее дуновение влетавшего в окно ветерка. Ближе к концу дня выходили в город, а остаток вечера проводили в разных питейных заведениях.

Однажды они вошли в бар в Ла-Латине под названием «Эль торо», где, судя по рекламе в печати, танцевали фламенко. Берни увидел объявление в полной светлых надежд газете «Эль сосиалиста», из которой он просил Гарри переводить ему некоторые статьи. Они вошли и немного опешили, увидев на стенах бычьи головы. Посетители бара, рабочие, с любопытством разглядывали двух молодых англичан и с усмешками подталкивали друг друга локтями. Гарри и Берни заказали сытный суп косидо и сели на лавку возле крупного мужчины с сильно загорелым лицом и поникшими усами; над ними висел плакат с объявлением о забастовке и митинге. Гомон разговоров смолк, как только в центр зала вышли двое исполнителей в тесных пиджаках и черных шляпах, с гитарами в руках. За ними появилась женщина в широкой красно-черной юбке и блузке с низким вырезом; голову ее покрывала черная мантилья. У всех троих были узкие лица и кожа такая смуглая, что Гарри вспомнился Сингх, мальчик-индиец из Руквуда. Мужчины заиграли, женщина запела с таким сильным чувством, что Гарри не мог отвести взгляд, хотя и не разбирал слов. Они исполнили три песни, и каждую зрители встречали аплодисментами, потом один из мужчин пошел по кругу со шляпой.

— Muy bien, muchas gracias[11], — сказал Гарри и положил в шляпу песету.

Крупный мужчина, сидевший рядом, сказал им что-то по-испански.

— О чем он? — шепотом спросил Берни у Гарри.

— Говорит, они поют о гнете землевладельцев.

Рабочий разглядывал их с веселым интересом.

— Это хорошо, — запинаясь, произнес по-испански Берни.

Здоровяк одобрительно кивнул и протянул руку сначала Берни, потом Гарри. Она была твердая и мозолистая.

— Педро Мера Гарсия, — представился мужчина. — Вы откуда?

— Inglaterra. — Берни вынул из кармана свою партийную карточку. — Partido Laborista Inglés[12].

Педро широко улыбнулся:

– ¡Bienvenidos, compadres![13]

Так началась дружба Берни с семьей Мера. Они относились к нему как к товарищу, а аполитичного Гарри считали его немного слабоумным кузеном. В начале сентября, незадолго до их возвращения в Англию, выдался один визит к Мера, особенно запомнившийся Гарри. Вечерами стало прохладнее, Берни сидел на балконе с Педро, его женой Инес и их старшим сыном Антонио. Парень, ровесник Гарри и Берни, как и отец, был профсоюзным активистом на кирпичном заводе. Внутри, в гостиной, Гарри учил трехлетнюю Кармелу английским словам. Ее десятилетний брат Франсиско, истощенный туберкулезом, смотрел большими усталыми глазами на сестру, которая сидела на подлокотнике кресла Гарри и с зачарованной торжественностью повторяла странные звуки.

Наконец ей это наскучило, и она отправилась играть в куклы. Гарри вышел на маленький балкон и окинул взглядом площадь, где поднимал и кружил пыль долгожданный ветер. Снизу донеслись голоса. Продавец пива фальцетом предлагал свой товар. В темнеющем небе белыми вспышками на фоне черепичных крыш мелькали голуби.

— Помоги мне, Гарри, — сказал Берни. — Я хочу спросить Педро, выиграет ли завтра правительство на голосовании о доверии.

Гарри спросил, и Педро кивнул:

— Должно выиграть. Но президент ищет любой предлог, лишь бы избавиться от Асаньи. Он согласен с монархистами, что даже те жалкие реформы, которые Асанья пытается проводить, — это нападки на их права.

Антонио горько рассмеялся:

— Что они сделают, если мы когда-нибудь по-настоящему бросим им вызов? — Он покачал головой. — Под их предложением аграрной реформы нет никакой финансовой базы, потому что Асанья не станет повышать налоги. Люди обозлены и чувствуют себя обманутыми.

— Теперь у вас республика, — сказал Берни, — Испания не должна идти на попятный.

— Я считаю, — кивнул Педро, — социалистам нужно выйти из правительства, устроить выборы, взять приличное большинство мест. Тогда мы и посмотрим.

— Но позволят ли вам руководить страной правящие классы? Не привлекут ли они армию?

Педро протянул Берни сигарету. В Испании тот начал курить.

— Пусть попробуют, — сказал Педро. — Пусть попробуют, тогда увидят, чем мы им ответим.

На следующий день Гарри и Берни пошли в кортесы смотреть, как проходит голосование о доверии. Вокруг здания парламента собралась огромная толпа, но Педро помог им получить пропуска. Служитель провел их по гулкой мраморной лестнице на галерею над палатой. На синих скамьях теснились депутаты в костюмах и сюртуках. Лидер левых либералов Асанья говорил сильным и страстным голосом, рубя воздух короткой рукой. В зависимости от политического уклона газеты описывали его либо как чудовище с жабьей мордой, либо как отца Республики, но Гарри подумал: какая же у него непримечательная внешность. Говорил он горячо, зажигательно. Высказывал какую-нибудь мысль и поворачивался к сидевшим позади него депутатам, которые аплодировали и одобрительно вскрикивали. Асанья проводил рукой по курчавым седым волосам и продолжал перечислять достижения Республики. Гарри изучал сидевших внизу людей, узнавал политиков-социалистов, лица которых видел в газетах: круглое и толстое — Прието, неожиданно буржуазный с виду, с квадратным лицом и седыми усами Ларго Кабальеро. Его вдруг охватил восторг.

— Посмотри, как они оживленны! — шепнул он Берни.

Тот повернулся к нему со злым, перекошенным от презрения лицом и с горячностью проговорил:

— Это жалкий театр! Глянь на них. Миллионы испанцев хотят достойной жизни, а получают этот цирк! — Он посмотрел на рябящее море голов внизу. — Нужно что-то посильнее, если мы собираемся построить социализм. Давай уйдем отсюда.

Вечером они пошли в бар в Сентро. Берни был сердит и настроен цинично.

— Демократия! — зло сказал он. — Она только засасывает людей в коррумпированную буржуазную систему. В Англии то же самое.

— Но чтобы сделать из Испании современную страну, потребуются годы, — возразил Гарри. — И какова альтернатива? Революция и кровопролитие, как в России?

— Рабочие должны взять дело в свои руки. — Берни посмотрел на Гарри и вздохнул. — Ладно, пошли обратно в хостел. Уже поздно.

Они молча плелись по улице, оба немного пьяные. В номере было душно, и Берни, сняв рубашку, вышел на балкон. Две проститутки в цветастых халатах сидели напротив и пили.

– ¡Ay, inglés! ¿Por que no juegues con nosotros?[14] — крикнули они через улицу.

— Я не могу! — весело крикнул в ответ Берни. — У меня нет денег!

— Нам не нужны деньги! Мы всегда так говорим, если красивый блондин придет к нам отдохнуть!

Женщины рассмеялись. Берни тоже. Он повернулся к другу — Гарри было неловко, он пребывал в легком шоке.

— Представь! — воскликнул Берни.

Они уже не одну неделю смеялись над тем, как будут развлекаться с испанскими проститутками, но это была бравада, ничего подобного они так и не сделали.

— Нет. Боже, Берни, еще подцепишь какую-нибудь заразу!

— Струсил? — усмехнулся Берни и провел рукой по густым светлым волосам, бицепс на его руке заиграл.

— Я не хочу заниматься этим с парой пьяных шлюх! — вспыхнул Гарри. — К тому же им нужен ты, а не я.

В нем вскипела ревность, как иногда бывало. В Берни было что-то такое, чего не хватало ему самому: энергия, дерзость, жажда жизни.

— Они бы и тебя пригласили, если бы ты вышел на балкон.

— Не ходи, — сказал Гарри. — Ты можешь чем-нибудь заразиться.

Глаза Берни восторженно загорелись.

— Я иду. Пошли. Последний шанс. — Он хохотнул и улыбнулся другу. — Гарри, мальчик, тебе нужно научиться жить. Учись жить.

Два дня спустя они покинули Мадрид. Антонио Мера помог им отнести багаж на станцию.

Приятели пересели на другой трамвай на Пуэрта-де-Толедо. Было послеобеденное время, сиеста, залитые солнцем улицы обезлюдели. Мимо медленно проехал грузовик с ярко раскрашенным полотняным кузовом и надписью на боку: «La Barraca»[15].

— Это новый театр Лорки для народа, — пояснил Антонио, высокий темноволосый молодой человек, крепко сбитый, как и его отец, и слегка усмехнулся. — Там собираются ставить Кальдерона для крестьян.

— Но это же хорошо, — сказал Гарри. — По-моему, Республика как раз реформировала образование.

— Они закрыли иезуитские школы, — пожал плечами Антонио, — а новых не хватает. Старая история: буржуазные партии не хотят брать налоги с богатых, чтобы оплачивать образование бедняков.

Невдалеке раздался треск, похожий на хлопки в автомобильном двигателе. Звук повторился дважды, ближе. Из боковой улицы выбежал парень не старше Берни и Гарри, одетый во фланелевые брюки и темную рубашку — дорогую для Карабанчеля одежду. Лицо у беглеца было испуганное, глаза навыкате, он обливался потом. Промчавшись по улице, парень скрылся в переулке.

— Кто это? — спросил Гарри.

Антонио сделал глубокий вдох:

— Могу предположить, один из фашистов Редондо[16].

Появились еще двое парней в жилетах и рабочих брюках. Один держал в руке что-то маленькое и темное. Гарри смотрел на него разинув рот, и постепенно до него доходило, что это пистолет.

— Туда! — крикнул Антонио, указывая в ту сторону, где скрылся беглец в темной рубашке. — Он удрал туда!

– ¡Gracias, compadre![17] — Парень отсалютовал пистолетом, и напарники убежали.

Гарри, затаив дыхание, ждал новых выстрелов, но их не последовало.

— Они хотели убить его, — произнес он шокированным шепотом.

На секунду лицо Антонио омрачилось чувством вины, потом он нахмурился:

— Он из ХОНС[18]. Мы не допустим, чтобы здесь укоренились фашисты.

— А кто были другие?

— Коммунисты. Они поклялись остановить их. Я желаю им удачи.

— Они правы, — согласился Берни. — Фашисты — паразиты, хуже их нет.

— Но он всего лишь мальчишка, — возразил Гарри. — Безоружный.

— Все у них нормально с оружием, — горько рассмеялся Антонио. — Но испанские рабочие не унизятся до такого, как итальянцы.

Подошел трамвай — самый обычный звенящий трамвай, и молодые люди сели в него. Гарри внимательно посмотрел на Антонио. Тот выглядел усталым; вечером его ждала очередная смена на кирпичном заводе. Гарри с грустью подумал, что у Берни больше общего с этим парнем, чем с ним.

Гарри лежал на кровати, слезы щипали уголки его глаз. Он вспомнил, как в поезде по дороге домой Берни сказал, что не собирается возвращаться в Кембридж. Мол, с него хватит этой жизни в отрыве от реальных событий, он отправится в Лондон, где идет классовая борьба. Гарри надеялся, что друг передумает, но этого не случилось. Осенью Берни не вернулся в Кембридж. Некоторое время они переписывались, но послания Берни, где он рассказывал о забастовках и антифашистских демонстрациях, были столь же чужды Гарри, как и истории о темных делишках Сэнди Форсайта, и через некоторое время переписка прервалась.

Гарри встал, его охватило беспокойство. Нужно было уйти из этой квартиры, тишина действовала ему на нервы. Он умылся, сменил рубашку и спустился по темной лестнице.

На площади было тихо, слабо пахло то ли мочой из углов, то ли неисправной канализацией. Гарри вспомнил картинку у себя на стене, какой романтический налет она придавала жизни в нужде. В 1931-м он был молод и наивен, но его привязанность к образу, запечатленному на открытке, сохранилась: девушка, улыбающаяся цыгану. В тридцать первом он думал, что изображенная сценка скоро останется в прошлом. Как и Берни, он надеялся, что Испания пойдет по пути прогресса. Однако Республика привела к хаосу, потом к Гражданской войне, а теперь — к фашизму. Гарри остановился перед витриной пекарни. Там мало что было: несколько простых батонов — barras de pan — и ни одного пирожного, которые так любят испанцы. Однажды Берни слопал пять штук за день, а вечером заел паэльей, и ему было очень плохо.

Мимо прошли двое рабочих, они окинули Гарри враждебными взглядами. Еще бы, он был в хорошо сшитом пиджаке и галстуке. На углу площади он заметил церковь, сожженную, вероятно, в 1936-м. Богато украшеный фасад еще стоял, но крыша обвалилась, сквозь поросшие сорняками оконные проемы виднелось небо. Крупное объявление, написанное ярким карандашом, сообщало, что месса проводится в соседнем доме священника. Оттуда доносились слова Символа веры. ¡Arriba España! — «Вперед, Испания!» — таким призывом завершалось объявление.

Гарри уже немного ориентировался. Если пойдет вверх, окажется на Пласа-Майор. По пути находился «Эль торо» — бар, где они познакомились с Педро, некогда прибежище социалистов. Он отправился туда, на узкой улице его шаги подзвучивало гулкое эхо, приятный вечерний ветерок холодил кожу. Хорошо, что он решил прогуляться.

«Эль торо» был на месте, снаружи болталась вывеска в форме головы быка. Гарри немного помялся у дверей и вошел. За девять лет тут ничего не изменилось: бычьи головы на стенах, старые черно-белые, пожелтевшие от табачного дыма афиши с объявлениями о давнишних корридах. Социалисты не одобряли это развлечение, но вино у хозяина было хорошее, и он оказывал им поддержку, так что они тоже слегка ему потакали.

Внутри сидело всего несколько завсегдатаев, пожилых мужчин в беретах. Они недружелюбно уставились на Гарри. Молодого энергичного хозяина заведения, которого Гарри помнил снующим взад-вперед за стойкой бара, теперь не было. Вместо него там стоял коренастый мужчина средних лет с тяжелым квадратным лицом. Он вопросительно склонил голову:

– ¿Señor?

Гарри заказал стакан красного вина, порылся в кармане в поисках непривычных монет, на которых были изображены, как и повсюду, фалангистские ярмо и стрелы. Бармен поставил перед ним напиток.

– ¿Alemán? — спросил он: немец?

— No. Inglés.

Бармен приподнял брови и отвернулся. Гарри отошел от стойки и сел на лавку, взял брошенный кем-то экземпляр фалангистской газеты «Арриба» — тонкая бумага зашуршала у него в руках. На первой полосе фотография: испанский пограничник жмет руку немецкому офицеру на Пиренейской дороге. В статье говорилось о вечной дружбе и о том, как фюрер и каудильо будут вместе решать будущее Западного Средиземноморья. Гарри глотнул вина, оно было терпкое и кислое, как уксус.

Рассматривая снимок, это безмолвное торжество Нового порядка, он вспомнил, как однажды сказал Берни, что отстаивает ценности Руквуда. Вероятно, тогда его слова прозвучали напыщенно. Берни досадливо рассмеялся и ответил, что Руквуд был тренировочной площадкой для капиталистической элиты.

«Может, и так, — подумал Гарри, — но эта элита лучше гитлеровской».

Несмотря ни на что, это правда. Ему вспомнились сюжеты кинохроники о том, как в Германии старые евреи подметали улицы зубными щетками под смех толпы.

Он поднял взгляд. Бармен тихо разговаривал с парой пожилых мужчин. Они то и дело поглядывали на него. Гарри заставил себя допить вино и встал.

— Adiós, — попрощался он, но ответа не последовало.

Теперь на улице было более многолюдно: хорошо одетые офисные работники, представители среднего класса, расходились по домам. Гарри прошел под аркой и остановился на Пласа-Майор, в центре старого Мадрида, где устраивались праздники и объявляли приговоры. Два больших фонтана не работали, однако вокруг широкой площади по-прежнему располагались кафе, за маленькими уличными столиками тут и там сидели конторские клерки — кто с кофе, кто с бренди. Хотя даже здесь витрины магазинов были полупустые, а краска облезала со стен старых зданий. Нищие жались к дверям заведений. По площади кружила пара гвардейцев.

Гарри стоял в нерешительности и раздумывал, не выпить ли кофе. Зажигались уличные фонари, слабые и белесые. Гарри помнил, как легко заблудиться на узких улочках или подвернуть ногу, угодив в выбоину на дороге. К нему приблизилась пара нищих. Он отвернулся.

Миновав площадь, Гарри заметил, что шедшая впереди женщина застыла на месте спиной к нему: дорогое белое платье, рыжие волосы прикрыты шляпкой. Он тоже остановился, удивленный. Это точно была Барбара. Это ее волосы, ее походка. Женщина снова двинулась вперед и быстро свернула в боковую улицу; она явно спешила, и вскоре ее фигура уже превратилась в смутное белое пятно в сумеречной тьме.

Гарри кинулся было за ней, потом остановился на углу в нерешительности. Едва ли это Барбара, зачем ей здесь оставаться? И она никогда бы так не оделась.

Глава 5

В то утро Барбара проснулась как обычно: когда часы на церкви напротив пробили семь. Ощутила тепло Сэнди рядом с собой, ее щека лежала на его плече. Она пошевелилась и нежно закряхтела, как ребенок. Потом вспомнила, и ее пронзил стыд. Сегодня у нее встреча с доверенным лицом Маркби — кульминация всей той лжи, которую она ему наплела.

Сэнди повернулся с улыбкой, глаза у него от сна припухли.

— Доброе утро, дорогуша.

— Привет, Сэнди.

Она нежно провела рукой по его небритой колючей щеке.

— Нужно вставать, — вздохнул он. — У меня встреча в девять.

— Позавтракай хорошенько, Сэнди. Пусть Пилар что-нибудь тебе приготовит.

Он потер глаза:

— Ладно. Я возьму кофе по пути. — Сэнди наклонился к ней с игривой улыбкой. — Оставлю тебя с твоим английским завтраком. Можешь съесть все кукурузные хлопья.

Сэнди поцеловал ее — усы щекотнули верхнюю губу, — встал и открыл платяной шкаф рядом с постелью. Пока он стоял и выбирал одежду, Барбара наблюдала, как играют мышцы на его широкой груди и плоском рельефном животе. Сэнди не делал специальных упражнений и ел что придется. Как ему удавалось сохранять фигуру, оставалось загадкой. Заметив, что Барбара разглядывает его, Сэнди улыбнулся уголком рта, как Кларк Гейбл:

— Мне вернуться в постель?

— Тебе нужно идти. Что сегодня, Еврейский комитет?

— Да. Прибыло пять новых семей. Без ничего. Из вещей только то, что им удалось унести с собой из Франции.

— Будь осторожен, Сэнди. Не огорчай режим.

— Франко не до антиеврейской пропаганды. Ему приходится поспевать за Гитлером.

— Лучше бы ты разрешил мне помочь. У меня гораздо больше опыта в работе с беженцами.

— Это занятие для дипломатов, а не для женщины. Ты знаешь, как относятся к этому испанцы.

Барбара серьезно посмотрела на него:

— Это хорошее дело, Сэнди. То, чем ты занимаешься.

— Замаливаю грехи, — улыбнулся он. — Вернусь поздно, у меня встреча в горном министерстве на весь день.

Сэнди отошел к туалетному столику. На таком расстоянии его лицо потеряло четкость линий: Барбара была без очков. Он повесил костюм на спинку стула и, мягко ступая, прошел в ванную. Барбара потянулась за сигаретой и курила лежа, пока он мылся. Сэнди вернулся к ней выбритый и одетый. Подошел к кровати и наклонился поцеловать ее, щеки у него теперь были гладкие.

— Ну пока, — сказал он.

— Это ты научил меня лениться, Сэнди, — печально улыбнулась Барбара.

— Чем сегодня займешься?

— Ничем особенным. Планировала попозже пойти в Прадо.

Она подумала, не заметит ли Сэнди легкий трепет, проникший в ее голос с этой ложью, однако он только погладил ее по щеке и прошагал к двери; очертания его фигуры снова расплылись.

Барбара познакомилась с Маркби на обеде, который они устроили три недели назад. Большинство гостей составляли правительственные чиновники и их жены. Когда женщины ушли из-за стола, мужчины завели разговор о делах, а потом, может быть, затянули бы какую-нибудь фалангистскую песню. Но среди них был один журналист, Терри Маркби, репортер «Дейли экспресс», с которым Сэнди познакомился в баре, куда часто захаживали фалангисты. Это был похожий на мышь мужчина средних лет, смокинг болтался на нем как на вешалке. Казалось, его все время тошнит, и Барбара, пожалев беднягу, спросила, над чем он сейчас работает. Журналист наклонился к ней.

— Пытаюсь узнать о концлагерях для республиканских узников, — сказал он тихо с сильным бристольским акцентом. — Бивербрук[19] не принял бы такой материал во время Гражданской войны, но теперь ситуация изменилась.

— Я кое-что слышала, — осторожно проговорила Барбара. — Но будь это правдой, уверена, Красный Крест что-нибудь разнюхал бы. Видите ли, раньше я там работала. Во время Гражданской войны.

— Правда? — Маркби посмотрел на нее с удивлением.

Барбара знала, что в тот вечер была еще более неловкой, чем обычно, слышала ошибки в своем испанском, а выходя из кухни, куда заглянула проверить, как дела у Пилар, машинально протерла о подол платья запотевшие очки, за что поймала на себе сердитый взгляд Сэнди.

— Да, работала, — подтвердила она немного резко. — И если бы пропадало много людей, они бы знали.

— На чьей вы были стороне?

— На обеих, в разное время.

— Кровавая история.

— Что делать, Гражданская война. Испанцы против испанцев. Вам нужно это учитывать, если хотите понимать, что здесь происходит.

Журналист говорил тихо. Сбоку от него Инес Вилар Гуэста возглавила громкий диспут дам о спросе на нейлоновые чулки.

— После победы Франко начались массовые аресты, — сказал Маркби. — Родственники решили, что арестованных расстреляли, но многих отправили в лагеря. И немало людей попали в тюрьмы во время войны, их записали в число пропавших без вести и сочли убитыми. А Франко использует узников в качестве рабочей силы.

Барбара нахмурилась. Она так долго убеждала себя, что, раз Франко победил, его нужно поддерживать, помогать ему перестраивать Испанию. Но ей становилось все труднее закрывать глаза на происходящее вокруг. Она понимала, что в словах Маркби есть доля правды.

— У вас есть доказательства? — спросила Барбара. — Откуда у вас такие сведения?

Маркби покачал головой:

— Простите. Не могу вам сказать. Я не вправе раскрыть свои источники. — Он обвел усталым взглядом гостей. — Особенно здесь.

Барбара замялась, потом понизила голос до шепота:

— Я знала одного человека, которого объявили пропавшим без вести и сочли убитым. В тысяча девятьсот тридцать седьмом при Хараме. Воевал в Британском батальоне интербригад.

— На стороне республиканцев? — Маркби вскинул белесые брови.

— Я никогда не разделяла его политических взглядов. Политикой я не занимаюсь. Но он мертв, — бесстрастно добавила Барбара. — Просто его тело не нашли. Битва при Хараме была ужасной, тысячи погибших. Тысячи.

Даже теперь, три года спустя, у нее появлялась тяжесть в груди при мысли об этом.

Маркби задумчиво склонил голову набок:

— Большинство пленных иностранцев отправили домой, но, я слышал, некоторых проскочили. Если назовете мне его имя и звание, я, вероятно, смогу что-нибудь узнать. Военнопленных содержат в отдельном лагере, рядом с Куэнкой.

Барбара обвела взглядом гостей. Женщины окружили важного чиновника из Министерства снабжения и требовали, чтобы тот достал им нейлоновые чулки. Сегодня вечером она видела новую Испанию в ее худших проявлениях, жадную и коррумпированную. Сидевший во главе стола Сэнди улыбался всем присутствующим, снисходительно и саркастически. Такого рода уверенность в себе дает обучение в частной школе. Вдруг Барбару поразила мысль, что, хотя ему всего тридцать один, в рубашке с галстуком-бабочкой, с усами, с напомаженными и зачесанными назад волосами, Сэнди выглядит старше лет на десять. Все дело в том, как он себя подает.

Она повернулась к Маркби и тяжело вздохнула:

— В этом нет смысла. Берни погиб.

— Да, если он был при Хараме, вероятность, что он выжил, крайне мала. И все же никогда не знаешь. Попытка не пытка. — Журналист улыбнулся ей.

«Он прав, — подумала Барбара, — надо использовать даже малейший шанс».

— Его звали Бернард Пайпер, — быстро проговорила она. — Он был рядовой. Только…

— Что?

— Не возбуждайте ложных надежд.

Маркби посмотрел на нее пытливым журналистским взглядом:

— Мне бы не хотелось делать этого, миссис Форсайт. Шансы крайне малы. Но стоит попробовать.

Барбара кивнула. Маркби снова оглядел компанию — смокинги и изысканные платья вперемежку с военной формой, — потом обратил внимательный оценивающий взгляд на Барбару:

— Вы теперь вращаетесь в иных кругах.

— Меня отправили работать в зону, находившуюся под контролем националистов, после того как Берни… пропал. Там я познакомилась с Сэнди.

Маркби кивнул на гостей:

— Друзьям вашего мужа может не понравиться, что вы интересуетесь судьбой военнопленного.

— Да, — поколебавшись, сказала Барбара.

— Предоставьте это мне, — ободряюще улыбнулся ей журналист. — Посмотрим, смогу ли я что-нибудь узнать. Entre nous[20].

Она посмотрела ему в глаза:

— Сомневаюсь, что из этого у вас получится материал.

— Пользуюсь любой возможностью помочь собрату-англичанину, — пожал плечами Маркби.

Он улыбнулся милой, до странности невинной улыбкой, хотя, конечно, вовсе не был невинен.

«Если он найдет Берни и эта история всплывет, для меня здесь все закончится», — подумала Барбара.

Она вдруг с изумлением поняла, что, если бы Берни оказался жив, остальное потеряло бы для нее всякое значение.

Барбара встала с постели и надела шелковый халат, который Сэнди подарил ей на прошлое Рождество. Она открыла окно; день снова был жаркий, сад весь в ярких цветах. Странно было думать, что через шесть недель наступит зима с туманами и заморозками.

Наткнувшись на стул, Барбара выругалась и достала из ящика туалетного столика очки. Посмотрелась в зеркало. Сэнди просил, чтобы она по возможности обходилась без них и запомнила, где что расположено в доме, чтобы не натыкаться на разные вещи.

— Было бы здорово, дорогая, — сказал он, — если бы ты уверенно здесь ходила, встречала гостей и никто не знал бы, что ты немного близорука.

Сэнди раздул из ее очков целую историю, он ненавидел, когда она их надевала, и хотя Барбара их тоже терпеть не могла, но носила, когда оставалась одна. Они были ей необходимы.

— Вот проклятье! — бормотала она, снимая бигуди и расчесывая густые рыжие, струящиеся волнами локоны.

Парикмахер оказался настоящим мастером, теперь ее волосы всегда лежали отлично. Барбара тщательно накрасилась: наложила тени, которые подчеркивали ее ясные зеленые глаза, припудрилась, чтобы выделить скулы. Всему этому ее научил Сэнди.

— Ты сама можешь решать, как тебе выглядеть, — сказал он. — Пусть люди видят тебя такой, какой ты хочешь им показаться. Если, конечно, хочешь.

Она с неохотой доверялась ему, но он не отступался и был прав: впервые в жизни Барбара, очень робко, подвергла сомнению свою убежденность в том, что она некрасива. Даже с Берни она с трудом понимала, что он в ней находил, несмотря на его бесконечные любовные заверения. На глаза навернулись слезы. Она быстро сморгнула их. Сегодня нужно быть сильной, с ясной головой.

Встреча с посланцем Маркби была назначена на вечер. Барбара собиралась сперва пойти в Прадо; ей невыносима была мысль о том, что придется сидеть весь день дома и ждать. Она надела лучшее выходное платье — белое с розами. В дверь постучали, и явилась Пилар. У девушки было круглое угрюмое лицо и кудрявые черные волосы, упрямо выбивавшиеся из-под шапочки горничной. Барбара обратилась к ней по-испански:

— Пилар, приготовь, пожалуйста, завтрак. Сегодня посытнее: тост, апельсиновый сок и яйца, будь добра.

— Сока нет, сеньора, вчера в магазинах его не было.

— Ничего. Попроси приходящую работницу позже за ним сходить. Сделаешь?

Девушка ушла. Барбаре хотелось, чтобы она хотя бы иногда улыбалась. Но вероятно, Пилар потеряла родных во время Гражданской войны, как почти все здесь. Барбара подумала, что иногда улавливает слабую нотку презрения в голосе Пилар, когда та называет ее «сеньора», будто знает, что они с Сэнди не по-настоящему женаты. Она уверяла себя, что это игра воображения. Ей никогда еще не приходилось иметь дела со слугами, и, впервые оказавшись в этом доме, Барбара ощущала неловкость в присутствии Пилар, нервничала и заискивала перед ней. Сэнди сказал, что ей нужно отдавать распоряжения ясно и четко, сохранять дистанцию. «Им самим так больше нравится, любимая». Барбара помнила, как Мария Эрейра говорила ей: «Никогда не доверяй слугам: они все из крестьян и половина — красные». При этом сама Мария была женщина добрая, работала волонтером со стариками при церкви.

Прикурив еще одну сигарету, Барбара спустилась к завтраку и своим хлопьям, которые Сэнди каким-то чудом раздобыл в полуголодном Мадриде.

Когда в 1936 году в Испании разразилась Гражданская война, Барбара уже три года работала в женевском штабе Красного Креста в отделе перемещенных лиц — разыскивала пропавших в Восточной Европе членов разделенных во время Первой мировой семей. Она сопоставляла имена и данные, писала письма в министерства внутренних дел от Риги до Будапешта. Ей удалось свести достаточно много людей, чтобы считать свой труд не напрасным. Даже в тех случаях, когда выяснялось, что пропавшие без вести погибли. По крайней мере, родственники узнавали об этом.

Сперва Барбара с большим энтузиазмом отнеслась к новой работе, это была серьезная перемена, ведь свою карьеру она начала медсестрой в Бирмингеме, а на это место попала благодаря тому, что несколько лет сотрудничала с британским Красным Крестом. Однако через четыре года ей наскучило заниматься пропавшими без вести. Барбаре было двадцать шесть, скоро тридцать, она начала опасаться, что превратится в окаменелость среди своих папок с делами и вялой скуки Швейцарии, а потому пошла на собеседование с каким-то швейцарским чиновником в аккуратный кабинет с видом на спокойное голубое озеро.

— В Испании плохо, — сказал он ей. — Тысячи людей оказались по разные стороны фронта и разлучены со своими родными. Мы отправляем туда медицинские средства и пытаемся организовывать обмены. Но война идет жестокая. Русские и немцы постепенно вовлекаются в нее.

Чиновник посмотрел на Барбару усталыми глазами поверх очков с полукруглыми стеклами. Все надежды девятнадцатого года, что Первая мировая действительно покончит с войнами навсегда, рассыпались. Сначала Муссолини в Абиссинии, теперь вот это.

— Я хотела бы отправиться туда, сэр, — твердо заявила Барбара.

Она приехала в невыносимо жаркий Мадрид в сентябре 1936-го. Войска Франко надвигались с юга. Колониальная армия марокканцев, которую немцы самолетами перебросили через Гибралтар, стояла в семидесяти милях от города, а сам он был полон беженцев. Обтрепанные люди из pueblos[21] целыми семьями с потерянным видом брели по улицам и тащили огромные тюки со своим скарбом или жались друг к другу на ослиных повозках. Теперь Барбара своими глазами увидела хаос войны. Ей никогда не забыть старика с вытаращенными от ужаса глазами, который прошел мимо нее в тот самый первый день, неся с собой все, что у него осталось: закинутый на плечо грязный матрас и канарейку в деревянной клетке. Он стал для нее символом всех беженцев, лишенных крова, затянутых в круговерть войны.

Красные милиционеры — обычные мадридцы — проезжали на грохочущих грузовиках и автобусах в сторону фронта, военной формой им служили рабочие комбинезоны и красные шейные платки. Сидя в кузовах машин, они потрясали своим очень старым с виду оружием и выкрикивали лозунг республиканцев «¡No pasarán!». Сердце Барбары, верившей в мир превыше всего, обливалось слезами за них всех. И за себя тоже, потому что ей было страшно: ее пугали хаос, истории об ужасной жестокости обеих сторон, фашистские самолеты, которые стали появляться в небе, отчего люди застывали на месте и запрокидывали голову, а иногда бежали в метро, ища укрытия. Однажды она видела, как падали бомбы, после чего всю западную часть города заволокло дымом. Европа много лет страшилась бомбардировок городов, теперь они стали реальностью.

Миссия Красного Креста базировалась в небольшом офисе в центре. Это был оазис здравомыслия, где полдюжины мужчин и женщин, в большинстве швейцарцы, тяжело трудились — распределяли медикаменты и возвращали детей в семьи беженцев. Хотя Барбара не говорила по-испански, ее французский был достаточно хорош, и ее понимали, это облегчало работу.

— Нам нужна помощь в пересылке беженцев, — сказал ей на второй день директор, господин Дюмерже. — Сотни детей разлучены со своими семьями. Есть целая группа малышей из Бургоса, они были в летнем лагере в Гвадарраме. Мы хотим поменять их на детей из Мадрида, застрявших в Севилье.

Директор, молодой человек с усталым круглым лицом, тоже был швейцарцем, спокойным и серьезным, как все они. Барбара понимала, что паникует, и это на нее не похоже. В Бирмингеме все говорили: «Барб — наша надежда и опора». Нужно было собраться. Она откинула со лба непослушную прядь кудрявых рыжих волос и ответила:

— Конечно. Чем мне заняться?

Днем она отправилась проведать детей, которых временно поселили в монастыре, и собрать у них нужные сведения. С ней пошла Моник, переводчица, невысокая миловидная женщина в опрятном платье и свежевыглаженной блузке. Они миновали Пуэрта-дель-Соль, где висели плакаты с портретами президента Асаньи, Ленина и Сталина. Моник кивнула на Сталина и сказала:

— Вот как оно теперь. Только Россия подаст Республике руку. Да поможет им Бог!

Из громкоговорителей на площади то громче, то тише звучал женский голос, перебиваемый писком динамиков. Барбара поинтересовалась, о чем идет речь.

— Это Долорес Ибаррури. Пассионария. Она говорит домохозяйкам: если придут фашисты, вскипятите оливковое масло и лейте его с балконов им на голову.

Барбару передернуло.

— Неужели ни одна из сторон не понимает, что скоро они все разрушат?

— Теперь уже слишком поздно для прозрений, — тяжело вздохнув, ответила Моник.

Они вошли в монастырь через крепкие деревянные ворота в высокой стене, построенной для защиты сестер от окружающего мира. Ворота были открыты, а на другой стороне маленького двора у дверей нес стражу милиционер с винтовкой на плече. Здание сожгли, окна стояли без стекол, по стенам ползли черные полосы сажи. В воздухе висел тяжелый запах пожарища.

Барбара остановилась во дворе:

— Что здесь случилось? Я думала, дети с монахинями…

— Все монахини убежали. И священники тоже. Кто успел. Большинство церквей и монастырей сожгли в июле. — Моник пристально вгляделась в Барбару. — Вы католичка?

— Нет, нет, вообще-то. Просто это слегка шокирует.

— В дальней части все не так плохо. У монахинь тут был госпиталь, остались кровати.

Холл при входе пострадал от огня и вандалов, на полу валялись листы, вырванные из католических требников, и осколки разбитых статуй.

— Какой ужас, должно быть, пережили монахини, — сказала Барбара. — Жили здесь в уединении, и вдруг к ним врывается толпа, крушит все и сжигает.

— Церковь поддерживает националистов, — пожала плечами Моник. — Они столетиями жили за счет простых людей. Когда-то все то же происходило во Франции.

Моник прошла вперед по узкому гулкому коридору и открыла дверь. За ней оказалась больничная палата примерно с двадцатью койками. Стены были голые, светлые пятна в форме крестов указывали, где раньше висели распятия. На кроватях сидели около тридцати десятилетних детей, грязных и перепуганных. Высокая женщина в сестринском халате торопливо направилась к двум посетительницам:

— Ах, Моник, вы пришли. Есть какие-нибудь новости, как отправить детей по домам?

— Пока нет, Анна. Мы их опросим, потом пойдем в министерство. Врач был?

— Да. — Медсестра вздохнула. — Они все здоровы, только им страшно. Дети все из религиозных семей, они очень испугались, когда увидели, что монастырь сожгли.

Барбара посмотрела на печальные маленькие лица и заметила на большинстве следы размазанных слез.

— Если кто-нибудь болен, я медсестра…

— Это лишнее, — сказала Моник. — Анна справится. Лучшее, что мы можем для них сделать, — это отправить по домам.

Следующие несколько часов они опрашивали детей, некоторые боялись открыть рот, и Анне пришлось уговаривать их рассказать о себе. Наконец с этим было покончено. Барбара закашлялась от гари.

— Нельзя перевести их в какое-нибудь другое место? — спросила она у Моник. — Тут гарь, она для них вредна.

— В городе тысячи беженцев, с каждым днем их становится все больше, — покачала головой переводчица. — Нам еще повезло, что какой-то чиновник нашел время и подобрал место для этих детей.

Выйти на улицу было большим облегчением, несмотря на испепеляющую жару. Моник махнула рукой милиционеру.

– ¡Salud! — откликнулся он.

Моник предложила Барбаре сигарету и внимательно на нее посмотрела.

— Так везде, — сказала она.

— Ничего, справлюсь. До работы в Женеве я была медсестрой. — Барбара выпустила изо рта дым. — Но эти дети… будут ли они когда-нибудь такими, как прежде, если вернутся домой?

— Никто в Испании больше не будет прежним, — ответила Моник с внезапно прорвавшимся наружу злым отчаянием.

К ноябрю 1936-го Франко достиг окраин Мадрида, но его силы были задержаны у Каса-де-Кампо, старого королевского парка к западу от города. Теперь небо над городом защищали русские самолеты, и бомб падало меньше. Вокруг разрушенных домов установили ограждения, появилось больше портретов Ленина и Сталина. Над улицами протянулись полотнища с лозунгом «¡NO PASARÁN!». Решимость дать отпор была сильнее, чем летом, и Барбара восхищалась ею, хотя и задавалась вопросом: сохранится ли она в зимние холода? Только одну дорогу в город еще не перерезали, запасов продовольствия не хватало. В глубине души Барбара надеялась, что Франко возьмет Мадрид и война закончится, однако до нее доходили слухи о жестокости националистов. С республиканской стороны ее тоже хватало, но Франко действовал жестче, с холодной систематичностью.

Через два месяца Барбара, как и все, приспособилась к новым условиям, насколько это было возможно. Ее работа бывала успешной, она помогла переправить десятки беженцев. Теперь Красный Крест пытался договориться об обмене пленными между республиканцами и националистами. Барбара гордилась тем, как быстро осваивает испанский. Однако дети так и оставались в монастыре. Вопрос с ними провалился в какую-то бюрократическую пропасть. Сестре Анне несколько недель не выдавали зарплату, хотя она по-прежнему исполняла свои обязанности. По крайней мере, дети не разбегались; они боялись красных орд за стенами монастыря.

Однажды Барбара и Моник весь день провели в Министерстве внутренних дел, снова пытаясь организовать обмен детей. Каждый раз они встречались с новым чиновником, и сегодняшний оказался еще менее полезным, чем все предыдущие. Он был в черной кожаной куртке, которая подсказывала, что он коммунист. На полном мужчине средних лет, напоминающем банковского клерка, кожанка смотрелась странно. Он беспрестанно курил, но дамам сигарет не предлагал.

— В монастыре нет отопления, товарищ, — сказала Барбара. — Наступают холода, дети начнут болеть.

Мужчина что-то проворчал и взял из стопки на столе потрепанную папку, полистал ее содержимое, попыхивая сигаретой, и взглянул на женщин:

— Это дети из богатых католических семей. Если их отправить по домам, они расскажут о военной обстановке в городе.

— Они почти не выходят из монастыря. Они боятся, — наседала Барбара.

Она удивилась, как легко, стоит разгорячиться, ей дается испанский. Чиновник мрачно улыбнулся:

— Да, потому что они боятся нас, красных. Я не готов отправить их обратно. Безопасность — это главное. — Он вернул папку обратно в стопку. — Главное.

Когда они вышли из министерства, Моник в отчаянии покачала головой:

— Безопасность! Безопасностью всегда прикрывают самое плохое.

— Нужно сменить тактику. Может быть, Женева свяжется с министром?

— Я сомневаюсь.

— Необходимо попытаться, — вздохнула Барбара. — А еще я должна выбить для них продукты. Боже, как я устала! Не хочешь выпить?

— Нет, меня ждет стирка. Увидимся завтра.

Барбара посмотрела вслед Моник. Ее окатило волной одиночества. Она вдруг живо ощутила, что не вписывается в единство и солидарность жителей города, а потому решила пойти в бар рядом с Пуэрта-дель-Соль, где иногда собирались англичане, персонал Красного Креста, журналисты и дипломаты.

Бар был почти пуст, никого знакомого. Она заказала бокал вина и устроилась за столиком в углу. Сидеть в баре в одиночку Барбара не любила, но подумала, может, войдет кто-нибудь из знакомых.

Вскоре она услышала английскую речь, мужчина лениво растягивал гласные, как делают выпускники частных школ. Барбара подняла взгляд. Ей было видно его лицо в зеркале позади бара. Она подумала, что более привлекательного мужчины в жизни не встречала, и стала исподтишка за ним наблюдать.

Незнакомец оставался один — сидел у стойки и болтал с барменом на ломаном испанском. На нем были дешевая рубашка и рабочий комбинезон. Одна рука на перевязи. Ему было лет двадцать пять, широкоплечий, волосы темно-русые, лицо вытянутое, овальное, большие глаза и полные губы. Казалось, парню скучно сидеть без компании. Он поймал взгляд Барбары в зеркале, она отвела глаза и вздрогнула, потому что в этот момент рядом появился официант в белом переднике с бутылкой и вопросом, не хочет ли она еще вина. Барбара задела его локтем, и мужчина выронил бутылку — та с грохотом упала на стол, и вино выплеснулось на брюки официанта.

— О, простите! Это я виновата, простите.

Официант выглядел недовольным. Вероятно, это была его единственная пара брюк. Он стал промакивать их салфеткой.

— Простите. Послушайте, я заплачу, чтобы их почистили, я… — Барбара запнулась, весь испанский вылетел у нее из головы.

Потом она услышала рядом с собой этот тягучий голос:

— Извините, вы англичанка? Могу я чем-нибудь помочь?

— О нет, нет, все в порядке.

Официант кое-как привел себя в порядок. Помимо испорченных брюк, Барбара предложила заплатить и за пролитое вино, и он, умиротворенный, ушел за вторым бокалом. Барбара нервно улыбнулась англичанину:

— Какая глупость! Я всегда такая неловкая.

— Всякое бывает. — Незнакомец протянул ей руку.

У него были тонкие загорелые пальцы, запястье покрыто светлым пушком, который под лучом солнца вспыхнул золотом. Вторая рука была загипсована от середины плеча до запястья. Большие глаза напоминали темные оливки, совсем как у испанцев.

— Берни Пайпер, — представился мужчина, с любопытством ее разглядывая. — Вы оказались далеко от дома.

— Барбара Клэр. Да, боюсь, что так. Я здесь с Красным Крестом.

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь? Только я уже много недель не говорил ни с кем по-английски.

— Знаете, я… Нет, прошу вас.

Так все и началось.

Три дня назад Барбаре позвонил сотрудник редакции «Дейли экспресс» в Мадриде и сказал, что есть один человек, который способен ей помочь. Его зовут Луис, и он готов встретиться с ней в каком-нибудь баре в Старом городе в понедельник после полудня. Она попросила позвать к телефону Маркби, но того на месте не оказалось. Положив трубку, Барбара с интересом подумала, прослушивают ли телефон. Сэнди говорил, что нет, но ходили слухи, будто такой участи не удалось избежать ни одному иностранцу.

После завтрака она вернулась в свою комнату. Туалетный столик с зеркалом и ящиками — вещь XVIII века — они вместе с Сэнди купили весной на рынке Растро. Вероятно, в начале Гражданской войны его стащили из какого-нибудь богатого мадридского дома. По воскресеньям на рынке можно было видеть семьи, которые охотились за своей украденной фамильной собственностью. Мебель уходила за гроши, теперь в цене были продукты и бензин.

Столик достался им с ключом, и Барбара использовала запирающийся ящик для хранения личных дорогих ей вещей. Там лежала фотография Берни, сделанная незадолго до отъезда на фронт в фотостудии с шезлонгами и пальмами в горшках. Берни стоял в форме, скрестив на груди руки, и улыбался в камеру.

Какой же он был красавец! Обычно люди говорят о женской красоте, но Берни был необыкновенно хорош собой. Барбара давно не смотрела на снимок, это до сих пор причиняло ей боль, она оплакивала Берни так же горько, как и прежде. Только теперь к печали примешивалось чувство вины перед Сэнди, который спас ее, вернул к жизни, но то, что она пережила с Берни, было ни с чем не сравнить. Барбара вздохнула. Не стоит слишком надеяться, не стоит.

Ее до сих пор удивляло, как мог Берни ею заинтересоваться. Тогда в баре она, наверное, выглядела жутко: курчавые волосы стоят дыбом и еще этот заношенный старый свитер. Барбара сняла очки, решила, что так ее можно назвать довольно симпатичной, и снова их надела. Как часто бывало, даже когда она погружалась в мечтания о Берни, мысль о собственной непривлекательности тянула за собой неприятные воспоминания. Обычно Барбара старалась заглушить их, но это пропустила и в результате снова будто очутилась на краю пропасти. Милли Говард со своей компанией одиннадцатилеток окружили ее на школьном дворе и кричат: «Рыжая-бесстыжая, рыжая-бесстыжая!» Если бы не очки, выделявшие ее среди одноклассников, если бы она не краснела и не заливалась слезами по малейшему поводу, началась бы вообще эта травля, длившаяся годами? Барбара закрыла глаза и увидела свою старшую сестру, ослепительную Кэрол, которая унаследовала светлые волосы матери и ее же лицо в форме сердечка. Кэрол шла через гостиную их маленького дома в Эрдингтоне, отправляясь на свидание с очередным мальчиком. Она промелькнула мимо Барбары, обдав ее парами духов. «Ну разве она не красавица?» — сказала мать отцу, пока сердце Барбары обливалось завистью и истекало грустью. Через некоторое время она не выдержала и рассказала матери, как девочки дразнят ее в школе. «Внешность не главное, дорогая, — ответила ей мать. — Ты гораздо умнее Кэрол».

Барбара прикурила еще одну сигарету, руки у нее дрожали. Мама и папа, Кэрол и ее симпатичный муж-бухгалтер сейчас находились под бомбежками. Молниеносная война докатилась до Лондона и понеслась дальше: в купленном на вокзале, тщательно отцензурированном выпуске «Дейли мейл» недельной давности Барбара прочла о первых налетах на Бирмингем. А она здесь, сидит в прекрасном доме, ковыряет старые душевные раны, когда ее родные сейчас, может быть, бегут в бомбоубежище. Это было так ничтожно, что Барбара устыдилась. Иногда она размышляла, все ли в порядке у нее с головой, не сумасшедшая ли она. Встав, Барбара надела жакет и шляпу. Она убьет немного времени в Прадо, а потом узнает, что известно этому человеку. Последняя мысль дала ей желанное чувство осмысленности своих действий.

В художественной галерее Прадо ее встретили голые стены — бóльшую часть картин сняли, чтобы сохранить, во время Гражданской войны, и обратно вернулись пока далеко не все. В залах было сыро и холодно. Барбара съела невкусный ланч в маленьком кафе, потом сидела и курила, пока не настал момент уходить.

Сэнди заметил, что с ней что-то не так. Вчера он спрашивал, все ли в порядке. Она ответила, мол, ей скучно. Это правда, теперь, когда они обустроились в доме, Барбаре иногда часами было просто нечем заняться. Сэнди спросил, не хочет ли она взяться за какую-нибудь волонтерскую работу, он мог бы что-нибудь придумать. Она согласилась, чтобы сбить его со следа. Он кивнул, очевидно удовлетворенный, и ушел в свой кабинет улаживать какие-то дела.

Уже шесть месяцев Сэнди работал над своим так называемым горным проектом. Нередко он возвращался поздно и занимался делом еще и дома, такого напряженного труда Барбара не видела. Иногда его глаза горели от возбуждения, и он улыбался так, будто знает какой-то восхитительный секрет. Барбаре эта таинственная улыбка не нравилась. Порой Сэнди выглядел озабоченным, встревоженным, а то вдруг срывался с места и отправлялся в загадочную поездку куда-то за город. Он сотрудничал с геологом по фамилии Отеро, пару раз тот бывал у них дома. Этот тип Барбаре тоже не пришелся по душе, он ее пугал. Она беспокоилась, как бы их не втянули в какую-нибудь махинацию; казалось, половина Испании зарабатывала на estraperlo — черном рынке. О своей работе в комитете помощи еврейским беженцам из Франции Сэнди тоже особо не распространялся. Барбара удивлялась: неужели он считает, что добровольческая деятельность портит образ успешного бизнесмена, который он не без удовольствия создавал? Ведь на самом деле это его лучшая сторона. Разве плохо — помогать людям, попавшим в беду? Именно эта черта Сэнди привлекала Барбару.

В четыре часа она покинула Прадо и отправилась в центр. Магазины открывались после сиесты. Барбара шла по узким улочкам, душным, пыльным, пропахшим навозом. Каблуки ее удобных туфель громко стучали по мостовой. Завернув за угол, Барбара увидела старика в рваной рубашке, который пытался затащить на тротуар тележку с банками оливкового масла. Он тянул тележку за оглобли и силился закатить ее на высокий поребрик. Позади него стояло свежевыкрашенное здание, над входом в которое висел флаг с двойным ярмом и стрелами. Из дверей вышли двое молодых людей в синих рубашках. Они поклонились, извиняясь, что загородили Барбаре дорогу, и предложили старику помощь. Он с благодарностью отдал им оглобли, и парни затащили тележку на тротуар.

— Мой осел сдох, — сказал им старик, — а денег на другого нет.

— Скоро у каждого в Испании будет лошадь. Дайте нам время, сеньор.

— Он прожил со мной двадцать лет. Я съел его, когда он умер. Бедный Гектор, мясо у него было жилистое. Спасибо вам, compadres.

— De nada[22]. — Фалангисты хлопнули старика по спине и снова вошли в дом.

Пропуская их, Барбара спустилась на мостовую и подумала: «Может, все теперь и правда повернется к лучшему».

Кто знает. Она провела в Испании уже четыре года, но по-прежнему ощущала себя здесь чужой и многого не понимала.

Среди членов Фаланги наверняка были идеалисты, люди, которые искренне хотели улучшить жизнь испанцев, но, помимо них, имелись и те, кто вступил в организацию ради шанса получить выгоды от коррупции, таких было гораздо больше. Барбара снова посмотрела на ярмо и стрелы. Как и синие рубашки, эти символы напомнили ей, что члены Фаланги — фашисты, кровные братья нацистов. Один из фалангистов смотрел на нее из окна, и она поторопилась уйти.

Бар был темный и захудалый. Над стойкой, у которой, вальяжно развалясь, устроилась пара молодых мужчин, висел обязательный портрет Франко, засиженный мухами. Крупная седовласая женщина в черном мыла стаканы в раковине. У одного из мужчин был костыль. Бедняга потерял полноги, одна штанина была зашита кое-как. Все трое с любопытством посмотрели на Барбару. Из одиноких женщин в бар обычно заходили только проститутки, а не иностранки в дорогих платьях и шляпках.

Сидевший у столика в глубине зала молодой мужчина поднял руку:

— Сеньора Форсайт?

— Да. — Она отвечала по-испански, стараясь придать голосу уверенности. — Вы Луис?

— Да. Прошу вас, садитесь. Позвольте заказать вам кофе.

Барбара присмотрелась к мужчине, когда тот направился к бару. Высокий, худой, немного за тридцать, черные волосы и печальное длинное лицо, одет в потертые брюки и засаленный пиджак. На щеках щетина, как и у других мужчин в баре (в городе был дефицит бритвенных лезвий). Шагал он по-солдатски. Вернулся с двумя чашками кофе и тарелкой закуски. Барбара сделала глоток и сморщилась.

— Боюсь, он не слишком хорош, — криво усмехнулся Луис.

— Ничего. — Она взглянула на закуску — маленькие коричневые кусочки мяса с аккуратно торчащими косточками. — Что это?

— Говорят, голуби, но я думаю, что-то другое. Не могу точно сказать что. Я бы не советовал пробовать.

Барбара смотрела, как Луис ест, вытаскивая изо рта миниатюрные обсосанные косточки. Она решила ничего не говорить, пусть начинает сам. Луис нервно поерзал на стуле и пытливо взглянул ей в лицо большими темными глазами.

— Со слов мистера Маркби я понял, что вы пытаетесь найти человека, который пропал при Хараме. Англичанина, — сказал он очень тихо.

— Да, это так.

Луис кивнул и, изучая ее взглядом, добавил:

— Коммуниста.

Барбара испуганно подумала, уж не из полиции ли он, не предал ли ее Маркби и не был ли предан сам? Она усилием воли сохраняла спокойствие.

— У меня личный интерес, не политический. Он был моим… моим парнем, прежде чем я познакомилась со своим мужем. Я считала его погибшим.

Луис снова поерзал на месте, кашлянул:

— Вы живете в националистической Испании, мне сказали, ваш муж имеет друзей в правительстве. И все же вы разыскиваете коммуниста, пропавшего во время войны. Простите, но мне это кажется странным.

— Я работала в Красном Кресте, мы соблюдали нейтралитет.

Луис горько усмехнулся:

— Вам повезло. Ни один испанец не мог себе позволить слишком долго соблюдать нейтралитет. — Он пристально вгляделся в нее. — Значит, вы не противница новой Испании.

— Нет. Генерал Франко победил, вот и все. Британия не воюет с Испанией.

«Пока, по крайней мере», — подумала Барбара.

— Прошу прощения. — Луис вдруг развел руками, как бы извиняясь. — Я просто хотел себя обезопасить, приходится соблюдать осторожность. Муж ничего не знает о ваших… розысках?

— Нет.

— Пусть так и будет, сеньора, прошу вас. Если ваш интерес всплывет, могут возникнуть проблемы.

— Знаю.

Сердце у нее начало колотиться от возбуждения. Если у него нет никакой информации, он не стал бы так осторожничать. Но что ему известно? Где его отыскал Маркби?

Луис снова внимательно посмотрел на нее:

— Допустим, вы нашли бы этого человека, сеньора Форсайт. Ваши действия?

— Я бы добилась его отправки на родину. Если он попал в плен, его должны вернуть домой. Это условия Женевской конвенции.

— Генералиссимус смотрит на эти вещи иначе, — пожал плечами Луис. — Ему не нравится мысль, что человека, который приехал в нашу страну воевать с испанцами, нужно просто отправить домой. И если кто-то публично выскажет предположение, что в Испании до сих пор находятся пленные иностранцы, он может просто исчезнуть. Вы понимаете?

Барбара посмотрела на Луиса, заглянула ему в глаза, глубоко посаженные, непроницаемые, и спросила:

— Что вам известно?

Луис подался вперед. Изо рта у него сильно пахло мясом. Барбара скрепилась и не позволила себе отшатнуться.

— Моя семья из Севильи, — сказал Луис. — Когда боевики Франко заняли город, нас с братом мобилизовали, и мы три года воевали с красными. После победы часть армии распустили, но некоторым пришлось остаться, и нас с Августином направили охранять лагерь рядом с Куэнкой. Вы знаете, где это?

— Маркби упоминал о нем. Где-то в Арагоне?

— Верно, — кивнул Луис. — Там находятся знаменитые висячие дома.

— Что?

— Старые дома построены прямо на краю утеса, который идет рядом с городом, и кажется, будто они нависают над пропастью. Некоторые считают, что это красиво. — Он вздохнул. — Куэнка находится высоко на Месете — там жаришься летом и мерзнешь зимой. Осень — единственное сносное время года в тех краях, но скоро наступят морозы и выпадет снег. Я провел там две зимы, и, поверьте, мне этого хватило.

— Какой он, лагерь?

Луис снова неловко заерзал и понизил голос до шепота:

— Трудовой лагерь. Один из тех, которых официально не существует. Этот был для пленных республиканцев. Километрах в восьми от Куэнки, высоко на Тьерра-Муэрта — мертвой земле.

— Что?

— Местность, где одни голые холмы под горами Вальдемека. Так ее называют.

— Сколько там узников?

— Около пятисот, — пожал плечами Луис.

— Иностранцев?

— Этих немного. Поляки, немцы, люди, которых не хотят принимать на родине.

Барбара твердо взглянула ему в глаза:

— Как вас нашел сеньор Маркби? Когда вы рассказали ему об этом?

Луис замялся, почесал щетинистую щеку:

— Простите, сеньора, этого я вам сказать не могу. У нас, безработных отставников, есть свои места встреч, и у некоторых имеются связи, которые не понравились бы людям из правительства.

— С иностранными журналистами? Которые зарабатывают на горячих историях?

— Ничего больше не могу вам сказать.

Он, казалось, искренне огорчился и как будто помолодел. Барбара кивнула и почувствовала, что у нее перехватило горло.

— Какие условия в лагере? — спросила она.

— Не особенно хорошие, — покачал головой Луис. — Деревянные бараки, окруженные колючей проволокой. Вы должны понять: этих людей не собираются выпускать на волю. Они работают в каменоломнях и ремонтируют дороги. Питание очень скудное. Многие умирают. Этого правительство и хочет.

Барбара старалась сохранять спокойствие. Убеждала себя относиться ко всему так, будто Луис — иностранный чиновник, у которого есть нужная ей информация о лагере беженцев. Она вынула пачку сигарет и предложила собеседнику.

— Английские сигареты?

Он прикурил и с удовольствием затянулся, прикрыв глаза, а когда снова взглянул на Барбару, выражение его лица было суровое, серьезное.

— Ваш brigadista[23] был сильный человек, сеньора Форсайт?

— Да. Он сильный мужчина.

— Выживают только сильные.

Барбара сморгнула навернувшиеся слезы. Луис мог это сказать, если обманывал ее, чтобы надавить на эмоции. И все же в его словах, казалось, звучал отголосок правды. Порывшись в сумочке, Барбара протянула ему через стол фотографию Берни. Луис взглянул на нее и покачал головой:

— Я не помню этого лица, но теперь он и выглядит иначе. Нам не позволяли говорить с заключенными, только отдавать распоряжения. Считалось, что они могут заразить нас своими идеями. — Он посмотрел на нее долгим взглядом. — Но иногда мы восхищались ими. Мы, солдаты, восхищались тем, как они держались.

Возникла пауза. Дым от сигарет струился вверх и завивался венком вокруг древнего вентилятора, висевшего на потолке, сломанного и неподвижного.

— Вы не помните имя Берни Пайпер?

Луис покачал головой и снова взглянул на фотографию:

— Я помню одного светловолосого иностранца, из коммунистов. Большинство пленных англичан вернули на родину, ваше правительство старалось этого добиться. Но некоторые из тех, кого занесли в списки пропавших без вести, оказались в Куэнке. — Он метнул снимок через стол обратно к Барбаре. — Этой весной меня уволили, но мой брат еще служит. — Луис многозначительно посмотрел на Барбару. — Если я попрошу, он сможет добыть информацию. Мне нужно будет встретиться с ним, письма вскрывают. — Он замолчал.

— Сколько это будет стоить? — спросила Барбара без обиняков.

— Вы прямолинейны, сеньора, — горько усмехнулся Луис. — Думаю, за три сотни песет Августин мог бы сказать, находится ли этот человек в лагере.

Три сотни! Барбара сглотнула, но не позволила эмоциям отразиться на лице.

— Сколько времени это займет? Мне нужно узнать быстро. Если Испания вступит в войну, я буду вынуждена уехать.

— Дайте мне неделю, — кивнул Луис, вдруг приняв деловой вид. — Я поеду к Августину в следующие выходные. Но часть денег мне понадобится сейчас в качестве аванса.

Барбара приподняла брови, и Луис вдруг покраснел, явно устыдившись:

— Мне не на что ехать.

— О, я понимаю.

— Мне нужно пятьдесят песет. Нет, не доставайте здесь кошелек, дадите их мне на улице.

Барбара покосилась в сторону бара: калека и его приятель увлеченно беседовали, хозяйка обслуживала нового посетителя, однако чувствовалось, что все они не упускают из виду присутствие незнакомки. Набрав в грудь воздуха, Барбара сказала:

— Если Берни там, что тогда? Вы сможете его вытащить?

Луис пожал плечами:

— Вероятно, это удастся устроить. Но будет очень трудно. — Он помолчал. — Очень дорого.

Так вот в чем дело! Барбара уставилась на своего собеседника. Скорее всего, он ничего не знает и лишь сказал Маркби то, что тот хотел услышать, а теперь то же самое повторяет богатой англичанке.

— Сколько? — спросила она.

— Будем двигаться шаг за шагом, сеньора, — покачал головой Луис. — Давайте сначала убедимся, что это он.

Барбара кивнула:

— Для вас ведь дело в деньгах? Нам нужно понимать, в каких мы отношениях.

— Вы не бедствуете, — заметил Луис, слегка нахмурившись.

— Я могу достать какую-то сумму. Немного.

— А я беден. Как и все сейчас в Испании. Знаете, сколько лет мне было, когда меня забрали в армию? Восемнадцать. Я потерял свои лучшие годы, — горько сказал Луис, потом со вздохом опустил взгляд на стол, прежде чем снова встретиться глазами с Барбарой. — После увольнения из армии, с весны, у меня нет работы, я немного потрудился на строительстве дорог, но там платят гроши. Моя мать в Севилье больна, и я ничем не могу ей помочь. Если сумею что-то разузнать для вас, сеньора, а это очень опасно, тогда…

Он сжал губы и с вызовом посмотрел на Барбару.

— Хорошо, — примирительным тоном поспешно проговорила она. — Если выясните, что известно Августину, я дам, сколько просите. Где-нибудь достану.

Найти три сотни ей, вероятно, не составит труда, но не нужно, чтобы он об этом знал.

Луис кивнул, обвел внимательным взглядом бар, потом перевел его за окно на сумеречную улицу и снова повернулся к Барбаре:

— Я съезжу в Куэнку в эти выходные. Встретимся здесь же через неделю в пять.

Он встал и слегка поклонился ей. Барбара заметила, что его пиджак сильно порван на локте.

Когда они вышли из бара, Луис пожал ей руку, и она передала ему пятьдесят песет. На этом они расстались. Барбара провела пальцами по фотографии Берни, размышляя о том, что не стоит надеяться на многое и нужно быть осторожнее. В голове крутились одни и те же мысли: мог ли Берни выжить, когда тысячи людей погибли, и не слишком ли большое это совпадение, что Маркби нашел к нему подступ? Тем не менее если журналист как-то разнюхал, что всех иностранцев отправляют в Куэнку, а потом отыскал бывшего охранника… Для этого нужны только деньги и знакомства среди тысяч уволенных со службы солдат, оказавшихся в Мадриде. Надо снова связаться с Маркби, спросить его. И если Берни действительно жив, она может пойти в посольство и поднять скандал. Да может ли? Говорят, дипломаты изо всех сил стараются удержать Франко от вступления в войну. Она вспомнила слова Луиса: узники просто исчезнут, если начнутся лишние расспросы.

Барбара пересекла Пласа-Майор, торопясь добраться в Сентро до темноты. И вдруг остановилась как вкопанная. Гражданская война завершилась в апреле 1939-го. Если Луиса демобилизовали этой весной, в 1940-м, он не мог служить в лагере две зимы.

Глава 6

Дождь лил не переставая уже сутки подряд — сильный, убористый, отвесный. Струи падали с безветренного неба, потоки с журчанием неслись по булыжной мостовой. При этом заметно похолодало. Гарри нашел в квартире зимнее одеяло и расстелил его на широкой двуспальной кровати.

В то утро ему предстояло посетить Министерство торговли с Хиллгартом. Первый выход в роли переводчика. Он радовался, что наконец займется делом.

Его включили в жизнь посольства. Глава отдела перевода Вивер, высокий худой мужчина с аристократическими манерами, в своем кабинете проверил у Гарри уровень владения испанским.

— Все хорошо, — поговорив с Гарри примерно полчаса, апатично произнес он. — Вы справитесь.

— Благодарю вас, сэр, — бесстрастно отозвался Гарри; высокомерная вальяжность этого человека раздражала его.

— Посол, вообще-то, не любит, когда люди Хиллгарта участвуют в повседневной работе, но что поделать, — вздохнул Вивер.

Он посмотрел на Гарри как на некое экзотическое животное.

— Да, сэр, — отозвался тот.

— Я покажу вам кабинет. Пришло несколько сообщений для печати, можете приступать к работе.

Вивер отвел Гарри в маленькую комнату. Бóльшую ее часть занимал обшарпанный стол, на котором лежала стопка пресс-релизов на испанском. Они поступали регулярно, так что следующие три дня Гарри был занят. От Хиллгарта не было ничего, хотя Толхерст время от времени заглядывал и проверял, как идут дела у новобранца.

Толхерст нравился Гарри, его самоуничижение и иронические замечания вызывали симпатию, а вот большинство других сотрудников посольства оставляли его равнодушным или даже провоцировали легкую неприязнь. На большинстве магазинов в Мадриде висели таблички: «No hay…» — «Нет… картофеля, салата, яблок…». Вчера в столовой Гарри услышал разговор двух атташе по культуре, они шутили и смеялись, что, мол, скоро не будет сена для бедных ослов. Его неожиданно охватила ярость, несмотря на то что под напускным бессердечием дипломатов он ощутил их страх перед намерением Франко вступить в войну. Каждый день все с жадностью читали газеты. В тот момент всеобщее беспокойство вызывал визит Гиммлера: он приезжает лишь для того, чтобы обсудить вопросы безопасности, как писали газеты, или речь пойдет о чем-то большем?

В десять Хиллгарт приехал на большой американской машине, «паккарде», и забрал Гарри из его квартиры. За рулем сидел водитель-англичанин, очень толстый кокни. Гарри надел костюм, брюки были аккуратно уложены на ночь под пресс. Хиллгарт облачился в форму капитана.

— Мы едем на встречу с помощником министра торговли генералом Маэстре, — сказал он, с прищуром вглядываясь в дождь. — Я назову ему нефтяные танкеры, которые флот пропустит. И хочу спросить его о Карселлере, новом министре.

Хиллгарт с задумчивым видом постучал пальцами по подлокотнику. Накануне было объявлено об изменениях в кабинете министров; Гарри переводил сообщения для прессы. Перемены благоприятно сказывались на Фаланге. Свойственник Франко Серрано Суньер стал министром иностранных дел.

— Маэстре — человек старой школы, — пояснил Хиллгарт, — кузен герцога.

Гарри посмотрел в окно. Мимо, вжимая головы в плечи из-за дождя, шли люди: рабочие в комбинезонах и женщины в неизбывных черных одеждах и накинутых на голову шалях. Никто не спешил; все уже промокли насквозь. Зонт, по словам Толхерста, невозможно было достать даже на черном рынке. Когда они проезжали мимо пекарни, Гарри увидел толпу стоявших под дождем женщин в черных платках. Со многими были худые дети, сквозь пелену дождя Гарри заметил их вздувшиеся от недоедания животы. Женщины теснились к дверям, стучали в них кулаками и кричали на кого-то, кто был внутри.

— Ходили слухи, что привезут картошку, — хмыкнул Хиллгарт. — Вероятно, лавочник получил ее и припрятал для черного рынка. Агентство по поставкам предлагает фермерам за картофель так мало, что они не хотят его продавать. Это для того, чтобы Junta de Abastos, Совет по снабжению, успел отхватить свою долю перед продажей.

— И Франко это допускает?

— Он не может это пресечь. Совет — подразделение Фаланги. И это катастрофа, от коррупции он прогнил насквозь. Возникнет голод, и они за него ответят, если не проявят осмотрительность. Но во время революций всегда так, вся накипь всплывает.

Миновав здание парламента, пустое, с окнами, закрытыми ставнями, машина свернула во двор Министерства торговли. Гвардеец махнул им, чтобы въезжали в ворота.

— Это революция? — спросил Гарри. — По-моему, больше похоже… я не знаю… на разложение.

— О, это настоящая революция, для фалангистов во всяком случае. Они хотят построить государство наподобие гитлеровского. Вы еще увидите, с кем нам приходится иметь дело. Волосы дыбом встают. Истории в моих книгах превращаются в детские сказки.

В отделанном деревянными панелями кабинете, под огромным портретом Франко их ожидал мужчина в генеральской форме с безупречно заложенными за пояс складками. Ему было немного за пятьдесят, высокий, крепкий с виду. На загорелом лице сияли ясные карие глаза. Редеющие черные волосы аккуратно зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину. Рядом с ним стоял мужчина помоложе, в костюме, лицо его ничего не выражало.

Офицер улыбнулся и тепло пожал Хиллгарту руку. Заговорил с ним по-испански, чистым густым голосом. Его молодой коллега переводил.

— Мой дорогой капитан, как я рад вас видеть!

— И я вас, генерал. Полагаю, сегодня мы сможем дать вам сертификаты.

Хиллгарт глянул на Гарри, и тот повторил его слова по-испански.

— Очень хорошо. Это дело нужно уладить. — Маэстре вежливо улыбнулся Гарри. — Вижу, у вас новый переводчик. Надеюсь, с сеньором Грином все в порядке.

— Ему пришлось уехать домой. Он в отпуске по семейным обстоятельствам.

— О, мне жаль это слышать, — кивнул генерал Маэстре. — Надеюсь, его родные не попали под бомбежку.

— Нет. Личные проблемы.

Все заняли свои места за столом. Хиллгарт открыл портфель и достал сертификаты, позволявшие отдельным нефтяным танкерам передвигаться в сопровождении эскорта Королевского флота. Гарри переводил слова Хиллгарта на испанский, а молодой испанец — ответы Маэстре на английский. Гарри запнулся на паре технических терминов, но генерал вел себя дружелюбно и снисходительно. Он оказался совсем не таким, какими Гарри представлял себе министров Франко.

Через некоторое время Маэстре собрал бумаги и театрально вздохнул:

— Ах, капитан! Если бы вы знали, как злит некоторых моих коллег то, что Испания вынуждена просить разрешения у Королевского флота на импорт необходимых ей товаров. Это задевает нашу гордость, знаете ли.

— Англия в состоянии войны, сэр, мы должны быть уверены, что импортируемые нейтральными странами товары не подадут в Германию.

Генерал отдал сертификаты переводчику:

— Фернандо, отправьте это в морское министерство.

Молодой человек, казалось, на мгновение заколебался, но Маэстре приподнял брови — тот поклонился и вышел из комнаты. Генерал сразу расслабился, вынул портсигар, пустил его по кругу и сказал на прекрасном английском:

— Наконец-то от него избавился.

У Гарри глаза полезли на лоб.

— О да, мистер Бретт, я говорю по-английски. Учился в Кембридже. Этот молодой человек приставлен ко мне следить, не сболтну ли я чего-нибудь лишнего. Он из людей Серрано Суньера. Капитан понимает, о чем я.

— И очень хорошо, министр. Бретт тоже учился в Кембридже.

— Правда? — Маэстре посмотрел на Гарри с интересом и улыбнулся, задумавшись о чем-то своем. — Во время Гражданской войны, когда мы бились с красными на Месете в жару среди полчищ мух, я часто вспоминал дни, проведенные в Кембридже: прохладная река, прекрасные сады, все такое мирное и величественное. Без этого не обойтись на войне, иначе сойдешь с ума. В каком колледже вы учились?

— В Королевском, сэр.

Маэстре кивнул:

— Я год провел в Питерхаусе. Замечательно. — Он вынул золотой портсигар. — Желаете закурить?

— Спасибо, я не курю.

— Есть новости? — спросил Хиллгарт. — О назначенном министре?

Маэстре откинулся назад и выпустил облако дыма.

— Не беспокойтесь о Карселлере, у него много фалангистских идей… — генерал презрительно скривил губы, — но в душе он реалист.

— Сэра Сэма это обрадует.

Маэстре неспешно кивнул, затем с любезной улыбкой повернулся к Гарри:

— Ну, молодой человек, как вы находите Испанию?

Гарри замялся:

— Полной неожиданностей.

— Мы проезжали мимо очереди женщин у пекарни, — пояснил Хиллгарт. — Они узнали, что у пекаря есть картошка.

Маэстре печально покачал головой:

— Эти фалангисты устроят голод и в Эдеме. Вы слышали новый анекдот, Алан? Гитлер встречается с Франко и спрашивает: «Как заморить Британию голодом, чтобы принудить к сдаче? Подводные лодки не справляются». Франко отвечает: «Мой фюрер, я отправлю к ним мой Совет по снабжению. Через три недели они сами попросят подписать договор».

Хиллгарт и Маэстре засмеялись, Гарри неуверенно присоединился. Генерал улыбнулся ему, слегка наклонив голову:

— Простите меня, сеньор, у нас, испанцев, мрачное чувство юмора. Это наш способ бороться с проблемами. Но мне не следует шутить о трудностях Англии.

— О, мы справляемся, — заверил его Хиллгарт.

— Я слышал, когда королеву спросили, покинут ли Лондон королевские дети из-за бомбежек, она сказала — как же там? — «Они не уедут без меня, я не поеду без короля, а король остается».

— Да, это так.

— Что за удивительная женщина! — Генерал улыбнулся Гарри. — Какой стиль. У нее есть duende[24].

— Благодарю вас.

— А теперь итальянцев разбили в Греции. Ситуация изменится в корне. Хуан Марч знает. — Маэстре вскинул брови и посмотрел на Хиллгарта, потом встал и снова обратился к Гарри: — Мистер Бретт, через десять дней я устраиваю прием для моей дочери, которой исполняется восемнадцать. Она мой единственный ребенок. В Мадриде сейчас совсем мало подходящих молодых людей, может быть, вы захотите прийти? Милагрос будет полезно свести знакомство с молодым человеком из Англии.

Называя имя дочери, он улыбнулся с неожиданной нежностью.

— Спасибо, сэр. Если… э-э-э… меня не удержат мои обязанности в посольстве…

— Отлично! Я уверен, сэр Сэм освободит вас на один вечер. Велю отправить вам приглашение. И, капитан, рыцарей Святого Георгия мы обсудим позже.

Хиллгарт бросил быстрый взгляд на Гарри, после чего едва заметно покачал головой, смотря в глаза Маэстре.

— Да. Позже, — подтвердил он.

Генерал заколебался, потом резко кивнул и пожал руку Гарри:

— Боюсь, теперь я должен вас оставить. Было очень приятно познакомиться. Во дворце состоится важная церемония: итальянский посол приколет очередную медаль на грудь генералиссимуса. — Он засмеялся. — Столько почестей! Дуче уже отягощен ими.

Дождь прекратился. Пока они шли к машине через парковку, Хиллгарт пребывал в задумчивости.

— Это имя, которое упомянул Маэстре… Хуан Марч. Знаете его?

— Он испанский бизнесмен вроде бы. Помогал с деньгами Франко во время Гражданской войны. Мошенник, как я слышал.

— Так вот забудьте, что слышали это имя. И про рыцарей Святого Георгия тоже забудьте. Это частное дело, в которое вовлечено посольство. Маэстре решил, раз вы со мной, вам известно больше, чем есть на самом деле. Договорились?

— Я ничего не скажу, сэр.

— Вы добрый малый, — просветлел Хиллгарт. — Сходите на прием, расслабьтесь немного. У вас будет шанс познакомиться с сеньоритами. Бог знает, общественная жизнь в Мадриде почти замерла. Маэстре — уважаемое семейство. Они в родстве с Асторами.

— Спасибо, сэр, я, может быть, схожу.

Гарри задумался: что его ждет на этом приеме?

Шофер читал в машине «Дейли мейл» недельной давности. Усаживаясь, Гарри посмотрел на первую полосу: немецкая авиация теперь бомбила не только Лондон — сильно пострадал Бирмингем. Родной город Барбары. Гарри вспомнил женщину, которую видел пару дней назад. Вряд ли это была она. Барбара теперь должна быть дома; он надеялся, что она в безопасности.

— Дочь Маэстре довольно привлекательная особа, — заметил Хиллгарт на пути к посольству. — Настоящий испанский гранатик… Иисусе Христе!

Машина резко затормозила, и их обоих отбросило назад на сиденьях. Они поворачивали на улицу Фернандо-дель-Санто. Обычно тихая, сейчас она была заполнена ревущей толпой. Водитель испугался:

— Что за черт?!

Это были фалангисты, в основном молодые люди в ярко-синих рубашках и красных беретах. Человек сто. Повернувшись к посольству, они орали, вытягивали руки в фашистском приветствии и размахивали плакатами с надписью «¡Gibraltar español!». Гвардейцев, обычно стоявших у входа в посольство, не было.

– ¡Abajo Inglaterra! — вопила толпа. — ¡Viva Hitler, viva Mussolini, viva Franco![25]

— О боже! — устало произнес Хиллгарт. — Неужели опять демонстрация?

Человек в толпе указал на машину — фалангисты развернулись и стали с искаженными лицами выкрикивать свои лозунги в их сторону, механически вскидывая руки, которые мелькали, точно стрелки метрономов.

— Поехали, Поттер, — спокойно сказал Хиллгарт.

— Вы уверены, сэр? Выглядят они мерзко.

— Все это показуха. Двигай, приятель.

Машина поползла вперед с улиточьей скоростью, пробивая себе дорогу к зданию посольства сквозь толпу демонстрантов. Половину их составляли подростки в форме — копии формы гитлерюгенда, только рубашки синие, а не коричневые; девочки в широких юбках, мальчики в шортах. У одного парнишки был барабан, и он начал очень резко в него бить. Казалось, толпа вспыхнула, несколько мальчишек принялись раскачивать машину. Другие последовали их примеру. Гарри и Хиллгарт мотались внутри, пока «паккард» медленно, дюйм за дюймом, продвигался вперед. Гарри стало мерзко: они были почти дети.

— Посигналь! — велел Хиллгарт.

Шофер повиновался. Старший из фалангистов, работая локтями, протолкался сквозь толпу и отогнал младших от машины.

— Видите, — сказал Хиллгарт, — они просто заигрались.

Высокий, крепко сбитый парень лет семнадцати, разъяренный до последней стадии, пошел рядом с посольским «паккардом», выкрикивая в окно оскорбления на английском:

— Смерть королю Георгу! Смерть жирному еврею Черчиллю!

Хиллгарт засмеялся, а Гарри, скривившись, отшатнулся. Нелепость этих воплей только усугубляла их отвратность.

— Где охрана? — спросил он.

— Полагаю, им намекнули, что лучше пойти прогуляться. Это люди Серрано Суньера. Ладно, Поттер, подъезжайте к двери. Когда выйдем, держите выше голову, Бретт. Не обращайте на них внимания.

Гарри вслед за Хиллгартом выбрался на тротуар. Теперь крики было хорошо слышно, он почувствовал себя беззащитным и вдруг испугался. Сердце застучало. Фалангисты орали на них из-за машины, разъяренные юнцы завывали на английском:

— Потопим корабли англичан! Смерть евреям-большевикам!

Камень перелетел через дорогу — в двери посольства треснуло стекло. Гарри весь сжался и едва подавил побуждение присесть на корточки.

— Черт, заперто! — выругался Хиллгарт, взявшись за ручку двери.

Он постучал. В темном нутре здания шевельнулась чья-то фигура, и появился Толхерст — это он, пригнувшись, подбежал к двери и завозился с защелкой.

— Живей, Толли! — крикнул Хиллгарт. — Выпрямись, ради бога, это всего лишь шайка хулиганов!

— Берегись! — раздался крик шофера.

Краем глаза Гарри заметил что-то в воздухе, ощутил удар в шею и пошатнулся. Они с Хиллгартом вскинули вверх руки, что-то белое завихрилось над головой, и они едва не задохнулись. Толпа радостно загорланила. Перед глазами Гарри мелькнул разлетающийся в стороны красный песок.

Дверь открылась, и Хиллгарт нырнул внутрь. Толхерст схватил Гарри и с удивительной силой затащил в здание. Он вновь запер дверь и повернулся к ним с разинутым ртом. Гарри провел рукой по шее и плечам, но никаких ран не нащупал. Ничего красного, только какая-то белая пудра. Он оперся на стол и стал тяжело дышать. Хиллгарт понюхал свой рукав и засмеялся:

— Мука! Будь я проклят, это мука!

— Вот ублюдки! — выругался Толхерст.

— Сэм знает об этом? — Лицо Хиллгарта оживилось.

— Он уже звонит в Министерство внутренних дел, сэр. Вы оба целы?

— Да. Пошли, Бретт. Нужно привести себя в порядок.

Снова усмехнувшись, Хиллгарт направился по коридору. Толпа снаружи гоготала, радуясь своей выходке. Только тот слабоумный юнец продолжал яриться.

— Вы как? Нормально? — спросил Толхерст, посмотрев на Гарри.

Тот все еще дрожал.

— Да… да, простите.

— Пойдем. — Толхерст взял Гарри за руку. — Я отведу вас в свою комнату. У меня есть щетка для одежды.

Гарри покорно пошел следом.

Кабинет у Толхерста был еще меньше, чем у Гарри. Толхерст вынул из ящика стола щетку:

— У меня тут есть запасной костюм. Он будет вам великоват, но ничего.

— Спасибо.

Гарри счистил муку с тех мест, где она легла гуще всего, и ему стало намного лучше, он успокоился, хотя с улицы по-прежнему доносились крики. Толхерст выглянул в окно:

— Через минуту явится полиция и разгонит их. Серрано Суньер показал, что хотел. Сэр Сэм ему чуть ухо не отгрыз по телефону.

— Демонстрация его не напугала?

— Нет, он сегодня в форме, никак не Розовая Крыса, — покачал головой Толхерст. — Никогда не знаешь, как он отреагирует.

— Мне самому померещилась розовая крыса, когда на меня плюхнулась эта мука, — застенчиво признался Гарри. — Я не знал, что это, и на мгновение вернулся в Дюнкерк. Простите, наверное, я выглядел трусом.

Толхерст явно испытывал неловкость.

— Нет. Вовсе нет. Я знаю, что такое военный невроз, мой отец им страдал. — Он помолчал. — Знаете, в прошлом году персоналу посольства запретили вступать в армию. Боюсь, я тогда испытал облегчение. — Толхерст закурил. — Я не причисляю себя к героям, — признался он. — Мне, по правде говоря, лучше за столом. Не знаю, как я справился бы с тем, что пришлось пережить вам.

— Чтобы узнать, нужно через это пройти. Иначе никак.

— Соглашусь с вами.

— Капитан Хиллгарт, кажется, бесстрашный человек, — заметил Гарри.

— Да. По-моему, он наслаждается опасностью. Вас наверняка восхитила его отвага.

— Я совсем немного разволновался в сравнении с тем, как отреагировал бы пару месяцев назад.

— Хорошо. Это хорошо, — кивнул Толхерст и повернулся обратно к окну. — Вы только взгляните. У них нет хлеба, но они бросаются мукой. Могу поспорить, ее взяли со складов «Социальной помощи». Фаланга отвечает за снабжение продуктами бедняков.

Гарри подошел к Толхерсту, глядевшему на волнующееся море синих рубашек.

— Хорошо еще у них нет картошки, — заметил он.

— Вы знаете, мы отправили на анализ в Лондон хлеб, который здесь выдают по карточкам. Специалисты сказали, что он не годится для питания людей. К муке подмешаны опилки. И тем не менее они осыпают нас отличной белой мукой.

— Тем, кто верховодит в Фаланге, не приходится есть опилки.

— Это вы верно подметили, — кивнул Толхерст.

— Они кричали что-то против евреев. Не думал, что Фаланга в этом замешана.

— Теперь замешана. Как и Муссолини, на радость нацистам.

— Ублюдки! — с неожиданной горячностью выпалил Гарри. — После Дюнкерка я иногда задавался вопросом: какой во всем этом смысл? Зачем бороться? Но когда видишь такое… Фашизм. Как растят головорезов из подростков и натравливают на невинных людей, как бомбят мирных жителей, расстреливают из пулеметов уходящих с поля боя солдат… Боже, я их ненавижу!

— Да. Но здесь нам приходится с ними общаться. К несчастью. — Толхерст указал пальцем в окно. — Посмотрите на этого идиота.

Парень, кричавший на английском, схватил плакат «Gibraltar español» и с важным видом вышагивал с ним вдоль здания посольства; толпа его подбадривала. Гарри удивлялся, откуда юнец знает английский. Парень был высок, хорошо сложен, вероятно, из семьи среднего класса.

Вдруг открылась дверь, и в комнату влетел взмыленный посол. Он был разъярен:

— Вы в порядке, Бретт?

— Да, сэр, благодарю вас. Всего лишь мука.

— Я не допущу, чтобы на моих сотрудников нападали! — Высокий голос Хора дрожал от гнева.

— Со мной все в порядке, сэр, честное слово.

— Да, да, да, но это дело принципа! — Посол сделал глубокий вдох. — Кажется, вас искал Стокс, Толхерст. — Он кивнул на дверь.

— Да, сэр.

Толхерст испарился.

Посол глянул в окно, фыркнул и повернулся к Гарри. Его блеклые глаза смотрели оценивающе.

— Хиллгарт доложил мне о вашей утренней встрече. Маэстре — трепло. Он упомянул Хуана Марча и рыцарей Святого Георгия… Вы ни с кем не должны это обсуждать. Наша деятельность здесь весьма многообразна. Вам нужно ознакомиться с основами, понимаете?

— Да, сэр. Я сказал капитану, что буду молчать.

— Молодец. Рад, что вы не пострадали.

Хор хлопнул Гарри по плечу и, с отвращением посмотрев на испачкавшуюся в муке руку, повернулся к двери.

— Скажите Толхерсту, пусть почистит вашу одежду, — бросил он.

Оставшись в одиночестве, Гарри опустился на стул. Он чувствовал себя ужасно усталым, в ушах шумело, давило, как в Дюнкерке, когда рядом упала бомба. Тогда он, пошатываясь, опустился на землю, его присыпало песком, теплым и влажным. Голова плохо соображала, мысли разбегались. Потом кто-то коснулся его плеча, и он открыл глаза. Над ним нависал низенький курчавый сержант:

— Вы в порядке, сэр?

Гарри едва слышал его, что-то не то было с ушами. Он сел прямо. Форму покрывал кровавый песок, вокруг все усеивали какие-то красные комья.

«Томлинсон», — сообразил он.

Сержант потащил его вниз, на пляж, в море. Вода была холодная, и Гарри задрожал всем телом, он не мог двигаться.

— Томлинсон, — произнес он, почти не слыша своего голоса, — такие маленькие обрывки.

Сержант схватил его за плечи, повернул к себе, заглянул ему в глаза:

— Пойдемте, сэр, нужно идти в лодку, — и повел глубже в воду.

Вокруг плескались мужчины в хаки. Гарри посмотрел вверх, на коричневый деревянный корпус лодки. Казалось, борт невероятно высокий. Двое мужчин нагнулись и взяли его за руки. Он почувствовал, как его снова подняло в воздух, и отключился.

Снаружи все еще слышались голоса. Гарри встал и подошел к окну. Юнец с плакатом теперь стоял навытяжку, держа древко у ноги, и кричал на здание посольства:

— Смерть врагам Испании! Смерть англичанам! Смерть евреям!

Вдруг парнишка умолк на полуслове. Челюсть у него отвалилась, лицо покраснело, а на ширинке серых шорт появился небольшой черный кружок. Он становился больше и больше, потом по ноге крикуна потекла блестящая струйка. Юнец так распалил себя, что обмочился, и теперь стоял окаменев; на его лице застыл чистый ужас. Кто-то крикнул:

– ¡Lucas! ¡Lucas, continua![26]

Но тот не смел шевельнуться. Теперь уже он сам оказался во власти толпы.

— Поделом тебе, маленький ублюдок, — вслух произнес Гарри.

Глава 7

Вскоре после этого фалангисты убрались. Обмочившемуся пареньку пришлось-таки развернуться и по-тихому ретироваться к своим приятелям. Они сперва вытаращились на его мокрые шорты, но быстро отвели глаза. Огонь и без того уже стал угасать, они выдохлись; засунув под мышки барабаны и флаги, молодчики строем ушли. Гарри отвернулся и покачал головой, потом сел за стол Толхерста, радуясь наступившей тишине. Толхерст проявил себя достойно — с такой силой схватил его и втащил в дом, что оставалось только удивляться: оказывается, под жиром у него еще сохранились мышцы.

Гарри обвел взглядом кабинет: обшарпанный стол, древний стеллаж для бумаг и платяной шкаф. Пыль в углах. На стене портрет короля, но никаких личных фотографий.

Он вспомнил снимок своих родителей, теперь стоявший у него в квартире, и подумал: «Интересно, живы родители Толхерста или их тоже скосила Первая мировая?»

Он закрыл глаза, на мгновение снова увидел пляж и волевым усилием вытеснил картинку из головы. Сегодня он справился, а еще не так давно в подобной ситуации он бы в страхе забился под стол, будто ему зеленый черт померещился.

Вспомнился дуврский госпиталь, разочарование и отчаяние. Гарри был наполовину глух, медсестрам приходилось кричать, чтобы он их услышал. Осмотреть его пришел врач и как будто остался доволен — наклонился над койкой и сказал:

— Слух вернется, барабанные перепонки целы. Вам нужно отдохнуть, понимаете? Лежите и набирайтесь сил.

— У меня нет выбора! — крикнул Гарри, а потом сообразил, что глухой-то он, а не доктор, и понизил голос. — Если я встаю с постели, меня начинает трясти.

— Это шок. Он тоже пройдет.

Так и случилось. Сначала Гарри стал подниматься с постели, потом выходить из палаты, потом гулять по двору. Однако ни выздоровление, ни победа воздушных сил в Битве за Британию не смогли излечить его от злости и стыда, возникавших всякий раз при воспоминании о бегстве из Франции. Впервые в жизни Гарри ловил себя на мысли, что ставит под вопрос то, чему его учили в Руквуде: Англия — страна, которой суждено править миром, а заведенные у них порядки безупречны и правильны. Сейчас повсеместно побеждали фашисты. Гарри всегда их ненавидел, как в школе терпеть не мог лжецов и задир. Это давало ему моральную опору. В случае вторжения он будет сражаться по мере сил даже за эту сломленную, развалившуюся Англию. Именно поэтому он согласился на нежданный призыв поехать сюда, в Испанию.

Вдруг распахнулась дверь, и появился Толхерст со стопкой бумаг под мышкой. От неожиданности Гарри подскочил.

— Вы еще здесь, Бретт?

— Да. Наблюдал за феерией. Один из них обмочился.

— Маленький ублюдок получил по заслугам. Вы теперь в порядке?

— Да, все хорошо. Просто присел на минутку, чтобы собраться. — Гарри встал и посмотрел на свой костюм, с которого посыпалась на пол мука. — Мне нужно переодеться.

Толхерст открыл платяной шкаф и достал мятый темный костюм и фетровую шляпу. Гарри надел их. Костюм был мешковатый, с запахом пота.

— Я собирался отнести его домой и погладить прессом, — извиняющимся тоном сказал Толхерст.

— Ничего. Спасибо. Я думаю пойти домой, если во мне нет надобности. Я вроде бы все на сегодня сделал.

— Хорошо, — кивнул Толхерст. — Кстати, на следующей неделе будет вечеринка для младших сотрудников посольства. В «Рице». Теперь это притон нацистов. Мы собираемся застолбить там территорию. Вы придете?

— Спасибо, с удовольствием. Спасибо, Толхерст.

— О, зовите меня Толли. Как все.

— Тогда вы зовите меня Гарри.

— Ладно. Но послушайте меня: не стоит ехать домой на метро, там опять обрыв электричества.

— Хорошо. Прогулка пойдет мне на пользу.

— Я отправлю ваш пиджак в чистку.

— Еще раз спасибо… э-э-э… Толли.

Гарри оставил Толхерста работать. На улице было сухо, но дул резкий холодный ветер с гор. Гарри надел шляпу и чуть вздрогнул, прикоснувшись к слегка липким, набриолиненным волосам. Он отправился в центр. На Пуэрта-дель-Соль сидели нищие-цыгане.

— Подайте! — крикнули они ему вслед. — Подайте Христа ради!

В Испании всегда были попрошайки, но теперь они попадались на каждом шагу. Стоило встретиться с ними взглядом, как они вставали и шли следом; приходилось учиться смотреть на них только краем глаза. Об этом Гарри говорили при подготовке: периферийным зрением нужно проверять, нет ли за тобой хвоста. Просто удивительно, сколько всего можно увидеть, не двигая глазами, а люди и не узнают, что вы на них смотрите.

Ресторан на улице Толедо выставил за двери мусорные баки, чтобы их забрали уборщики. Корзины перевернули, а содержимое высыпали на тротуар. В отбросах в поисках съестного копались пожилая женщина, еще одна, помоложе, видимо ее дочь, и двое детей со вздутыми животами. Молодая женщина, вероятно, когда-то отличалась красотой, но теперь ее черные волосы были грязны и давно не чесаны, а на бледных щеках выступили красные чахоточные пятна. Маленькая девочка подняла апельсиновую кожуру, сунула в рот и жадно к ней присосалась. Старуха нашла обглоданную куриную кость и положила ее в карман. Прохожие обходили их, на другой стороне улицы в дверях магазина стояли двое гвардейцев и наблюдали за происходящим. Мимо, отводя взгляд, быстро прошел священник в аккуратном черном костюме.

Молодая женщина, нагнувшись, перебирала мусор, когда внезапный порыв ветра подхватил и закинул ей на голову подол тонкого черного платья. Она вскрикнула и выпрямилась, хватаясь за юбку. Белья на ней не было, и ее худое голое тело вдруг оказалось на виду, ужасающе белое, с торчащими ребрами и обвисшими грудями. Старуха кинулась к дочери и попыталась привести ее одежду в порядок.

Гвардейцы оживились — перебежали дорогу, схватили женщину. Один дернул за платье и порвал его, но юбка прикрыла наготу. Бедная нищенка, вся дрожа, вскинула руки к груди.

— Что ты делаешь, шлюха?! — закричал ей в лицо гвардеец, высокий мужчина средних лет с черными усами, пылая от ярости.

— Это случайность! — Старуха заламывала руки. — Вы сами видели, ветер! Пожалуйста, это случайность!

— Вы не должны допускать таких случайностей! — заорал гвардеец на нее. — Мимо только что проходил священник.

Усач дернул за руку молодую женщину:

— Ты арестована за нарушение общественной морали!

Нищенка закрыла лицо руками и заплакала, ее рыдания перешли в кашель. Старуха стояла перед гвардейцем, сложив руки, будто в молитве, и повторяла:

— Моя дочь! Моя дочь!

Гвардейцу помоложе явно было неловко, но старший все еще не мог успокоиться. Он оттолкнул пожилую женщину:

— А остальные, убирайтесь! Эти баки — частная собственность. Поискали бы себе работу! ¡Vete!

Старуха взяла за руки детей и стояла, вся дрожа, а ее дочь, зажатую между двумя гвардейцами и безвольно обмякшую, уводили прочь. Гарри с тошнотворным чувством смотрел, как бедную женщину волокут по улице, застроенной высокими каменными домами современного европейского города.

Потом он увидел мужчину, низенького, худого, черноволосого, в темном пиджаке и белой рубашке без воротника, который юркнул в дверь магазина, как только встретился взглядом с Гарри. Тот отвернулся и пошел дальше, притворившись, что не заметил его.

Впереди посреди проезжей части стоял дорожный полицейский в белом шлеме и белой форме. Чтобы перейти улицу, нужно было дождаться сигнала, но многие перебегали на другую сторону, как только полицейский отворачивался, рискуя попасть под машину и получить штраф в две песеты. Гарри остановился, посмотрел направо и налево. Преследователь держался в десяти шагах позади. У него было бледное квадратное лицо с на удивление мягкими чертами. Увидев, что Гарри смотрит в его направлении, он на мгновение застыл, а потом опустил голову и быстро прошел мимо.

Гарри перебежал через дорогу между ослиной повозкой и старым «фордом». Кто бы ни был тот человек, он неважно справлялся со своей задачей. Гарри стало неуютно, но он напомнил себе о предупреждении: этого следовало ожидать, кто-нибудь наверняка будет следить за ним, как следят за всеми сотрудниками посольства, а так как он был из числа младших по рангу, то и человек, приставленный к нему, видимо, принадлежал к тому же разряду в своем ведомстве.

Остаток пути до своего жилища Гарри проделал не оглядываясь, что далось ему с трудом. Теперь он не только был напуган, но еще и злился, а когда наконец рискнул обернуться, никого не увидел — преследователь исчез. Гарри поднялся по ступенькам, отпер дверь и содрогнулся, услышав изнутри голос:

— Гарри, это вы? — На диване в гостиной сидел Толхерст. — Простите, что вломился, старина. Я напугал вас? Просто я получил для вас срочное сообщение от Хиллгарта. Оно поступило сразу после вашего ухода, и я приехал сюда на машине.

— Хорошо. — Гарри подошел к окну и выглянул на улицу. — Боже, глазам не верю, он здесь! За мной был хвост, взгляните.

— Ладно. Не дергайте штору, старина.

Толхерст подошел к окну, они вместе стояли и смотрели вниз, на шпика. Молодой человек расхаживал взад-вперед по тротуару, поглядывал на номера домов и чесал голову. Толхерст рассмеялся:

— Кое-кто из них просто безнадежен.

— Шпионит за шпионом, — тихо проговорил Гарри.

— Так это устроено. — Толхерст серьезно взглянул на него. — Слушайте, план изменился. Капитан Хиллгарт хочет, чтобы вы сошлись с Форсайтом сразу. Зайдите в кафе «Росинант» завтра после полудня и попробуйте войти с ним в контакт. Утром в девять будьте на совещании в посольстве. — Толхерст внимательно посмотрел на Гарри. — Договорились?

— Да. Я ведь для этого сюда и приехал, — криво усмехнулся Гарри.

— Все верно. — Толхерст кивнул на окно. — По пути избавьтесь от этого типа.

— Отчего переменились планы?

— Гитлер едет во Францию, у него важная встреча с Петеном. Ходят слухи, что затем он явится сюда. Но пока об этом только шепчутся.

Гарри взглянул на него очень серьезно:

— Значит, Франко готов вот-вот вступить в войну.

— По крайней мере, движется в этом направлении, — подтвердил Толхерст. — Нам нужно разузнать как можно больше.

— Да, — мрачно кивнул Гарри. — Я понимаю.

— Мне пора возвращаться, надо доложить Хиллгарту, что застал вас.

Толхерст окинул взглядом голые стены:

— Нужно чем-нибудь закрыть эти пустые места. У нас в посольстве уйма всяких картин, если хотите. — Он вскинул брови. — Будем оптимистами и представим, что нас всех не выпрут отсюда или того хуже.

После ухода Толхерста Гарри вернулся к окну. Снова начался дождь, мелкие капли стучали по стеклам. Шпика не было. Вероятно, он отсиживался где-то в ожидании объекта. Гарри вспомнил бедную арестованную женщину. Куда ее увели? Наверное, в какую-нибудь вонючую камеру. В этом инциденте ярко отобразилось все, что он видел за последние несколько дней. Гарри понял: он больше не нейтрален, ему было ненавистно все, что творил здесь Франко.

Он обратился мыслями к Сэнди и их завтрашней встрече. Подумал о немецких танках, которые катят на юг через Пиренеи, и о новой войне в Испании. Интересно, как посольство получило информацию? Вероятно, это имело какое-то отношение к разговорам Хиллгарта и Маэстре. Хуан Марч, нечистый на руку миллионер, финансировал Франко во время Гражданской войны, но при этом мог занимать проанглийскую позицию, как сам Маэстре. Кто такие рыцари Святого Георгия, Гарри не представлял, — вероятно, это был какой-то код. Хор советовал ему забыть об услышанном, но почему и самого посла, и Хиллгарта так явно беспокоило, что Гарри оказался случайным свидетелем этого разговора? Он в недоумении пожал плечами. Что ж, пожалуй, лучше начать мысленно готовиться к выполнению своей главной задачи — к встрече с Сэнди, который умудрялся извлекать выгоду из испанского ада.

Каков он теперь? Гарри стал вспоминать тот странный год в Руквуде, когда они с Сэнди делили учебный кабинет.

Происшествие с пауком на столе у Тейлора стало прологом к очень трудным временам. Все было как-то ненадежно, шатко. Берни перевели в другой кабинет, но они с Гарри сохранили дружеские отношения. Берни и Сэнди терпеть не могли друг друга. Их взаимная неприязнь не была вызвана чем-то определенным, она коренилась у обоих где-то внутри, на уровне инстинктов. Мальчики в школе постоянно соперничали, но вражда этих двоих выражалась не в ссорах и драках, а в холодных взглядах и саркастических замечаниях, отчего казалась еще более гнетущей. И при этом Берни и Сэнди в чем-то были очень похожи. Они оба ненавидели Руквуд, его принципы и систему, что Гарри воспринимал весьма болезненно.

Берни в основном держал свои социалистические взгляды при себе, понимая, что большинство учеников посчитают их не только безвкусными, но и просто непостижимыми. Он по-прежнему хорошо учился, отличался умом (иначе и быть не могло, ведь он получал стипендию на учебу в Руквуде), агрессивно играл в регби, входил в младшую сборную. Но иногда чувства Берни в отношении Руквуда прорывались наружу, и он говорил о них Гарри с холодным, тяжелым презрением.

— Нас готовят стать частью правящего класса, — однажды сказал Берни.

День выдался дождливый, и они втроем сидели в учебном кабинете — Гарри и Берни за столом, Сэнди что-то читал у камина.

— Чтобы верховодить рабочими здесь и местными жителями в колониях.

— Что ж, кто-то должен ими верховодить, — отозвался Гарри. — Я сам подумывал, не подать ли документы в Министерство по делам колоний, когда окончу школу. Мой кузен, вероятно, сможет мне посодействовать.

— О боже! — Берни резко рассмеялся.

— Работа окружного комиссара очень тяжелая. Приятель моего дяди провел в Уганде много лет и был единственным белым человеком на много миль вокруг. Он вернулся с малярией. Некоторые там от нее умирают.

— А другие сколачивают себе состояния, — презрительно заметил Берни. — Послушай себя, Гарри. «Мой кузен, вероятно, сможет мне посодействовать… Приятель моего дяди». Ни у одного из моих знакомых нет ни кузенов, ни дядьев, которые помогли бы им управлять обширными землями в Африке.

— А социалисты справятся лучше? Эти идиоты Макдональд и Сноуден?

— С ними покончено. Они слабаки. Нам нужен социализм другого типа, более мощный, как в России.

Сэнди поднял взгляд.

— Неужели ты думаешь, в России хоть сколь-нибудь лучше, чем здесь? — рассмеялся он. — Вероятно, там что-то вроде Руквуда, только хуже.

— Чем это Руквуд похож на Россию? — нахмурился Гарри.

— Система, построенная на лжи, — пожал плечами Сэнди. — Тебе якобы дают образование, а на самом деле натаскивают, чтобы ты знал то, что нужно им, ровно как русские с их пропагандой. Нам указывают, когда ложиться спать, когда вставать, как говорить, как думать. Люди вроде тебя, Гарри, не возражают, но мы с Пайпером другие.

Он посмотрел на Берни, его карие глаза заискрились зловещим весельем.

— Ты мелешь чушь, Форсайт! — отозвался Берни. — Думаешь, убегать по вечерам и напиваться с Пирсом Найтом и его приятелями — это значит быть другим? Я хочу свободы для своего класса. И наш день настанет.

— А я полагаю, что попаду на гильотину.

— Может, и попадешь.

Сэнди связался с компанией учеников, которые ходили в соседний городок выпить и, как они утверждали, познакомиться с девушками. Берни называл их транжирами, и Гарри соглашался с ним, хотя после попытки Тейлора завербовать его в шпионы стал смотреть на вещи немного глазами Сэнди — темной лошадки, парня, за которым нужно приглядывать. Гарри не завидовал его статусу. Сэнди учебой занимался по минимуму, а к учителям и школе вообще относился с едва скрываемым презрением.

В том семестре Гарри полюбил гулять в одиночестве. У него прояснялась голова, когда он много часов бродил по лесам Сассекса. Однажды дождливым ноябрьским днем он завернул за угол и с изумлением увидел Сэнди Форсайта, который сидел на пятках и вертел в руках темный круглый камень.

— Привет, Бретт, — сказал он, вскинув взгляд.

— Что ты делаешь? У тебя весь пиджак в пыли.

— Ну и что. Смотри сюда.

Сэнди встал и передал камень Гарри. Сперва он показался тому обычным куском кремня, но, приглядевшись, Гарри заметил на его поверхности концентрические круги, спиралью загибавшиеся внутрь.

— Что это?

Сэнди улыбнулся, не как обычно — с цинизмом, а широко и радостно:

— Это аммонит. Окаменевшее морское животное. Когда-то все это пространство было морем, и в нем водились вот такие штуки, они там плавали. А когда умирали, опускались на дно, и долгие годы их раковины превращались в камень. Ты не представляешь, сколько прошло лет. Миллионы.

— Я не знал, что окаменелости такие. Я думал, они огромные, вроде динозавров.

— О, динозавры тоже были. Первые окаменелые останки динозавров нашел недалеко отсюда лет сто назад человек по фамилии Мантелл. — Улыбка Сэнди стала злобной. — Он не пользовался популярностью в определенных кругах. Окаменелости были вызовом идее Церкви о том, что Земле всего несколько тысяч лет. Мой отец до сих пор считает, что Бог специально подкладывает окаменелости, чтобы испытать людскую веру. Он очень верный традициям англиканин.

Гарри никогда еще не видел Форсайта таким. Его лицо оживилось восторженным интересом, форма была испачкана пылью, а густые черные волосы, обычно аккуратно причесанные, стояли торчком.

— Я часто хожу на охоту за окаменелостями, — улыбнулся Сэнди. — Этот аммонит просто отличный. Я никому не рассказываю, а то еще посчитают меня зубрилой.

Гарри рассматривал камень, счищая с завитков раковины грязь:

— Он удивительный.

На самом деле он хотел сказать «прекрасный», но таких слов в Руквуде избегали.

— Если хочешь, можешь как-нибудь пойти со мной, — робко предложил Сэнди. — Я собираю коллекцию. У меня есть камень с мухой внутри, ему три миллиона лет. Насекомые и пауки такие же древние существа, как динозавры, они гораздо старше нас.

Он помолчал, слегка покраснев оттого, что выказал свою увлеченность.

— Правда? — удивился Гарри.

— О да. — Сэнди посмотрел на Даунс. — И они останутся на планете, когда нас не станет.

— Тейлор боится пауков.

— Что? — захохотал Сэнди.

— Я случайно узнал.

Гарри залился краской и пожалел о сказанном.

— Тупой старый пидор. Я займусь окаменелостями, когда выберусь с этой помойки. Поеду в экспедицию куда-нибудь в Монголию. — Он усмехнулся. — Хочу приключений, подальше отсюда.

И так они стали в некотором роде друзьями. Они подолгу вместе гуляли в поисках окаменелостей, и Гарри многое усвоил о жизни, которая текла в древних морях, плескавшихся там, где они стояли. Сэнди был знаток. Однажды он нашел в осыпи каменоломни зуб динозавра, игуанодона, и, ликуя, сказал:

— Это редкость. Такие вещи стоят денег. В выходные отнесу его в Музей естественной истории. — (Деньги были важны для Сэнди; отец выделял ему щедрое содержание, но сыну было мало.) — С деньгами ты можешь делать то, что хочешь, — говорил он. — Когда стану старше, заработаю много денег.

— На костях динозавров? — спросил Гарри.

Они обследовали один из старых железорудных карьеров, разбросанных по лесу. Сэнди устремил взгляд на горизонт. Было начало зимы, день стоял тихий и холодный.

— Сперва я сколочу себе состояние, — заявил Сэнди.

— Я не особенно задумываюсь о деньгах.

— Пайпер сказал бы, это потому, что у тебя их много. Как у всех нас. Но это деньги наших родителей, а я хочу иметь собственные.

— Мне деньги оставил отец. Жаль, что я его совсем не знал. Он погиб на войне.

Сэнди снова посмотрел на горизонт:

— Мой отец служил священником на Западном фронте. Говорил солдатам перед боем, что Бог с ними. Мой брат Питер пошел по его стопам, он сейчас в теологическом колледже, а потом поступит в армию. Был старостой школы в Брейлдоне, капитаном команды, получил приз в конкурсе по греческому языку, и все такое. — Лицо Сэнди помрачнело. — Но он глуп, так же глуп со своей религией, как Пайпер со своим социализмом. Все это чушь. — Он повернулся и посмотрел на Гарри, при этом в его глазах читалась какая-то необыкновенная горячность. — Знаешь, моя мать ушла, когда мне было десять. Никто не говорит об этом, но я думаю, она просто не могла выносить весь этот бред. Она часто повторяла, что хочет немного радости в жизни. Помню, мне было жаль ее, я знал, что никакой радости нет.

Гарри стало неловко.

— Где она сейчас? — спросил он.

Сэнди пожал плечами:

— Никто не знает. Или мне просто не говорят. — Он широко улыбнулся, обнажая квадратные белые зубы. — Она была права, в жизни без радости никак. Хочешь пойти со мной и нашей компанией? В городе мы встречаемся с девушками.

Он приподнял брови. Гарри заколебался.

— Что ты делаешь? — робко спросил он. — Когда общаешься с ними?

— Все.

— Все? Правда?

Сэнди захохотал, затем соскочил с камня, на котором сидел, и хлопнул Гарри по руке:

— Нет, не совсем. Но когда-нибудь это случится. Я хочу быть первым.

— Не хочу нарываться на проблемы. — Гарри пнул камень. — Оно того не стоит.

— Да ладно тебе!

Гарри физически ощутил, как Сэнди давит на него силой своей воли.

— Я все спланировал, мы всегда смываемся, когда рядом никого нет, и никогда не заходим туда, где можно встретить учителей. А если они вдруг окажутся в таком месте, то будут больше нашего переживать, что их там застукали, — хохотнул Сэнди.

— В каком-нибудь притоне? Не уверен, что мне туда хочется.

— Нас не поймают. Меня уже ловили за нарушение дисциплины в Брейлдоне, так что теперь я стал осторожнее. Это весело — зная, что на тебя идет охота, обводить преследователей вокруг пальца.

— За что тебя выгнали? Из Брейлдона.

— Я был в городе, и один учитель застал меня на выходе из пивной. Он стуканул, и дальше все пошло как обычно: почему я не могу быть таким, как мой брат, и насколько он лучше меня. — Тяжелое злое выражение снова появилось на лице Сэнди. — Но я ему отплатил.

— Что ты сделал?

Сэнди опять сел и скрестил на груди руки:

— Этот учитель, Дакр, он был молодой. И ездил на такой маленькой красной машине. Изображал из себя невесть что. Я умею водить машину. Однажды вечером я улизнул из школы и забрал из гаража машину учителя. Рядом со школой есть такой крутой холм. Я подъехал к самому краю склона, выпрыгнул и пустил тачку вниз. — Сэнди расплылся в своей белозубой улыбке, совершенно счастливый. — Здорово было смотреть, как она катится с горы, ломая кусты. Она врезалась в дерево, и передняя часть смялась, как картонная коробка.

— Боже! Это было опасно.

— Да нет, если знаешь, как все сделать. Но когда выпрыгивал из машины, я поранил лицо о ветку. Это заметили, сложили два и два. Но я не жалею, к тому же в результате меня выставили из Брейлдона. Я не думал, что меня возьмут куда-нибудь еще, но мой папаша потянул за ниточки, и вот я здесь. То еще счастье.

Гарри ковырял землю носком ботинка.

— Думаю, это немного чересчур. Разбивать чужую машину.

Сэнди посмотрел на него бесстрастным взглядом:

— Поступай с другими так, как они поступают с тобой.

— В Библии не так говорится.

— Это я так говорю. — Сэнди пожал плечами. — Пошли, нам пора возвращаться, иначе пропустим перекличку и заработаем проблем. С нашими добрыми учителями.

По пути назад они почти не разговаривали. Зимнее солнце медленно клонилось к закату, подкрашивая грязные коричневые лужи на тропинке в розовый цвет. Оказавшись на дороге, они увидели высокую школьную ограду. Сэнди повернулся к Гарри:

— Ты знаешь, откуда взялись деньги на обустройство этой школы и кто платит за обучение таких, как Пайпер?

— Кажется, какие-то торговцы основали ее пару сотен лет назад.

— Да. Но ты знаешь, чем они торговали?

— Шелком и перцем?

— Рабами. Они были работорговцами, ловили негров в Африке и отправляли их кораблями в Америку. Я нашел книгу в библиотеке. Удивительно, чего только не узнаешь, если поискать. Кое о чем люди предпочитают помалкивать, но это может пригодиться. — И он снова улыбнулся, на этот раз заговорщицки.

Проблемы начались несколько недель спустя на уроке мистера Тейлора. Классу был задан перевод с латыни, а Сэнди подготовился кое-как. Его вызвали читать, и он сделал серию каких-то нелепых ошибок, чем вызвал дружный смех учеников. Некоторые из них устыдились бы такого провала, но Сэнди сидел с довольной улыбкой и хохотал вместе со всеми. Тейлор разозлился, покраснел и навис над Сэнди:

— Вы даже не пытались сделать перевод, Форсайт. У вас мозги не хуже, чем у каждого из присутствующих, но вы просто не уделили заданию ни малейшего внимания.

— О нет, сэр, — серьезно ответил Сэнди. — Я нашел его слишком сложным.

Тейлор побагровел:

— Думаете, нахальство сойдет вам с рук? Вы, кажется, ко многому так относитесь, но мы приглядываем за вами.

— Благодарю вас, сэр, — холодно ответил Сэнди.

Класс снова грянул хохотом, но Гарри почувствовал, что Форсайт зашел слишком далеко. Не стоило провоцировать Тейлора.

Учитель подошел к своему столу и взял в руки трость:

— Это неприкрытая наглость, Форсайт. Подите сюда!

Сэнди сжал губы. Он явно не ожидал такого. Палкой перед всем классом наказывали очень редко.

— Не думаю, что это справедливо, сэр, — заметил он.

— Я тебе покажу справедливость!

Тейлор прошагал к Сэнди и, схватив за шиворот, выволок из-за парты. Сэнди был невысокий, но крепкий парень, и у Гарри мелькнула мысль, что он сейчас даст сдачи. Но нет, Сэнди позволил Тейлору дотащить себя до доски. При этом его глаза горели таким яростным огнем, какого Гарри до сих пор никогда не видел. Сэнди согнулся над столом учителя, а Тейлор охаживал его палкой снова и снова, крепко сжав губы от злости.

После урока Гарри пошел в кабинет для занятий. Сэнди стоял там, опираясь на стол. Он был бледен и тяжело дышал.

— Как ты? — спросил Гарри.

— Нормально. — Повисла недолгая пауза, Сэнди поморщился. — Видишь, Гарри? Видишь, какими методами они нас контролируют?

— Не надо было его провоцировать.

— Я еще с ним поквитаюсь, — пробормотал Сэнди.

— Не делай глупостей. Как ты с ним поквитаешься?

— Придумаю.

Ученики ели за длинными столами в столовой, классный руководитель занимал место в торце. Однажды вечером через неделю Гарри заметил, что за обедом нет ни Сэнди, ни Тейлора. Сэнди не появился и ночью, а утром урок вел другой учитель. Он объявил, что Александр Форсайт в школу не вернется, его исключили за нападение на мистера Тейлора, который находится в отпуске по болезни. Мальчики засыпали преподавателя вопросами, но тот ответил, что говорить об этом слишком неприятно, и по его лицу пробежал спазм отвращения. Именно в то утро из окна класса Гарри увидел пересекавшего школьный двор епископа Форсайта, сурового и мрачного.

— Интересно, что сделал Форсайт? — прошептал стоявший рядом Берни. — Впрочем, мы счастливо отделались от этого негодяя. Теперь встает вопрос, позволят ли мне вернуться в наш кабинет.

К ланчу ученики кипели от возбуждения и гадали, что же все-таки произошло. Гарри пропустил еду и пошел в спальню. Сэнди был там — аккуратно складывал в чемодан свою коллекцию окаменелостей. Он с циничной усмешкой глянул на Гарри:

— Здорово, Бретт. Слышал, что случилось?

— Я слышал, тебя исключили. Что ты сделал? Нам не сказали.

Сэнди сел на постель, он улыбался:

— Это моя лучшая месть. Вообще, это ты подсказал мне идею с пауками.

— Что?

— Помнишь тот день, когда мы пошли искать окаменелости и я сказал тебе, что насекомые и пауки такие же древние существа, как динозавры?

У Гарри упало сердце. На память пришло, как Тейлор просил его шпионить за Сэнди. Гарри никому об этом не рассказал, но Тейлор с тех пор держался с ним отстраненно.

Сэнди улыбался все шире и шире:

— Был когда-нибудь на чердаке? Там полно паутины. А где паутина, там и пауки. Я набрал полную жестянку от печенья, выбирал покрупнее, а вчера пришел в кабинет Тейлора, пока тот был в общей комнате. — Сэнди засмеялся. — Я рассадил их всюду — в ящики стола, коробку с сигарами у него на столе, даже в его вонючие старые тапки. Потом я зашел в соседний кабинет — помнишь, он стоит пустой с тех пор, как в Рождество старик Хендерсон ушел на пенсию, — притаился там и ждал. Я знал, что Тейлор явится в четыре часа проверять работы. Мне хотелось услышать, как он завопит.

Гарри сжал кулаки. Сэнди воспользовался его информацией, значит отчасти он, Гарри, и сам виноват.

— И он кричал? — спросил Гарри.

— Нет, все пошло не так, — пожал плечами Сэнди. — Я услышал его шаги в коридоре и запер дверь, но не доносилось ни звука, стояла тишина. Я думал: «Ну же, давай, ублюдок, ты наверняка их нашел». Потом открылась дверь, раздались шаги, будто идет кто-то пьяный, и глухой стук. Дальше послышался смешной такой звук, как кошка замяукала. Он становился громче и превратился в какой-то дикий визг, другие учителя повылезали из своих кабинетов. Джевонс спросил: «В чем дело?» — голос Тейлора ответил: «Они в моей комнате, их там полно». Тогда Уильямс вошел и крикнул, что там уйма пауков.

— Черт, Сэнди, зачем ты это сделал?

Форсайт спокойно встретился с ним взглядом:

— Чтобы отомстить, конечно. Я же сказал, что поквитаюсь с ним. Ну, как бы то ни было, потом я услышал голос Тейлора. Он сказал, что его стошнило, лицо у него было белое, и рвота на халате. Тогда Уильямс схватил меня и говорит: «Так это ты, маленькая скотина!» — Сэнди закрыл чемодан и встал. — Директор пояснил потом, что Тейлор был на войне и это оставило свой отпечаток. Он будто бы видел пауков на каком-то трупе или что-то в этом роде. Откуда мне было знать? — Он снова пожал плечами. — В любом случае тут все, я отправляюсь домой. Отец пытался их уговорить, но ничего не вышло. Брось, Гарри, у тебя нет повода сердиться. Я не проболтался, что это ты сказал мне про пауков. Отказался объяснять, откуда узнал.

— Не в том дело. Просто так поступать не годится, и в этом есть моя вина.

— Я не знал, что он сбрендит. В общем, его отправили в какой-то санаторий, а меня исключили. Такова жизнь. Что-нибудь в этом роде должно было случиться рано или поздно. Я в этом не сомневался.

Он как-то странно посмотрел на Гарри. Тот заметил, что на глазах у Сэнди блеснули слезы.

— Это моя судьба, понимаешь, моя судьба — быть плохим парнем. Я не мог ее избежать, даже если бы попытался.

Гарри вздрогнул и резко поднял голову. Он уснул, сидя на диване. Ему снилось, что его заперли в кабинете, на улице бушевала гроза, а Сэнди, Берни и толпа других мальчишек барабанили по стеклу и просили впустить их внутрь. Он поежился, было холодно и уже почти темно. Встав, Гарри подошел к окну задернуть шторы. Дома и улицы были так тихи и пустынны, что ему стало не по себе. Он посмотрел на безлюдную площадь — там в слабом свете уличного фонаря смутно виднелась однорукая статуя. Ни малейшего движения, даже кошка не пробежит. Гарри понял, что не видел здесь ни одной кошки, — вероятно, как и голубей, их всех съели. Шпика тоже не было, — наверное, на ночь ему позволяли уходить домой.

«А знают ли в Руквуде, что случилось с Берни?» — вдруг подумал он.

Если знают, то, вероятно, не удивились и не испытали сожаления. А судьбу Сэнди или то, что двигало им, Гарри, и привело сюда? С завтрашнего дня он в конце концов начнет шпионить за своим школьным приятелем. Ему вспомнилось, как Джебб говорил, что имя Сэнди назвал им именно мистер Тейлор, и Гарри мрачно улыбнулся иронии этой ситуации. Как же затейливо вертятся колесики судьбы, — вероятно, есть какой-то смысл в этих россказнях о ее неисповедимых путях.

Глава 8

В тот же день, ближе к вечеру, Барбара пошла прогуляться. На душе у нее после встречи с Луисом было неспокойно. Погода стояла ясная, дождь закончился, но повеяло прохладой, и впервые с весны она надела пальто.

Барбара пошла к парку Ретиро. По окончании Гражданской войны его реконструировали, посадили новые деревья взамен срубленных на дрова во время осады, и парк снова превратился в излюбленное место встреч респектабельных мадридских дам.

Дни становились холоднее, так что теперь только самые стойкие или одинокие женщины собирались на скамейках, чтобы посплетничать. Барбара узнала жену одного из приятелей Сэнди и кивнула ей, но прошла к зверинцу в дальней части парка. Ей хотелось побыть одной.

Зоосад был почти пуст. Она села около вольера морских львов, закурила и стала следить за животными. Говорили, что звери ужасно страдали во время осады, многие умерли от голода, но сейчас тут уже появился новый слон, подаренный самим генералиссимусом. Сэнди был ревностным поклонником корриды, но, сколько бы ни доказывал Барбаре, что для участия в бое быков необходимы ловкость и отвага, она эту забаву на дух не переносила: крупных, сильных животных мучают и убивают; лошади с прободенными боками бьют копытами по песку и околевают. Барбара дважды бывала на корриде, после чего отказалась ходить. Сэнди смеялся над ней и советовал не упоминать об этом в присутствии его испанских друзей. Они, мол, посчитают ее худшей из всех английских сентименталистов.

Барбара сжала ручку своей сумочки из крокодиловой кожи. В последнее время она все чаще мысленно осуждала Сэнди. Это было нечестно. Он оказался в опасности из-за ее обмана; если станет известно, чем она занимается, его карьера может рухнуть. Она колебалась между чувством вины и злостью на тайную жизнь, которую ей теперь приходилось вести, на то, как Сэнди вечно хотел всем управлять.

На следующий день после встречи с Луисом Барбара пошла в контору «Дейли экспресс» и спросила Маркби. Ей сказали, что он уехал на север делать репортаж о переходе немецких войск через границу со стороны Франции и как они скупают все подряд.

Вероятно, придется выяснять подноготную Луиса самостоятельно. Почему он сказал, что провел в Куэнке две зимы? Просто обманывал ее и самого Маркби ради денег? Во время разговора Луис нервничал, ему явно было не по себе, однако проявил твердость в отношении необходимой ему суммы.

Появилась женщина в меховом пальто, рядом с ней шагал мальчик лет восьми в форме маленького flecha[27], младшего подразделения юношеской Фаланги. Он увидел морских львов, оставил мать и кинулся к вольеру, целясь в животных из своей деревянной винтовки. «Бах! Бах! — кричал мальчик. — Умрите, красные, умрите!» Барбару передернуло. Сэнди говорил, юношеская Фаланга — это испанские бойскауты, но иногда она сомневалась.

Заметив Барбару, мальчик подбежал к ней и вскинул руку в фашистском приветствии:

— Доброе утро, сеньора! ¡Viva Franco! Чем я могу вам помочь?

— Ничем, у меня все в порядке, спасибо, — устало улыбнулась Барбара.

Подошла мать ребенка, взяла его за руку:

— Пойдем, Манолито, слон там. — Она покачала головой, глядя на Барбару. — Дети такие надоедливые.

Барбара нерешительно улыбнулась ее словам.

— Но они для нас дар Божий, — заключила женщина.

— Пошли, мама, слоны, слоны!

Глядя им вслед, Барбара думала, что Сэнди не хочет детей, ей уже тридцать, и, вероятно, матерью она так и не станет. Когда-то она страстно желала родить ребенка от Берни. Ее мысли вернулись к той их осени в красном Мадриде. Всего четыре года назад, но это была словно другая эпоха.

В тот первый вечер в баре Берни показался ей необыкновенным, экзотическим созданием. И дело было не только в его красоте: несоответствие между произношением выпускника частной школы и неряшливой одеждой лишь усиливало ощущение нереальности.

— Как вы повредили руку? — спросила Барбара.

— Меня подстрелил снайпер в парке Каса-де-Кампо. Рана быстро заживает, кость слегка задело. Я в отпуске по болезни, живу с друзьями в Карабанчеле.

— Это не тот пригород, который обстреливают националисты? Я слышала, там шли бои.

— Да, в самом дальнем от города районе. Но люди, которые там живут, не хотят уходить. — Он улыбнулся. — Они восхитительны, такие сильные. Я познакомился с одной семьей, когда приезжал сюда пять лет назад. Старший сын вступил в отряд милиции и служит в Каса-де-Кампо. Его мать каждый день носит туда горячую еду.

— Вы не хотите уехать домой?

Лицо Берни посуровело.

— Я останусь здесь до конца. Пока мы не похороним фашизм здесь, в Мадриде.

— Кажется, теперь поступает больше вооружения из России?

— Да. Мы отбросим Франко. А как насчет вас, что вы здесь делаете?

— Я работаю в Красном Кресте. Помогаю разыскивать пропавших людей, организую обмены. В основном детей.

— В госпитале, где я лежал, было кое-какое медицинское оборудование от Красного Креста. Бог знает как оно необходимо. — Берни пристально посмотрел на нее своими большими глазами-оливками. — Но вы ведь и фашистов снабжаете?

— Приходится. Мы должны соблюдать нейтралитет.

— Не забывайте, какая сторона восстала против законно избранного правительства.

— Куда вас ранило? — сменила тему Барбара.

— В руку, над локтем. Врачи говорят, скоро будет как новая. Тогда я вернусь на фронт.

— Немного выше, и пострадало бы плечо. Это может быть очень неприятно.

— Вы медик?

— Медсестра. Хотя давно не имела практики. Теперь я бюрократ. — Она усмехнулась, будто осуждая саму себя.

— Не говорите так, мир нужно организовывать.

— Никогда не слышала таких слов, — рассмеялась Барбара. — Не имеет значения то, что ваша работа важна, во всем мире бюрократия дурно пахнет.

— Давно вы в Красном Кресте?

— Четыре года. Я теперь редко езжу в Англию.

— Там семья?

— Да, но я не виделась с родными уже года два. У нас мало общего. А вы чем занимались… дома?

— Ну, до отъезда сюда я позировал скульпторам.

Барбара едва не пролила вино.

— Что?!

— Я позировал нескольким скульпторам в Лондоне. Не беспокойтесь, ничего непристойного. Просто работа.

Барбара силилась подобрать слова.

— Вам, наверное, было очень холодно, — заметила она.

— Да. По всему Лондону стоят статуи в мурашках.

Дверь с грохотом распахнулась, и в бар ввалилась большая компания милиционеров в рабочих комбинезонах, среди них были и девушки из женского батальона. Они столпились у бара, кричали и толкались. Берни посерьезнел:

— Новобранцы. Завтра поедут на фронт. Не хотите пойти в другое место? Можем заглянуть в кафе «Хихон». Вдруг застанем там Хемингуэя.

— Оно не рядом с телефонной станцией, которую обстреливают националисты?

— «Хихону» опасность не грозит, кафе немного в стороне.

Женщина из милиции не старше восемнадцати подошла и одной рукой обняла Берни:

– ¡Compadre! ¡Salud!

Она прижала его к себе крепче и что-то прокричала своим товарищам по-испански, те засмеялись и отозвались громкими возгласами. Барбара ничего не поняла, но Берни покраснел.

— Нам нужно идти, — извиняющимся тоном произнес он.

Женщина насупилась. Здоровой рукой Берни взял за руку Барбару и повел ее сквозь толпу.

Снаружи, на Пуэрта-дель-Соль, он не отпустил ее. Сердце Барбары забилось чаще. Осеннее солнце озаряло красноватым закатным светом плакаты с портретами Ленина и Сталина. По площади с дребезгом проезжали трамваи.

— Вы поняли, что они говорили? — спросил Берни.

— Нет. Мой испанский пока не столь хорош.

— Может, это и к лучшему. Милиционеры довольно раскованны. — Он стыдливо хохотнул. — Как вы справляетесь с работой, если не знаете языка?

— О, у нас есть переводчики. И я постепенно учу испанский. Наша контора напоминает Вавилонскую башню. В основном работают французы и швейцарцы. Я говорю по-французски.

Они свернули на улицу Монтеро. Нищий калека протянул к ним руку из дверной ниши.

— Por solidaridad, — сказал он.

Берни дал ему монету в десять сантимов:

— Ради солидарности. — Он мрачно усмехнулся. — Это вместо «ради любви Господней». Когда мы победим, нищих больше не будет. Как и священников.

Они вышли на Гран-Виа, и вдруг над головой раздался громкий рокот. Люди замерли, стали смотреть вверх. Кто-то бросился бежать.

— Не поискать ли нам бомбоубежище? — спросила Барбара, нервно оглядевшись.

— Все в порядке, это самолет-разведчик. Пошли.

Кафе «Хихон», до войны логово богемных радикалов, было оформлено по новой моде, с мебелью и прочим в стиле ар-деко. Все стены в зеркалах. В баре полно офицеров.

— Хемингуэя нет, — с улыбкой сказала Барбара.

— Ничего. Что вы будете?

Она попросила белого вина и села за столик. Берни направился к стойке, а Барбара стала переставлять стул по кругу в поисках места, где бы не было зеркал, но они висели повсюду. Она ненавидела смотреть на свое отражение. Берни вернулся с двумя бокалами на подносе, который держал здоровой рукой:

— Вот, возьмите.

— Да, спасибо.

— Вы в порядке?

— Да. — Она завозилась с очками. — Просто я не люблю зеркала.

— Почему же?

Барбара отвернулась:

— Не люблю, и все. Вы поклонник Хемингуэя?

— Вообще-то, нет. Вы много читаете?

— Да, вечерами у меня есть время. Я тоже не большая любительница Хемингуэя. Мне кажется, он обожает войну. А я ненавижу ее.

Барбара подняла взгляд, размышляя, не слишком ли она горячится, однако Берни ободряюще улыбнулся и предложил ей сигарету.

— Работникам Красного Креста последние два года приходилось туго. Сперва Абиссиния, теперь это.

— Война не закончится, пока с фашизмом не будет покончено.

— Пока Мадрид не станет его могилой?

— Да.

— Других могил тоже прибавится.

— От истории не убежишь, — процитировал Берни Линкольна.

— Вы коммунист? — вдруг спросила Барбара.

Он улыбнулся и поднял бокал:

— Из центрального лондонского отделения. — Глаза его озорно сияли. — Вы в шоке?

— Я здесь два месяца, меня уже ничем не удивить, — рассмеялась Барбара.

Через два дня они пошли на прогулку в парк Ретиро. Над воротами висел транспарант с лозунгом: «NO PASARÁN». Борьба становилась все более ожесточенной. Войска Франко прорвались к университету на севере города, но были там остановлены. Прибывало все больше оружия из России, Барбара видела колонну танков на Гран-Виа, их гусеницы вырывали камни из мостовой, люди приветствовали танкистов радостными криками. В темное время суток улицы не освещали, чтобы затруднить работу ночным бомбардировщикам, но над Каса-де-Кампо постоянно появлялись белые вспышки — работала артиллерия, слышался грохот канонады, будто беспрерывно гремел гром.

— Мне всегда была ненавистна сама идея войны, с раннего детства, — сказала Барбара Берни. — Мой дядя погиб на Сомме.

— Мой отец тоже был там и с тех пор сильно изменился.

— В детстве я не раз встречалась с людьми, которые, понимаете, прошли через это. С виду они были вроде бы совершенно нормальными, но на них лежал какой-то отпечаток.

Берни склонил голову набок:

— Не слишком ли много мрачных мыслей занимало маленькую девочку?

— О, я всегда любила поразмышлять. — И Барбара вновь горько усмехнулась, иронизируя над собой. — Я много времени проводила одна.

— Вы, как и я, единственный ребенок в семье?

— Нет, у меня есть сестра, она на четыре года старше, замужем, тихо-мирно живет в Бирмингеме.

— У вас сохранился легкий акцент.

— О боже, не надо об этом!

— Это мило, — сказал он, подражая ее произношению. — Мои родители — лондонцы из рабочей среды. Трудно быть единственным ребенком в семье. От меня многого ждали, особенно после того, как я получил стипендию на учебу в Руквуде.

— От меня никто ничего не ждал.

Берни с любопытством посмотрел на нее, потом вдруг поморщился и обхватил больную руку здоровой.

— Вам больно?

— Немного. Не возражаете, если мы присядем?

Барбара подвела его к скамье. Сквозь грубую ткань шинели она почувствовала, какое крепкое у него тело. Это ее взволновало.

Они закурили. Перед ними было озеро, но его осушили: вода, мерцающая в лунном свете, стала бы хорошим ориентиром для бомбардировщиков. От грязной жижи на дне исходил слабый запах гнили. На берегу свалили дерево, и несколько мужчин рубили его топорами; наступали холода, а топлива в городе не было. На противоположной стороне пустой чаши озера стояла в огромной мраморной арке статуя Альфонсо XII, рядом с ней, создавая резкий контраст, из кустов торчало дуло зенитной установки.

— Если вы ненавидите войну, — сказал Берни, возвращаясь к беседе, — то должны быть антифашисткой.

— Мне отвратительны националистические бредни по части высшей расы. Но коммунисты тоже сумасшедшие. Люди не хотят, чтобы все было общим, это неестественно. У моего отца свое небольшое дело, но он не богат и никого не эксплуатирует.

— Как и мой, он управляет магазином, но не владеет им. Тут есть разница. Партия не против хозяев магазинов и других мелких предпринимателей. Мы понимаем, что переход к коммунизму будет долгим. Вот почему мы пресекли то, что творили здесь революционеры-радикалы. Мы противостоим крупным капиталистам, тем, кто поддерживает фашизм. Людям вроде Хуана Марча.

— Кто он такой?

— Главный кредитор Франко. Нечистый на руку делец с Майорки, который сколотил миллионы на труде других людей. Коррупционер высшей степени.

Барбара затушила сигарету.

— Вы не можете утверждать, что вся грязь в этой войне на одной стороне, — возразила она. — А как насчет всех тех, кто исчез? Людей забрала Seguridad[28], и их больше никто не видел. И не говорите, что этого не происходит. К нам в контору постоянно обращаются отчаявшиеся женщины, чьи мужья пропали, и нет никакой возможности добиться ответа, где они.

Берни и глазом не моргнул:

— Невинные люди тоже страдают во время войны.

— Вот именно. Тысячами.

Барбара отвернулась. Ей не хотелось с ним спорить, совсем не хотелось. Она почувствовала, как на ее руку легла теплая ладонь Берни.

— Не будем ссориться, — сказал он.

Его прикосновение ударило как электрический заряд, однако Барбара убрала свою руку и спрятала в карман. Она такого не ожидала, считая, что Берни пригласил ее снова встретиться, так как ему было одиноко и он больше не знал здесь никого из англичан. Теперь она подумала, что ему нужна женщина-англичанка, иначе зачем бы он обратил на нее внимание? Сердце у нее застучало.

— Барбара?

Берни нагнулся, пытаясь поймать ее взгляд, а потом неожиданно скорчил рожу — скосил глаза и высунул язык. Она засмеялась и оттолкнула его.

— Я не хотел вас расстраивать, — сказал он. — Простите.

— Нет… просто… не берите меня за руку. Я буду вам другом, только не делайте этого.

— Хорошо. Простите меня.

— Наверное, нам лучше не говорить о политике. Вы считаете, я глупая?

— Нет, — покачал он головой. — Это мой первый настоящий разговор с девушкой за очень долгое время.

— Знайте: вам не обратить меня в свою веру.

— Дайте срок, — снова улыбнулся Берни, теперь с вызовом.

Через некоторое время они встали и пошли дальше. Берни рассказал Барбаре о семье Мера, у которых жил.

— Педро, отец, он прораб на стройке. Зарабатывает десять песет в день. У них трое детей, все живут в квартире с двумя спальнями. Но в тридцать первом, когда мы с моим другом Гарри сюда приезжали, они принимали нас с таким гостеприимством, какого я никогда не встречал. Инес, сеньора Мера, заботилась обо мне, когда я вышел из госпиталя, она и слышать не хотела, чтобы я искал себе другое пристанище. Она упрямая, одна из тех маленьких испанок, которые будто сделаны из огня. — Он посмотрел на Барбару своими большими глазами и улыбнулся. — Я могу сводить вас к ним, если хотите. Им будет интересно с вами познакомиться.

— Знаете, я так и не сошлась ни с одной испанской семьей. — Барбара вздохнула. — Бывает, люди на улицах смотрят на меня так, словно им что-то во мне не нравится. Не знаю что. Может, у меня развивается паранойя.

— Вы слишком хорошо одеты.

Барбара в недоумении осмотрела свое старое пальтишко:

— Я?

— Да. Это отличное теплое пальто с брошью.

— Это старье. Просто цветное стекло. Я купила ее в Женеве.

— Ну и что? Любая такая вещь воспринимается здесь как стремление выделиться. Люди проходят через ад. Сплоченность имеет теперь огромное значение, так и должно быть.

Барбара сняла с пальто брошь:

— Вот, так лучше?

— Отлично, — улыбнулся Берни. — Теперь вы своя.

— Конечно, с вами все любезны, вы ведь в форме.

— Я солдат. — Казалось, он был задет. — Я ношу форму из солидарности.

— Простите.

Барбара проклинала себя за то, что снова ступила на зыбкую почву. С какой стати он вообще с ней возится?

— Расскажите о вашей частной школе, — попросила она.

— Руквуд слепил из меня коммуниста, — пожал плечами Берни. — Сперва мне там очень понравилось. Сыновья лучших семейств империи, крикет — игра джентльменов, старый школьный гимн. Но скоро я разобрался, что к чему.

— Вам там было плохо?

— Я научился скрывать свои чувства. Эту науку там преподают хорошо. Когда я ушел оттуда и вернулся в Лондон, это было для меня… как освобождение.

— У вас совсем не осталось лондонского акцента.

— Да, это одна из тех вещей, которые Руквуд стирает навсегда. Если я теперь попытаюсь заговорить на кокни, это прозвучит глупо.

— Там у вас наверняка были друзья?

Барбара не могла представить его одиночкой.

— Да, Гарри, с которым мы приезжали сюда пять лет назад. Хороший парень, сердце у него на месте. Но теперь мы не общаемся, — печально добавил Берни. — Разошлись по разным мирам. — Он остановился и привалился спиной к стволу дерева. — Столько хороших людей вроде Гарри увлекаются буржуазной идеологией.

— Думаю, я в ваших глазах тоже буржуа, — заметила Барбара.

— Вы немного другая, — подмигнул он ей.

Ноябрь сменился декабрем, и со стороны горного хребта Гвадаррама стали приходить тучи с холодными дождями. Фашисты застряли в Каса-де-Кампо. Они пытались прорваться с севера, но там им тоже преградили путь. Обстрелы продолжались, но пик кризиса миновал. В небе появились русские истребители — быстрые монопланы с приплюснутыми носами, — и если немецкие самолеты приближались к городу, их быстро прогоняли. Иногда над Мадридом разыгрывались настоящие воздушные бои. Люди говорили, что русские взяли под контроль все и управляют Республикой из-за кулис. Правительственные чиновники вели себя все менее дружелюбно, а иногда бывали явно напуганы. Детей из сиротского дома за одну ночь перевели в государственный лагерь где-то за пределами Мадрида. С Красным Крестом по этому поводу не консультировались.

Берни приглашал Барбару на свидания. Половину вечеров она проводила с ним в кафе «Хихон» или в каком-нибудь баре в Сентро. По выходным они отправлялись на прогулку в парк, расположенный в восточной, безопасной части города, а иногда и в пригороды. Они оба были ироничны и много смеялись, обсуждая книги, политику и свое детство, в котором были одиноки каждый по-своему.

— Магазин моего отца — один из пяти у хозяина, — однажды сказал Берни.

Они сидели на низкой каменной ограде поля сразу за городской чертой и наслаждались редким погожим днем. Облака играли в догонялки, их тени носились по буроватой стерне. Трудно было поверить, что всего в нескольких милях отсюда проходит линия фронта.

— Мистер Уиллс живет в огромном доме в Ричмонде и платит моему отцу гроши. Знает, что другого места ему не найти, так как на него сильно повлияла война. Моя мать выполняет бóльшую часть работы на пару с молоденькой продавщицей.

— Думаю, если сравнивать, мне жилось гораздо лучше. У моего отца мастерская по ремонту велосипедов в Эрдингтоне. Дела там всегда шли хорошо.

На Барбару снова накатила печаль, как случалось всякий раз, стоило ей заговорить о своем детстве. Она почти никогда этого не делала, но вдруг разоткровенничалась с Берни:

— После рождения моей сестры папа ждал сына, чтобы тот продолжил семейное дело, а родилась я. И больше моя мать не могла иметь детей. — Барбара прикурила сигарету.

— Вы близки с сестрой? Мне всегда хотелось иметь сестру.

— Нет. — Барбара отвернулась. — Кэрол очень хороша собой и любит покрасоваться. Особенно передо мной. — Она глянула на Берни, и тот ободряюще улыбнулся. — Зато мне достались мозги, я отличалась умом и попала в гимназию.

Барбара закусила губу при воспоминаниях, вызванных этими словами, и снова посмотрела на Берни.

«О черт, — подумала она, — ну и вляпалась же я!»

Хотя у нее щемило сердце, Барбара рассказала, как ее дразнили с первого до последнего дня. Она покинула школу в четырнадцать лет.

— Меня с порога обозвали рыжей-бесстыжей и конопатой, я сразу разревелась. С этого все и началось, теперь я понимаю. Меня приметили как того, кого можно мучить, доводить до слез. И потом, куда бы я ни пошла, девчонки кричали мне что-нибудь про мои волосы, мои очки. — Барбара издала долгий судорожный вздох. — Девочки бывают очень жестокими.

Теперь она чувствовала себя просто ужасно. И зачем только выболтала все это? Какая глупость! Берни поднял руку, как будто хотел взять ее кисть, но тут же опустил.

— В Руквуде было то же самое. Если ты хотя бы немного отличался от других и не давал отпора, тебя клевали со всех сторон. На меня сразу накинулись из-за акцента, обзывали плебеем. Я навалял парочке ребят, и от меня отстали. Забавно, я считал, что такое творится только в частных школах для мальчиков. — Он покачал головой. — Значит, у девочек тоже?

— Да. Жаль, что я не полезла с ними в драку, но мне не позволяло воспитание. — Барбара бросила окурок. — Столько унижений, и все из-за того, что я носила очки и выглядела немного странно.

Она резко встала и отошла на несколько шагов, глядя в сторону города — расплывчатого пятна, в дальней части которого то и дело появлялись вспышки размером с булавочную головку — это стреляли из пушек фашисты.

Берни подошел к ней и встал рядом. Дал ей еще одну сигарету.

— Вовсе нет, — сказал он.

— Что — вовсе нет?

— Вы не выглядите странно. Не говорите глупостей. И мне нравятся ваши очки.

Барбара рассердилась, как случалось всегда, когда ей делали вынужденные комплименты.

— Ну, я ушла оттуда, — пожала она плечами. — Меня убеждали остаться в этой чертовой дыре, пойти в университет, но я не послушалась. Бросила школу в четырнадцать. Работала машинисткой, пока не доросла до возраста, когда могла стать медсестрой.

Берни немного помолчал. Барбаре хотелось, чтобы он перестал на нее смотреть.

— А как вы попали в Красный Крест? — спросил он.

— Вечером по средам в школе проводили беседы разные люди. Однажды пришла женщина и рассказала нам про работу Красного Креста, как он помогает беженцам в Европе. Мисс Форбс. — Барбара улыбнулась. — Такая тучная дама средних лет с седыми волосами, которые выбивались из-под дурацкой шляпки с цветочками, но она казалась такой доброй и так старалась объяснить нам, насколько важна работа Красного Креста. Сперва я поступила к ним младшим волонтером. К тому моменту я почти утратила веру в людей. И мне ее вернули. Отчасти.

У Барбары глаза защипало от слез, и она вернулась к ограде.

— И потом вы оказались в Женеве?

— Да. И из дома мне нужно было уйти. — Она выпустила длинную струйку дыма и посмотрела на Берни. — А как ваши родители отнеслись к тому, что вы вступили добровольцем в интербригаду?

— Для них это стало очередным разочарованием. Как и то, что я бросил университет. — Он пожал плечами. — Иногда я виню себя за то, что оставил их.

«Ради партии, — подумала Барбара. — И работы моделью для скульпторов».

На секунду она представила его без одежды и опустила глаза.

— Конечно, они не хотели, чтобы я сюда ехал, они меня не поняли. — Берни снова посмотрел на нее тяжелым взглядом. — Но я не мог сюда не приехать, после того как увидел сюжеты кинохроники, колонны беженцев. Мы должны уничтожить фашизм, должны.

Берни повел Барбару знакомиться с семьей Мера, но визит прошел неудачно: Барбара плохо понимала, что ей говорят, и, хотя хозяева были добры к ней, из-за своего акцента чувствовала себя неловко в их тесной и многолюдной квартирке. Они приветствовали Берни как героя, и Барбара догадалась, что, видимо, он проявил отвагу в Каса-де-Кампо. Берни делил комнату с одним из сыновей Мера, худеньким мальчиком пятнадцати лет с бледным чахоточным лицом. По пути домой Барбара заметила, что для Берни может быть опасно жить с ним в одном помещении. Он ответил, вдруг разозлившись, как с ним иногда случалось:

— Я не буду относиться к Франсиско как к прокаженному. Туберкулез лечится при хорошем питании и приеме нужных лекарств.

— Знаю.

Барбаре стало стыдно за себя.

— Испанские рабочие лучшие в мире! — горячился Берни. — Они знают, что такое бороться с угнетением, и не боятся действовать. Они сплочены, все они интернационалисты, верят в социализм и стремятся достичь его. Это не алчные материалисты, как большинство британских профсоюзников. Это — цвет Испании.

— Мне очень жаль, но я просто… не понимала, что они говорят… И к тому же я ведь буржуа. — Барбара нервно взглянула на Берни, но его гнев улетучился.

— По крайней мере теперь замечаете. Большинство людей не способны даже на это.

Барбара поняла бы, если бы Берни относился к ней всего лишь как к другу. Но он всегда пробовал взять ее за руку и дважды пытался поцеловать. Зачем она ему, когда он может получить любую женщину? Ей в голову приходило только одно объяснение: она англичанка, для Берни важно именно это, несмотря на весь его показной интернационализм. Бедняжку страшила мысль, что его уверения, мол, он не видит никаких изъянов в ее внешности, связаны с желанием затащить ее лестью в постель. Она знала, что мужчины непривередливы, однажды она уже попалась на эту удочку, что стало худшим ее воспоминанием — из тех, что отдаются жгучим стыдом. Страстное желание и смущение поглощали Барбару.

Рука Берни поправлялась, гипс сняли, но он по-прежнему ее подвязывал. Каждую неделю Берни являлся в военный штаб. Когда он будет совсем здоров, его отправят на юг, в новый тренировочный лагерь для английских добровольцев, так он говорил. Барбара страшилась этого дня.

— Я предложил помочь обустроить несколько новых бойцов из Англии, но мне ответили, что все уже сделано. — Берни нахмурился. — Думаю, они беспокоятся, как бы мой выговор выпускника частной школы не отпугнул парней из рабочей среды, которые сюда приезжают.

— Бедный Берни, — шутливо посочувствовала Барбара, — застрял между двумя классами.

— Нигде я не застрял, — с горечью ответил он. — Я знаю, на чьей стороне мое сердце.

Однажды в субботу в начале декабря они отправились на прогулку в северный пригород Мадрида. В этом районе селились богачи, здесь стояли большие виллы, окруженные собственными садами. Было очень холодно. Накануне ночью все вокруг припорошило снегом. Он почти весь растаял, воздух был промозглый и влажный, но на широких крышах домов оставались белые пятна.

Многие обитатели этого пригорода сбежали в зону, которую контролировали националисты, или угодили в тюрьму. Одни дома стояли запертыми, другие заняли сквоттеры, сады были запущены или засажены овощами, в некоторых бродили свиньи да куры. Этот хаос оскорблял свойственное Барбаре чувство порядка, хотя она уже начинала смотреть на вещи глазами Берни: людям нужны жилье и еда.

Они остановились перед воротами большого дома, где в окнах висело выстиранное белье. Девочка лет пятнадцати доила корову, привязанную к дереву посреди унавоженной лепешками лужайки. Увидев шинель Берни, она подняла в приветствии сжатую в кулак руку.

— Франко разрушил их дома артиллерией или бомбами, — сказал Берни.

— Интересно, куда подевались прежние владельцы.

— Их нет, и это главное.

От характерного звука они вскинули голову и взглянули на небо: над ними барражировал большой немецкий бомбардировщик в сопровождении двух маленьких истребителей. Их окружили русские самолеты с красными носами. Небо было исчерчено полосами белого дыма. Барбара запрокинула голову, чтобы лучше видеть. Картина казалась красивой, если не вдаваться в детали происходящего.

В конце улицы стояла церковь — массивное готическое здание XIX века. Ее двери были открыты, снаружи висела табличка: «Establo de la revolución» — «Революционные конюшни».

— Пошли, — сказал Берни. — Взглянем, что там.

Внутри царил разгром, почти все скамьи вынесли, витражи разбили. На полу валялись сброшенные с постаментов в нишах статуи. В углу громоздились тюки соломы. В задней части церкви устроили загон для овец. Животные стояли, прибившись друг к другу. Когда Барбара и Берни приблизились, они испуганно отпрянули, заблеяли, стали пихать друг друга, вытаращив свои странные раскосые глаза. Берни начал утешать животных.

Барбара подошла к груде обломков статуй. С пола на нее укоризненно смотрели полные нарисованных слез глаза Пресвятой Девы. Это навело ее на мысли о монастыре, где приютились дети. Она почувствовала, что Берни рядом, и сказала с неловким смешком:

— Слезы Богородицы.

— Церковь всегда поддерживала угнетателей. Церковники называют восстание Франко крестовым походом, благословляют солдат-фашистов. Нельзя винить людей за то, что они злятся.

— Я никогда не понимала религию, все эти догмы. Но вид печальный.

Барбара почувствовала, как Берни здоровой рукой обхватил ее за талию и развернул к себе. От неожиданности она не успела среагировать, а он наклонился вперед и, коснувшись ее теплой щекой, поцеловал. Барбара отшатнулась:

— Что ты делаешь, черт возьми?!

Он стоял и робко смотрел на нее, прядь светлых волос упала ему на лоб.

— Ты этого хотела. Я знаю, что хотела, — сказал он. — Барбара, скоро я уеду в тренировочный лагерь. И может быть, мы больше никогда не увидимся.

— И ты решил наскоро переспать с англичанкой? Что ж, только не со мной!

Голос Барбары разнесся по всей церкви. Испуганные овцы вновь жалобно заблеяли.

Берни шагнул к ней и закричал в ответ:

— Ты знаешь, что это не так! Знаешь, как я отношусь к тебе, что чувствую! Или ты слепая?

— Слепая в своих дурацких очках.

— Разве ты не видишь, что я тебя люблю?! — проорал он.

— Лжец!

Она выбежала из церкви и понеслась прочь. В воротах поскользнулась на островке влажного снега и, всхлипывая, привалилась к каменной стене. Берни подошел к ней сзади, положил руку на плечо:

— Почему же я лжец? Почему? Я люблю тебя. Ты чувствуешь то же, я это вижу. Отчего ты мне не веришь?

Барбара повернулась к нему:

— Потому что я некрасивая, неуклюжая и… Нет!

Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Мимо проходил маленький босоногий мальчик, который нес на руках поросенка, он остановился как вкопанный и уставился на Берни и Барбару.

— За что ты ненавидишь себя? — мягко спросил Берни.

Ей хотелось кричать. Она вытерла глаза, оттолкнула его и пошла по улице. Вдруг мальчик завопил:

— Смотрите! Смотрите!

Барбара оглянулась. Сунув визжащего поросенка под мышку, он свободной рукой взволнованно тыкал в небо. Один из немецких истребителей, сбитый, падал вниз. Невдалеке раздался грохот. Мальчишка радостно закричал. Берни бросил взгляд вверх и быстро догнал Барбару:

— Погоди. — Он преградил ей дорогу. — Прошу тебя, послушай! Забудь о сексе, мне на это плевать, но я люблю тебя, правда люблю. — (Она замотала головой.) — Скажи, что ты не чувствуешь того же, и я сейчас же уйду.

Перед глазами Барбары возникла картинка — десяток девчонок кричат ей на игровой площадке: «Конопатая, очкастая, волосы как морковка!»

— Прости, это бесполезно. Я не могу… нет.

— Ты не понимаешь, ты не видишь…

Барбара повернулась к Берни, и ее сердце сжалось при виде боли и печали, отобразившихся на его лице. Потом она подскочила, услышав визг над головой, подняла взгляд. Второй немецкий истребитель камнем падал на них. За машиной тянулся длинный желто-красный хвост пламени. Барбара видела блестящие, как крылья насекомого, вращающиеся пропеллеры. Берни тоже смотрел вверх. Она оттолкнула его, и он шатнулся назад, воздух наполнился диким ревом, и высокая стена дома, рядом с которым они проходили, стала заваливаться на Барбару. Что-то сильно ударило ее по голове. На мгновение она потеряла сознание, а опомнившись, почувствовала острую боль. Она попыталась сообразить, что произошло, где она, затем открыла глаза и увидела склонившегося над ней Берни — смутно, так как очки куда-то подевались. Вокруг стояла пыль, валялась груда битого кирпича. Берни плакал. Она никогда не видела льющего слезы мужчину.

— Барбара, Барбара, ты в порядке? О боже, я подумал, ты умерла! Я люблю тебя, я люблю тебя!

Она позволила ему приподнять себя, уронила голову ему на грудь и заплакала. Они сидели посреди улицы, и оба рыдали. Раздались шаги, вокруг стали собираться люди из соседних домов.

— Вы не пострадали? — крикнул кто-то. — Бог мой, глядите!

— Я в порядке, — ответила Барбара. — Мои очки, где мои очки?

— Вот они, — тихо сказал Берни, подавая их.

Надев очки, Барбара увидела обрушившуюся ограду сада, которая чуть не завалила их с Берни, и усыпанную битым кирпичом дорогу. Вероятно, один из осколков и попал ей в голову. Из всех окон виллы выбивались языки пламени и валил густой дым, над пробитой крышей торчал хвост самолета. Черную свастику закрасили желтой краской, но она все равно проглядывала. Барбара поднесла пальцы к голове, а отняв их, увидела кровь. Старуха в черной шали положила руку ей на плечо:

— Отделались царапиной, сеньорита. Это настоящее чудо.

Барбара потянулась к Берни. Он держался здоровой рукой за раненую, сильно побледнев. Оба они были засыпаны пылью.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Меня свалило с ног взрывной волной. Я немного ударил руку. Но боже, я думал, что ты погибла! Я люблю тебя, пожалуйста, поверь мне, теперь ты должна мне поверить!

Берни снова заплакал.

— Да, — сказала она. — Я верю. Прости меня, прости.

Они обнялись. Рядом собралась небольшая толпа испанцев — беженцев, которые, вероятно, месяца три назад впервые в жизни покинули свои деревни. Потрясенные люди смотрели на сбитый самолет, торчавший из охваченной огнем виллы.

Сидя на скамье и наблюдая за морскими львами, Барбара снова вспомнила тепло его рук. Как, наверное, больно было Берни поддерживать ее раненой рукой. Она посмотрела на миниатюрные часики фирмы «Диор», которые подарил ей Сэнди. Столько времени прошло, а она так ничего и не решила, только переживала из-за прошлого. Пора идти домой, а то Сэнди будет волноваться.

Когда она вернулась, он уже был дома — его машина стояла внизу. Барбара сняла пальто. Пилар поднялась из цокольного этажа и молча стояла в холле, сложив на груди руки, как всегда делала при появлении хозяйки.

— Мне ничего не нужно, Пилар. Спасибо.

— Muy bien, señora[29].

Девушка сделала реверанс и снова ушла вниз, на кухню.

Барбара скинула туфли, ноги у нее ныли от долгой ходьбы.

Она поднялась в кабинет Сэнди. Он часто там работал, просматривал документы и кому-то звонил. Комната с небольшими окнами, пропускавшими мало света, находилась в дальней части дома. Сэнди украсил ее предметами искусства по своему вкусу. Главным среди них была освещенная бра экспрессионистская картина, изображавшая какого-то скрюченного человечка, который вел осла по фантастической пустыне.

Сэнди сидел за столом, окруженный стопками бумаг, и водил карандашом по полям листа с колонкой чисел. Он не услышал, как Барбара вошла, и на его лице застыло выражение, появлявшееся обычно, когда он думал, что его никто не видит: напряженное, расчетливое, какое-то хищное. В другой руке он держал забытую сигарету с длинной палочкой пепла, грозившей вот-вот упасть.

Барбара посмотрела на него критическим взором. Волосы зачесаны назад и смазаны бриолином так густо, что видны следы от расчески. Напомаженные волосы, как и маленькие прямые усы, были в моде среди фалангистов. Сэнди заметил ее и улыбнулся:

— Привет, дорогая. Хороший был день?

— Нормальный. Днем гуляла в Ретиро. Холодает.

— Ты надела очки.

— О Сэнди, я не могу ходить по улице без них. Я попаду под машину. Они мне нужны, не носить их просто глупо.

Он мгновение смотрел на нее, потом снова улыбнулся:

— Хорошо. У тебя щеки раскраснелись от ветра, сущие розы.

— А ты как? Много работал?

— Делал расчеты для моего горного проекта. — Он отодвинул бумаги, чтобы Барбара не смогла их разглядеть, и взял ее за руку. — У меня хорошие новости. Помнишь, ты говорила про волонтерскую работу? Сегодня я разговаривал с одним человеком из Еврейского комитета, его сестра — важная шишка в «Социальной помощи». Им нужны медсестры. Не хочешь поработать с детьми?

— Я не знаю. Хоть какое-то занятие.

«Чтобы отвлечься от мыслей о Берни, лагере в Куэнке и Луисе», — добавила про себя Барбара.

— Женщина, с которой нам нужно поговорить, — маркиза, — сказал Сэнди, приподняв брови.

Он изображал, что презирает чванливое преклонение перед аристократией, свойственное высшему классу в Испании не меньше, чем в Англии, но Барбара знала, что на самом деле Сэнди сам с удовольствием вращается среди этих людей.

— Алисия, маркиза де Сеговия. В субботу она будет на концерте в оперном театре. Я достал нам билеты.

Он улыбнулся и вынул две карточки с золотым тиснением. Барбару обдало стыдом.

— О Сэнди, ты всегда обо мне думаешь.

— Не знаю, что там за новая гитарная музыка, но будут исполнять и Бетховена.

— Спасибо, Сэнди.

От его заботы Барбаре стало не по себе. На глаза навернулись слезы, она поспешно встала:

— Пойду скажу Пилар, чтобы начинала готовить обед.

— Хорошо, любимая. Мне нужно еще часик поработать.

Барбара спустилась, попутно надев туфли: негоже появляться перед служанкой босиком.

Стены кухни были выкрашены в отвратительный горчичный цвет, а не в белый, как в остальном доме. Служанка сидела за столом рядом с огромной старой плитой. Она смотрела на какую-то фотографию, но при появлении хозяйки сунула ее под лиф платья и встала. Барбара успела заметить на снимке молодого человека в форме республиканцев. Носить при себе такую вещь было опасно. Если на улице какой-нибудь патрульный попросит у нее документы и найдет эту фотографию, ей начнут задавать вопросы. Барбара притворилась, что ничего не заметила.

— Пилар, начинай готовить обед. Сегодня будет pollo al ajillo?[30]

— Да, мадам.

— Тебе всего хватает?

— Да, мадам, спасибо.

Девушка смотрела на нее холодно. Барбаре хотелось объясниться с ней, сказать, что она знает, каково это — терять близких. Но это было невозможно. Барбара молча кивнула и пошла наверх переодеться к обеду.

Глава 9

Кафе «Росинант» находилось в переулке, отходившем в сторону от улицы Толедо. Покинув посольство, Гарри сразу заметил сидевшего у него на хвосте бледного молодого испанца. Он выругался. Хотелось обернуться и наорать на шпика, ударить его. Резко свернув на паре улиц, Гарри оторвался от преследователя и, удовлетворенный собой, пошел дальше, но, когда он увидел кафе и перешел дорогу, сердце у него застучало. Набрав в грудь воздуха, он открыл дверь. Быстро перебрал в голове заготовки к этой встрече, которые были сделаны еще в Суррее. «Объект наверняка проявит подозрительность, — предупредили его, — будьте дружелюбны, сыграйте наивного новичка в Мадриде. Слушайте внимательно и все впитывайте».

В кафе царил полумрак, пятнадцативаттные лампочки на стенах мало что прибавляли к тусклому дневному свету, лившемуся в маленькое, давно не мытое окно. Завсегдатаями заведения были в основном мужчины из семей среднего достатка, хозяева небольших магазинов и мелкие бизнесмены. Они сидели за круглыми столиками, пили кто кофе, кто шоколад и вели разговоры о делах. По залу ходил тощий мальчишка лет десяти и продавал с подвешенного к шее подноса сигареты. Гарри стало неловко, нужно было как-то здесь осмотреться, не привлекая к себе внимания. Вот, значит, как чувствует себя шпион. В поврежденном ухе слегка шумело.

Помимо двух матрон средних лет, обсуждавших дороговизну на черном рынке, в зале была еще только одна женщина — сидела перед пустой чашкой от кофе и курила. Ей было за тридцать, худая, с тревожным взглядом, в выцветшем платье. Она следила за другими посетителями, взгляд ее непрерывно блуждал между столиками. Гарри подумал, что эта особа, вполне возможно, информатор; она немного слишком бросалась в глаза, но то же относилось и к хвосту.

Сэнди он заметил сразу, тот сидел за столиком в одиночестве и читал газету «А-бе-се». На столе стояла чашка кофе, в пепельнице лежала большая сигара. Если бы Гарри не показали фотографии, он бы не узнал своего давнего приятеля. В хорошем костюме, с усами и зализанными назад черными волосами, он едва ли имел много общего со школьником, которого помнил Гарри. Сэнди раздался вширь, но нарастил мышцы, а не жир, на его лице уже появились морщины. Он был всего на несколько месяцев старше Гарри, но на вид ему можно было дать лет сорок. Почему он так постарел?

Гарри подошел к столу. Сэнди не оторвался от чтения. Вот глупая ситуация! Гарри кашлянул, Сэнди опустил газету и вопросительно глянул на него.

— Сэнди Форсайт? — Гарри притворно удивился. — Правильно? Это я, Гарри Бретт.

Мгновение Сэнди смотрел на него пустыми глазами, потом начало приходить понимание. Его лицо осветилось, он расплылся в широкой знакомой улыбке, показав крупные квадратные зубы.

— Гарри Бретт! Это ты! Глазам не верю! Столько лет! Боже, что ты здесь делаешь?!

Сэнди встал и крепко пожал Гарри руку. Тот набрал в грудь воздуха:

— Я работаю переводчиком в посольстве.

— Боже правый! Да, разумеется, ты ведь занимался языками в Кембридже? Надо же, какой поворот! — Сэнди подался вперед и хлопнул Гарри по плечу. — Господи, ты почти не изменился! Садись. Хочешь кофе? Как тебя занесло в «Росинант»?

— Меня поселили тут неподалеку, буквально за углом. Вот, решил заглянуть.

На мгновение от этой первой лжи у него перехватило горло, но, глядя на счастливое лицо Сэнди, Гарри понял, что тот ему верит. Стало стыдно, но сразу ушло напряжение, ведь Сэнди был так рад ему, хотя от этого было не намного легче.

Сэнди щелкнул пальцами, и к столику подошел пожилой официант в засаленном белом пиджаке. Гарри заказал горячий шоколад. Сэнди пыхал сигарой и внимательно изучал его.

— Ну черт меня побери! — Он покачал головой. — Сколько же лет прошло?.. Пятнадцать. Удивляюсь, что ты меня узнал.

— Ты, конечно, изменился. Я не сразу сообразил…

— Я думал, ты давно забыл меня.

— То время навсегда в моей памяти.

— Руквуд? — Сэнди покачал головой. — Ты немного потолстел.

— Думаю, да. А ты в хорошей форме.

— Работа не дает мне засиживаться. Помнишь, как мы с тобой искали окаменелости? — Сэнди снова улыбнулся и вдруг показался моложе. — Для меня это были лучшие моменты в Руквуде. Лучшие моменты.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула и как будто замкнулся в себе. Его губы по-прежнему улыбались, но в глазах появилась настороженность.

— Как ты стал работать на правительство ее величества?

— Был ранен в Дюнкерке.

— Боже, да, война. — Он говорил так, будто совсем забыл о ней, будто она его никак не касалась. — Не тяжело, я надеюсь?

— Нет, теперь я в порядке. Небольшие проблемы со слухом. В любом случае я не хотел после всего возвращаться в Кембридж. МИД искал переводчиков, и меня взяли.

— В Кембридж? Значит, ты все-таки не пошел в Министерство по делам колоний? — Сэнди засмеялся. — Детские мечты. Помнишь, ты хотел стать окружным представителем в странах третьего мира, а я собирался искать динозавров?

Сэнди снова раскрылся, его лицо повеселело. Он взял сигару из пепельницы и сильно затянулся.

— Да. Забавно, как повернулась жизнь, — заметил Гарри, стараясь говорить небрежным тоном. — Что ты здесь делаешь? Я страшно удивился, увидев тебя. Подумал, кажется, я его знаю. Кто это? А потом понял.

Ложь теперь из него лилась рекой.

Сэнди еще раз пыхнул сигарой, выпустил клуб едкого дыма.

— Меня занесло сюда три года назад. Масса возможностей для бизнеса. Вношу свой небольшой вклад, чтобы снова поставить Испанию на ноги. Хотя скоро, вероятно, двинусь дальше.

Пожилой официант вернулся с маленькой чашкой шоколада для Гарри. Сэнди кивнул на мальчишку, который продавал сигареты «Лаки страйк» худой женщине:

— Хочешь сигару? Пусть Роберто подзаработает. У него припрятана пара гаванских. Немного пересушены, но ничего.

— Спасибо, я не курю.

Гарри посмотрел на женщину. Она даже не притворялась, будто занята чем-то, кроме наблюдения за посетителями кафе. На ее осунувшемся лице было какое-то чиновничье выражение.

— Так и не начинал? Помню, ты никогда не ходил с нами, плохими парнями, за спортзал.

— Мне просто это никогда не нравилось, — рассмеялся Гарри. — Пару раз попробовал, и меня чуть не стошнило.

Он взял свою чашку шоколада, и рука не дрогнула.

— Да брось, Бретт, ты нас не одобрял. — В голосе Сэнди слышалась теперь едкая насмешка. — Ты всегда был руквудцем до кончиков ногтей. Выполнял все правила.

— Может быть. Слушай, зови меня Гарри.

— Как в старые добрые времена?

И вновь его лицо озарилось улыбкой, искренней и теплой.

— Но все-таки, Сэнди, по последним вестям от тебя, ты был в Лондоне.

— Мне пришлось уехать. Кое-какие люди со скачек решили, что я им не нравлюсь. Жесткое это дело — скачки. — Он взглянул на Гарри. — Тогда мы и потеряли друг друга. Мне было жаль, я привык к твоим письмам. — Он вздохнул. — Я придумал хорошую схему, но кое-каких шишек моя активность раздражала. Правда, я извлек из этого несколько уроков. Потом один парень из Ньюмаркета подсказал, что люди Франко ищут проводников для туров на поля сражений. Людей с подходящим прошлым, которые за небольшое вознаграждение в иностранной валюте могли бы распространять в Британии сведения в поддержку националистов. Так я провел год, показывая старым полковникам из Торки места боев на севере Испании. Потом вписался в пару авантюр. — Сэнди развел руками. — Как-то удержался. В прошлом году приехал в Мадрид и стал сторонником генералиссимуса.

— Ясно.

«Лучше не давить на него, сбавить темп», — подумал Гарри.

— Ты общаешься с отцом? — спросил он.

Лицо Сэнди стало холодным.

— Я потерял с ним связь. Так лучше, мы никогда не находили общего языка. — Он немного помолчал, потом снова улыбнулся. — Да ладно. Давно ты в Мадриде?

— Всего несколько дней.

— Но ты уже бывал здесь. Приезжал с Пайпером после школы.

Гарри в изумлении уставился на него. Сэнди хохотнул и указал на него окурком сигары:

— Не знал, что я в курсе?

Сердце Гарри забилось чаще. Как это возможно?

— Да, мы были здесь. Во времена Республики. Но откуда…

— Ты ведь позже снова бывал здесь.

Гарри обрадовался, увидев на лице Сэнди озорное выражение, которого не появилось бы, знай он истинную цель его приезда.

— Ты пытался найти Пайпера, пропавшего без вести при Хараме, и встречался с его девушкой Барбарой. — Теперь Сэнди хохотал. — Ну чего у тебя такой удивленный вид? Брось! Прости меня. Я познакомился с Барбарой в Бургосе, когда работал проводником. Красный Крест отправил ее туда после отъезда Пайпера на запад. Она мне все и рассказала.

Так вот в чем дело. Гарри глубоко вдохнул и откинулся на спинку стула.

— Я писал ей через отделение Красного Креста в Мадриде, но не получил ответа, — сказал он. — Наверное, письма не дошли.

— Наверное. К тому моменту в Республике царил хаос.

— Но как вы с ней встретились? Вот это совпадение!

— Никакое это не совпадение. В тридцать седьмом в Бургосе англичан было наперечет. Совпадением, пожалуй, было то, что мы оба оказались в зоне националистов. Познакомились на приеме, организованном для эмигрантов «Техасской нефтяной компанией». — Сэнди широко улыбнулся. — Вообще-то, с тех пор мы вместе. Барбара живет со мной. Ты ее теперь не узнаешь. У нас дом в Виго.

— Мне кажется, я видел ее позавчера, когда шел по Пласа-Майор.

— Правда? Что она там делала? Наверное, искала магазин, где можно купить что-нибудь стоящее. — Он улыбнулся.

«Вот незадача, — подумал Гарри. — Барбара. Как, черт возьми, ее угораздило связаться с Сэнди?!»

— Она все еще работает в Красном Кресте? — спросил он.

— Нет, она домохозяйка. Она сильно переживала из-за Пайпера, но теперь успокоилась. Я уговариваю ее заняться какой-нибудь волонтерской работой.

— Она так убивалась, когда Берни пропал. Его тело мы так и не нашли.

— Красные людей не жалеют, — пожал плечами Сэнди. — Все эти неудачные наступления по приказу русских. Бог знает сколько народу осталось лежать в горах. Но сейчас с Барбарой все в порядке. Уверен, она будет рада с тобой увидеться. В четверг к нам придет пара знакомых. Не хочешь присоединиться?

Гарри советовали ненавязчиво добиваться приглашения, и вот его поднесли на тарелочке.

— А Барбара как к этому отнесется? Мне бы не хотелось провоцировать тяжелые воспоминания.

— Она будет рада тебя видеть. — Сэнди понизил голос. — Кстати, мы всем говорим, что женаты, хотя на самом деле нет. Так проще, люди в правительстве все пуритане.

Гарри заметил, что Сэнди ждет его реакции, а потому с улыбкой кивнул и неловко сказал:

— Понятно.

— Во время Гражданской войны все жили, не вступая в брак, а как иначе, когда никто не представлял, сколько еще протянет? — Сэнди улыбнулся. — Я знаю, Барбара была очень благодарна тебе за помощь.

— Правда? Жаль, я не мог сделать для нее больше. Но спасибо за приглашение, я с удовольствием приду.

Сэнди нагнулся вперед и хлопнул Гарри по плечу:

— Ну а теперь расскажи о себе. Как твои старики, дядя с тетей?

— О, они все те же. Не меняются.

— Ты не женат?

— Нет. Была одна девушка, но ничего не вышло.

— Здесь много очень милых сеньорит.

— Вообще-то, на следующей неделе меня позвал на прием один из младших министров, для которого я переводил. Его дочери исполняется восемнадцать.

— И кто же это? — Сэнди явно заинтересовался.

— Генерал Маэстре.

Глаза Сэнди сузились.

— Маэстре? Ты сразу попал в высшие круги. Как он тебе?

— Очень обходительный. Ты с ним знаком?

— Один раз встречались. Знаешь, во время Гражданской войны он заработал репутацию жестокого человека. — Сэнди задумался. — Полагаю, по роду деятельности тебе предстоит познакомиться со многими людьми из правительства.

— Думаю, да. Я просто иду туда, куда меня отправят.

— Я знаком с новым начальником Маэстре Карселлером. Имел дело с несколькими чиновниками из правительства. Даже виделся с самим генералиссимусом, — гордо добавил Сэнди. — На приеме для иностранных бизнесменов.

«Пытается произвести на меня впечатление», — отметил Гарри.

— Какой он?

Сэнди подался вперед и заговорил тихо:

— Не такой, каким кажется по кадрам хроники. Похож больше на управляющего банком, чем на генерала. Но он коварен, настоящий галисиец, и продержится гораздо дольше таких людей, как Маэстре. Про него будут говорить: это самый жесткий человек на свете. Он подписывает смертные приговоры за вечерним кофе.

— Допустим, мы выиграем войну. Тогда Франко прогонят, даже если он не вступит в нее на стороне Гитлера.

Гарри советовали поначалу не углубляться в вопросы политики, но Сэнди первый затронул эту тему. Значит, появился шанс разведать, что он думает о режиме.

Сэнди с видом знатока покачал головой:

— Не вступит. Он слишком боится морской блокады. Режим не так уж силен. Если немцы войдут в Испанию, красные повылезают из своих нор. А если мы победим… — Сэнди пожал плечами. — У Франко свои методы. Нет на свете большего антикоммуниста. Не беспокойся, я не стану помогать врагу Англии.

С последними словами Сэнди иронично улыбнулся.

— Ты уверен, что не вступит? — спросил Гарри.

— Да.

— Положение здесь, судя по всему, отчаянное. Нищета. Атмосфера очень мрачная.

— Это Испания, — пожал плечами Сэнди. — Всегда была такой и всегда будет. Им нужен порядок.

Гарри склонил голову набок:

— Я не подозревал, что тебе, Сэнди, близка сама идея жить под управлением диктатора.

— Это не настоящая диктатура, — рассмеялся он. — Слишком хаотичная. Здесь полно возможностей для бизнеса, если не зевать. Но я не собираюсь оставаться здесь навсегда.

— Переберешься куда-нибудь?

— В следующем году, например, — пожал плечами Сэнди.

— Люди здесь, похоже, находятся на грани голода.

Очень серьезно посмотрев на Гарри, Сэнди сказал:

— Последние два года урожаи катастрофически малы из-за засухи. Война нанесла огромный урон инфраструктуре. Британия, честно говоря, совсем не помогает. В страну пропускают так мало топлива, что его едва хватает для работы транспорта. Ты видел газогены?

— Да.

— Бюрократия кошмарная, разумеется, но рынок ее победит. Люди вроде меня прокладывают к этому путь. — Сэнди заглянул Гарри в глаза. — Это поможет им, ты понимаешь? Я хочу им помочь.

Женщина снова перевела взгляд на них. Гарри перегнулся через стол и прошептал:

— Видишь ее, за тем столиком? Она все время на нас смотрит, с тех пор как я пришел. Не могу отделаться от мысли, что эта особа — доносчица.

Сэнди мгновение молчал, а потом откинулся назад и расхохотался. Остальные посетители повернули голову и уставились на них.

— Ох, Гарри, ты бесподобен!

— Что? О чем ты?

— Она шлюха, Гарри. Всегда здесь сидит, ищет клиентов.

— Что?

— Ты то и дело оглядываешься, встречаешься с ней глазами и отворачиваешься. Бедная девочка не знает, что ей думать.

Сэнди улыбнулся женщине. Она не понимала его слов, но покраснела от насмешливого взгляда.

— Ну ладно. Я не сообразил. Она совсем не похожа на шлюху.

— Вероятно, она вдова какого-нибудь республиканца. Многие из них этим занимаются, чтобы свести концы с концами.

Женщина встала. Покопавшись в сумочке, бросила на стол несколько монет и вышла. Сэнди посмотрел ей вслед, все еще улыбаясь, его забавляла ее стыдливость.

— Хотя ты лучше приглядывайся, — сказал Сэнди. — Кажется, за мной недавно кто-то следил.

— Правда?

— Не уверен. Но похоже, слежка прекратилась. — Сэнди взглянул на часы. — Ну, мне пора возвращаться в контору. Позволь, я заплачу.

— Спасибо.

Сэнди засмеялся и покачал головой:

— Приятно было снова тебя увидеть. — В его голосе звучало искреннее чувство. — Подожди, вот я расскажу Барбаре. Могу я забрать тебя у посольства в четверг?

— Да. Спроси, где отдел перевода.

На улице Сэнди пожал руку Гарри и посмотрел на него серьезно:

— Англия проиграла в войне, ты знаешь. Я был прав: идеи Руквуда, империя, долг аристократии и связанные с этим игры — полная чушь. Один удар, и все это рухнуло. Будущее за людьми, которые сами прокладывают себе дорогу, сами пробиваются наверх. — Он покачал головой, в его голосе звучало сожаление. — Ну да ладно.

— Война еще не закончилась.

— Еще нет. Но почти.

Сэнди сочувственно улыбнулся и пошел прочь.

Глава 10

Двери оперного театра были распахнуты, свет от люстр в фойе падал на площадь Изабеллы Второй. Октябрьский вечер стоял прохладный, в темных углах площади рассредоточились гвардейцы с винтовками наперевес. На ступенях перед входом в ожидании прибытия генералиссимуса расстелили красную ковровую дорожку. Подходя к театру за руку с Сэнди, Барбара заморгала от яркого света.

Накануне вечером она зашла в своей лжи на шаг дальше. У нее имелись сбережения в Англии, и она обратилась в банк с письменным поручением переслать деньги в Испанию. Она еще раз заглянула в редакцию «Дейли экспресс», попросила отправить телеграмму Маркби и сообщить ему, что ей необходимо с ним поговорить, но никто из сотрудников не знал, где их коллега.

Барбара ждала в гостиной прихода Сэнди. Она велела Пилар разжечь камин, и комната сразу стала уютной и приветливой. Достала бутылку его любимого виски и поставила вместе со стаканом на столик рядом с креслом, затем, сидя в нем, читала и ждала, как делала обычно по вечерам.

Сэнди приехал в семь. Услышав его шаги, Барбара сняла очки, но все равно сразу заметила, что он чем-то взволнован. Сэнди тепло поцеловал ее.

— Мм… Мне нравится это платье. Подчеркивает белизну твоей кожи. Слушай, ты никогда не догадаешься, кого я сегодня встретил в «Росинанте»! Это «Гленфиддик»? Великолепно! Сто лет будешь гадать, — говорил он, как школьник, которому не терпится выложить новость.

— Я так и не узнаю, если ты не скажешь.

— Гарри Бретта.

От удивления Барбара даже села.

— Я и сам не сразу поверил, — кивнул Сэнди. — А он вдруг взял и появился собственной персоной. Работает переводчиком в посольстве. Был ранен в Дюнкерке, потом его отправили сюда.

— Боже мой! С ним все в порядке?

— Кажется, да. У него немного дрожала рука. Но это все тот же старина Гарри. Вежливый, очень серьезный. Не понимает, что творится в Испании.

Сэнди улыбнулся и снисходительно покачал головой. Барбара взглянула на него. Гарри. Друг Берни. Она заставила себя улыбнуться:

— Вы ведь дружили в школе?

— Да. Он хороший парень.

— Знаешь, он единственный англичанин, о котором ты говоришь с симпатией.

Сэнди пожал плечами:

— Я пригласил его к нам в четверг вечером. Боюсь, Себастьян притащит с собой эту ужасную Дженни. Ты в порядке?

Барбара залилась краской:

— Да, просто это такой сюрприз… — Она сглотнула.

— Я могу не приводить его, если ты против. Из-за твоих воспоминаний.

— Нет. Нет, мне будет очень приятно с ним увидеться.

— Хорошо. Тогда я пойду переоденусь.

Сэнди вышел из комнаты. Барбара закрыла глаза, вспоминая те ужасные дни после исчезновения Берни. Тогда Гарри помогал ей, но спас ее Сэнди. Барбаре снова стало стыдно.

Зал был почти полон, слышался гомон возбужденных голосов. Барбара огляделась. Все пришли в лучших нарядах, даже бесчисленные женщины в трауре надели черный шелк, голову некоторых покрывали кружевные мантильи. Мужчины все были в смокингах, военных мундирах или в форме Фаланги. Кое-где на глаза попадались священники в черных или красных сутанах. Барбара нарядилась в белое платье, прицепила к нему зеленую брошь под цвет глаз и накинула на плечи белый меховой палантин.

Театральный зал был отремонтирован и подготовлен к первому после Гражданской войны представлению: колонны с каннелюрами и стены свежеокрашены, кресла обтянуты новым красным плюшем. Сэнди был в своей стихии, улыбался знакомым, кивнул полковнику, проходившему мимо с женой.

— Они умеют пустить пыль в глаза, — шепнул он Барбаре.

— Надеюсь, это значит, что жизнь приходит в норму.

Сэнди зачитал из программки:

— «El concierto de Aranjuez[31]. В честь возвращения из ссылки сеньора Родриго. Его новое творение изображает былое величие среди мирных садов, окружающих Аранхуэсский дворец». Как-нибудь в выходные съездим туда осмотреть его, дорогая.

— Было бы прекрасно.

Публика все прибывала. Оркестранты готовились к началу концерта, в воздух улетали обрывки музыкальных фраз. Зрители поглядывали вверх на пустую королевскую ложу.

— Генералиссимуса пока нет, — шепнул Сэнди.

Возникла небольшая суматоха, когда двое солдат ввели в соседнюю ложу пару в вечерних нарядах. Мужчина и женщина, оба высокие, дама статная, с длинными светлыми волосами, ее спутник лысый, с орлиным носом, на рукаве пиджака — повязка со свастикой. Барбара узнала его по газетным фотографиям. Фон Шторер, немецкий посол.

Сэнди толкнул ее локтем:

— Не смотри на него, дорогая.

— Мне противно видеть эту… эмблему.

— Испания — нейтральная страна, любимая. Не обращай внимания. — Он взял ее за руку и указал на одетую в черное высокую женщину средних лет, которая сидела неподалеку и тихо разговаривала со своей приятельницей. — Вот маркиза. Пойдем представимся ей.

Сэнди повел Барбару по проходу.

— Кстати, не упоминай о ее муже, — шепнул он. — В тридцать шестом крестьяне скормили беднягу свиньям в одном из его поместий. Жуткая история.

Барбару передернуло. Сэнди часто спокойно говорил об ужасах, пережитых людьми во время Гражданской войны.

Он поклонился маркизе. Барбара не была уверена, как ей следует приветствовать женщину, а потому сделала реверанс и получила в ответ легкую улыбку. Маркизе было около пятидесяти, ее лицо, когда-то весьма миловидное, теперь иссекали печальные морщины.

— Ваша милость, — заговорил Сэнди, — позвольте представиться. Александр Форсайт. Это моя жена, сеньора Барбара. Простите за это вторжение, но сеньор Кана сказал мне, что вы ищете волонтеров для вашего сиротского приюта.

— Да, он говорил со мной. Я так понимаю, вы медсестра, сеньора.

— Боюсь, я уже много лет не ухаживала за больными.

Маркиза мрачно улыбнулась:

— Такие навыки не утрачиваются. У нас в приюте много больных и раненых детей. В Мадриде столько сирот. — Она печально покачала головой. — У них ни родителей, ни дома, ни школы, некоторые попрошайничают на улицах.

— Где находится приют, ваша милость?

— Рядом с Аточей, в здании, которое нам предоставила церковь. Монахини помогают с обучением, но нам нужны медики. Спрос на медсестер очень высокий.

— Конечно.

— Вы сможете помочь нам, сеньора?

Барбара вспомнила босоногих мальчишек, которые с дикими лицами носились по улицам.

— Да. С радостью.

Маркиза приложила палец к подбородку:

— Простите за вопрос, сеньора, но вы англичанка. Вы католичка?

— Нет. Боюсь, что нет. Меня крестили в Англиканской церкви.

Барбара стыдливо рассмеялась. Ее родители никогда не ходили в церковь. И какое мнение сложилось бы о них у маркизы, знай она, что они с Сэнди не женаты?

— Вероятно, придется уговаривать церковное начальство, но нам нужны медсестры, сеньора Форсайт. Я поговорю с епископом и тогда позвоню вам.

— Мы все понимаем, — развел руками Сэнди.

— Я попробую уладить это дело. Ваша помощь пришлась бы нам очень кстати.

Маркиза склонила голову, показывая, что беседа окончена. Барбара снова сделала реверанс и пошла следом за Сэнди по проходу.

— Она все устроит, — сказал он. — Маркиза очень влиятельная особа.

— Не понимаю, почему мое вероисповедание может быть проблемой. Церкви Англии нечего стыдиться.

Сэнди вдруг разозлился на нее.

— Тебя, черт возьми, не растили в ее лоне! — прошипел он. — Тебе не приходилось изо дня в день жить с этими лицемерами. С католиками ты, по крайней мере, понимаешь, что происходит.

Барбара забыла, что для него Церковь — больная тема. Как и при упоминании о семье, у Сэнди от подобных разговоров резко портилось настроение.

— Хорошо, хорошо. Прости.

Сэнди отвернулся и посмотрел на стоявшего рядом высокого лысеющего мужчину в генеральской форме. Тот неодобрительно взглянул на него, слегка приподнял брови и отошел. Сэнди повернулся к Барбаре со злобным лицом человека, загнанного в угол, и процедил сквозь зубы:

— Видишь, что ты натворила. Выставила меня дураком в глазах Маэстре. Он слышал.

— О чем ты? Кто такой Маэстре?

— Противник горного проекта. Не важно. Прости. Послушай, любимая, ты же знаешь, со мной лучше не затевать разговоры о Церкви. Пойдем, нам нужно сесть.

Капельдинеры в костюмах XVIII века шли сквозь толпу и призывали людей занимать места. Зал заполнился до отказа. Сэнди провел их к нужному ряду в середине, и они сели рядом с мужчиной в форме Фаланги с накрахмаленной синей рубашкой. Барбара узнала его: Отеро, один из деловых партнеров Сэнди. Он был чем-то вроде горного инженера. Оливковые глаза на круглом чиновничьем лице смотрели проницательным и тяжелым взглядом. Этот человек Барбаре не нравился.

— Альберто… — Сэнди положил руку на плечо Отеро.

— Hola, amigo[32]. Señora…

По толпе пронесся легкий ропот. Дверь в дальнем конце зала открылась, капельдинеры поклонились вошедшим мужчине и женщине средних лет. Барбара слышала, что Франко невысок ростом, но была поражена, какой он маленький, даже крохотный — в генеральской форме, с перетянутым широким красным поясом пузом. Руки он держал по швам и махал ими взад-вперед, как на параде. Его лысина блестела в свете люстр. Донья Кармен, шедшая сзади, была немного выше супруга, в ее черных волосах сверкала тиара. Вытянутое надменное лицо было будто специально создано для того, чтобы носить на нем такое королевское выражение. А вот в окаменелости физиономии генералиссимуса читалось что-то наигранное: маленькие губы под тонкими усиками крепко сжаты, неожиданно большие глаза устремлены вперед, — так он прошагал мимо сцены.

Находившиеся среди зрителей фалангисты вскочили с мест, вскинули руки в фашистском приветствии и дружно гаркнули:

– ¡Jefe![33]

Остальная публика и оркестр последовали их примеру. Сэнди толкнул локтем Барбару. Она уставилась на него, не ожидая, что ей придется это делать, но он настоятельно кивнул. Неохотно поднявшись, Барбара стояла, вытянув руку, но не могла заставить себя кричать вместе со всеми. Один этот жест вызывал у нее жгучее чувство стыда.

¡Je-fe! ¡Je-fe! ¡Fran-co! ¡Fran-co!

Генералиссимус никак не реагировал на приветствие, он шагал вперед, как заводная игрушка, пока не оказался у двери на другом краю зала. Служители открыли ее, и пара скрылась из виду. Под несмолкаемые крики головы и руки повернулись в сторону королевской ложи, когда Франко и донья Кармен там появились. Пара немного постояла, глядя вниз. Донья Кармен теперь улыбалась, но лицо Франко оставалось холодным и неприступным. Он поднял руку, и шум тут же стих. Зрители сели. Дирижер отвесил поклон королевской ложе.

Барбара любила классическую музыку. Когда жила дома, она предпочитала ее джазу, в отличие от сестры, и иногда ходила на концерты вместе с родителями. Ничего похожего на исполнявшееся в тот день произведение она не слышала, но ей понравилось. Гитара начала аллегро на текучей ноте, потом к ней присоединились струнные, темп медленно нарастал. Музыка была нежная и радостная. Люди вокруг расслаблялись и с улыбками кивали.

Аллегро подошло к высшей точке, и началось адажио. Музыка замедлилась, гитара чередовалась с духовыми инструментами, и звучание оркестра превратилось в чистую печаль. Люди по всему залу заплакали — сперва всего пара, затем все больше и больше, женщины и несколько мужчин. Отовсюду доносились сдавленные всхлипывания. Большинство зрителей потеряли близких в Гражданской войне. Барбара посмотрела на Сэнди. Он напряженно и стыдливо ей улыбнулся.

Она перевела взгляд на королевскую ложу. Лицо Кармен Франко было собранным и спокойным. Генералиссимус слегка хмурился. Барбара заметила дрожь мускулов вокруг его рта. Она подумала, что Франко тоже вот-вот заплачет, но лицо вождя вновь пришло в неподвижность, и она поняла, что тот подавлял зевоту. Барбара отвернулась в порыве омерзения.

Зазвучал рог. Она представила себе голую равнину и подумала, что Луис наверняка ее обманывает, но все равно есть шанс, что Берни где-то там, томится в тюрьме, пока она сидит здесь. Барбара крепко сжала в кулаке край палантина, пальцы утонули в мягком меху.

Гитарные переборы ускорялись, потом вступили скрипки и привели музыку к раздирающей душу кульминации. Барбара почувствовала, как внутри у нее что-то ломается, как ее распирает неудержимое чувство, и она тоже заплакала, слезы потекли по щекам. Сэнди с любопытством посмотрел на Барбару, потом взял ее руку и робко пожал.

Когда музыка смолкла, повисла долгая пауза, а затем публика разразилась аплодисментами. Они продолжались, когда на поклон привели и поставили перед сценой слепого композитора Родриго. Дорожки от слез блестели и на его лице, он пожал руку дирижеру, поговорил с солистом, а овация все не смолкала. Сэнди повернулся к Барбаре:

— С тобой все в порядке?

— Да. Извини.

— Не стоило мне срываться, — вздохнул он. — Но ты должна понимать, как влияют на меня некоторые вещи.

Барбара уловила нотку раздражения за его запоздалыми извинениями.

— Дело не в этом. Просто… О, все пережили такие утраты. Каждый.

— Я знаю. Ну ладно, вытри глаза. Сейчас антракт. Хочешь остаться здесь? Я возьму тебе бренди в баре, если желаешь.

— Нет, со мной все в порядке. Я пойду с тобой.

Барбара огляделась и увидела, что Отеро с интересом смотрит на нее. Встретившись с ней глазами, он улыбнулся быстро и неискренне.

— Хорошая девочка, — сказал Сэнди. — Ну тогда идем.

В баре Сэнди взял ей джин с тоником. Напиток был крепкий, то, что нужно. Барбара пила и чувствовала, что лицо у нее раскраснелось. Отеро присоединился к ним вместе с женой, которая оказалась на удивление молодой и симпатичной.

— Согласитесь, это было так печально, — заговорила она с Барбарой.

— Да. Но очень красиво.

— Великий композитор, — заметил Отеро, поправляя галстук. — Ему есть чем гордиться, его концерт впервые исполнили в присутствии генералиссимуса.

— Да, вы его видели? — быстро спросила Барбару жена Отеро. — Я всегда хотела на него посмотреть. Солдат до кончиков ногтей.

— Да, — сдержанно улыбнулась Барбара.

Она уловила, как Отеро шепнул Сэнди:

— Есть вести от последних евреев?

— Да. Они сделают все, лишь бы избежать отправки обратно к Виши.

— Хорошо. Нам нужно показать нечто большее. Я устрою так, чтобы все выглядело прилично.

Отеро заметил, что Барбара его слушает, и вновь строго взглянул на нее:

— Ну что же, сеньора Форсайт, мне интересно, состоится ли встреча дона Родриго с генералиссимусом?

— Я уверена, ему не могла не понравиться музыка, — ровным тоном ответила Барбара.

К ним сквозь толпу кто-то протискивался. Это был генерал, взгляд которого так расстроил Сэнди раньше. Отеро поджал губы, и его острые глаза метнулись в сторону, но Сэнди поклонился и дружелюбно улыбнулся военному:

— Генерал Маэстре…

— Сеньор Форсайт… — ответил тот, холодно взглянув на Сэнди. — И мой давний друг капитан Отеро… такое у вас звание в Фаланге, полагаю.

— Да, сэр.

— Я слышал, ваш проект продвигается хорошо, — кивнув, заметил Маэстре. — Строительные материалы реквизируют в одном месте, химикаты в другом.

— Мы просим лишь то, что нам необходимо, сэр, — с легким вызовом ответил Отеро. — Сам генералиссимус…

— Одобрил. Да, я знаю. Проект, который вернет Испанию на путь процветания. И поможет вам разжиться деньгами, разумеется.

— Я деловой человек, сэр, — с улыбкой произнес Сэнди.

— Да. Вы поможете нам и на этом разбогатеете.

— Надеюсь.

Маэстре два раза медленно кивнул, мгновение, прищурившись, смотрел на Барбару, потом резко поклонился и ушел. Когда он отворачивался, Барбара услышала, как он произнес себе под нос: «Sinvergüenza» — «бесстыжий».

Отеро взглянул на Сэнди. Барбара прочла на лице фалангиста испуг.

— Порядок, — сказал Сэнди. — Все под контролем. Слушай, поговорим завтра.

Немного поколебавшись, Отеро пробормотал:

— Algo va mal[34], — и резко бросил жене: — Пойдем.

Они присоединились к тем немногим людям, которые направились к выходу. Сэнди с задумчивым выражением на лице, прислонившись к барной стойке, крутил в пальцах ножку пустого бокала.

— Что это значит? — спросила Барбара. — Почему он сказал, что не все хорошо?

Сэнди огладил пальцами усы:

— Он как старая баба, несмотря на все свои регалии в Фаланге.

— Чем ты досадил генералу? Не стоит их раздражать.

Сэнди прикрыл глаза:

— Маэстре — член комитета по снабжению для нашего горного проекта. Он монархист. Это всего лишь политика. Маневры, чтобы занять выгодную позицию.

— Генералу не нравится твой проект, потому что его поддерживает Фаланга?

— Именно. Но в конце концов Маэстре сбросят со счетов, потому что мы получим благословение самого Франко.

Сэнди отлепился от стойки и поправил лацканы пиджака.

— А что говорил Отеро про евреев?

— Это конфиденциальная информация, — пожал плечами Сэнди. — Мы должны держать работу комитета в секрете, Барбара. Если о ней узнают немцы, начнется невесть что.

— Противно, когда чествуют нацистов.

— Пусть покупаются в лести. И только. Это все дипломатические игры.

В голосе Сэнди теперь слышалось нетерпение. Он положил руку на талию Барбары:

— Пойдем, сейчас будет Бетховен. Попробуй забыть о войне. Она далеко.

Глава 11

В тот день, когда немецкий самолет упал на дом в Виго, Барбара и Берни поехали в ее аккуратную квартирку рядом с Калле Майор на трамвае и сидели в нем, обнявшись, все в пыли. Оказавшись дома, они устроились на кровати и взялись за руки.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросил Берни. — Ты белая как полотно.

— Это всего лишь ссадина. Из-за пыли она выглядит хуже, чем есть на самом деле. Мне нужно принять ванну.

— Так иди. Я приготовлю нам что-нибудь поесть. — Он пожал ее руку.

Когда Барбара вышла из ванной, еда была уже подана. Они ели за маленьким столом чоризо и турецкий горох. Оба молчали, до сих пор не оправившись от шока. Посреди трапезы Берни потянулся через стол и взял Барбару за руку.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, и это серьезно.

— Я тоже тебя люблю. — Она сделала глубокий вдох. — Я… я не могла тебе поверить. В юности… это так трудно объяснить.

— Тебя дразнили в школе?

— Кажется, это такая глупость, но когда травля продолжается много лет, это бесконечное унижение… Почему дети обижают других детей, почему им нужно кого-то ненавидеть? Иногда они даже плевали в меня. Без всякой причины, просто так, потому что я — это я.

Берни сжал ее руку:

— Почему ты примеряешь к себе их слова, а не мои?

Барбара расплакалась. Берни обошел стол, встал на колени рядом с ней и крепко ее обнял. Боль отступила.

— Я была с мужчиной всего один раз, — тихо проговорила Барбара.

— Ты и сейчас не должна. Я никогда не буду принуждать тебя к тому, чего ты не хочешь. Никогда.

Она посмотрела в его темно-оливковые глаза. Прошлое словно отступило, как волна от берега, вглубь какого-то темного коридора в ее сознании. Барбара знала, что оно вернется, но в тот момент ушло далеко. Она набрала в грудь воздуха:

— Я хочу. Хочу со дня нашего знакомства. Останься у меня, не возвращайся сегодня в Карабанчель.

— Ты уверена, что не лучше лечь спать?

— Уверена. — Она сняла очки.

Берни улыбнулся и мягким движением забрал их у нее со словами:

— Они мне нравятся. Ты в них выглядишь умной.

— Значит, ты выбрал меня не только чтобы обратить в коммунизм, — улыбнулась Барбара.

Берни покачал головой и расплылся в улыбке.

Барбара проснулась среди ночи и почувствовала, что Берни гладит пальцами ее шею. Было темно, она различала лишь очертания его головы, но ощущала рядом с собой тепло тела.

— Не могу поверить, что это происходит, — прошептала Барбара. — У меня с тобой.

— Я влюбился в тебя в день нашей встречи, — сказал Берни. — Никогда не видел такой, как ты.

— Как я? — Она нервно засмеялась. — Что это значит?

— Живой, сострадательной, чувственной, хотя ты изображаешь, что не такая.

Глаза Барбары наполнились слезами.

— Я думала, ты слишком красив для меня. Ты самый прекрасный мужчина из всех, кого я видела, — прошептала она. — Если мы когда-нибудь окажемся рядом нагими, мне будет стыдно, так я думала.

— Ты глупышка. Глупышка.

Берни снова привлек ее к себе.

Быть такими счастливыми в осажденном городе казалось неправильным. Военные действия на севере продолжались. Силы Франко встречали отпор. Правительство перебралось в Валенсию, и Мадридом управляли комитеты, которые, как шептались люди, контролировали коммунисты. Из расставленных по центру города громкоговорителей горожан предупреждали, чтобы они опасались предателей.

Барбара продолжала работать, занималась обменом пленных, подавала запросы о пропавших людях, но при этом рядом с чувством беспомощности перед лицом убийственного хаоса в ней поселились тепло и ощущение легкости бытия.

— Я люблю его, — говорила она себе, а потом изумленно добавляла: — И он меня любит.

Каждый день Берни ждал ее у конторы, и они шли к ней в квартиру, в кино или в кафе. Врачи говорили, что рука Берни заживает хорошо. Примерно через месяц он будет годен к службе. Он опять предложил партии свою помощь в работе с новобранцами в интербригадах, но ему ответили, что людей хватает.

— Если бы только тебе не нужно было возвращаться на фронт, — сказала Барбара однажды вечером за несколько дней до Рождества.

Они сидели в баре в Сентро после похода в кино — посмотрели советский фильм про модернизацию в Средней Азии, а потом гангстерский боевик с Джимми Кэгни. Мир, в котором они жили, шел вразнос. Иногда по вечерам националисты, засевшие в Каса-де-Кампо, стреляли из пушек по Гран-Виа в то время, когда люди выходили из кинотеатров, но не в тот раз.

— Я солдат республиканской армии, — сказал Берни, — и должен вернуться на службу, когда мне прикажут. В противном случае меня расстреляют.

— Лучше бы мы просто поехали домой. Подальше отсюда. Именно этого мы в Красном Кресте боялись много лет — войны, где нет разницы между военными и гражданскими, где города оказываются в центре событий. — Барбара вздохнула. — Сегодня я видела на улице старика, он не был простым работягой, в добротном пальто, правда старом и грязном, и он исподтишка искал еду в мусорных баках. Он поймал мой взгляд, и ему стало так стыдно.

— Сомневаюсь, что он живет хуже бедняков. Ему выдают такой же паек. Ты ему больше сочувствуешь, потому что он из среднего класса? Эта война нужна. Нужна.

Барбара взяла руку Берни, протянув свою через стол, посмотрела ему в глаза:

— Если бы тебе сейчас позволили вернуться домой вместе со мной, ты поехал бы?

Он опустил глаза:

— Я бы остался. Это мой долг.

— Перед партией?

— Перед человечеством.

— Иногда мне хочется разделять твою веру. Тогда мне, наверное, не было бы так плохо.

— Это не вера. Если бы ты только поняла марксизм. Он обнажает реальность до самых костей. О Барбара, как бы мне хотелось, чтобы ты увидела все ясно.

Она устало рассмеялась:

— Нет, такие вещи мне всегда давались с трудом. Прошу тебя, не возвращайся на фронт, Берни. Если ты уедешь, я этого, вероятно, не вынесу. Не сейчас. Прошу тебя, пожалуйста, давай уедем в Англию. — Барбара сжала его руку. — У тебя есть британский паспорт, ты мог бы выбраться отсюда. Попробуй обратиться в посольство.

Берни немного помолчал. Барбара услышала, как кто-то окликнул его по имени с сильным шотландским акцентом. Она обернулась и увидела светловолосого молодого человека, который махал ему рукой от бара, где стоял с несколькими усталыми мужчинами в форме.

— Пайпер! — Шотландец поднял бокал. — Как твоя рука?

— Хорошо, Макнил. Поправляется! Скоро вернусь.

– ¡No pasarán!

Сослуживцы обменялись приветствиями, подняв вверх согнутые в локте руки со сжатыми кулаками. Берни вернулся к Барбаре и, понизив голос, сказал:

— Я не могу, Барбара. Я люблю тебя, но не могу уехать. И у меня нет паспорта, я сдал его в армии. И… — Он вздохнул.

— Что?

— Мне будет стыдно всю оставшуюся жизнь. — Он кивнул на солдат у бара. — Я не могу их бросить. Знаю, женщине это трудно понять, но я не могу. Я должен вернуться, пусть и не хочу.

— Не хочешь?

— Нет. Но я солдат. Мои желания не имеют значения.

Военное противостояние в Каса-де-Кампо зашло в тупик, превратилось в траншейную войну, как на Западном фронте во время Первой мировой. Но все говорили, что весной Франко возобновит наступление, может быть где-то на открытом месте к югу от города. Жертв все равно было предостаточно. Барбара каждый день видела раненых, которых привозили с фронта, они лежали с бледными лицами в телегах или грузовиках. Настроение жителей города менялось, осенний боевой дух сменялся подавленностью. Многого не хватало, люди имели болезненный вид, страдали от фурункулов и обморожений. Барбара чувствовала себя виноватой, что получает в Красном Кресте лучший паек, который делит с Берни. Счастье перемежалось со страхом потерять его и злостью на то, что он явился, изменил ее жизнь и готов уйти в любой момент. Иногда эта злость превращалась в отчаянную, гнетущую усталость.

Через два дня они шли из квартиры Барбары к конторе, где она работала. День стоял ясный и холодный, солнце только-только встало, тротуар серебрился от инея. Очереди за пайками выстраивались в семь утра, женщины в черном уже ждали у пунктов выдачи на Калле Майор.

Вдруг они замолкли и устремили взоры вдоль улицы. Барбара увидела две конные повозки. Когда они проезжали мимо, пахнуло свежей краской, на телегах стояли маленькие белые гробы для детей — покойников с незапятнанными душами. Католический обычай сохранялся. Женщины молча и без всякого выражения смотрели на повозки. Одна перекрестилась и заплакала.

— Люди на грани, — сказала Барбара. — Они больше не выдержат. Повсюду смерть!

Она тоже залилась слезами прямо на улице. Берни обнял ее одной рукой, но Барбара скинула ее с себя:

— Я вижу в гробу тебя! Тебя!

Он взял ее за плечи, отстранил от себя на расстояние вытянутой руки и посмотрел в глаза:

— Если Франко возьмет Мадрид, тут начнется резня. Я их не брошу. Нет!

Наступило Рождество. Они съели жирную тушеную баранину в квартире Барбары, потом поднялись в спальню, лежали в обнимку и разговаривали.

— Не такого Рождества я ждала, — сказала Барбара. — Думала, буду в Бирмингеме, пойду с мамой и папой к сестре. Через пару дней мне всегда становится неспокойно и хочется расстаться с ними.

Берни прижал ее к себе:

— Как им удалось заставить тебя так плохо о себе думать?

— Не знаю. Как-то само получилось.

— Ты, наверное, злишься на них.

— Они никогда не понимали, почему я пошла работать в Красный Крест. — Барбара провела пальцем по груди Берни. — Им больше хотелось бы видеть меня замужем, с детьми, как Кэрол.

— Ты хочешь детей?

— Только когда закончится война.

Берни раскуривал для них обоих сигареты, возился с ними в темноте. Его подсвеченное красным лицо было серьезно.

— Я разочаровал своих родителей. Они считают, я пустил по ветру все, чему научил меня Руквуд. Лучше бы я вообще не выигрывал эту чертову стипендию!

— Школа тебе что-нибудь дала?

Берни горько рассмеялся:

— Как говорил Калибан, «меня там обучали языкам, так что теперь я умею сквернословить».

Барбара положила ладонь ему на сердце и почувствовала легкое биение — тук-тук.

— Может, это нас и свело. Два разочарования. — Она помолчала. — Ты веришь в судьбу, Берни?

— Нет. В историческую предопределенность.

— А в чем разница?

— На предопределенность можно повлиять, помешать ей или поторопить. А судьбу никак не изменишь.

— Я хотела бы, чтобы моя предопределенность была с тобой.

Она почувствовала, как его грудь резко поднялась и опустилась.

— Барбара?

— Что?

— Ты знаешь, что я уже почти здоров. Через пару недель меня отправят в новый тренировочный лагерь в Альбасете. Вчера мне об этом сказали.

— О боже!

Сердце у нее упало.

— Прости. Я ждал подходящего момента, но его не было… и быть не могло.

— Да.

— Думаю, раньше мне было безразлично, жить или умереть, но теперь все иначе. Теперь, когда я возвращаюсь на фронт.

Две недели после отъезда Берни Барбара на получала никаких вестей. Она ходила на работу и кое-как проводила там день, но когда возвращалась в квартиру и его там не было, казалось, тишина разносилась по дому эхом, будто Берни уже мертв.

В первую неделю февраля пришла новость, что фашисты двинулись в наступление к югу от Мадрида. Они стремились окружить столицу и полностью отрезать ее от мира, но их остановили у реки Харамы. Радио и газеты рассказывали о героической обороне, наступление Франко захлебнулось, не успев начаться. Интербригады особенно отличались в сражениях. Говорили о больших потерях.

Каждое утро перед работой Барбара ходила в штаб армии на Пуэрта-дель-Соль. Сперва к ней отнеслись с подозрением, но, когда она появилась на второй день и на третий, стали добрее. Она бросила следить за собой, исхудала, под глазами появились темные круги, все видели ее душевную боль.

В штабе царил хаос, по коридорам бегали служащие в форме с бумагами в руках, повсюду звонили телефоны. Барбара надеялась, что кто-нибудь из них связан с фронтом и, может, какой-нибудь из звонков поступает из того места, где находится Берни. Она теперь все время мысленно делала это — проводила связь: то же солнце светит на них обоих, та же луна, у меня в руках книга, которую он держал, я ем его вилкой…

Во вторую и третью недели февраля шли серьезные бои, однако новостей все не было. Письма тоже не приходили, но ей говорили, что сообщение с фронтом затруднено. К концу февраля боевые действия стихли, ситуация снова стала патовой. Барбара надеялась, что теперь-то новости начнут приходить.

И они пришли. В последний февральский день, холодный, когда еще только-только дохнуло весной, Барбара, как обычно, перед работой зашла в штаб армии, и на этот раз сотрудник в форме попросил ее обождать в соседней комнате. Она сразу поняла, что новости будут плохие. Барбара сидела в маленьком убогом кабинете со столом, пишущей машинкой и портретом Сталина на стене.

В голове промелькнула неуместная мысль: «Как ему удается содержать в порядке такие усищи?»

Дверь открылась, и вошел человек в форме капитана. В руке он держал лист бумаги, лицо у него было торжественное. Барбару обдало холодом, будто она провалилась под лед, в темную воду. Она не встала, чтобы пожать вошедшему руку.

— Мисс Клэр… Добрый день. Мне сказали, вы приходили сюда много раз.

— Да. За новостями. — Она сглотнула. — Он погиб?

Офицер поднял руку:

— Нам это доподлинно не известно. Но он в списке пропавших без вести, которых считают убитыми. Тринадцатого числа Британский батальон участвовал в тяжелом сражении.

— Пропавших без вести, которых считают убитыми, — ровным голосом повторила Барбара. — Я понимаю, что это значит. Вы просто не нашли тело.

Офицер не ответил, только кивнул:

— Они сражались великолепно. Два дня они сдерживали натиск фашистов. — Он помолчал. — Многих невозможно опознать.

Барбара почувствовала, что падает со стула. На полу она разрыдалась. Ей хотелось раздвинуть доски, чтобы добраться до земли, потому что в ней лежал Берни.

Глава 12

Обеденный зал отеля «Риц» был залит светом искрящихся люстр. Гарри занял место за длинным столом, зарезервированным для персонала посольства. Рядом с ним сидел Толхерст, по другую руку осторожно примостился на стуле Гоуч, пожилой мужчина, проводивший с ним инструктаж по протоколу. Он был лысым, с обвислыми седыми усами, обладал мягким голосом и носил монокль на длинном черном шнурке. Лацканы его вечернего костюма покрывала перхоть.

Воротничок рубашки — стойка с крылышками под галстук-бабочку — натирал Гарри шею, пока он осматривал стол: два десятка сотрудников посольства явились показать себя. Во главе стола сидели Хор с женой, леди Мод, невзрачной крупной женщиной. Место с другой стороны от Хора занял Хиллгарт, на его морской форме сияли медали.

Гарри отчитался перед ним о встрече с Сэнди, Толхерст тоже присутствовал. Хиллгарт порадовался прогрессу, особенно приглашению на обед, и заинтересовался Барбарой.

— Посмотрим, удастся ли вам разговорить его о бизнесе, — сказал Хиллгарт. — Вы не знаете, кто еще придет в гости?

— Нет, я не спрашивал. Не хотел показаться назойливым.

— Это правильно, — кивнул капитан. — А что насчет девушки, она может быть в курсе его планов?

— Я не знаю. — Гарри нахмурился.

— Вы были просто друзьями? — резко спросил Хиллгарт.

— Да, сэр. Мне бы не хотелось без особой надобности вовлекать ее в это дело. Но я понимаю, что может возникнуть такая необходимость, — добавил он. — Странно, что они сошлись. Сэнди не ладил с Берни.

— Я вот думаю, не стал ли он ухлестывать за девушкой, потому что она была подружкой его врага? — поинтересовался Толхерст.

— Не знаю, — покачал головой Гарри. — Когда я водился с Сэнди, он был еще мальчишкой. Теперь он совсем другой. Все в нем как будто напоказ. Кроме того, что он искренне мне обрадовался, это была не игра.

Гарри снова сдвинул брови.

— Воспользуйтесь этим. — Хиллгарт посмотрел на него очень серьезно. — То, что вы делаете, крайне важно. Его золотой бизнес вписывается в более крупную схему и связан с тем, как нам вести дела с режимом. Это много значит.

Гарри встретился взглядом с Хиллгартом:

— Я понимаю, сэр.

Официант положил перед ним меню, большое и белое. Выбор был как до войны. Гарри подумал, есть ли сейчас такая еда в лондонском «Рице»? Утром он получил письмо от Уилла. Кузена перевели на новую должность в провинцию, куда-то в Мидлендс. Мюриэль радовалась, что они уедут из-под бомбежек, хотя и переживала, как бы не ограбили пустующий дом. Новости с родины наполнили Гарри почти невыносимой ностальгией. Он со вздохом оторвался от меню, и его глаза округлились при виде четверых офицеров в серой форме, которые занимали места за столом немного в стороне среди хорошо одетых мадридцев. Их мгновенно опознали по резким голосам и отрывистой речи.

— Это фрицы, — тихо произнес Толхерст. — Военные советники. Люди из гестапо ходят в штатском.

Один из немцев поймал на себе взгляд Гарри, вскинул бровь и отвернулся.

— «Риц» теперь любимое место немцев и итальянцев. Вот почему сэр Сэм любит порой помахать здесь флагом. — Толхерст понизил голос: — Готовы к завтрашнему дню? К обеду с нашим другом?

— Да.

— Интересно, что известно его девушке?

Глаза Толхерста горели от любопытства.

— Откуда мне знать, Толли? — ответил Гарри.

Он посмотрел на стол. Сегодняшняя встреча в «Рице» имела свою подоплеку: их всех проинструктировали о необходимости вести себя весело, спокойно — демонстрировать, что их не тревожат перемены в кабинете министров. Все много пили, шутили и хохотали. Это напоминало обед в клубе регби. Секретари посольства, которых привели сюда для массовки, чувствовали себя не в своей тарелке.

Официанты в накрахмаленных белых кителях разносили еду и вино. Блюда были превосходные, лучше Гарри ничего не едал с момента приезда в Мадрид.

— Старые стандарты возвращаются, — произнес сбоку от него Гоуч.

«Интересно, сколько ему лет?» — подумал Гарри.

Говорили, он служил в посольстве со времен испано-американской войны, а она была сорок лет назад. Никто, очевидно, не знал об испанском протоколе больше, чем Гоуч.

— По крайней мере, в «Рице», судя по еде, — отозвался Гарри.

— О, как и в других местах. Заново открываются театры, к примеру оперный. Помню, старый король однажды говорил со мной. Он был очарователен. Легок в общении. — Гоуч вздохнул. — Думаю, генералиссимус с удовольствием пригласил бы его в страну, но Фаланга этого не допустит… Жалкие показушники! Вас обсыпали мукой в четверг, как я слышал?

— Да, обсыпали.

— Грязное отребье!.. У него габсбургская челюсть. Выступающая.

— Что?

— У короля Альфонсо. Совсем немного. Бремя королевского происхождения. Герцог Виндзорский был проездом в Мадриде, вы знаете, в июне. Когда сбежал из Франции. — Гоуч покачал головой. — Его буквально бегом провели через посольство и отправили в Лиссабон. Никакого официального приема, ничего. А ведь когда-то он был королем.

Гарри вновь обвел взглядом стол и подумал, какие выводы сделал бы из подобного осмотра Берни?

— О чем задумались? — спросил Толхерст.

Гарри повернулся к нему и тихо ответил:

— Иногда я чувствую себя как в Стране чудес. И не удивился бы, появись за столом белый кролик в костюме.

— О чем вы? — озадаченно спросил Толхерст.

Гарри рассмеялся:

— Они понятия не имеют, что там за жизнь. — Он кивнул в сторону окна. — Вы когда-нибудь замечали, Саймон, какое жалкое существование влачат люди в этом городе?

Толхерст задумчиво сдвинул брови. Сквозь гомон разговора Гарри уловил резкий голос посла:

— Эти специальные операции — полное безумие. Я слышал, высланные из страны испанские республиканцы обучают британских солдат вести политические войны. Проклятые коммунисты!

— Поджигатели Европы, — отозвался Хиллгарт.

— О да, это типичная фраза Уинстона. Красивые слова. — Резкий голос Хора звучал на повышенных тонах. — Я знаю, каковы красные, я был в России, когда отрекся царь.

Хиллгарт понизил голос, но Гарри услышал его:

— Все верно, Сэм. Я с тобой согласен. Сейчас не время для таких разговоров.

Толхерст вышел из задумчивости.

— Полагаю, я к этому привык, — заметил он. — К бедности. На Кубе было то же самое.

— Я не могу к этому привыкнуть, — сказал Гарри.

— Бывали когда-нибудь на бое быков? — немного подумав, спросил Толхерст.

— Однажды, в тридцать первом. Не понравилось. А что?

— Когда я пошел в первый раз, меня затошнило: вся эта кровь, когда протыкают быка копьем, испуганное выражение на морде чертовой твари, когда после корриды голову приносят в ресторан. Но я поневоле ходил — это была часть дипломатической жизни. Во второй раз было уже не так плохо. Я подумал, черт с ним, это же всего лишь животное, а в третий уже начал оценивать ловкость и отвагу матадора. Приходится закрывать глаза на плохие стороны жизни в стране, где служишь дипломатом, понимаете?

«Или шпионом», — подумал Гарри и провел вилкой линию по белой скатерти.

— Разве не с этого все начинается? Мы заглушаем свои чувства в желании защититься, перестаем замечать жестокость и страдания.

— Полагаю, если постоянно думать обо всем, что есть печального на свете, можно начать представлять, что это происходит с тобой. Иногда у меня так бывает. — Толхерст вымученно рассмеялся.

Гарри обвел взглядом стол, увидел натянутые улыбки, услышал резкий, неестественный смех и сказал:

— Похоже, вы не одиноки.

Человек, сидевший с другой стороны от Толхерста, схватил его за руку и зашептал на ухо про двух клерков, которых застали вместе в архиве. Толхерст с облегчением отвернулся от Гарри, чтобы выслушать сплетню.

— Джулиан — гомик? Я в это не верю.

— Отличная лососина, — заметил Гарри, обратившись к Гоучу.

— Очень хорошая.

— Что? — переспросил Гарри.

Когда люди вокруг разговаривали, тугоухость создавала ему проблемы. На мгновение он потерял нить беседы.

— Я сказал, она очень хорошая, — повторил Гоуч. — Очень хорошая.

— Вы давно на дипломатической службе, сэр, — заговорил Гарри, подавшись вперед. — Позавчера я уловил фразу «рыцари Святого Георгия». Не знаете, что это? Я подумал, может, какой-то посольский жаргон?

Гоуч поправил монокль, нахмурился:

— Едва ли, Бретт. Никогда такого не слышал. А где это сказали?

— Где-то в посольстве. Просто запомнилось.

Гоуч покачал головой:

— Простите, понятия не имею. — Он поглядел на Хора и добавил: — Хороший человек посол. Пусть он совершает ошибки, зато удержит Испанию от войны.

— Надеюсь, — отозвался Гарри, а потом спросил: — Если Испания останется в стороне и мы победим, что будет здесь после?

Гоуч усмехнулся:

— Давайте сперва победим. — Он мгновение подумал. — Хотя, если Франко не вступит в войну и будет держать фашистский элемент в правительстве под контролем, у нас появится повод для благодарности.

— Вы считаете, в душе он монархист?

— О, я в этом уверен. Если внимательно проанализировать его речи, станет очевидно, что он чтит испанские традиции, старые ценности.

— А как насчет людей?

— Им всегда нужна твердая рука, — пожал плечами Гоуч.

Старик склонил голову набок, потом уткнулся в свою тарелку. С другого конца стола донесся взрыв смеха, которому вторил гогот немцев, пытавшихся перекричать англичан.

Глава 13

Во вторник Барбара вновь отправилась на встречу с Луисом. День стоял ясный и тихий, с деревьев опадали листья. Барбара шла пешком, так как движение по проспекту Кастельяна перекрыли. Ожидалось, что там проедет рейхсканцлер Гиммлер на встречу с генералиссимусом в Королевском дворце.

Ей пришлось переходить проспект. На каждом здании висели флаги со свастикой, они же трепыхались на растяжках поперек дороги; алые знамена с корявыми крестами смотрелись броско на фоне серых домов. Вдоль проезжей части на равных расстояниях друг от друга стояли гвардейцы, некоторые держали в руках пистолеты-пулеметы. Рядом на тротуаре выстроились отряды юношеской Фаланги, у всех в руках флажки со свастикой. Барбара поспешила перебежать на другую сторону и скрылась в лабиринте улиц, ведущих к Сентро.

Она подходила к кафе, и сердце ее колотилось. Луис уже был на месте, Барбара увидела его сквозь окно. Он с мрачным видом сидел за тем же столиком и вертел в руках чашечку с кофе. Она снова отметила про себя, каким он выглядел усталым и потрепанным: тот же заношенный пиджак, на ногах дешевые alpargatas — тряпичные туфли на веревочной подошве. Барбара набрала в грудь воздуха и вошла. Хозяйка кивнула ей из-под портрета Франко. Как же Барбаре хотелось скрыться куда-нибудь от его холодного взгляда; теперь Франко взирал на нее отовсюду, даже с почтовых марок.

Луис встал с улыбкой облегчения на лице:

— Señora… Buenos días[35]. Я боялся, вы не придете!

Барбара позволила угостить себя дрянным кофе, закурила, но на этот раз не предложила сигарету своему визави. Она глубоко затянулась и заглянула ему в глаза:

— Сеньор Луис, прежде чем начнем обсуждать наше дело, я хотела бы кое о чем вас спросить.

— Конечно.

— В прошлый раз вы сказали, что уволились из армии весной.

— Это верно, да. — Он выглядел озадаченным.

— Но, кроме того, вы сказали, что провели там две зимы. Как такое возможно, если Куэнка была в руках красных до сдачи в прошлом году?

Луис тяжело сглотнул, потом на его лице появилась печальная улыбка.

— Сеньора, я сказал, что провел две зимы на Месете, а не в Куэнке. В первую зиму я был в другой ее части, служил в Теруэле. Вам знакомо это название?

— Да, конечно.

Там произошло одно из самых жестоких сражений той войны. Барбара пыталась вспомнить, какие именно слова сказал тогда Луис.

— От Теруэля до Куэнки больше ста километров, но это все та же Месета. Высоко и холодно. Во время сражения людей с обморожениями приходилось выносить из траншей, чтобы им ампутировали ступни. — Теперь он говорил почти злобно.

— Я понимаю, — тяжело вздохнула Барбара.

— Вы испугались, что я вас обманываю? — прямо спросил Луис.

— Мне нужна уверенность, сеньор Луис. Я сильно рискую. Нужна уверенность во всем.

Он медленно кивнул:

— Хорошо. Я понимаю. Да, это правильно, что вы осторожны. — Луис развел руками. — Спрашивайте меня обо всем в любой момент.

— Спасибо.

Она закурила еще одну сигарету.

— В выходные я съездил в Куэнку, — сказал Луис, — как и обещал.

Барбара кивнула и снова посмотрела ему в глаза, но ничего в них не прочла.

— Я остановился в городе, и Августин пришел ко мне. Он подтвердил, что в лагере находится заключенный по имени Бернард Пайпер. Он там с самого начала.

Барбара опустила голову, чтобы Луис не заметил, какое воздействие оказало на нее упоминание имени Берни. Нужно сохранять спокойствие. По своей работе с беженцами она знала, как отчаянно люди цепляются за малейшую надежду.

Подняв глаза, Барбара твердо взглянула на Луиса:

— Вы понимаете, сеньор, мне нужны доказательства. Пусть ваш брат расскажет о нем больше. Какие-то вещи, которые я не сообщала ни вам, ни Маркби, которых вы не можете знать. Не то, что у него светлые волосы, например, — это видно по фотографии.

Луис откинулся на спинку стула и выпятил губы.

— Это не безосновательное требование, — добавила Барбара. — Тысячи членов интербригад погибли на войне, вы знаете, как мало было шансов выжить. Мне нужны доказательства для дальнейших шагов.

— А я беден и могу все выдумать. Да, сеньора, это не безосновательно. В таком мире мы живем. — Луис на мгновение задумался. — Значит, мне нужно выспросить у Августина все подробности об этом человеке и передать их вам?

— Да.

— Вы говорили с сеньором Маркби?

— Нет.

Она пыталась, но его все не было.

Луис подался вперед. Теперь он выглядел напряженным, тер лоб рукой.

— Я снова поеду в Куэнку к брату, хотя нельзя частить, могут возникнуть подозрения. Думаю, я могу сказать, что нашей матери стало хуже. Она нездорова. — Луис поднял взгляд. — Но время не ждет, сеньора Клэр. Если хотите, чтобы мы что-то сделали. Знаете, какие ходят слухи. Если Испания вступит в войну, вам придется уехать. Вашего бригадира, если он был коммунистом, могут выдать немцам. Так было во Франции.

Это правда, однако Барбара подумала, уж не пытается ли Луис запугать ее, чтобы поторопить?

— Чтобы вы что-то сделали, то есть… — Барбара понизила голос. — Организовали побег?

Сердце у нее тяжело забилось.

— Августин считает, это можно устроить, — кивнул Луис. — Но очень рискованно.

— Как? — спросила Барбара. — Как это можно устроить?

Он нагнулся вперед и тихо проговорил:

— Давайте я объясню вам, как работает лагерь. Он окружен колючей проволокой. По углам стоят сторожевые башни с пулеметами. — (Барбара невольно вздрогнула.) — Извините, сеньора, но я должен вам объяснить.

— Понимаю. Продолжайте.

— Заключенному невозможно самому выбраться из лагеря, но каждый день приходят разнарядки — на ремонт дороги, укладку труб, на работы в горных каменоломнях. Пайпера некоторое время отправляли в каменоломни. Если Августину удастся получить назначение на охрану заключенных, которые там трудятся, возможно, он поможет вашему другу сбежать. Или найдет предлог, чтобы сопровождать Пайпера куда-нибудь, а тот изобразит, что напал на охранника, и улизнет. — Луис нахмурился. — Пока у нас такой план.

Барбара кивнула. Вариант казался действенным.

— Другого мы ничего не можем придумать. Но когда побег обнаружат, Августина станут допрашивать. Если всплывет правда, его расстреляют. Он соглашается только ради денег. — Луис посмотрел на Барбару очень серьезно. — Поговорим начистоту.

Она снова кивнула и постаралась дышать глубоко и ровно, чтобы незаметно для Луиса унять сердцебиение.

— Контракт у Августина заканчивается весной, и он не хочет его продлевать. Некоторым нравится эта работа, но Августину нет. Он занимается ею, только чтобы поддерживать нашу мать в Севилье.

— Так сколько?

— Две тысячи песет.

— Это много, — сказала Барбара, хотя боялась, что прозвучит более крупная сумма.

— Августину придется рисковать жизнью.

— Если я соглашусь, мне придется выписать деньги из Англии. Это будет непросто, учитывая ограничения на обмен валюты. — Она сделала глубокий вдох. — Но если вы убедите меня, что в лагере именно Берни, тогда посмотрим.

— Сперва нужно договориться о деньгах, сеньора.

— Нет. Сперва мне нужны доказательства. — Она затянулась и посмотрела на него сквозь облако дыма. — Снова съездить в Куэнку не будет слишком опасно. Я дам вам денег на дорогу.

«А потом, — подумала она, — увидимся ли мы опять?»

Луис мгновение колебался, затем кивнул. Барбара про себя возблагодарила Господа за годы переговоров с коррумпированными чиновниками. Луис с усталым видом откинулся на спинку стула. Барбара подумала, что он меньше ее привычен к таким делам.

— Августин сказал что-нибудь про Берни? Как он там? — Голос дрогнул на его имени.

— Хорошо. Но зимы заключенным даются тяжело. — Луис серьезно посмотрел на нее. — Если все получится, думаю, вам придется приехать в Куэнку и забрать его в Мадрид, в британское посольство. У вас есть машина?

— Да. Да, я смогу все устроить.

Луис оценивающе смотрел на Барбару:

— Ваш муж… он ведь ничего не знает?

— Нет. — Барбара подняла голову. — Я просто хочу спасти Берни, привезти в британское посольство, чтобы его отправили домой.

— Хорошо. — Луис тяжело вздохнул.

Барбара раскурила очередную сигарету и предложила ему пачку.

— Когда мы встретимся снова? — спросила она. — На следующей неделе?

— В то же время. — Он опять замялся. — Мне нужны деньги на дорогу.

Они вышли на улицу, чтобы передать проездные. Взяв у Барбары конверт, Луис горько усмехнулся:

— Раньше испанцы были гордым народом. А теперь что?..

Он развернулся, быстро пошел вверх по улице, худой, оборванный, и скрылся вдали.

На обратном пути Барбаре попалось больше перекрытых улиц, пришлось идти по Фернандо-дель-Санто, мимо британского посольства. Она окинула взглядом здание. Гарри Бретт, вероятно, где-то там. Вечером она увидит его — Гарри, друга Берни.

В конце улицы гвардейцы разворачивали пешеходов перед проспектом Кастельяна.

— Простите, сеньора, — сказал один. — Здесь никому нельзя переходить в ближайший час. Из соображений безопасности.

Она кивнула и отошла. Собралась небольшая толпа. Где-то выше по улице раздавались приветственные крики юнцов, а потом черный «мерседес» в сопровождении эскорта солдат на мотоциклах медленно проехал мимо. На капоте трепыхался флажок со свастикой. В глубине салона Барбара разглядела черную форму и фуражку, на фоне которых бледное толстое лицо казалось бесплотным. Солнце блеснуло на стеклах очков пассажира. Барбаре показалось, что Генрих Гиммлер повернул голову и секунду смотрел на нее. Затем машина уехала, следом за ней заметались по асфальту опавшие листья. Вновь раздались ликующие крики юных фалангистов. Барбара поежилась и отвернулась.

Глава 14

Сквозь опустившийся на город туман проглядывали нацистские флаги, висевшие на зданиях. Октябрь близился к концу, и вечерами стало холодно. Гарри шел по проспекту Кастельяна, в шляпе и пальто. Он направлялся к остановке трамвая, чтобы поехать в Виго на ужин с Сэнди и Барбарой.

Днем они с Толхерстом немного поговорили о Барбаре.

— Маленькая неожиданность, — сказал Толхерст. — Мы, видишь ли, не знали, где он живет. Наш информатор сказал, что у него есть девушка, но мы думали, это какая-нибудь испанская шлюха.

— Хотелось бы мне знать, как она оказалась рядом с Сэнди. — Гарри покачал головой. — Но она была очень плоха, когда я встретился с ней в тридцать седьмом. Потом я писал ей, но она не ответила или не получила моих писем.

— Она ведь не занималась политикой? Идеи друга из красных не сказались на ней?

— Нет. Она сотрудничала с Красным Крестом. Очень практичная и разумная девушка. Не знаю, что она теперь думает о режиме.

Вечером все прояснится. Продолжая путь, Гарри вдруг ощутил усталость от мысли о своей задаче. Но он сам на это согласился из идейных соображений, так что теперь нужно идти вперед.

Он услышал за спиной шаги, звук был слабый, его как будто заглушал туман. Черт, снова шпик! Все выходные этого парня было не видно, но вот он опять сел ему на хвост. Гарри быстро свернул налево, потом направо. Увидел открытую дверь в подъезд, консьерж куда-то отлучился. Дом для среднего класса, ухоженный, пахнет каким-то моющим средством. Гарри вошел, встал за дверью и осторожно выглянул. Он услышал шаги — легкий топоток и хруст палой листвы. Через мгновение появился парень, который следил за ним, остановился посреди пустой улицы, посмотрел взад-вперед, нахмурил бледный лоб. Гарри быстро отдернул голову и услышал, как шаги удаляются в том направлении, откуда пришли. Подождав несколько минут, Гарри вышел на улицу. Там никого не было, кроме женщины в меховом пальто, выгуливавшей собаку. Она подозрительно взглянула на него. Покачав головой, Гарри пошел обратно. Его преследователь действительно был совсем никуда не годен.

Шпик не испугал Гарри, а вот когда полчаса спустя он подходил по дорожке к дому Сэнди, его охватил страх и на мгновение закружилась голова, как с ним иногда бывало. Он не рассказал Сэнди о приступах паники, которые преследовали его после Дюнкерка, хотя шпионы уверяли, что это не повредит. Вероятно, не рассказал из гордости.

Дом Сэнди оказался просторной виллой, окруженной большим садом. Гарри на мгновение остановился на лестнице, собираясь с духом, потом глубоко вдохнул и нажал на звонок. Дверь открыла молодая горничная, миловидная, но немного угрюмая. Девушка провела гостя через холл, где на столиках стояли китайские фарфоровые вазы, в большой салон. Здесь горел огонь в камине. Все было удобное и дорогое.

Навстречу вышел Сэнди, крепко пожал ему руку. Костюм безупречен, напомаженные волосы гладко зачесаны назад.

— Гарри, замечательно, что ты пришел. А вот и Барбара, ты ее, конечно, знаешь.

Она стояла у камина, курила, держа в другой руке бокал вина, и выглядела совершенно иначе — старые кофты и неприбранные волосы сменились дорогим шелковым платьем, которое подчеркивало ее светлую кожу и фигуру; лицо похудело, аккуратный, неброский макияж оттенял высокие скулы и яркие зеленые глаза; длинные, тщательно причесанные волосы вились на концах. Только очки остались те же. Несмотря на перемены и усталый, напряженный вид, Барбара тепло улыбнулась, пожимая ему руку:

— Гарри, как поживаете?

— Хорошо. Вы сильно изменились.

— Никогда не забуду вашей доброты. Тогда, три года назад, я была в ужасном состоянии.

— Я сделал лишь то, что мог, — сказал Гарри. — Время было суровое.

— Сэнди говорит, вы писали мне. Весьма сожалею, но я не получала писем. Красный Крест перевел меня в Бургос. Мне нужно было уехать из Мадрида после… — Она сделала неопределенный жест рукой.

— Да. Я писал вам в Мадрид. Наверное, письма не пересылали за линию фронта.

— Это моя вина, — сказала Барбара. — Нужно было попытаться не терять контакта.

— Я часто думал, как вы. Слышал, вы больше не работаете в Красном Кресте?

— Нет, я ушла после встречи с Сэнди. Мне на самом деле пришлось. Я была не в состоянии выполнять свои обязанности. Но скоро, наверное, займусь волонтерской работой с сиротами.

Гарри, улыбаясь, покачал головой:

— И вы встретились с Сэнди. Это удивительно.

— Да. Он вернул меня к жизни.

Сэнди подошел к ней, обнял за плечи и слегка прижал к себе, будто беря под защиту. Гарри показалось, что Барбара едва заметно поморщилась.

— А вы, Гарри? Как ваши дела? — спросила она. — Сэнди говорил, вы были в Дюнкерке.

— Да. Сейчас со мной все в порядке. Только немного глуховат.

— Что дома? Родные шлют мне письма, но не сообщают, как переносят тяготы. В испанских газетах пишут, что ситуация довольно сложная.

— Люди справляются. Битва за Британию подняла всем дух.

— Это хорошо. Находясь вдали от дома, я не сильно беспокоилась, пока шла Сидячая война[36], но когда начались бомбардировки… Надеюсь, вы слышали в посольстве, как обстоят дела. Здесь все газеты подвергают цензуре.

— Они цензурируют даже репортажи о показах мод в «Дейли мейл», — засмеялся Сэнди. — Если им вздумается, что вырезы у платьев слишком глубокие, и на них наложат черную полосу.

— Ну что ж, ситуация сложная, но не такая, как рисуют местные газеты. Все очень воодушевлены благодаря Черчиллю, — сказал Гарри.

— Выпей вина, — предложил Сэнди. — Есть будем позже, когда придут остальные. Слушайте, может, вы как-нибудь встретитесь днем и подольше поговорите об Англии? Это пойдет Барбаре на пользу.

— Да, да, пожалуй, — подхватила Барбара.

Она согласно кивнула, но Гарри уловил оттенок неохоты в ее голосе.

— Было бы хорошо. — Гарри повернулся к Сэнди. — А ты сам чем сейчас занимаешься? В тот раз так и не сказал.

Форсайт широко улыбнулся:

— О, я запустил пальцы сразу в несколько пирогов.

— Сэнди поднялся, — улыбнулся Гарри Барбаре.

— Да, поднялся.

Казалось, ей было скучно это обсуждать. Гарри обрадовался: если она ничего не знает, то и сказать ей будет нечего.

— Я сейчас в основном занимаюсь проектами, которые поддерживает правительство, — пояснил Сэнди. — Добычей полезных ископаемых. Все пока очень неясно, идут изыскательские работы. Хотя их тоже нужно организовать.

— Горное дело? — уточнил Гарри.

Наверняка речь о золоте. Кажется, ему повезло. Сердце застучало.

«Осторожно, не нужно спешить», — подумал он.

— Помню, в школе ты хотел стать палеонтологом. Открывать тайны земли — так ты говорил.

— О, теперь я занимаюсь не динозаврами, — рассмеялся Сэнди.

Звякнул дверной звонок.

— Простите, я должен встретить Себастьяна и Дженни.

Он вышел. Барбара немного помолчала, потом неуверенно улыбнулась:

— Приятно снова вас увидеть.

— И вас. Красивый дом.

— Да. Можно сказать, я встала на ноги. — Барбара замолчала и вдруг быстро спросила: — Как по-вашему, Франко вступит в войну?

— Никто не знает. Слухи ходят разные. Если это произойдет, то внезапно.

Сэнди ввел в гостиную хорошо одетую пару, и они прервали разговор. Мужчине было за тридцать, невысокий, худощавый, этакий южный красавец в испанском стиле, одет в форму Фаланги — темно-синюю рубашку. Женщина выглядела моложе, тоже весьма привлекательная, со светлыми волосами и мягким округлым лицом, на котором было весьма высокомерное выражение.

— Гарри, позволь представить тебе Себастьяна де Саласа, моего коллегу, — сказал Сэнди по-испански. — Себастьян, это Гарри Бретт.

Испанец пожал руку Гарри:

— Очень рад, сеньор. В Мадриде совсем мало англичан. — Он повернулся к своей спутнице. — Дженни редко удается пообщаться с соотечественниками.

— Привет всем! — воскликнула Дженни.

Голос женщины прозвенел как хрусталь, взгляд был твердый, оценивающий. Она повернулась к Барбаре с холодной вежливой улыбкой:

— Привет, Бабс, милое платье.

— Хочешь вина? — Тон Барбары был в равной мере холодным.

— Я бы предпочла джин с тоником. Весь день проторчала в гольф-клубе.

— Пойдемте, — бодро произнес Сэнди, обращаясь ко всем, — дадим ногам отдых.

Они расселись по удобным креслам.

— Чем вы занимаетесь, Гарри? — живо спросила Дженни.

— Я переводчик в посольстве.

— Встречались с кем-нибудь интересным?

— Только с младшим министром.

— Дженни из Хонов, — сказал Сэнди. — Себастьян тоже аристократ.

— Не слишком знатный, — смущенно рассмеялся испанец. — У нас маленький замок в Эстремадуре, но он разрушается.

— Не сносите его, Себастьян, — сказала Дженни. — Я кузина лорда Редсдейла. Знаете его?

— Нет, — ответил Гарри, сдерживая смех: она вела себя нелепо.

Дженни взяла протянутый Барбарой бокал:

— Говорю спасибо. Мм… как приятно. — Она прильнула к Себастьяну.

— Давно вы в Мадриде, сеньор Бретт? — спросил тот.

— Чуть больше недели.

— И как вам Испания?

— Похоже, Гражданская война… многое изменила.

— Да. — Де Салас печально кивнул. — Во время войны многое разрушили, а теперь еще случился неурожай. Люди страдают. Но мы стараемся сделать жизнь лучше. Дорога трудна, но нужно с чего-то начинать.

— Себастьян — член Фаланги, как вы видите, — сказал Сэнди.

Его тон был нейтральным, но он с озорством посмотрел на Гарри. Де Салас улыбнулся, и Гарри улыбнулся в ответ. Сэнди положил ладонь на руку Барбары:

— Бабс, будь добра, посмотри, как там дела у Пилар.

Она кивнула и вышла.

«Послушная домохозяйка», — подумал Гарри.

Его это почему-то задело.

— Сеньор Бретт, — сказал де Салас, — могу я вас кое о чем спросить? Только, боюсь, многие англичане не понимают Фалангу.

— Часто бывает нелегко разобраться в политике других стран, — осторожно ответил Гарри, он не забыл горланившую вокруг посольской машины толпу и обмочившегося юнца.

— В Англии у вас демократия? И за нее вы сражаетесь, за вашу систему.

— Да, — ответил Гарри.

А про себя подумал: «Боже, он попал в самую точку!»

— Прошу вас, не обижайтесь, — улыбнулся де Салас.

— Нет, конечно.

— Демократия хорошо проявила себя в Англии и Америке, но она работает не везде. В Испанию при Республике демократия принесла хаос и кровопролитие. — Он горько усмехнулся. — Не все страны подходят для демократических свобод, некоторые разрывает на части. Иногда оказывается, что авторитарный путь — единственно возможный.

Гарри кивнул, вспоминая совет по возможности избегать разговоров о политике.

— Я это понимаю. Только, полагаю, можно задаться вопросом: кто призывает правителей к ответу?

— О сеньор, это делает народ, — со смехом развел руками Себастьян. — А народ представлен одной партией. В этом красота нашей системы. Послушайте, вам известно, почему Фаланга носит синие рубашки?

— Не говорите, будто оттого, что все остальные цвета разобраны, — с улыбкой вставил Сэнди.

— Потому что синий — цвет рабочих комбинезонов. Мы представляем всех в Испании. Фаланга — это срединный путь между социализмом и капитализмом. В Италии такой подход сработал. Мы понимаем, как тяжела сейчас жизнь в Испании, но поступим по справедливости с каждым. Дайте срок. — Он произнес свою тираду с глубокой убежденностью и улыбнулся.

— Надеюсь, — отозвался Гарри и внимательно посмотрел на де Саласа: выражение его лица было открытое и искреннее.

«Он действительно верит в свои слова», — подумал Гарри.

— Можно идти, — вернувшись, сказала Барбара.

Сэнди встал между Гарри и Себастьяном и положил руки им на плечи:

— Продолжим этот разговор в другой раз. А сейчас давайте сменим тему… э-э-э… из уважения к дамам.

Он одарил их отеческой улыбкой, и Гарри в очередной раз удивился, отчего Сэнди стал выглядеть настолько старше своих лет. Бывший приятель и раньше вызывал у него жалость, но сейчас стал казаться слегка отталкивающим.

В столовой были накрыты холодные закуски. Все наполнили себе тарелки и сели за дубовый стол. Сэнди откупорил новую бутылку вина. Дженни принесла с собой джин.

— Сэнди, нужно было пригласить какую-нибудь сеньориту для сеньора Бретта, — сказал де Салас.

— Да, Сэнди, у нас не хватает одного человека, — согласилась Дженни. — Форма нарушена.

— Не было времени.

— Ничего, — вмешался Гарри, — я познакомлюсь со множеством сеньорит в четверг. Меня ждет первый испанский прием.

— И где же? — спросил Себастьян.

— В доме генерала Маэстре. Его дочери исполняется восемнадцать.

Де Салас взглянул на Гарри с новым интересом:

— Маэстре?

— Да. Я переводил на его встрече с одним нашим дипломатом.

— Нет, Себастьян, сегодня никаких разговоров о делах! — вдруг резко оборвал их Сэнди.

Де Салас кивнул и повернулся к Барбаре:

— А как ваши планы работать с сиротами, сеньора? Маркиза помогла?

— Да, спасибо. Она собирается как-то все устроить.

— Прекрасно. Вас радует, что вы снова будете медсестрой?

— Мне хочется быть полезной. Я чувствую, что это мой долг, правда.

— Дженни — медсестра, как и Барбара, — сказал де Салас Гарри. — Я познакомился с ней во время войны, когда она пришла помочь.

— Что? — Дженни подняла голову, лицо у нее раскраснелось, и Гарри понял, что она пьяна. — Я не расслышала. Почему я как Барбара?

— Я говорил, что ты была медсестрой.

— О да! Да! — Она засмеялась. — Хотя я не настоящая медсестра. Никогда этому не училась. Но как только пришла, меня сразу поставили помогать в операционной. После битвы при Хараме. Хорошо, что я не брезглива.

Барбара склонилась над тарелкой. Сэнди заботливо взглянул на нее и сказал:

— Гарри, попробуй это отличное красное. Пришлось выложить за него уйму денег. Просто жуть!

— Надеюсь, у посольства есть свои каналы снабжения. — Де Салас улыбнулся Гарри.

— Мы получаем пайки. Они неплохие.

Себастьян кивнул:

— Правда, что в Англии сейчас трудности? Продукты по карточкам?

— Да. Но всем хватает.

— Вот как? Здесь пишут другое. — Испанец подался вперед, искренне заинтересованный. — Но скажите, пожалуйста, почему вы все еще воюете? Вы проиграли во Франции, разве не лучше сдаться?

Гарри не готов был оставить это без ответа. Он взглянул на Барбару.

— Так думают все испанцы, — сказала она.

— Гитлер предложил вам мир, — наседал Себастьян. — В Испании столько погибших. Мне хотелось бы, чтобы смертоубийство в Европе прекратилось.

— В его словах есть смысл, — подался вперед Сэнди. — Лучше бы Англия сдалась, пока ей предлагают хорошие условия. Это не отсутствие патриотизма с моей стороны, Гарри, я просто хочу, чтобы моя страна соблюдала свои интересы. Я не был дома почти четыре года, и иногда с расстояния ситуация видится яснее. К тому же Англия не может победить.

— Люди настроены решительно.

— Защищать демократию? — Де Салас печально улыбнулся.

— Да.

— Предположим, Гитлер позволит нам сохранить демократию, — принялся рассуждать Сэнди. — В обмен на выход из войны.

— Гитлер не слишком преуспел в вопросах сохранения демократии, — заметил Гарри, вдруг разозлившись.

Он-то на самом деле бился с немцами, пока Сэнди сидел здесь и делал деньги. Сэнди, может, и возил людей по полям былых сражений, но Гарри побывал на поле боя.

— В Англии с демократией так себе, насколько я слышала, — громко встряла в разговор Дженни. — Освальда Мосли[37] посадили в тюрьму только за то, что он возглавил не ту партию.

Барбара бросила на нее злой взгляд.

— Кажется, мы немного разгорячились, — кашлянув, сказал де Салас.

Вечеринка не затянулась. Вскоре де Салас сказал, что им пора, и увел спотыкающуюся Дженни.

— Не приглашай ее больше, прошу тебя, Сэнди! — взмолилась Барбара, когда они ушли.

Тот, раскуривая сигару, вскинул брови и посмотрел на Гарри:

— Дженни всю Гражданскую работала медсестрой, а до того была довольно буйной. Сбежала из частной школы. Кажется, не может привыкнуть к этому миру, все время напивается. Себастьян подумывает расстаться с ней.

— Она противная, — сказала Барбара и повернулась к Гарри. — Простите, я сегодня не слишком дружелюбна.

— Дон Себастьян, кажется, вполне культурный человек, — отозвался Гарри. — В своем роде.

— Да, — кивнул Сэнди. — Испанский фашизм отличается от нацизма, Гарри, тебе следует это запомнить. Они больше похожи на итальянцев. Я, например, занимаюсь кое-какой благотворительностью с беженцами-евреями. Приходится работать по-тихому, так как испанцы боятся раздражать немцев, но власти закрывают глаза на эту деятельность. — Он улыбнулся. — Не обращай внимания на мои слова о сдаче Британии. Это была просто… болтовня. Здесь это важная тема, сам понимаешь. Они были бы счастливы, если бы война прекратилась, крови тут уже пролилось достаточно, как сказал Себастьян.

Барбара закурила.

— Я согласна, что здесь не подхватили идеи нацистов о расовой чистоте. Но националисты все равно жестоки.

— Я думал, ты согласна, что Франко наконец навел хоть какой-то порядок, — вскинул брови Сэнди.

Барбара пожала плечами:

— Может быть. Сэнди, я попрошу Пилар, чтобы она убрала со стола, а потом пойду к себе. Оставлю вас с вашими напитками. Извините, Гарри, я неважно себя чувствую. Ужасно разболелась голова. — Она слабо улыбнулась ему. — Я позвоню вам как-нибудь, и мы встретимся.

— Да, обязательно. Мне можно звонить в посольство. Позже на этой неделе.

— Может быть.

Гарри снова послышалось в ее голосе нежелание, и он задумался, чем оно вызвано.

Когда они остались одни, Сэнди налил им обоим виски и закурил сигару. Казалось, алкоголь совсем не действовал на него. Гарри пил медленно, чтобы сохранить ясную голову.

— С Барбарой все в порядке? — спросил он.

— О да, — небрежно махнул рукой Сэнди. — Просто устала и беспокоится о родных. Бомбардировки и все остальное. Слушай, когда она позвонит тебе, отведи ее пообедать в какое-нибудь приятное заведение. Она слишком много сидит здесь одна.

— Ладно.

— Забавное место — Испания, но здесь можно заработать. — Сэнди засмеялся. — Вероятно, тебе не стоит упоминать о знакомстве со мной на балу у дочери Маэстре. Правительство — это гнездо раздора, а фракция, с которой я работаю, не в ладу с фракцией Маэстре.

— О! — Гарри помолчал, а потом с невинным видом спросил: — Маэстре ведь монархист?

Сэнди смотрел на него сквозь сигарный дым и как будто что-то прикидывал.

— Да, это верно. Закоснелый человек. — Он серьезно взглянул на Гарри. — Кстати, помнишь, я упомянул в кафе, что, вероятно, покину Испанию?

— Да.

— Не говори Барбаре, ладно? Если и решу уехать, то не прямо сейчас. Я сообщу ей, когда придет время.

— Конечно. Я понял.

— Надо кое с чем здесь закончить. Сделать деньги. — Он улыбнулся. — Надеюсь, все твои средства надежно вложены?

Гарри замялся. Расчетливое выражение вернулось на лицо Сэнди.

— Да. Родители оставили мне небольшую сумму, и дядя вложил ее в ценные бумаги. Я оставил все, как сделал он. Слишком надежно, я иногда думаю.

Он неуверенно рассмеялся. Вообще Гарри не считал, что деньги в принципе можно как-то сохранить, но ему хотелось понять, куда клонит Сэнди.

— Деньги всегда могут заработать больше денег, если знаешь, куда их вложить.

— Пожалуй, соглашусь.

К разочарованию Гарри, Сэнди встал:

— Кстати, хочу тебе кое-что показать. Пойдем наверх.

Он привел Гарри в небольшой уютный кабинет, полный предметов искусства:

— Мое святилище. Прихожу сюда, чтобы спокойно поработать.

Гарри мельком глянул на стол, там лежали картонные папки и разные бумаги, но он не смог разглядеть, что это за документы.

— Взгляни сюда, — позвал Сэнди.

Он включил подсветку над статуэткой человека, кособоко сидящего на раненом коне, который тащится через пустыню.

— Думаю, это Дали. Ну разве не восхитительно?

— Тревожно, — произнес Гарри.

Бóльшая часть выставленных в комнате вещей были похожи — щекотали нервы: женская рука в кружевной манжете, изящно выполненная из серебра, японская ваза с необыкновенно ярким по цвету изображением кровавой батальной сцены.

— На Растро можно найти самые удивительные штуки, украденные красными из богатых домов во время войны. Вот то, что я хотел тебе показать.

Сэнди открыл ящик стола и достал поднос, полный окаменелостей и камней с застывшими в них костями странных созданий.

— Моя коллекция. Лучшие экземпляры. — Он указал на темный камень. — Помнишь?

— Боже, да. Аммонит.

— Я любил наши прогулки за окаменелостями. Как я уже говорил, это мое единственное хорошее воспоминание о Руквуде. — Он криво усмехнулся.

Тронутый, Гарри неожиданно для себя ощутил чувство вины за то, что делает.

— А теперь, — сказал Сэнди, — взгляни вот на это.

Он припал на одно колено и поднял крышку с длинной невысокой деревянной коробки, которая лежала у стола. Внутри находился большой плоский белый камень, на поверхности виднелись очертания костей длинной лапы с тремя пальцами, которые заканчивались изогнутыми когтями; средний был заметно длиннее остальных двух, с мужскую кисть.

— Нашел несколько месяцев назад в окрестностях Эстремадуры. Красиво, правда? Ранний меловой период, возраст больше ста миллионов лет.

Лицо Сэнди озарилось искренним изумленным восторгом, на мгновение он опять стал таким, каким был в школьные годы.

— Что это за вид?

— Вот это интересный вопрос. Думаю, может быть что-то новое. Когда вернусь домой, отвезу его в Музей естественной истории. Если он еще там будет. — Не отводя глаз от камня, Сэнди пробормотал: — Кстати, еще кое-что о Барбаре… Я сказал ей, что не был дружен с Пайпером, но не говорил, что мы вообще не ладили. Решил, так будет лучше.

— Я понимаю.

— Спасибо. — Сэнди стыдливо улыбнулся. — Я ненавидел эту школу.

— Знаю. Но теперь ты в порядке. — Гарри засмеялся. — Помнишь, перед отъездом ты сказал, что, кажется, у тебя такая судьба — быть плохим парнем?

— Да. — Сэнди хохотнул. — Я позволил этим ублюдкам себя унижать. Лучшую школу я прошел на скачках. Там я узнал, что можно самому создать свое будущее, быть тем, кем хочешь.

— Я и сам иногда задумываюсь.

— О чем?

— О… Не давал ли Руквуд искаженную картину мира. Приукрашенную.

— Как я сказал в кафе, — кивнул Сэнди, — будущее принадлежит людям, которые способны протянуть руки и ухватиться за жизнь. Прошлое не должно увлекать нас назад. И нет никакой судьбы.

Он пристально посмотрел на Гарри. Тот опустил взгляд на лапу динозавра и заметил, что пальцы у него подогнуты, будто эта тварь перед смертью собиралась нанести кому-то последний удар.

Глава 15

На следующее утро Хиллгарт выслушал доклад Гарри и остался доволен прогрессом. Он велел ему как можно скорее снова встретиться с Сэнди, постараться навести его на разговор о золоте и по возможности выжать информацию из Барбары, когда они увидятся.

В свой кабинет Гарри вернулся почти к обеду. Он переводил новую речь мэра Барселоны, но обнаружил, что ее забрали у него со стола, и пошел к Виверу.

— Пришлось отдать ее Карне, — апатично ответил тот на его вопрос. — Неизвестно, сколько времени вы провели бы с ищейками, а дело нужно было сделать. — Вивер вздохнул. — На сегодня можете быть свободны.

Гарри пошел домой пешком. Двое других переводчиков были раздражены, что его все время отпускают, между ними росло холодное отчуждение. «Ну и пусть», — подумал Гарри. Эти двое были типичными манерными мидовцами, и он плевать на них хотел, но при этом все сильнее ощущал свое одиночество: помимо Толхерста, друзей в посольстве у него не было.

Дома Гарри съел холодный ланч, а потом, не желая сидеть наедине с собой в квартире весь вечер, переоделся в повседневный костюм и пошел прогуляться. Погода стояла сырая и холодная, конец улицы тонул в тумане. Он остановился на площади, раздумывая, куда бы пойти, и свернул на улочку, ведущую в Ла-Латину, а потом в Карабанчель — район, о котором Толхерст в первый день плохо отозвался. Гарри помнил друзей Берни — семью Мера. Ему стало интересно, по-прежнему ли они там живут.

Гуляя по Ла-Латине, он думал о Барбаре. Его не радовала перспектива выпытывать у нее, чем занимается Сэнди, не хотелось обнажить свой особый интерес к этой теме.

Она сильно изменилась, но не была счастлива. Он сказал об этом Хиллгарту и почувствовал себя виноватым.

Дошел до Толедских ворот. Дальше начинался Карабанчель. Гарри немного постоял в нерешительности, затем пересек мост и оказался среди теснящихся друг к другу высоких доходных домов.

В этот промозглый день barrio[38] был почти пуст, на улицах встречались редкие прохожие. Как он с Берни, наверное, выделялись здесь в тридцать первом — двое бледных англичан в белых рубашках. Некоторые дома, подпертые бревнами, казалось, вот-вот развалятся. На дороге было полно выбоин и треснувших плит, повсюду виднелись следы бомбежек — полуразрушенные стены высились среди осколков и мусора, точно сломанные зубы. Из развалин выскочила крыса и побежала по сточной канаве впереди Гарри. Он скривился.

Потом услышал за спиной мерные шаги. Тихо выругался. Опять шпик, наверное, ждал у квартиры. Занятый своими мыслями, Гарри забыл, что нужно быть настороже. Плохая конспирация. Он вжался спиной в дверную нишу ближайшего дома. Дверь была прикрыта. Гарри толкнул ее и проскользнул в темный подъезд. Где-то капала вода, воняло мочой. Он притворил створку, оставив щель, чтобы выглядывать наружу.

Гарри увидел, как мимо, уткнув подбородок в ворот пальто, протопал бледный юноша, выждал несколько минут, потом вышел и свернул в боковую улочку. Место показалось Гарри знакомым. Несколько мужчин средних лет холодно посмотрели на него, когда он проходил мимо угла, где они стояли и разговаривали. Он с горечью вспомнил, как приветливы были люди девять лет назад.

Вот и площадь. Дома по двум ее сторонам были повреждены обстрелами, остатки разрушенных стен возвышались над морем битого кирпича и кучами сырых отрепьев, оставшихся от постелей. Между камнями росли сорняки, из щелей торчали грубые темно-зеленые стебли. Квадратные углубления, заполненные грязной зеленой водой, указывали на места, где находились подвалы. На площади не было ни души, оставшиеся целыми дома казались заброшенными, все стекла в окнах повылетали.

Гарри никогда не видел разрушений таких масштабов. Последствия бомбежек в Лондоне в сравнении с этим казались мелочью. Он подошел ближе, осматривая развалины. Площадь, похоже, интенсивно обстреливали. Каждый день поступали новости о налетах на Лондон, неужели он теперь выглядит так?

Потом Гарри увидел на углу табличку «Площадь Генерала Бланко» и ощутил, как его живот сжался от страха. Здесь жила семья Мера. Гарри огляделся, пытаясь сориентироваться, и понял, что здание, где была квартира Мера, превратилось в груду обломков. Он замер на месте, разинув рот.

Краем глаза Гарри уловил какое-то движение — на остатки стены вспрыгнула собака и уставилась на него. Это была маленькая рыжая дворняга с хвостом бубликом. Раньше она жила у кого-то дома, а теперь бродяжничала и голодала, сквозь шкуру проглядывали ребра, шерсть была наполовину съедена лишаем.

Псина два раза отрывисто гавкнула, и из-за стены, пробившись сквозь сорняки, вынырнула дюжина других тощих, запаршивевших собак разного вида. Некоторые были не больше первой дворняги, но имелись среди них и три-четыре крупных пса, включая восточноевропейскую овчарку. Они собрались вместе и наблюдали за Гарри. Он попятился, вспоминая, что говорил Толхерст в первый день о случаях бешенства, испуганно огляделся, но, кроме стаи бездомных псов, на разгромленной площади не было ни единого признака жизни. Сердце у него застучало, в поврежденном ухе стало шипеть.

Собаки, мягко ступая по обломкам, в грозной тишине осторожно двинулись к нему и стали медленно расходиться в стороны. Овчарка, очевидно вожак, подошла ближе других и обнажила зубы. Как легко этот подъем верхней губы превращал собаку в дикого зверя.

Нельзя показывать страх. Так говорят.

– ¡Vete! — крикнул Гарри. — Пошла прочь!

К его облегчению, животные остановились в десяти ярдах от него. Вожак снова оскалил зубы.

Гарри пятился, не спуская глаз со своры. Он споткнулся об обломок кирпича и вскинул руки, чтобы удержать равновесие. Глядя в глаза овчарке, он подобрал его. Собака напряглась. Гарри с криком швырнул кирпич, который задел покрытое струпьями бедро псины, — та взвизгнула и метнулась в сторону.

– ¡Vete! — снова заорал Гарри.

Собака секунду помедлила, потом развернулась и побежала к остальным. Стая стояла вне пределов досягаемости и наблюдала за Гарри. У него дрожали ноги. Он подобрал еще один обломок кирпича и медленно отступал. Собаки не двигались с места. Гарри отошел к дальнему концу площади и прижался спиной к стене. На ней до сих пор висел старый плакат республиканцев — солдат в стальном шлеме прыгает навстречу пушечному выстрелу.

Держась поближе к стене, Гарри двинулся в обратную сторону, следя за перемещениями диких псов. Они скрылись среди развалин, но Гарри чувствовал на себе их взгляды и не оборачивался, пока не оказался на улице, которая вела к площади. Там он снова прислонился к стене, чтобы отдышаться.

И тут услышал исполненный ужаса вопль. За ним последовал другой, еще громче. Гарри мгновение помедлил и кинулся назад.

У развалин стоял шпик. Собаки взяли его в кольцо и нападали со всех сторон. Крупная дворняга трепала голень жертвы, стараясь повалить. Парень опять закричал. Его брюки и морда пса покраснели от крови. Собака помельче прыгнула и схватила шпика за руку, отчего тот пошатнулся и с новым воплем упал на землю. Овчарка подскочила к его шее. Мужчине удалось прикрыть горло, но псина впилась в его руку. Вся стая возбужденно рычала, поваленный на землю человек почти скрылся за телами животных.

Гарри поднял и снова швырнул обломок кирпича. Снаряд приземлился в центр собачьего клубка, и псы отскочили в стороны, оскалились и бешено залаяли. Гарри на полусогнутых побежал через площадь, подбирая камни и с криками бросая их в собак то одной рукой, то другой. Он целился главным образом в вожака, овчарку. Собаки на мгновение замерли, и Гарри подумал, что сейчас они кинутся на него, однако овчарка отпрянула и рванула прочь. Она хромала: первый кирпич Гарри, должно быть, повредил ей лапу. Стая последовала за вожаком и снова скрылась в зарослях сорной травы.

Покусанный собаками мужчина лежал на изрытой взрывами булыжной мостовой, держа руку у горла. Он во все глаза глядел на Гарри и тяжело дышал. Порванная штанина его брюк была покрыта кровью.

— Вы можете встать? — спросил Гарри.

Мужчина испуганно смотрел на него снизу вверх.

— Нужно уходить, — мягко сказал Гарри. — Они могут вернуться, почувствовав вкус крови. Давайте я вам помогу.

Он подхватил шпика под мышки и приподнял. Парень был совсем легкий, кожа да кости. Бедняга встал на одну ногу, поставил было на землю другую, но тут же снова ее поднял, сморщившись. На куче битого кирпича вновь появилась овчарка и стала следить за ними. Гарри прикрикнул на собаку, и она опять скрылась. Он повел раненого мужчину прочь с площади, оглядываясь каждые несколько секунд. Миновав пару улиц, Гарри усадил своего подопечного на ступеньки рядом со входом в жилой дом. Из окна выглянула женщина, посмотрела на них и закрыла ставни.

— Спасибо вам, — переводя дух, сказал шпик. — Спасибо, сеньор.

Из его ноги текла кровь, брюки Гарри перепачкались. Он вспомнил о бешенстве: если собаки были заражены, этот человек умрет.

— Я думал, что улизнул от вас, — сказал Гарри.

Шпик испугался и, вытаращив глаза, спросил:

— Вы знаете?

Он был еще моложе, чем думал Гарри, почти мальчик. Его лицо, бледное от шока и страха, теперь совсем утратило цвет.

— Уж догадался. Надеялся, что сумел оторваться.

Парень печально взглянул на него:

— Я всегда вас теряю. И сегодня утром потерял, когда вы вышли из дому. Позже заметил рядом с вашей квартирой, но опять упустил неподалеку от площади. — Он слабо улыбнулся. — Вы в этом деле лучше меня.

— Как вас зовут?

— Энрике. Энрике Роке Касас. Вы хорошо говорите по-испански, сеньор.

— Я переводчик. Но вам, наверное, это известно.

Вид у шпика был виноватый.

— Вы спасли мне жизнь. Поверьте, сеньор, я не хотел идти на такую работу, но нам нужны деньги. Теперь мне стыдно.

Он потрогал раненую ногу, и его рука окрасилась кровью. Зубы у парня стучали.

— Пойдемте, я отведу вас домой, — сказал Гарри. — Где вы живете?

Ответ прозвучал невнятно, Гарри ничего не разобрал, в поврежденном ухе у него слегка шумело. Он склонился к шпику здоровым и повторил вопрос.

— В нескольких кварталах отсюда, у реки. Madre de Dios[39], я слышал про этих собак, но забыл. Мне не хотелось сообщать, что я снова потерял вас. Мною и без того недовольны.

Энрике уже сильно дрожал, шок действовал все сильнее.

— Возьмите мое пальто, — сказал Гарри, снял его и накинул на худые плечи шпика.

Следуя указаниям Энрике и поддерживая его, Гарри вел своего соглядатая по узким улочкам, не обращая внимания на недобрые взгляды прохожих. Про себя он думал, что поступает глупо, но не мог бросить раненого человека в состоянии шока, его ногой нужно было срочно заняться.

— Так на кого вы работаете? — без церемоний спросил Гарри.

— На Министерство иностранных дел, сеньор. Эту службу нашел мне старшина нашего квартала. Мне сказали, нужно будет следить за одним британским дипломатом и докладывать, куда он ходит.

— Ясно.

— За всеми дипломатами, кроме немецких, установлена слежка. Даже за итальянцами. Мне сказали, что вы переводчик, сеньор, и, вероятно, будете ходить только в посольство и в хорошие рестораны, но я должен записывать каждый шаг.

— Чтобы они получили что-нибудь полезное. Если, к примеру, я отправлюсь в бордель, у них появится материал для шантажа.

— Вы знаете, как все устроено, сеньор, — кивнул Энрике.

«Слишком хорошо знаю», — подумал Гарри.

Они остановились перед обветшалым многоквартирным домом.

— Сюда, сеньор, — сказал Энрике.

Гарри толкнул дверь и вошел в сырой мрачный подъезд.

— Мы живем на втором этаже. Вы мне подсобите, будьте добры.

Гарри помог своему спутнику преодолеть лестничный пролет. Энрике достал ключ и дрожащей рукой открыл дверь. Она вела в маленькую темную прихожую, в которой стоял затхлый запах. Энрике отпер еще одну дверь и, хромая, вошел в небольшую гостиную. Сняв шляпу, Гарри последовал за ним. Под столом горела жаровня brasero, но в комнате все равно стоял холод. Два деревянных стула с мягкими сиденьями были придвинуты к столу, за которым сидел худенький мальчик лет восьми и чирикал карандашом на полях газеты «Арриба». Увидев Гарри, он вскочил и подбежал к продавленной узкой кровати в углу. Она была завешена шторой, в тот момент сдвинутой. Там, опираясь спиной на подушки, лежала старуха: жидкие седые волосы разметались вокруг ее морщинистого лица, одна половина которого была искажена злобной гримасой; глаз прикрыт. Мальчик вспрыгнул на кровать, забился под бок старухи. Гарри изумился страху и злости в его взгляде.

Женщина приподнялась на локте:

— Энрике, что случилось? Кто это?

Она говорила медленно, невнятно, и Гарри понял, что у нее случился инсульт.

Энрике, казалось, совладал с собой, подошел и поцеловал старуху в щеку, а мальчика погладил по голове.

— Все хорошо, мама. Неприятности с собаками, этот человек помог мне добраться домой. Прошу вас, сеньор.

Он выдвинул шаткий стул, и Гарри сел. Дерево скрипнуло под его весом. Энрике, прихрамывая, вернулся к матери, опустился на кровать и взял ее за руку:

— Не волнуйся, мама, все хорошо. Где София?

— Пошла в магазин, — ответила старуха.

Она склонилась над мальчиком, который забился ей под левую руку, белую и опухшую. Тот сел прямее, указал на ногу Энрике и пронзительно закричал:

– ¡Sangre! ¡Sangre![40]

— Ничего страшного, Пакито, это всего лишь царапина, это ерунда, — успокаивал его Энрике, а старуха погладила мальчика по голове. — No es nada, niño[41]. Все хорошо. Это ничего.

Женщина взглянула на Гарри и громким шепотом спросила у сына:

— Он иностранец? Немец?

— Я англичанин, сеньора.

Она с тревогой посмотрела на него, и Гарри догадался, что ей известно, чем сын зарабатывал на жизнь. Он покосился на разорванные окровавленные брюки Энрике.

— Нужно промыть рану, — сказал Гарри.

Старуха кивнула.

— Воды, Энрике, принеси воды, — велела она.

— Да, мама, — отозвался парень и захромал к двери.

Гарри встал, чтобы помочь, но Энрике махнул рукой:

— Нет-нет. Сидите здесь, сеньор, прошу вас. Вы уже столько сделали.

Он взял в углу ведро и вышел, оставив Гарри неловко стоять на месте. Наверное, уже можно было и уйти, но не хотелось показаться невежливым. Он вспомнил, как овчарка рвала зубами руку Энрике, пытаясь добраться до горла, и его передернуло.

Старуха и мальчик смотрели на него с кровати. Лицо женщины ничего не выражало, а вот малыш явно был зол и напуган. Гарри смущенно улыбнулся и обвел взглядом комнату. Тут было чисто, однако, если старуха находилась здесь постоянно, избежать дурного запаха, вероятно, не представлялось возможным. В вазах стояли сухие цветы, на стенах висели дешевые картинки со сценами деревенской жизни (попытка приукрасить комнату), но Гарри видел под окнами черные полосы плесени в тех местах, где сквозь прогнивший подоконник текла по стенам вода, а ниже впитывалась в сложенное на полу одеяло. Он отвел взгляд от окна. Кроме картинок, к обоям были приколоты фотографии. Старуха указала на них и прокаркала:

— Моя свадьба. Рядом с нами мой брат.

Гарри вежливо кивнул и встал, чтобы посмотреть. Мальчик съежился, когда он пересекал комнату. На снимке были новобрачные у ворот церкви, рядом с ними стоял молодой улыбающийся священник. Судя по костюмам, свадьба состоялась примерно в то же время, когда вступили в брак родители Гарри. Женщина на фото улыбалась и той частью лица, которая теперь у нее не двигалась.

— Dias mas felices[42], — прошептала она.

— Sí, mas felices, señora[43].

Гарри снова сел на стул. Старуха погладила мальчика по волосам. Тот по-прежнему глядел на Гарри испуганно.

Дверь открылась, и вошла девушка в толстом пальто; в руках она несла сумку с покупками. Ей было немного за двадцать, невысокая, черноволосая, с заостренным подбородком и большими карими глазами. Увидев Гарри, она остановилась как вкопанная. Он поднялся.

— Что случилось? — резко спросила девушка. — Кто вы?

— Все в порядке, — сказал старуха. — На Энрике напали собаки. Этот человек помог ему добраться домой. Твой брат ушел за водой.

Девушка поставила сумку на пол, все еще недовольно хмурясь.

— Простите, что напугал вас, — сказал Гарри.

— Откуда вы?

— Я англичанин. Меня зовут Гарри Бретт. Я работаю в посольстве.

Девушка выпучила глаза:

— Значит… вы из тех, за кем он…

— Хм… да.

Выходит, она тоже знала, чем зарабатывает на жизнь ее брат.

— Что он еще натворил?

Она посмотрела на Гарри долгим тяжелым взглядом, потом развернулась и вышла из комнаты.

— Моя дочь, — сказала старуха и улыбнулась. — Mi Sofia. Corazón de mi vida[44].

На лестнице послышались голоса: сердитый — Софии, извиняющийся — Энрике. Он вошел, припадая на одну ногу, следом за ним появилась сестра с ведром воды. Энрике сел на стул напротив Гарри, а София достала из ящика ножницы и поглядела на мальчика:

— Пакито, пойди на кухню. Давай. Затопи плиту, чтобы было тепло.

Мальчик послушно встал с кровати и вышел из комнаты, напоследок еще раз испуганно глянув на Гарри.

— Думаю, нога пострадала сильнее, но руку псы тоже прихватили. Вам помочь?

— Все в порядке, — покачала София головой и повернулась к брату. — Придется тебе найти где-нибудь другие брюки.

С этими словами девушка принялась разрезать штанину. Энрике закусил губу, чтобы не закричать от боли. Нога выглядела жутко, вся в следах зубов и длинных ранах в тех местах, где собакам удавалось разодрать кожу. София сняла с Энрике пиджак и разрезала рукав рубашки, под которым тоже обнаружились укусы. Она достала из ящика пузырек с йодом:

— Будет сильно щипать, Энрике, но иначе раны загноятся.

— Есть какие-нибудь симптомы бешенства? — с волнением спросил он.

— Так сразу не поймешь, — тихо ответила София. — Собаки вели себя странно? Шатались? Моргали?

— Одна шаталась, овчарка, — тревожно ответил Энрике. — Это плохо, сеньор?

София посмотрела на Гарри, на ее лице застыл страх.

— Я попал в нее камнем, она сперва бросалась на меня. Потому и хромала. На вид собаки не были больны.

— Тогда есть надежда, — сказала София.

— Эти псы опасны, их нужно уничтожать! — выпалил Гарри.

— Да, в один прекрасный день правительство что-нибудь для нас сделает, — отрезала девушка.

Она промывала раны. Гарри молча наблюдал, удивляясь ее холодному профессионализму.

— София должна была стать врачом, — прохрипела с кровати старуха.

Гарри повернулся к ней и робко спросил:

— Правда?

— Из-за войны пришлось оставить учебу, — не отрываясь от дела, бросила девушка.

— Ваш брат должен показаться врачу.

— Мы не можем себе этого позволить, — резко ответила София. — Я прослежу, чтобы раны не загноились.

— Я могу заплатить. — Гарри помялся. — В конце концов, я спас его и должен позаботиться об остальном.

София взглянула на него:

— Вы можете кое-что сделать для нас, сеньор, и это не будет стоить вам денег.

— Все, что в моих силах.

— Не докладывайте об этом. Брат сказал на лестнице, вы знали, что он за вами следил. Он делал это только потому, что нам нужны деньги.

Гарри посмотрел на Энрике: тот сидел весь перемотанный бинтами и был похож на усталого, перепуганного мальчика.

— Старшина нашего квартала — чиновник из Фаланги, ответственный за этот дом, — знал, что нам трудно живется, и пообещал найти Энрике работу. Мы расстроились, когда узнали, в чем она состоит, но нам нужны деньги.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Ваш брат все объяснил.

София прищурилась:

— Значит, вы спрашивали, чем он занимался.

— А вы бы не стали?

Девушка выпятила губы.

— Как знать, — ответила она.

София не сводила глаз с Гарри. Лицо ее было серьезным, но она не оправдывалась. Он почувствовал, что София не из тех, кто ищет оправданий.

— Слава Богу, Рамона не было внизу у лестницы, — сказал Энрике.

— Да, это дает нам шанс. Мы можем объяснить, что на Энрике напали собаки, но не станем упоминать про вас. Вероятно, ему даже будут платить, пока он не поправится.

— А когда мне станет лучше, сеньор, вам не придется беспокоиться из-за слежки, если вы будете знать, что это всего лишь я, — добавил Энрике. — Буду говорить, что вы просто выходили подышать свежим воздухом, до сих пор вы только этим и занимались, насколько я видел.

Гарри засмеялся и покачал головой. Энрике тоже издал нервный смешок. София нахмурилась.

— Простите, — сказал Гарри. — Простите меня, просто все это так странно.

— Мы так постоянно живем, это наш мир, — сердито отозвалась София.

— Вы ведь знаете, в этом нет моей вины, — ответил Гарри. — Ладно, я ничего не скажу.

— Спасибо вам, — поблагодарила София.

Девушка облегченно вздохнула, достала пачку дешевых сигарет, протянула одну брату и предложила закурить Гарри.

— Нет, спасибо.

Энрике глубоко затянулся. С кровати раздался громкий храп: старуха заснула.

— Как она? — спросил Гарри.

Девушка с нежностью посмотрела на больную мать:

— Все время спит. У нее случился удар, когда она узнала, что папу убили, он служил в милиции.

— А Пакито — ваш младший брат? — кивнув, спросил Гарри.

— Нет. Он жил в квартире напротив вместе с родителями. — София посмотрела на Гарри немигающим взглядом. — Они были профсоюзные активисты. В прошлом году я как-то раз вернулась с работы и увидела, что дверь их квартиры открыта, стены испачканы кровью. Родителей забрали, а мальчика оставили одного. Мы приютили Пакито, чтобы он не попал к монахиням.

— С тех пор он так и не пришел в себя, — добавил Энрике.

— Мне очень жаль.

— София работает на молокозаводе, — пояснил Энрике, — но этого недостаточно, чтобы содержать нас четверых, сеньор, вот почему я взялся за это дело.

— Я ничего не скажу, — тяжело вздохнул Гарри. — Обещаю. Все хорошо.

— Только прошу вас, сеньор, не водите меня больше на ту площадь, — робко пошутил Энрике.

— Не буду, — улыбнулся Гарри.

Он ощутил странное родство с этим молодым человеком, который стал шпионом поневоле под влиянием обстоятельств.

— Странное место выбрал для прогулки дипломат, — заметила София и пристально посмотрела на Гарри.

— Я был знаком с одной семьей. Давно, еще до Гражданской войны. Они жили на площади, где на нас напали собаки. Этот квартал разбомбили. — Он вздохнул. — Что стало с этими людьми, я не знаю.

— Там теперь никого не осталось. — София с любопытством посмотрела на Гарри. — Значит, вы бывали в Испании раньше… до всего этого?

— Да.

Девушка кивнула, но ничего больше не сказала. Гарри встал:

— Я ни словом не обмолвлюсь об Энрике. И пожалуйста, позвольте мне заплатить за врача.

София затушила сигарету в пепельнице:

— Нет. Спасибо, вы столько для нас сделали.

— Прошу вас. Пришлите мне счет.

Он достал листок бумаги, написал свой адрес и подал Софии. Она поднялась и взяла его. Тут Гарри сообразил, что Энрике наверняка известно, где он живет.

— Мы к вам как-нибудь заглянем, — уклончиво сказала девушка. — Благодарю вас, сеньор… Бретт. Так, кажется, вы назвались?

«Р» она произносила раскатисто.

— Да.

Девушка мрачно кивнула:

— Бретт. А я София. — Она протянула ему маленькую точеную руку, которая оказалась теплой и нежной. — Мы перед вами в долгу, сеньор. Всего хорошего.

— Adios[45].

Гарри покинул квартиру, спустился по темной лестнице и вышел на улицу. По пути обратно к Толедским воротам он заметил, что ноги у него немного трясутся, а в ушах снова шумит. Ему вспомнилась разрушенная площадь, собаки.

«Неужели все Мера погибли? — подумал он. — Как Берни».

Глава 16

С Барбарой Гарри познакомился благодаря родителям Берни. Пасху 1937 года он проводил со своими дядей и тетей. Тогда он первый год учился в аспирантуре. Последние четыре года, с момента поступления в Кембридж, Гарри редко виделся со своими приемными родителями. Странно, но, кажется, старики скучали по племяннику, во время редких визитов встречали его радушно и с удовольствием слушали новости.

Однажды днем в конце апреля в прихожей большого старого дома зазвонил телефон. Дядя Джеймс вошел в гостиную, где Гарри читал «Телеграф». Вид у него был встревоженный.

— Звонила мать твоего друга Берни Пайпера, — сказал дядя, — парня, с которым ты ездил в Испанию.

Гарри пять лет не получал вестей от Берни.

— Что-нибудь случилось?

— Трудно было уследить за ее мыслями, она так бестолково говорила — наверное, не привыкла общаться по телефону. Похоже, Берни поехал воевать в Испанию. За красных, — с отвращением добавил дядя Джеймс. — Они получили письмо с сообщением, что сын пропал без вести. Она хотела узнать, не согласишься ли ты им помочь. Мне это показалось крайне неприятным. Я сказал ей, что тебя нет дома.

У Гарри все внутри похолодело. Он вспомнил мать Берни — нервную, похожую на птицу женщину, к которой они вместе ходили в Лондоне перед самым отъездом в Испанию в тридцать первом. Берни просил Гарри убедить ее, что с ними ничего не случится. Она поверила его словам, если не словам своего сына. Вероятно, Гарри представлял для нее почтенную солидность Руквуда, которую Берни отверг.

— Нужно с ней поговорить. Я позвоню ей.

— У них нет телефона. Она спрашивала, не можешь ли ты прийти повидаться. Довольно нахально. — Дядя Джеймс помолчал. — Но бедная женщина, похоже, в отчаянии.

На следующий день Гарри сел в поезд и отправился в Лондон. Он помнил путь до маленького бакалейного магазина на Собачьем острове, по узким улочкам которого ходили безработные в обносках. Магазин был все такой же: овощи в открытых коробках на полу, банки с дешевыми консервами на полках. Отец Берни сидел за прилавком. Как и его сын, он был высоким крепким мужчиной и когда-то, наверное, отличался приятной наружностью, но теперь весь выцвел, плечи поникли, безжизненные глаза глядели с тоской.

— Это ты. Привет. Мать там, — сказал он и кивнул на застекленную дверь позади прилавка.

Провожать Гарри он не стал. Эдна Пайпер сидела за столом в маленькой гостиной. Ее узкое лицо, завешенное прядями немытых волос, осветилось при появлении Гарри. Женщина встала и сжала своей костлявой рукой руку гостя:

— Арри… Арри, как вы?

— Спасибо, все хорошо, миссис Пайпер.

— Я так расстраивалась, что Берни бросил общаться с вами, а стал тратить время на этих людей в Челси… — Она оборвала себя. — Вы знали, что он поехал воевать в Испанию?

— Нет. Боюсь, я уже несколько лет не получал вестей от Берни. Мы потеряли связь.

Миссис Пайпер вздохнула:

— Такое ощущение, будто он и не был в школе, ничего в нем не изменилось, кроме манеры речи. Извините меня, садитесь. Хотите чая?

— Нет. Нет, спасибо. Что… что случилось? Дядя не смог мне толком объяснить.

— Месяц назад мы получили письмо из британского посольства. В нем говорилось, что в феврале произошло какое-то сражение и Берни пропал без вести. Оно было такое короткое и отрывистое. — Глаза женщины наполнились слезами. — Отец говорит, это значит, он мертв, просто тела не нашли.

Гарри сел напротив женщины. На столе лежал конверт с яркой испанской маркой. Миссис Пайпер взяла его, повертела в руках:

— Берни заскочил к нам как-то в октябре и сказал, что собирается идти воевать с фашистами. Посмотрел на меня так дерзко, знал, что я стану возражать. Но больше всего это повлияло на его отца. Берни даже не задумался, но я видела, как муж поник, когда услышал новость, будто из него выпустили воздух. Это его прикончит. — Она посмотрела на Гарри мутными глазами. — Знаете, иногда дети распинают на кресте своих родителей.

— Мне очень жаль.

— Вы же потеряли своих?

— Да.

— Пит не зайдет к нам, он уверен, что Берни мертв. — Миссис Пайпер потрясла письмом. — Хотите взглянуть? Оно от английской девушки, с которой Берни там познакомился.

Гарри вынул из конверта и прочел письмо. Оно было отправлено три недели назад.

Уважаемые мистер и миссис Пайпер!

Вы меня не знаете, но мы с Берни были очень близки, и я захотела написать вам. Я знаю, что посольство сообщило вам о Берни — его считают пропавшим без вести. Я работаю здесь на Красный Крест и хочу, чтобы вы знали: я пытаюсь узнать о нем больше, вдруг он еще жив. Добыть информацию трудно, но я не брошу попыток. Берни был таким прекрасным человеком.

Искренне ваша,

Барбара Клэр

— Я не понимаю, что она имеет в виду, — сказала миссис Пайпер. — Пишет, что он может быть еще жив, а потом, что он был прекрасным человеком, как будто он уже мертв.

— Такое ощущение, что она надеется вопреки всему, — сказал Гарри и отложил письмо.

Сердце у него упало; он начинал верить, что Берни больше нет.

— Он писал нам о ней, знаете, в Рождество. Сказал, что встретил в Испании английскую девушку. Она, наверное, в ужасном состоянии. Мне горько думать, что она там совсем одна.

— Вы написали ей?

— Сразу, но ответа не было. — Миссис Пайпер тяжело вздохнула. — Вероятно, письма не всегда доходят. Я подумала, вы говорите по-испански, может, вы знаете страну?

— Я не был в Испании с тридцать первого года, — нерешительно произнес Гарри.

— Какую сторону вы поддерживаете? — вдруг спросила мать Берни.

— Никакую, — покачал головой Гарри. — Я думаю, что все это большая трагедия.

— Мне прислали компенсацию из Испании, но зачем мне деньги, мне нужен Берни. — Миссис Пайпер посмотрела в глаза Гарри. — Вы съездите туда? Попытаетесь найти девушку, узнать, что случилось? — Она подалась вперед и взяла его руку обеими своими. — Понимаю, я прошу о многом, но вы так хорошо дружили. Если бы вы могли узнать наверняка, узнать, есть ли хоть тень надежды.

Через два дня после визита к миссис Пайпер Гарри сел на поезд до Мадрида. Ему удалось забронировать номер в отеле. В туристическом агентстве его предупредили, что вокруг будет полно журналистов, только они тогда ездили в Испанию.

Из окна поезда Гарри повсюду видел лозунги, провозглашавшие войну рабочих. Стояла теплая и свежая кастильская весна, но люди выглядели угрюмыми, готовыми бороться. По прибытии в Мадрид Гарри удивился, насколько все изменилось со времени его первого визита: всюду висели огромные плакаты, кругом было полно солдат и милиции, люди ходили с напряженными, встревоженными лицами, несмотря на пропагандистские речи, звучавшие из громкоговорителей в Сентро. Газеты полнились сообщениями о попытке «троцкистско-фашистских» предателей совершить переворот в Барселоне.

Он поселился в отеле рядом с проспектом Кастельяна. У Гарри был адрес Барбары, но ему хотелось сперва немного сориентироваться самому. После обеда он пошел прогуляться по Ла-Латине в Карабанчель. Путь был знакомый, так они ходили с Берни в тридцать первом в гости к Мера. Вспомнилось, какая жара стояла тем летом и их тогдашняя беззаботность.

Чем дальше к южной части города он продвигался, тем меньше встречалось прохожих. Солдаты смотрели на него с подозрением. Многие улицы были перегорожены кое-как сложенными из булыжников мостовой баррикадами с узкими разрывами для пешеходов. Улицы без мощения превратились в моря грязи. Слышались звуки артобстрела, время от времени в отдалении свистели и взрывались снаряды.

Гарри повернул назад и с тошнотворным чувством в животе подумал: «Неужели Мера до сих пор живут в Карабанчеле?»

Вечером в отеле он познакомился с одним журналистом — циничным, похожим на ученого мужчиной по фамилии Филлипс. Гарри спросил его, что произошло в Барселоне.

— Русские заводят свои порядки. — Журналист рассмеялся. — Какие там троцкисты. Ни одного нету.

— Значит, это правда? Русские подчинили себе Республику?

— О, ничего страшного. Они теперь управляют всем; у них есть свои пыточные камеры в подвале на Пуэрта-дель-Соль. Видите ли, они вытащили козырную карту. Если правительство их заменит, Сталин скажет: хорошо, мы прекращаем поставки оружия. Он даже вынудил их отправить золото из Банка Испании в Москву. Не скоро же они его теперь увидят.

— Я рад, что мы в это не вмешиваемся, — покачал головой Гарри.

Филлипс снова захохотал:

— Не вмешиваемся? Не смешите меня. Если бы Болдуин в прошлом году позволил французам поставлять Республике оружие, они бы к русским и на милю не подступились. Это наша ошибка. Республика рано или поздно падет. Немцы и итальянцы массово шлют сюда оружие и людей.

— А что потом?

Филлипс вытянул руку в фашистском приветствии:

— Sieg heil, старина! Еще одна фашистская власть. Ну, мне пора ковылять в постель. Завтра делаю репортаж из Каса-де-Кампо, не повезло мне. Жаль, не захватил свою жестяную шляпу.

На следующий день Гарри пошел в штаб-квартиру Красного Креста и спросил мисс Клэр. Его проводили в кабинет, за заваленным стопками бумаг столом на козлах сидел изможденного вида швейцарец. Они заговорили на французском. Чиновник посмотрел на Гарри очень серьезно:

— Вы знакомы с мисс Клэр лично?

— Нет. Я был знаком с ее другом. Его родители попросили меня связаться с ней.

— Она тяжело все это перенесла. Мы дали ей отпуск по болезни, но думаем, вероятно, ей будет лучше вернуться в Англию.

— Понимаю.

— Какая жалость! Мы считали мисс Клэр столпом силы в нашем коллективе. Но она не поедет, пока точно не узнает, что случилось с ее другом. Так она сама говорит. — Швейцарец помолчал. — Я получил жалобу от властей. Боюсь, мисс Клэр начинает причинять неудобства. Нам нужно сохранять хорошие отношения с местным начальством. Если бы вы помогли мисс Клэр увидеть вещи в некоторой перспективе…

— Я сделаю все, что в моих силах. — Гарри вздохнул. — Перспектив здесь, кажется, немного.

— Это верно. Совсем немного.

По имевшемуся у него адресу Гарри нашел многоквартирный дом. Постучал в дверь Клэр и услышал изнутри шарканье. Удивился, нет ли какой ошибки? Шаги, судя по звукам, были стариковские, однако дверь открыла высокая молодая женщина с растрепанными рыжими волосами и напряженным опухшим лицом — под глазами мешки, а сами глаза, поразительно зеленые, смотрят из-за толстых линз очков.

– ¿Sí? — удивленно произнесла женщина.

— Мисс Клэр? Мы с вами незнакомы. Меня зовут Гарри Бретт. — (Она глядела на него непонимающе.) — Я друг Берни.

Услышав это имя, женщина встрепенулась и быстро спросила:

— Есть новости? Вы что-то знаете?

— Боюсь, нет. Родители Берни получили ваше письмо. Они попросили меня приехать посмотреть, что можно сделать.

— О… — Женщина снова пала духом, но дверь не закрыла. — Входите.

Квартира была захламлена, не убрана и сильно прокурена. Хозяйка с озадаченным видом нахмурилась:

— Мне откуда-то знакомо ваше имя.

— Руквуд. Я учился там с Берни.

Женщина улыбнулась, и ее лицо вдруг потеплело.

— Ну конечно. Гарри. Берни говорил о вас.

— Правда?

— Он сказал, вы были его лучшим другом в школе. — Она помолчала. — Хотя он ненавидел ее.

— Уже взрослым?

— Это связано с его политическими взглядами. — Барбара вздохнула. — Кажется, в конце концов она его и прикончила, эта треклятая политика. Простите, у меня плохие манеры. — Она убрала с кресла стопку одежды. — Садитесь. Кофе? Хотя, боюсь, он дрянной.

— Спасибо. Это было бы кстати.

Барбара приготовила ему кофе и села напротив. Жизнь как будто снова покинула ее. Понурившись в кресле, она курила крепкую испанскую сигарету.

— Вы ходили в Красный Крест? — спросила Барбара.

— Да, мне там сказали, что вы в отпуске по болезни.

— Уже почти два месяца. — Она покачала головой. — Они хотят, чтобы я вернулась в Англию, говорят, Берни наверняка мертв. Сперва я в это поверила, но теперь сомневаюсь. Я не могу знать, пока мне не скажут, где тело.

— Вам удалось что-нибудь выяснить?

— Нет. Они от меня устали, сказали, чтобы я больше не приходила. Даже пожаловались старику Дюмерже. — Барбара зажгла новую сигарету. — Был один комиссар, знакомый Берни по сражениям в Каса-де-Кампо, коммунист, он работал в штабе армии. Капитан Дуро. Он проявил сочувствие, пытался узнать, что мог, но внезапно уехал на прошлой неделе, его куда-то перевели. В последнее время многое изменилось. Я спрашивала, могу ли поехать туда, на фронт, но, разумеется, мне ответили отказом.

— Может, лучше и правда вернуться домой.

— Незачем мне возвращаться домой.

Глаза Барбары были пустыми, смотрели внутрь себя. Казалось, она забыла о присутствии Гарри. Ему стало отчаянно жаль ее.

— Приходите обедать ко мне в отель, — предложил он.

Она коротко, печально улыбнулась ему и кивнула.

Следующие два дня, почти целиком, Гарри провел с Барбарой. Она хотела знать все, что он мог рассказать о Берни. Казалось, это ненадолго вытаскивало ее наружу, хотя она то и дело соскальзывала обратно в свою отрешенную печаль, скрытую за остекленелым взглядом. Она носила старые юбки и неглаженые блузки, совсем не пользовалась косметикой, — похоже, ей было все равно, как она выглядит.

На второй день Гарри посетил британское посольство, но там ему сказали то же, что говорили всем: «пропал без вести» означает, что не найдено и не опознано тело. Он пошел обратно в квартиру Барбары. Передавать ей полученный в посольстве ответ не хотелось. Он обещал, что завтра сходит в штаб армии, — может быть, на мужчину там отреагируют серьезнее. После этого Гарри уже не знал, что еще можно сделать. Он был уверен в гибели Берни.

Позвонив в звонок, он вновь услышал шарканье Барбары. Она открыла дверь и прислонилась к ней, глядя на гостя:

— Входите.

На столе стояла полупустая бутылка вина, вторая лежала в мусорной корзине. Барбара тяжело опустилась в кресло.

— Выпейте, — сказала она. — Выпейте со мной, Гарри.

— А вам не хватит? — мягко спросил он.

— Нет. Возьмите стакан.

Гарри позволил ей налить ему вина.

— За проклятую революцию! — вскинула Барбара стакан.

Он передал ей, что сказали в посольстве. Барбара поставила на стол стакан и снова замкнулась в себе.

— Берни был такой жизнерадостный, всегда. Такой веселый. Такой красивый. — Она подняла взгляд. — Он говорил, некоторые мальчики в школе влюблялись в него. Ему это не нравилось.

— Нет, не нравилось.

— А вы были в него влюблены?

— Не был. — Гарри печально улыбнулся, вспомнив тот вечер, когда Берни пошел к проституткам. — Я иногда завидовал его внешности.

— У вас есть девушка в Англии?

— Да. — Он замялся. — Милая девушка.

Он встречался с Лорой уже несколько месяцев, но в тот момент с удивлением для себя понял, что с момента приезда в Мадрид ни разу о ней не вспомнил.

— Говорят, у каждого человека есть кто-то в этом мире, и это правда, только никто не скажет, что иногда его у вас забирают. Он уходит. Исчезает. — Барбара прижала ко лбу кулак и заплакала, надрывно всхлипывая. — Я лишь обманывала себя. Его больше нет.

— Боюсь, очень похоже на то, — тихо проговорил Гарри.

— Сходите завтра в штаб армии, ради меня. Поговорите с капитаном Дуро. Но если новостей нет. Я… я сдамся. Мне придется с этим смириться.

— Я схожу. Обещаю.

Гарри подался вперед и взял руку Барбары.

— Мне очень жаль, — тихо сказал он. — Мне очень, очень жаль.

Она сжала его руку, преклонила к ней голову и плакала, плакала…

Солдат, стоявший у входа в штаб-квартиру армии, не хотел пускать Гарри, но тот по-испански объяснил суть вопроса, и это помогло.

Внутри он повторил какому-то сержанту, что пришел узнать о солдате, пропавшем без вести при Хараме, упомянул имя Берни и назвал коммуниста, который, по словам Барбары, помогал ей. Сержант сказал, что ему нужно посоветоваться со старшим офицером, проводил его в маленький кабинет без окон и оставил там ждать. Гарри сел за стол и принялся рассматривать портрет Сталина, взиравший на него со стены: прищуренные глазки и большие усы, улыбка, похожая на гримасу. Рядом висела карта Испании, карандашные линии отмечали все более сжимавшуюся территорию, которую удерживали республиканцы.

Вошел испанец в форме капитана, с папкой в руках. Он был невысокого роста, смуглый, с усталым, обросшим щетиной лицом. За ним появился другой капитан — высокий, дородный и бледный. Они сели напротив Гарри. Испанец отрывисто кивнул:

— Я так понял, вы интересуетесь капитаном Дуро.

— Нет. Нет. Я пытаюсь получить сведения о добровольце Берни Пайпере. Его девушка была здесь, она сказала, капитан Дуро ей помогал.

— Могу я взглянуть на ваш паспорт?

Гарри отдал ему документ. Испанец открыл его, поднес к свету, хмыкнул и сунул в свою папку.

— Могу я получить паспорт обратно? — спросил Гарри. — Он мне нужен.

Капитан придавил папку руками и повернулся к своему коллеге. Тот кивнул.

— Вы хорошо говорите по-испански, сеньор, — заметил мужчина, у него был гортанный иностранный акцент.

— Это мой предмет. Я преподаю в Кембридже.

— Кто прислал вас сюда?

Гарри нахмурился:

— Родители рядового Пайпера.

— Но его женщина уже была здесь. В документах написано, что он пропал без вести. Это значит погиб, но тела нет. Однако сперва эта женщина из Красного Креста ходила сюда изо дня в день, теперь вы. И оба всегда говорите про капитана Дуро.

— Слушайте, мы просто хотим узнать. — Гарри начинал горячиться. — Рядовой Пайпер приехал воевать за вашу Республику, не обязаны ли вы нам хотя бы чем-то?

— Вы поддерживаете националистов, сеньор?

— Нет, не поддерживаю. Я англичанин, мы соблюдаем нейтралитет.

Гарри стало не по себе. Он заметил, что оба офицера при револьверах. Капитан-иностранец забрал папку у своего коллеги.

— Мисс Барбара Клэр, которая была здесь много раз, хотела посетить поле боя. Это закрытая зона. Она работает на Красный Крест и должна это знать. Они сняли с себя ответственность за ее действия.

— Она интересовалась не для Красного Креста. Слушайте, Берни Пайпер был ее… ну… любовником.

— А вы? Что связывает с ним вас?

— Мы вместе учились в школе.

Из горла капитана вырвался хриплый смешок:

— Вы называете это связью?

— Послушайте, — сказал Гарри, — я пришел сюда в надежде получить сведения о пропавшем солдате. Но если вы не можете ничем мне помочь, я лучше пойду.

Он приподнялся со стула.

— Сядьте!

Офицер-иностранец встал и сильно толкнул Гарри в грудь. Тот потерял равновесие, упал на пол и больно ударился. Капитан холодно наблюдал за тем, как он поднимается.

— Сядьте на стул.

Сердце у Гарри тяжело стучало. Он вспомнил, что говорил журналист о пыточных камерах на Пуэрта-дель-Соль. Испанец явно занервничал. Он наклонился и что-то прошептал на ухо своему напарнику. Тот нетерпеливо покачал головой, потом вынул пачку сигарет и закурил. Гарри разглядел на пачке надпись кириллицей.

— Да, я русский, — улыбнулся офицер. — Мы помогаем нашим испанским товарищам по части безопасности. Им нужна помощь, тут повсюду троцкистские и фашистские шпионы. Суются с вопросами. Лгут напропалую.

— Я пришел узнать о друге… — повторил Гарри, стараясь говорить твердым голосом.

— Рядовой Пайпер прибыл сюда в обход официально установленной для участников интербригад процедуры. Он просто объявился в Мадриде в прошлом ноябре. Это никуда не годится.

— Мне ничего об этом не известно. Я не виделся с Берни уже много лет.

— И тем не менее приехали искать его?

— Родители Берни попросили меня.

— А кто вас попросил позвать капитана Дуро? — спросил русский, подавшись вперед.

Гарри сделал глубокий вдох. Он находился за границей, в чужом городе, где действовали законы военного времени, и сидел в подземной камере. Выбраться отсюда он мог, только если его выпустят.

— Мисс Клэр. Она сказала, капитан Дуро представился ей, когда она впервые пришла сюда за сведениями. Я говорил вам, он познакомился с Берни в Каса-де-Кампо и пытался разузнать что мог для Барбары. Потом ей сказали, что капитана Дуро перевели в другое место. Никто больше не хотел ей помогать.

— Ну вот, теперь мы кое до чего добрались. На самом деле капитана Дуро никуда не переводили, его арестовали за саботаж. Он настаивал, что нам следует договориться с бунтовщиками в Барселоне. — Русский откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. — Договориться с троцкистско-фашистскими саботажниками.

— Слушайте, я правда ничего об этом не знаю. Я приехал всего три дня назад.

— В досье на рядового Пайпера записано, что, получив ранение в боях в Каса-де-Кампо, он предлагал помощь в приеме добровольцев, прибывающих из Англии, однако его посчитали буржуа, сентименталистом, который может не одобрить некоторые суровые меры, которые мы вынуждены здесь применять. Было решено, что после выздоровления его лучше отправить на фронт. Он годился только в пехоту, а здесь нам нужны стальные люди. — (Гарри уставился на русского.) — Таких, как он, легко соблазняют троцкисто-фашисты, — заключил тот.

Русский повернулся к коллеге, и испанец склонился к нему. Гарри уловил сказанное шепотом «Красный Крест». Русский нахмурился:

— Обсудим это за дверью. А вы, сеньор Бретт, оставайтесь здесь.

У Гарри по спине пробежал холодок.

Офицеры вышли. За дверью послышался низкий рокот голосов, и Гарри со страхом подумал, что случится, если его увезут неизвестно куда.

Барбара ждала его дома. После вчерашнего всплеска эмоций она стала спокойнее. Гарри надеялся, что очередная бутылка не будет распечатана. Если он не вернется, Барбара примется его искать. Ладони у него вспотели. Он приказал себе сохранять спокойствие.

Голоса в коридоре стали громче.

— Кто здесь за все отвечает? — кричал русский.

Потом по коридору застучали шаги, и наступила тишина, густая, плотная. Гарри почти ощущал ее кожей. Он вспомнил, как в школе дети бойко обсуждали, какие бывают пытки. Что происходит на дыбе, как вырывают ногти, как действует электрошок — новинка в пыточной области.

Дверь открылась, и вошел офицер-испанец, один, с непроницаемым лицом. Он протянул Гарри паспорт и холодно произнес:

— Скажите спасибо, что вы связаны с Красным Крестом, а нам нужны медикаменты. Можете идти. Быстрее, пока он не передумал. — Испанец посмотрел Гарри в глаза. — У вас есть двадцать четыре часа, чтобы покинуть Испанию.

Вернувшись к Барбаре, Гарри рассказал о случившемся. Ему необходимо уехать из Испании, и ей лучше сделать то же самое, она не должна больше ходить в штаб армии. Он думал, Барбара не поверит, но она поверила.

— Мы знаем, что тут творится. Я имею в виду, в Красном Кресте. Аресты, люди исчезают. — Барбара покачала головой. — Просто я перестала об этом думать. Я хотела только разузнать что-то о Берни. Я была такой эгоисткой. Простите, что вам пришлось из-за меня испытать такое.

— Я сам вызвался пойти. Мы оба, похоже, были наивны.

— Для меня это непростительно, я ведь здесь уже девять месяцев.

— Барбара, вам лучше вернуться в Англию.

— Нет. — Она встала, проникшись новой решимостью. — Я пойду на работу, расскажу Дюмерже, что случилось. И попытаюсь получить перевод.

— Вы уверены, что готовы?

— Лучше я буду работать, — слабо улыбнулась она. — Это поможет мне собраться.

Гарри упаковал вещи и к обеду вернулся в квартиру Барбары. Им обоим не хотелось выходить в город.

— Мне нужна была хоть тень надежды, — сказала Барбара. — Я не могла смириться со смертью Берни.

— Что вы будете делать теперь?

Она храбро улыбнулась:

— Я поговорила с Дюмерже о переводе. Помогу организовать поставки лекарств в Бургосе.

— В зоне националистов?

— Да. — Барбара горько рассмеялась. — Взгляну на эту историю с другой стороны. В Бургосе боевые действия не идут. Он далеко за линией фронта.

— Вы справитесь? Сможете работать с людьми, против которых сражался Берни?

— О, националисты и коммунисты друг друга стоят. Я это знаю, но просто хочу делать свое дело, помогать людям, которые застряли где-то между. К черту всю эту проклятую политику! Теперь мне на нее плевать.

Гарри посмотрел на Барбару и усомнился, правда ли это.

— Вы чувствуете присутствие Берни? — вдруг спросила Барбара. — Здесь, в квартире?

— Нет. — Он смущенно улыбнулся. — Я вообще не испытываю таких ощущений.

— Иногда меня охватывает тепло, как будто он здесь. Наверное, это доказывает только, что он мертв.

— Как бы то ни было, у вас остались хорошие воспоминания. Они будут вам утешением. Со временем.

— Вероятно. А как насчет вас?

— Поеду домой к своим обычным делам, — улыбнулся Гарри.

— Вполне неплохо. Вы счастливы?

— Скорее, доволен. Возможно, на большее нам вообще не стоит рассчитывать.

— Я всегда хотела большего.

На мгновение глаза Барбары затуманились.

— О боже, я же должна собраться, чтобы ехать в Бургос! — Она улыбнулась. — Вы будете мне писать?

— Конечно.

— Рассказывайте мне про Кембридж, пока я сижу тут, по горло зарывшись в бумаги.

На губах Барбары снова промелькнула слабая печальная улыбка.

Глава 17

Дом генерала Маэстре, особняк XVIII века, находился в северном пригороде Мадрида. Хозяин прислал машину за Гарри и Толхерстом — большой американский «линкольн». Они промчались по темному пустому проспекту Кастельяна, с которого успели убрать нацистские флаги. Гиммлер уехал, но накануне газеты выдали сенсацию похлеще: Гитлер и Франко встретились в городке Андай, на границе Франции, и беседовали шесть часов. Пресса предрекала Испании скорое вступление в войну.

— На самом деле, по словам Сэма, встреча прошла прескверно, — сказал днем Хиллгарт Гарри и Толхерсту.

Он позвал их в кабинет последнего. Одетый в обычный костюм, Хиллгарт выглядел усталым. Он сидел закинув ногу на ногу и все время подергивал той, что лежала сверху.

— У него есть источник в свите Франко. Он сообщил, что Франко обещал Гитлеру вступить в войну, если тот гарантирует увеличить объемы поставок. Франко знает, что мы ничего не пропустим через блокаду. Будем надеяться, так и есть.

Он взял со стола Толхерста экземпляр газеты «А-бе-се». На первой полосе был изображен генералиссимус: он свешивался из окна королевского поезда, приветствуя Гитлера, — на лице широкая улыбка, глаза сияют.

— Франко без ума от Гитлера, хочет стать частью Нового порядка. — Хиллгарт покачал головой и внимательно посмотрел на своих собеседников. — Вы оба сегодня будете на приеме? Попытайтесь узнать у Маэстре, как идут дела у нового министра торговли. Позавчера Карселлер выступил с профашистской речью. Маэстре, вероятно, недолго осталось ходить в его заместителях. Тогда мы потеряем друга.

— Вы видели отчет нашего человека в Жироне, сэр? — спросил Толхерст. — Поезда с продовольствием идут к французской границе с надписями на бортах: «Для наших германских союзников».

Хиллгарт кивнул, поерзал на стуле и перестал покачивать ногой:

— Пора двигаться дальше с Форсайтом, Бретт. Узнайте больше об этом чертовом золоте. И что с женщиной, с Клэр, как она вписана в эту историю?

— Вряд ли Барбаре что-то известно.

Хиллгарт пристально взглянул на Гарри.

— Вот и выясните, — отрывисто сказал он. — Вы с ней знакомы.

— Не слишком близко. Но в понедельник мы вместе обедаем.

Вчера Гарри звонил Барбаре, она приняла его приглашение, хотя и без особой радости. Гарри испытывал чувство вины, и в то же время ему было любопытно разузнать о ее отношениях с Сэнди.

«Положение шпиона усиливает желание совать нос в чужие дела», — подумал Гарри.

— Полагаю, — сказал он вслух, — мне лучше держаться слов Сэнди о возможностях заработать. Это поможет составить представление о том, чем он занимается.

— Когда вы снова с ним увидитесь?

— Думаю, договорюсь о чем-нибудь во время встречи с Барбарой.

Нога Хиллгарта снова задергалась.

— Дело не ждет. Вам следовало договориться о чем-нибудь, когда вы приглашали эту женщину пообедать.

— Мы не хотим выдать себя спешкой, — вмешался Толхерст.

Хиллгарт нетерпеливо отмахнулся:

— Нам нужна информация. — Он резко встал. — Мне пора. Решите вопрос.

— Да, сэр.

— Капитан обеспокоен, — заметил Толхерст, когда дверь закрылась. — Лучше устройте новую встречу с Форсайтом поскорее.

— Хорошо. Но Сэнди умен.

— Мы должны быть умнее.

Прием был выдержан в мавританском стиле. По бокам от входа в дом стояли двое охранников-марокканцев в тюрбанах и длинных желтых накидках, с копьями в руках. Проходя мимо, Гарри взглянул на их бесстрастные смуглые лица и вспомнил, что во время Гражданской войны марокканцы пользовались репутацией жестоких дикарей.

Просторный холл при входе был украшен мавританскими коврами. Гости уже собирались — мужчины в смокингах, многие женщины в широких андалузских юбках. Перегородку, отделявшую холл от салона, раздвинули, в результате получился просторный зал. Он был полон людей. Слуга-испанец, в феске и кафтане, спросил их имена и подозвал официанта, чтобы тот принес напитки.

— Знаете кого-нибудь? — спросил Гарри.

— Пару человек. Смотрите, вон там Гоуч.

В углу зала стоял старый специалист по протоколу и вел, видимо, очень серьезный разговор со священником в красном облачении.

— Он католик, знаете, любит монсеньоров, — пояснил Толхерст.

— Посмотрите на официантов в их костюмах, — улыбнулся Гарри. — Вот ребята хоть куда.

Толхерст склонился к его уху:

— К слову, о марокканцах, взгляните туда.

Гарри проследил за его взглядом. Посреди зала стоял Маэстре с двумя людьми, тоже в форме: один лейтенант, другой, как и сам Маэстре, генерал. Этот человек выделялся на фоне остальных гостей. Пожилой, худощавый, седовласый, он говорил оживленно и грозил облить своих собеседников напитком, который держал в руке. Рукав, предназначенный для второй руки, свободно болтался. На изуродованном шрамами лице сверкал один глаз, черная повязка закрывала пустую глазницу второго. Старик смеялся, широко разевая почти беззубый рот.

— Мильян Астрай, — сказал Толхерст. — Его ни с кем не спутаешь. Основатель Испанского иностранного легиона. Держится профашистских взглядов и совершенно безумен, но старые вояки любят своего бывшего командира. Франко служил под его началом, и Маэстре тоже. Главный над «женихами смерти».

— Над кем?

— Так называют этот легион. На их фоне Французский легион — учителя воскресной школы. — Толхерст склонился ближе и понизил голос: — Капитан рассказывал мне одну историю про Маэстре. Какие-то монахини во время восстания племен поехали в Марокко. Маэстре и несколько его людей встретили их в порту Мелильи и подарили им огромную корзину роз — с двумя головами лидеров повстанцев посередине.

— Похоже на небылицу.

Гарри снова взглянул на Маэстре. Жесты Мильяна Астрая стали еще более размашистыми, Маэстре выглядел немного напряженным, но тем не менее вежливо склонял голову и слушал старика.

— Маэстре сам рассказывал Хиллгарту. Монахини, очевидно, и глазом не моргнули. А у легиона к таким вещам особое отношение. У них было в обычае ходить парадом с наколотыми на штыки головами. — Толхерст покачал своей, будто не мог в такое поверить. — А теперь половина правительства — бывшие легионеры. Это то, что объединяет монархистов с фалангистами. Общее прошлое.

Мильян Астрай поставил свой бокал и теперь сжимал плечо приятеля Маэстре, оживленно что-то рассказывая. Даже на этой руке, заметил Гарри, у него не хватало пальцев. Маэстре поймал его взгляд и тихо сказал что-то Мильяну Астраю. Старик кивнул, и генерал с лейтенантом подошли к Гарри и Толхерсту. По пути Маэстре шепнул что-то пухлой женщине в широкой андалузской юбке и длинных белых перчатках; она пошла следом за мужчинами. Маэстре с приветливой улыбкой протянул Гарри руку:

— Ах, сеньор Бретт. Я счастлив, что вы пришли. А вы, должно быть, сеньор Толхерст.

— Да, сэр. Спасибо за приглашение.

— Всегда рад принимать друзей из посольства. Мне нужно было вас встретить, но я вспоминал старые добрые времена в Марокко. Моя жена Элена. — (Гарри и Толхерст поклонились.) — А это моя правая рука в те дни, лейтенант Альфонсо Гомес.

Мужчина подал новым знакомым руки и чопорно поклонился. Он был невысок и коренаст, имел строгое лицо цвета красного дерева и внимательные глаза.

— Вы англичане? — спросил он.

— Да, из посольства.

— Мне говорили, вы учились в Итоне, сеньор Толхерст? — улыбнулась сеньора Маэстре.

— Прекрасное место. — Генерал одобрительно кивнул. — Это там выращивают английских джентльменов?

— Надеюсь, что так, сэр.

— А вы, сеньор Бретт? — спросила женщина.

— Я учился в другой частной школе, сеньора. В Руквуде.

Гарри заметил, что Гомес оценивает его взглядом.

Сеньора Маэстре кивнула:

— А чем занимается ваша семья?

Гарри поразила ее прямота.

— Я из военной среды.

— Отлично, как и мы, — одобрительно кивнула она. — И вы читаете лекции в Кембридже?

Глаза ее глядели пристально, будто прощупывали Гарри.

— Да. В мирное время. Пока только преподаватель, не доцент.

Маэстре благосклонно закивал:

— Кембридж… Как мне там нравилось! Сеньор Бретт меня понимает. Именно в Кембридже я полюбил Англию.

— Вам следует познакомиться с моей дочерью, — сказала сеньора Маэстре. — Она никогда не встречалась с англичанином. Только с итальянцами, а они дурно на нее влияют.

Она подняла взгляд и слегка передернула плечами.

— Да, вы, молодые люди, идите с Эленой, — добавил Маэстре.

Когда Гарри проходил мимо, он прикоснулся к его руке и тихо проговорил, очень серьезно поглядев на него своими внимательными карими глазами:

— Сегодня вечером вы среди друзей. Тут нет ни немцев, ни синих рубашек, кроме Мильяна Астрая, но он исключение. Старик теперь не у дел, мы пригласили его по доброте душевной.

Гарри и Толхерст последовали за сеньорой Маэстре, она, шурша юбками, прокладывала извилистый путь сквозь толпу гостей. В дальнем конце зала застенчиво стояли три девушки, вертя в руках хрустальные бокалы с вином. Две нарядились в платья для фламенко; третья, низенькая и полная, как мать, с оливковой кожей и круглым лицом с тяжелыми чертами, была в вечернем платье из белого шелка. Сеньора Маэстре хлопнула в ладоши, и девушки взглянули на нее. Гарри на мгновение вспомнил певцов фламенко, которые выступали в «Эль торо», когда они с Берни приезжали в Мадрид девять лет назад. Но те были все в черном.

— Милагрос! Ты должна разговаривать с гостями. Сеньор Бретт, сеньор Толхерст, моя дочь Милагрос и ее подруги, Долорес и Каталина. — Сеньора Маэстре быстро повернулась к проходившему мимо мужчине. — Маркес! Вы пришли!

Взяв его под руку, Элена увела знакомого в сторону.

— Вы из Лондона? — с робкой улыбкой спросила Милагрос у Гарри.

Она, казалось, нервничала, ей было не по себе.

— Почти. Это место называется Суррей. А вот Саймон из Лондона.

— Что? А, да, — отозвался Толхерст.

Он покраснел и покрылся испариной. Прядь светлых волос упала ему на лоб, и он откинул ее, едва не выплеснув из бокала вино. Подружки Милагрос переглянулись и захихикали.

— Я видела на картинке ваших короля и королеву, — сказала Милагрос. — И принцесс. Сколько им сейчас лет?

— Принцессе Елизавете четырнадцать.

— Она очень милая. Как вы считаете?

— Да, да, она милая.

Мимо проходил официант, он снова наполнил им бокалы. Гарри улыбнулся Милагрос, придумывая, что бы сказать.

— Значит, вам исполнилось восемнадцать.

— Да, сегодня мой первый выход в свет.

Она говорила с оттенком сожаления, вероятно о своем детстве. Мгновение девушка с интересом смотрела на Гарри, потом улыбнулась и как будто чуть успокоилась.

— Мой папа говорит, вы переводчик. Давно вы этим занимаетесь?

— Нет. Раньше я преподавал в университете.

— Я в школе плохо училась, — снова печально улыбнулась Милагрос. — Теперь это время прошло.

— Да, — весело вставила подружка именинницы. — Теперь настало время подыскать себе мужа.

Девушки засмеялись, а Милагрос вспыхнула. Гарри стало жаль ее.

— Слушайте, — вдруг вмешался в разговор Толхерст, — ваше имя, Милагрос, и ваше, Долорес, странно звучат для англичанина — Чудеса и Печаль. У нас нет религиозных имен для девочек.

Он засмеялся, а девушки холодно взглянули на него.

— Есть имя Черити — Милосердие, — неловко заметил Гарри.

— Вам, кажется, жарковато, сеньор Саймон? — злобно спросила Долорес. — Подать вам платок?

Толхерст покраснел еще сильнее:

— Нет-нет, все в порядке. Я…

— Смотри, Долорес, там Джордж! — возбужденно проговорила Каталина. — Пойдем.

Хихикая, девушки подошли к приятного вида молодому человеку в форме курсанта. Милагрос смутилась:

— Простите, мои подруги вели себя немного невежливо.

— Ничего, — неловко ответил Толхерст. — Я… э-э-э… пойду возьму что-нибудь из еды.

Он ушел, повесив голову.

— Думаю, он давно не бывал на таких мероприятиях, — горестно улыбнулся Гарри.

Милагрос распахнула веер и мягко махнула им у своего лица.

— Я тоже. Не было никаких приемов с тех пор, как мы вернулись в Мадрид в прошлом году. Но жизнь понемногу возвращается в привычное русло. Правда, ощущения скорее странные после такого долгого перерыва.

— Да, да. Я тоже отвык от вечеринок.

После Дюнкерка не был ни на одной. Гарри вдруг почувствовал особую отстраненность, будто между ним и гостями приема выросла стеклянная стена. Поврежденное ухо почти не различало слов среди какофонии звуков.

Милагрос посмотрела на него серьезными глазами. Гарри повернулся к ней здоровым ухом.

— Я очень надеюсь, что Испания останется в стороне от войны в Европе, — сказала девушка. — А вы как думаете, сеньор?

— И я на это надеюсь.

Милагрос снова пристально вгляделась в него:

— Простите, что я спрашиваю, но вы военный? В моей семье уже много поколений все военные. Мы всегда замечаем, когда человек держится неуклюже, как ваш друг. Но вы держитесь как солдат.

— Это вы тонко подметили. Еще несколько месяцев назад я служил в армии.

— Папа служил в Марокко, когда я была маленькой. Ужасное место! Я так радовалась, когда мы вернулись домой. А потом началась Гражданская война. — Милагрос попыталась улыбнуться. — А вы, сеньор, вы долго пробыли в армии?

— Нет. Я пошел в армию, только когда началась война.

— Говорят, Лондон страшно бомбят.

— Да. Время трудное, — сказал Гарри, вспоминая, как падают бомбы.

— Это так печально. И я слышала, Лондон очень красивый. Там много музеев и художественных галерей.

— Да. Только картины из них увезли на время войны.

— У нас в Мадриде есть Прадо. Сейчас туда возвращают картины. Я их никогда не видела, нужно будет пойти.

Она улыбнулась Гарри, ободряюще, но немного смущенно, и он подумал: «Она хочет, чтобы я ее туда сводил».

Ему это польстило, но Милагрос была так юна, совсем ребенок.

— Что ж, я бы тоже хотел сходить, однако сейчас я очень занят…

— Это было бы мило. У нас есть телефон, можете позвонить моей маме, чтобы договориться…

Вернулись Каталина и Долорес в окружении нескольких курсантов. Милагрос нахмурилась.

— Милагрос, познакомься с Карлосом. У него уже есть медаль, он сражался с красными бандитами на севере…

— Простите меня, — сказал Гарри, — я, пожалуй, поищу Саймона.

Он отошел, надул щеки и с облегчением выпустил воздух. Милагрос была милым ребенком. Но всего лишь ребенком. Он взял бокал у проходившего мимо официанта. Только бы не набраться, нужно за собой следить. Гарри подумал о Софии, мысли о ней приходили к нему уже несколько раз со вчерашнего дня. Она казалась полной жизни, энергии. Он ничего не сказал Хиллгарту о слежке. Свое обещание он сдержит.

Толхерст стоял посреди зала и разговаривал с Гоучем, который с легким отвращением смотрел на него сквозь монокль. Бедняга Толли! Будучи человеком крупным, он мог бы производить впечатление, но всегда в нем ощущалась какая-то квелая понурость.

Гоуч оживился, когда Гарри присоединился к ним:

— Добрый вечер, Бретт. Скажу вам, вы лучше будьте начеку. Генерал и его супруга подыскивают хорошую партию для Милагрос. Брат генерала шепнул мне. Монсеньор Маэстре.

Он кивнул в ту сторону, где священник разговаривал с двумя пожилыми дамами. В худом лице и во властности манер одной из них Гарри заметил сходство с Маэстре.

— Вы знакомы с ним, сэр? — спросил он.

— Да, это ученый человек. Специалист по литургии Испанской церкви времен Реконкисты.

Гоуч с улыбкой поклонился, когда монсеньор, услышав свое имя, подошел к ним.

— Ах, Джордж, я собирал пожертвования, — сказал он по-испански и взглянул на Гарри и Толхерста быстрыми живыми глазами, очень похожими на глаза брата.

— Отлично, отлично. — Гоуч представил всех друг другу. — Монсеньор возглавляет движение за восстановление сожженных церквей в Мадриде. Ватикан оказал серьезную помощь, но задача стоит огромная, нужно много денег.

Монсеньор Маэстре скорбно покачал головой:

— Это верно. Но мы постепенно набираем сумму. Хотя ничто не заменит наших мучеников, наших убитых священников и монахинь. — Он повернулся к Гарри и Толхерсту. — Я помню, что в самое мрачное время нашей войны некоторые английские церкви присылали нам свою церковную утварь, чтобы возместить утраченное. Это было большим утешением, и мы чувствовали, что нас не забыли.

— Я рад, — сказал Гарри. — Вероятно, время было тяжелое.

— Вы не знаете, сеньор, что они с нами вытворяли. Конечно не знаете. Мы хотим отстроить заново церкви в Ла-Латине и в Карабанчеле. — Священник серьезно взглянул на Гарри. — Людям нужен маяк, что-нибудь, к чему они станут прокладывать путь.

— Недалеко от места, где я живу, есть сожженная церковь, на окраине Ла-Латины, — сказал Гарри.

На лице монсеньора Маэстре отразилось внутреннее ожесточение.

— Да, и людям, которые это сделали, нужно показать, что им лучше не покушаться на авторитет Церкви Христовой. Что мы вернулись и стали сильнее, чем прежде.

— Именно, — кивнул Гоуч.

Раздался взрыв хохота, монсеньор Маэстре нахмурился:

— Жаль, что мой брат пригласил Мильяна Астрая. Он такой некультурный. И к тому же фалангист. Они все противники религии. — Священник приподнял брови. — Они были нужны нам во время войны, но теперь… Слава Богу, генералиссимус — истинный христианин.

— Некоторые фалангисты готовы молиться на него, — тихо произнес Гоуч.

— Он их бог.

Гарри перевел взгляд с одного собеседника на другого. Оба они говорили весьма откровенно. Но тут все были монархисты, за исключением Мильяна Астрая. Изувеченный генерал теперь разглагольствовал перед группой курсантов, и те, казалось, внимали каждому его слову.

Монсеньор взял Гоуча за руку:

— Джордж, пойдемте со мной, я хочу познакомить вас с секретарем епископа.

Кивнув Гарри и Толхерсту, он увел Гоуча, красные полы одеяния развевались у его ног.

— Я думал, он никогда не умолкнет, — сказал Толхерст, отхлебнув вина. — Как у тебя прошло с сеньоритой?

— Хочет, чтобы я сходил с ней в Прадо.

Гарри посмотрел на Милагрос, которая снова болтала с подругами. Она поймала его взгляд и робко улыбнулась. Он почувствовал себя виноватым, его внезапный уход, наверное, выглядел неучтиво.

— Котятки. — Толхерст протер очки о рукав. — Полагаю, я сглупил, когда решил посмеяться над их именами. Не знаю, мне вообще не удается поладить с девушками.

Он уже нетвердо стоял на ногах и был в довольно сильном подпитии.

— Понимаешь, я долго жил на Кубе и привык там к проституткам. — Он засмеялся. — Мне нравятся проститутки, но я уже забыл, как разговаривать с приличными девушками. — Толхерст покосился на Гарри и спросил: — Значит, сеньорита Маэстре не в твоем вкусе?

— Нет.

— Да уж, не Вера Линн.

— Она молода. Бедная девочка, ее страшит будущее.

— Как и всех нас. Слушай, есть один парень в отделе прессы, он знает маленький бордель рядом с оперой…

Гарри ткнул его локтем, чтобы замолчал. К ним снова с широкой улыбкой подходил Маэстре.

— Сеньор Бретт, надеюсь, Милагрос вас не бросила.

— Нет-нет. Вы можете гордиться ею, генерал.

Маэстре взглянул туда, где стояли увлеченные беседой с кадетами девушки, и снисходительно покачал головой:

— Боюсь, им не устоять перед юными офицерами. Молодые живут одним днем. Простите их.

«Вероятно, он решил, что Милагрос предпочла мне другого», — подумал Гарри.

Маэстре взял бокал, провел пальцем по своим усикам и посмотрел на собеседников:

— Джентльмены, вы оба знаете капитана Хиллгарта. Мы с ним добрые друзья.

— Да, сэр. — Толхерст мигом насторожился.

— Передайте ему, что в правительстве растет раздражение по поводу Негрина[46]. Со стороны Англии была не лучшей идея предоставить убежище премьер-министру республиканцев. Шумиха в британском парламенте вызывает досаду у наших друзей. — Он покачал головой. — Вы, англичане, склонны пригревать змей у себя на груди.

— Это сложная ситуация, сэр, — серьезно ответил Толхерст. — Я не знаю, как палата общин узнала, что сэр Сэмюэль рекомендовал попросить Негрина с должности, но это страшно разозлило лейбористов.

— Неужели вы не контролируете свой парламент?

— Вообще-то, нет, — сказал Толхерст, немного помолчал и добавил извиняющимся тоном: — Так работает демократия.

Маэстре развел руками и улыбнулся, удивленно округлив глаза.

— Но Англия не загнивающая республика, какой была Франция, — заметил он. — У вас есть монархия и аристократия, вы понимаете принципы власти.

— Я передам капитану Хиллгарту. Кстати, сэр, — тихо проговорил Толхерст, — капитан интересовался, как идут дела у нового министра.

— Скажите ему, тут не о чем беспокоиться, — кивнув, едва слышно ответил Маэстре.

Появилась сеньора Маэстре, похлопала мужа веером по руке:

— Сантьяго, ты опять говоришь о политике? Это бал в честь нашей дочери. — Она покачала головой. — Вы должны извинить его.

— Ты права, моя дорогая, конечно, — улыбнулся Маэстре.

Элена широко улыбнулась Гарри и Толхерсту:

— Говорят, Хуан Марч в Мадриде. Если он вернулся насовсем, то обязан устроить какое-нибудь развлечение.

— Я слышал, планируется лишь краткий визит, — отозвался Маэстре.

Гарри взглянул на него. Опять Хуан Марч. Имя, которое Хиллгарт велел ему забыть вместе с рыцарями Святого Георгия.

Сеньора Маэстре лучилась гостеприимством:

— Он самый успешный бизнесмен в Испании. Разумеется, ему пришлось уехать во времена Республики. Будет хорошо, если теперь останется. Вы не можете себе представить, какой серой была жизнь в зоне националистов во время войны. Конечно, иначе и быть не могло. А потом, когда мы вернулись… — Тень промелькнула на ее лице.

— Этот дом был полуразрушен, — подхватил Маэстре. — Хорошую мебель пустили на дрова. Все сломали или повредили. Семьи, которых Республика здесь поселила, не умели даже пользоваться туалетом, но хуже всего обошлись с нашими фамильными вещами — фотографии продали на рынке Растро вместе с серебряными рамками. Вы должны понимать, отчего людей возмущает, что Негрину дали убежище в Лондоне. — Маэстре снова посмотрел на дочь, и на мгновение его лицо исполнилось нежности. — Милагрос — чувствительное дитя, ей тяжело это далось. Она несчастна. Боюсь, она слишком нежный цветок для нынешней Испании. Иногда я даже думаю, что ей будет лучше где-нибудь за границей. — Он положил руку на плечо жены. — Не пора ли объявить танцы, дорогая? Я приглашу оркестрантов. — Генерал улыбнулся Гарри. — Для Милагрос только самое лучшее, — пояснил он. — Я скажу ей, что один танец за вами. Извините меня.

Он увел свою жену.

— Черт! — ругнулся Толхерст. — Танцор из меня никудышный.

— Этот Хуан Марч, — произнес Гарри нейтральным тоном. — Он тут важный человек?

— Еще бы! У него миллионы. Первостатейный мошенник, начинал с контрабанды. Сейчас живет в Швейцарии, вывел все свои деньги перед началом Гражданской войны. Ярый монархист. Вероятно, явился улаживать какие-нибудь свои делишки. Ужас, сколько потерял Маэстре! Все семьи высшего и среднего класса жутко пострадали. Одно радует в этом режиме: по крайней мере, он защищает людей… ну… вы понимаете, нашего класса.

Толхерст говорил легко, но Гарри по его лицу видел, что он насторожился, а потому решил сменить тему.

— Да, полагаю, так. Людей нашего класса, — согласился он. — Знаете, я тут подумал, выходит забавно: по-моему, тот факт, что мы оба учились в Руквуде, теперь больше значит для Сэнди, чем для меня. Он все еще испытывает по этому поводу какие-то чувства, пусть даже только ненависть.

— А вы?

— Я теперь не знаю, Толли.

В зал следом за сеньорой Маэстре вошли четверо мужчин во фраках, с музыкальными инструментами в руках. За ними показались слуги в кафтанах, которые толкали небольшую деревянную сцену. Гости встретили появление ансамбля аплодисментами и радостными возгласами. Гарри увидел, что Милагрос машет ему веером с другой стороны зала. Он поднял свой бокал. Толхерст вздохнул:

— О боже! Приехали.

Глава 18

Барбара не хотела встречаться с Гарри. Три года назад он был с ней добр, она с радостью увидела дружелюбное английское лицо, но продолжать общаться с лучшим другом Берни — искушать судьбу. Она хотела сказать об этом Гарри, но тот вроде так тепло относился к Сэнди. И он изменился: в нем появилось какое-то болезненное недовольство, которого не было тремя годами раньше. Нужно хранить все в тайне. Сэнди сразу проникся симпатией к Гарри, так что придется ей изворачиваться и лгать обоим. Вторая жертва обмана, и на этот раз — лучший друг Берни.

В субботу она услышала по Би-би-си о мощном налете немцев на Бирмингем. Погибло около двухсот человек. Барбара в ужасе сидела у радиоприемника. Сэнди она ничего не сказала; он утешил бы ее, но она чувствовала, что не вынесет этого, что не заслуживает его доброты. Два дня Барбара провела в беспокойстве, но в то утро пришла телеграмма от ее отца с сообщением, что они все в порядке, бомбили центр города. Она расплакалась от облегчения.

Через два дня ей предстояла новая встреча с Луисом. Барбара опасалась, что деньги не успеют прийти из Англии.

Только познакомившись с Луисом, она сильно сомневалась в его истории, но теперь была больше склонна принимать ее за правду. Если он придет в кафе с доказательствами, все будет решено. Барбара предостерегала себя: ей просто очень хочется верить, не стоит питать слишком большие надежды. А если все так? Она поможет Берни сбежать из лагеря, отвезет его в посольство? А вдруг Сэнди узнает? Что он сделает? В последнее время Барбара начала понимать, что среди всего сложного комплекса эмоций, которые она испытывала по отношению к Сэнди, имелся и страх — страх перед свойственной ему беспощадностью.

Накануне вечером она сделала кое-что, о чем еще несколько недель назад и помыслить не могла. Сэнди ушел куда-то с одним из своих закадычных друзей, а Барбара пробралась в его кабинет, чтобы разузнать, сколько у него имеется денег. Она заверила себя, что не станет у него красть, но, если ее сбережения не доставят в срок, вероятно, осмелится попросить нужную сумму, что-нибудь соврав. Если Сэнди ею располагает. Как большинство мужчин, он считал, что женщинам ни к чему знать о деньгах.

Сердце Барбары билось часто от ощущения, что она безвозвратно переступает некую невидимую черту. Ключ от стола был у нее. Сэнди хранил его в спальне, в ящике с носками. Барбара видела, как он порой прятал его, когда ложился спать после вечерней работы. Там она его и нашла, у дальней стенки, в сложенном носке. Барбара взглянула на ключ, снова на мгновение заколебалась и решительно вошла в кабинет.

Некоторые ящики была заперты, но не все. В одном она обнаружила две банковские книжки. Первая отражала состояние счета в местном отделении Банка Испании, на котором хранилась тысяча песет; записи показывали регулярные пополнения и снятия средств, — вероятно, это были их текущие расходы. Вторую книжку, к удивлению Барбары, выдал какой-то аргентинский банк. Там значилось несколько поступлений, но ни одного снятия, баланс счета составлял около полумиллиона аргентинских песо; много это или мало, Барбара не знала. Разумеется, никакой возможности получить эти деньги самостоятельно не имелось: счета были на имя Сэнди. Она испытала странное облегчение.

На выходе из кабинета Барбара замерла у двери, чтобы проверить, нет ли поблизости Пилар. Положив ключ на место, она почувствовала, что сердце ее оделось стальной решимостью, какой она до сих пор в себе не подозревала.

Они с Гарри договорились встретиться в ресторане неподалеку от Королевского дворца. Это было тихое место, где подавали хорошую еду из продуктов с черного рынка. Барбара опоздала. Дневная горничная пришла вся в слезах, потому что по пути на работу ее остановили охранники, а она забыла дома документы. Барбаре пришлось написать записку с подтверждением, что девушка работает у нее. Гарри уже сидел за столиком и читал газету. Другие места занимали несколько бизнесменов и состоятельных пар. Гарри встал, чтобы поприветствовать ее:

— Барбара, как вы?

— О, неплохо.

— На улице холодно.

— Да, зима на носу.

Официант взял у нее пальто и шляпу, положил перед ними меню.

— Ну как ваши дела? — бодро спросила она. — Как в посольстве?

— Скучновато. В основном перевожу на встречах с разными чиновниками, — ответил Гарри, ему словно было неловко.

— А как ваши родные? Все нормально?

— Дядя и тетя в порядке. В Суррее войны будто и нет вовсе. А вот семье моего кузена в Лондоне пришлось пережить трудности. — Гарри замолчал и посмотрел на нее очень серьезно. — Я слышал, Бирмингем бомбили.

— Да. Мне прислали телеграмму, все в порядке.

— Я подумал о вас, как только узнал. Вы, наверное, ужасно беспокоились.

— Да, и боялась, что будут еще налеты. — Барбара вздохнула. — Но ведь Лондон бомбили гораздо дольше.

— В прошлом месяце, когда я гостил там у своего кузена, лишь однажды. Но теперь Уилл в безопасности, в провинции, у него какая-то секретная работа.

— Для вас это, должно быть, большое облегчение.

— Да.

Барбара прикурила сигарету:

— Думаю, мои родители выживают сейчас, как все. Что еще им остается? В письмах мама и папа почти ничего не рассказывают.

— Как отец Сэнди? Епископ.

— Знаете, не имею ни малейшего понятия. Они не общаются с момента приезда Сэнди сюда. Он никогда не говорит ни о своем отце, ни о брате. Это печально.

Барбара изучающим взглядом посмотрела на Гарри. Он выглядел теперь иначе, был очень напряжен. Три года назад, когда они впервые встретились, он был довольно привлекателен внешне, хотя и не в ее вкусе. Сейчас он казался старше, погрузнел, у глаз появились морщины.

«Целое поколение мужчин быстро состарилось», — подумала Барбара.

Она немного помолчала и спросила:

— Как вы себя чувствуете? У вас усталый вид.

— Я в полном порядке. Знаете, меня контузило, — вдруг выдал Гарри. — У меня были ужасные панические атаки.

— Сочувствую.

— Но теперь мне намного лучше.

— По крайней мере, вы заняты полезным делом в посольстве.

Гарри натянуто улыбнулся.

— Вы сильно изменились с момента нашей последней встречи, — заметил он.

Барбара залилась краской:

— Да, все эти заношенные свитеры… Я тогда не заботилась о своем внешнем виде, была в таком ужасном состоянии. — Она тепло улыбнулась ему. — Вы помогли мне.

Гарри закусил губу и поглядел на нее своими честными голубыми глазами так, что на секунду Барбара испугалась: «Боже, он о чем-то догадался!»

— Как вам здесь живется? — спросил Гарри. — Мадрид в ужасном состоянии. Бедность и нужда, повсюду нищие. Хуже, чем во время Гражданской войны.

Барбара вздохнула:

— Гражданская война погубила Испанию, особенно Мадрид. Урожай опять был скудный, а теперь еще наша блокада ограничивает поставки. По крайней мере так пишут газеты. Хотя я не знаю. — Она грустно улыбнулась. — Не знаю, чему верить.

— Мне невыносима тишина. Помните, каким шумным был Мадрид? А теперь из людей как будто высосали всю энергию и надежду.

— Это война.

— Знаете, что меня пугает? — Гарри серьезно посмотрел на нее. — В этом году мы остановили вторжение Гитлера в Англию, но, если он совершит новую попытку в следующем, мы, вероятно, проиграем. Будем сражаться как про́клятые на пляжах и на улицах, по словам Черчилля, но все равно можем не выстоять. Я представляю Британию в таком же состоянии, как Испания, — сломленной, разрушенной страной, где правят коррумпированные фашисты. Это вот-вот повторится у нас дома.

— Неужели? Я знаю, дисциплина у них суровая, но есть люди, как Себастьян да Салас, которые действительно хотят восстановить страну. — Барбара замолчала, провела рукой по лбу и сказала: — О боже, я их защищаю! Все, кого я знаю, на их стороне, понимаете?

Она закусила губу. Надо было предвидеть, что при встрече с Гарри ее смятение и страх вылезут наружу. Но вероятно, для нее неплохо прямо взглянуть на некоторые вещи. Лишь бы они не заговорили о Берни.

— А что думает Сэнди? — спросил Гарри.

— Считает, что для Испании так лучше, чем если бы победили красные.

— Вы с ним согласны?

— Да кто же, черт возьми, может знать?! — с внезапным чувством ответила Барбара.

— Простите, что я вовремя не остановился, — улыбнулся Гарри. — Давайте сменим тему.

— Посмотрим меню?

Они выбрали еду, официант принес им бутылку вина.

— Отлично, — попробовав, кивнул Гарри.

— Почти все вино сейчас ужасное, но тут хороший винный погреб, — заметила Барбара.

— Для тех, кто при деньгах, найдется все.

Она вскинула взгляд на Гарри, уловив в его тоне горечь.

— Я скоро буду работать в детском приюте, — сказала Барбара.

— Вернетесь к сестринскому делу?

— Да. Хотела заняться чем-нибудь полезным. Вообще это предложил Сэнди.

Гарри кивнул, помолчал и сказал:

— Он хорошо выглядит. Преуспевающий человек.

— Так и есть. Сэнди — прекрасный организатор. И хороший бизнесмен.

Повисла пауза. Официант принес им суп.

— Сэнди всегда хотел идти своим путем. Даже в школе. Дела у него явно двигаются. — Гарри посмотрел на Барбару. — Работает на горное министерство, так он сказал?

Барбара пожала плечами:

— Да. Я мало об этом знаю. Говорит, проект секретный. — Она печально улыбнулась. — Я превратилась в домохозяйку и не вникаю в серьезные дела.

Гарри кивнул. Дверь ресторана открылась, и вошли трое молодых людей в форме Фаланги. Из глубины зала появился маленький полный человек в засаленном сюртуке и нервно заулыбался, направляясь к посетителям в синих рубашках.

— Buenas tardes, señor, — бодро произнес один из посетителей, примерно одних лет с Гарри, высокий, стройный, с обычными для фалангистов усиками толщиной с карандаш. — Столик на троих, пожалуйста.

Управляющий поклонился и отвел их на свободные места.

— Надеюсь, они не будут орать, — прошептала Барбара.

Фалангист огляделся. Потом, широко улыбаясь, подошел к их столику и протянул руку:

— Ах, иностранные гости? Alemanes?

— Нет. Inglés. — Барбара нервно улыбнулась.

Фалангист опустил руку, хотя улыбаться не перестал.

— Значит, ingléses. — Он весело кивнул. — Жаль, конечно, но скоро вам придется уехать. Генералиссимус присоединится к крестовому походу фюрера против Англии. Гибралтар будет наш.

Барбара в тревоге взглянула на Гарри. Его лицо было холодно-бесстрастным. Главный из троих фалангистов насмешливо поклонился и вернулся к своим приятелям. Они посмотрели на Гарри с Барбарой и глумливо засмеялись. Гарри побагровел от ярости.

— Сидите тихо, — велела Барбара. — Не перечьте им.

— Не буду, — буркнул он. — Скоты!

Официант торопливо подошел к ним и подал основное блюдо. Он беспокойно косился на фалангистов, но те увлеклись меню.

— Давайте побыстрее поедим и уйдем отсюда, — сказала Барбара. — Пока они не напились.

За обедом Гарри рассказал о приеме у Маэстре, затем вернул беседу к Сэнди. Его как будто тянуло на разговоры о школьном приятеле.

— Он показал мне лапу динозавра, которую нашел.

— Сэнди очень увлечен своими окаменелостями, — улыбнулась Барбара. — Стоит завести речь о них, и он превращается в маленького мальчика. Это так мило.

— В школе он, бывало, говорил, что окаменелости — ключ к тайнам Земли.

— Это похоже на Сэнди.

Они расправились со своими порциями, а фалангисты как раз принялись за вино. Они громко хохотали.

— Нам лучше уйти, — сказала Барбара.

— Конечно.

Гарри жестом попросил счет. Официант сразу принес его, без сомнения радуясь их уходу на случай, если фалангисты устроят скандал. Они расплатились, взяли свои пальто. На улице Гарри робко спросил:

— Я подумал, вы не будете против, если мы посмотрим Королевский дворец? Он тут через дорогу. Я никогда не видел его вблизи.

— Хорошо, давайте. У меня уйма времени.

Они перешли улицу. Солнце светило сквозь дымку, но день был холодный. Барбара застегнула пальто. Они остановились перед воротами. Закрыто. Позади них — гвардейцы на посту. Гарри окинул взглядом богато украшенные белые стены и сказал:

— Никто не написал на стене: ¡Arriba España![47]

— Фаланга не тронула бы дворец. Это символ монархистов. Они надеются, что в один прекрасный день Франко разрешит королю Альфонсо вернуться.

Барбара замолчала, чтобы закурить сигарету. Гарри отошел к краю дороги. За высокой оградой был обрыв, внизу находился дворцовый сад. Дальше виднелся парк Каса-де-Кампо — толстый ковер из побуревшей зелени покрывал ландшафт. Подошла Барбара.

— Поле битвы, — тихо произнес Гарри.

— Да, в парке наверняка до сих пор живого места нет, много неразорвавшихся снарядов. Но люди все равно стали снова там гулять, безопасные дорожки отмечены.

Гарри посмотрел на парк:

— Я бы пошел взглянуть. Вы не против?

Барбара замялась, ей не хотелось видеть напоминания о войне, о блокаде.

— Скорее нет? — мягко спросил Гарри.

Барбара тяжело вздохнула:

— Что ж, пойдемте. Вероятно, мне тоже следует это увидеть.

На трамвае пришлось проехать всего две остановки. Сойдя, они прошли вверх по короткой улочке. Рядом с ними шагали и другие люди: молодой солдат с подружкой и две женщины средних лет в черном. Обогнув небольшой холм, Гарри и Барбара увидели пустошь, перепаханную разрывами снарядов, тут и там стояли сгоревшие танки и разбитые артиллерийские орудия. Рядом из земли торчала кирпичная стена, вся в ямках от пуль, — единственное, что осталось от какого-то здания. Почти все уже заросло травой, однако затопленные воронки и длинные линии траншей прорезали землю, как открытые раны. Через пустырь были проложены дорожки — узкие деревянные настилы, напоминавшие людям, что лучше не покидать их из-за опасности наступить на неразорвавшийся снаряд или мину. Вдалеке виднелся дворец, белый и чистый, как мираж.

Барбара предполагала, что зрелище расстроит ее, она ощутила глухую печаль. Оно напомнило ей картины со сценами Первой мировой войны. На Гарри, казалось, поле боя подействовало сильнее, он побледнел. Барбара мягко прикоснулась к его руке:

— С вами все в порядке?

Он сделал глубокий вдох:

— Да. Вспомнил Дюнкерк на мгновение. Там тоже было много брошенных орудий.

— Хотите, вернемся? Вероятно, нам не следовало приходить сюда.

— Нет. Пойдемте дальше. Вот тропа.

Некоторое время они шли молча.

— Говорят, на севере еще хуже, — сказала Барбара. — Где была битва на Эбро. На много миль раскиданы брошенные танки.

Слева от них две женщины в черном двинулись по другой тропинке, крепко держась друг за дружку.

— Столько вдов. — Барбара скорбно улыбнулась. — Я была с ними в одной лодке, совершенно потерянная, пока не встретила Сэнди.

— Как это случилось? — спросил Гарри.

Она остановилась, закурила сигарету:

— Красный Крест отправил меня в Бургос. Там все сильно отличалось от Мадрида. Начать с того, что он был далеко за линией фронта. Мрачный город, много средневековых зданий. В местном Красном Кресте сплошь отставные генералы и знатные испанские матроны. Вообще они были добрые, не такие параноики, как республиканцы. Но они могли себе это позволить. Уже тогда знали, что победят.

— Странно, наверное, было работать с врагами Берни.

Гарри впервые упомянул о нем. Барбара посмотрела на него и отвела глаза:

— Я не разделяла его политических взглядов, вы же знаете. Была нейтральна. В Красном Кресте это не считается зазорным, ни то ни се — это хорошо, ты пытаешься стать силой, которая умеряет страдания. Люди этого не понимают. Берни не понимал. — Барбара повернулась и посмотрела Гарри в глаза. — Вы думаете, я поступила неправильно? — вдруг спросила она. — Связалась с человеком, который поддерживает режим. Я знаю, Сэнди и Берни не ладили в школе.

— Ну что вы, — улыбнулся Гарри. — Я сам по натуре нейтрален.

Барбару от его ответа окатило волной облегчения, она не вынесла бы осуждения. Глядя на Гарри, ей хотелось кричать: «Он может быть жив, он может быть жив!» — но она прикусила губу.

— Вы помните, в каком состоянии я была, Гарри. Меня не волновала политика, я со своей работой едва справлялась. Ходила в каком-то сером тумане. И конечно, мне приходилось помалкивать про Берни. Едва ли стоило ожидать от людей, которые поддерживали националистов, что они обрадуются, узнав о моей связи с человеком из другого лагеря.

— Конечно.

Они прошли по доскам, проложенным над траншеей. На дне лежали полусгнившие ботинки и горка ржавых банок из-под сардин с этикетками на русском. У края окопа была приделана табличка со стрелками, которые указывали в две стороны: «Nosotros» и «Ellos». «Мы» и «Они». Вдалеке две женщины медленно шли вперед, все цепляясь одна за другую.

— И тогда вы встретили Сэнди? — Гарри вывел Барбару из задумчивости.

— Да. — Она серьезно посмотрела на него. — Понимаете, он спас меня.

— Сэнди говорил, что возил туристов по полям сражений.

— Да. Мне было очень одиноко в Бургосе. Потом мы познакомились на одной вечеринке, и он, можно сказать, дал мне новую жизнь. Поддержал во всем.

— Редкое совпадение — встретить еще одного выпускника Руквуда.

— Да. Хотя в националистической Испании все англичане рано или поздно друг с другом встречались. Нас было немного. — Она улыбнулась. — Сэнди говорил, это судьба.

— Раньше он верил в судьбу. Но теперь сказал мне, что больше не верит.

— Думаю, верит, но неохотно. Он сложный человек.

— Да, сложный.

Они дошли еще до одной траншеи.

— Осторожнее на досках, — предостерег Гарри. — Дайте мне руку.

Он перевел Барбару через окоп. Тут снова был указатель «Мы» и «Они» со стрелками в разные стороны.

— Он был очень добр ко мне, — сказала Барбара. — Сэнди.

— Простите. — Гарри повернулся к ней. — Я не расслышал. Меня до сих пор одно ухо подводит.

Он сразу смутился и растерялся.

— Я сказала, Сэнди был добр ко мне. Он убедил меня взяться за эту волонтерскую работу: понимает, что мне нужно какое-то занятие.

Барбара с горечью мысленно задалась вопросом: «Не из чувства ли вины я так его выгораживаю?»

— Хорошо, — отозвался Гарри предельно нейтральным тоном.

«Он не любит Сэнди, — с внезапным удивлением подумала Барбара. — Тогда зачем снова с ним сошелся?»

— Сэнди по мере сил помогает евреям, убежавшим из Франции, — добавила она.

— Да, он упоминал об этом.

— После вторжения немцев многие из них покинули страну, взяв только то, что могли унести. Они пытаются попасть в Португалию, а оттуда в Америку. Они в ужасе от нацистов. Создан комитет помощи беженцам, и Сэнди в нем состоит.

— Недавно фалангисты устроили демонстрацию у посольства, они во все горло выкрикивали антисемитские лозунги.

— Режим вынужден ходить на цыпочках перед нацистами, но комитет Сэнди они не трогают, пока работа идет по-тихому.

Две женщины, шедшие на некотором расстоянии от них, остановились. Одна плакала, другая обнимала ее. Барбара снова посмотрела на Гарри:

— Мы с Сэнди на самом деле не женаты, он сказал вам об этом?

— Да, — рассмеялся Гарри.

Барбара покраснела:

— Вероятно, вы считаете нас ужасными. Но мы… мы были не готовы к такому шагу.

— Я понимаю, — неловко произнес Гарри. — Все теперь идет наперекосяк.

— А вы еще встречаетесь с той девушкой? Как ее звали?

— Лора. Нет. Уже давно. Я сейчас один. — Гарри посмотрел на видневшийся вдалеке Королевский дворец и спросил: — Как по-вашему, вы останетесь в Испании?

— Я не знаю. Не знаю, что принесет будущее.

— Ненавижу! Ненавижу то, что сотворил Франко! — повернувшись к ней, с внезапной горячностью произнес Гарри. — У меня было свое представление об Испании — романтика кривых улочек, обветшалых зданий. Не знаю почему, может, оттого, что в тридцать первом, когда я приехал сюда, повсюду витал дух надежды. Даже среди людей, у которых ничего не было, таких как семья Мера. Вы их помните?

— Да. Но, Гарри, эти мечты, социализм — все осталось позади…

— На прошлой неделе я ходил туда, где они жили, там все разбомблено или разбито снарядами. Их квартиры нет. Там был один человек… — Он осекся, затем заговорил снова, глаза его сверкали от злости. — На него напали одичавшие собаки. Я помог ему, отвел домой. Он живет в крохотной сырой квартирке, там же его мать, у нее случился удар, и я думаю, никакой помощи она не получает; с ними маленький мальчик, который почти помешался, когда его родителей увели неизвестно куда. И еще его сестра, яркая, умная девушка, училась на медика, а сейчас работает на молокозаводе. — Гарри вздохнул. — Такова новая Испания, — подытожил он.

— Я понимаю, вы правы, — отозвалась Барбара. — Мне стыдно жить моей жизнью, когда вокруг такое. Сэнди я этого не говорю, но мне стыдно.

Гарри кивнул. Кажется, он успокоился, приступ гнева прошел. Барбара изучала лицо своего спутника. Она чувствовала, что вспышка злости и разочарования вызвана чем-то бо́льшим, нежели встреча с бедным семейством, но чем именно, было не понять.

— Простите, что я так разошелся, — вдруг улыбнулся Гарри. — Не обращайте внимания, я просто устал.

— Нет. Хорошо, что вы мне напомнили. — Она улыбнулась. — Хотя непохоже, что вы до сих пор нейтральны.

Гарри горько рассмеялся:

— Нет. Наверное, теперь нет. Времена меняются.

Они подошли к Мансанарес — речке, протекавшей в западной части города. Впереди находился мост, за ним — лестница, ведущая в дворцовый сад.

— Отсюда мы можем выйти обратно к дворцу, — сказала Барбара.

— Да. Я, пожалуй, вернусь в посольство.

— Вы уверены, что с вами все в порядке, Гарри? — вдруг спросила Барбара. — Вы, кажется… как будто… чем-то сильно озабочены.

— Все в порядке. Просто, понимаете, Андай и прочее. В посольстве все задерганы. — Он улыбнулся. — Нужно будет нам снова вместе пообедать. Можете заглянуть ко мне домой. Я позвоню Сэнди.

Глава 19

Сэнди был дома, когда Барбара вернулась. Он сидел в гостиной, читал газету и курил толстую сигару, которая наполняла воздух густым тяжелым дымом.

— Только пришла? — спросил он.

— Да. Мы ходили прогуляться в Каса-де-Кампо.

— Зачем вы туда пошли? Там до сих пор полно неразорвавшихся бомб.

— Там теперь безопасно. Гарри захотел пойти.

— Как он?

— Немного не в духе. Думаю, Дюнкерк повлиял на него сильнее, чем он хочет показать.

Сэнди улыбнулся сквозь завесу дыма:

— Ему нужно найти себе девушку.

— Вероятно.

— Чем ты хочешь заняться в четверг? Пообедаем?

— Что? — Барбара озадаченно взглянула на него.

— Это третья годовщина нашей встречи. Ты забыла? — Он выглядел уязвленным.

— Нет… нет, конечно. Давай пообедаем где-нибудь, это будет здорово. — Она улыбнулась. — Сэнди, я что-то устала. Пойду немного полежу перед обедом.

— Да, хорошо.

Барбара заметила, что ее забывчивость расстроила Сэнди. Дата совершенно выскочила у нее из головы.

Выйдя из комнаты, она столкнулась в коридоре с Пилар. Та посмотрела на нее своими бесстрастными темными глазами:

— Зажечь огонь, сеньора? Становится немного холодно.

— Спроси у мистера Форсайта, Пилар. Он в гостиной.

— Хорошо, сеньора.

Девушка слегка приподняла брови; домашние дела были сферой, где правила хозяйка. Барбаре было все равно. По пути домой после встречи с Гарри ее охватила тяжелая усталость, ей нужно было лечь. Она поднялась наверх, растянулась на постели и закрыла глаза, но в голове кружились образы: приезд Гарри в Мадрид после исчезновения Берни, конец надеждам, что Берни жив, потом Бургос — Бургос, где она встретилась с Сэнди.

Барбара прибыла в столицу националистов в мае 1937-го. Началось лето, с голубого неба на старинные дома ярко светило солнце. Попасть за линию фронта было невозможно. Ей пришлось проехать из Мадрида во Францию, затем снова пересечь границу с националистической Испанией. По пути она прочла речь доктора Марти, уважаемого деятеля Красного Креста, обращенную к представителям организации в Испании. «Не вставайте ни на чью сторону, — говорил он, — рассматривайте ситуацию только клинически, решая, чем вы можете помочь». Именно этим она и будет заниматься, решила для себя Барбара. Переезд во франкистскую Испанию нельзя считать предательством Берни. Она отправилась туда, чтобы выполнять свою работу так же, как делала в республиканской зоне.

Ее зачислили в отдел, который занимался пересылкой сообщений между членами семей, из-за военных действий оказавшихся по разные стороны линии фронта. В основном это была уже знакомая ей административная работа, легкая в сравнении с прежними обязанностями, когда приходилось иметь дело с пленными и детьми. По особой заботливости коллег Барбара понимала, что они знают про Берни. Она вдруг обнаружила, что ей, привыкшей брать ответственность на себя, это мягкое сочувствие неприятно. В результате Барбара стала резка в общении с сослуживцами.

Она никогда не заговаривала с ними о Берни и не посмела бы упомянуть его в беседах с испанцами — чиновниками, матронами из зажиточных семей и отставными полковниками, которые работали с испанским Красным Крестом. Они всегда вели себя подчеркнуто вежливо, вызывая в Барбаре ностальгию по неформальному общению в зоне республиканцев, однако на собраниях и приемах, куда она была вынуждена ходить, иногда выказывали злобу и отвращение к ее занятию.

— Я не согласен с обменом захваченных в плен солдат, — сказал ей как-то раз один старый вояка из испанского Красного Креста. — Дети — да, пересылка писем между членами разделенных семей — да, но менять испанского идальго на красную собаку — никогда!

Последние слова он выкрикнул с такой яростной горячностью, что подбородок Барбары осыпало брызгами его слюны. Она отвернулась, ушла в уборную, и там ее вырвало.

Лето продолжалось, и Барбара все глубже впадала в уныние, отстранялась от людей, будто ее окружала тонкая завеса серого тумана. Наступила осень, по узким мрачным улицам носились холодные ветры; в кафе, мимо которых проезжали бесконечные грузовики с угрюмыми солдатами, сидели нахохлившиеся люди. Барбара с головой погрузилась в работу, стремясь сделать что-то, добиться успеха. По вечерам она приползала в свою квартирку, едва держась на ногах.

Пару недель в октябре она делила жилье с Корделией, медсестрой-волонтером из Англии, которая приехала с фронта в Бургос отдохнуть. Это была девушка из семьи английских аристократов, недавно она стала монахиней, но обнаружила, что у нее нет к этому призвания.

— Вот я и отправилась сюда, чтобы сделать что-нибудь хорошее, — сказала она с серьезным выражением на некрасивом добром лице.

— Видимо, я здесь по той же причине, — отозвалась Барбара.

— Ради всех тех, кого казнили за их религиозные взгляды.

Барбара вспомнила церковь, превращенную в овчарню, куда они с Берни заходили в тот день, когда упал самолет. С испуганными овцами в углу.

— Людей убивали за разные взгляды. В обеих зонах.

— Вы же были в красной зоне? Как там?

— Удивительно, но во многом так же, как здесь. — Она посмотрела в глаза Корделии. — У меня там был парень. Англичанин из интербригады, его убили при Хараме.

Барбара рассчитывала шокировать Корделию, но та лишь печально кивнула:

— Я помолюсь за него, зажгу свечу.

— Не надо, Берни это не понравилось бы. — Барбара помолчала. — Я не произносила его имя вслух уже много месяцев. Молитесь, если хотите, хуже не будет, но не зажигайте свечей.

— Вы любили его. — (Барбара не ответила.) — Вам нужно почаще выходить, — сказала Корделия. — Вы проводите здесь слишком много времени.

— Я очень устаю.

— В церкви устраивают благотворительный обед, я пойду…

— Корделия, я не собираюсь обращаться к религии, — покачала головой Барбара.

— Я не то имела в виду. Просто вам не нужно жить прошлым.

— Я и не живу. Пытаюсь не думать о нем, хотя чувства всегда со мной, задавленные внутри. Эта… — Она взглянула в глаза Корделии и прокричала: — Эта проклятая злость! Что он мог уйти и оставить меня вот так, уйти и умереть, дать себя убить, скотина!

Она зарыдала, ее тело сотрясалось от всхлипов.

— Вот я вас шокировала, — сквозь слезы проговорила Барбара. — Я хотела поразить вас.

Она истерически засмеялась и почувствовала, как ей на плечо осторожно легла рука.

— Отпустите эти чувства, — услышала Барбара слова Корделии. — Вам нужно как-то избавиться от них. Мне это знакомо. У меня есть брат. Он пошел плохой дорогой. Я очень любила его и злилась на него глубоко внутри, страшно злилась. Не хороните себя в этом чувстве, не надо.

Иногда Барбара соглашалась куда-нибудь сходить с Корделией, хотя провела черту и не включалась ни в какие церковные дела. Случалось, она чувствовала себя неловко и не могла рта раскрыть, но время от времени встречала кого-нибудь, кто проявлял к ней доброту или был интересным собеседником, и тогда серый туман вокруг нее слегка рассеивался. В последний день октября, незадолго до окончания отпуска Корделии, они пошли на вечер, который устраивал один чиновник из «Техасской нефтяной компании», снабжавшей топливом Франко. Барбаре там не понравилось: роскошный прием в лучшем отеле Бургоса, вокруг горластые американцы, довольные почтительным отношением гостей-испанцев. Она подумала, что сказал бы Берни: «Тайное сборище интернационала капиталистов в павлиньих перьях», что-нибудь в этом роде.

Корделия разговорилась с испанским священником. Барбара стояла одна, курила, потягивала дрянное вино и наблюдала за приятельницей. Скоро Корделия уедет, ее отпуск заканчивается. Девушка полюбилась ей, хотя у них не было ничего общего, за исключением чувства, что они не созданы быть обычными женами и матерями. Глядя на нее, Барбара понимала, что будет скучать по ней и по ее нетребовательной доброте. Она вдруг остро ощутила себя голодранкой среди всех этих богато одетых женщин и решила потихоньку улизнуть — развернулась и увидела, что рядом с ней стоит мужчина. Она не заметила, как он подошел. Незнакомец улыбнулся, обнажив крупные белые зубы:

— Я не ошибся, вы с подругой говорили по-английски?

— Да, — неуверенно улыбнулась Барбара.

Она представилась, подумала, что в незнакомце есть какая-то нарочитая броскость, хотя улыбка у него была приятная. Мужчина сказал, что его зовут Сэнди Форсайт и он возит английских туристов осматривать поля сражений. Он растягивал слова, как люди высшего класса, и тем напомнил ей Берни.

— Это сплошная пропаганда, — пояснил Сэнди. — Я показываю им поле битвы и касаюсь военных вопросов, но вплетаю в рассказ факты о зверствах красных. Обычно туристы — старые дураки, интересующиеся войнами. Поразительные невежды. Один спросил, правда ли, что у всех басков шесть пальцев.

Барбара засмеялась. Ободренный этим, Сэнди рассказал о полном автобусе пожилых англичан, которые, когда машина сломалась, в агонии топтались на обочине дороги, стесняясь отойти в кусты и облегчить лопающиеся мочевые пузыри.

И снова Барбара захохотала; уже много месяцев никто не мог ее рассмешить. Сэнди улыбнулся:

— Почему-то я понял, что могу рассказать вам эту историю и она не повергнет вас в шок, хотя для смешанной компании она явно не годится.

— Я медсестра. Провела в Испании больше года по обе стороны фронта. Меня уже ничто не повергнет в шок.

Сэнди кивнул, явно заинтересованный. Предложил ей сигарету, и они немного постояли, наблюдая за собравшимися.

— Ну и что вы думаете о новой Испании и ее друзьях? — наконец спросил Сэнди.

— По-моему, здесь в сравнении с Мадридом гораздо больше порядка. Но сильнее ощущается военное положение. Суровое место. — Она посмотрела на Корделию, которая все еще увлеченно беседовала со священником. — Может быть, Церковь как-то все смягчит.

Сэнди выпустил клуб дыма:

— Не рассчитывайте на это. Церковь знает, с какой стороны на ее хлеб намазывают масло. Она позволит режиму делать что угодно. А он победит, вы ведь понимаете, на его стороне войска и деньги. Церковники знают, у них на лицах написано. Это лишь вопрос времени.

— Таково ваше мнение?

— О да.

— Вы католик?

— Ну что вы, нет!! — засмеялся он.

— А моя подруга — католичка. Да, вы правы, они победят. — Барбара вздохнула.

— Это лучше, чем обратная ситуация.

— Может быть.

— Я, вероятно, останусь здесь, когда все завершится. Англия меня утомила.

— Никаких семейных уз?

— Нет. А у вас?

— Не о чем говорить.

— Не хотите пойти выпить как-нибудь вечерком? Я сейчас не работаю. Ищу другое занятие, и мне здесь одиноко.

Барбара удивленно взглянула на него, она такого не ожидала.

— Никаких обязательств, — добавил Сэнди. — Просто выпьем по бокалу. Берите с собой подругу, если хотите.

— Да, хорошо, — согласилась Барбара. — Почему бы нет?

Хотя отчего-то ей было совершенно ясно, что Корделии Сэнди не понравится.

Когда настал намеченный вечер, Барбара не хотела идти. Корделия не могла составить ей компанию, отправляясь на какое-то церковное мероприятие, а Барбара чувствовала себя уставшей и подавленной после работы.

Они встретились в темном тихом баре рядом с собором. Сэнди спросил, как прошел день на работе. Вопрос вызвал у нее легкую досаду: он задал его так, будто она трудилась в какой-нибудь унылой конторе или в магазине.

— Вообще-то, мрачновато. Мне поручили заняться переправкой детей через линию фронта. Большинство из них сироты. Это всегда ужасно. — Барбара отвернулась, глаза у нее неожиданно защипало от слез. — Простите, у меня был длинный день, и эта новая работа вызвала… неприятные воспоминания.

— Хотите поделиться? — с мягким любопытством спросил Сэнди.

Барбара решила рассказать. Корделия была права, не имело смысла закупоривать переживания в себе.

— Когда я работала в Мадриде, там был один человек — англичанин из интербригады. Мы провели вместе прошлую зиму. Потом он ушел на фронт. И пропал без вести при Хараме.

— Я вам очень сочувствую, — кивнул Сэнди.

— Прошло всего девять месяцев, трудно с этим свыкнуться. — Она вздохнула. — В Испании такие истории теперь встречаются сплошь и рядом, я знаю.

Он предложил ей сигарету, раскурил ее.

— Доброволец?

— Да, Берни был коммунистом. Хотя он и не из рабочего класса. Он получил стипендию на обучение в частной школе и говорил как вы. Позже я узнала, что в партии его считали идеологически ненадежным из-за его сложного классового происхождения. Человек не той выделки.

Барбара взглянула на Сэнди и удивилась, потому что тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на нее очень напряженным, хмурым взглядом.

— В какой частной школе учился ваш Берни? — тихо спросил он.

— В Руквуде, это где-то в Сассексе.

— Его фамилия, случайно, не Пайпер?

— Пайпер. — Теперь настала очередь Барбары испытать потрясение. — Да, верно… А вы…

— Я провел некоторое время в этой школе. И знал Пайпера. Правда, не слишком хорошо. Не думаю, что он упоминал обо мне, худшем ученике в классе. — Сэнди хохотнул, смешок у него вышел странный, похожий на лай.

— Нет. Он мало говорил о школе. Только то, что ему там не нравилось.

— Да. Это у нас с ним было общее, я помню.

— Вы дружили?

Сердце Барбары радостно подскочило, как будто какая-то часть Берни вернулась к ней.

Сэнди замялся:

— Вообще-то, нет. Я, как уже говорил, мало знал его. — Он покачал головой. — Боже, какое невероятное совпадение!

— Это похоже на судьбу, — улыбнулась Барбара. — Встреча с человеком, который был знаком с Берни.

Факт знакомства Сэнди с Берни, даже если они не были друзьями, привлекал Барбару. Они стали встречаться каждый четверг в баре. Барбара вдруг поймала себя на том, что ждет этих встреч. Корделия убыла на фронт, и теперь Барбара проводила вне дома только эти четверговые вечера. Подруга уехала однажды утром, быстро обняв напоследок Барбару и отказавшись от ее предложения помочь донести сумку до вокзала. Барбара поблагодарила Корделию за то, что с ее помощью начала понемногу возвращаться к жизни, но та улыбнулась и ответила, что сделала бы то же самое для любого другого человека, этого требовали от нее вера и любовь к Господу. Этот безличный ответ задел Барбару, на нее снова навалилось одиночество.

Выяснилось, что Сэнди и с Гарри был знаком, и даже считал его, пусть не Берни, своим другом. В некоторых отношениях он ее озадачивал. Он был загадочен, почти ничего не рассказывал о себе. Новых туров у него в то время не было, но он оставался в Бургосе, говорил, что пытается раскрутить какое-то дело. Что это за дело, Сэнди так никогда ей и не объяснил. Он всегда был безупречно одет. Барбара подумывала, нет ли у него где-нибудь подружки, но Сэнди ни о чем таком не упоминал. В голову ей пришла мысль: а вдруг он гомосексуалист? Но наблюдения этого не подтверждали. Он тоже был одинок, она это видела.

Как-то в декабрьский четверг Барбара спешила в кафе, пробиваясь сквозь холодный безжалостный дождь, который лупил с потемневшего неба. Когда она пришла, Сэнди уже был там, сидел за их обычным столиком с каким-то человеком в форме Фаланги. Они склонили друг к другу головы, и, хотя Барбара не слышала слов, она поняла, что мужчины спорят. Она не решалась подойти, с пальто на пол капала вода. Заметив ее, Сэнди махнул рукой:

— Простите, Барбара, я заканчивал одно небольшое дело.

Фалангист встал, посмотрел на нее. Это был мужчина средних лет со строгим лицом. Он опустил взгляд на Сэнди и сказал:

— Дело, которое должно быть выгодно испанцам, сеньор. Испанское дело, испанская выгода.

Военный резко поклонился Барбаре и ушел, стуча каблуками по дощатому полу. Сэнди с напряженным от злости лицом глянул ему вслед. Барбара, смущенная, села. Собравшись, Сэнди резко рассмеялся:

— Прошу прощения за эту сцену. Планы, которые я строил относительно работы, рушатся. Тут, кажется, не склонны поощрять предпринимательство. — Сэнди вздохнул. — Ничего. Вернусь к своим туристам.

Он взял Барбаре напиток и вернулся к столику.

— Не подумать ли вам о возвращении домой? — предложила она. — Я уже стала размышлять, чем займусь после окончания войны. Мне не хотелось бы ехать обратно в Женеву.

Сэнди покачал головой и тихо сказал:

— Ехать назад… нет. У меня там никого. Англия душит.

— Я понимаю, о чем вы. — Барбара подняла бокал. — За утрату корней.

— За утрату корней, — улыбнулся он. — Знаете, в тот вечер, когда мы познакомились, я подумал: «Вот девушка, которая стоит в стороне и наблюдает. Как я».

— Правда?

— Да.

Барбара вздохнула:

— Я очень не люблю себя. Потому и стою в стороне.

— Из-за того, что злитесь на Берни? — Сэнди посмотрел на нее очень серьезно. — Не стоит думать, что другие люди помогут вам себя полюбить. Я знаю точно, сам когда-то был таким.

— Вы?

Она удивилась. Сэнди всегда казался таким решительным, уверенным в себе.

— Пока не дорос до самостоятельного мышления.

— Мне было трудно в школе, — сказала Барбара со вздохом. — Меня там все время изводили.

Она помолчала, но Сэнди ничего не сказал, только ободряюще кивнул, и Барбара выложила ему свою историю:

— Знаете, иногда у меня в голове звучат их голоса. Нет, я не слышу их, иначе меня можно было бы считать чокнутой, но я их вспоминаю. Когда от усталости ошибаюсь на работе. Говорю себе, что я мерзкая, конопатая, четырехглазая, ничего не стою. И после смерти Берни эта нелюбовь к себе усилилась. — Она повесила голову. — Я никому не рассказываю об этом. Только Берни знал.

— Значит, я попал в число избранных.

— Мне кажется, вам можно доверять, — ответила Барбара, не поднимая глаз. — Не знаю почему.

— Посмотрите на меня, — тихо сказал Сэнди. — Посмотрите, не бойтесь.

Она вскинула голову, храбро улыбаясь и смаргивая слезы.

— Скажите им, чтобы проваливали! — велел Сэнди. — Только услышите их, скажите, что вам на них плевать и вы им всем покажете. Не вслух, конечно, про себя. Я так делал. Со своими родителями, учителями, которые говорили, что моя судьба — прямой путь к дьяволу.

— И это работало? Да, видимо, работало, вы ведь верите в себя.

— И вам нужно поверить. Вы должны решить, чего хотите, и двигаться в том направлении. Не слушайте, что говорят про вас другие люди. Все хотят кого-нибудь унизить, подмять под себя. Это дает им ощущение безопасности.

— Не всем. Мне — нет.

— Хорошо. Большинству людей. Могу я вам кое-что сказать?

— Пожалуйста.

— Вы не обидитесь?

— Нет.

— Вы плохо себя преподносите. Такое ощущение, будто вы не хотите, чтобы вас уважали. Попробуйте уделять больше внимания одежде, прическе, вы можете быть очень привлекательной женщиной.

Барбара снова опустила голову:

— Об этом я тоже подумала, когда мы встретились.

Она почувствовала, как Сэнди коснулся ее пальцев кончиками своих. На мгновение они оба умолкли. Барбаре ярко вспомнились церковь и поцелуй Берни. Она убрала свою руку и подняла взгляд:

— Я не… я не готова. После Берни, кажется, я никогда не смогу…

— О, перестаньте, Барбара, — мягко сказал Сэнди. — Не говорите мне, что верите в эту романтическую чушь, будто у каждого на свете есть только один суженый.

— Думаю, я в это верю.

Ей хотелось уйти, от избытка разбушевавшихся чувств ее затошнило.

— Хорошо, — произнес Сэнди, вскинув руку, — забудьте мои слова.

— Останемся друзьями, Сэнди.

— Барбара, вам нужен человек, который будет о вас заботиться. — Он улыбнулся. — Я всегда хотел о ком-нибудь заботиться.

— Нет, Сэнди. Нет. Останемся друзьями.

— Хорошо, — кивнул он. — Хорошо. Но позвольте мне проявить о вас хоть немного заботы.

Барбара подперла голову рукой, спрятав лицо. Они немного посидели молча. За окном шелестел дождь.

Осень сменилась зимой. Ходили слухи о новом наступлении националистов, которое положит конец войне. Бургос наводнили итальянские солдаты, потом они исчезли.

Сэнди держал слово и больше не устраивал романтических увертюр. Барбара не могла относиться к нему так же, как к Берни, — это было немыслимо. И тем не менее, вопреки самой себе, она ощущала внутренний трепет и восторг: еще один мужчина находил ее привлекательной. Барбара поняла, что отчасти она печалилась о себе — о том, что ее единственный шанс на любовь, поманив, рассеялся как дым. Слова Сэнди словно разомкнули в ней какой-то замок, она начала думать о нем как о мужчине, большом и сильном.

В середине декабря пришла новость, что республиканцы опередили Франко и сами перешли в наступление у Теруэля, далеко на востоке. Погода стояла холодная, в Бургосе лежал снег, в конторе говорили, что солдатам на поле битвы ампутируют обмороженные ступни. Красный Крест снова принялся за дело.

— Вам нужно бросить работу, — сказал Барбаре Сэнди, когда они встретились в тот четверг. — Она вас изматывает.

Он посмотрел на нее с тревогой и легким оттенком нетерпения, который Барбара недавно начала замечать. На прошлой неделе Сэнди впервые попытался взять ее за руку на выходе из бара. Они выпили больше, чем обычно, он заказывал еще и еще. Тогда Барбара отняла руку.

— Сама виновата. Отменила свой отпуск на Рождество, чтобы помочь.

— Я думал, вы поедете домой, в Бирмингем.

— Да, я собиралась, но на самом деле не хотела. И рада, что появился предлог не ехать. — Барбара посмотрела на него. — А как насчет вас? Вы никогда не рассказывали про свою семью, Сэнди. Я знаю только, что у вас есть отец и брат.

— И мать где-то, если она еще жива. Я говорил вам, что порвал с ними. Они остались в прошлом. — Он посмотрел на нее. — Хотя я собираюсь уехать на пару недель.

— О?

Барбара ощутила, как у нее упало сердце. Она рассчитывала, что Сэнди проведет с ней Рождество.

— Деловая поездка. Появилась возможность ввезти машины из Англии. Тут не любят, когда чужаки участвуют в сделках, это я уже понял, но для этой работы нужен человек с английским. Я поеду в Сан-Себастьян поглядеть, что там и как.

Барбара вспомнила фалангиста, с которым препирался Сэнди.

— Понимаю. Кажется, это хорошая возможность. Но плохое время для путешествий: дороги забиты войсками, идет сражение…

— Дороги на север свободны. Я постараюсь вернуться к Рождеству.

— Да. Было бы хорошо отпраздновать его вместе.

— Я постараюсь.

Однако Сэнди не успел вернуться. Звонка в контору Барбара так и не дождалась. Это задело ее сильнее, чем она предполагала. В Рождество Барбара пошла одна гулять по заснеженным улицам, с завистью заглядывала за ограды домов, где в садиках были выставлены рождественские вертепы; люди семьями шли в церкви, а потом из церквей, которых в Бургосе было великое множество. Барбара вдруг рассердилась на себя. Почему она не приняла предложение Сэнди? Чего она дожидается? Старости? Она вспомнила Берни, и ее сердце вновь охватила печаль. Но Берни больше нет.

Он позвонил ей в контору через два дня после Рождества:

— Простите, я задержался.

Барбара улыбнулась при звуках его голоса:

— Как все прошло?

— Очень хорошо. Вы говорите с человеком, у которого есть лицензия на импорт, подписанная самим министром торговли. Слушайте, приходите сегодня в бар. Я знаю, еще не четверг.

Она засмеялась:

— Да, с удовольствием. В обычное время?

— Увидимся в восемь. Выпьем шампанского. Отпразднуем сделку.

Барбара надела новое зеленое пальто, которое выбрал для нее Сэнди, сказав, что оно подходит к ее волосам. Как обычно, он был на месте раньше ее, на столе стояла яркая коробочка. Сэнди улыбнулся:

— Запоздалый рождественский подарок. С извинениями за слишком долгое отсутствие.

Барбара открыла ее. Внутри лежала брошь в форме цветка. Золотая, с маленькими зелеными камешками на лепестках.

— О Сэнди, это восхитительно! А это…

— Изумруды, — улыбнулся Сэнди. — Совсем крошечные.

— Ну зачем, вы, наверное, потратили целое состояние.

— Нет. Я знаю, где искать.

— Спасибо. — У нее дрожали губы. — Я этого не стóю.

— Еще как стóите! — Он подался вперед и взял ее руку, и на этот раз Барбара не отняла ее. Сэнди посмотрел ей в глаза и сказал: — Снимите очки. Я хочу увидеть ваше лицо без них.

Глава 20

В среду после прогулки с Гарри Барбара отправилась на третью встречу с Луисом. Стоял теплый и солнечный осенний день. Она шла по проспекту Кастельяна, под ногами шуршали сухие листья, слабо пахло дымом, где-то жгли палую листву. В последнее время Барбара стала все больше гулять, на ходу ей лучше думалось, а сидение дома ее угнетало.

Деньги из Англии пока так и не доставили, и она с отчаянием думала, придут ли они вообще. Если Луис предоставит истребованные доказательства, что Берни в лагере, ей придется где-то доставать наличные.

Луис уже сидел в кафе. Он курил сигарету хорошей марки, и Барбара подумала, а не пошла ли на табак часть денег, данных ему на поездку в Куэнку? Сколько стоят билеты туда, она не знала. Приходилось верить Луису на слово.

Он встал и пожал Барбаре руку, вежливо, как обычно, потом сходил и принес ей чашку кофе. В кафе было тихо, у бара сидел только одноногий старик-ветеран, у которого была зашита штанина брюк.

Барбара закурила, намеренно глядя на пачку Луиса.

— Вы ездили в Куэнку? — спросила она.

Мужчина улыбнулся:

— Ездил, сеньора. Я снова встречался с Августином в городе. — Луис наклонился вперед. — Ему удалось заглянуть в досье на Бернарда Пайпера, хотя это было непросто. Он рассказал мне много подробностей.

— Слушаю, — кивнула Барбара.

— Он родился в месте под названием Собачий остров в Лондоне. В тридцать шестом приехал сражаться за Республику, получил легкое ранение руки в боях в Каса-де-Кампо.

Сердце Барбары учащенно забилось. Ни Луис, ни Маркби не могли узнать об этом ранении, кроме как заглянув в личное дело Берни.

— По выздоровлении его отправили на фронт, где в сражении при Хараме он был ранен и взят в плен.

— Ранен? — резко спросила Барбара. — Тяжело?

— Нет. В мягкие ткани бедра. — Луис улыбнулся. — Кажется, он неуязвим.

— Не так уж неуязвим, Луис, если оказался в лагере.

— Августин описал его. Высокий, плечи широкие, волосы светлые. Вероятно, очень красивый мужчина, по словам брата, хотя, конечно, сейчас он зарос бородой и завшивел.

Барбара поморщилась.

— У него трудный характер, он прославился несгибаемым духом. Августин сказал ему, чтобы он был осторожен, мол, грядут лучшие времена, но пока больше ничего. — Луис криво усмехнулся. — Он говорит, у вашего мужчины есть duende. Отвага, кураж. Считает, ему хватит решимости на побег. Многие в лагере утратили волю и силы.

Сердце у Барбары бешено колотилось. Теперь она не сомневалась, что все это правда. Луис склонил голову набок:

— Вы удовлетворены, сеньора? Теперь верите, что я говорил правду?

— Да, да, я вам верю. Спасибо, Луис. — Она набрала в грудь воздуха. — Мне пока не переслали деньги из Англии. Сейчас трудно вывести их из страны.

Луис серьезно посмотрел на нее:

— Очень важно все сделать, пока не установилась плохая погода. Там наверху зимы суровые и ранние. Подступают холода.

— И дипломатическая ситуация может измениться. Я понимаю. Сегодня же снова напишу в банк. Давайте встретимся здесь через неделю. К тому времени я достану деньги, так или иначе. Если получится раньше, как мне с вами связаться?

— У меня нет телефона, сеньора. Могу я позвонить вам?

— Лучше не надо, — справившись с замешательством, сказала Барбара. — Не хочу, чтобы муж узнал, он и так за меня беспокоится.

— Значит, через неделю. Но нам в любом случае нужно кое-что подготовить. Скоро ноябрь.

— Да, я знаю.

Барбара подумала, что не успеет отправить запрос в банк. Может, попросить взаймы у Гарри? Она знала, что у него есть деньги. Но он дипломат, она поставит его в опасное положение…

Усилием воли Барбара вернулась к реальности.

— А план действий не изменился? — спросила она. — Августин поможет ему сбежать, а я заберу его в Куэнке?

— Да. Вероятно, нам удастся передать ему обычную одежду, чтобы он не привлекал к себе внимания. Августин пытается это устроить. Потом все будет зависеть от вас, сеньора, вы должны забрать его и привезти в посольство.

— Это может оказаться не так просто. Я проходила мимо, у входа стоит охрана из испанцев.

— Вам придется с этим разобраться, сеньора, — с улыбкой сказал Луис.

Казалось, ему совсем неинтересно это обсуждать. Как только Барбара заберет Берни, его дело сделано.

— Я заплачу вам часть денег, когда мы все подготовим, а остальное — по завершении предприятия, — сказала Барбара. — В наших общих интересах, чтобы оно завершилось благополучно.

— Вы об этом позаботитесь, я знаю, — произнес Луис, глядя на нее.

Барбара снова подумала о Гарри. Вот бы привезти Берни в Мадрид и спрятать где-нибудь. Она вздохнула. Луис с любопытством смотрел на нее.

— Что? — спросила Барбара.

— Простите, что спрашиваю, сеньора, но это дело не скажется на ваших отношениях с мужем? Если сеньор Пайпер окажется в посольстве, вся история наверняка всплывет. Нашему правительству выразят протест, как минимум. А ведь ваш супруг работает на правительство? Так вы сказали при нашей первой встрече.

— Да, Луис, — тихо ответила Барбара. — Неприятные последствия возможны. Я с ним разберусь.

Он посмотрел на нее серьезным взглядом:

— Вы храбрая женщина, готовы поставить под угрозу свое будущее.

Барбара пристально вгляделась в Луиса. Лицо напряженное и усталое. И он очень молод, совсем еще мальчик, которому приходится иметь дело с ужасными вещами, как и половине мужчин в мире в эти дни.

— Луис, что вы с братом будете делать, когда все закончится и Августин уволится из армии?

Он печально улыбнулся:

— У меня есть мечта забрать нашу мать из Севильи и переселиться в какую-нибудь деревню рядом с Мадридом. Может быть, выращивать овощи. Мне всегда нравилось что-нибудь растить, а в большом городе овощи нужны. И наша семья снова будет вместе. — Его лицо помрачнело. — Для испанцев это очень важно, война разделила многие семьи… Вы приехали из Англии, вам не понять, как это больно. Именно из-за этого я должен сделать все возможное, чтобы мы соединились. Вы понимаете, сеньора?

— Да. Надеюсь, вам это удастся.

— И я. — Луис на мгновение склонил голову, закрыл глаза, потом с улыбкой посмотрел на нее. — До следующей недели, сеньора.

— Я достану деньги. Так или иначе.

В тот вечер за обедом Сэнди сказал Барбаре, что заказал столик на завтра в «Рице», чтобы отпраздновать годовщину их знакомства.

— О! — удивленно произнесла она.

— Что-нибудь не так? — спросил Сэнди, все еще не простивший Барбаре ее забывчивости. — Это самый дорогой отель в Мадриде.

— Я в курсе, Сэнди. Просто там всегда полно немцев и их итальянских прихвостней. Ты знаешь, я не люблю с ними встречаться.

— Это шанс помахать своим флагом, — улыбнулся он.

Барбара задумалась, не выбрал ли Сэнди это место намеренно, чтобы досадить ей. Она посмотрела на него, вспомнила, с какой нежностью он к ней относился, когда они только познакомились. Куда все подевалось? Она поняла: ему не нравилось ее недовольство — недовольство жизнью, которую он для нее выбрал. Оно накапливалось долго, но по-настоящему проявилось только после того обеда с Маркби.

— Помнишь первое Рождество после нашего знакомства? — спросил Сэнди с насмешливым огоньком в глазах.

— Да. Ты тогда уехал по делам и не мог вернуться к празднику.

— Верно. — Он улыбнулся. — Только я мог. Мы оформили сделку до Рождества, я мог вернуться, но понимал, что, если останусь вдали от тебя, ты поймешь, как сильно во мне нуждаешься. И оказался прав.

Барбара уставилась на него. Она была потрясена и одновременно до ужаса разозлилась.

— Значит, ты манипулировал мной, — тихо проговорила она. — Манипулировал моими чувствами.

Сэнди посмотрел на нее через стол, теперь он был серьезен.

— Я знаю, чего хотят люди, Барбара, я это чувствую. Это дар, очень полезный для делового человека. Я вижу то, что скрывается под поверхностью. Иногда это легко. Евреи, к примеру, просто хотят выжить, отчаянно, до дрожи хотят. Людям, с которыми я работаю, обычно нужны деньги, хотя иногда и не только. Зная их потребности, я пытаюсь связать их обязательствами. Ты хотела меня и нуждалась в безопасности, только не могла ясно осознать свои желания. Я просто помог им подняться на поверхность. — Он склонил голову и поднял стакан.

— А как насчет тебя, Сэнди? Чего хочешь ты?

— Успеха, денег, — улыбнулся он. — Хочу знать, что я могу всех переиграть и люди сами отдадут мне желаемое.

— Иногда ты становишься таким дерьмом, Сэнди, — сказала Барбара. — Ты в курсе?

До сих пор она ни разу не говорила с ним так, и он на мгновение опешил. Затем взял себя в руки:

— В последнее время ты не следишь за собой. На себя не похожа. Надеюсь, работа в сиротском доме поможет тебе собраться.

Слова были для Барбары как удар, хотя она понимала, что Сэнди выбрал их специально, чтобы попасть в самое слабое место.

С холодной ясностью в голове она сказала себе: «Не реагируй, пока нужно соблюдать приличия».

Барбара встала, аккуратно положила на стол салфетку и вышла из комнаты. Ноги у нее дрожали.

Часть вторая. Начало зимы

Глава 21

Психиатр оказался высоким худым мужчиной с седыми волосами и в очках. На нем был серый костюм в тонкую полоску. Берни уже три с половиной года не видел человека в костюме, только тюремные робы да форму охранников, то и другое тусклого оливкового цвета.

Доктора разместили в комнате под жилищем коменданта, за обшарпанным столом, принесенным из кабинета наверху. Берни догадался, что медику не сказали, для чего использовалось это помещение. Отправить сюда врача мог только Аранда с его мрачным чувством юмора.

Августин, один из охранников, ждал Берни по возвращении отряда из карьера с распоряжением отвести его к коменданту.

— Беспокоиться не о чем, никаких проблем, — шепнул Августин, пока они переходили лагерный плац.

Берни благодарно кивнул. Августин, неопрятный молодой человек, тихоня, был одним из лучших надзирателей. Солнце стояло низко, с гор задувал холодный ветер. Берни следил за календарем и знал, что сегодня первое ноября, скоро зима. Пастухи гнали стада с верхних пастбищ вниз. Работа в каменоломнях была тяжелой, но, по крайней мере, она задавала какой-то ритм жизни и позволяла увидеть, что за оградой лагеря есть другой мир. Берни поежился, с завистью отметив, что Августин накинул поверх формы теплое пончо.

Комендант Аранда сидел за столом. Он посмотрел на Берни тяжелым взглядом, но при этом на его красивом длинном лице с роскошными черными усами было веселое выражение.

— А, Пайпер, — сказал он, — к тебе посетитель.

— Сеньор? — Берни вытянулся в струнку, как требовали правила.

Болевой спазм пронзил его руку. Старая рана давала о себе знать после рабочего дня в каменоломне.

— Помнишь, в Сан-Педро-де-Карденья с тобой беседовал психиатр?

— Да, сеньор.

Это была странная интерлюдия, адская шутка. Сан-Педро — заброшенный средневековый монастырь за пределами Бургоса. Тысячи пленных республиканцев согнали туда после битвы при Хараме. Однажды им дали заполнить длинные анкеты. Сказали, это нужно для исследования психологии марксистского фанатизма. Две сотни вопросов, от реакции на определенные цвета до оценки уровня патриотизма.

Комендант закурил и сквозь туман кружащегося дыма холодными ореховыми глазами следил за Берни. Аранда уже около года отвечал за лагерь Тьерра-Муэрта. Был он полковником, ветераном Гражданской войны, а до этого служил в Испанском легионе. Этот человек упивался жестокостью, и даже Берни не осмеливался ему дерзить. Как обычно, комендант был одет безупречно: форма отглажена, на брюках заутюжены тонкие, как нож, стрелки. Заключенные знали каждую черточку его красивого загорелого лица с пышными нафабренными усами. Если Аранда хмурился или на его физиономии появлялось детское насупленное выражение, значит кого-то ждала экзекуция.

Однако в тот вечер комендант лагеря выглядел довольным. Он выпустил дым в сторону Берни, и тому тут же захотелось курить, он даже невольно подался вперед, чтобы уловить носом запах.

— Проводится дополнительное исследование заключенных, которые представляют особый интерес. Доктор Лоренцо ждет тебя внизу. И, Пайпер, отвечай на его вопросы как нужно, vale?[48]

— Sí, señor comandante.

Сердце у Берни тяжело билось, пока Августин вел его в подвал и открывал неподатливую деревянную дверь. Ему еще не приходилось бывать здесь, но красочные описания этого места он слышал.

Психиатр холодно взглянул на вошедших.

— Можете нас оставить, — сказал он Августину.

— Я буду за дверью, сеньор.

Психиатр указал рукой на стоявший у стола металлический стул:

— Садитесь.

Берни буквально рухнул на него, он очень устал. В углу комнаты горела керосинка, было жарко. Врач провел серебряной ручкой по колонке с вопросами в анкете. Берни узнал свой почерк. В бороде, разбуженные теплом, закопошились вши.

Психиатр поднял взгляд:

— Вы Пайпер, Бернард, англичанин, вам тридцать один год?

— Да.

— Я доктор Лоренцо. Три года назад, находясь в Сан-Педро, вы отвечали на вопросы. Помните?

— Да, доктор.

— Целью исследования было определить, какие психологические факторы побуждают людей становиться приверженцами марксизма. — Врач говорил монотонным голосом. — Большинство марксистов — невежественные рабочие низкого ума и культуры. Мы хотим еще раз опросить тех, кто не подпадает под эти критерии. К примеру, вас.

Он пронзил Берни пристальным взглядом.

— К марксизму людей приводят простые вещи, — тихо проговорил Берни, — бедность и угнетение.

— Да, именно такой ответ я и ожидал от вас услышать, — кивнул психиатр. — И тем не менее вы лично не подвергались воздействию ни того ни другого. Насколько я понимаю, вы учились в английской частной школе.

— Мои родители были бедны. Я получил стипендию на обучение в Руквуде.

Глаза Берни сами собой скользнули в угол комнаты, где стоял какой-то высокий предмет, накрытый брезентом. Доктор Лоренцо резко постучал по столу серебряной ручкой:

— Не отвлекайтесь, пожалуйста. Расскажите о родителях, чем они занимались?

— Работали в магазине, который принадлежал другому человеку.

— И вам, вероятно, было их жаль? Вы были близки с ними?

В голове у Берни возник образ матери, вот она стоит в гостиной и заламывает руки: «Берни, Берни, зачем тебе ехать на эту ужасную войну?»

— Они, вероятно, уже мертвы, — пожал он плечами. — Мне не позволяют им писать.

— А вы написали бы, если бы могли?

— Да.

Лоренцо сделал пометку в бумагах.

— Эта школа, Руквуд, свела вас с мальчиками из более культурной среды. Меня интересует тот факт, что вы отвергли их ценности.

— Никакой культуры там не было, — горько усмехнулся Берни. — И они принадлежали к враждебному мне классу.

— Ах да, марксистская метафизика. — Психиатр покивал, обдумывая слова Берни. — Наше исследование показывает, что умных людей с привилегиями влечет к марксизму из-за дефектов в складе личности. Они не способны понять высшие ценности, такие как духовность и патриотизм. Они от природы асоциальны и агрессивны. К примеру, о вас, Пайпер, комендант говорит, что вы всячески сопротивляетесь реабилитирующим практикам лагеря.

Берни тихо рассмеялся:

— Вы имеете в виду принудительные религиозные наставления?

Лоренцо уставился на него как на лабораторную крысу в клетке:

— Да, естественно, вы ненавидите христианство. Религию любви и примирения. Это совершенно ясно.

— Нам тут преподают и другие уроки.

— О чем вы? — озадаченно спросил доктор.

— Это камера пыток. В шкафу у вас за спиной — резиновые дубинки и корыта для имитации утопления.

— Выдумки, — качнул головой Лоренцо.

— Тогда снимите брезент с этой штуки в углу, — предложил Берни. — Давайте.

Он понял, что начинает дерзить, и прикусил губу. Ему не хотелось, чтобы доктор пожаловался Аранде.

Психиатр раздраженно хмыкнул, встал и приподнял брезент. Лицо его застыло, когда он увидел высокий деревянный столб с металлическим сиденьем, удерживающими ремнями и ошейником, а сзади — тяжелый латунный винт.

— Гаррота, доктор. Тут казнили шестерых за время моего пребывания в лагере. Нас выстраивают во дворе, выносят эту штуку и заставляют смотреть. Слышно, как у человека ломается шея — с таким громким хрустом, похожим на выстрел.

Психиатр сел на место, твердо взглянул на Берни, покачал головой и тихо произнес:

— Вы асоциальны. Вы психопат. — Голос его оставался спокойным, он снова мотнул головой. — Такие, как вы, никогда не исправятся; у вас ум испорчен, неполноценен. Боюсь, гаррота необходима, чтобы держать под контролем людей вроде вас.

Он сделал пометку в анкете и крикнул:

— Охранник! С этим я закончил.

Августин увел Берни. Солнце скатилось за горизонт, его красные лучи подсвечивали деревянные бараки, вытянувшиеся вдоль утоптанного множеством ног плаца. Скоро зажгутся прожекторы на сторожевой башне, которая возвышалась над оградой из колючей проволоки. Среди бараков стоял крест высотой под два метра, с его поперечной перекладины свисали веревки. Он выглядел как религиозный символ, но нет, на него в наказание подвешивали провинившихся заключенных. Берни пожалел, что в разговоре с психиатром не упомянул и об этом.

Наступило время вечерней поверки: триста узников, волоча ноги, строились в шеренги вокруг небольшой деревянной платформы в центре плаца. Августин остановился, поправил на плече тяжелую винтовку.

— Мне сегодня нужно еще пятерых отвести к доктору по психам, — сказал он. — Долгий у меня будет вечер.

Берни удивленно покосился на него. Охранникам не полагалось разговаривать с заключенными.

— Доктор такой недовольный, — добавил Августин.

Берни повернул к нему голову, но тот смотрел в другую сторону.

— Будь осторожен, Пайпер, — тихо проговорил охранник. — Возможно, наступят лучшие времена. Пока больше ничего не могу сказать. Будь осторожен. Сиди тихо, чтоб тебя не наказали и не убили.

Берни стоял рядом со своим другом Винсенте, адвокатом. Его худое лицо, окруженное всклокоченными седыми волосами и спутанной бородой, выглядело усталым и больным. Он улыбнулся Берни и закашлялся, где-то глубоко в груди у него захлюпало. Винсенте с лета страдал какой-то легочной инфекцией, он то вроде бы поправлялся, то снова заболевал, тяжелее прежнего. Некоторые охранники позволяли ему выполнять работу полегче, а взамен он помогал им заполнять разные документы, но на этой неделе за узников, которых отряжали работать на карьере, отвечал сержант Рамирес, человек грубый и безжалостный, под его началом Винсенте весь день ворочал камни. И теперь, судя по виду, едва держался на ногах.

— Что с тобой случилось? — шепнул он Берни.

— Сюда приехал психиатр, он беседует с людьми, которые были в Сан-Педро. Сказал, что я асоциальный психопат.

Винсенте криво усмехнулся:

— Это доказывает то, что я всегда говорил: ты хороший человек, пусть и большевик. Когда кто-нибудь из этих людей объявит тебя нормальным, будешь беспокоиться. Ты пропустил ужин.

— Ничего, переживу, — сказал Берни.

Ему следовало хорошо выспаться, чтобы утром были силы для работы. Ужасный рис, которым кормили заключенных, явно сметали с пола вместе с песчаной пылью на каком-то складе в Валенсии, но, чтобы работать, нужно было съедать все.

Берни прокрутил в голове слова Августина. Они оставались загадкой. Лучшие времена? В Испании грядут политические перемены? Комендант рассказывал, что Франко встречался с Гитлером и скоро Испания вступит в войну, но они ничего не знали о том, что на самом деле происходит за оградой лагеря.

Аранда вышел из своего барака. В руке он держал стек, которым похлопывал себя по ноге. Комендант улыбался, и узники немного расслабились. Вскочив на платформу, он начал чистым резким голосом выкрикивать имена.

Перекличка заняла полчаса, заключенные, одеревенев, стояли навытяжку. Ближе к концу поверки в нескольких рядах от Берни кто-то упал. Стоявшие рядом нагнулись поднять беднягу.

— Оставьте его! — крикнул Аранда. — Смотреть вперед.

В конце комендант вскинул руку в фашистском приветствии и провозгласил:

– ¡Arriba España!

В первые дни заключения Берни в монастыре Сан-Педро многие узники отказывались отвечать, но, после того как нескольких застрелили, они покорились, и теперь прозвучал глухой нестройный ответ. Берни подсказал своим товарищам по несчастью английское слово, звучавшее похоже на «arriba», и многие в качестве отзыва говорили: «Grieve España» — «Печалься, Испания».

Заключенных распустили. Упавшего мужчину подняли и унесли в барак. Это был один из поляков. Он едва мог двигаться. За оградой из колючей проволоки стояла плохо различимая в сумерках фигура в длинном черном балахоне.

— Отец Эдуардо, — пробормотал Винсенте, — пришел за добычей.

Молодой священник вошел в лагерные ворота и направился к польскому бараку. Подол его длинной сутаны поднимал с земли маленькие пыльные вихри.

— Явился проверить, не удастся ли ему запугать адом еще одного твердого атеиста, чтобы тот принял перед смертью последнее причастие.

Винсенте был левым республиканцем, членом партии Асаньи. Он работал адвокатом в Мадриде, за небольшую плату помогал беднякам, пока не вступил в милицию в 1936-м.

— Это чистый романтизм, — сказал он Берни. — Я уже был слишком стар. Но даже рациональные испанцы, вроде меня, в душе романтики.

Как и все члены его партии, Винсенте испытывал глубокую ненависть к Церкви. У левых республиканцев это превращалось едва ли не в одержимость; развлечение буржуазных либералов, как говорили коммунисты, которых Винсенте презирал. По его словам, они погубили Республику. Эстабло, лидер коммунистов в бараке Берни, не одобрял его дружбу с Винсенте и однажды предостерег:

— В этом лагере тебе помогут выжить только твои убеждения. Если они ослабнут, ты обессилешь, сдашься и умрешь.

Сам Эстабло, казалось, только и держался благодаря своим взглядам. Ему было за сорок, но выглядел он на все шестьдесят — кожа со следами чесотки пожелтела и обвисла, но глаза еще сверкали огнем.

Берни пожал плечами и ответил, что в конце концов обратит Винсенте в свою веру, мол, в адвокате есть семена классового чувства. К Эстабло он уважения не испытывал и не голосовал за него, когда двадцать коммунистов из их барака выбирали своего лидера. Эстабло хотел контролировать все и вся и не терпел возражений. Во время войны такие люди были необходимы, но в лагере ситуация складывалась иначе. К концу Гражданской составлявшие Республику партии рассорились напрочь, но в лагере узникам нужно было сотрудничать, чтобы выжить. Эстабло же хотел для коммунистов обособленности. Он твердил им, что они по-прежнему авангард рабочего класса и когда-нибудь их время все равно настанет.

Пару дней назад Пабло, другой коммунист, шепнул Берни на ухо:

— Поменьше общайся с адвокатом, compadre. Эстабло это не нравится.

— Да пошел он к черту! Кто он такой вообще?

— Зачем тебе лишние проблемы, Бернардо? Адвокат скоро умрет, это же очевидно.

Тридцать узников прошаркали в барак и повалились на покрытые коричневыми армейскими одеялами соломенные тюфяки, лежавшие на нарах. Берни переселился на место рядом с Винсенте, когда умер человек, занимавший его прежде. Отчасти тем самым он хотел бросить вызов Эстабло, который лежал на нарах в противоположном ряду и злобно сверлил его взглядом.

Винсенте снова закашлялся. Лицо его покраснело, и он откинулся на спину, тяжело дыша:

— Я совсем плох. Завтра придется сказаться больным.

— Нельзя. Дежурит Рамирес, тебя просто изобьют.

— Не знаю, смогу ли проработать еще день.

— Держись! Если дождешься возвращения Молины, он поставит тебя на какое-нибудь легкое задание.

— Постараюсь.

Они немного помолчали, потом Берни поднялся на локте, придвинулся к своему другу и тихо заговорил:

— Слушай, охранник Августин сказал мне странную вещь.

— Это тот тихоня из Севильи?

— Да.

Берни повторил слова охранника. Винсенте нахмурился:

— Что бы это значило?

— Не представляю. Что, если монархисты свергли Фалангу? Мы же ничего не знаем.

— Нам и при монархистах легче не станет. — Винсенте немного подумал. — Впереди лучшие времена? Для кого? Вдруг он говорил только о тебе, а не обо всем лагере?

— С чего это мне станут делать поблажки?

— Не знаю, — вздохнул Винсенте, и его вздох превратился в кашель.

Он выглядел больным, несчастным.

— Слушай, я ввязался в спор с этим ублюдочным попом, — сказал Берни, чтобы его отвлечь. — Он обозвал меня дегенератом, потому что я не хочу обращаться в католицизм. Помнишь ту сцену в прошлое Рождество, с куклой?

Винсенте издал какой-то то ли смех, то ли стон:

— Разве такое забудешь?

День был холодный, лежал снег. Заключенных вывели во двор, где стоял отец Хайме, облаченный в желто-зеленую ризу, — старший из двух священников, которые обслуживали лагерь. В своем ярком одеянии на пустом заснеженном дворе он выглядел пришельцем из иного мира. Рядом с ним был молодой отец Эдуардо в обычной черной сутане. Он неловко переминался с ноги на ногу, его круглое лицо раскраснелось от холода. Отец Хайме держал в руках детскую куклу, деревянного пупса, завернутого в платок. На лбу куклы был нарисован серебряный круг, что сперва озадачило Берни, но потом он понял: это, видимо, нимб.

По обыкновению, лицо священника было надменным и злым; ястребиный нос с жесткими волосками на кончике задран вверх, будто лучшие чувства его обладателя задевало нечто большее, чем исходившая от рядов заключенных вонь. Аранда приказал дрожащим от холода узникам строиться, а сам влез на платформу, похлопывая себя стеком по ноге.

— Сегодня Рождество, — провозгласил он, от его дыхания в морозный воздух взвились серые облачка пара. — Сегодня мы почитаем младенца Иисуса, который пришел на Землю, чтобы спасти нас. Вы совершите поклонение, и, возможно, Господь смилостивится над вами и прольет свет в ваши души. Каждый поцелует маленького Христа, которого держит в руках отец Хайме. Не переживайте, не болен ли приложившийся перед вами туберкулезом, — Господь не допустит, чтобы вы заразились.

Отец Хайме нахмурился, заметив в тоне коменданта неуместную веселость. Отец Эдуардо смотрел на свои ноги. Старший священник угрожающе поднял куклу, словно оружие.

Узники один за другим шаркали мимо и целовали ее. Некоторые недостаточно крепко прикладывались губами к деревяшке, и отец Хайме резко окликал их, призывая вернуться:

— Еще раз! Целуй младенца Иисуса как полагается!

Один анархист, Томас, судостроитель из Барселоны, отказался лобызать чучело, остановился перед священником, глядя ему в глаза — а мужчина он был крупный, — так что отец Хайме слегка попятился.

— Я не стану целовать ваш символ суеверия! — заявил Томас. — Плевал я на него!

И он оставил на лбу деревянного младенца пузыристый белесый плевок. Отец Хайме вскрикнул так, будто младенец был настоящий. Охранник ударил Томаса по голове, отчего тот упал на землю. Отец Эдуардо хотел было вступиться, но сердитый взгляд отца Хайме остановил его. Старший священник вытер лоб куклы белым носовым платком.

Аранда спрыгнул с платформы и маршевым шагом протопал к тому месту, где лежал Томас.

— Ты оскорбил нашего Господа! — заорал комендант. — Дева Небесная рыдает, оттого что ты плюешь на Ее дитя!

Слова его выражали возмущение, но тон был насмешливым. Аранда принялся методично охаживать анархиста своим стеком, начал с ног, а закончил ударом по голове, от которого у Томаса пошла кровь. Комендант подозвал двоих охранников, чтобы беднягу унесли, потом повернулся к отцу Хайме. Священник отшатнулся, прижимая куклу к груди, будто защищал ее от этой ужасной сцены.

— Простите за оскорбление, сеньор, — поклонился Аранда. — Прошу вас, продолжайте. Мы приведем этих людей к Господу, даже если это нас погубит.

Аранда кивнул следующему в очереди. Берни порадовался, увидев, кроме злобы, еще и страх в глазах священника, когда очередной заключенный подошел к нему и склонил голову над куклой. Никто больше не отказался целовать ее.

— Я помню, как пахла эта кукла, — сказал Берни Винсенту. — Краской и слюной.

— Эти черные жуки, они все одинаковые. Отец Хайме просто скотина, но Эдуардо похитрее будет. Он сейчас в бараке у больного поляка, вынюхивает, не собрался ли тот помирать и не ослаб ли еще настолько, что готов принять отпущение грехов.

— Эдуардо не так уж плох, — покачал головой Берни. — Помнишь, он пытался привести в лагерь врача? И достать кресты для кладбища?

Он подумал о склоне холма сразу за оградой лагеря, где в безымянных могилах хоронили умерших. Появившись тут летом, отец Эдуардо сразу попросил, чтобы могилы отмечали крестами. Комендант это запретил. Находящиеся в лагере были осуждены военным трибуналом на десятки лет заключения; по сути, они уже были мертвы. Когда-нибудь лагерь закроют, бараки и забор из колючей проволоки разберут, и на голом, обдуваемом всеми ветрами холме не останется и следа его существования.

— Что значат кресты? — отозвался Винсенте. — Символы суеверия. Доброта отца Эдуардо фальшивая. Все они одинаковы. Черные жуки пытаются заполучить тебя, когда ты умираешь, когда не осталось сил.

Снаружи уже стемнело. Кто-то в бараке играл в карты, кто-то штопал потрепанную форму при слабом свете сальных свечей. Берни закрыл глаза и попытался уснуть. Он думал об избиении Томаса: спустя несколько дней анархист умер. Сам он сегодня ступал по тонкому льду с этим психиатром. Хорошо еще эскулап видел в нем всего лишь типичного представителя людей определенного рода. В глубине души Берни хотелось бросить тюремщикам вызов, как сделал Томас, но жить ему тоже хотелось. Его смерть стала бы их окончательной, бесповоротной победой.

Наконец он уснул — и увидел странный сон. Он вошел в барак с целой толпой учеников из Руквуда, которых вел мистер Тейлор. Мальчишки стали рассматривать деревянные нары, потом собрались в центре, вокруг сделанного из старых ящиков стола. Они сказали, если это их новая спальня, она никуда не годится, им тут не нравится. «Не падайте духом, — с укоризной велел мистер Тейлор. — В Руквуде это не принято».

Берни резко пробудился. В бараке было совершенно темно, он ничего не видел. Он замерз. Спустил тонкое одеяло, чтобы прикрыть ступни. Выдалась первая по-настоящему холодная ночь. Сентябрь и октябрь оказались самыми легкими месяцами: испепеляющая летняя жара спала, температура понижалась каждую неделю на несколько благословенных градусов, ночью спать тоже было комфортно. Но теперь пришла зима.

Берни без сна лежал в темноте, слушал кашель и бормотание заключенных. Скрипели нары, когда кто-нибудь беспокойно ворочался, вероятно тоже страдая от холода. Скоро по утрам начнет подмораживать. К Рождеству можно ждать первых жертв зимы.

С соседних нар раздался шепот:

— Бернардо, ты не спишь? — Винсенте кашлянул.

— Нет.

— Слушай… — В голосе Винсенте слышалась настойчивость, и Берни повернулся, но не смог разглядеть друга в непроницаемой тьме. — Думаю, мне не пережить холодов.

— Не говори глупостей.

— Если я буду умирать, хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Черные жуки явятся, они попытаются отпустить мне грехи. Останови их. Я могу ослабеть, понимаешь, я знаю, люди теряют силы. Это станет предательством всего, ради чего я жил. Прошу тебя, останови их как-нибудь.

Глаза Берни защипало от слез.

— Хорошо, — шепнул он в ответ. — Если дело до этого дойдет, обещаю.

Винсенте потянулся к нему, нащупал плечо Берни и сжал своей исхудалой рукой:

— Спасибо тебе. Ты настоящий друг. С твоей помощью я напоследок проявлю характер.

Глава 22

В Мадрид первое ноября принесло сырость и холод. В квартире Гарри было мрачно, несмотря на акварели с видами Англии, которые он позаимствовал в посольстве, чтобы оживить голые стены.

Иногда он думал о пропавшем комиссаре. Гадал, каким комиссаром стал бы Берни, если бы выжил и его сторона победила бы в войне. Задачей Гарри было разговорить Барбару по части Сэнди, и Берни они при встречах почти не упоминали. От этого Гарри испытывал стыд, словно они вычеркнули его друга из прошлого.

«Берни, наверное, стал бы очень дельным комиссаром, — подумал Гарри, — помимо ярости, в нем было сострадание к людям».

Однако он не мог представить Берни одним из тех, кто, как говорили, приказывал расстреливать солдат за малейший ропот.

Гарри взял чашку с чаем — посольских снабжали «Липтоном» — и подошел к окну. Зажег brasero, от маленькой печурки из-под стола пошло благословенное тепло. Капли дождя медленно падали с балконов дома напротив. Как же ему было противно расспрашивать Барбару про Сэнди, выуживать из нее информацию. Он с облегчением понял, что она почти ничего не знает. Значит, хотя бы в отношениях с ней не придется быть шпионом.

В то утро Гарри переводил на встрече в Министерстве внутренних дел, потом пошел к Сэнди в кафе «Росинант». Он позвонил ему на следующий день после прогулки с Барбарой. Сказал, что в посольстве все тихо, предложил встретиться. Сэнди с готовностью согласился.

Гарри вышел на улицу и направился в сторону кафе. Он внимательно оглядывался, как обычно, однако признаков того, что Энрике заменили на более опытного шпика, не заметил.

Сэнди уже ждал в «Росинанте», когда Гарри добрался. Он сидел, положив ногу на деревянную колоду, а десятилетний мальчишка-оборванец чистил ему ботинок.

— Иди сюда! — Сэнди махнул Гарри рукой. — Извини, что не встаю.

Гарри сел. В кафе было тихо. Вероятно, дождь и туман заперли людей по домам.

— Паршивая погодка, — бодро сказал Сэнди. — Как будто в Англию вернулись.

— Прости, я опоздал.

— Ничего. Я сам пришел пару минут назад. Боюсь, начинается зима. — Мальчик сел на пятки, и Сэнди оценил его работу: — О’кей, niño.

Он дал пареньку монету, тот посмотрел большими печальными глазами на Гарри:

— Почистить вам ботинки, сеньор?

— No, gracias.

— Да ладно тебе, Гарри. Это всего десять сентимо.

Гарри кивнул, мальчик подложил деревянную колоду под его ногу и принялся полировать ботинки, которые Гарри сам вычистил всего час назад. Сэнди подозвал официанта, и они заказали кофе. Паренек закончил возню с башмаками, получил свою монету и двинулся к другому посетителю, шепча просительным тоном:

– ¿Limpiabotas?[49]

— Бедный маленький паршивец, — сказал Гарри.

— На прошлой неделе он пытался продать мне похабные открытки. Жуть! Старые шлюхи снимают панталоны. Лучше ему поостеречься, чтобы не попасть в лапы гвардейцев.

Официант принес кофе. Сэнди задумчиво посмотрел на Гарри и спросил:

— Скажи, как тебе показалась Барбара, когда вы виделись?

— Хорошо. Мы ходили гулять в Каса-де-Кампо.

Ему вовсе не показалось, что с Барбарой все в порядке. Она была замкнута, словно что-то утаивала, раньше она такой не была, но он не собирался сообщать об этом Сэнди. Верность Барбаре Гарри хотел сохранить.

— Она не показалась тебе встревоженной, расстроенной?

— Нет.

Сэнди закурил сигарету.

— Хм… С ней что-то происходит уже несколько недель. Она говорит, все в порядке, но я сомневаюсь. — Он улыбнулся. — Ну ладно, может, волонтерская работа ее отвлечет. Она рассказывала тебе?

— Да. Кажется, это хорошая идея.

— И вы столкнулись с фалангистами в ресторане. — Сэнди приподнял брови.

— Нас слегка зацепили, — кивнул Гарри.

Сэнди рассмеялся:

— Гитлер однажды сказал, что фашизм превращает червя в дракона. Здесь это затронуло множество червей. Что ж, пускай себе пышут огнем и дымом. Хотя это бывает довольно утомительно. — Он улыбнулся с внезапной теплотой. — Иногда так приятно видеть серьезное английское лицо.

— Странно, наверное, работать с этими людьми. Ты ведь в горном министерстве? Вроде говорил в тот раз.

— Это верно, — кивнул Сэнди и пригладил пальцами усы. — Моя охота за динозаврами в конце концов оказалась не пустым делом, знаешь ли. Куда полезнее латыни, которой нам забивали голову. Я кое-что знаю о геологии… Не так давно познакомился с одним горным инженером на должности, и мы заключили сделку.

— Правда?

«Это Отеро», — подумал Гарри, стараясь не выдать своего интереса.

— Экономическая политика Франко сводится к тому, чтобы сделать Испанию как можно более самодостаточной, — прояснил Сэнди, — полагающейся на собственные ресурсы, а не на милость иностранцев. Классический подход фашистов. То есть если занимаешься разведкой полезных ископаемых, возможности безграничны. Они даже выделяют субсидии на покрытие затрат, если ты предоставляешь экспертные заключения. — Сэнди замолчал и так внимательно посмотрел на Гарри, что на мгновение тот испугался: вдруг его раскусили. — Помнишь, в прошлый раз я сказал, что могу дать пару наводок?

— Да.

— Здесь можно сделать хорошие деньги, если знаешь, во что вложиться.

— Я скопил немного средств своего содержания, — воодушевленно кивнул Гарри. — Иногда я думаю, что надо бы как-то их использовать, а не просто хранить в банке.

Сэнди наклонился вперед и хлопнул его по руке:

— Тогда я тот, кто тебе нужен. С удовольствием помогу немного подзаработать. Тем более в горном деле, в качестве награды, что ты ходил со мной охотиться за окаменелостями. — Он склонил голову набок. — Тебе ведь не было тогда скучно?

— Нет, мне нравилось.

— Меня это до сих пор завораживает. Все, что спрятано в земле, — сказал Сэнди, затем с солидным видом кивнул. — Посмотрим, что я смогу сделать. Мне придется осторожничать. Фалангисты в министерстве сделали для меня исключение, но они не любят британцев. — Он улыбнулся. — Я что-нибудь придумаю. Хотелось бы показать тебе, что я успешный человек. — Сэнди помолчал и снова внимательно посмотрел на Гарри. — Ты ведь немного сомневался на этот счет?

— Ну…

— Я вижу по твоему лицу, Гарри. Про себя ты удивляешься, что я делаю и зачем связался с этими людьми. Барбара до сих пор не может понять, у нее на лице это тоже написано. Но в бизнесе слишком разборчивым быть не приходится.

— Нужно время разобраться… Тут все так сложно.

На губах Сэнди промелькнула ироничная улыбка.

— Сложно, ничего не скажешь. Ты ходил на прием к генералу Маэстре?

— Да. И теперь должен отвести его дочь в Прадо.

Нужно будет позвонить ей вечером, а то он все откладывал.

— Милая девушка?

— Совсем юная. На том приеме собрались одни монархисты. Фаланга им всем поперек горла.

— Они хотят установления авторитарной монархии, чтобы за все отвечали аристократы, как пятьдесят лет назад. Но тогда все просто развалится.

— Они рассчитывают на союзников.

— Не пойми их неправильно, Гарри. Они тверды как скала. Сражались на стороне Франко во время войны. Сторонник монархистов Хуан Марч финансировал восстание в армии, с которого все и началось.

— За последнее время я уже несколько раз слышал это имя.

— Фаланга учитывает его общность с монархистами и связи с союзниками. Говорят, он подкупает генералов, заручается их поддержкой, чтобы удержать Испанию от вступления в войну.

И тут Гарри понял, в голове у него будто светом все озарилось. Подкуп. Вот о чем говорили в тот день Хиллгарт и Маэстре. «Рыцари Святого Георгия» — это кодовые слова для соверенов. Георгий убивает дракона на аверсе. Они будут платить в соверенах, золотых фунтах. Гарри вдохнул.

— Ты в порядке? — спросил его Сэнди.

— Да. Просто… вспомнил кое-что.

Гарри глотнул кофе и заставил себя вернуться к настоящему моменту.

— Есть вести от твоего брата? — спросил он, лишь бы что-то сказать.

— Девять лет ничего о нем не слышал. После исключения из Руквуда отец не подпускал меня к брату. Говорил, что я пропащий человек и нет сил понять, как можно совершать такие злые поступки. — Сэнди глухо рассмеялся. — Напустить пауков в кабинет директора. Боже, если бы он видел, что творится здесь! Ну, как бы то ни было, уехав из дома, я больше ничего не слышал ни об отце, ни о Питере, его безупречном сыне. Уверен, Пит героически исполняет где-нибудь роль армейского священника.

В голосе Сэнди прозвучала горькая нотка. Он раскурил сигару.

— Прости, я не хотел… — поник Гарри.

— Ничего. Слушай, насчет того дела… дай мне поговорить с парой людей, тогда станет ясно, что можно организовать.

— Было бы здорово. — Гарри немного помолчал. — Можешь рассказать поподробнее об этом деле?

Сэнди улыбнулся и покачал головой:

— Пока нет. Вопрос конфиденциальный. — Он посмотрел на часы. — Мне пора идти, у меня встреча в Еврейском комитете.

— Барбара говорила, что ты помогаешь беженцам.

— Да, они перебираются через Пиренеи. Пытаются попасть в Португалию на случай, если Франко вступит в войну и отправит их обратно к Гитлеру. Некоторые по прибытии очень плохи, мы помогаем им привести себя в порядок, оформляем документы. — Сэнди робко улыбнулся, будто стеснялся своей благотворительности. — Мне нравится помогать им, наверное, я сам отчасти Вечный жид. — Он выпрямился на стуле. — Ну, мне пора. Я угощаю. Но нам нужно будет снова встретиться. Я почти всегда здесь в это время.

Гарри отправился домой. На улице по-прежнему было холодно и сыро. Ему то и дело вспоминался разговор Маэстре с Хиллгартом, строгий наказ последнего забыть Хуана Марча и рыцарей Святого Георгия. Может ли посольство быть вовлечено в подкуп министров? По зрелом размышлении такая деятельность выглядела слишком опасной авантюрой, Франко вполне мог узнать о ней. И что тогда?

Гарри покачал головой, в поврежденном ухе опять ощущалось напряжение и слабое, надоедливое жужжание. Вероятно, виной тому была сырая погода. Ему вспомнились слова мисс Макси, что они не смогут выиграть эту войну, действуя прямо и открыто. Что же еще она говорила — о людях, которые вовлекаются в политику, где действуют крайними мерами? «Иногда дело не только в политике, но и в азарте». Сэнди всегда нравилось рисковать. Может, потому он и оказался здесь? Гарри снова подумал о евреях. Да, были в Сэнди и хорошие стороны. Он помогал людям, если ему выпадал случай: так, например, он делился знаниями об окаменелостях или взялся направлять в жизни Барбару. Так казалось со стороны.

Нужно было вернуться в посольство и доложить о своих успехах. Начальство обрадует предложение Сэнди войти в одну из его схем. Разумеется, это могло быть что-то другое, вовсе не золото, однако Гарри все думал о рыцарях Святого Георгия и о том, что все это могло означать. А если они проиграли, победу в борьбе за поддержку Франко одержали фалангисты и Испания вступит в войну? Люди вроде Маэстре будут в опасности. Вероятно, генерал не отказался бы вывезти свою дочь за пределы страны, имей он такую возможность.

Гарри заметил, что дошел уже почти до Толедских ворот. Он резко остановился и стал глядеть на проезжавшие мимо повозки и раздолбанные старые машины. Некоторые имели такой вид, будто ездят по дорогам уже лет двадцать, да, вероятно, так и было. Рядом пропыхтел газоген. Прошла уже почти неделя, а Гарри так и не знал, отвела ли София Энрике к врачу. А вдруг он заболел бешенством? Гарри слышал, китайцы верят, будто если вы спасли жизнь человеку, то связаны с ним навечно, но он понимал, что его мысли возвращаются к этой семье из-за Софии. Он немного поколебался, потом перешел дорогу и направился в сторону Карабанчеля.

Улица, где жила София, как и все остальные в этом квартале, была тиха и пустынна. Наступали сумерки, когда Гарри оказался перед ее домом. Двое детей, которые катали взад-вперед старое колесо от телеги, остановились и посмотрели на него. Их босые ноги раскраснелись от холода. Гарри устыдился своего теплого пальто и шляпы с широкими полями.

Он шагнул в темный подъезд, немного помедлил, потом поднялся по влажным ступеням и постучал в дверь. Тут же открылась дверь в соседнюю квартиру, и из нее вышла пожилая женщина. У нее было круглое морщинистое лицо и холодные острые глаза. Гарри приподнял шляпу:

— Buenas tardes.

— Buenas tardes, — подозрительно ответила старуха в тот момент, когда в дверном проеме появилась София и удивленно взглянула на Гарри большими карими глазами:

— О… Сеньор Бретт.

Гарри снова приподнял шляпу:

— Buenas tardes. Простите, что беспокою вас. Я только хотел узнать, как Энрике.

София бросила взгляд на соседку, которая с любопытством разглядывала Гарри, и сказала ей довольно суровым тоном:

— Buenas tardes, сеньора Алива.

— Buen’dia, — буркнула старуха, закрыла дверь и засеменила вниз по ступенькам.

София посмотрела ей вслед, затем повернулась к Гарри.

— Прошу вас, входите, сеньор, — мрачно, без улыбки, пригласила она.

Гарри проследовал за ней в сырую, холодную гостиную. Старуха на кровати здоровой рукой играла с мальчиком в шашки. При виде Гарри тот весь сжался и отодвинулся к стене. Женщина обняла его.

— Buenas tardes, — поздоровался с ней Гарри. — Как вы?

— Хорошо, сеньор, благодарю вас.

Энрике сидел за столом, его нога, обмотанная бинтами, лежала на подушке. По лицу было видно, что парня лихорадит, однако при виде Гарри он просветлел:

— Сеньор, как приятно снова вас видеть!

Он весь подался вперед и пожал своему спасителю руку.

— Как ваша нога?

— Плохо. Сестра промывает раны, но лучше не становится.

— Нужно время, — заметно смутившись, сказала София.

На столе лежало несколько детских рисунков. Гарри посмотрел на них, и его глаза округлились. Двое гвардейцев — их зеленая форма с отделкой из желтой тесьмы раскрашена в совершенно точный оттенок — стреляют в женщину, из тела которой красными фонтанчиками бьет кровь. Рядом другой гвардеец, повешенный на фонарном столбе, маленький мальчик тянет его вверх на веревке. Однако эта картинка была перечеркнута толстыми черными линиями.

— Это Пако сделал, — тихо пояснила София. — Он сперва рисует, потом зачеркивает картинки и расстраивается. Только мама умеет его успокоить. Сегодня утром он такой поднял шум, я думала, сеньора Алива прибежит.

Гарри посмотрел на мальчика и не мог придумать, что сказать ему.

— Сеньор Бретт, — робко сказала София, — могу я поговорить с вами на кухне?

— Конечно.

Гарри прошел вслед за ней в комнату с бетонным полом, вдоль стен которой стояли дешевые шкафы. Вечерело. София щелкнула выключателем, и по кухне разлился свет тусклой лампочки. Здесь было чисто, только раковина полна немытой посуды. София проследила за взглядом Гарри:

— Мне теперь приходится готовить для всех и убирать одной.

— Нет… я ничего не имел…

— Прошу вас, садитесь. — Она указала на стул у кухонного стола, сама села напротив, сложила перед собой маленькие руки и задумчиво посмотрела на него. — Я не ожидала, что вы вернетесь.

— Я не получил счет за услуги врача, — улыбнулся Гарри.

— Я надеялась, нога у Энрике сама пройдет. — Девушка вздохнула. — Но рана загноилась. Думаю, да, ему нужен доктор.

— Мое предложение в силе.

— Простите меня, сеньор, но почему вы нам помогаете? — нахмурилась София. — Энрике шпионил за вами.

— Просто я почувствовал причастность к этой истории. Прошу вас, это всего лишь счет от врача, я в состоянии помочь вам. Мне это вполне по средствам.

— Эта старуха из соседней квартиры… если она прознает, что я беру деньги у иностранного дипломата… Ясно, какие у нее возникнут мысли.

Гарри покраснел. София и сама так думает?

— Простите. Я не хотел ставить вас в неловкое положение. — Он приподнялся со стула. — Я хотел лишь вам помочь.

— Нет, что вы. Я понимаю. Пожалуйста, останьтесь, — сказала София просительным тоном. — Но это удивительно. Иностранец предлагает нам содействие после того, что сделал Энрике. — Она закусила губу. — Думаю, моему брату нужен этот новый пенициллин.

— Тогда позвольте мне помочь вам. Я понимаю, жизнь… трудная.

Тут улыбка осветила лицо девушки.

— Хорошо. Спасибо вам.

— Приведите врача, купите лекарства, необходимые вашему брату, и пришлите счет мне. Больше вам ничего не нужно делать.

София явно испытывала неловкость:

— Извините меня, сеньор Бретт, вы спасли жизнь моему брату, а я даже не поблагодарила вас как следует.

— Это ничего.

— Все теперь друг друга подозревают. — Она встала. — Приготовить вам кофе? Он, конечно, не такой, как вы привыкли.

— Да, спасибо.

Девушка наполнила водой из-под крана большой черный чайник.

— Ох уж эта старая ведьма, которую вы видели на лестнице! Теперь Энрике болен, и она хочет, чтобы мы отдали Пакито в церковный приют. Но мы не хотим. Там ничего хорошего.

— Правда?

Гарри собирался было сказать, что знает женщину, которая работает волонтером в одном из приютов, но передумал. София подала ему чашку кофе. Он взглянул на девушку. Откуда у нее такое самообладание, такая энергия? Волосы у Софии были черные, как деготь, но, когда на них падал свет, отливали рыжиной.

— Вы давно работаете в посольстве? — спросила София.

— Вообще-то, всего несколько недель. Меня уволили из армии по инвалидности.

— Значит, вы воевали? — В ее голосе прозвучали нотки уважения.

— Да. Во Франции.

— И что с вами случилось?

— Немного повредило ухо: рядом взорвался снаряд. Постепенно становится лучше. — Говоря это, Гарри ощущал давление в голове, которое никуда не делось.

— Вам повезло.

— Да. Думаю, повезло. — Он замялся. — У меня еще был легкий военный невроз. Теперь он прошел.

— То есть вы сражались с фашистами, — немного помолчав, сказала София.

— Да. Да. Сражался. — Он посмотрел на нее. — И буду продолжать в том же духе.

— Но все же многие люди восхищаются генералиссимусом. Во время Гражданской войны я была знакома с одним молодым человеком, добровольцем. По его словам, многие англичане считают Франко настоящим испанским джентльменом.

— Я не считаю, сеньорита.

— Он был из Лидса, этот парень. Вы бывали в Лидсе?

— Нет. Это на севере.

— Отец познакомился с ним во время боев в Каса-де-Кампо. Они оба погибли там.

— Сочувствую.

«Не был ли этот парень ее любовником?» — подумал Гарри.

— Теперь нам приходится как-то выживать. — София достала из пачки сигарету и закурила.

— У вас нет возможности вернуться в медицинское училище?

Она покачала головой:

— Когда нужно заботиться о маме и Пакито? А теперь еще и Энрике?

— Его подлечат, и он снова сможет работать.

— Да, только на этот раз в другом месте. — Она сердито стряхнула пепел в блюдце. — Говорила ему, чтобы не брался за эту работу. — София снова резко взглянула на Гарри и спросила: — Откуда вы так хорошо знаете испанский?

— Я преподаватель, читаю лекции, в Англии. По крайней мере, читал до войны. Нашей войны, — добавил он. — В Испанию я впервые попал в тридцать первом, я говорил вам, кажется. Тогда во мне и зародился интерес к стране.

— Время наших надежд, — печально улыбнулась София.

— Друг, с которым я тогда сюда приезжал, вернулся, чтобы сражаться в Гражданской войне. Его убили при Хараме.

— Вы тоже поддерживали Республику?

— Берни поддерживал. Он был идеалистом. Я верил в нейтралитет.

— А теперь?

Гарри не ответил. София улыбнулась:

— Вы мне чем-то напоминаете того парнишку из Лидса, он также недоумевал, что это происходит в Испании. — Она встала. — Я пойду за доктором.

Гарри вернулся в гостиную вместе с Софией.

— Энрике, — сказала она, — я поговорила с сеньором Бреттом и приведу к тебе врача.

— Слава Богу! — с облегчением вздохнул парень. — Моя нога — не лучшее зрелище. Спасибо вам, сеньор. Сестра такая упрямая.

— Вы так добры к нам, — сказала старуха-мать, попытавшись приподняться на постели.

— De nada, — смущенно ответил Гарри.

Пакито смотрел на него испуганными глазами. Гарри вновь окинул взглядом комнату, отметил несвежий запах, сырые пятна под окном. Ему стало стыдно за свое богатство и благополучие.

— Сеньора Алива опять выползла на лестницу, когда пришел сеньор Бретт, — сказала София матери.

— Эта beata[50], — едва слышно произнесла старая женщина. — Она думает, если наплетет побольше сказок священникам, Господь сделает ее святой.

— Вы не будете против уйти первым, сеньор Бретт? — спросила София, краснея. — Если нас увидят вместе, поползут сплетни.

— Конечно, — стыдливо согласился Гарри.

Энрике оторвался от спинки стула.

— Спасибо вам еще раз, сеньор, — поблагодарил он.

Гарри попрощался и медленно пошел к трамвайной остановке у Толедских ворот. Он смотрел в землю, чтобы не наступить в какую-нибудь яму или открытую зловонную канаву: если не осторожничать, можно сломать ногу. Ему стало грустно: вот он оплатит счет от врача и на том история закончится. Никто не будет ждать его в гости. Но он решил, что как-нибудь все равно снова увидится с Софией.

Глава 23

В следующий понедельник в посольстве кипела работа. Гарри договорился встретиться с Милагрос Маэстре около Прадо в четыре часа, однако потребовалось срочно перевести на испанский пресс-релиз о победах Британии в Северной Африке, и он опоздал на четверть часа.

Гарри позвонил ей в выходные. Не хотел, но просто не мог не выполнить обещание, это было бы невежливо. Толхерст сказал, что Маэстре будет недоволен, если не позвонить, а они не могут себе этого позволить. Милагрос обрадовалась и сразу приняла приглашение.

Однажды Гарри уже бывал в Прадо — в тридцать первом, с Берни. Тогда в музее бурлила жизнь, теперь же в огромном здании царила тишина. Купив билет, он прошел в главный холл. Посетителей было едва ли не меньше, чем смотрителей, которые медленно кружили по залам, позвякивая висевшими у пояса ключами и оглашая пространство гулким эхом шагов. Освещалось здание крайне скудно и в тусклый зимний вечер казалось унылым и заброшенным.

Гарри сбежал по ступенькам в кафе, где они договорились встретиться с Милагрос. Она сидела за единственным занятым столиком в дальнем конце зала. Странно, но напротив нее Гарри увидел мужчину. Тот обернулся — оказалось, это компаньон Маэстре, присутствовавший на балу, лейтенант Гомес. Выражение на его тяжелом квадратном лице было хмурое. Милагрос улыбнулась с явным облегчением.

— А-а-а, сеньор Бретт, — укоризненно произнес Гомес. — Мы уже стали сомневаться, придете ли вы вообще.

— Прошу прощения. Меня задержали в посольстве. — Он обратился к Милагрос: — Извините меня.

— Ничего, — сказала она. — Не нужно, Альфонсо, это такая мелочь.

Она была в дорогой шубе, каштановые локоны только-только прошли перманентную завивку. По наряду — взрослая женщина, но Гарри снова подумал, каким же детским выглядит ее пухлое личико.

Гомес хмыкнул, затушил сигарету и встал:

— Я удаляюсь. Милагрос, буду ждать вас у входа в половине шестого. Всего хорошего, сеньор Бретт.

Холодно глядя на Гарри, он пожал ему руку. Гарри вспомнил корзину роз с головами марокканцев, которую Маэстре якобы подарил монахиням. Ему стало интересно, был ли Гомес участником этой истории.

Гарри сел напротив Милагрос:

— Кажется, я его обидел.

— Дон Альфонсо слишком опекает меня, — покачала головой Милагрос. — Сопровождает повсюду. Он моя компаньонка. В Англии у девушек и теперь еще есть компаньонки?

— Нет. Теперь нет.

Милагрос вынула из кармана пачку сигарет. Хороших сигарет, «Лаки страйк», а не тех ядовитых, что курила София. Гарри все выходные ловил себя на том, что думает о ней.

— Хотите закурить, сеньор Бретт?

— Нет, спасибо, — улыбнулся он. — И зовите меня Гарри.

Она выпустила длинную струйку дыма.

— Ах, так лучше. Мне не разрешают курить, говорят, я еще слишком молода. — Девушка покраснела. — Считают, это признак низкой морали.

— Все женщины, которых я знаю, курят.

— Хотите кофе?

— Не сейчас, спасибо, может быть, когда посмотрим картины?

— Хорошо. Тогда я сейчас быстро. — Милагрос нервно улыбнулась. — Для меня такое удовольствие курить на людях.

Она выпустила изо рта сизый клуб дыма и выглянула из-за него.

Гарри ничего не имел против картинных галерей, если не приходилось задерживаться там надолго, но настоящим любителем ходить по ним не был. Ощущение пещеристой пустоты Прадо возрастало по мере того, как они все углублялись в недра музея, где вместе с ними гуляло эхо. В большинстве залов стены стояли голые, картины были утрачены или украдены во время Гражданской войны. По углам сидели охранники в черной форме и читали газету «Арриба».

Милагрос еще меньше интересовалась искусством, чем Гарри. Они останавливались у картин, кто-то делал напыщенное замечание, и оба шли дальше.

В зале Гойи темный ужас «Мрачных картин», казалось, вызывал у Милагрос легкую оторопь.

— Он рисует жестокие вещи, — тихо сказала девушка, глядя на «Шабаш ведьм».

— Он видел не одну войну. Думаю, мы уже посмотрели почти все. Хотите кофе?

— О да, — благодарно улыбнулась Милагрос. — Спасибо.

В залах музея царила прохлада, а в кафетерии было жарко. Когда Гарри принес к их столику две чашки дрянного кофе, Милагрос сняла шубу, и Гарри ошеломил мускусный запах дорогой парфюмерии. Она надушилась слишком сильно. Ему вдруг стало ее жаль.

— Мне хотелось бы увидеть картинные галереи в Лондоне, — сказала Милагрос. — И вообще весь Лондон хотелось бы увидеть. Мама говорит, прекрасный город.

— Она там бывала?

— Нет, но все о нем знает. Мои родители любят Англию.

Испанцы не одобряли встречи своих дочерей с иностранцами, Гарри это было известно, но в такие времена Англия стала желанным прибежищем в глазах людей вроде Маэстре. Он посмотрел на пухленькое серьезное личико генеральской дочери:

— Всякая страна кажется привлекательной на расстоянии.

— Может быть. — Милагрос, казалось, расстроилась. — Но там наверняка лучше, чем в Испании, тут такая бедность, грязь, все так некультурно.

Гарри подумал о Софии и ее несчастной семье.

— У вашего отца красивый дом.

— Но здесь не чувствуешь себя в безопасности. Знаете, нам пришлось бежать из Мадрида во время войны. А теперь над нами нависла новая, и что, если мы опять все потеряем? — Милагрос на мгновение приуныла и снова улыбнулась. — Расскажите об Англии. Я слышала, в деревне там очень мило.

— Да, все в зелени.

— Каждое лето?

— Особенно летом. Зеленая трава, много больших крепких деревьев.

— В Мадриде раньше было много деревьев. Когда мы вернулись, красные спилили их все на дрова. — Милагрос вздохнула. — В Бургосе мне было лучше.

— В Англии сейчас тоже небезопасно. До войны было по-другому. — Гарри улыбнулся. — Помню, в школе мы больше всего любили летними вечерами подолгу играть в крикет.

У него перед глазами возникло зеленое игровое поле и мальчики в белой форме, а в ушах раздался стук бит по мячу. Это был сон, далекий, как мир, в котором остались на фотографии его родители.

— Я слышала про крикет. — Милагрос нервно хихикнула и стала еще больше похожа на школьницу. — Но не знаю, как в него играют. — Она опустила глаза. — Простите за этот вечер… О живописи я тоже ничего не знаю.

— Как и я на самом деле, — смущенно отозвался Гарри.

— Мне просто нужно было придумать, куда бы нам пойти. Но если вы не против, мы могли бы как-нибудь съездить за город, я показала бы вам горы Гвадаррама зимой. Альфонсо отвезет нас на машине.

— Да, да, возможно.

Милагрос зарделась, не было сомнений, что она к нему неравнодушна.

«Вот черт!» — подумал Гарри и посмотрел на часы.

— Кажется, нам пора, — заметил он. — Альфонсо будет ждать. Не стоит снова раздражать его.

Губы у Милагрос немного дрожали.

— Да.

Старый служака стоял на лестнице у входа в Прадо, курил и смотрел через дорогу на «Риц». Смеркалось. Альфонсо обернулся и на этот раз встретил Гарри улыбкой:

— А, точно ко времени. Bueno. Хорошо провели время, Милагрос?

— Да, Альфонсо.

— Расскажете маме про картины. Машина за углом. — Он протянул руку Гарри. — Может быть, еще увидимся, сеньор Бретт.

— Да, лейтенант Гомес.

Гарри пожал на прощание руку Милагрос. Она выжидательно посмотрела на него, но он ничего не сказал по поводу следующей встречи. Лицо ее погрустнело, но Гарри не собирался ей потакать. Он задумчиво глядел им вслед. Что она в нем нашла? У них нет ничего общего.

— Вот черт! — снова выругался он, на этот раз вслух, громко.

Гарри встречался с Толхерстом в кафе «Хихон», они собирались пропустить по стаканчику. Он прошел мимо министерства, где познакомился с Маэстре, улицу патрулировали гвардейцы с пистолетами-пулеметами. Было холодно, Гарри поднял воротник. После жаркого лета и сгоревшего урожая, казалось, надвигалась суровая зима.

На Пасео-де-Реколетос, широком бульваре, открывались после сиесты магазины; на тротуары от витрин лился желтый свет — даже здесь товары на полках встречались редко. Гарри слышал про «Хихон», но никогда там не бывал. Войдя в отделанный зеркалами бар, он увидел за столиками завсегдатаев, в основном тут собрались артистического типа личности с бородами и экстравагантными усами, но, без сомнения, все они поддерживали режим, как и Дали.

— Фашизм — так мечта превращается в реальность, — с энтузиазмом говорил один молодой человек своему приятелю, — сюрреализм становится реализмом.

«Что верно, то верно», — подумал Гарри.

Толхерст сидел, с трудом втиснув свое крупное тело за столик, который стоял близко к стене. Гарри приветственно поднял руку, взял себе бренди в баре и присоединился к приятелю.

— Как прошло свидание? — спросил тот.

Гарри медленно отхлебнул из бокала:

— Так-то лучше. Вообще, довольно ужасно. Она милая, но… совсем ребенок. У нее есть компаньон. Бывший сослуживец Маэстре или что-то в этом роде.

— Здесь держатся старомодных взглядов на женщин. — Толхерст взглянул на него. — Постарайся не терять с ней связь, это путь к Маэстре.

— Она хочет съездить в горы Гвадаррама.

— А-а-а… — Толхерст улыбнулся. — Чтобы побыть наедине?

— Гомес повезет нас.

— Ну что ж… — Саймон надул толстые щеки и выпустил воздух. — О боже, иногда мне так хочется оказаться дома! Я тоскую по родине.

— Скучаешь по семье?

Толхерст закурил и следил, как дым завитушками поднимается к потолку.

— Да нет. Мой отец служит в армии, не видел его сотню лет. — Он вздохнул. — Я всегда хотел поселиться в Лондоне, вести веселую жизнь. Но мне так и не удалось — сперва учеба, потом дипломатическая служба. — (Новый вздох сожаления.) — А теперь, наверное, слишком поздно. С этими бомбежками и затемнением прежние деньки, видно, остались в прошлом. — Толхерст покачал головой. — Ты видел последние газеты? Там продолжают рассуждать, как хорошо Франко поладил в Гитлером в Андае. И Сэм настроен вести политику умиротворения. Он сказал Франко, что Британия будет счастлива, если Испания заберет Марокко и Алжир у Франции.

— Что? И сделает их своими колониями?

— Да. Он подыгрывает мечтам Франко об империи. Кажется, я понимаю его мотивы. Французы больше не представляют собой силы.

Толхерст, по обыкновению, рассуждал о действиях Сэма так, словно был доверенным лицом посла, хотя Гарри прекрасно понимал, что, скорее всего, тот просто повторяет циркулирующие в посольстве слухи.

— Мы установили блокаду, — сказал Гарри. — Можем перекрыть им подвоз еды и топлива, как водопроводный кран. Не пора ли это сделать? Предостеречь их от союза с Гитлером.

— Все не так просто. Если испанцам будет нечего терять, они могут объединиться с немцами и захватить Гибралтар.

Гарри отхлебнул еще бренди:

— Помнишь тот вечер в «Рице»? Я краем уха слышал, как Хор говорил, что Британии не следует поддерживать здесь никакие спецоперации. Незадолго до моего отъезда в Мадрид Черчилль произнес речь: выживание Британии зажжет искру надежды в оккупированной Европе. Здесь мы могли бы помочь людям, вместо того чтобы подлизываться к лидерам.

— Полегче! — Толхерст нервно засмеялся. — Бренди ударил тебе в голову. Если Франко падет, вернутся красные. Они еще хуже.

— А что думает капитан Хиллгарт? Кажется, он соглашался с сэром Сэмом в тот вечер в «Рице».

Толхерст заерзал на стуле:

— Вообще, Гарри, он будет немного раздражен, если узнает, что его подслушивали.

— Это произошло случайно.

— В любом случае я ничего не знаю, — устало добавил Саймон. — Я всего лишь рабочая лошадка. Организую встречи, опрашиваю информаторов, проверяю расходы.

— Скажи, ты когда-нибудь слышал выражение «рыцари Святого Георгия»? — спросил Гарри.

Толхерст прищурился и с осторожностью ответил на вопрос вопросом:

— А ты где его слышал?

— Маэстре использовал эти слова в разговоре с капитаном Хиллгартом в первый день, когда я переводил на их встрече. Оно означает соверены, да, Толли?

Толхерст промолчал, только недовольно выпятил губы. Гарри продолжил мысль, больше не считаясь с протоколом, который, вероятно, нарушал:

— Хиллгарт еще упомянул Хуана Марча. Мы подкупаем монархистов? Это тот конь, которого мы пытаемся оседлать, чтобы удержать Испанию от войны? И потому Хор не хочет ничего делать с оппозицией?

— Знаешь, Гарри, нам не пристало проявлять излишнее любопытство. — Толхерст по-прежнему говорил очень тихо. — Не наше дело думать… э-э-э… о политике. И черт тебя подери, давай потише!

— Я прав? По твоему лицу видно. — Гарри подался вперед и горячо зашептал: — А что, если дело не выгорит и Франко обо всем узнает? Тогда мы окажемся по уши в дерьме вместе с Маэстре и его приятелями.

— Капитан знает, что делает.

— А если сработает? Мы свяжемся с этими ублюдками навечно. Они будут править Испанией всегда.

Толхерст глубоко вдохнул. Его лицо побагровело от гнева.

— Боже, Гарри, и давно такие идеи варятся в твоей башке?

— Я только позавчера догадался, что это за «рыцари Святого Георгия». — Он откинулся на спинку стула. — Не волнуйся, Толли, я не проболтаюсь.

— Лучше помалкивай, если не хочешь схлопотать обвинение в госизмене. Вот что получается, когда берут на работу ученых. Слишком уж ты любознателен. — Толхерст рассмеялся, чтобы вернуть разговор к дружескому тону. — Не могу рассказать тебе всего, ты должен это понимать. Но капитан и Сэм знают, что делают. Мне придется сообщить Хиллгарту о твоей догадке. Ты точно никому больше не говорил?

— Клянусь, Толли!

— Тогда выпей еще и забудь об этом.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Он, конечно, не забудет, но какой смысл на всех парусах плыть к проблемам. Лучше бы он и с Саймоном не делился своими мыслями. И что его дернуло?

Толхерст встал с места и скривился, ткнувшись животом в угол стола. Гарри смотрел в свой бокал. На мгновение он поддался панике, представления о мире и его месте в нем снова сдвинулись, словно песок под ногами.

Глава 24

Деньги пришли пятого ноября, за день до встречи с Луисом. Барбара уже отчаялась дождаться и приготовилась умолять Луиса об отсрочке. Она понимала, что из-за тревоги становится все более раздражительной и отстраненной. Сэнди явно начал задаваться вопросом, что с ней случилось. В то утро Барбара притворялась спящей, пока он одевался, хотя сама глядела широко раскрытыми глазами в стену и вспоминала, что сегодня День Гая Фокса. В Англии в этом году фейерверков не будет; взрывов и без того хватает каждую ночь. По Би-би-си сообщали, что налетов на Мидлендс больше нет, а вот Лондон бомбят почти каждую ночь. Мадридские газеты писали, что город лежит в руинах, но Барбара уверяла себя, что это пропаганда.

После ухода Сэнди она спустилась за почтой. На коврике лежал один конверт с головой короля на марке вместо Франко с его холодным взглядом. Барбара вскрыла письмо. В сухом официальном тоне ей сообщали, что ее сбережения переведены на счет, который она открыла в Мадриде: более пяти тысяч песет. В строках этого послания она уловила неодобрение: как можно забирать деньги из страны в военное время?

Барбара вернулась в спальню и убрала письмо в свое бюро. Там уже лежала пара путеводителей по Куэнке, которые она купила и изучила досконально. Ящик она заперла.

Одеваться пришлось в спешке: нужно было явиться в приют к девяти. Она работала там второй день. Вчера она пришла в своей обычной одежде, но сестра Иммакулада сказала, что ей не стоит пачкать хорошее платье. Барбара с облегчением подумала, что можно вернуться к старым юбкам и свободным свитерам. Она взглянула на часы. Пора было выходить.

Барбара договорилась, что будет работать в сиротском приюте два дня в неделю, но уже сомневалась, что справится. Раньше она трудилась медсестрой, но в таких условиях — никогда.

По дороге к приюту она с ностальгией вспоминала отдраенные коридоры муниципальной больницы Бирмингема. Мимо проехал газоген, из его маленькой выхлопной трубы валил едкий дым, Барбара закашлялась. На стук в дверь отворила монахиня.

Раньше серое здание XIX века служило монастырем, у него имелся квадратный внутренний двор, обведенный крытой галереей с колоннами. Монастырские стены были обклеены антикоммунистическими плакатами: оскаливший зубы великан в шапке с красной звездой нависал над молодой матерью и ее детьми; серп и молот в коллаже с черепом и подписью: «Это коммунизм». Вчера Барбара спросила сестру Иммакуладу, не пугают ли детей эти плакаты. Высокая монахиня печально покачала головой:

— Почти все дети здесь из семей красных. Приходится напоминать, что они жили в тени дьявола. Иначе как спасти их маленькие души?

Сестра Иммакулада как раз заканчивала перекличку, когда пришла Барбара. Чистый голос монахини оглашал монастырский двор, за пояс рясы она заткнула трость. Пятьдесят мальчиков и девочек в возрасте от шести до двенадцати лет выстроились рядами на бетонной площадке. Сестра опустила планшет со списком.

— Свободны! — провозгласила она и вскинула руку в фашистском приветствии. — ¡Viva Franco!

Дети ответили ей нестройным хором, руки вяло поднялись вверх и упали. Барбара вспомнила концерт и подавлявшего зевоту Франко. Она прошла в изолятор.

Над дверью было написано: «Испания отвоевана во имя Христа!»

С утра Барбара осматривала вновь поступивших детей, проверяла, не нуждается ли кто-нибудь во врачебной помощи. В холодном изоляторе с железными кроватями и висевшими на стенах стальными инструментами ее ждала помощница, сеньора Бланко, пожилая бывшая повариха, beata — святоша, религиозная женщина, жизнь которой вращалась вокруг церкви. У нее были тугие седые кудри, и она носила коричневый передник; пухлое морщинистое лицо на первый взгляд казалось добрым.

— Buenas tardes, сеньора Форсайт. Я уже приготовила горячую воду.

— Спасибо, сеньора. Сколько у нас сегодня новеньких?

— Только двое. Привели гвардейцы. Мальчишка залез в чужой дом, и его поймали, а девочка жила на улице одна. — Сеньора Бланко с благочестивым видом покачала головой.

Барбара вымыла руки. Дети, попадавшие в приют, в основном были бездомные, жившие милостыней или воровством. Их попрошайничество досаждало горожанам, и, когда полиция ловила маленьких нищих, их передавали монахиням.

Сеньора Бланко позвонила в колокольчик, и сестра Тереза, девушка с квадратным крестьянским лицом, ввела рыжего мальчика лет восьми в слишком большом грязном коричневом пальто.

— Поймали на воровстве маленькую бестию, — укоризненно проговорила монахиня.

— Какой негодник, — скорбно произнесла сеньора Бланко. — Снимай одежду, дитя, тебя осмотрит медсестра.

Мальчик угрюмо разделся и стоял голый: ребра торчат, руки как спички. Он опустил голову, когда Барбара стала его осматривать. От него пахло застарелым потом и мочой. Кожа холодная, как у ощипанного цыпленка.

— Он очень худой, — тихо сказала Барбара. — Гниды, конечно.

На запястье был длинный порез, красный и мокнущий.

— Это нехорошая царапина, niño, — мягко произнесла Барбара. — Откуда она у тебя?

Мальчик поднял на нее большие испуганные глаза и буркнул:

— Кошка. Зашла в мой подвал. Хотел взять ее на руки, а она меня цапнула.

— Плохая кошка, — улыбнулась Барбара. — Мы помажем твою руку лекарством. Потом дадим тебе поесть. Ты не против? — (Мальчик кивнул.) — Как тебя зовут?

— Иван, сеньора.

— Кто дал тебе такое имя? — спросила сестра Бланко, поджав губы.

— Родители.

— А где они теперь?

— Их забрали охранники.

— Иван — плохое имя, русское имя. Ты это знаешь? Монахини выберут тебе имя получше.

Мальчик повесил голову.

— Думаю, мы закончили, — сказала Барбара.

Она заполнила карточку и передала ее сеньоре Бланко, которая увела мальчика. Сестра Тереза вышла в другую дверь, чтобы привести следующего ребенка. Beata вернулась через несколько мгновений, вытирая руки о темный передник.

— Боже правый, как от него воняет! — поморщилась она.

За дверью послышалась возня. Раздался визг, и дверь распахнулась. Сестра Тереза волочила за собой костлявую темноволосую девочку лет одиннадцати, та отчаянно сопротивлялась. Монахиня раскраснелась, головной убор у нее съехал набок, отчего она стала похожа на пьяную.

— Madre de Dios, брыкается хуже свиньи! — Сестра Тереза крепко схватила девочку за руку, принуждая ее стоять спокойно. — Прекрати, иначе получишь палкой! В эту точно вселился дьявол. Она жила в пустом доме в Карабанчеле. Гвардейцам пришлось гоняться за ней по улицам.

Барбара наклонилась к девочке. Та тяжело дышала — рот раскрыт, видны плохие зубы, глаза выпучены от страха. На ней было грязное синее платье, в руке она сжимала шерстяного ослика, такого грязного и затрепанного, что его трудно было узнать.

— Как тебя зовут? — мягко спросила Барбара.

Девочка сглотнула.

— Вы монахиня? — спросила она.

— Нет, я медсестра. Я хочу только осмотреть тебя, чтобы понять, нужен ли тебе врач.

Девочка посмотрела на нее умоляющим взглядом:

— Отпустите меня, пожалуйста. Я не хочу, чтобы из меня сварили суп.

— Что?

— Монахини варят из детей суп и кормят им солдат Франко. Пожалуйста, пожалуйста, скажите, пусть они меня отпустят!

— Видите, кто ее вырастил, — рассмеялась сестра Тереза.

— Это все злостная ложь красных. — Сеньора Бланко хмуро взглянула на девочку. — Ты плохой ребенок, раз говоришь такие вещи. А теперь снимай одежду и покажись медсестре. И отдай мне это!

Она протянула руку к шерстяному ослику, но девочка сжала его крепче. Лицо сеньоры Бланко побагровело от гнева.

— Отдай его мне! Слушайся меня, маленькая коммунистка!

Она схватила игрушку и резко дернула — ослик разорвался пополам, из него высыпалась вата. Beata пошатнулась, а девочка с криком отскочила, забилась под кровать и стала выть, прижимая к лицу голову осла — все, что у нее осталось. Другую часть сеньора Бланко бросила на пол.

— Вот сучка…

— Замолчите! — рявкнула на нее Барбара и обратилась к девочке: — Это получилось случайно. Может быть, я смогу починить твоего ослика.

Девочка потерла щеку головкой игрушки:

— Фернандито, Фернандито… Она убила его.

— Отдай мне твоего Фернандито. Я зашью его. Обещаю. Как тебя зовут?

Девочка, не привыкшая к доброму тону, подозрительно поглядела на нее, а потом сказала:

— Кармела. Кармела Мера Валера.

У Барбары свело живот. Мера. Фамилия друзей Берни. Они жили в Карабанчеле. Барбара вспомнила, как ходила к ним три года назад — дородный дружелюбный отец, замученная работой мать, больной туберкулезом мальчик. Девочка там тоже была, в то время лет восьми.

— У тебя… у тебя есть семья?

Закусив губу, девочка покачала головой:

— Был большой взрыв. Потом я нашла пустой подвал для нас с Фернандито.

Она заплакала, тихо, мучительно всхлипывая. Барбара протянула к девочке руку, но та отползла подальше, продолжая безутешно плакать.

— Господи, да она, наверное, не один год прожила на улице! — Барбара встала.

Было ясно, что о знакомстве с родными девочки, семье коммунистов, ей лучше не упоминать.

— Может, попробуем достать ее оттуда? — холодно предложила сеньора Бланко.

Барбара снова встала на колени:

— Кармела, поверь мне, монахини не сделают тебе ничего плохого. Они тебя накормят, дадут теплую одежду. С тобой все будет хорошо, если ты сделаешь то, что они скажут, но, если ты не вылезешь, они разозлятся. Вылезай, и я зашью твоего ослика, обещаю. Но ты должна вылезти.

На этот раз девочка сдалась и позволила Барбаре мягко вытащить себя из-под кровати.

— Хорошо, Кармела. А теперь стой спокойно, сними платье, чтобы я могла осмотреть тебя. Да, вот так. Дай мне Фернандито. Я позабочусь о нем.

Руки и ноги девочки были покрыты струпьями экземы. Барбара удивилась, как она вообще выжила.

— Она сильно истощена. Где ты брала еду, Кармелита?

— Просила. — В ее глазах появилось дерзкое выражение. — Таскала.

— Одевайся! — резко сказала сестра Тереза. — Мы тебя зарегистрируем. И больше никаких игр и веселья. Ты получишь еду, если будешь вести себя как следует. Иначе получишь палкой.

Девочка надела платье. Сестра Тереза положила пухлую красную руку на ее плечо и повела из комнаты. Кармела обернулась и с мукой в глазах посмотрела на Барбару.

— Я принесу Фернандито через день или два, — сказала та. — Обещаю.

Дверь за девочкой закрылась.

— Столько мусора! — фыркнула сеньора Бланко.

Она нагнулась, собрала с пола кусочки ваты, вывалившейся из ослика, и, смяв их в плотный комок, бросила в урну вместе с шерстяной ослиной шкуркой. Барбара подошла, вынула ее оттуда и положила в карман:

— Я обещала его починить.

Beata опять фыркнула:

— Такую грязь! Вы же знаете, ей все равно не разрешат держать его при себе. — Она подступила к Барбаре, прищурив глаза. — Сеньора Форсайт, при всем к вам добром отношении я не знаю, подходите ли вы нам для работы. Мы в Испании сейчас не можем позволить себе сентиментальности. Вероятно, вам следует обсудить это с сестрой Иммакуладой.

И, качнув тугими кудрями, она вышла из изолятора.

Вечером дома Барбара попыталась сшить ослика. Он был очень грязный, затасканный, и приходилось аккуратно засовывать обратно набивку, чтобы игрушка не потеряла форму. Барбара взяла самые крепкие нитки, какие только были, но все равно сомневалась, выдержит ли Фернандито постоянное тисканье Кармелы. Мысли о девочке так и крутились у нее в голове. Действительно ли она из семьи, с которой дружил Берни? А все остальные погибли?

Вошла Пилар, чтобы разжечь огонь, и посмотрела на хозяйку как-то странно. Должно быть, Барбара выглядела глупо — сидит в гостиной в старой заношенной одежде и с отчаянной сосредоточенностью зашивает шерстяного осла.

Закончив работу, Барбара поставила игрушку на каминную полку. Она постаралась на славу. Налив себе джина с тоником, она закурила сигарету, села и стала смотреть на вернувшегося к жизни Фернандито. На его морде было кроткое, терпеливое выражение, как у настоящего осла.

В семь часов пришел Сэнди. Погрел руки у огня, улыбаясь Барбаре. Она не подумала включить верхний свет, и комнату освещал только торшер, в луче которого вился сигаретный дым.

Вид у Сэнди был холеный и благополучный.

— На улице холодно, — сказал он и удивленно поглядел на осла. — А это что такое?

— Это Фернандито.

— Кто? — Сэнди нахмурился.

— Это игрушка одной девочки из приюта. Он порвался, когда ее привели.

Сэнди фыркнул:

— Ты же не станешь слишком привязываться к этим детям.

— Я думала, тебе полезна моя работа в приюте. Связью с маркизой.

Она потянулась за бутылкой джина, стоявшей на столике для шитья, и налила себе еще. Сэнди посмотрел на нее:

— Сколько ты уже выпила?

— Один стакан. Хочешь?

Сэнди взял бокал и сел напротив:

— Послезавтра я снова встречаюсь с Гарри Бреттом. Думаю взять его в одно дельце.

— Ради Бога, не втягивай его ни в какие махинации! — вздохнула Барбара. — Ему это не понравится. К тому же он работает в посольстве, им нужно быть осмотрительными.

— Это всего лишь возможность заработать, — нахмурился Сэнди.

— Как ты это называешь.

Барбара никогда раньше с ним так не разговаривала, но она была подавлена и сильно устала.

— Что-то ты не особенно интересуешься Гарри, — заметил Сэнди. — Я думал, он так хорошо тебе помог, когда Пайпер сгинул.

Барбара молча посмотрела на него. В глазах Сэнди промелькнуло какое-то неприятное выражение, злое и жестокое. Лицо его с тяжелыми чертами в мерцающем свете камина выглядело старым и дряблым. Сэнди поерзал в кресле, потом улыбнулся:

— Я сказал ему, что после ты выпьешь с нами кофе. Только мы втроем.

— Хорошо.

Он снова улыбнулся и задумчиво произнес:

— Забавный парень — Гарри. Иногда не знаешь, о чем он думает. У него появляется такое тихое хмурое выражение на лице, и становится ясно: он о чем-то мозгует.

— Мне он всегда казался очень прямым человеком. Включить свет?

Темные глаза Сэнди остановились на ней.

— Что с тобой происходит, Барбара? Я думал, ты поработаешь медсестрой и немного взбодришься, а вместо этого ты стала еще мрачнее.

Она пригляделась к нему. Нет, подозрительным он ей не показался, только раздраженным.

— Если бы ты только представил, что я вижу в приюте, тоже был бы мрачным. — Она вздохнула. — Хотя, может, и нет.

— Тебе нужно самой научиться отвлекаться. У меня сейчас хватает дел.

— Я просто устала, Сэнди.

— Ты позволяешь себе опускаться, опять эти старые свитеры.

— Я оделась так в приют.

— Но сейчас ты не в приюте. — Он был раздражен, Барбара это видела. — Напоминает время, когда я с тобой познакомился. И тебе нужно снова сходить к парикмахеру. Я понимаю, почему тебя дразнили растрепухой. И ты по-прежнему носишь очки.

В душе у Барбары поднялась такая буря гнева, что она сама удивилась. Ах вот как, стоит ей только чем-то не угодить Сэнди, и он становится вот таким. Он знал, как ее задеть. Ей было трудно сдержать дрожь в голосе. Она встала и сказала:

— Пойду наверх переоденусь.

— Так-то лучше, — широко улыбнулся Сэнди. — Мне нужно прочесть кое-какие документы. Скажи Пилар, что мы будем обедать в восемь.

Барбара вышла из гостиной.

По пути наверх она подумала: «Когда вытащу из лагеря Берни, вернусь в Англию, уеду подальше от этого ужасного места, подальше от него».

На следующий день, когда Барбара пришла в кафе, Луиса там не было. Она заглянула внутрь сквозь витрину: около бара сидели несколько рабочих, больше никого. День стоял холодный и сумрачный.

Барбара подошла к стойке и заказала кофе. Толстая старуха косо глянула на нее.

— Еще одно свидание, сеньора? — спросила она и подмигнула; Барбара вспыхнула, но ничего не сказала. — Ваш amigo довольно симпатичный, да, сеньора. Вот ваш кофе.

За одним из столиков, согнувшись над пустыми чашками, сидели пожилые муж с женой.

«В прошлый раз они тоже здесь были», — подумала Барбара, занимая привычное уже место и закуривая.

Она пригляделась к старикам. На шпионов не похожи, просто бедные супруги, которые коротают время в кафе, потому что здесь тепло. Барбара хлебнула кофе, на вкус — грязная горячая вода. В растущей тревоге она просидела минут десять, прежде чем появился Луис. Он запыхался и приносил извинения. Взял себе кофе и поспешил вернуться к ней:

— Сеньора, простите меня, desculpeme. Я переезжал в новое жилище.

— Ничего. Есть новости?

Луис кивнул и подался к ней, лицо его горело нетерпением.

— Да. Мы немного продвинулись. Августину уже удалось получить назначение в роту охраны в каменоломнях. В нужное время он по просьбе вашего друга поведет его в туалет, тот скажет, что у него… — Луис смущенно кашлянул. — Понос. А там стукнет Августина по голове, стащит у него ключ от кандалов и сбежит.

— Они ходят в кандалах?

Это была одна из ужасных картин, которые рисовались в голове Барбары.

— Да, в туалет его поведут в кандалах.

Барбара ненадолго задумалась, потом кивнула:

— Хорошо. — Она прикурила еще одну сигарету и подала пачку Луису. — Когда? Чем дольше мы ждем, тем больше рискуем. Не только из-за политической ситуации. Я больше не выдержу. Мой… муж… заметил, что я сама не своя.

— Боюсь, с этим у нас проблема. — Луис поерзал на стуле. — Августин должен уйти в отпуск на три недели, начиная со следующей. Он вернется на службу не раньше начала декабря. Придется до тех пор подождать.

— Но это почти целый месяц! Он не может поменять время отпуска?

— Сеньора, прошу вас, говорите тише. Подумайте, как будет подозрительно, если Августин вдруг отменит свой отпуск, который запланировал несколько месяцев назад, а потом в его дежурство случится побег.

— Это плохо. Вдруг Испания вступит в войну и мне придется уехать?

— Об этом говорят с июня, и ничего пока не случилось, даже после встречи каудильо с Гитлером. Дело мы сделаем, сеньора, обещаю. Как можно скорее после возвращения Августина на службу. И будет проще, когда дни станут короче. Темнота поможет вашему другу скрыться.

— Его зовут Берни… Берни. Почему вы не называете его по имени?

— Разумеется, Берни.

Барбара задумалась:

— Как он доберется от лагеря до Куэнки? На нем же будет тюремная одежда.

— Там суровая местность до самого ущелья со множеством укрытий. А в Куэнке есть место, где вы можете его встретить. Августин все устроит.

— Сколько от лагеря до Куэнки?

— Около восьми километров. Сеньора, ваш Берни сильный, не хуже других в лагере. Они привыкли к тяжелой работе и длинным зимним переходам. Он выдержит.

— Что известно Берни? Он… он знает, что я пытаюсь ему помочь?

— Пока ничего. Так безопаснее. Августин сказал только, что могут настать лучшие времена. Он за ним приглядывает.

— Из Севильи он этого делать не сможет.

— Это неизбежно. Мне очень жаль, но тут ничего нельзя поделать.

— Хорошо.

Барбара вздохнула и провела рукой по лицу. Как ей пережить эти несколько недель?

— Мы все устроили, сеньора. — Луис многозначительно взглянул на нее. — Мы договорились, что я получу половину, когда все организую.

— Не совсем так, Луис, — покачала головой Барбара. — Я обещала заплатить вам половину, когда план будет точно составлен. Это означает, что я буду знать, как и когда состоится побег.

Она заметила злобный огонек в глазах Луиса.

— Мой брат получит сильный удар по голове от вашего друга, чтобы в его историю поверили. После этого ему придется оставаться на Тьерра-Муэрта, может быть, несколько часов, чтобы дать вашему Берни шанс сбежать. Сьерра наверху уже сейчас покрыта снегом.

Барбара сурово поглядела на него:

— Когда будет известна дата, Луис. Дата.

— Но… — Он замолчал.

В кафе вошли двое гвардейцев, двурогие шапки и короткие блестящие накидки делали их похожими на жуков. У обоих на поясе висели пистолеты в желтой кобуре. Они направились к бару.

– ¡Mierda![51] — буркнул Луис и привстал, но Барбара твердо положила ладонь на его руку:

— Сядьте. Что они подумают, если мы кинемся наутек, едва их увидев?

Он сел. Хозяйка бара обслужила гвардейцев, болтая о том, какая холодная стоит погода.

— Слишком холодная, чтобы после смены сразу идти домой, сеньора.

Парни взяли свой кофе и сели. Один с интересом посмотрел на Барбару, потом шепнул что-то своему напарнику. Оба засмеялись.

— Пойдемте, сеньора, теперь мы можем уйти.

Луису не сиделось на месте от тревоги.

— Хорошо. Но не спеша.

Они встали и вышли. Оба вздохнули с облегчением, когда дверь кафе закрылась за ними.

— Я очень разочарован из-за денег, сеньора, — уныло произнес Луис. — Не все в моей власти.

«Он сменил жилище в расчете на эти деньги? — подумала про себя Барбара. — Что ж, он поторопился».

— Когда я узнаю дату, вы получите обещанное.

Луис сердито пожал плечами:

— В эти выходные я снова буду в Куэнке, повидаюсь с Августином перед его отъездом в Севилью. Можем встретиться здесь через неделю.

После этих слов Луис, к удивлению Барбары, с прежней натянутой любезностью пожал ей руку, развернулся и скрылся в серой предвечерней мгле.

«Еще неделя, — подумала Барбара, — целая неделя этих мук».

Она сцепила руки и, уходя, не смела взглянуть на гвардейцев сквозь окно кафе, однако заметила, что пожилые супруги склонились над своими кофейными чашками и опасливо на них косились. Нет, они не соглядатаи.

Глава 25

Далеко на северо-востоке горные пики хребта Сьерра-де-Вальдемека уже были засыпаны снегом. В то утро на лагерном дворе впервые хрустело под ногами — лужицы затянуло тонким ледком. Заря подкрасила снежные шапки на вершинах в нежно-розовый цвет, и Берни восхитился видом, хотя и дрожал в своей тонкой робе, стоя на плацу в ожидании, пока Аранда проведет утреннюю поверку.

Рядом с ним Винсенте высморкался в рукав и сморщил нос, глядя на полосу ярко-желтых соплей. Теперь у него было неладно с носом, мучительно болела голова, а из ноздрей беспрерывно выделялась какая-то мерзость.

Аранда вышел из своего барака, в шинели и перчатках, размашистым шагом подошел к платформе. Снял перчатки и подул на руки, сурово глядя на заключенных. С гор подул ледяной ветер, взъерошил волосы арестантов своими жесткими пальцами. Комендант звенящим голосом выкрикивал имена. Появилось с полдесятка новых — республиканцев, которые сбежали во Францию после победы Франко и были высланы обратно нацистами. Те без особого интереса разглядывали свою новую тюрьму. Один сказал, что лидера каталонцев Компаниса отправили в Мадрид, где расстреляли.

Во время завтрака в бараке-столовой Берни занял место рядом с коммунистами. Пабло, бывший шахтер из Астурии, придвинулся к нему по скамейке:

— Buenos dias, compañero. ¿Hoy hace frío, no?[52]

— Очень холодно. Рано в этом году пришла зима.

Берни зачерпнул ложкой жидкую гороховую похлебку. С другого конца стола на него смотрел Эстабло. Чесотка у него усиливалась, все лицо было расцарапано. Пятно толстой красной кожи на запястье показывало, что болезнь достигла стадии коросты, под которой из яиц вылуплялись личинки.

— Compadre Пайпер, вы сегодня решили сесть к нам поближе.

— Знаете, я люблю пересаживаться, compadre, так узнаешь больше новостей.

Эстабло остановил на нем тяжелый взгляд внимательных серых глаз:

— И каких же новостей вы насобирали?

— Один надзиратель сказал Гильермо, что камень из карьера идет на памятник Франко, который начали возводить в Гвадарраме. Очевидно, речь о его гробнице, двадцать лет будут строить.

— Если он в Гвадарраме, зачем им здешний известняк? — фыркнул Эстабло.

— По словам Гильермо, он подходит для установки монумента.

— По мне, так это пропаганда, — хмыкнул Эстабло. — Охранники болтают, чтобы мы поверили: Франко будет править вечно. Вам нужно лучше анализировать то, что вы слышите, compadre.

— Всегда так и делаю, compadre Эстабло.

Берни спокойно и уверенно посмотрел на него. Лысой головой и тонкими жилами на горле Эстабло напоминал ему ящерицу, каких обычно видишь летом снующими по камням.

— Надеюсь, вы с особой критичностью относитесь к словам буржуа Винсенте, — холодно улыбнулся ящер.

— Конечно. А он так же относится к моим словам.

— Все еще работаете на карьере? — сменил тему Пабло.

— Всю неделю. Я бы предпочел наряд на кухню, как у вас.

Надзиратель дунул в свисток:

— Давайте заканчивайте. Пора на работу!

Берни проглотил последнюю ложку варева и встал. Эстабло чесал загрубевшую кожу на запястье, скривив рот от боли.

Заключенные выстроились длинными колоннами во дворе. Солнце поднялось над голыми коричневыми холмами, отчего немного потеплело; лед на лужах начал подтаивать. Ворота открыли, и отряд Берни уже ступил за них, когда охранники с винтовками заняли свои места, встав в нескольких ярдах друг от друга. Сержант Рамирес с угрюмым видом медленно шел вдоль строя, хмуро глядя на арестантов. Это был мужчина лет пятидесяти, с клочковатыми седыми усами, красным лицом и сизым носом луковицей, как у пьяниц. Дряхлеющая внешность его была обманчивой, он был опасен, бурлящий вулкан ненависти, старый служака, а они самые жестокие: новобранцы предпочитали тихую жизнь. Под шинелью проступал заткнутый за пояс мундира хлыст. Оказавшись во главе колонны, сержант Рамирес дунул в свисток, и узники двинулись в сторону холмов.

Идти было три мили. Тьерра-Муэрта не зря так назвали — сплошь голые камни, только в низинах лежали несколько клочков с трудом возделанных полей в окружении карликовых дубов. Заключенные прошли мимо семьи крестьян, которые пахали каменистую землю на запряженном в плуг быке. Люди не оторвались от дела, чтобы посмотреть на колонну, существовала негласная договоренность, что узники — невидимки.

Когда отряд достиг вершины холма, Рамирес опять свистнул, давая сигнал к пятиминутному перерыву. Винсенте присел на валун. Лицо у него было бледное, дыхание хриплое, прерывистое. Берни взглянул на ближайшего охранника и удивился: это был Августин, тот самый парень, что обронил странное замечание после его беседы с психиатром на прошлой неделе.

— Я сегодня плох, Бернардо, — сказал Винсенте. — Голова раскалывается.

— Молина вернется на следующей неделе, он облегчит твою жизнь. — Берни склонился к нему. — Будем работать в паре, сможешь отдохнуть.

— Ты так добр к старому буржуа, — через силу пошутил адвокат; он обливался потом, на его морщинистом лбу блестели капли. — Я начинаю задумываться, какой смысл бороться. В конце концов фашисты доконают всех нас. Уработают до смерти.

— Их все равно разобьют. Мы должны держаться.

— Они побеждают повсюду. Здесь, в Польше, во Франции. Англия на очереди. И Сталин подписал с Гитлером пакт о ненападении, потому что боится его.

— Товарищ Сталин заключил пакт с Гитлером, чтобы выиграть время.

Так ответил охранникам Эстабло, когда те сообщили ему о соглашении между нацистами и коммунистами. Берни не мог смириться с мыслью, что войну против фашизма теперь придется называть войной между империалистическими силами. Тогда он впервые усомнился в правильности линии партии.

— Товарищ Сталин! — рассмеялся Винсенте, его глухой смех перешел в кашель.

Вдалеке, где в низине на Тьерра-Муэрта скопилась туманная мгла, Берни увидел нечто чудесное. Над полосой белого тумана возвышался утес, к боку которого прилепились дома; их окна блестели в лучах солнца. Они, казалось, были совсем близко, плавали в тумане. Иногда свет создавал здесь такие иллюзии, словно миражи в пустыне. Берни толкнул локтем Винсенте:

— Посмотри туда, amigo. Разве ради этой картины не стоит жить? Не часто удается увидеть такое.

Винсенте вгляделся в даль:

— Ничего не разобрать, я без очков. Сегодня открылась Куэнка?

— Висячие дома, они как будто плывут на поднимающемся из ущелья тумане. — Берни вздохнул. — Все равно что заглянуть в другой мир.

Рамирес снова дунул в свисток.

— Пошевеливайтесь! — крикнул Августин.

Берни помог другу подняться на ноги. Они зашагали вперед. Августин пошел в ногу с ними. Берни заметил, что охранник исподтишка присматривается к нему, и подумал, уж не нацелился ли он на его зад. Такое в лагере случалось.

Карьер представлял собой огромную круглую яму, выдолбленную в боку холма. Последние несколько недель они работали здесь каждый день, выламывали глыбы известняка и разбивали их на куски помельче, которые увозили на грузовиках. Берни задумался, правдива ли история про монумент Франко. Иногда, как и Винсенте, он размышлял: не является ли их работа в каменоломнях лишь способом постепенно свести их всех в могилу?

Августин и другой охранник развели костер около сарая с односкатной крышей, который был выстроен у края карьера, но Рамирес не пошел греться, как сделал бы Молина. Он встал на груде камней и, заложив руки за спину, наблюдал, как один из надзирателей устанавливает пулемет. Остальные охранники раздавали заключенным кирки и лопаты, доставая их из сарая. У узников не было шансов использовать инструменты в качестве оружия — пулемет скосил бы их мгновенно.

Берни и Винсенте нашли себе для работы кучу известняковых глыб, частично скрытую выступом горы. Берни принялся орудовать киркой, предоставив Винсенте возможность с улиточьей скоростью сортировать отколотые камни. Они будут гнуть спину до заката с маленьким перерывом на еду и питье. По крайней мере сейчас дни были короткие, летом рабочий день длился тринадцать часов. Вокруг раздавались лязг металла и треск камней.

Через час Винсенте пошатнулся и тяжело сел на землю. Он снова высморкался, запачкав рукав тонкой ниткой гнойных соплей, и застонал от боли.

— Я больше не могу, — сказал он. — Зови охрану.

— Просто отдохни немного.

— Это слишком опасно, Бернардо. Ты должен позвать охранника, если кому-то стало плохо.

— Закрой свой буржуйский рот.

Винсенте сидел, тяжело дыша. Берни работал, прислушиваясь к звукам шагов. Ноги у него болели, старые, потрескавшиеся ботинки плохо защищали от холода, он достиг первой стадии дневной жажды: язык беспрестанно двигался во рту в поисках жидкости.

Внезапно из-за выступа горы появился солдат, и Берни не успел предупредить Винсенте. Это был Родольфо, седой ветеран марокканских войн.

— В чем дело? — заорал он. — Ты! Вставай!

Винсенте, пошатываясь, поднялся. Родольфо накинулся на Берни:

— Почему ты позволяешь ему уклоняться от работы? Это саботаж!

— Он болен, сеньор капрал. Я как раз собирался позвать вас.

Родольфо достал из кармана свисток и яростно свистнул. Плечи Винсенте поникли.

Послышался скрип камней под сапогами, и появился Рамирес. Через мгновение к нему сзади подбежал Августин.

— Что тут, мать вашу, творится?! — зарычал Рамирес на Винсенте и Берни.

Рука Родольфо подскочила вверх в фашистском салюте.

— Abogado[53] сидел и ничего не делал, я застукал его. Inglés стоял рядом и смотрел.

— Сеньор сержант, прошу вас, — сказал Винсенте. — Мне стало плохо. Пайпер собирался позвать охрану.

— Тебе стало плохо?

От ярости Рамирес выпучил глаза и ударил Винсенте по лицу одетой в перчатку рукой. Звук разнесся по карьеру, как винтовочный выстрел, адвокат безвольно осел на землю. Рамирес повернулся к Берни:

— Ты позволил ему бездельничать? Коммунист, английский ублюдок! — Сержант подступил к нему. — Ты из тех, кому еще не вправили мозги? Думаю, тебе не повредит денек на кресте.

Он повернулся к Родольфо, тот улыбнулся и мрачно кивнул. Берни сжал губы и подумал, как скажется эта пытка на его раненом плече, оно и без того каждый день сильно болело после работы на улице. Он посмотрел в глаза Рамиресу. Что-то в его взгляде, должно быть, разозлило сержанта. Берни не успел и глазом моргнуть, как тот выхватил хлыст и стегнул его по шее. Вскрикнув, Берни отпрянул и приложил руку к месту, куда пришелся удар, — между пальцами потекла кровь.

Августин вышел вперед и нервно прикоснулся к руке Рамиреса:

— Сеньор сержант…

— Что? — нетерпеливо оглянулся начальник.

Августин сглотнул:

— Сеньор, его обследует психиатр. Я… я думаю, коменданту не хотелось бы, чтобы он пострадал.

— Ты уверен? — нахмурился сержант. — Этот?

— Por cierto, sargento[54].

Рамирес выпятил губы, как ребенок, оставленный без сладкого, и недовольно кивнул:

— Ладно. — Он наклонился к Берни, и в лицо тому ударил резкий запах чеснока. — Считай это предупреждением. А ты, — он ткнул пальцем в сторону Винсенте, — берись за работу.

Сержант ушел, Родольфо зашагал следом. Августин поспешил за ними. На Берни он не взглянул.

В тот вечер, пока заключенные лежали на нарах и ждали команды тушить свет, Винсенте, проспавший бóльшую часть вечера, повернулся к другу.

— Тебе лучше? — спросил его Берни.

— По крайней мере, я отдохнул, — вздохнул адвокат; в тусклом свете свечи резче выделялись морщины, залегшие на его изможденном лице. — А ты?

Берни прикоснулся к длинному порезу на шее, который он промыл в надежде избежать заражения.

— Все будет хорошо.

— Что случилось сегодня утром? Почему они тебя отпустили?

— Не знаю. Весь день пытался сообразить.

О внезапном смягчении Рамиреса шептался весь лагерь. За ужином Эстабло с подозрением спросил его об этом.

— Августин сказал, что я под наблюдением психиатра, но психиатру дела нет, в каком я состоянии.

— Может, Августин хочет уложить тебя в постель?

— Я тоже так подумал, но это вряд ли. Он смотрит на меня по-другому.

— Кто-то следил за мной, когда мы вернулись, — тихо сказал Винсенте. — Я видел.

— Отец Эдуардо? Да, я тоже его заметил.

Ближе к концу перехода из карьера в лагерь Берни пришлось поддерживать своего друга-адвоката. Когда они пересекали двор, молодой священник вышел из учебного барака, остановился и провожал их взглядом, пока они тащились в свое жилище.

— Он меня приметил, — сказал Винсенте. — Я для него хорошая награда.

Глава 26

Контора Сэнди находилась на захудалой площади, где было полно дешевых лавок и небольших складов, увешанных рекламой превратившихся в дым акций. Моросил холодный дождь. Из-под навеса киоска на Гарри скорбно взирал старик, продавец газет. На другой стороне несколько мужчин выгружали из повозки какие-то коробки — эти поглядели на него с любопытством. Пока что, насколько он мог судить, хвоста за ним не было, но тем не менее он чувствовал себя предметом всеобщего внимания.

К косяку тяжелой некрашеной деревянной двери было приделано множество электрических звонков. На стальной табличке рядом с верхним было написано: «Нуэвас инициативас». Гарри нажал на него и стал ждать.

Сэнди позвонил ему в посольство:

— Прости, что задержался с ответом по поводу возможности вступить в дело… Мы можем встретиться у меня в конторе, а не в кафе? Мне нужно кое-что тебе показать. После к нам присоединится Барбара, и мы выпьем кофе.

В то утро Гарри встретился с Толхерстом и Хиллгартом в кабинете у первого. Хиллгарт пребывал в отличном настроении, его обычно хмурое лицо разгладилось и выглядело довольным.

— Может ли тут идти речь о золоте? — спросил он, и его глаза заблестели.

— Он был весьма уклончив в этом вопросе, — осторожно ответил Гарри.

Хиллгарт провел пальцем по стрелке на брюках и в раздумье сдвинул брови:

— Нам сообщили, что Франко ведет переговоры о поставках продовольствия с Аргентиной. А те захотят получить оплату, да, Толли?

— Да, сэр.

Хиллгарт кивнул и откинулся на спинку стула:

— Что бы Форсайт ни предлагал, думаю, вам следует проглотить наживку. — Он мягко рассмеялся. — Нет, не совсем так. Вы — это наживка, а он — рыба. О’кей, Толли. Деньги.

Толхерст раскрыт папку и с очень серьезным видом посмотрел на Гарри:

— Вам разрешено инвестировать до двух тысяч фунтов в любое законное предприятие, какое ни предложит Форсайт. Если он попросит больше, можете обратиться к нам. Деньги мы найдем, но вы должны показать Форсайту свою банковскую книжку, чтобы убедить в наличии у вас средств.

— Вот она.

Гарри подал капитану небольшую картонную книжечку. Хиллгарт внимательно ее изучил:

— Тут большая сумма.

— В двадцать один год я получил капитал, оставленный родителями. И мало трачу.

— Вам нужно немного пожить, — заметил Хиллгарт. — В вашем возрасте я управлял оловянными копями в Боливии, чего бы я не отдал тогда за пять тысяч фунтов.

— Очень удобно, что Бретт их не растратил, — сказал Толхерст. — Лондон не любит фальшивых банковских книжек.

Хиллгарт по-прежнему не отрывал от Гарри больших карих глаз. Тот слегка заерзал, вспомнив, что не рассказал им про Энрике. Это казалось каким-то глупым упрямством, но он смолчал. Кому хуже, оттого что он помог бедняге?

— Маэстре говорит, сердце его дочери разбито, вы не звонили ей после посещения Прадо, — сказал Хиллгарт.

— Честно говоря, я предпочел бы больше не встречаться с ней, — помявшись, ответил Гарри.

Капитан прикурил «Голд флейк», поглядывая на Гарри поверх огонька зажигалки:

— Прелестная маленькая сеньорита, я вам удивляюсь.

— Она совсем ребенок.

— Жаль. Могло быть полезно с точки зрения дипломатии.

Гарри не ответил. Он лгал Сэнди и Барбаре. Разве этого не достаточно? Стоило ли добавлять еще и Милагрос?

— Некоторые назвали бы вас идеальным агентом, Бретт, — задумчиво произнес Хиллгарт. — Неподкупным. Вы не гоняетесь за женщинами, не интересуетесь деньгами. Даже, кажется, почти не пьете.

— На днях мы пропустили пару стаканчиков, — весело вставил Толхерст.

— Большинство агентов падки на деньги. Они все чего-нибудь да хотят, пусть даже просто острых ощущений. Но вам и это, похоже, не нужно.

— Я работаю ради блага своей страны, — ответил Гарри; он понимал, что его слова звучат сухо и напыщенно, но ему было все равно. — Мне сказали, это поможет в войне. Так я по-прежнему могу служить.

Хиллгарт медленно кивнул:

— Ладно, верность — это хорошо. — Он немного подумал. — И на что вы готовы из верности?

Гарри помолчал, однако презрительный тон Хиллгарта разозлил его и придал смелости.

— Не знаю, сэр, смотря, что попросят.

Капитан снова кивнул:

— Но возможны ограничения?

— Зависит от того, что попросят, — повторил Гарри.

— А вот Форсайта едва ли что-нибудь сдерживает. Как по-вашему?

— Сэнди показывает вам только то, что хочет показать. На самом деле я не могу оценить, на что он способен. — Гарри сделал паузу. — Во всех отношениях.

«Как и вы», — подумал он.

— Ну, это мы увидим. — Хиллгарт откинулся назад. — По поводу сегодняшней встречи… Узнайте, что он предлагает, обещайте вступить в дело и доложите обо всем мне.

— Но не бросайтесь с головой, Гарри, — добавил Толхерст. — Изобразите сомнения, беспокойство за деньги. Скажите, что вам нужно узнать все в подробностях, прежде чем вы решитесь.

— Да, — согласился Хиллгарт. — Держитесь такой линии, больше узнаете.

Дверь открыла полная женщина лет за пятьдесят, с морщинистым лицом и скрученными в кичку седыми волосами.

— Что вам? — спросила она.

— У меня назначена встреча с сеньором Форсайтом. Я сеньор Бретт.

Она провела его вверх по узкой лестнице в маленький кабинет, где на обшарпанном столе стояла пишущая машинка. Женщина постучала в дверь, и появился широко улыбающийся Сэнди. На нем был деловой костюм в узкую полоску, с красным платком в нагрудном кармашке.

— Гарри! Добро пожаловать в «Нуэвас инициативас». — Он улыбнулся секретарше; та вдруг зарделась. — Вижу, ты уже познакомился с Марией, она заваривает лучший чай в Мадриде. Два чая и два кофе, Мария.

Секретарша торопливо вышла.

— Проходи.

Сэнди провел гостя в неожиданно большую комнату. У одной стены стоял немалых размеров стол, заваленный картами и какими-то бумагами. К своему удивлению, Гарри увидел несколько блестящих металлических канистр, похожих на гигантские термосы. Над столом висела репродукция картины XIX века: тропическое море, кишащее дикими тварями — гигантские рептилии окровавленными челюстями хватают одна другую — а в небе выписывают круги птеродактили. Напротив за большим дубовым столом сидели и курили двое мужчин в костюмах.

— Себастьяна де Саласа, ты, разумеется, знаешь, — сказал Сэнди.

Тот встал, поклонился и подал Гарри руку:

— Buenas tardes.

Второй мужчина был невысокого роста, с желтоватой кожей, одет в плохо сидевший костюм. В противоположность подчеркнутой аристократической опрятности де Саласа этот человек выглядел неряшливым мелким клерком.

— Альберто Отеро, мозг нашей команды, — представил Сэнди.

Отеро слегка привстал и влажной рукой тряхнул руку Гарри. Он не улыбнулся, лишь окинул своего визави бесстрастным изучающим взглядом.

— Вижу, ты заметил мою картину, — сказал Сэнди. — Это «Древний Дорсетшир» Генри де ла Беша. Написана в тысяча восемьсот тридцатом, когда люди только-только узнали о динозаврах.

— Тут все неправильно, конечно, — строго сказал Отеро. — Животные сильно преувеличены в размерах.

— Да, Альберто. Но представь, какие мысли возникали у людей, узнававших, что милый их взору английский пейзаж когда-то наполняли гигантские рептилии.

Форсайт улыбнулся и сел рядом с де Саласом. Расположившийся напротив Гарри заметил, что все трое носят тонкие усики — отличительный знак фалангистов.

Сэнди откинулся на спинку стула и сложил руки на животе:

— Ну, Гарри, у тебя есть немного денег для инвестиций, а у нас есть проект, который поможет тебе в будущем приумножить капитал. Альберто хочет знать о доступных средствах. — Он подмигнул. — Осторожные они, эти испанцы. Но разумеется, это не лишнее.

— У меня есть немного денег в банке, — сказал Гарри. — Но я не хотел бы вкладывать все в одно дело.

Де Салас согласно кивнул, лицо Отеро осталось непроницаемым.

— Могу я поинтересоваться их происхождением? — спросил он. — Не хочу показаться нахальным, но нам нужно знать.

— Конечно. Это капитал от поместья моих родителей. Они умерли, когда я был ребенком.

— Гарри — очень солидный человек, — сказал Сэнди. — Не тратит много.

— А где сейчас деньги?

— В моем банке в Англии. — Гарри достал свою банковскую книжку. — Взгляните, я не возражаю. Я подумал, вам захочется посмотреть.

Отеро изучил книжечку:

— А как насчет валютных ограничений?

— К нему не относится, — сказал Сэнди. — Персонал посольства. Я правильно говорю, Гарри?

— Мне позволено инвестировать в нейтральных странах.

— И вы не против вложиться здесь? — улыбнулся де Салас. — Я имею в виду политическую ситуацию. Мы с вами не сошлись во мнениях при нашей последней встрече.

— Я поддерживаю свою страну против Германии. У меня нет претензий к Испании. Пусть она сама определяет свое будущее. Как вы и говорили.

— Раз уж здесь можно подзаработать, да, сеньор? — Себастьян улыбнулся Гарри заговорщицки, но при этом слегка презрительно.

— А если Испания вступит в войну? — спросил Отеро. — Самое меньше ее британские инвестиции заморозят.

— В посольстве уверены, что Франко на такое не пойдет, — сказал Гарри. — На основании этой уверенности я готов пойти на риск.

Отеро медленно кивнул и спросил:

— Насколько достоверная у вас информация? Это мнение посла?

Такие сведения и правда стоили немалых денег.

— Это разговоры переводчиков. Разумеется, у меня нет доступа к секретным материалам. — Он подпустил в голос надменную нотку. — А если бы и был, я бы даже не подумал разгласить эти сведения. Мне известно только то, что открыто обсуждают люди; испанские мальчишки-посыльные, наверное, знают не меньше.

— Конечно, сеньор Бретт, — вскинул руку Себастьян. — Простите мое любопытство.

— Гарри верен королю, — с улыбкой произнес Сэнди.

Отеро внимательно посмотрел на своего предполагаемого компаньона:

— Если мы расскажем вам о предприятии, вы должны сохранять строгую конфиденциальность.

— Разумеется.

— Мы не хотим, чтобы информация где-то всплыла. Особенно в посольстве. Хотя, вероятно, такие сведения заинтересовали бы их.

— Не понимаю, с какой стати, если это всего лишь деловое предприятие, — с наивным видом проговорил Гарри и вдруг изобразил на лице озабоченность. — Тут же нет ничего незаконного?

— Вовсе нет, — улыбнулся Отеро. — Но это дело, которое может возбудить… значительный интерес.

— Конечно я никому не скажу. — Гарри мгновение помолчал. — Даю слово.

— Даже Барбаре, — добавил Сэнди. — Слово чести?

— Само собой.

Себастьян де Салас улыбнулся:

— Сэнди рассказывал об отношениях между друзьями в частной школе. Это своего рода кодекс?

— Который Гарри никогда не нарушит, — добавил Сэнди.

— Кодекс чести, как у солдат легиона?

— Да, — отозвался Гарри, — именно так.

Отеро на мгновение задержал на нем проницательный взгляд, затем повернулся к Сэнди:

— Хорошо. Но под вашу ответственность, Форсайт.

— Я ручаюсь за Гарри, — с широкой улыбкой ответил Сэнди.

— Сколько вы хотели бы вложить? — спросил Отеро у Гарри.

— Это зависит от предложения.

В дверь постучали, вошла Мария с подносом. Она разлила по чашкам чай и кофе. В повисшей тишине Гарри вдруг ощутил приступ страха. Подмышки у него увлажнились. Трудно было сидеть под взглядами этих троих мужчин. Секретарша скрылась, тихо прикрыв за собой дверь.

— Хорошо, — подытожил Сэнди.

Он выдвинул ящик стола. Все наблюдали, как он вынимает оттуда пузырек, берет лист бумаги и высыпает на него немного желтого порошка.

— Вот. Как по-твоему, что это? Давай бери.

Гарри потер порошок между пальцами. Он понял, что это, но притворился несведущим:

— На ощупь маслянистый.

Отеро грубо хохотнул и покачал головой. Сэнди широко улыбнулся:

— Это золото, Гарри. Испанское золото. С прииска недалеко отсюда. Альберто шатался в этой местности много лет, брал образцы, а нынешней весной наконец сорвал банк. В Испании есть несколько мелких месторождений, но это крупное. Очень крупное.

Гарри ссыпал крупинки на бумагу:

— Так выглядит золото, вырытое из земли?

Отеро подошел к большому столу, водрузил на него одну из канистр и отвинтил крышку. Емкость была наполнена комковатой желто-рыжей землей.

— Это руда. Нужно добавить ртуть и кислоту, чтобы отделить золото. Из двух таких канистр получится то, что во флаконе. Содержание золота очень велико. Можете представить, сколько будет стоить добыча целого месторождения? А двадцати?

Гарри осторожно пощупал комок земли и подумал: «Вот оно! Черт возьми, я сделал это!»

— Канистры отправятся на анализ в горное министерство. — Сэнди повернулся к де Саласу. — Себастьян там работает, он наше доверенное лицо.

— Экономическая политика Испании, — кивнул де Салас, — базируется на самодостаточности, как вы знаете, сеньор Бретт. Геологоразведка — наш приоритет. Министерство горной промышленности выдает лицензии частным компаниям на такую деятельность. В случае обнаружения годных для разработки месторождений и удовлетворительного результата анализов, которые проводят государственные лаборатории, компания получает лицензию на добычу.

— И ее акции идут в гору, — добавил Сэнди.

— Этим занимается «Нуэвас инициативас»?

— Именно. Мы трое — главные держатели акций. Формально, как чиновник горного министерства, Себастьян не может быть членом компании, но тут такие вещи никого не волнуют. Некоторые его коллеги тоже вложились в акции.

— Вы довольны тем, как идет дело?

— Случались отсрочки, — ответил де Салас. — К несчастью, порой вмешивается политика. Вы знаете о фиаско Бадахоса?

— Что-то слышал.

— В прошлом году поступали сообщения об обнаружении крупных залежей золота, но оказалось, что их нет. А генералиссимус успел сказать всей стране в рождественском обращении по радио, что скоро Испания будет полностью обеспечена золотом, в котором так нуждается. — Сэнди печально улыбнулся. — Неприятная была ситуация, как и с тем австрийским ученым, которому Франко давал деньги. Тот обещал, что сможет производить топливо из травы. Генералиссимус отчаянно нуждался и в золоте, и в топливе, а потому, скажем так, стал немного легковерным. Теперь существует особый комитет, который изучает все заявления о находках значительных залежей полезных ископаемых. Состоящие в нем люди в политическом смысле не симпатизируют горному министерству. Они видят в нас оплот Фаланги.

— Но если будут найдены настоящие месторождения, все наверняка заинтересуются их разработкой?

— Надо думать, Гарри, — согласился Сэнди. — Надо думать.

Отеро пожал плечами:

— Некоторые люди затягивают дело, назначают все новые анализы, хотя проведено уже достаточно разных тестов, чтобы удовлетворить любого разумного человека. Проверку взятых с месторождения образцов проводили на глазах у правительственных инспекторов.

— Мы можем показать тебе их отчеты, — вставил Сэнди. — На условиях строгой конфиденциальности, конечно.

— Я не против тестов, — снова заговорил Отеро. — На самом деле, пока все это тянется, я обследовал соседние территории, и там потенциал даже больше. Когда бюрократические препоны наконец будут сняты и эта история всплывет, каждый, кто имеет отношение к нашей компании, станет очень и очень богат. Но все стоит денег, сеньор. Сбор образцов, проведение анализов, а мы еще хотим прикупить соседний участок. Сейчас мы не можем позволить себе такие траты.

— И дело не только в политике, — добавил де Салас. — Генералы из комитета с удовольствием загребут себе наши деньги, требуя все новых и новых проверок, и доведут до того состояния, когда нам придется продать дело другой компании по геологоразведке. Разумеется, подконтрольной им.

— Всегда опускаешься до грязной корысти. — Сэнди приподнял брови. — Пятьсот фунтов, скажем, сейчас очень бы нам помогли. Мы профинансировали бы дополнительное бурение, подготовку образцов и покупку прав на новый участок. Если комитетчики увидят, что у нас есть серьезные финансовые ресурсы, думаю, желание чинить нам препятствия поутихнет. Тогда мы все загребем кучу денег.

— Пятьсот? — сказал Гарри. — Это много. Дело все же сомнительное.

— Ничего сомнительного, — холодно проговорил Отеро. — Я сказал, у нас есть отчеты, подтверждающие качество руды.

Гарри притворился, что обдумывает решение, выпятил губы. Сердце у него стучало, но он больше не боялся, он чуял запах успеха.

— Эти отчеты, они понятны человеку непосвященному?

— Конечно. — Де Салас рассмеялся. — Они должны быть понятны членам комитета.

— Тебе придется прийти сюда и прочесть их, — вмешался в разговор Сэнди. — Мы не выносим их из конторы. Но тебе покажем.

— Мы предлагаем вам особые условия, сеньор Бретт, — серьезно сказал Отеро. — Об этом знают единицы.

Гарри набрал в грудь воздуха — была не была — и выдал:

— Я бы с удовольствием посмотрел само место. Не хотелось бы действовать вслепую.

Отеро медленно покачал головой:

— Местонахождение прииска — в высшей степени секретная информация, сеньор. Я не готов пойти на это, нет.

— Но правительство наверняка захочет узнать, где он?

— Да, Гарри. — В голосе Сэнди вдруг зазвучало нетерпение. — Но только на условиях строгих гарантий неразглашения информации.

— Но если я вхожу в дело… — Гарри развел руками.

— Нам нужно это обсудить.

Сэнди огладил усы, переводя взгляд с де Саласа на Отеро. Оба имели недовольный вид.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Давить на них сильнее прямо сейчас не имело смысла. Он с удовольствием отметил, что привел своих «компаньонов» в состояние очевидной нервозности и смел с лица Сэнди самодовольную улыбку. Если они откажут в его просьбе, он все равно останется с ними, но увидеть место — вот была бы удача.

В дверь постучали. Сэнди поднял взгляд, раздражение еще не улеглось в нем. Мария просунула голову внутрь.

— Что там?

— Сеньора Форсайт приехала, сэр.

Сэнди провел рукой по волосам.

— Рано. Слушай, Гарри, нам нужно все обсудить. Может, выпьешь кофе с Барбарой? Мы позвоним тебе позже.

— Как хочешь.

— О’кей. Я выйду с тобой, поздороваюсь.

Сэнди встал, испанцы тоже.

— Тогда до встречи.

Себастьян пожал руку Гарри, за ним то же сделал Отеро, бросив на него еще один тяжелый взгляд. Сэнди вывел Гарри из комнаты. Барбара сидела у стола Марии, в мокром от дождя узорчатом головном платке. Она выглядела бледной и озабоченной.

— Добрый день, Гарри.

— Ты рано! — Сэнди нетерпеливым жестом указал на головной убор Барбары. — И зачем ты это надела? У тебя полно шляп. — Гарри уставился на него, удивленный таким тоном; поймав его взгляд, Сэнди улыбнулся и взял Барбару за руку. — Слушай, дорогая, планы изменились. У нас тут встреча, и мне нужно кое-что обсудить с друзьями. Может, вы с Гарри сходите выпить кофе вдвоем?

— Да, хорошо. — Она коротко улыбнулась Гарри.

— После он проводит тебя домой. Да, Гарри? Славный человек. Я позвоню завтра. — Он подмигнул. — Посмотрим, что я смогу сделать с Отеро.

На улице все так же шел дождь, холодный, промозглый. Барбара поправила на голове платок и сказала:

— Он не любит, когда я ношу его. Считает, это заурядно. — Она улыбнулась напряженно и холодно; до сих пор Гарри не видел такого выражения на ее лице. — Что вы обсуждали? Он пытается втянуть вас в одну из своих мутных схем?

— Это возможность для инвестиций, — натужно рассмеялся Гарри.

— Слушайте, вы не против, если мы не пойдем пить кофе? Я бы предпочла вернуться домой. Кажется, я подхватила простуду.

— Конечно.

Они медленно тронулись в путь. Гарри смотрел на бледное, напряженное лицо Барбары:

— С вами все в порядке, Барбара?

Она тяжело вздохнула:

— Нет, на самом деле нет. После ланча я ходила в кино, чтобы скоротать время до встречи с вами. Там показывали хронику, ну, вы знаете, какая она — прогерманская пропаганда. — Барбара издала судорожный вздох. — Там был сюжет про бомбардировки, «Британия на коленях». Показывали центр Бирмингема.

— Сочувствую вам. Там все плохо?

— Ужасно. В некоторых районах города бушуют пожары. Столько людей погибло во время последнего крупного налета, а они злорадствуют. — Она вдруг остановилась. — О боже, простите, у меня закружилась голова!

Гарри огляделся, нет ли поблизости кафе, но ничего похожего не нашел, зато рядом с ними находилась одна из больших городских церквей. Он взял Барбару за руку:

— Давайте зайдем туда, — и они поднялись по ступеням.

В церкви царил мрак, освещен был только резной золоченый алтарь. На погруженных в тень скамьях понуро сидели несколько серых фигур, некоторые что-то тихо бормотали. Гарри подвел Барбару к пустой скамье. На щеках его спутницы блестели слезы. Она сняла очки и достала из кармана платок:

— Простите меня.

— Ничего. Я тоже беспокоюсь за своего кузена Уилла.

— Это тот, у которого жена немного как дракон?

— Да. Хотя незадолго до отъезда я увидел ее с другой стороны. Мы попали под бомбежку, мне пришлось вести ее в укрытие. Она так боялась за детей. Я думал, она вообще их не любит, но, оказалось, ошибался.

Барбара вздохнула:

— Я, конечно, видела здесь бомбежки во время Гражданской войны, но в Англии… — Она закусила губу. — После такого жизнь уже никогда не будет прежней. Нигде.

Гарри посмотрел на ее искреннее лицо, бледное в церковном полумраке:

— Нет. Я думаю, все изменится.

— Мне кажется, нужно быть там. В Англии. Раньше я хотела безопасности, после того как Берни… — Она помолчала. — После его ухода. Сэнди дал мне ее, или я так думала. Но теперь безопасности нет нигде. — Барбара снова затихла. — И думаю, она мне больше не нужна, — договорила она.

— А мне, боюсь, нужна, — печально улыбнулся Гарри. — Я не герой. Честно признаться, мне на самом деле хочется улизнуть домой и тихо там жить.

— Но вы ведь не улизнете? — Барбара улыбнулась ему. — Это пойдет вразрез с вашими представлениями о чести.

— Забавно, это слово только что всплыло в нашем разговоре с Сэнди. Кодекс чести учеников частной школы. Разумеется, для него это никогда не имело значения.

Они немного посидели молча. Глаза их привыкли к темноте, и Гарри различил, что большинство молящихся — женщины в черном. Головы некоторых были покрыты обрывками черной ткани. Барбара подняла глаза на фигуру Христа на кресте в боковом приделе, из Его ран бежала нарисованная кровь.

— Что за религия — кровь и мучения! — горько сказала она. — Неудивительно, что испанцы в результате стали массово убивать друг друга. Религия — это проклятье, Сэнди прав.

— Я привык думать, что она помогает людям умерять крайности.

Барбара горько рассмеялась:

— Здесь все наоборот. И думаю, так было всегда. — Она снова надела очки. — Вы помните ту семью, с которой дружил Берни? Мера?

— Да, я был рядом, когда он познакомился с Педро Мера. Вообще-то… я ходил искать их квартиру.

Гарри замялся, ему не хотелось сообщать Барбаре о том, что он видел в Карабанчеле.

— И нашли?

— Да. А что, вы их встречали? — На его лице отобразилось нетерпение.

Барбара закусила губу и тихо проговорила:

— Вы знаете, что я работаю волонтером в церковном приюте для сирот?

— Да.

— Это адская дыра. Они обращаются с детьми как с животными. Маленькую дочь Педро и Инес, Кармелу, привели туда два дня назад. Она жила на улице. Думаю, все остальные погибли.

— О боже!

Гарри вспомнил маленькую девочку, серьезно смотревшую на него, пока он учил ее английским словам; ее брата Антонио, который вместе с ним и Берни следил, как коммунисты гоняются за фашистами; Педро, их здоровенного, грубовато-добродушного отца; Инес, их неутомимую мать.

— Все?

— Думаю, да. — Барбара запустила руку в сумочку и вынула потрепанного шерстяного ослика, сшитого посередине. — Старая сука, которая работает вместе со мной, выхватила его у девочки и разорвала. Думаю, это все, что осталось у Кармелы от дома. Я обещала починить игрушку, но сегодня утром в приюте мне сказали, что девочка все время пыталась убежать, поэтому ее отправили в специальный дом для трудных детей. Можно себе представить, что это означает. Монахиня, которая там всем заправляет, не сказала, где он находится, меня, мол, это не касается. Сестра Иммакулада.

В голосе Барбары прозвучала едкая горечь.

— И вы не можете узнать?

— Как? Как я могу что-то узнать, если мне не говорят?! — воскликнула Барбара, потом вздохнула, поджала губы. — Вот что, давайте оставим ослика Фернандито как приношение Господу. Может быть, Он позаботится о Кармеле. Может быть.

Она встала и отнесла игрушку к перилам, ограждавшим боковой придел храма, сердито приткнула его поверх цветов, сложенных перед Крестом, после чего вернулась и села рядом с Гарри.

— Я больше не пойду в приют и работать там не стану. Сэнди будет недоволен, но придется ему это проглотить.

— У вас с Сэнди… — Гарри замялся, — все в порядке?

Барбара горестно улыбнулась:

— Гарри, давайте не будем об этом. — Она вздрогнула. — Пойдемте из этого мавзолея.

Он посмотрел на нее очень серьезно:

— Барбара, если вам понадобится помощь… любая, вы всегда можете обратиться ко мне.

Она прикоснулась к его руке. Проходившая мимо пожилая женщина неодобрительно цокнула языком.

— Спасибо, Гарри. Но со мной все в порядке, просто у меня был неудачный день.

Гарри увидел, что старуха подергала за рукав священника и указала на них.

— Пошли, — сказала Барбара. — Иначе нас арестуют за аморальное поведение в святом месте.

На улице Барбара рассердилась на себя за минутную слабость. Нужно быть сильной.

После церкви она все-таки пошла с Гарри в кофейню. Поинтересовалась последними новостями из посольства относительно вступления Франко в войну. Гарри сказал, что, по их мнению, встреча генералиссимуса с Гитлером прошла плохо. Это немного ее утешило.

Вернувшись домой, Барбара заварила себе чай. Она сидела одна на кухне, курила и размышляла. Пилар отпросилась на вечер. Барбара была рада. Она всегда испытывала неловкость рядом с этой девушкой. По радио передавали прогноз погоды, диктор пророчил холод в Мадриде и снег в горах Гвадаррама. Барбара поглядела в окно на мокнущий под дождем сад и подумала, что в Куэнке тоже выпадет снег. И ничего не сделаешь, оставалось только ждать, пока брат Луиса не отгуляет свой отпуск. Она вспомнила Гарри. Как же ей хотелось рассказать ему правду, как было досадно, что он все еще считает друга погибшим, а она не решается просветить его. Но ведь и Сэнди он друг, а она собирается идти против закона. Нельзя проболтаться ни единой душе, это опасно.

Через некоторое время Барбара пошла в гостиную и написала письмо сестре Иммакуладе: тоном холодной вежливости сообщила, что домашние обстоятельства не позволяют ей больше работать в приюте. Она как раз заканчивала свое послание, когда пришел Сэнди. Он выглядел усталым. Улыбнулся, ставя на пол портфель. Тот звякнул, будто внутри лежало что-то металлическое. Подойдя к Барбаре, Сэнди положил руку ей на плечо:

— Как ты, дорогая? Послушай, извини меня, я был несдержан в конторе. Выдался тяжелый день. Последний час я провел в Еврейском комитете.

Он наклонился и поцеловал ее в шею. Когда-то Барбара от этого таяла, но теперь ощутила лишь щекотное прикосновение усов и отстранилась. Сэнди нахмурился:

— В чем дело? Я же извинился.

— У меня тоже был тяжелый день.

— Кому ты пишешь?

— Сестре Иммакуладе. Сообщаю, что больше не приду в приют. Не могу выносить их обращения с детьми.

— Ты ведь не упомянула об этом в письме?

— Нет, Сэнди, я сослалась на домашние обстоятельства. Не беспокойся, проблем с маркизой не возникнет.

Он отошел.

— К чему эта резкость?

Барбара глубоко вдохнула:

— Прости.

— И чем ты теперь займешься? Тебе нужно какое-то дело.

«Протянуть бы месяц, а там заберу Берни и сбегу отсюда», — подумала Барбара.

— Не знаю. Тебе не пригодится помощь с твоими беженцами? Евреями?

Сэнди отхлебнул виски и покачал головой:

— Только что встречался с парочкой. Они большие традиционалисты. Не любят, когда женщина указывает им, что делать.

— Я думала, это в основном простые люди.

— И все равно они очень традиционны. — Сэнди сменил тему: — Что рассказывал Гарри?

— Мы говорили о войне. Он считает, что Франко не вступит в нее.

— Да. То же самое он сказал и мне. Знаешь, он не так прост, когда речь заходит о бизнесе. Я на такое не рассчитывал. — Он задумчиво улыбнулся и снова взглянул на Барбару. — Слушай, любимая, я думаю, с приютом ты совершаешь ошибку. Ты должна делать так, как принято у них, а не лезть со своим уставом… Я тебе это часто говорил.

— Да, ты говорил. Но я туда не вернусь, Сэнди. Не хочу сотрудничать с теми, кто так относится к детям.

Почему в последние дни он как специально ее злит, когда ей так нужно, чтобы все было спокойно, ровно? Барбара понимала, он заметил в ней перемену. Теперь она даже уклонялась от занятий любовью, а когда он настаивал и она уступала, не могла изобразить, что ей хорошо.

— Эти дети абсолютно дикие, — заметил Сэнди. — Ты сама так сказала. Им нужна дисциплина, а не игрушечные зверюшки.

— Боже, Сэнди, иногда мне кажется, что у тебя вместо сердца камень! — Слова вылетели раньше, чем она успела прикусить язык.

Он вспыхнул от гнева и шагнул к ней. Кулаки его были сжаты, и Барбара оцепенела, сердце у нее стучало. Она всегда знала, что Сэнди может быть жестоким, язвительным, когда его разозлят, но до сих пор ни разу не боялась, что он применит силу к ней. Барбара резко вдохнула.

— Тебя сделал я, — взяв себя в руки, холодно сказал Сэнди. — Не забывай об этом. Ты была ничем, когда мы познакомились, никуда не годилась, потому как всю жизнь только и думала, как к тебе относятся люди. Все, что ты принимаешь близко к сердцу, — сентиментальная чушь.

Он глядел на нее с яростью, и Барбара впервые отчетливо осознала, чего он хотел от нее, чем были для него их отношения с самого начала, — удовлетворением жажды власти.

Барбара встала и вышла из комнаты.

Глава 27

Проводив Барбару, Гарри вернулся домой и нашел два письма. Одно — кое-как нацарапанная рукой Сэнди записка. В ней сообщалось, что он убедил Отеро с де Саласом и Гарри позволили посетить копь, для чего он заберет его рано утром в воскресенье, через три дня, и отвезет туда. Поездка займет всего несколько часов, уточнял Сэнди.

Гарри вскрыл второе письмо. Адрес был написан аккуратным мелким незнакомым почерком. Как оказалось, Софии. В конверте лежали счет за лечение и лекарства от врача из центра города и письмо на испанском.

Уважаемый сеньор Бретт!

Посылаю Вам счет от доктора. Я знаю, он берет умеренную плату. Энрике уже лучше. Скоро он снова сможет работать, и нам всем станет легче. Он шлет Вам свою благодарность, как и мама. Вы спасли жизнь Энрике, и мы всегда будем Вам за это признательны.

Гарри разочаровали официальный тон письма и намек на прощание. Он несколько раз перевернул листок, потом сел и написал ответ:

Я очень рад, что Энрике лучше. Оплачу счет завтра утром. Хотел бы встретиться с Вами, чтобы отдать чек и угостить Вас кофе. Мне было приятно с Вами поговорить, и у меня очень мало знакомых среди испанцев. Надеюсь, Вы сможете прийти.

Он предложил встретиться через два дня в кафе рядом с Пуэрта-дель-Соль в шесть часов, так как знал, что София начинает работать рано.

Гарри запечатал письмо. Он отправит его, когда выйдет из дому. Чек был лишь предлогом, София наверняка догадается. Ну, она или ответит, или нет. Он повернулся к телефонному столику и набрал номер посольства. Попросил передать мистеру Толхерсту, что хочет зайти обсудить пресс-релиз по поводу импорта фруктов. Это был условный код на случай появления новостей о Сэнди. Сперва Гарри считал эти коды глупой мелодрамой, но потом понял, что они необходимы, так как телефоны прослушивают.

Секретарша вернулась и сказала, что мистер Толхерст на месте и к нему можно заглянуть прямо сейчас. Гарри не удивился — Толли, похоже, часто проводил вечера в посольстве — и, взяв пальто, снова вышел из дому.

Рассказ Гарри обрадовал Толхерста. Он решил тут же передать новости Хиллгарту — тот был на совещании, но Толли не сомневался, что шеф захочет все узнать. Через несколько минут Толли вернулся в свой маленький кабинет, сияя от радостного возбуждения.

— Капитан очень доволен, — сказал он. — Если золота много, полагаю, Хиллгарт пойдет прямиком к Черчиллю, и тот прикажет усилить блокаду, чтобы сократить поставки, за которые они не могут заплатить золотом.

Он потер руки.

— А что скажет на это сэр Сэм? — спросил Гарри.

— С Черчиллем значение имеет мнение капитана. — Толхерст зарделся от удовольствия, мусоля на языке имя премьер-министра.

— Испанцы спросят, почему мы усиливаем блокаду.

— Вероятно, мы объясним. Дадим понять, что им ничего от нас не утаить. Это будет удар по фалангистам. Ты говорил, Гарри, нам нужно вести более твердую политику. Похоже, мы к этому идем.

Гарри задумчиво кивнул:

— Сэнди может попасть в переделку. Полагаю, ему грозят серьезные проблемы.

Он вдруг осознал, что, целиком сосредоточившись на своей миссии, упустил из виду, какие последствия это может иметь для Сэнди. Гарри ощутил укол вины.

— Не обязательно, — подмигнул ему Хиллгарт. — На этот случай в рукаве у капитана кое-что припасено.

— Что? — Гарри немного подумал. — Вы же не собираетесь его завербовать?

Толхерст покачал головой:

— Не могу сказать, пока не могу. — Он улыбнулся важной самодовольной улыбкой, которая раздражала Гарри. — Кстати, еще одно — рыцари Святого Георгия. Ты никому не говорил?

— Конечно нет.

— Важно, чтобы ты не проболтался.

— Я знаю.

На следующее утро Гарри сопровождал секретаря посольства на встречу с Маэстре, речь опять шла о сертификатах. Молодой переводчик из Фаланги снова был при генерале, и они разыграли сценку, будто тот не говорит по-английски. Маэстре держался по отношению к Гарри подчеркнуто холодно. Хиллгарт оказался прав: обрыв контактов с Милагрос генерал воспринял как пренебрежение. Но Гарри не собирался притворяться и завязывать отношения с дочерью Маэстре, чтобы порадовать шпионов. Наступила пятница, конец рабочей недели. Какое облегчение! По возвращении домой на коврике в прихожей он обнаружил ответ от Софии: всего пара строк — согласие на завтрашнюю встречу, и Гарри подивился тому, как воспарило его сердце.

Кафе было маленькое, яркое и современное. Если бы не портрет Франко на стене за стойкой, оно могло бы располагаться в любой точке Европы. Гарри пришел немного раньше, но София уже была на месте — сидела в глубине зала с чашкой кофе. На ней было немного заношенное длинное черное пальто, которое он видел в тот день, когда привел домой Энрике. Лицо без косметики казалось бледным, как у феи. Она выглядела совсем юной и беззащитной. Когда Гарри подошел, София подняла глаза и улыбнулась.

— Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Я пришла рано. Вы вовремя.

Улыбка у нее был какая-то особенная — открытая и дружелюбная, но и слегка лукавая.

— Позвольте, я возьму вам свежий кофе.

Гарри принес напитки.

— Энрике намного лучше, — сказала София, когда он сел. — На следующей неделе собирается искать работу.

— Другую работу, — криво усмехнулся Гарри.

— О да. Настоящую, если сможет найти.

— А… министерство платило ему во время болезни?

Улыбка Софии на мгновение стала циничной.

— Нет.

— Я принес чек.

Гарри посетил лечебницу и оплатил счет от врача, как и обещал.

— Спасибо. — София аккуратно сложила бумажку и убрала в карман.

— Если возникнут еще какие-нибудь проблемы, я был бы рад помочь.

— Теперь с ним все будет в порядке.

— Хорошо.

— Как я вам написала, вы спасли ему жизнь и мы всегда будем благодарны.

— Мне это было нетрудно.

Гарри улыбнулся, и вдруг слова у него иссякли, он не мог придумать, что еще сказать.

— А что… — София приподняла брови. — Ему нашли замену?

— Слава богу, нет! Меня оставили в покое. Я не такая важная птица, знаете. Просто переводчик.

София закурила, откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на Гарри. Выражение ее лица было вопросительное, но не враждебное и не подозрительное. Она была гораздо спокойнее, чем у себя дома.

— Вы уедете в Англию? На Рождество.

— Рождество… — Гарри рассмеялся. — Я об этом не думал.

— Осталось всего шесть недель. Наверное, в Англии устраивают большие торжества.

— Да. Но я сомневаюсь, что поеду домой, в посольстве много работы. Вы же знаете, какая сейчас ситуация. В дипломатии.

Он удивился, откуда ей известно про английское Рождество. Вероятно, рассказывал тот парень из Лидса, с которым она познакомилась во время Гражданской войны.

У Гарри снова мелькнула мысль: «А были ли они любовниками? Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать шесть?»

— Значит, у вас не получится провести праздники с родителями, — произнесла София.

— Мои родители умерли.

— Как грустно.

— Отец погиб во время Первой мировой. Мать сразу после, от гриппа.

— Да, — кивнула София. — Испания не участвовала в той войне, хотя эпидемия была и у нас. Это тяжело — потерять обоих родителей.

— У меня есть тетки и дядя, а еще кузен. Он держит меня в курсе того, что происходит дома.

— Бомбежки?

— Да. Они случаются, но не такие страшные, какими их здесь рисует пропаганда.

Гарри заметил, что при последних его словах София быстро огляделась, и обругал себя за неосмотрительность. Нельзя забывать: они находятся в стране, где нужно тщательно следить за своими речами.

— Простите, — добавил он.

— Я понимаю. А еще кто-нибудь дома у вас есть? — спросила София. — Жена, например?

Гарри оторопел от ее прямоты:

— Нет. Никого. Совсем никого.

— Простите мне этот вопрос. Я, должно быть, показалась вам нахалкой. Вы, наверное, считаете, что испанские женщины не должны задавать такие вопросы.

— Я не против откровенных разговоров. — Гарри посмотрел в ее большие карие глаза. — На контрасте, в посольстве они вовсе не приняты. Пару недель назад я был на приеме у одного министра из правительства, его дочери исполнилось восемнадцать. Официоз был удушающий. Бедная девочка.

— Я из другой среды, — заметила София, выпустив клуб дыма.

— Да?

— Республиканской. Мой отец и его родители были республиканцами. Для богатых иностранцев Испания — это древние церкви, коррида и женщины в кружевных мантильях, но тут есть и совсем другие традиции. В моей семье к женщинам относились на равных. Меня растили в убеждении, что я ничем не хуже любого мужчины. По отношению к матери отец держался старомодных представлений, но у него, по крайней мере, хватало такта иногда их стыдиться.

— Чем он занимался?

— Работал на складе. По многу часов за гроши, как и я.

— Думаю, семья, с которой я познакомился, когда был здесь в тридцать первом, держалась тех же традиций. Хотя тогда я видел все под другим углом.

Он вспомнил рассказ Барбары про Кармелу и ее ослика.

— Вам, видно, нравились эти люди, — сказала София.

— Да, они были очень хорошие. — Гарри улыбнулся. — А ваши родные, они были социалисты?

София покачала головой:

— У нас были друзья-социалисты. И анархисты. И левые республиканцы. Но не все вступали в какую-нибудь партию. В партиях толковали про утопии, коммунистическую ли, анархическую, но большинство людей хотят только мира, хлеба на каждый день и уважения к себе. Разве не так?

— Так.

София подалась вперед, в упор глядя на Гарри:

— Вы не понимаете, что значил для таких людей, как мы, приход Республики. Мы вдруг стали значимы. Я получила место в медицинской школе. Мне приходилось учиться и работать в баре, но у всех было столько надежд, наконец настали перемены, появился шанс на достойную жизнь. — Она улыбнулась. — Простите, сеньор Бретт, что-то я разболталась. Мне не часто выпадает шанс поговорить о тех временах.

— Не извиняйтесь. Мне так легче понять.

— Понять — что?

— Испанию… — Он замялся. — Вас.

София опустила глаза, достала еще одну сигарету и закурила. Когда она подняла взгляд, в нем читалась неуверенность.

— Вероятно, вам придется покинуть Испанию раньше, чем вы планировали. Если Франко вступит в войну.

— Мы надеемся, что этого не произойдет.

— Все говорят, Англия даст Франко что угодно, лишь бы удержать его от войны. А что тогда будет с нами?

Гарри вздохнул:

— Полагаю, мое руководство скажет, мол, наш долг — делать все возможное, чтобы не допустить вступления Испании в войну, но… Гордиться нам особо нечем, я знаю.

Неожиданно София вновь улыбнулась:

— О, простите меня, у вас такой грустный вид. Вы так много для нас сделали, а я с вами спорю, простите.

— Ну что вы! Взять вам еще кофе?

— Нет, боюсь, мне пора возвращаться, — покачала она головой. — Мама и Пако ждут меня. Я должна купить продукты. Попытаюсь найти оливковое масло.

Гарри замялся. Он видел одно объявление в вечерней газете и решил, что спросит Софию, если этот вечер пройдет удачно.

— Вы любите театр? — выдал Гарри и смутился, потому что София мгновение смотрела на него озадаченно. — Простите, — торопливо извинился он, — просто завтра в театре «Зара» дают «Макбета». Вот я и подумал, вдруг вы захотите пойти? Мне интересно посмотреть эту пьесу на испанском.

София молчала, глядя на него большими карими глазами.

— Спасибо, сеньор, но, думаю, пожалуй, нет.

— Очень жаль, — сказал Гарри. — Я только хотел… стать вашим другом. У меня совсем нет друзей среди испанцев.

Она улыбнулась, но покачала головой:

— Сеньор, было приятно поговорить, но мы живем в очень разных мирах.

— Разве мы такие уж разные? Я слишком буржуазен?

— В «Заре» все будут разодеты в пух и прах. Мне нечего надеть. — София вздохнула и снова посмотрела на него. — Несколько лет назад я не позволила бы себе таких мыслей.

— Ну что ж… — улыбнулся Гарри.

— У меня есть одно годное платье.

— Прошу вас, приходите.

София с улыбкой ответила:

— Хорошо, сеньор Бретт, — и зарделась. — Только как друзья.

Глава 28

Всю прошлую неделю шли дожди, холодные, иногда переходившие в мокрый снег. На пути к каменоломне заключенные шлепали по липкой красной грязи, линия снега на горной гряде с каждым днем опускалась немного ниже.

То утро тоже выдалось сырым и стылым. Рабочие отряды стояли рядами у карьера, люди притопывали, чтобы согреться, а двое подрывников осторожно закладывали динамитные шашки в длинную щель, бегущую вдоль скалы высотой в двадцать футов. Сержант Молина, вернувшийся из отпуска, разговаривал с водителем армейского грузовика, который привез взрывчатку из Куэнки.

Берни думал об Августине. Несколько дней назад тот убыл в отпуск. Во время утренней переклички Берни видел, как парень шел через двор, закинув за плечо вещмешок; на секунду он встретился с ним взглядом, а потом быстро отвернулся. Ворота были открыты, и Августин быстро скрылся из виду — ушел по дороге в сторону Куэнки.

— Большой заряд, — пробормотал Пабло.

Приятель Берни, коммунист, теперь работал вместе с ним в каменоломне. Бывший горняк из Астурии, он все знал о взрывных работах.

— Нужно встать подальше: осколки полетят во все стороны, — заметил он.

— Надо было им тебя взять закладывать взрывчатку, amigo.

— Они побоятся, как бы я не заложил ее под их грузовик, мы делали так в Овьедо в тридцать шестом.

— Нам бы до нее добраться, да, Винсенте?

— Да.

Адвокат понуро сидел позади них на камне. В то утро он помогал Молине с бумажной работой — сержант, ленивый толстяк, продвинувшийся по службе вперед своих способностей, едва умел писать, и Винсенте стал для него настоящим Божьим даром, однако сейчас адвоката отправили ждать вместе с остальными заключенными, пока не установят заряды. Винсенте сидел, подперев голову руками. Состояние его ухудшилось, сопли из носа больше не текли, но теперь, похоже, гнойная зараза застряла в пазухах. Дышать через нос было невозможно, глотать больно.

— Все назад! Дальше! — скомандовал Молина.

Отряд попятился, а подрывники побежали к грузовику. Сержант и водитель вместе с ними укрылись за машиной.

Раздался взрыв, Берни сморщился, но никакие осколки камня не полетели по сторонам. Вместо этого рухнула вся скала — осыпалась, как смытый волной песочный замок. Ее скрыло облако пыли, все закашлялись. Стадо маленьких оленей, обитающих на Тьерра-Муэрта, кинулось вниз по склону холма, в ужасе совершая отчаянные скачки.

Когда пыль осела, за обрушившейся плитой им открылся вход в пещеру высотой четыре или пять футов. Было видно, что она, расширяясь, уходит вглубь горы. Подрывники подошли к ней, достали фонари и, пригнувшись, осторожно ступили внутрь. Мгновение стояла тишина, потом внезапно раздался крик, и двое мужчин выскочили наружу. Они в ужасе бросились к грузовику. Заключенные и охранники в изумлении следили за происходящим.

Подрывники приглушенными голосами наперебой заговорили с Молиной. Толстый сержант засмеялся:

– ¿Qué diceis? ¡No es posible! ¡Estáis loco![55]

— Это правда! Правда! Идите посмотрите сами!

Молина сдвинул брови, очевидно не зная, на что решиться, затем повел подрывников туда, где стояли Берни и другие узники. Сержант кивнул Винсенте. Тот поднялся на нетвердых ногах.

— Эй, abogado, ты ведь человек ученый. Может, разберешь, о чем толкует этот дурак. — Сержант указал на ближайшего к нему военного, худого прыщавого юнца. — Расскажи ему, что ты видел.

Парень сглотнул и выпалил:

— В пещере… там картины! Люди охотятся на животных, оленей и даже слонов. Это безумие, но мы видели!

На лице Винсенте промелькнула искра интереса.

— Где?

— На стене, на стене!

— Несколько лет назад нечто подобное обнаружили во Франции. Доисторические рисунки пещерных людей.

Молодой солдат перекрестился:

— Мы будто взглянули на стены ада.

Глаза Молины загорелись.

— Это имеет ценность?

— Думаю, только для ученых, сержант.

— Можно нам посмотреть? — спросил Берни и добавил ради красного словца: — У меня диплом Кембриджского университета.

Молина немного подумал и кивнул. Берни с Винсенте пошли вслед за ним к пещере. Саперы держались позади. Сержант резко махнул рукой парню, который рассказал о находке:

— Покажи им.

Тот сглотнул, взял у своего напарника фонарь и передал Берни, после чего неохотно повел их назад к пещере. Заключенные с интересом следили за ними.

Пещера была узкая, и в ней висела пыль, отчего Винсенте зашелся кашлем. Через три фута от входа она расширялась и принимала округлую форму. Впереди в свете фонарей они увидели на стене фигуры: люди, тонкие как палки, преследовали огромных животных — слонов с густой шерстью и высокими куполообразными головами, носорогов, оленей. Нарисованные яркой красной и черной краской, они как будто скакали и плясали в свете фонарей. Одна сторона пещеры была полностью покрыта рисунками.

— Ух ты! — выдохнул Берни.

— Как во Франции, — тихо произнес Винсенте. — Я видел иллюстрации в журнале, но не представлял, что в действительности они такие… живые. Вы сделали важное открытие, сеньор.

— Кто их нарисовал? — нервно спросил солдат. — Зачем делать рисунки здесь, в темноте?

— Никто не знает, служивый. Может, для каких-то религиозных церемоний.

Солдат неуверенно обвел пещеру лучом фонаря, выхватывая из мрака сталагмиты и голые камни.

— Но сюда нет входа, — боязливо произнес он.

— Видишь? — Берни указал на груду камней в углу пещеры. — Вероятно, когда-то вход был там, но его завалило.

— И эти рисунки скрывались в темноте тысячи лет, — прошептал Винсенте. — Они старше, чем Католическая церковь, старше, чем Христос.

— Они восхитительны, — сказал Берни, рассматривая изображения. — Как будто их нарисовали вчера. Смотрите, вот мамонт. Они охотились на мамонтов.

Он рассмеялся от ощущения чуда.

— Давайте уйдем отсюда. — Подрывник развернулся и зашагал к выходу.

Берни в последний раз осветил лучом фонарика группу тощих мужчин, гнавшихся за огромным оленем, и двинулся следом.

Солдат и Винсенте пошли поговорить с Молиной. Охранник винтовкой показал Берни, чтобы тот возвращался к остальным заключенным, которые так и стояли неровными рядами; многие дрожали от холода и сырости.

– ¿Que pasó?[56] — спросил Пабло у Берни.

— Пещерная живопись первобытных людей, — ответил тот.

– ¿De verdad?[57] Какая она?

— Удивительная. Ей много тысяч лет.

— Время первобытного коммунизма, — сказал Пабло. — До формирования социальных классов. Это нужно изучать.

Винсенте вновь присоединился к ним, дыхание его было хриплым, как скрежет наждачной бумаги, и прерывистым. Он запыхался на подъеме.

— Что сказал Молина? — спросил Берни.

— Он сообщит коменданту. А нас отведут на другое место и устроят взрыв где-нибудь еще. — Он закашлялся, на лбу снова выступил пот. — Я весь горю. Мне бы воды.

К входу в пещеру забрался солдат, перекрестился и встал его охранять.

В тот вечер за ужином Винсенте стало хуже. В тусклом свете масляных ламп Берни видел, что тот сильно потеет, дрожит, морщится каждый раз, проглатывая ложку гороховой похлебки.

— Как ты?

Винсенте не ответил. Положил ложку и опустил голову на руки.

Дверь барака открылась. Вошел Аранда, за ним — Молина. У сержанта был виноватый вид. Следом появился отец Хайме в сутане, высокий и строгий, густые серебристые волосы зачесаны со лба назад. Мужчины за столами на козлах нервно заерзали, когда Аранда обвел всех суровым взглядом и звенящим голосом провозгласил:

— Сегодня на карьере отрядом сержанта Молины сделано открытие. Отец Хайме хочет поговорить с вами об этом.

Священник кивнул:

— Эти каракули пещерных людей на каменных стенах — деяние язычников, совершенное до того, как свет Христов озарил мир. Их нужно сторониться и избегать. Завтра заложат взрывчатку, рисунки уничтожат. Любой, кто упомянет о них, понесет наказание. Это все.

Отец Хайме кивнул Аранде, бросил на Молину неодобрительный взгляд и ушел прочь; следом удалились и офицеры.

Пабло наклонился к Берни:

— Вот ублюдок! Это же часть исторического наследия Испании.

— Эти люди сродни готам и вандалам, правда, Винсенте? — Берни толкнул своего друга локтем.

Тот застонал и съехал вперед, голова его ударилась о стол, оловянная миска со звоном упала на пол. Охранник всполошился и ринулся к нему. Это был Ариас, беспечно-жестокий молодой призывник.

– ¿Que pasa aquá?[58]

Надзиратель потряс Винсенте за плечо, и адвокат застонал.

— Он потерял сознание, — сказал Берни. — Он болен, ему нужна помощь.

Ариас хмыкнул.

— Отведи его в барак. Давай забирай его. Придется теперь идти на холод, — жалостным голосом сказал он и накинул на голову пончо.

Берни поднял Винсенте. Тот был совсем легкий, мешок с костями. Адвокат попытался устоять, однако ноги слишком сильно дрожали. Берни поддерживал его, выводя из столовой, охранник тащился сзади. Они пересекли двор, ковыляя по лужам, на которых в свете прожекторов с караульных вышек сверкал тонкий лед.

В бараке Берни уложил Винсенте на нары. Тот лежал почти без сознания, весь в поту и тяжело дышал. Ариас вгляделся в лицо адвоката:

— Думаю, к этому пора звать священника.

— Нет. Он еще не так плох, — возразил Берни. — С ним уже такое бывало.

— Я должен позвать священника, если человек похож на умирающего.

— Он просто болен. Зовите отца Хайме, если хотите, но вы видели, в каком он настроении.

— Ладно, — поколебавшись, отступил Ариас. — Оставь его, пошли. Обратно в столовую.

Когда заключенные после ужина строем вернулись в барак, Винсенте был в себе, но выглядел хуже некуда.

— Что случилось? — спросил он. — Я потерял сознание?

— Да. Тебе нужно отдохнуть.

— У меня голова горит. Она полна ядом.

Эстабло наблюдал за ними с соседней койки, в свете сальной свечи его расчесанное желтое лицо выглядело чудовищно.

— Эй, compadre! — окликнул он. — Вы видели рисунки пещерных людей. Какие они? Хорошие ребята эти первобытные коммунисты?

— Да, Эстабло, они были славные парни. Охотились на мохнатых слонов.

— Каких еще мохнатых слонов? — Эстабло возмущенно взглянул на него. — Не дурачь меня, Пайпер.

На следующий день было воскресенье. В бараке, приспособленном под церковь, проводили обязательную для посещения службу, стол на козлах — импровизированный алтарь — был накрыт белой тканью. Многие заключенные, как обычно, дремали. Отец Хайме велел бы охраннику всех разбудить, но службу вел отец Эдуардо, он позволял измученным людям спать. Проповеди отца Хайме обычно состояли из тирад о геенне огненной и возмездии, отец Эдуардо говорил о свете Христовом и радости, которую приносит покаяние, в его голосе звучала почти что мольба. Берни внимательно наблюдал за ним.

После службы любой заключенный мог поговорить со священником. Делали это очень немногие. Берни задержался, пока остальные выходили на улицу, потом тихо перекинулся парой фраз с охранником. Тот посмотрел на него удивленно, но отвел в каморку в глубине барака.

Берни испытывал смущение, входя в комнату священника. Отец Эдуардо уже снял богослужебное облачение и остался в обычной черной сутане. Его пухлое молодое лицо выглядело как у хорошо намытого младенца. Священник нервно улыбнулся Берни и указал на стул у стола:

— Buenos días. Пожалуйста, садитесь. Как вас зовут?

— Берни Пайпер. Восьмой барак.

Отец Эдуардо сверился со списком:

— Ах да, англичанин. Чем могу вам помочь, сын мой?

— Мой друг из того же барака очень болен. Винсенте Медина.

— Да, я его знаю.

— Если бы его осмотрел врач, Винсенте еще можно спасти.

— Начальство не позволит привести врача, — печально покачал головой священник. — Я пытался, мне очень жаль.

Берни кивнул. Такой ответ не стал для него неожиданностью, и он перешел к речи, которую отрепетировал во время службы:

— Сэр, вы верите, что насильственное обращение — это плохо?

Священник на мгновение замялся:

— Да. Церковь учит, что обращение в христианство, которое произошло не по велению души, а только на словах, не имеет цены.

— Винсенте с давних пор — левый республиканец. Вы знаете, что они строгие атеисты.

Лицо отца Эдуардо застыло.

— Да. Мою церковь сожгла толпа в тридцать первом. Полиции приказали не вмешиваться; левый республиканец Асанья заявил, что все церкви в Испании не стоят жизни одного республиканца.

— Винсенте сейчас ничем не может вам навредить. — Берни набрал в грудь воздуха. — Прошу вас, позвольте ему уйти с миром, когда придет срок. Не совершайте над ним последние обряды. Учитывая его взгляды, это будет кощунством.

Отец Эдуардо вздохнул:

— Вы думаете, мы принуждаем умирающих к обращению?

— А разве нет?

— Какими же негодными людьми мы вам кажемся.

Отец Эдуардо пристально взглянул на Берни. Толстые линзы очков увеличивали его глаза, так что казалось, будто они плавают там, за стеклами.

— Вас не растили католиком, Пайпер?

— Нет.

— Вы коммунист, я вижу.

— Да. — Берни сделал паузу. — Христиане ведь верят в прощение.

— Это основа нашей веры.

— Так почему вы не можете простить Винсенте то, что сделала его партия, и отпустить с миром?

Отец Эдуардо поднял руку:

— Вы ничего не понимаете. — В его голосе опять зазвучала умоляющая нотка. — Прошу вас, попытайтесь вникнуть. Если человек умирает, отрицая Церковь, он отправится в ад. Но если он раскается и попросит о прощении, даже в самом конце, после самой худшей жизни, Бог простит его. Когда человек находится на смертном одре, у нас есть последний шанс спасти его душу. Человек стоит на краю вечности и в этот момент может впервые увидеть свою жизнь и свои грехи в истинном свете и потянуться к Господу.

— В такой момент человек слаб и напуган. И вы умело этим пользуетесь. Что, если он принимает причастие из одного только страха?

— Лишь Бог может знать, искренне ли человек раскаивается.

Берни понял, что проиграл. Он недооценил, насколько глубоко священник погружен в свои предрассудки. Его природное сострадание было только промелькнувшей искрой.

— У вас на все готов ответ, — с тяжелым сердцем заметил он. — Несокрушимая извращенная логика.

— То же самое я могу сказать о вашей вере, — печально улыбнулся отец Эдуардо. — Доктрине, выстроенной Карлом Марксом.

— Я придерживаюсь научного мировоззрения.

— Так ли? Я слышал об открытой в горах пещере, о доисторических рисунках. Сценах охоты людей на животных.

— Да. Вероятно, они бесценны, а вы собираетесь их уничтожить.

— Решение принимал не я. Но вы полагаете, эти люди жили как коммунисты. Первобытный коммунизм, первая ступень исторической диалектики. Видите, я знаком с учением Маркса. Но это вера, вы не можете знать, как жили тогда люди. Вы тоже живете верой, ложной верой.

Их разговор напомнил Берни беседу с психиатром. Ему хотелось досадить священнику, разозлить его, как того врача.

— Это не какая-то интеллектуальная игра, — сказал он. — Мы находимся в месте, где к больным не пускают доктора и выматывают их работой до смерти по указке правительства, которое поддерживает ваша Церковь.

— Вы не испанец, Пайпер, вам не понять, что такое Гражданская война, — вздохнул отец Эдуардо. — Многие мои друзья-священники оказались в зоне республиканцев. Их расстреливали, сталкивали в пропасть, мучили.

— И теперь вы отыгрываетесь на нас. Я думал, христиане должны быть лучше большинства других людей. — Он горько рассмеялся. — Как говорится в Библии, «по плодам узнаете их».

Отец Эдуардо не рассердился, его лицо было отягощено печалью.

— Как по-вашему, легко нам с отцом Хайме работать здесь, среди людей, которые убивали наших друзей? — тихо спросил он. — Почему, как вам кажется, мы этим занимаемся? Из милосердия. Мы пытаемся спасти тех, кто нас ненавидит.

— Знаете, если к Винсенте придет отец Хайме, он будет наслаждаться тем, что делает. Своей местью. — Берни встал. — Могу я уйти?

Отец Эдуардо поднял руку, а потом устало опустил ее на стол:

— Да. Идите. Я помолюсь о вашем друге, о его выздоровлении.

В тот вечер Эстабло созвал собрание ячейки. Десять коммунистов сошлись у койки Пабло в дальнем конце барака.

— Нужно укреплять нашу марксистскую веру, — сказал Эстабло.

Услышав эти слова, Берни посмотрел ему в лицо. Оно было строгим, суровым.

— Эти рисунки навели меня на мысль. Нам надо устроить занятия по марксистскому пониманию истории, тысячелетнему развитию классовой борьбы. Это нас снова объединит, необходимо сплотиться в свете надвигающейся зимы.

Один или двое из собравшихся закивали, но остальные глядели на него устало. Мигель, старик-трамвайщик из Валенсии, сказал:

— Слишком холодно сидеть тут и болтать в темноте.

— А если охрана узнает? — добавил Пабло. — Или кто-нибудь проболтается?

— И кто будет проводить эти занятия? — спросил Берни. — Ты?

Он чувствовал, что собравшиеся настроены против Эстабло. Тому следовало бы предложить это раньше, до того как из-за ночного холода все замкнулись в себе.

Чешуйчатая голова повернулась в сторону Берни, глаза Эстабло горели от ярости.

— Да, я. Лидер ячейки.

— Товарищ Эстабло прав, — сказал Пепино, батрак с худым осунувшимся лицом. — Нужно вспомнить, кто мы.

— Что ж, у меня нет сил слушать лекции товарища Эстабло по историческому материализму.

— Я так решил, товарищ, — с угрозой в голосе проговорил Эстабло. — Меня выбрали, и решения принимаю я. Это демократический централизм.

— Нет. Я соглашусь с твоими распоряжениями, которые идут вразрез с настроением группы, когда мне прикажет сделать это полноценно составленный Центральный комитет Испанской коммунистической партии. Не раньше.

— Центрального комитета больше не существует, — печально произнес Пепино. — В Испании — нет.

— Вот именно.

— Ты бы следил за своим языком, inglés, — процедил сквозь зубы Эстабло. — Мне известно, кто ты и откуда. Сын рабочего, который ходил в школу вместе с аристократами, выскочка.

— А ты мелкий буржуй, опьяневший от власти, — бросил в ответ Берни. — Думаешь, ты до сих пор мастер на фабрике. Я верен партии, но ты не партия.

— Я могу исключить тебя из ячейки.

— Этой жалкой ячейки, — тихо рассмеялся Берни.

Он понимал, что не стоит так говорить, что это неправильно, что он настроит всех против себя, но голова у него кружилась от усталости и злобы. Он подошел к своим нарам, лег и стал прислушиваться к доносившемуся из другого конца барака бормотанию. Кто-то крикнул им, чтобы замолчали, люди, мол, спать хотят. Вскоре Берни услышал скрип нар — Эстабло улегся напротив, зачесался, вперил в него глаза.

— Мы собираемся разобрать твое дело, compadre, — тихо проговорил чешуйчатый.

Берни не ответил. Он слышал хриплое булькающее дыхание Винсенте, и ему хотелось выть от горя и ярости. На память пришли озадачившие его слова Августина. Лучшие времена.

«Нет, — подумал Берни, — о чем бы ни шла речь, ты ошибся, приятель».

В ту ночь ему не спалось. Он лежал на нарах, мерз, но не ворочался с боку на бок, а просто таращился в темноту. Вспоминал, как в Лондоне теория коммунистической партии о законах классовой борьбы показалась ему откровением, мир наконец обрел смысл. Бросив учебу в Кембридже, он сперва помогал отцу в магазине, но его подавляли депрессия отца и причитания матери по поводу неоконченного курса, тогда он ушел от них и снял комнату неподалеку.

Контраст между богатством Кембриджа и вопиющей бедностью Ист-Энда, где по улицам шатались безработные и отовсюду хлестал доморощенный фашизм, злил его как никогда. Миллионы людей не имели работы, а лейбористы — рабочая партия — ничего не делали. Он поддерживал контакты с семьей Мера. Республика принесла разочарование, правительство отказывалось повышать налоги для финансирования реформ из страха разозлить средний класс. Один приятель сводил его на собрание коммунистов, и Берни сразу почувствовал: вот она — правда, тут вскрывают, как все устроено.

Он взялся за Маркса и Ленина, сперва их тяжелый язык, сильно отличавшийся от всего, что Берни доводилось читать до тех пор, давался ему с трудом, но когда он разобрался, как строится их анализ, то увидел за ним бескомпромиссную реальность классовой борьбы: «твердую как сталь», по словам его партийного наставника. Только у коммунистов хватит беспощадности для победы над фашизмом — последней попыткой капитализма отсрочить свое разложение. Берни пахал на партию — продавал «Дейли уоркер» под дождем у ворот фабрики, был распорядителем на собраниях в полупустых залах. Многие члены местного отделения партии принадлежали к среднему классу, встречались в их числе богемные интеллектуалы и художники. Берни понимал, что для многих из них коммунизм — это причуда, демонстрация протеста, и в то же время по мере осознания этого ему становилось легче находить общий язык с ними, чем с рабочими. Приобретенное в частной школе произношение ставило его на равных с этими людьми. Именно один из них, скульптор, нашел Берни работу натурщиком. И все же отчасти он чувствовал себя неприкаянным, одиноким — не пролетарий, не буржуа, какой-то гибрид, оторванный и от тех, и от других.

В 1936 году испанская армия восстала против правительства Народного фронта, и началась Гражданская война. Осенью коммунисты стали созывать добровольцев. Берни пошел на Кинг-стрит и записался.

Ему пришлось ждать. Формирование интербригад, определение маршрутов и мест сбора — все это требовало времени. Он испытывал нетерпение. Потом, после очередного бесполезного визита в штаб-квартиру партии, Берни в первый и единственный раз ослушался своих партийных руководителей. Он собрал сумку, не сказав никому ни слова, отправился на вокзал Виктория и сел на поезд, согласованный с расписанием пароходов.

Он прибыл в Мадрид в ноябре. Франко стоял уже у Каса-де-Кампо, но его там задержали: жители Мадрида не давали войти в город испанской армии. Погода стояла холодная и сырая, однако горожане, которые пять лет назад выглядели мрачными и апатичными, теперь были полны жизни; людьми овладели революционная горячка и пылкий энтузиазм. В сторону линии фронта ехали трамваи и грузовики, полные рабочих в синих комбинезонах и с красными косынками на шее. ¡Abajo fascismo! — «Долой фашизм!» — было написано мелом на бортах машин.

Ему следовало явиться в штаб-квартиру партии, но поезд прибыл поздно, и Берни направился прямиком в Карабанчель. На углу площади, где жили Мера, женщины и дети строили баррикаду, выворачивая камни из мостовой. Увидев иностранца, они подняли руки со сжатыми кулаками.

– ¡Salud, compadre!

– ¡Salud! ¡Unios hermanos proletarios![59]

«Когда-нибудь, — подумал Берни, — это случится и в Англии».

Он писал Педро, и Мера знали о его скором приезде, но точная дата была им неизвестна. Дверь открыла Инес. Она выглядела усталой, седеющие волосы растрепались. При виде Берни ее лицо просветлело.

— Педро! Антонио! — крикнула Инес. — Он приехал!

На столе в гостиной лежала древняя на вид разобранная винтовка с невероятно толстым стволом. Педро и Антонио стояли рядом и вертели в руках ее детали. Оба были небритые и все в пыли, комбинезоны запачканы землей. Франсиско, больной туберкулезом, худой и бледный, сидел в кресле и смотрел на них, он как будто ничуть не повзрослел за прошедшие пять лет. Маленькая восьмилетняя Кармела устроилась у него на коленях.

Педро вытер руки куском газеты и поспешил обнять гостя:

— Бернардо! Боже мой, какой день для приезда! — Он набрал в грудь воздуха. — Завтра Антонио уезжает на фронт.

— Я пытаюсь почистить эту старую винтовку, мне ее выдали, — гордо сказал Антонио.

— Он не знает, как ее теперь собрать! — нахмурилась Инес.

— Может быть, я смогу, — предложил Берни.

В Руквуде Берни занимался начальной военной подготовкой и раздражал других учеников замечаниями, что эти знания пригодятся во время революции. Он помог Антонио собрать винтовку. Они освободили стол, и Инес принесла косидо.

— Вы приехали, чтобы тоже убивать фашистов? — спросила Кармела с широко раскрытыми от восторга и любопытства глазами.

— Да, — погладив ее по голове, ответил Берни и повернулся к Педро. — Завтра мне нужно явиться в штаб-квартиру партии.

— Коммунистов? — Педро покачал головой. — Мы теперь им обязаны. Если бы британцы и французы согласились продавать нам оружие…

— Сталин знает толк в революционной войне.

— Мы с отцом весь день рыли окопы, — с серьезным видом сообщил Антонио. — Потом мне дали винтовку и сказали хорошенько выспаться ночью, а завтра явиться для отправки на фронт.

Берни глянул на его худое мальчишеское лицо и тяжело вздохнул:

— Как думаешь, там найдется винтовка и для меня?

Антонио с важным видом посмотрел на него:

— Нужно как можно больше мужчин, способных держать оружие.

— Когда ты должен явиться?

— На заре.

— Я пойду с тобой.

Берни испытал странное ощущение — восторг и страх одновременно. Он сжал руку Антонио и невольно рассмеялся. Оба они истерично захохотали.

Однако на заре, когда он встал вместе с Педро и Антонио, ему стало страшно. Они вышли на улицу, и Берни услышал в отдалении звуки рвущихся снарядов. Утро было серое и холодное. Он задрожал. Антонио дал ему красный шарф. На Берни были куртка и брюки, в которых он приехал, на шее — красный шарф.

На площади Пуэрта-дель-Соль офицеры в хаки строили людей в колонны и отводили к трамваям, стоявшим в очередь один за другим. Пока они с грохотом выезжали из центра, мужчины сидели напряженные, сжимая в руках поставленные между колен винтовки. Сперва это напоминало обычную поездку, но по мере продвижения на восток обычных прохожих на улицах становилось все меньше, увеличивалось количество милиции и армейских грузовиков. Когда трамвай, звякнув, остановился у ворот Каса-де-Кампо, Берни услышал рваную стрельбу. Сердце у него дико колотилось. Сержант скомандовал высаживаться.

Потом Берни увидел тела. На тротуаре рядком уложили шесть трупов с красными косынками на шее. Покойников ему приходилось видеть и раньше — его бабушка лежала в комнате в задней части магазина перед похоронами, — но эти люди с такими же, как у нее, неподвижными серыми лицами были молоды. У одного паренька посреди лба виднелась круглая черная дырка с каплей крови под ней, похожей на слезу. Сердце Берни стучало как барабан, на лбу выступил холодный пот. Следом за Педро и Антонио он влился в нестройную толпу милиционеров.

Педро увели копать траншеи, а Берни, Антонио и двадцати другим добровольцам с винтовками и без велели следовать за сержантом в окоп, который еще не был закончен. Мужчины с лопатами прервали работу, чтобы дать им пройти. На краю окопа со стороны Каса-де-Кампо, откуда время от времени слышалась стрельба, высокой стенкой были уложены мешки с песком. Вокруг царила хаотичная суета: люди бегали туда-сюда, грузовики застревали и буксовали в грязи. Они остановились и неуверенно прислонились к стенке из мешков.

— Иисусе! — сказал Берни приятелю. — Это не армия.

— Другой у нас нет, — отозвался Антонио. — Вот, подержи, я осмотрюсь.

Рядом с Антонио была лестница, и не успел Берни остановить его, как тот начал взбираться наверх.

— Стой, ты, идиот, тебя застрелят! — воскликнул Берни.

Он вспомнил рассказы отца о том, как тысячи новобранцев гибли на Западном фронте, когда всего-то выглядывали из окопов.

Антонио положил руки поверх стенки из мешков:

— Ничего страшного, они меня не видят. Боже, у них полевые пушки и всего полно. Никакого движения…

Берни выругался, поставил винтовку, залез на лестницу и ухватил Антонио за пояс:

— Спускайся!

— Да брось ты!

Берни поднялся еще на ступеньку и схватил Антонио за плечо, тут раздался выстрел снайпера. Пуля не попала в голову Антонио, но угодила в руку Берни. Он вскрикнул, и они оба свалились с лестницы в окоп. Берни увидел, как по рукаву куртки потекла кровь, и отключился.

Испанский комиссар пришел навестить его в больнице.

— Ты дурак, — сказал он. — Надо было сперва явиться в штаб-квартиру партии. Прошел бы подготовку.

— Друзья сказали, что на Каса-де-Кампо нужен каждый человек. Простите.

— Теперь тебе несколько недель не встать в строй, — хмыкнул комиссар. — И нам нужно будет тебя где-нибудь расквартировать, когда выйдешь из больницы.

— Друзья из Карабанчеля приютят меня.

Мужчина взглянул на него косо:

— Они в партии?

— Социалисты.

Комиссар снова хмыкнул.

— Как идут бои? — спросил Берни.

— Мы сдерживаем врага. Формируем бригаду из коммунистов, будет хоть там дисциплина.

Берни зашевелился на нарах, пытаясь согреть ноги. Рядом с ним Винсенте издавал во сне ужасные хлюпающие звуки. Берни вспомнил те несколько недель в Карабанчеле, когда он поправлялся после ранения. Попытки обратить Мера в коммунизм не увенчались успехом. Они заявили, что русские уничтожают Республику, говорят о сотрудничестве с прогрессивной буржуазией, а сами тем временем внедряют свою тайную полицию и шпионов. Берни сказал, что слухи о жестокости русских преувеличены и во время войны суровость необходима. Однако спорить с таким ветераном классовых войн, как Педро, а он участвовал в этой борьбе уже лет тридцать, было непросто. Иногда Берни начинал сомневаться во всем, что ему говорили про русских, но выбрасывал эти мысли из головы: они отвлекали, а в разгар сопротивления не следует терять ориентиры.

Однако сомнения вернулись холодной ночью в лагере. Тогда суровые люди были нужны, но если бы они победили, теперь у руля стояли бы такие, как Эстабло? Отец Эдуардо сказал, что марксизм — это ложная вера. Сам Берни никогда не понимал до конца сути диалектического материализма и знал, что многие коммунисты тоже ничего в этом не смыслят, доктрина была сложная. Но коммунизм — не вера; в противоположность католицизму он основан на глубоком понимании реальности, материального мира.

Берни ворочался на нарах. Он пытался не думать о Барбаре. Мысли о ней причиняли слишком сильную боль, но ее лицо до сих пор иногда вставало у него перед глазами. Воспоминания о Барбаре неизменно вызывали у него чувство вины. Он ее бросил. Берни представлял, что она вернулась в Англию или в Швейцарию и теперь живет в окружении фашистских государств. Бывало, он говорил, что она ничего не понимает, сегодня же задумался: а сам-то он много смыслит? Берни вызвал в памяти образ, которым давно стал успокаиваться, он часто делал так, когда не мог заснуть. Это была сцена из кинохроники, которую он видел в Лондоне: тракторы едут по бескрайним русским полям пшеницы, а за ними идут поющие работники и собирают скошенные колосья.

Глава 29

Рано утром Сэнди заехал за Гарри. Был холодный ясный день, солнце стояло низко на ярко-голубом небе. Сэнди вылез из своего «паккарда» и пожал Гарри руку. Он был в теплом пальто из верблюжьей шерсти и шелковом шарфе, смазанные маслом волосы блестели в солнечных лучах. Вид он имел довольный, ранний выезд явно взбодрил его.

— Фантастическое утро! — воскликнул Сэнди, глядя на небо. — Зимой такое бывает не часто.

Они ехали на северо-восток от Мадрида, поднимались в горы Гвадаррама.

— Не хочешь как-нибудь снова зайти к нам пообедать? — спросил Сэнди. — Только мы и Барбара. Она все еще немного не в духе. Я подумал, это подняло бы ей настроение.

— Было бы здорово. — Гарри сделал глубокий вдох. — Благодарю тебя за то, что берешь меня в дело.

— Не стоит, — покровительственно ответил Сэнди и улыбнулся.

Наконец добрались до перевала. Возвышавшиеся по сторонам от них горные вершины уже покрылись снегом. Потом начался спуск, они проехали вдоль голых коричневых полей, миновали Сеговию и повернули на запад, к Санта-Мария-ла-Реал. Машин было мало, сельская местность — тихая и пустынная. Картина напомнила Гарри день приезда, путь в Мадрид с Толхерстом.

Через час Сэнди свернул на пыльную грунтовую дорогу, которая петляла между низкими холмами.

— Боюсь, сейчас нам немного порастрясет кости. До прииска еще полчаса ехать.

На дороге тяжелые телеги оставили глубокие колеи, поверх них отпечатались следы ослиных копыт. Машина дергалась и дребезжала. Сэнди уверенно держал руль.

— С момента нашей встречи я все вспоминаю Руквуд, — задумчиво проговорил он. — Пайпер вернулся в наш кабинет, после того как меня выгнали? Ты писал мне.

— Да.

— Могу поспорить, он считал это своей победой.

— Навряд ли. Насколько я помню, он вообще не упоминал о тебе.

— Неудивительно, что он стал коммунистом, в нем всегда была эта фанатичная жилка. Бывало, смотрел на меня так, будто с превеликим удовольствием поставил бы к стенке. — Сэнди покачал головой. — Знаешь, коммунисты и сейчас серьезная угроза миру. Это с Россией Англии нужно воевать, а не с Германией. Я надеялся, что после Мюнхена так и будет.

— Фашизм и коммунизм друг друга стоят, — возразил Гарри.

— Да брось! По крайней мере, при диктатуре правых о людях вроде нас заботятся, пока мы равняем носки ботинок с линией партии. Тут нет почти никаких налогов на доходы. Хотя, признаюсь, иметь дело с бюрократией — та еще морока. Но все же правительство должно показывать людям, кто за что отвечает. Пусть думает, как заставить всех исполнять предписания, учит испанцев порядку и послушанию.

— Но бюрократия совершенно коррумпирована.

— Это Испания, Гарри. — Сэнди посмотрел на него с сочувственной иронией. — Ты до сих пор в душе выпускник Руквуда? Все еще веришь в этот кодекс чести?

— Раньше верил. Теперь не знаю толком, кто я.

— А я тогда восхищался тобой. Но это все мальчишество, Гарри, а не реальная жизнь. Полагаю, в академической среде ты от нее тоже защищен.

— Ты прав. Но здесь у меня кое на что открылись глаза.

— Здесь — в реальном мире?

— Можно сказать и так.

— Нам всем сейчас нужно обеспечить себе будущее, Гарри. И я помогу тебе, если позволишь. — Сэнди как будто искал одобрения, такая нотка проскользнула в его голосе. — Ничего для этого нет лучше золота, особенно в наши дни. Ну вот мы и приехали.

Впереди за высоким забором из колючей проволоки лежал довольно большой покатый участок земли. В желтом грунте были выкопаны глубокие ямы, некоторые наполовину заполнены водой. Рядом стояли две механические землеройные машины. Дорога упиралась в ворота, к которым с внутренней стороны примыкал деревянный сарай. Еще два находились на небольшом расстоянии от первого, было тут и каменное строение, довольно большое. У ворот висела табличка: «„Нуэвас инициативас“. Не входить. Финансируется Министерством горной промышленности».

Сэнди нажал на гудок, из сарая выскочил худой старик и открыл ворота. Он поприветствовал Сэнди, когда машина въехала внутрь и остановилась. Они вылезли наружу. Холодный ветер стегал их по щекам. Гарри надвинул ниже шляпу, поднял воротник.

— Все хорошо, Артуро? — обратился к сторожу Сэнди.

— Sí, сеньор Форсайт. Сеньор Отеро здесь, он в кабинете.

Сторож разговаривал и держался очень почтительно.

«Так ведут себя сотрудники по отношению к боссу, — подумал Гарри. — Сэнди — и вдруг босс, начальник. Вот странно!»

Сэнди указал рукой вдаль: в низине между холмами виднелась порядочного размера ферма, окруженная тополями. Вокруг нее на поле пасся скот.

— Мы хотим купить ее. Альберто тайком побывал там, взял несколько образцов почвы. Кстати, теперь он рад твоему приезду. Я убедил его. Он сомневался, стоит ли доверять человеку из посольства, но я сказал, что твое слово крепкое, ты не проболтаешься.

— Спасибо.

Гарри ощутил укол вины и сосредоточился на словах Сэнди.

— Золотая жила проходит прямо под этой фермой и даже становится там богаче. Хозяин выращивает быков для корриды. Он не слишком умен и не просек, чем мы тут занимаемся. Думаю, мы убедим его продать землю. — Сэнди вдруг рассмеялся, глядя на поле. — Ну разве это не восхитительно? Все лежит там. Иногда я сам не могу в это поверить. И мы получим этот участок, не беспокойся. Я обещал фермеру заплатить наличными, он сможет переехать с дочерью в Сеговию и там поселиться. — Сэнди повернулся к Гарри. — Иногда мне неплохо удается убеждать людей. Я чую, чего они хотят, и помахиваю этим у них перед носом, а они смотрят на вещи моими глазами. — Он снова улыбнулся.

Гарри поднял из-под ног ком желтой земли. Он походил на землю из канистры в кабинете Сэнди, только был холодный и крошился в руках.

— Пойдем выпьем по чашке кофе в кабинете, согреемся, — сказал Сэнди, хлопнув Гарри по плечу, и повел его к ближайшему сараю. — Сегодня тут никого, только охрана.

Кабинет был обставлен по-спартански — стол и несколько складных стульев. На стене — картинка с танцовщицей фламенко, над столом, за которым сидел и читал отчет Отеро, — фотография Франко. Когда гости вошли, Отеро встал и пожал Гарри руку, улыбнулся и в целом держался гораздо дружелюбнее, чем несколько дней назад.

— Сеньор Бретт, добро пожаловать, спасибо, что приехали, а путь неблизкий. Хотите кофе?

— Спасибо, Альберто, — ответил Сэнди. — Мы отморозили cojones[60]. Садись, Гарри.

Геолог завозился с чайником у стоявшей в углу газовой плитки. Сэнди примостился на краешке стола и закурил сигарету. Потом взял в руки документ, который изучал Отеро:

— Это отчет о последних образцах?

— Да. Результаты хорошие. Участок у реки — один из лучших… Боюсь, у нас только сухое молоко, сеньор Бретт.

— Ничего. Это большой участок.

— Да. Но земля, которой мы владеем, уже тщательно изучена. — Он посмотрел на Гарри. — Новые образцы с соседней фермы.

Отеро подал гостям кружки с кофе и сел.

— Такая досада! Мы не можем начать разработку, пока не получим разрешение министерства. По испанским законам минералы, находящиеся в земле, принадлежат правительству, так что речь идет о правах на добычу. Министерство требует все больше образцов, а это стоит денег, и нам нужны средства на покупку фермы. В принципе у нас есть поддержка генералиссимуса, но министерство предостерегает его, и он к ним прислушивается после прошлогоднего фиаско Бадахоса.

— Если Мадрид даст согласие и вы получите ферму, сколько сможете заработать? Скажем, за год? — уточнил Гарри.

— Вот это вопрос! — засмеялся Сэнди.

— Точно не определишь, — понимающе кивнув, сказал Отеро, — но я бы ответил, двадцать миллионов песет. Когда участок на ферме будет задействован на полную, кто знает… Тридцать? Сорок?

— Это больше миллиона фунтов за первый год, — добавил Сэнди. — Если ты купишь три процента акций, то получишь пятнадцать тысяч фунтов стерлингов на пятьсот вложенных. Тридцать, если вложишь тысячу.

Гарри отхлебнул кофе. Он был горький, на поверхности плавали комочки нерастворившегося сухого молока. Сэнди и Отеро глядели на него, дым струился вверх от их сигарет.

— Это большие деньги, — наконец проговорил Гарри.

— Вы, англичане, вечно юлите, — усмехнулся Отеро.

— Особенно Гарри. — Сэнди засмеялся и встал. — Пойдем, мы покажем тебе прииск.

Его провели по всему участку, объяснили, как легкие различия в цвете почвы указывают на разное содержание в ней золота. Вся земля была пронизана небольшими круглыми отверстиями. Отеро объяснил, что оттуда брали образцы. Появились облака и погнались друг за другом по небу.

— Давайте заглянем в лабораторию, — предложил Сэнди. — Как у тебя сейчас со слухом? Кажется, все в порядке.

— Да, слух почти вернулся в норму.

— Гарри повредил ухо в Дюнкерке, Альберто. В Битве за Францию.

— Вот как. — Геолог сочувственно склонил голову набок.

Они дошли до сарая-лаборатории. Внутри стоял резкий запах химикатов. На длинных скамьях лежали стеклянные светофильтры, стояли большие металлические сковороды и поддоны с какой-то прозрачной жидкостью и желтой землей.

— Серная кислота, — пояснил Сэнди. — Помнишь ее по вонючим урокам в школе? Не прикасайся к этим банкам.

Гарри провели по лаборатории. Отеро описывал процесс извлечения золота из руды. Гарри слушал вполуха. Когда они вышли наружу, он снова посмотрел на каменное здание, маленькие окошки в нем были заколочены досками.

— Что это?

— Мы держим там руду, подготовленную ко второму этапу очистки. Она слишком ценная. Нельзя оставлять ее где попало. Ключ в кабинете, но можешь заглянуть в окно, если хочешь.

Внутри было темно, но Гарри различил лабораторное оборудование. Еще там стояло несколько широких корзин, большинство до верха заполнены мелкоразмолотой желтой землей.

Они вернулись в кабинет, где Отеро все так же гостеприимно приготовил еще кофе.

— У меня есть опыт работы на золотых месторождениях в Южной Африке. Интересное было место для молодого геолога. Там я немного научился английскому языку, но теперь уже все забыл. — Он робко, будто извиняясь, улыбнулся.

— И как этот прииск в сравнении с южноафриканскими?

— Гораздо меньше, конечно. — Отеро сел за стол. — Месторождения в Витватерсранде — самые крупные в мире. Но руда там бедная и жилы залегают глубоко. Здесь руда богатая и залегает на поверхности или чуть под ней.

— Этого достаточно, чтобы обеспечить Испании значительные запасы золота?

— Достаточно ли серьезное значение они будут иметь для страны? Да.

Сэнди посмотрел на Гарри поверх чашки:

— И что ты скажешь?

— Я заинтересован. Но хотел бы проконсультироваться со своим банковским управляющим в Лондоне, написать ему. В самых общих чертах — об инвестировании в золотой прииск с доказанными запасами. Я не буду обсуждать, где он находится, сравнивать его с другими и так далее.

— Придется перед отправкой показать письмо нам, — сказал Сэнди. — Серьезно, это секретный проект.

Отеро посмотрел на Гарри с неприязнью, которую тот хорошо помнил:

— Как мы говорили, в посольстве никто не должен знать. Ваше письмо в Англию может быть вскрыто.

— Нет, если я отправлю его дипломатической почтой. Но я не возражаю, чтобы вы взглянули.

— Банковский управляющий скажет, что это рискованная инвестиция, — предупредил Сэнди.

Гарри улыбнулся:

— Я вовсе не обязательно воспользуюсь его советом. — Он покачал головой. — Три процента от миллиона.

— В первый год. — Сэнди сделал паузу, чтобы дать время Гарри осмыслить сказанное.

«Возможно, стали бы моими, если бы я за вами не шпионил», — подумал Гарри; ему вдруг захотелось смеяться.

Сэнди хлопнул себя по коленям и встал:

— Отлично! Мне пора возвращаться. Сегодня у меня ужин с Себастьяном.

Отеро еще раз улыбнулся, пожимая руку Гарри:

— Надеюсь, вы присоединитесь к нам, сеньор. Сейчас самое время для инвестиций. Тысяча фунтов нам очень пригодится, помешает министерству раздавить нас. А для вас… — он взмахнул рукой, — это возможности… — Отеро многозначительно приподнял брови.

Пока Сэнди и Гарри шли к воротам, дверь привратницкой отворилась. Появился другой человек, маленький и худой. К своему изумлению, Гарри узнал в нем бывшего сослуживца Маэстре, компаньона Милагрос.

— Лейтенант Гомес, — не задумываясь, произнес он. — Buenos días.

— Buen’día, — буркнул тот.

На лице у него было бесстрастное солдатское выражение, однако полный муки умоляющий взгляд заставил Гарри умолкнуть. Сердце у него упало, он понял, что совершил ошибку, причем очень серьезную.

— Вы знакомы? — резко спросил Сэнди.

— Да, мы встречались… недавно на одном приеме.

— Sí, señor, именно на приеме.

Гомес открыл ворота и отвернулся, ожидая, когда машина проедет. Сэнди наблюдал за ним в боковое зеркало, пока лейтенант не скрылся в сарае.

— Это наш новый привратник. Только что приступил к работе. — Сэнди говорил тихо, будто вел непринужденную беседу. — Как ты с ним познакомился?

— На приеме, на одном вечере.

— Ты познакомился с привратником на приеме?

— Он прислуживал, слуга. Семейный дворецкий или что-то в этом роде. Вероятно, его поймали за воровством ложек. — Гарри засмеялся.

Сэнди немного помолчал, нахмурился:

— На вечере у генерала Маэстре, о котором ты рассказывал? В честь его дочери?

«Черт! — подумал Гарри. — Черт! Как быстро он соображает».

При Сэнди он упоминал только о приеме Маэстре, и тот все запомнил. Еще бы, ведь генерал — его враг. Сэнди все смотрел на охранника в зеркало.

— Да. Когда я потом водил дочь Маэстре в Прадо, он забирал ее. Как я сказал, его, вероятно, уволили.

— Вероятно. — Сэнди помолчал. — Он пришел и представился безработным фронтовиком.

— Если его уволили, ему нужно было как-то объяснить отсутствие рекомендаций.

— Виделся еще с дочерью генерала? — беззаботным тоном спросил Сэнди.

— Нет. Я говорил, она не в моем вкусе. Я познакомился кое с кем еще, — добавил Гарри, чтобы отвлечь Сэнди.

Однако тот лишь молча кивнул. Теперь он хмурился и о чем-то размышлял.

«Маэстре приставил сюда Гомеса как шпиона, а я его выдал. Черт! Черт!» — подумал Гарри.

Они проезжали через какую-то деревню. Сэнди притормозил у бара. Снаружи стояли два осла, привязанные к перилам.

— Подождешь минутку, Гарри? — спросил он. — Мне нужно быстренько позвонить, забыл кое-что.

Гарри остался в машине, а Сэнди вошел в бар. Ослы на привязи навели его на мысли о Диком Западе. Перестрелки на заре. Что они сделают с Гомесом? Ставки были очень высоки. Гарри сглотнул. Действительно ли Маэстре послал своего человека сюда шпионить? Двое оборванных детей стояли и глазели на большую американскую машину. Он махнул рукой, и они убежали, сверкая голыми пятками и поскальзываясь в грязи.

Появился Сэнди. Лицо у него было застывшее и холодное, как в тот день, когда его отходили палкой в классе и он начал планировать свою месть Тейлору. Сэнди открыл дверцу машины, и его черты смягчились, он улыбнулся. Залез внутрь и сказал, заводя мотор:

— Расскажи-ка мне поподробнее об этой девушке.

Гарри рассказал — как спас незнакомца от стаи собак и познакомился с его сестрой. Лучшая ложь недалека от правды. Сэнди улыбался и кивал, но перед мысленным взором Гарри стояло его застывшее лицо, когда он возвращался к машине. Он звонил Отеро, наверняка. Гарри понял, что ошибся в отношении Сэнди, зря он считал, что тот не имеет представления об ужасах вроде Дюнкерка. Сэнди о них знал и сам был способен совершать кошмарные вещи, как тогда в школе. Ему было плевать.

Глава 30

Было условлено, что по возвращении с прииска Гарри сразу явится с докладом в посольство. Он попросил Сэнди высадить его у дома, сказал, что ему нужно перевести один документ, но, как только машина скрылась за углом, снова вышел, вскочил в трамвай и поехал на улицу Фернандо-дель-Санто.

Толхерст сидел в своем кабинете и читал «Таймс» четырехдневной давности. Электричество отключили, и он надел толстый свитер с ярким узором. Это придавало ему моложавый вид, он напоминал пухлого школьника. Махнув Гарри рукой, Толхерст нетерпеливо спросил:

— Ну как все прошло?

— Там действительно есть прииск. — Гарри сел и глубоко вдохнул. — Но кое-что пошло не так.

Круглое лицо Толхерста как будто сузилось.

— Что? Он тебе не доверяет?

— Нет. Показал мне прииск. Он находится рядом с Сеговией, занимает довольно большую территорию, хотя добыча пока еще на начальной стадии. Отеро был там, на этот раз вел себя дружелюбно.

— И?..

— Когда мы уезжали, вышел охранник открыть ворота, и я узнал его. Это был Гомес. Он работает на Маэстре. Помнишь, мы познакомились с ним на приеме?

— Да, его старый ординарец или что-то в этом роде.

— Не подумав, я с ним поздоровался. Он меня признал, но я видел, что он испугался.

— Черт! Как отреагировал Форсайт?

— Сразу зацепился за это, спросил, откуда я знаю Гомеса.

— Ты ему рассказал?

— Да. Извини, Саймон, я… растерялся, не придумал, что соврать. Я сказал, что он работал у Маэстре, мол, вероятно, его уволили. Больше мне ничего в голову не пришло.

— Проклятье! — Толхерст взял карандаш и стал вертеть его в руках.

Гарри страшно разозлился на себя, ужаснувшись тому, какие последствия его промашка может иметь для Гомеса.

— Сэнди явно забеспокоился. Он остановился в одной деревне, сказав, что ему нужно позвонить. А когда вернулся, выглядел мрачным. Думаю, он говорил с Отеро. Саймон, как связан со всем этим Маэстре?

Толхерст закусил губу.

— Я не в курсе. Но он замешан в большинстве баталий между монархистами и фалангистами. Мы знали, что он состоит в комитете, который ведет дело о золотом прииске, но капитан не смог ничего от него добиться. Он молчит, когда считает, что речь идет о национальных интересах Испании.

«Значит, рыцари Святого Георгия тут вам не помогут», — подумал Гарри.

— Не надо было здороваться с человеком, который, как тебе известно, работает на генерала! — резко сказал Толхерст. — Следовало догадаться, что он может быть заслан.

— Мне до сих пор не приходилось так с ходу включаться в ситуацию. Прости. Я был сосредоточен на осмотре места, старательно изображал из себя честного инвестора.

Толхерст отложил карандаш:

— Форсайт сообразит, что Маэстре не стал бы просто так увольнять бывшего ординарца, которому доверил быть компаньоном своей дочери. Боже, Гарри, надо же так облажаться! — Он оперся на стол обеими руками и неохотно поднялся. — Придется доложить капитану. Они с сэром Сэмом вечером отправляют дипломатическую почту. Жди здесь.

Он ушел, а Гарри остался и сидел, с несчастным видом глядя в окно. По улице на маленьком осле ехал какой-то человек, его ноги почти касались земли. К спине осла были приторочены большие вязанки дров. Гарри удивился, какой тяжелый груз тащит такая маленькая животинка. Как только у нее не переломится позвоночник?

В коридоре послышались быстрые шаги. Гарри встал, а Толхерст открыл и придержал дверь для Хиллгарта, имевшего весьма мрачный вид. За ним следовал посол. Худое лицо Хора побагровело от ярости. Он кинулся в кресло Толхерста, сердито сверкая глазами.

— Вы чертов идиот, Бретт! — бросил Хиллгарт. — Что на вас нашло?

— Простите, сэр, я не знал, что Маэстре…

Хор обратился к Хиллгарту тоном, который резал как нож:

— Алан, я предупреждал вас, что это рискованное дело. Я уже говорил: никаких тайных операций, мы должны собирать разведсведения, ничего больше. Мы не какое-нибудь чертово УСО[61]. Но нет, как же, вам с Уинстоном подавай приключений! Теперь мы, вероятно, испортим отношения со всеми монархическими фракциями благодаря этому идиоту. — Он махнул на Гарри, будто отгонял от себя назойливую муху.

— Бросьте, Сэм, Маэстре должен был сказать нам, что ведет свою игру.

— С чего бы? Это его страна, черт возьми! Почему он должен посвящать шпиона в контролируемый Фалангой проект? — Хор приложил ко лбу трясущуюся от гнева руку. — Маэстре — один из наших лучших источников информации. Я обливался кровавым потом последние пять месяцев, чтобы показать монархистам: у нас общие интересы, Англия им не угрожает. Я пытался убедить Уинстона, что нужно подавать дружественные сигналы по поводу Гибралтара и отбросить глупости Негрина. Вам известно, чем еще я занимался. А теперь они узнают, что мы проводим тайную операцию, которая к тому же идет вразрез с их собственной, несмотря на все мои заверения о поддержке.

— Если с этим Гомесом что-нибудь случится, — вставил Хиллгарт, — никто не свяжет это с нами.

— Не будьте дураком! Если у Маэстре был свой человек на прииске, он наверняка совал нос и в документы. Это первое, что он сделал бы. А если там есть упоминание о потенциальном инвесторе по фамилии Бретт, эсквайре, переводчике дипломатической службы его величества? — Лицо Хора, и без того худое, осунулось, он выглядел изможденным. — Полагаю, мне следует позвонить Маэстре и предупредить его, дабы уменьшить масштаб разрушений.

— Простите, сэр, — осмелился подать голос Гарри. — Если бы я знал…

Хор сурово глянул на Гарри, его верхняя губа приподнялась, обнажив мелкие белые зубы.

— Если бы вы знали? Это не ваше дело, черт возьми, — знать! Ваше дело — быть начеку и принимать мячи. — Он повернулся к Хиллгарту. — Вы лучше все бросьте. Отправьте этого дурака домой, пусть идет воевать с итальянцами в Северной Африке. Я говорил: если нам нужен Форсайт, лучше обратиться к нему напрямик и подкупить без всей этой авантюристской чуши.

Хиллгарт заговорил спокойно, хотя в его голосе слышался подавленный гнев:

— Посол, мы сошлись на том, что поступать так слишком рискованно, пока нам неизвестно, насколько важен этот проект для Форсайта. Теперь мы это знаем. Знаем, как он важен. И Бретт не провалился. Он сказал Форсайту, что знаком с человеком Маэстре, это может только усилить доверие к нему.

— Я должен позвонить Маэстре. — Хор встал. — Поговорим позже.

Толхерст поспешил открыть ему дверь. Проходя мимо, посол сверкнул на него взглядом и бросил:

— Вам следовало лучше все продумать, Толхерст. Хиллгарт, вы нужны мне, будете присутствовать при этом звонке.

Толхерст медленно закрыл за ними дверь.

— Иди, пожалуй, домой, Гарри. Они будут обсуждать это весь вечер.

— Сегодня я собирался в театр. На «Макбета». Это ничего?

— Думаю, да.

— Толли, что имел в виду Хор, когда сказал, что вам следовало лучше все продумать?

— Я слежу за тобой, Гарри, — криво усмехнулся Толхерст. — Наблюдаю, как у тебя идут дела, и отчитываюсь перед капитаном Хиллгартом. У каждого неопытного шпиона есть наблюдатель, и я — твой.

— А-а-а, — недоуменно протянул Гарри, однако быстро сообразил, что к чему, и испытал тяжелое разочарование.

— Я говорил, что у тебя все идет хорошо. Хиллгарт проявлял нетерпение, но я уверял его, что ты ведешь игру с Форсайтом осторожно. Так и было до сего дня. Но на этой работе нельзя допускать ошибок, нет.

— Ох…

— Я не думал, что ты так обделаешься. В том-то и проблема: если тебе кто-то нравится, невольно склоняешься в его пользу. — Толхерст с возмущением посмотрел на Гарри. — Ты лучше иди. Не попадайся Хиллгарту на глаза. Я позвоню, когда ты нам понадобишься.

В театр Гарри опоздал. Несколько часов он кружил по квартире, обдумывая свою ошибку, злость Хора и Хиллгарта, признание Толхерста в том, что он в некотором роде шпионил за ним.

«Я не создан для этого, — подумал Гарри, — и никогда к такому не стремился».

Если его отправят домой, он не расстроится, пусть даже на него падет клеймо позора. Он будет рад никогда больше не видеть Сэнди. Но мысли о Гомесе не покидали его, то и дело он вспоминал страх, вспыхнувший в глазах старого служаки.

Гарри сказал себе, что от его терзаний никому не станет лучше. Он взглянул на часы и ужаснулся, поняв, как сильно опаздывает. Он все время думал о Софии, а сегодня о ней даже не вспомнил. Быстро переодевшись, Гарри схватил пальто, шляпу и выбежал из дому.

Когда он подошел к театру, София уже ждала его: тоненькая фигурка в берете и старом черном пальто стояла в тени у входа, а хорошо одетые пары поднимались по лестнице и заходили в театр. Сумочки у Софии не было, — вероятно, она не могла позволить себе такую роскошь. Увидев ее, такую маленькую и хрупкую, Гарри ощутил, как у него сжалось сердце. Подходя, он заметил, что вокруг нее вертится нищий старик в самодельном кресле на колесиках и выпрашивает деньги.

— Я уже отдала вам все, что могла, — сказала София.

— Ну пожалуйста, еще немного. Чтобы поесть завтра.

Гарри подбежал к ним и, запыхавшись, выдохнул:

— София, простите, я опоздал.

Она с облегчением посмотрела на него. Он дал нищему пятьдесят сентимо, и тот укатил в своем кресле.

— На работе случился… небольшой кризис. Вы давно ждете?

— Нет. Но раз я пришла сюда, старик решил, что у меня есть деньги.

— О боже, что мне сказать? — Гарри улыбнулся. — Я рад вас видеть.

— А я вас.

— Как Энрике?

— Почти поправился, — улыбнулась София.

— Хорошо. — Гарри кашлянул. — Пойдемте внутрь?

Он робко предложил ей руку. София взялась за нее. Гарри почувствовал тепло ее тела.

София очень постаралась привести себя в порядок: длинные волосы были по-модному завиты на концах, лицо припудрено, губы подкрашены помадой. Настоящая красавица. Остальную публику, гулявшую по фойе, составляли хорошо одетые буржуа, женщины в жемчужных серьгах и ожерельях. София поглядывала на них весело и презрительно.

Гарри взял места в центре зала. Театр был полон. В посольстве говорили, что культурная жизнь потихоньку начинает теплиться, и те, кто мог позволить себе такое удовольствие, очевидно, истосковались по вечерам вне дома.

София сняла пальто. Под ним оказалось хорошо скроенное белое платье, на фоне которого ярче смотрелась ее смуглая кожа; вырез лифа был ниже, чем допускали теперешние строгие правила приличия. Гарри быстро отвел от него глаза.

— Ах, здесь так тепло, как у них это получается? — спросила с улыбкой София.

— Центральное отопление.

В антракте они пошли в буфет. София чувствовал себя неловко в толчее и закашлялась от первого же глотка вина.

— С вами все в порядке?

Она нервно засмеялась, утратив свою обычную спокойную уверенность:

— Простите. Я не привыкла к такой толпе. Если я не дома, то на молокозаводе. — София криво усмехнулась. — Мне привычнее общаться с коровами, чем с людьми.

Стоявшая рядом женщина уставилась на нее, изогнув брови.

— И как вам там? — спросил Гарри.

Он знал, что на отдаленных улочках Мадрида есть много небольших маслобоен и сыроварен, тесных, грязноватых.

— Тяжелая работа. Но по крайней мере, я снабжаю семью молоком.

— Вы, наверное, устаете.

— Иначе мы бы не выжили. Люди из правительственного агентства каждый день приходят и забирают свою сотню литров, разбавляют до двухсот и раздают пайки.

— Ужасно! — Гарри покачал головой.

— Вы странный человек, — сказала София.

— Почему?

— Вас интересует моя жизнь. Вонючий молочный завод — думаю, это так далеко от того, к чему вы привыкли. — Она подалась вперед. — Послушайте этих людей, они обсуждают покупки на черном рынке и свои проблемы со слугами. Разве не об этом обычно говорят представители вашего класса?

На лице Софии вновь заиграла легкая насмешливая улыбка.

— Да. Но мне это надоело, — сказал Гарри.

Прозвенел звонок, и они вернулись в зал.

Во время второго отделения Гарри пару раз поворачивался и смотрел на Софию, но она была увлечена спектаклем — не повернулась и не одарила его улыбкой, как он надеялся. Действие в пьесе дошло до того места, где леди Макбет ходит во сне, мучимая чувством вины за убийство, к которому подтолкнула своего мужа. «Неужели эти руки никогда не будут чисты?» Гарри ощутил внезапный приступ паники при мысли, что из-за него, вероятно, убили Гомеса и на его руках кровь. Он ахнул и вцепился в подлокотники кресла. София повернулась к нему. Когда спектакль закончился, из громкоговорителей зазвучал национальный гимн. Гарри и София встали, но не присоединились ко многим зрителям, вскинувшим руки в фашистском приветствии.

На улице Гарри снова почувствовал себя странно, такого с ним не бывало уже много месяцев. В ушах шумело, сердце сильно билось, а ноги — о ужас! — тряслись. Он решил, что это отложенная реакция на события сегодняшнего дня. По пути к трамвайной остановке он пытался поддерживать разговор и слышал, что голос у него дрожит. Он не стал брать Софию за руку: не хотел, чтобы она почувствовала, в каком он состоянии.

— Вам понравилась пьеса?

— Да. — София улыбнулась. — Я не представляла, что в произведениях Шекспира столько страсти. Все убийцы получили по заслугам.

— Да.

— В реальном мире не так.

Гарри плохо расслышал ее. Ей пришлось повторить свои слова.

— Да, не так, — согласился он.

Они дошли до остановки. Гарри уже весь дрожал, ему отчаянно хотелось уйти с холода и сырости, оказаться в тепле. Людей на остановке не было, — скорее всего, трамвай только что ушел. Гарри нужно было сесть. Он проклинал этот приступ паники. Если его нельзя было избежать, почему бы ему не произойти дома, без свидетелей?

— Что с вами? — услышал он голос Софии.

Притворяться было бессмысленно, Гарри чувствовал, что его лицо покрылось холодным потом.

— Мне нехорошо. Простите, иногда у меня случаются небольшие приступы после боев во Франции. Все будет в порядке, простите, это глупо.

— Это не глупо. — София с тревогой посмотрела на него. — С мужчинами на войне такое случается, я видела это и здесь. Нужно взять такси, я провожу вас домой. Не стоит ждать здесь на холоде.

— Все будет хорошо, правда.

Ему было стыдно за свою слабость, стыдно и противно.

— Нет, я поймаю такси. — София вдруг взяла ситуацию в свои руки, как дома. — Вы побудете здесь, пока я сбегаю к перекрестку, — кажется, я видела там машины.

— Да, но…

— Я мигом.

Она прикоснулась к его руке, улыбнулась и пропала. Гарри прислонился к холодной трамвайной остановке, глубоко дыша — вдох носом, выдох через рот, как ему велели делать в госпитале. Вскоре подъехало такси.

Оказавшись в тепле салона, Гарри сразу почувствовал себя лучше. Он печально улыбнулся Софии:

— Какое бесславное завершение вечера. Высадите меня, я оплачу вашу поездку до дому.

— Нет. Я хочу увериться, что с вами все в порядке. Вы очень бледны. — Она окинула его профессиональным взглядом.

Они вышли из такси. Гарри опасался, что не сможет без помощи подняться по лестнице, но ему уже было лучше, и он справился сам. Открыл дверь, и они прошли в гостиную.

— Сядьте на диван, вот здесь, — сказала София. — У вас есть спиртное?

— Там, в буфете, немного виски.

Она принесла из кухни стакан и налила ему. Виски его взбодрил. София улыбнулась:

— Ну вот. Румянец снова тронул ваши щеки.

София разожгла брасеро, села на другой край дивана и стала смотреть на Гарри.

— Выпейте тоже немного, — сказал он.

— Нет, спасибо. Я это не люблю. — Она перевела взгляд на фотографию его родителей.

— Это мои мать и отец.

— Хороший снимок.

— Ваша мама показывала мне свою свадебную фотографию в тот день, когда я привел Энрике.

— Да. Она, папа и дядя Эрнесто.

— Ваш дядя был священником?

— Да. В Куэнке. Мы ничего не знаем о нем с начала Гражданской войны. Может быть, он погиб. Куэнка была в зоне республиканцев. Вы не против, Гарри, если я закурю?

— Конечно курите.

Он взял пепельницу с кофейного столика и подал ей. Рука у него слегка тряслась.

— Это было страшно? — спросила София. — Война во Франции?

— Да. Снаряд упал прямо рядом со мной, убил человека, с которым я был. Я на некоторое время оглох и страдал от этих проклятых панических атак. В последнее время стало намного лучше. Я думал, что поборол их, но сегодня вдруг началось снова.

— Вы хорошо здесь устроились?

— Хорошо. Не могу пожаловаться. Получаю приличный паек, живу в большой квартире.

— Да, здесь красиво. — София окинула взглядом комнату. — Только атмосфера мрачноватая.

— На самом деле она для меня великовата. И немного пугает. Раньше здесь жил какой-то чиновник-коммунист.

— Да, эти организовали себе неплохую жизнь, — вздохнула София.

— Иногда мне кажется, я ощущаю его присутствие. — Гарри застенчиво рассмеялся.

— Мадрид теперь полон призраков.

Вдруг погас свет, и они оба вскрикнули. Комната погрузилась в темноту, только жаровня слегка мерцала.

— Снова электричество отключилось, — сказала София.

— Боже, в какой подходящий момент!

Они дружно рассмеялись.

— У меня на кухне есть свечи, — сказал Гарри. — Я найду их и принесу, дайте мне спички. Если, конечно, вы не хотите домой.

— Нет, — ответила София. — Так приятно поговорить.

Гарри зажег свечи и поставил их на блюдца. Они осветили комнату неровным желтым мерцанием. Лучи падали на волосы Софии, и Гарри заметил, что они не совсем черные, с едва заметной рыжиной. Лицо девушки было печальным.

— У нас постоянно отключается электричество, — сказала она. — Мы привыкли.

Гарри немного помолчал, потом сказал:

— Люди здесь переживают столько трудностей, я даже не думал, что такое возможно.

— Да. — София вздохнула. — Помните нашу святошу сеньору Аливу? Она вчера заходила. Говорит, мол, священник беспокоится, что мы не можем нормально заботиться о Пако. Он хочет, чтобы мы отдали его в приют. Священник сам не придет к нам, потому что мы не ходим в церковь. Это, разумеется, главная причина, почему они хотят забрать у нас Пако. Но они его не получат. — София на мгновение крепко сжала губы. — Энрике скоро сможет работать. Вероятно, для него тоже найдется место на молокозаводе.

— У меня есть одна знакомая, англичанка, некоторое время она помогала в приюте. По ее словам, это ужасное место. Она ушла оттуда.

— Я слышала, кто-то из детей кончает самоубийством. Вот чего я боюсь. Как бы этого не произошло с Пако. Он всегда такой испуганный. Почти не разговаривает, только с нами.

— И нет никого… я не знаю… кто помог бы ему?

— Кто? — горько рассмеялась София. — У него есть только мы.

— Простите.

Она наклонилась вперед, ее большие глаза сияли в свете свечей.

— Вам не за что извиняться. Вы добры. Заботливы. Иностранцы и те, у кого здесь есть деньги, закрывают глаза на жизнь простых людей. А те, у кого нет ничего, забиты, апатичны. Приятно встретить человека, которому не все равно. — София несмело улыбнулась. — Даже если вас это огорчает. Вы хороший человек.

Гарри подумал о Гомесе, его испуганных глазах и покачал головой:

— Нет. Это не так. Мне хотелось бы быть хорошим человеком, но нет.

Он потупился и тяжело вздохнул, потом снова поднял взгляд на Софию. Она улыбнулась. Гарри аккуратно взял ее руки в свои.

— А вот вы хорошая, — сказал он.

Она не шевелилась. Взгляд ее смягчился. Гарри осторожно потянулся к ней и прикоснулся губами к ее губам. Платье Софии зашуршало, она подалась вперед и ответила на его поцелуй своим, долгим и глубоким, с резким, волнующим привкусом табачного дыма. Он отстранился и сказал:

— Простите. Вы одна в моей квартире, я не хотел…

София улыбнулась и покачала головой:

— Нет. Я рада. Нетрудно было понять, что вы чувствуете. И я думала о вас с того момента, как вы появились в нашем доме, сидели у нас в гостиной, такой потерянный, но при этом так старались помочь. — Она наклонила голову. — Я не хотела этих чувств, наша жизнь и без того очень трудна. Именно поэтому я сперва отказалась звать врача. — Она улыбнулась и добавила: — Бедный Энрике. Видите, на самом деле я эгоистка.

Гарри потянулся к Софии и взял ее за руку. Она была теплая, пульсировала жизнью.

— Вы самый неэгоистичный человек, какого я только встречал.

В душе у Гарри все еще теплились сомнения, он не мог до конца поверить, что это происходит.

— Гарри… — произнесла София.

— Вы произносите мое имя, как никто другой, — сказал он с тихим сдавленным смешком.

— Его легче произносить, чем имя Дэвид на английский манер.

— Парень из Лидса?

— Да. Мы были вместе какое-то время. Во время войны нужно брать от жизни все, пока есть шанс. Вероятно, вы шокированы. Католик сказал бы, что я распутная женщина.

— Конечно нет.

Гарри помолчал, потом нагнулся и снова поцеловал ее.

Глава 31

Барбара слышала, что иногда любовь превращается в ненависть. Она в это не верила, и напрасно. Сэнди сказал, что ее сердце полно сентиментальной чепухи, но он ошибся — теперь оно полнилось неприязнью.

Ей приходилось скрывать свои чувства. Наступила среда, и она вновь встретилась с Луисом. Через три недели, четвертого декабря, Августин вернется из отпуска. Как только это произойдет, Луис поедет в Куэнку, чтобы окончательно обо всем договориться. Дата побега будет зависеть от расписания дежурств охраны, но они управятся до Рождества. А пока она должна позаботиться о том, чтобы Сэнди ничего не заподозрил.

Дом с его огромными комнатами и дорогой начищенной мебелью с каждым днем все сильнее угнетал Барбару. Иногда ей хотелось сорвать со стены безупречные зеркала и разбить их о навощенные столы. Беспокойно бродя по дому, то и дело бросая взгляды в окно, на зимний сад, она начала опасаться, не сойдет ли с ума.

После ссоры по поводу сиротского приюта Барбара заставила себя быть покладистой и уступчивой. В воскресенье Сэнди на все утро уехал куда-то на машине по делам, как он сказал. Барбара пошла прогуляться и купила андалузские розы в цветочном магазине. Они стоили дорого, но Сэнди любил их больше всего. Она внесла цветы в столовую к обеду. Он взял одну и понюхал.

— Очень мило, — заметил он совершенно бесстрастным тоном. — Значит, ты перестала дуться?

Сам он до сих пор злился.

— Какой смысл ссориться? — тихо ответила Барбара.

— Твое письмо сестре Иммакуладе привело кое-кого в недоумение. Пара человек поинтересовалась, не завелся ли в моем доме подрывной элемент.

— Слушай, Сэнди, я не хочу создавать тебе проблем с твоими партнерами по бизнесу. Может, я займусь волонтерством где-нибудь в другом месте, к примеру в госпитале для инвалидов войны?

— Госпиталями в основном управляет Фаланга, — хмыкнул он. — Я не хочу, чтобы ты поругалась теперь с ними.

— Не поругаюсь, если на моих глазах не начнут плохо обращаться с детьми.

Сэнди посмотрел на нее холодным и мрачным взглядом:

— С большинством детей обращаются плохо. Так устроен мир. Если только ты не такой везунчик, как мой брат. С тобой плохо обращались, со мной тоже.

— Но не так.

— Все это плохое обращение. — Он пожал плечами. — Я поговорю с Себастьяном насчет инвалидов.

— Спасибо. — Она попыталась изобразить благодарность.

Сэнди хмыкнул и уткнулся в тарелку.

С момента их ссоры он не пробовал заняться с ней сексом. На следующий день Барбара пошла на кухню, чтобы поговорить с Пилар, и еще с лестницы услышала смех. Сэнди был там, стоял, опираясь на стол, курил сигарету и похотливо улыбался. Пилар мыла посуду у раковины и тоже смеялась. Заметив Барбару, она залилась краской и опустила голову.

— Я принесла список покупок, Пилар, — холодно произнесла Барбара. — Оставлю на столе.

Сэнди она ничего не сказала.

Они сидели в гостиной, он откинулся на спинку кресла, вертя в руке стакан с виски, улыбнулся и проговорил:

— Милая девушка эта Пилар. Иногда бывает такой заводной.

Барбара спокойно вдевала нить в иглу, думая: «Он хочет наказать меня, а мне теперь все равно».

— Как же вы, мужчины, любите флиртовать с прислугой, — беззаботно ответила она. — Полагаю, это фантазия из частной школы.

— Если бы ты знала, какие у меня бывают фантазии, тебе бы они не понравились.

Что-то в тоне Сэнди заставило Барбару резко взглянуть на него. Он посмотрел на нее холодно и сделал еще глоток виски.

— Мне нужно взять образец вышивки, который прислала мама, — сказала она и вышла.

Барбара остановилась в коридоре, глубоко дыша. Иногда ей просто нужно было оказаться от него подальше.

«Посижу с ним часок, потом выйду на несколько минут. Так, глядишь, еще час и пройдет», — подумала она.

Барбара поднялась в их спальню. Образец ей был не нужен, но она решила все-таки захватить его, а заодно отперла ящик своего бюро и ощупала банковскую книжку. Хорошо, что у него такой крепкий замок, а ключ лежит в кармане.

Она сделала глубокий вдох. Придется спуститься, нужно избегать скандалов. Можно спросить, как идут дела с Гарри, присоединился ли он к их проекту, каков бы он ни был. Если Сэнди и дальше будет использовать Пилар, чтобы унизить ее, — пускай. Она притворится обиженной и под этим предлогом сможет избежать интимной близости, если Сэнди на нее намекнет.

К радости Барбары, в тот вечер Сэнди больше не упоминал о Пилар. Когда она спросила про Гарри, ответил, что снова пригласил его на обед в четверг, потом встал и сказал, что ему нужно поработать с документами в кабинете. Барбара облегченно вздохнула, когда за ним затворилась дверь.

Вскоре она услышала, как дважды звякнул и смолк телефон. Барбара слегка вздрогнула. Сэнди, наверное, снял трубку в кабинете. Испуг ее усилился, когда через мгновение громко позвонили в дверь.

«Кто бы это мог быть, уже довольно поздно?» — подумала она и отложила вышивку.

Каблуки Пилар отбивали дробь по плитке, она поднималась наверх с кухни. Через минуту девушка постучала в дверь и вошла в гостиную. Хотя Барбару теперь и не волновали поступки Сэнди, она ощутила прилив гнева и холодно спросила:

— Кто там?

Пилар не встречалась с ней взглядом.

— С вашего позволения, сеньора, пришел человек к сеньору Форсайту. Он немного похож… — девушка замялась, — на иностранца. Я знаю, сеньор Форсайт не любит, когда я беспокою его в кабинете.

— Я посмотрю, кто там.

Барбара встала и пошла следом за Пилар. Из прихожей дохнуло холодом. Служанка оставила дверь открытой. На пороге стоял низенький старичок в грязном пальто и помятой фетровой шляпе; на носу очки, перемотанные на переносице лентой. Незнакомец приподнял шляпу:

– ¿Perdon, señora, esta el señor Forsythen casa?[62] — Он едва говорил по-испански с сильным французским акцентом.

— Да. Чем могу быть вам полезна? — ответила Барбара по-французски.

Морщинистое лицо старика слегка разгладилось от облегчения.

— Ах, вы говорите по-французски. Мой испанский очень плох. Простите, что беспокою вас. Меня зовут Блан, Анри Блан, я должен кое-что передать сеньору Форсайту.

Он запустил руку под пальто и вытащил из-за пазухи холщовый мешочек. Внутри что-то звякнуло. Барбара в недоумении смотрела на старика.

— Простите, — сказал он, — мне следует объясниться. Я один из беженцев, которым помогал сеньор Форсайт.

— О, я понимаю.

Теперь все стало ясно с потрепанной одеждой и французским акцентом.

— Прошу вас, входите, — пригласила Барбара, придерживая дверь.

Старик покачал головой:

— Нет-нет, умоляю. Я не хочу так поздно вас тревожить. Сегодня я узнал, что мне дали разрешение на отъезд в Лиссабон. — Он улыбнулся, не в силах скрыть радость. — Я уезжаю с семьей завтра утром и не могу отбыть, не принеся обещанного.

Он протянул Барбаре мешочек:

— Прошу вас, возьмите. Скажите ему, все высшего качества, как я и говорил. Долгое время они хранились в нашей семье, но это стоит того, чтобы уехать в Лиссабон.

— Хорошо. — Барбара взяла передачу. — Наверное, вам непросто было дойти сюда. Точно не хотите войти на минутку?

Она посмотрела на его обувь: каблуки сношены почти до основания, — вероятно, он прошагал в этих башмаках весь путь из Франции.

— Нет, спасибо. Мне нужно возвращаться. — Он улыбнулся. — Но не мог не сдержать обещание. Поблагодарите от меня сеньора Форсайта. Мы так беспокоились, слышали, что немцы высылают беженцев-республиканцев из Франции обратно в Испанию, и боялись, как бы они не потребовали нашего возвращения. Но теперь мы будем в безопасности, спасибо вашему супругу.

Старик пожал ей руку, поправил на голове шляпу, развернулся и медленно побрел по подъездной дорожке.

Барбара закрыла дверь. Она заметила тень на лестнице, ведущей в полуподвальный этаж, и поняла, что Пилар подслушивала. Теперь так и будет?

— Пилар! — резко окликнула она служанку. — Приготовьте мне, пожалуйста, чашку шоколада.

— Sí, сеньора.

Каблуки быстро застучали вниз по ступеням.

Барбара постояла в холле, взвешивая на руке мешочек. Не монеты, что-то полегче. Она вошла в гостиную, развязала тесемку и высыпала содержимое на ладонь.

Это оказались кольца и цепочки, пара брошей и несколько каких-то странных вещиц, судя по форме религиозного назначения. Все предметы были из чистого сверкающего золота. Барбара нахмурилась, озадаченная.

Она решила, что лучше отнести мешочек Сэнди, и медленно поднялась по лестнице. В тихом коридоре шипело и урчало центральное отопление. Из-под двери кабинета выбивался свет. Барбара услышала, что Сэнди разговаривает по телефону. Она хотела постучать, но что-то в его тоне остановило ее, на ум пришло упоминание о фантазиях, которое он обронил прежде.

— Пора уже ему заговорить. Он проторчал у вас весь день. Что вы с ним сделали? — Последовала пауза, потом снова раздался голос Сэнди: — Эти старые марокканские трудяги — крепкие ребята. Он до сих пор твердит, что Гомес — его настоящая фамилия? Ну, полагаю, в этом есть смысл, им пришлось бы сделать фальшивые документы на чужое имя, а это в ведении гестапо.

Снова наступила тишина, пару раз Сэнди хмыкнул, соглашаясь с тем, что говорил человек на другом конце провода, потом заговорил резко и сердито:

— Предоставляю это вашим умелым рукам. — Он помолчал и добавил: — Вокруг Санта-Марии полно укромных мест… Слушайте, мне нужно идти. У меня тут документы Бретта. Нет, он мне доверяет. Да. Adíos.

Звякнула положенная на рычаг трубка.

Его фразы звенели в голове у Барбары. Что вы с ним сделали? В ведении гестапо. И Гарри как-то во всем замешан. Она стояла в коридоре, сердце у нее стучало. Услышала, как Сэнди выдвинул ящик стола, хмыкнул. Сглотнув, она тихонько отошла от двери, крепко сжимая в руке холщовый мешочек, — отдаст ему позже.

В гостиной на столике для шитья Пилар оставила чашку шоколада. Барбара тяжело села, опустила свою ношу на колени. Какими темными делами занимается Сэнди? Она снова вспомнила его глумливую ремарку про фантазии и подумала, что он способен на многое и что она вообще никогда его по-настоящему не знала. Еще раз нервно сглотнув, Барбара переложила мешочек на столик, посмотрела на него и вся сжалась. Она напряженно прислушивалась, не раздадутся ли за дверью шаги Сэнди.

Глава 32

София и Гарри медленно брели по наводненному народом рынку Растро. Было воскресенье, в холодный пасмурный день на главной барахолке Мадрида собралось множество людей. Шаткие деревянные прилавки с навесами были рассыпаны по узким улочкам вокруг площади Каскорро. На них сплошным ковром лежал всевозможный хлам: дешевые украшения, детали сломанных механизмов. Были здесь и канарейки в деревянных клетках. Гарри с удовольствием взял бы Софию за руку, но неженатым парам это теперь было запрещено — считалось аморальным поведением. Тут и там в дверях парами стояли гвардейцы и тяжелыми холодными взглядами обозревали толпу.

Прошла ровно неделя с тех пор, как они предавались любви в квартире у Гарри; влюбленные умудрялись видеться почти каждый день. У Гарри было время. Новых заданий от шпионов он не получал. По вечерам София приходила к нему домой и оставляла его рано, так как утренние смены на молокозаводе начинались с зарей.

Гарри впервые переживал влюбленность и был счастлив — счастлив, что его упорядоченный мир перевернулся вверх дном. Когда пришло очередное письмо от Уилла, он читал об их проблемах с поиском уборщицы для дома в деревне, об учебе детей и чувствовал себя невообразимо далеким от мира своего кузена и вместе с тем ощутил прилив горячей любви к нему.

Тяготила лишь необходимость таиться. Больше всего на свете Гарри хотелось поведать Софии о своей шпионской работе и о том, как она ему ненавистна; что его единственный друг в посольстве оказался соглядатаем, но он не мог и не должен был этого делать. София тоже не сказала родным об их отношениях, сославшись на неподходящее время. Оставляя Энрике присматривать за матерью и Пако, она говорила ему, что идет навестить одну девушку с молокозавода. Казалось, София не видела ничего особенно дурного в том, что лгала брату.

«Вероятно, при таких близких отношениях, как в их семье, эту близость можно вынести, только имея секреты», — размышлял Гарри.

Сегодня у Софии был выходной на молокозаводе, единственный в неделю. Она договорилась с Энрике, чтобы тот остался дома и последил за матерью и Пако.

Они отдали дань любви в квартире Гарри, после чего София предложила сходить на Растро. Пока они пробирались сквозь толпу, Гарри шепнул ей на ухо:

— Ты никогда не пахнешь молоком. Почему?

— А чем я пахну? — рассмеялась София.

— Собой. Такой чистый запах.

— Устроившись туда работать, я пообещала себе, что никогда не опущусь до того, чтобы пахнуть, как остальные. Там есть душ, помещение ледяное, с бетонным полом и сломанной металлической решеткой над стоком. Нужно быть осторожной, чтобы не свалиться туда, но я моюсь каждый день.

— И никто никогда не сломит твою волю?

— Да. — София улыбнулась ему. — Надеюсь, не сломит.

Они углублялись в толпу, смеясь над выставленными странными вещицами, и оказались в той части рынка, где торговали продуктами. Большинство прилавков были почти пусты, только кучки полузасохших сморщенных овощей попадались то тут, то там. В мясном ряду продавали отбросы, Гарри почуял вонь издалека, однако тут стояла очередь из желающих их купить. София заметила отвращение на его лице.

— Люди теперь хватают все подряд, — сказала она. — Пайком и собаку не прокормишь.

— Я знаю.

— Все в отчаянии. Вот почему Энрике взялся за ту работу. По натуре он хороший человек, он не хотел становиться шпионом.

— Интересно, если из человека не получился шпик, говорит ли это в пользу того, что он хороший?

— Может быть. Ведь люди, которые легко обманывают других, не могут считаться хорошими. Ему гораздо лучше мести улицы.

— Как его нога?

— Хорошо. К вечеру он устает, но это пройдет. Сеньора Алива разочарована. Теперь у нас больше денег, а у нее меньше поводов для беготни к священнику, раз мы можем позволить себе заботиться о Пако.

Гарри посмотрел на нее и спросил:

— Каким был твой дядя-священник?

София печально улыбнулась:

— Мама и папа переехали из Таранкона в Мадрид в поисках работы, когда я была маленькая, а дядя Эрнесто отправился в Куэнку. Хотя мои родители республиканцы, они поддерживали отношения: семья в Испании — это главное. В детстве мы каждое лето ездили к дяде Эрнесто на несколько дней. Помню, меня зачаровывала его сутана. — София засмеялась. — Однажды я спросила маму, почему дядя носит платье. Но он был добрый. Разрешал мне чистить подсвечники в церкви. Я оставляла на них полно отпечатков пальцев, но дядя говорил, что это ничего. Наверное, потом он звал одну из своих святош, чтобы заново их отполировать. — Она взглянула на Гарри. — Когда война закончилась, мама сказала, что кто-то из нас должен съездить в Куэнку и узнать, жив ли дядя. Но даже если бы мы могли себе позволить такую поездку, не думаю, что новости были бы утешительные. Я слышала, со священниками и монахинями там не происходило ничего хорошего.

— Печально.

Пользуясь толкотней, София на мгновение взяла его за руку и сказала:

— По крайней мере, у меня есть родные, они заботятся обо мне. Меня не отправили в какую-то частную школу, как тебя.

Впереди улица расширялась. Обстановка там была особенно оживленная, и Гарри увидел неожиданно много хорошо одетых покупателей, которые с напряженными, хмурыми лицами толпились вокруг одного прилавка. Рядом стояли двое гвардейцев и наблюдали за происходящим.

— Что тут такое? — поинтересовался Гарри.

— Здесь в конце концов оказываются вещи, которые забрали из домов богачей в тридцать шестом, — ответила София. — Тем, кто их растаскивал, нужны деньги на еду, и они продают изъятое хозяевам киосков. Богатые мадридцы приходят сюда в поисках своего семейного достояния.

Они пошли мимо прилавков. Тут стояли дорогие на вид вазы и обеденные сервизы, фарфоровые статуэтки и даже старинный патефон с серебристой трубой. Гарри прочел гравированную табличку: «Дону Хуану Рамиресу Давилу от коллег из банка „Сантандер“, 12.07.19». Пожилая дама рылась в куче брошек и жемчужных ожерелий.

— Мы никогда не найдем его, Долорес, — устало пробормотал ее муж. — Тебе лучше забыть о нем.

Гарри взял в руки фарфоровую фигурку женщины с отколотым носом, в платье по моде XVIII века:

— Эти вещицы, наверное, много для кого-то значили.

— Они куплены на деньги, украденные у народа, — резко возразила София.

Они подошли к столу с огромной кипой фотографий. Вокруг него толпились люди, перебирали снимки, их лица были печальные, потрясенные; некоторые с явным отчаянием копались в куче изображений чужих родственников.

— Откуда все это? — спросил Гарри.

— Фотографии вынимают из рамок перед продажей. Сюда приходят за карточками своих родных.

Некоторые снимки были недавние, другие сделаны лет пятьдесят назад. Свадебные фотографии, семейные портреты, черно-белые и цвета сепии. Молодой человек в военной форме улыбается в камеру; юная пара сидит рука об руку перед таверной. Гарри пришло в голову, что большинство этих людей наверняка уже мертвы. Неудивительно, что у тех, кто перебирал снимки, такой напряженный вид: здесь они надеются отыскать единственный сохранившийся образ погибшего сына или брата.

— Так много людей ушло, — пробормотал Гарри. — Так много.

София прильнула к нему:

— Ты знаешь вон того человека? Он на нас смотрит.

Гарри обернулся и резко втянул ноздрями воздух. Рядом с киоском, где продавали фарфор, стоял генерал Маэстре с женой и Милагрос. Он был в штатском — в теплом пальто и мягкой фетровой шляпе. Без форменной одежды его помятое лицо казалось старше. Сеньора Маэстре рассматривала серебряный подсвечник, а генерал хмуро взирал на Гарри. Милагрос тоже глядела на него, ее большие глаза на пухлом личике источали печаль. Гарри встретился с ней взглядом, она покраснела и опустила голову. Потом кивнул генералу, тот слегка приподнял брови и коротко кивнул в ответ, дернув головой.

— Это министр из правительства, генерал Маэстре, — прошептал Гарри.

— Откуда ты его знаешь? — Голос Софии вдруг стал резким, глаза расширились.

— Пришлось как-то переводить для него. Мне неловко. Однажды я выходил в свет с его дочерью, меня вынудили. Пойдем отсюда.

Однако толпа вокруг стола с фотографиями была такой плотной, что им пришлось повернуть в другую сторону, к Маэстре. Генерал заступил дорогу Гарри и без улыбки приветствовал его:

— Сеньор Бретт, доброе утро. Милагрос удивлялась, не исчезли ли вы с лица земли.

— Простите, генерал, я был очень занят, я…

Маэстре посмотрел на Софию. Та ответила ему холодным злым взглядом.

— Милагрос надеялась, что вы ей позвоните. Хотя теперь перестала. — Он покосился на свою семью. — Моя жена часто приходит сюда, пытается найти что-нибудь из украденных у нас фамильных ценностей. Я говорю, что она подхватит какую-нибудь заразу, пока трется здесь среди потаскух из трущоб.

Он вскинул бровь и смерил взглядом Софию, в ее старом черном пальто, после чего развернулся и ушел к жене и дочери, притворявшейся, что ее крайне заинтересовала статуэтка дрезденской пастушки. София уставилась ему в спину, сжав кулаки и тяжело дыша. Гарри прикоснулся к ее плечу:

— София, мне очень жаль…

Она скинула его руку, повернулась и хотела нырнуть в толпу, но двигаться в ней можно было лишь мелкими шагами, поэтому Гарри быстро поймал ее.

— София, София, мне очень жаль! — Он мягко развернул девушку лицом к себе. — Он свинья, грубиян, так тебя оскорбил.

К его удивлению, она рассмеялась резко и горестно:

— Думаешь, люди вроде меня не привыкли к оскорблениям от таких, как он? Думаешь, мне есть дело до того, что несет это старое дерьмо?

— Тогда в чем дело?

— О, ты не понимаешь, мы говорим об этом, но ты не понимаешь, — покачала головой София.

Гарри поискал ее руки, взял их в свои. Люди смотрели на них, но ему было все равно.

— Я хочу понять.

Она тяжело вздохнула и отняла свои руки:

— Лучше пойдем, мы оскорбляем общественную мораль.

— Хорошо.

Гарри зашагал рядом с ней. София подняла на него взгляд:

— Я слышала об этом человеке. Генерал Маэстре. Во время блокады его имя внушало нам ужас. Говорят, в одной деревне он приказал марокканцам привести на площадь жен всех членов совета социалистов и отрезать им груди на глазах у мужей. Я знаю, было много пропаганды, но я ухаживала за человеком из той деревни, он уверял, что это правда. И когда в прошлом году они оккупировали Мадрид, Маэстре играл заметную роль в ловле противников режима. Не только коммунистов, но и людей, которые всего лишь хотели мирной жизни, имея свою долю в достоянии страны. — София плакала, по ее щекам текли слезы. — Чистки, так они это называли. Ночь за ночью со стороны кладбища на востоке города слышались выстрелы. И до сих пор иногда слышатся. Они взяли этот город, как оккупанты, и так же держат его в руках. Фалангисты хозяйничают в нашем городе…

Они оказались в более тихом месте. София вдруг остановилась. Она глубоко вдохнула и вытерла лицо платком. Гарри стоял и смотрел на нее. У него не было слов.

Прикоснувшись к его руке, София сказала:

— Я знаю, ты пытаешься понять. Но я увидела, как ты разговариваешь с этой тварью. Ты приехал в этот… в этот ад… из другого мира, Гарри. Побудешь здесь какое-то время и вернешься назад. — Она склонила голову набок. — Отведи меня к себе, Гарри, займемся любовью. Я не хочу больше разговаривать.

Они пошли дальше молча, добрались до площади Каскорро, где начинался рынок.

Пробираясь по ней, Гарри думал: «Что, если я смог бы забрать ее отсюда, увезти в Англию? Но как? Она ни за что не оставит мать, Энрике и Пако, а как мне взять с собой и их?»

София шла впереди, прокладывая себе путь сквозь толпу, сильная и непреклонная, но такая маленькая и уязвимая в этом городе, где заправляли генералы, которых с помощью рыцарей Святого Георгия подкупали Хор и Хиллгарт.

Глава 33

Погода на Тьерра-Муэрта ухудшилась. Однажды утром лагерь проснулся, а вокруг все покрыто снегом, даже крутые крыши караульных вышек. По пути в горы, к каменоломне, снег лежал глубокий, он попадал в стоптанные башмаки заключенных, и у них промокали ноги. Берни вспомнил, как в детстве мать говорила, что в мороз нельзя ходить с мокрыми ногами, это верный способ подхватить простуду. Он засмеялся в голос. Пабло обернулся и посмотрел на него как на сумасшедшего.

Заключенные остановились передохнуть в том месте, откуда, если позволяла погода, открывалась Куэнка. Сегодня, однако, не было видно ничего, только коричневое ущелье между белыми вершинами да холодное молочно-белое небо.

— Шевелитесь, ленивые скоты! — крикнул охранник.

Узники затопали ногами, чтобы разогнать кровь, и снова выстроились в колонну.

Винсенте умирал. Начальство уже насмотрелось смертей, чтобы понимать, когда человек находится на последнем издыхании, и перестало отправлять его на работы. Последние два дня он лежал на нарах в бараке, то приходя в сознание, то погружаясь в беспамятство. Пробуждаясь, он всегда просил пить и говорил, что голова и горло у него в огне.

Той ночью с запада подул сильный ветер, он принес с собой тяжелый дождь со снегом, от которого снежный покров на земле подтаял. Дождь не утих и наутро, ветер гнал его по двору косыми струями. Заключенным сказали, что сегодня работы не будет.

«Охранникам не улыбается провести день на такой погоде», — подумал Берни.

Ненастье продолжалось. Узники остались в бараках. Играли в карты, чинили одежду, читали католические брошюрки или «Аррибу». Иного им не дозволялось.

Берни знал, что пару дней назад состоялось собрание ячейки коммунистов, где обсуждали его. С тех пор бывшие товарищи по партии избегали контактов с ним, даже Пабло, но какое решение они приняли, Берни не сообщили. Видимо, ждали, пока умрет Винсенте, из милости давали короткую передышку.

Адвокат проспал все утро, но к полудню проснулся. Он издал хриплый стон. Берни лежал на нарах, но тут же встал и склонился над другом. Винсенте страшно исхудал, обведенные черными кругами глаза глубоко запали.

— Воды… — просипел он.

— Я принесу, подожди минутку.

Берни надел свою старую латаную-перелатаную армейскую шинель и вышел под дождь, морщась от полетевших ему в лицо крупных холодных капель. В бараках никакой воды не было, поэтому он аккуратно опорожнял свое ведро, в которое справлял малую нужду, и оставлял его на ночь снаружи под дождем. Оно было почти полным. Берни занес его в барак, зачерпнул немного воды оловянной кружкой, потом осторожно приподнял голову Винсенте, чтобы тот мог напиться.

Лежавший на соседних нарах Эстабло захохотал во все горло:

— Эй, англичанин, ты поишь беднягу своей мочой?

Винсенте откинулся на спину; даже усилие, необходимое, чтобы утолить жажду, изматывало его.

— Спасибо.

— Как ты?

— Все болит. Скорее бы это кончилось. Думаю, для меня больше не будет ни каменоломни, ни воскресных месс. Я так устал. Готов к вечному покою.

Берни ничего не ответил.

— Только что мне снилось, как мы впервые попали сюда, — слабо улыбнулся Винсенте. — Ты помнишь тот грузовик? Как его трясло.

— Да.

Попав в плен, Берни много месяцев просидел в тюрьме в Сан-Педро-де-Карденья, где проводили первые психиатрические тесты. К тому моменту большинство пленных англичан репатриировали по дипломатическим каналам, но не его. Потом, в конце 1937-го, Берни перевели в лагерь Тьерра-Муэрта вместе со смешанной группой испанцев и иностранных узников, которых считали политически опасными. Берни размышлял, не из-за членства в партии ли посольство не подавало прошений о его освобождении? Мать наверняка пыталась вызволить его, когда узнала, что он в плену.

Их везли в Тьерра-Муэрта на старых армейских грузовиках, и Винсенте оказался прикован наручниками к скамейке рядом с ним; он спросил Берни, откуда тот, и вскоре они уже увлеченно спорили о коммунизме. Берни нравилось своеобразное чувство юмора Винсенте, он всегда симпатизировал интеллектуальным буржуа.

Через несколько дней по прибытии в Тьерра-Муэрта Винсенте нашел Берни. Адвоката откомандировали помогать администрации с горой документов, связанных с водворением пленных в новый лагерь. Берни сидел на скамейке во дворе. Винсенте пристроился рядом и, понизив голос, сказал:

— Помнишь, ты говорил, что другие английские заключенные отправились домой? Ты думал, посольство не занимается твоей судьбой, потому что ты коммунист?

— Да.

— Дело не в этом. Я сегодня заглянул в твое досье. Англичане считают тебя погибшим.

— Что? — изумился Берни.

— Когда тебя взяли в плен при Хараме, как именно это происходило?

— Некоторое время я был без сознания. — Берни сдвинул брови. — Потом меня подобрал фашистский патруль.

— Тебе задавали обычные вопросы? Имя, гражданство, политическая принадлежность?

— Да, задержавший меня сержант что-то записывал. Скотина! Он собирался пустить меня в расход, но капрал отговорил его — сказал, мол, могут быть проблемы, так как я иностранец.

Винсенте медленно кивнул:

— Похоже, он еще бо́льшая скотина, чем ты думал. Сведения о плененных во время боевых действий иностранцах положено направлять в посольства. Но, судя по твоему досье, тебя записали испанцем, и военный суд дал тебе двадцать пять лет тюрьмы, как и уйме других людей. Начальство обнаружило ошибку лишь недавно, но они решили оставить все как есть.

Берни уставился вдаль:

— Значит, родители думают, я мертв?

— На твоей стороне тебя наверняка записали в число пропавших без вести. Могу предположить, тот сержант специально внес в документы неверные данные, чтобы посольство не получило сведения о твоем пленении. Из чистой злобы.

— Почему ошибку так и не исправили?

— Вероятно, по бюрократической инерции, — развел руками Винсенте. — Чем дольше в посольство не передавали достоверных сведений о твоей судьбе, тем большая шумиха поднялась бы при их поступлении. Полагаю, ты стал досадной неприятностью, аномалией. Вот тебя и похоронили здесь заживо.

— А если я теперь подниму этот вопрос?

Винсенте покачал головой:

— Это к добру не приведет. — Он серьезными глазами посмотрел на Берни. — Тебя могут просто пристрелить, чтобы избавиться от проблем. У нас тут нет прав, мы — ничто.

Остаток дня Винсенте спал, время от времени он пробуждался и просил воды. Вечером явился отец Эдуардо. Берни видел, как он сквозь дождь и ветер пересекал двор, кутаясь в плотную черную накидку. Священник вошел в барак, на голый дощатый пол с него потекла вода.

Отец Хайме прямиком направился бы к постели умирающего, но отец Эдуардо не упускал случая пообщаться с заключенными. Он с нервной улыбкой кинул взгляд вокруг себя и сказал:

— Ну и погодка!

Некоторые обитатели барака холодно уставились на него, другие вернулись к своим занятиям — починке одежды или чтению. Тогда священник направился к нарам Винсенте. Берни встал, преградил ему путь и тихо проговорил:

— Он не хочет видеть вас, отец.

— Я обязан поговорить с ним. Это мой долг. — Священник придвинулся к нему. — Слушайте, Пайпер, отец Хайме хотел прийти, но я сказал, что чувствую себя в ответе за этого человека. Вы предпочитаете, чтобы я позвал его? Мне бы не хотелось этого делать, но, если вы не пропустите меня, я буду вынужден доложить, он старший священник.

Берни молча отступил и подумал: «Может, лучше бы пришел отец Хайме, Винсенте было бы легче противостоять этому неотесанному грубияну».

Шум разбудил адвоката. Когда священник склонился над ним, он смотрел прямо перед собой. Капли с одежды падре упали на простыню из мешковины.

— Это святая вода, отец?

— Как вы себя чувствуете?

— Еще не окочурился. Бернардо, amigo, не дадите ли вы мне еще воды?

Берни опустил кружку в ведро и протянул Винсенте. Тот жадно припал к ней губами. Священник с отвращением посмотрел на бадейку для мочи.

— Сеньор, вы очень больны, — сказал он. — Вам нужно исповедаться.

В бараке стояла полная тишина. Заключенные смотрели и слушали, их лица в слабом свете свечей казались мутными белыми пятнами. Все знали, что Винсенте ненавидел священников и готовился к этому моменту.

— Нет. — Ему удалось слегка приподняться с постели; свет блеснул на седой щетине, покрывавшей его щеки, и в усталых злых глазах. — Нет.

— Если вы умрете без исповеди, ваша душа отправится в ад.

Отец Эдуардо явно испытывал неловкость, он крутил пальцами пуговицу на сутане. В его очках отражались огоньки свечей, отчего печальные глаза превращались в два маленьких пламени.

Винсенте провел языком по сухим губам.

— Ада нет, — выдохнул он. — Только… покой.

Больной закашлялся, потом захрипел и в изнеможении лег на спину. Отец Эдуардо вздохнул и отвернулся.

Он зашептал, склонившись к Берни, и на того слегка пахнуло ладаном и маслом.

— Думаю, ему остался день или два. Я приду еще раз завтра. Но послушайте, это ведерко для мочи — все, что у вас есть, чтобы поить его?

— Я его вымыл.

— Все равно. И где вы берете воду?

— Это дождевая вода.

— Дождь не будет идти вечно. Слушайте, у меня в церкви есть кран и ведро. Приходите завтра, я дам вам воды.

— Таким образом вы не вотретесь к нему в доверие.

— Я не хочу, чтобы он страдал сверх меры! — с внезапной злостью воскликнул отец Эдуардо. — Приходите или нет, как вам угодно, но у меня есть вода, если она вам нужна.

Он развернулся и, чеканя шаг, вышел из барака обратно под дождь.

— Он убрался, — сказал Берни другу.

— Я ведь не дал слабину, Бернардо? — горько улыбнулся адвокат.

— Нет, нет, ты был сильным. Прости, что я не смог остановить его.

— Ты его отвлек. Я знаю, впереди лишь ничто. И я стремлюсь к нему. — Винсенте прерывисто вздохнул. — Я пытался накопить побольше мокроты, чтобы хорошенько в него харкнуть. Если он придет снова, я это сделаю.

В ту ночь подуло с востока, лагерь снова замело. Утро наступило морозное. Ветер стих, все покрылось толстым слоем снега, который заглушал привычные лагерные звуки; под ногами заключенных, пока они строились на поверку, скрипело. Аранда не любил холода, он вышел в балаклаве, которая с его безупречной формой смотрелась странно.

Было воскресенье, нарядов на работу не предполагалось. После переклички нескольким заключенным велели чистить двор от снега. Они сгребали его и сваливали в большие сугробы у бараков. Винсенте проснулся, мучимый свирепой жаждой. Берни выставил свое ведерко на улицу перед сном, и оно было полно снега. Пройдет вечность, прежде чем он растает в стылом бараке, да и тогда воды наберется на четверть емкости, не больше. Берни немного потоптался на месте, дрожа от утреннего холода, старые раны в плече и бедре снова заныли. Посмотрел в сторону отданного под церковь барака с нарисованным на стене крестом. Еще немного помялся и пошел туда.

Аранда стоял в дверях своего жилища и наблюдал за уборкой снега. Он проводил Берни недобрым взглядом. Тот прошел через церковь и постучал в дверь кабинета священника. Внутри пылала большая печь, теплый воздух бальзамом разливался по комнате. Рядом с ней стоял и грел руки отец Хайме, а отец Эдуардо работал за столом. Старший священник подозрительно взглянул на Берни:

— Чего вы хотите?

— У нас с этим человеком возник небольшой спор, — сказал отец Эдуардо.

— С этим? — Отец Хайме вскинул кустистые брови. — Он же коммунист. Неужели он исповедался?

— Пока нет.

— Я оставил молитвенник в своей комнате. Схожу за ним. — Отец Хайме сморщил нос в показном отвращении. — Воздух здесь испортился.

Он прошуршал одеянием мимо Берни и захлопнул за собой дверь. Тот, изогнув брови, посмотрел на отца Эдуардо:

— Лгать начальству разве не грешно?

— Я не лгал. Мы же с вами и правда говорили. — Отец Эдуардо вздохнул. — А вы, Пайпер, несгибаемы?

— Я пришел за водой.

— Она там. — Священник кивнул на кран в углу.

Чистое металлическое ведро стояло под ним. Берни наполнил его и повернулся к отцу Эдуардо:

— Я не удивлюсь, если вы скажете, что утром окропили дно святой водой и благословили ведро.

— Вы так мало знаете о нашей вере, — покачал головой священник. — Но умеете точно пускать стрелы. Только для этого не требуется глубокого понимания предмета.

— По крайней мере, я не порчу людям последние часы их жизни, отец. Adíos.

Берни повернулся и вышел. Двор был уже почти расчищен, работники складывали лопаты у стены барака коменданта. На полпути Берни услышал окрик:

— Эй ты, inglés!

Аранда сошел с крыльца и направился к нему. Берни опустил ведро на землю и встал навытяжку. Комендант остановился перед ним, сердито хмурясь:

— Что у тебя в ведре?

— Вода, сеньор комендант. В моем бараке один человек болен. Отец Эдуардо разрешил мне взять немного воды из крана в церкви.

— Глупый гомик. Чем быстрее адвокат сдохнет, тем лучше.

Берни опустил глаза, почувствовав, что Аранде просто скучно и он провоцирует его на ответную реакцию.

— Я не верю в мягкость. — Комендант пнул ведро носком сапога, и вода растеклась по земле; он улыбнулся. — Я говорю: ¡Viva la Muerte![63] Отнеси ведро обратно священнику-гомику. Я поговорю об этом с отцом Хайме. Пошел!

Подняв ведро, Берни медленно побрел к церковному бараку. Он злился и в то же время радовался, что легко отделался. Аранда был в настроении хорошенько взгреть кого-нибудь.

Берни передал священнику слова коменданта:

— Он собирается доложить о вас отцу Хайме.

— Аранда — сложный человек, — пожал плечами отец Эдуардо.

Берни собрался уходить.

— Погодите, — остановил его священник, не отрывая взгляда от окна. — Он возвращается к себе. — Отец Эдуардо повернулся к Берни. — Слушайте, я его знаю, теперь он будет сидеть и греться у печки в дальнем углу барака. Наберите воды и идите быстро, он вас не увидит.

— Зачем вы это делаете? — спросил Берни, прищурившись.

— Я видел, что ваш друг страдает от жажды, и захотел ему помочь. Вот и все.

— Тогда оставьте его в покое. Не омрачайте ему последние часы ради одного на миллион шанса, что он покается.

Священник не ответил. Берни молча заново наполнил ведро и ушел, не сказав больше ни слова. Сердце у него колотилось, когда он пересекал двор. Они с отцом Эдуардо оба спятили. Если Аранда увидит, что его ослушались, пощады не жди.

Днем священник пришел опять. Большинство обитателей барака из тех, у кого были силы, устав сидеть взаперти, пошли на двор пинать мяч, вроде как играли в футбол. Винсенте бредил, — похоже, он представлял, что находится у себя в кабинете в Мадриде, и все просил принести какую-то папку и закрыть окно. Его мучил жар, он весь покрылся потом, хотя в бараке стоял ледяной холод. Берни сидел рядом, то и дело вытирая лицо друга краем простыни. На противоположных нарах лежал Эстабло, курил и наблюдал за ними. Он теперь редко выходил на улицу.

Услышав за спиной шорох, Берни обернулся и увидел отца Эдуардо; наверное, вошел потихоньку.

— Он спит, — прошептал Берни. — Оставьте его, отец, он очень далеко отсюда.

Священник поставил на постель какую-то коробку.

«Ларец с елеем», — подумал Берни.

Сердце у него застучало, момент настал. Отец Эдуардо наклонился и прикоснулся ко лбу Винсенте. Адвокат поморщился и отвернул голову, потом медленно открыл глаза, сделал глубокий рокочущий вдох:

— Mierda. Опять ты.

Отец Эдуардо набрал в грудь воздуха и сказал:

— Думаю, ваш час близок. Вы погружались в забытье и в следующий раз можете из него не вернуться. Даже сейчас, сеньор Винсенте, Господь примет вас в жизнь вечную.

— Не слушай его, — предостерег Берни.

Винсенте разинул рот в отвратительной улыбке, обнажив белесые десны:

— Не беспокойся, compadre. Дай мне воды.

Берни помог больному напиться. Тот делал большие медленные глотки, не сводя глаз со священника, потом откинулся на спину; он тяжело дышал.

— Прошу вас! — В голосе отца Эдуардо послышалась молящая нотка. — Вы еще не утратили шанс на вечную жизнь. Не отбрасывайте его.

Винсенте забулькал горлом.

— Если вы не воспользуетесь им, то отправитесь в ад, — снова заговорил священник. — Так сказано в священных книгах.

Горло Винсенте работало, он хрипел и брызгал слюной. Берни понимал, что задумал его друг. Отец Эдуардо нагнулся, Винсенте глотнул воздуха, но мокрота, которую он собирал во рту, соскользнула в дыхательное горло. Он закашлялся, начал задыхаться, отчаянно хватая ртом воздух. Лицо его побагровело, он сел, судорожно дыша. Берни стал стучать ладонью по его спине. Винсенте выпучил глаза, рыгая и провоцируя рвоту. Затем по его измученному телу прошел спазм, и несчастный откинулся на спину. Из его горла вылетел долгий булькающий вздох в знак крайней усталости. Берни увидел, что глаза друга утратили всякое выражение. Он был мертв. Священник опустился на колени и начал молиться.

У Берни подкосились ноги, он сел на постель. Через минуту отец Эдуардо встал и перекрестился. Берни враждебно взглянул на него:

— Он пытался в вас плюнуть, вы хоть поняли?

Священник покачал головой.

— Вы грозили ему адом, он собирался плюнуть в вас и подавился слюной, — пояснил Берни. — Из-за вас он умер.

Отец Эдуардо посмотрел на тело Винсенте, покачал головой и, развернувшись, пошел к выходу из барака.

— Не беспокойтесь, отец, он не в аду! — крикнул ему вслед Берни. — Он вне ада!

Винсенте похоронили на следующий день. Так как он не получил последнего причастия, церковная церемония была невозможна. Это порадовало бы его. Берни тащился по снегу за отрядом могильщиков и нес завернутое в старую простыню тело к склону холма, где хоронили умерших. Труп опустили в неглубокую могилу, выкопанную на заре.

— Adíos, compadre, — тихо произнес Берни и почувствовал себя страшно одиноким.

Сопровождавший их охранник перекрестился и дал ему знак винтовкой, что пора возвращаться в лагерь. Отряд могильщиков принялся засыпать яму, земля успела смерзнуться, и это давалось им с трудом. Снова пошел снег, он падал крупными белыми хлопьями.

«Отец Эдуардо будет считать, что ты объят адским пламенем, а на самом деле твои останки заледенеют, — подумал Берни. — Эта шутка развеселила бы тебя, Винсенте».

Днем Берни стоял, прислонясь к стене барака, и курил сигарету, которую по доброте душевной дал ему один из могильщиков. Вдруг подошел Пабло. Вид у него был смущенный.

— Мне поручили передать тебе от имени партячейки… — заговорил он.

«Потому что ты был моим приятелем, — подумал Берни, — чтобы показать: Эстабло всех построил».

— Тебя признали виновным в неисправимом буржуазном индивидуализме и неповиновении начальству, — тупо пробубнил Пабло. — Ты исключен из партии, и мы тебя предупреждаем: в случае попыток саботажа нашей ячейки к тебе будут приняты меры.

Берни знал, что это означает, — нож под ребра в темноте; такое в лагере уже случалось.

— Я верный коммунист и всегда был им, — сказал он. — Авторитет Эстабло я не признаю. Настанет день, когда я представлю свое дело в Центральном комитете.

— Зачем ты лезешь на рожон? — спросил Пабло, понизив голос. — К чему это упрямство? Ты строптив, Бернардо. Говорят, ты подружился с адвокатом лишь для того, чтобы досадить нам.

Берни горько усмехнулся:

— Винсенте был честный человек. Я им восхищался.

— И зачем устраивать эту борьбу со священником? Такие вещи создают проблемы. Никакого смысла препираться с ним нет. Эстабло прав: это все буржуазный индивидуализм.

— Тогда что мы делаем? Как сопротивляемся?

— Мы держимся вместе, и в этом наша сила. Когда-нибудь фашизм падет.

Пабло сморщился и почесал запястье. Вероятно, он тоже подцепил чесотку — такой риск существовал, если проводить много времени в обществе Эстабло.

— Еще одно. Эстабло хочет, чтобы ты ушел из барака. Попроси о переводе в другой, скажи, что тебе тяжело здесь после смерти друга.

— Вряд ли мне разрешат, — пожал плечами Берни.

— Эстабло сказал, ты должен попросить.

— Я попрошу, comrade[64]. — Последнее слово Берни произнес с горечью.

Пабло ушел.

Берни смотрел ему вслед и размышлял: «А если мне не позволят перейти в другой барак, скорее всего, будет так: Эстабло заявит, что, оставаясь, я снова лезу на рожон».

Глядя сквозь колючую проволоку на холм, где похоронили Винсенте, — там виднелась коричневая прорезь в белом снегу, — Берни подумал, что не прочь был бы лечь в землю рядом с другом, а потом крепко сжал губы. Нет. Пока жив, он будет бороться. Так поступают настоящие коммунисты.

Глава 34

За столом во время обеда атмосфера сгустилась. Сэнди и Барбара оба беспрестанно курили, перемежая сигаретой каждое блюдо. Сэнди был непривычно молчалив, то и дело погружался в свои мысли, а Барбара нервно и бессвязно поддерживала беседу, пару раз она бросала на Сэнди странные взгляды. Гарри казалось, что они страшно далеки друг от друга, между ними порвалась связь. Обстановка стала давить и на него. То и дело он ловил себя на том, что всматривается в озабоченное, угрюмое лицо Сэнди и думает о судьбе Гомеса. Что с ним сталось?

Разведка знала о новом приглашении на обед к Форсайту, и днем у Гарри состоялся подробный разговор с Хиллгартом. Они не виделись больше недели. Кабинет капитана располагался в дальней части посольского особняка, Гарри никогда там не бывал. Деловитая на вид секретарша отвела его в просторную комнату с высоким сводчатым потолком. На стенах висели фотографии военных кораблей в рамках, на полке рядом с альманахом Уитакера и справочником «Боевые корабли» Джейна стояли томики романов Хиллгарта. Гарри вспомнил пару названий книг, которые в школе читал Сэнди: «Принцесса и лжесвидетель», «Творец войны».

Хиллгарт сидел за массивным дубовым столом. Лицо у него было хмурое, в больших выразительных глазах светилась ярость, хотя говорил он спокойно.

— У нас проблемы с Маэстре, — заговорил капитан. — Он чертовски зол. Вместе со своими дружками из числа монархистов они шпионили на этом проклятом прииске, и Гомес работал на них. Очень жаль, что вы невольно его выдали. Маэстре и без того сердился на вас, так как вы вскружили голову его дочери и оставили отношения без развития. Их операции на этом пришел конец.

— Могу я узнать, что случилось с Гомесом, сэр? Он…

— Маэстре не в курсе. Но не рассчитывает увидеть его снова. Гомес работал на него много лет.

— Ясно.

У Гарри упало сердце.

— По крайней мере, Форсайт, кажется, ни в чем вас не подозревает. — Хиллгарт уставился на Гарри. — Так что дурачьте его и дальше, соглашайтесь внести деньги в проект и сообщите мне про отчеты, о которых они говорили, когда получите доступ. Я хочу знать, что в них.

— Да, сэр.

— Сэр Сэм обрабатывает членов парламента в Лондоне. Они могут положить конец всей операции. Если это случится или что-то пойдет не так, у меня есть особый план в отношении Форсайта. — Он помолчал. — Мы попытаемся завербовать его. Предложить то, что он хочет получить от этого прииска, мы не можем, зато можем надавить на него иначе. Он так и не общается с родными?

— Совершенно.

Хиллгарт хмыкнул:

— Значит, тут нам искать нечего. Ну ладно, посмотрим. — Он резко взглянул на Гарри. — Чем вы так озабочены? Не нравится, что мы попытаемся нажать на Форсайта? У меня сложилось впечатление, что вы его терпеть не можете. — (Гарри ничего не сказал.) — Вы не созданы для такой работы, Бретт? — произнес Хиллгарт, не сводя с него глаз.

— Да, сэр, — с трудом проговорил Гарри. — Я делал лишь то, что от меня просили. Мне очень жаль, что я так подвел вас и лейтенанта Гомеса.

— Еще бы! Но нам нужно, чтобы вы продолжали игру, — пока. После мы отправим вас домой. Вероятно, довольно скоро. — Капитан слегка улыбнулся. — Полагаю, для вас это станет облегчением?

Пилар принесла основное блюдо, паэлью, — мидии, креветки и анчоусы на подушке из риса. Она поставила кушанье на стол и ушла, не глядя никому в глаза. Барбара разложила еду по тарелкам.

— Отличное угощение — свежие морепродукты, — сказал Сэнди, который как будто оживился, ощутив запах паэльи, и улыбнулся Гарри. — Сейчас их мало как никогда.

— Почему?

— Рыбакам выдают норму бензина, чтобы те могли ходить в море на своих лодках, но топливо на черном рынке стоит астрономически дорого, так что они продают его, получают дикую прибыль и больше ничего не делают. Вот видишь, к чему ведет наша блокада.

— А правительство не может заставить их использовать бензин по назначению?

— Нет, — рассмеялся Сэнди. — Они издают законы, но не могут принудить людей их исполнять. У половины министров рыльце в пушку.

— Как продвигается проект, в который вы решили вложиться? — поинтересовалась Барбара и опять посмотрела как-то странно, теперь на Гарри.

— Ну…

— Медленно, — перебил его Сэнди. — Сейчас вообще ничего не происходит.

— Я вчера получил письмо от Уилла, — сообщил Гарри. — Ему теперь нравится жить в деревне.

— Его жена, должно быть, рада, что они далеко от бомбежек, — сказала Барбара.

— Да, это было слишком для нее. — Гарри серьезно посмотрел на Барбару. — Вы слышали про Ковентри?

Она глубоко затянулась сигаретой. Ее глаза за очками казались усталыми, под ними появились темные круги, которых Гарри раньше не замечал.

— Да. Пятьсот погибших, как пишут в газетах. Центр города сровняли с землей.

— Ох уж эти заметки в «Аррибе», там все преувеличивают, — заявил Сэнди. — Всегда изображают бомбардировки хуже, чем они есть. Пишут под диктовку немцев.

— Это было на Би-би-си.

— Я тоже слышал, — подтвердил Гарри.

— Ковентри всего в пятнадцати милях от Бирмингема. Каждый раз, слушая Би-би-си, я боюсь, что расскажут о новых налетах на город. Судя по письмам, моя мать живет в постоянном напряжении. — Барбара вздохнула и печально улыбнулась Гарри. — Так странно, когда твои родители вдруг превращаются в испуганных стариков.

— Тебе нужно съездить навестить их, — предложил Сэнди, и Барбара удивленно взглянула на него. — Почему нет? Ты не была дома уже много лет. Скоро Рождество. Получился бы приятный сюрприз.

Барбара закусила губу.

— Просто я… не думаю, что сейчас подходящее время, — пробормотала она.

— А почему нет? Я могу достать тебе билет на самолет.

— Я подумаю.

— Порадуй себя.

Гарри посмотрел на Барбару, удивляясь, почему та не хочет ехать.

— А как насчет вас, Гарри? — обратилась она к нему. — Поедете в отпуск на Рождество?

— Не думаю. Переводчиков обычно держат под рукой на всякий случай.

— Наверное, вам хотелось бы повидаться с дядей и тетей.

— Да.

— Сэнди говорит, у вас появилась девушка, — заметила Барбара, силясь изобразить веселость. — Чем она занимается?

Гарри пожалел, что поделился с Сэнди в машине по пути на прииск.

— Она… она работает на молочном производстве.

— Давно вы с ней встречаетесь?

— Недавно.

Гарри вспомнил предыдущий вечер, который провел в квартире в Карабанчеле. София сообщила довольно неожиданно, что рассказала родным об их отношениях. Гарри задумался, как они на это отреагировали. Мать Софии и Энрике встретили его с избыточной приветливостью. Гарри предположил, что они рады знакомству Софии с богатым человеком, пусть даже иностранцем. Пако вел себя спокойнее и впервые заговорил с ним, отчего Гарри почувствовал себя исключительным. Это было довольно странно.

— Приводите ее к нам обедать, — радостно предложила Барбара, — нас будет четверо.

— Вот почему ты не едешь домой на Рождество. — Сэнди указал пальцем на Гарри. — Хитрый ты пес.

Он вытер рот салфеткой:

— Где перец? Пилар его забыла.

— Я принесу, — сказала Барбара. — Извините.

Она вышла. Сэнди серьезно посмотрел на Гарри:

— Хотел избавиться от нее на минутку. Боюсь, с прииском возникли проблемы.

У Гарри застучало сердце.

— Какие?

— Себастьян струхнул из-за иностранных инвестиций. Боюсь, ничего не выйдет, — расстроенно покачал головой Форсайт.

— Жаль.

«Значит, не будет никаких отчетов для Хиллгарта».

— Я удивлен. Думал, это Отеро меня в чем-то подозревает, — заметил Гарри.

Сэнди вертел в руке хрустальный бокал.

— Он боится, что надзорному комитету не понравится английский инвестор. Они начинают… — Сэнди сделал паузу, — давить на нас.

— Комитет генерала Маэстре?

— Да. Они следили за нами пристальнее, чем мы думали. И наверняка знают о тебе.

Гарри хотел спросить про Гомеса, но не осмелился.

— Значит, у тебя останутся проблемы с финансированием?

Сэнди кивнул:

— В комитете поговаривают о том, чтобы более или менее взять проект в свои руки. И тогда плакала наша прибыль.

— Мне очень жаль.

— О, полагаю, мы что-нибудь придумаем. Прости, что расстроил тебя, — сказал Сэнди.

Он посмотрел на Гарри своими карими глазами, водянистыми и печальными, как у пса. Их выражение менялось на удивление быстро.

— Ничего. Может, мне лучше держаться от этого подальше. Не уверен, что у меня есть склонность к таким вещам.

— Хорошо, что ты так к этому относишься. Жаль, мне хотелось что-нибудь сделать для тебя… ну, ты понимаешь, в память о старых временах.

В холле зазвонил телефон, Гарри вздрогнул. Он услышал шаги и голос Барбары, говорившей по-английски. Через мгновение она с озабоченным лицом вошла в гостиную:

— Гарри, вам звонят из посольства. Уверяют, это срочно. — Барбара тревожно посмотрела на него. — Надеюсь, не дурные вести из дому.

— Ты дал им наш номер? — Сэнди резко взглянул на него.

— Пришлось, я сегодня дежурный. Я должен быть на месте, если понадобится срочно что-то перевести. Извините меня.

Он вышел в холл. Маленькая брасеро под телефонным столиком согрела ему ноги. Он взял трубку:

— Алло. Гарри Бретт.

Ответил красивый женский голос:

— О мистер Бретт, я рада, что мы смогли связаться с вами. У меня на проводе одна женщина, мисс София Роке Касас… — Секретарша замялась. — Она говорит, это срочно.

— София?

— Она ждет на проводе. Хотите принять звонок?

— Да. Соедините, пожалуйста.

Раздался щелчок, и на мгновение Гарри подумал, что связь оборвалась, потом заговорила София. Странно было слышать ее в холле у Сэнди.

— Гарри, Гарри, это ты? — В голосе, обычно таком спокойном, звучала паника.

— Да, София, что случилось?

— Мама. Мне кажется, у нее случился еще один удар. Энрике ушел, я одна. Пако в ужасном состоянии, он это видел. Гарри, ты можешь прийти?

Он услышал, что она плачет.

— Удар?

— Думаю, да. Она без сознания.

— Я сейчас приду. Где ты?

— Прошла два квартала, чтобы найти телефон. Извини, я не могла больше ничего придумать. О Гарри, она совсем плоха.

Он секунду подумал.

— Хорошо. Иди домой, я скоро буду. Возвращайся к матери и Пако.

— Пожалуйста, поторопись, приезжай скорее! — (Было страшно слышать панический тон ее голоса.) — Я знала, что ты не откажешь, — быстро добавила София, затем раздался щелчок — она повесила трубку.

Дверь гостиной открылась, и Барбара протянула к нему руку:

— Что произошло? Вы сказали, у кого-то случился удар? Не у вашего дяди?

Гарри глубоко вдохнул:

— Нет, у матери Софии, моей девушки. — Он прошел следом за Барбарой обратно в столовую. — Она позвонила в посольство, и оттуда меня с ней соединили. София осталась одна с матерью и мальчиком, который у них живет. Мне нужно пойти к ним.

Сэнди глядел на него с любопытством:

— Они не могут вызвать врача?

— Им это не по карману.

Должно быть, его ответ прозвучал резко, потому что Сэнди поднял вверх руки:

— Хорошо, старина, хорошо.

— Могу я вызвать отсюда такси?

Гарри приехал на трамвае.

— В такое время ждать придется целую вечность. Где они живут?

Гарри замялся:

— В Карабанчеле.

— В Карабанчеле? — Сэнди вскинул брови.

— Да.

Вдруг раздался решительный голос Барбары:

— Я отвезу вас. Если у этой бедной женщины случился удар, я попробую ей помочь.

— София раньше училась в медицинской школе. Но помощь лишней не будет. Ты не против?

— Ехать туда на машине небезопасно, — сказал Сэнди. — Лучше вызвать такси.

— Все будет в порядке. — Барбара шагнула к двери. — Пойдем, я возьму ключи.

Гарри двинулся следом за ней. В дверях он обернулся: Сэнди остался сидеть за столом. Лицо у него было злое, обиженное. Он терпеть не мог, когда его игнорировали.

Вечер был холодный и ясный. Барбара уверенно вела машину по центру города, затем по темным узким улицам рабочей окраины. Казалось, ей стало легче вне дома. Она с любопытством посмотрела на Гарри:

— Я не подозревала, что София из Карабанчеля.

— Вы ожидали, что моя подружка из среднего класса?

— Думаю, да, подсознательно. — Барбара печально улыбнулась. — Мне ли не знать, что невозможно предсказать, в кого влюбишься? — Барбара еще раз окинула его искательным взглядом. — Она особенная?

— Да. — Гарри замялся. — Некоторое время я сомневался… о, я не знаю, этично ли мое желание испытать жизнь обычных испанцев. — Он смущенно рассмеялся.

— Стать как местные?

— Что-то вроде того. Но это… это просто любовь. Понимаете?

— Понимаю. — Барбара помолчала. — А как относятся к этому в посольстве?

— Я им ничего не сказал. Пусть у меня останется хоть немного личного пространства. Это здесь, на следующей улице.

Они припарковали «паккард» у дома Софии и торопливо взбежали по темной лестнице. Девушка услышала, что подъехала машина, и стояла в дверях. На площадку из квартиры падал тусклый желтый свет. Изнутри доносился истерический детский плач. София выглядела бледной, нечесаные волосы облепили голову. Она уставилась на Барбару:

— Кто это?

— Барбара, жена одного моего друга. Мы вместе обедали. Она медсестра, вероятно, сможет помочь.

Плечи Софии поникли.

— Слишком поздно. Мамы больше нет. Она была мертва, когда я вернулась домой после звонка тебе.

София впустила их в квартиру. Старая женщина лежала на кровати. Глаза ее были закрыты, бледное лицо выглядело спокойным и мирным. Пако навалился на нее сверху, крепко обнимал, голосил и плакал навзрыд. Когда они втроем вошли в комнату, он поднял взгляд и со страхом посмотрел на Барбару. София подошла к нему и погладила по голове:

— Все в порядке, Пако, эта женщина — подруга Гарри. Она пришла нам помочь. Она не из церкви. А теперь отойди, пожалуйста.

София мягко подняла его, оторвав от тела, и прижала к себе. Они сели на кровать и теперь уже плакали оба. Гарри пристроился рядом, обняв Софию.

Пако выпрямился и испуганно взглянул на Барбару. Она подошла к нему и очень осторожно взяла его грязные ручки в свои.

— Привет, Пако, — по-испански сказала Барбара. — Можно мне называть тебя Пако? — (Мальчик молча кивнул.) — Слушай, Пако, София очень расстроена. Попытайся вести себя как большой мальчик, если можешь. Я знаю, это трудно. Давай иди посиди со мной.

Пако позволил ей увести себя от кровати. Барбара усадила его на шаткий стул и придвинула второй, чтобы сесть рядом.

София, не отрываясь от Гарри, смотрела на свою мертвую мать:

— Я думала, что это может случиться и так для нее будет лучше, но как же тяжело. Нужно вызвать «скорую», мы не можем оставить ее здесь.

— А Энрике не захочет с ней проститься? — спросил Гарри.

— Может, лучше не надо?

София встала и подошла к двери, чтобы взять из-за нее свое пальто.

— Давай я схожу, — предложил Гарри.

Барбара поднялась:

— Нет, оставайся с Софией. Я видела неподалеку телефонную будку, пока мы ехали. Пойду туда.

— Не стоит вам ходить одной, — сказала София.

— Я бывала в местах и пострашнее. Прошу, не переживайте за меня. — Она говорила отрывисто, по-деловому, с явным желанием быть полезной. — Я скоро вернусь.

Не успели они возразить, как Барбара вышла, по лестнице застучали ее шаги.

София взяла Пако за руку, снова усадила рядом с собой и Гарри на кровать.

— В последнее время она чувствовала себя очень усталой, — прошептала София, глядя на спокойное лицо умершей. — Сегодня вечером, после обеда, она вдруг вскрикнула — такой ужасный звук, будто стон. Я подошла к ней, она была без сознания. А потом, когда я вернулась, позвонив тебе, застала ее уже мертвой. Бедного Пако я оставила с ней одного. — Она поцеловала мальчика в макушку. — Нельзя было так делать. Нужно было сидеть здесь, — корила себя София.

— Ты сделала все, что могла.

София проговорила бесцветным голосом:

— Так лучше. Иногда она мочилась в постель. Это ужасно ее расстраивало, она плакала. — София покачала головой. — Знал бы ты маму раньше, до болезни, она была такая сильная, заботилась обо всех нас. Папа не хотел, чтобы я училась в университете, а мама всегда меня поддерживала.

София посмотрела на фотографию, где ее мать стояла в подвенечном платье между мужем и братом-священником; все они улыбались в камеру.

— Бедняжка. — Гарри крепко обнял возлюбленную. — Не знаю, как ты все это вынесла.

Она прильнула к нему. Через некоторое время на лестнице послышались шаги.

— Вот и Барбара, — сказал Гарри. — Она все уладит.

София вскинула на него взгляд:

— Ты хорошо ее знаешь?

— И очень давно. — Он поцеловал любимую в лоб. — Но только как подругу.

Вошла Барбара с раскрасневшимся от холода лицом:

— Я дозвонилась в больницу. Сюда пришлют машину, но придется подождать. — Она достала из-за пазухи бумажный пакет. — Забежала на bodega[65], взяла немного бренди. Подумала, нам не помешает.

— О, молодец, — сказал Гарри.

София принесла стаканы, и Барбара плеснула всем по доброй порции алкоголя.

Пако стало любопытно, и он попросил тоже попробовать, ему дали немного, смешав с водой. Мальчик скривился и сказал:

— Фу! ¡Es horroroso![66]

В разрядившейся обстановке они все рассмеялись, слегка истерично.

— Это кощунство — смеяться в такой момент, — виновато проговорила София.

— Иногда иначе нельзя, — сказала Барбара.

Она обвела взглядом комнату — стены в пятнах сырости, поломанная мебель — и смущенно опустила глаза, заметив, что София наблюдает за ней.

— Вы медсестра, сеньора? И работаете здесь? — спросила она.

— Сейчас нет. Я… замужем за британским бизнесменом. Он учился в школе вместе с Гарри.

— Барбара была волонтером в одном из церковных приютов, — сказал Гарри, — но не смогла его выносить.

— Да, жуткое место. — Барбара улыбнулась Софии. — Гарри говорил, вы учились в медицинской школе.

— Училась, пока не началась Гражданская война. В Англии есть женщины-врачи?

— Совсем немного.

— На моем курсе в университете было всего три девушки. Иногда преподаватели не знали, что с нами делать. Они смущались, когда им приходилось показывать нам некоторые вещи.

— Неподходящие для женщин? — улыбнулась Барбара.

— Да. Хотя во время войны мы все такого насмотрелись.

— Знаю. Некоторое время в Мадриде я работала на Красный Крест. — Барбара повернулась к Пако. — Сколько тебе лет, ninõ?

— Десять.

— Ты ходишь в школу?

Мальчик замотал головой.

— Он не справляется, — сказала София. — К тому же новые школы бесполезны, там полно инвалидов войны, националистов, у которых нет никакого опыта учительской работы. Я пытаюсь заниматься с ним дома.

На лестнице раздались шаги, тяжелые, мужские. София резко втянула в себя воздух:

— Это Энрике. — Она встала. — Я поговорю с ним наедине. Отведите Пако на кухню, прошу вас.

— Пойдемте, молодой человек, — улыбнулась Барбара.

Она взяла мальчика за руку, Гарри пошел за ней. Он затопил плиту. Из-за двери доносился приглушенный шум голосов. Чтобы отвлечь Пако, Барбара взяла со стола книгу в зеленой обложке с изображением мальчика и девочки, идущих в школу:

— Что это за книга?

Пако закусил губу, прислушиваясь к разговору в гостиной. Гарри узнал голос Энрике, потом раздалось мучительное рыдание.

— Что это? — повторила Барбара, отвлекая мальчика.

— Мой старый учебник. Когда я ходил в школу, до того как маму и папу забрали. Мне там нравилось.

Барбара открыла книгу и положила перед Пако. Из-за двери слышался плач — мужской плач. Мальчик снова взглянул на дверь.

Барбара мягко попросила:

— Расскажи, пожалуйста, что в нем. Нужно оставить Софию и Энрике одних ненадолго… — Она вдруг добавила: — Я помню этот учебник. Мера однажды показывали мне его. У Кармелы был такой.

Ее глаза наполнились слезами. Гарри понял, что за показной живостью этой женщины кроется отчаяние, она на грани срыва.

— Посмотрим, какие тут разделы, — заговорила Барбара с Пако. — История, география, арифметика.

— Мне нравилась география, — поделился мальчик. — Смотри на картинки, тут все страны мира.

За дверью стало тихо.

— Посмотрю, как они там, — сказал Гарри, вставая. — Останься с Пако.

Он сжал плечо Барбары и вышел в гостиную. Энрике сидел на кровати с Софией. Он поднял скорбный взгляд на Гарри. Такого выражения на его лице тот никогда еще не видел: следы слез и гримаса скорби делали его отвратительным.

— Ты наблюдаешь все трагедии нашей семьи, inglés.

— Мне очень жаль, Энрике.

— Гарри тут ни при чем, — вмешалась София.

— Если бы он видел нас раньше… Когда-то у нас было достоинство, сеньор. У нас было достоинство.

В дверь постучали.

— Наверное, это «скорая помощь», — вздохнула София.

Однако, пока она шла открывать, внутрь просунулось узкое лицо сеньоры Аливы. На голове у нее была черная шаль, концы она крепко сжимала в руке.

— Простите меня, но я слышала плач. Что-нибудь случилось? О… — Увидев тело на постели, старуха перекрестилась. — О, бедная сеньора Роке. Несчастная. Но теперь она в покое, с Господом.

Женщина с любопытством взглянула на Гарри.

— Сеньора Алива, мы предпочли бы сейчас остаться одни, прошу вас. Мы ждем, когда заберут тело нашей матери.

Святоша оглядела комнату:

— А где Пако? Pobrecito[67].

— На кухне. С одной нашей подругой.

— Вам сейчас нужен священник, — вкрадчиво проговорила старуха. — Позвольте, я приведу отца Фернандо.

Внутри у Софии словно что-то лопнуло. Гарри почти физически ощутил это, в комнате будто раздался щелчок. София большими шагами подошла к сеньоре Аливе. Старуха была выше ее ростом, однако отшатнулась.

— Послушайте меня, вы, старая стервятница, мы не хотим, чтобы сюда приходил отец Фернандо! — София перешла на крик. — Сколько бы вы ни пытались притащить его в наш дом, сколько бы ни старались заполучить Пако, у вас ничего не выйдет! Вам здесь не рады, вы поняли? А теперь уходите!

Сеньора Алива вытянулась в полный рост, ее бледное лицо побагровело.

— Вот как вы встречаете соседку, которая пришла помочь, вот как вы относитесь к христианскому милосердию! Отец Фернандо прав: вы — враги Церкви…

Энрике встал с кровати и, сжав кулаки, подошел к сеньоре Аливе. Святоша попятилась.

— Тогда иди и донеси на нас священнику, старая сука! Которая одна живет в пустой квартире, потому что ее священник дружен со старостой квартала!

— Моего отца убили коммунисты! — дрожащим голосом ответила женщина. — Мне негде было жить!

— Плевать мне на твоего отца! Убирайся!

Энрике занес кулак. Сеньора Алива вскрикнула и выскочила из квартиры, хлопнув дверью. Энрике сел в ногах постели, тяжело дыша. София устало опустилась рядом. Барбара выглянула из кухни и встала на пороге.

— Простите, — сказал Энрике, — не надо было на нее орать.

— Ерунда. Если донесет на нас, скажем, что ты был вне себя от горя.

Энрике повесил голову и сцепил костлявые пальцы на коленях. Откуда-то с улицы послышался слабый вой. Он становился громче и, казалось, доносился из десяти разных мест одновременно.

— Что это такое? — спросила Барбара, голос у нее дрожал.

София подняла взгляд:

— Собаки. Дикие собаки. В это время года они иногда воют от холода. Значит, пришла настоящая зима.

Часть третья. Глубокий холод

Глава 35

Снег лежал в Тьерра-Муэрта почти месяц. Он выпал рано, да так и остался. Охранники говорили, что жители Куэнки много лет не помнят такой суровой зимы. Ясные морозные дни перемежались затяжными снегопадами, ветер постоянно дул с северо-востока. Иногда по ночам маленькие олени, почуяв запах пищи, спускались с гор и стояли недалеко от лагеря. Если они подходили слишком близко, караульные с вышек стреляли, и тогда охрана на ужин баловалась олениной.

К началу декабря сквозь сугробы между лагерем и каменоломней была протоптана широкая тропа. Каждое утро рабочий отряд тащился в горы, где снежную белизну пейзажа нарушали только тонкие голые ветви горных дубов.

Берни было одиноко. Он тосковал по Винсенте, и теперь с ним не разговаривал ни один из коммунистов. Вечерами он молча лежал на своих нарах. Даже в Руквуде всегда находился кто-нибудь, с кем можно было поболтать. Он вспомнил Гарри Бретта. Винсенте иногда напоминал ему Гарри, добродушного и принципиального, пусть и безнадежного приверженца взглядов человека из среднего класса.

Заключенные тяжело переносили холода. Все были простужены и кашляли, несколько человек уже умерли, число безымянных могил на кладбище росло. Берни беспокоила старая рана на плече. К середине дня махать киркой в каменоломне становилось мучительно больно. Рана на бедре, которая залечилась быстро и до сих пор его не беспокоила, тоже стала напоминать о себе.

Перебраться в другой барак, на чем настаивал Эстабло, ему не удалось. Он подал прошение пару недель назад, но ничего не изменилось. Однажды вечером, когда он вернулся с работы, ему передали, что его хочет видеть Аранда.

Берни стоял перед комендантом в его теплом жилище. Аранда сидел в кожаном кресле, стек был прислонен к боковине. Удивительно, но комендант улыбнулся и предложил Берни сесть, затем взял со стола папку и стал ее просматривать.

— Я получил заключение доктора Лоренцо, — игриво проговорил Аранда. — Он написал, что ты асоциальный психопат. По его мнению, все образованные леваки страдают одинаковой формой врожденного антисоциального помешательства.

— Да, comandante?

— Сам я считаю, что это все чушь собачья. На войне твоя сторона боролась за свои интересы, а мы — за свои. Теперь мы владеем Испанией по праву победителей. — Он приподнял брови. — Что скажешь?

— Я согласен с вами, comandante.

— Хорошо. Тут мы не расходимся. — Аранда взял сигарету из серебряного портсигара и зажег ее. — Хочешь?

Берни замялся. Комендант махнул коробочкой в его сторону:

— Давай бери. Я приказываю.

Берни вытащил сигарету. Аранда поднес к ее кончику золотую зажигалку и откинулся на спинку кресла — кожаная обивка скрипнула.

— Ну что там с твоим желанием поменять барак?

— С тех пор как в прошлом месяце умер мой друг, мне тяжело там находиться.

— Я слышал, ты разошелся со своими друзьями-коммунистами. В особенности с Эстабло Кабо. Он сильный человек, я в некотором смысле им восхищаюсь. — Комендант улыбнулся. — Не делай такое удивленное лицо, Пайпер. У меня есть уши среди заключенных.

Берни молчал. Он знал, что в большинстве бараков есть стукачи. В своем они подозревали маленького баска, католика, который посещал все службы. Две недели назад он умер от воспаления легких.

— Это нелегко — сидеть в лагере да еще и рассориться с другими заключенными. Друзья-коммунисты бросили тебя, почему бы не отомстить им? — Аранда изогнул брови. — У тебя будет сколько угодно сигарет и другие поблажки. Я больше не стану посылать тебя в каменоломни. Там, наверху, наверное, холодно. По утрам я теперь леденею, как только выйду во двор. Если бы ты стал одним из моих людей среди заключенных… Я не прошу о многом, просто шепни мне иногда о том о сем. Не нарушает ли кто правил — такого рода вещи. Когда имеешь друзей во вражеском лагере, жизнь становится проще.

Берни закусил губу. Он догадывался: если откажется, у него будут проблемы, а потому ответил тихо и как можно более уважительным тоном:

— Ничего не получится, comandante. Эстабло и без того считает меня изменником. Он следит за мной.

Аранда обдумал его слова:

— Да. Я это вижу, но, может быть, твоя ссора с коммунистами станет хорошим поводом поискать других друзей. Так ты сможешь добывать информацию.

Берни замялся:

— Comandante, вы говорили о борьбе между нашими сторонами…

— Ты хочешь сказать, что не можешь изменить своим, — довершил его мысль Аранда.

Он по-прежнему улыбался, но глаза прищурил.

Берни молчал.

— Я предполагал, что ты так скажешь, Пайпер. Вы со своей идеологией сами себе вредите. — Он покачал головой. — Ладно, можешь идти, у меня больше нет времени.

Берни встал. Он удивился, что так легко вывернулся, но иногда Аранда выжидал и наносил удар позже. Сигарета догорела, Берни наклонился, чтобы затушить ее в пепельнице, ожидая, что комендант сейчас схватит свой стек и ударит его по лицу, однако тот не шелохнулся. Он сидел и цинично улыбался, наслаждаясь страхом полностью зависимого от него человека, потом вскинул руку в фашистском приветствии:

– ¡Arriba Espanã!

– ¡Grieve Espanã!

Берни вышел из комнаты и притворил дверь. Ноги у него тряслись.

Эстабло заболел. Чесотка мучила его хуже, чем прежде, но теперь к ней добавились еще и желудочные боли; понос не прекращался у него много дней. Он страшно исхудал, буквально таял на глазах, кожа да кости, и передвигаться ему приходилось, опираясь на палку. Однако чем слабее становилось его тело, тем жестче и авторитарнее становился он сам.

Пабло занял нары Винсенте, но ему было строго-настрого запрещено общаться с Берни. Когда тот вернулся после беседы с Арандой и плюхнулся на свою постель, Пабло отвернулся. Эстабло разговаривал с другими коммунистами в глубине барака, но тут явился из едва разгоняемого сальными свечами полумрака, стуча палкой по деревянному полу. Он остановился в ногах у Берни.

— Чего хотел от тебя Аранда? — просипел Эстабло.

Берни взглянул на его пожелтевшее чесоточное лицо:

— Мы говорили о моей просьбе сменить барак. Он сказал «нет».

— Он мягко обходится с тобой. — Эстабло посмотрел на него с подозрением. — Как со всеми стукачами.

Вожак коммунистов намеренно говорил громко и добился своего — несколько человек обернулись и посмотрели в их сторону.

— Он просил меня стучать, Эстабло. — Берни тоже повысил голос. — Сказал, что переведет, если я соглашусь. Ты догадывался, что он может это сделать, когда изолировал меня? Я ответил ему, что коммунисты этим не занимаются.

— Ты не коммунист! — взвизгнул Эстабло. — Поостерегись, Пайпер, мы следим за тобой.

И он захромал к своим нарам.

На следующий день Берни работал с группой заключенных на расчистке того места, где была пещера. Огромный заряд динамита, взорванный внутри, полностью ее разрушил. Осталась только гигантская груда колотого камня. Узникам велели рассортировать его по размерам, раскалывая слишком крупные глыбы. Вечером должен был приехать грузовик и забрать камень для монумента Франко, слухи о нем не утихали.

Пабло работал рядом с Берни. Вдруг он отложил кирку и поднял что-то с земли.

— Эй, посмотри-ка! — воскликнул он.

Берни обернулся, удивляясь, что подвигло Пабло нарушить запрет на общение. Бросив взгляд на ближайшего надзирателя, чтобы проверить, не засекут ли его, Берни нагнулся к тому месту, где стоял Пабло с плоским камнем в потрескавшихся руках. На его темно-красной поверхности была изображена черная голова мамонта, а двое тонких как палки человечков держали в руках нацеленные на зверя копья.

— Видишь, — прошептал Пабло, — что-то все-таки сохранилось.

Берни легонько провел пальцем по поверхности. На ощупь это был обыкновенный камень, краска прочно пристала к нему тысячи лет назад.

— Красота, — прошептал он.

Пабло кивнул и сунул камень в карман:

— Я спрячу его и когда-нибудь покажу людям, что здесь уничтожили.

— Будь осторожен, — шепнул Берни. — Начальство разозлится, если узнает.

Жизнь в заточении становилась терпимой благодаря вот таким маленьким победам над тюремщиками, но они могли дорого обойтись узникам, Берни это знал.

Зимой, по крайней мере, рабочие дни в каменоломне были короткими. Свисток раздавался в половине пятого, когда начинало темнеть. Стоял еще один холодный ясный день. Огромное красное солнце, не дававшее тепла, уходило за горизонт, подкрашивая розовым отдаленные горы. Груда каменных глыб была почти разобрана, в склоне холма остался провал с зубчатыми краями. Грузовик, присланный за камнем, покатил вниз, заключенные сдали инструмент и устало поплелись обратно в лагерь.

Сегодня Куэнки было не видно из-за плотного тумана. В последнее время почти каждое утро они могли созерцать город.

«Может, конвоиры останавливают колонну на отдых именно в этом месте намеренно, чтобы помучить узников, дав им краем глаза увидеть место, где течет вольная жизнь?» — размышлял Гарри.

Иногда он думал о висячих домах, прилепившихся к краю обрыва. Каково-то жить в одном из них, видя из окна ущелье? Не кружится ли голова от такого зрелища? Говорить ему было почти не с кем, а потому в последнее время Берни все глубже погружался в фантазии. Его сторонились даже и некоммунисты.

«Наверное, старый ящер убедил их, что я стукач», — думал Берни.

Во дворе заключенные устало выстроились на перекличку. Солнце почти ушло за горизонт, оно бросало последние красноватые лучи на лагерный плац, бараки и караульные вышки. Аранда взошел на помост и начал выкрикивать имена.

Когда половину заключенных пересчитали, в ряду перед Берни что-то вдруг ударилось о землю. Он увидел, что Пабло хлопнул себя рукой по штанам и посмотрел вниз. Камень протер изношенную ткань и вывалился. Один из охранников быстро подошел к Пабло. Аранда сурово взирал на происходящее с помоста:

— В чем дело?

Надзиратель поднял камень с земли, посмотрел на него, покосился на заключенного и зашагал к помосту. Они с Арандой склонили голову над находкой. Пабло следил за ними. Лицо у него побелело.

По кивку Аранды к нему подскочил охранник. Вместе с другим они вытащили беднягу из ряда, скрутили ему руки за спиной. Комендант поднял повыше камень и крикнул:

— Среди нас завелся коллекционер! Этот человек нашел фрагмент святотатственной картинки из каменоломни и принес с собой. Кто-нибудь еще притащил милый сувенирчик? — Он окинул взглядом притихшие ряды узников. — Нет? Что ж, вас всех сегодня обыщут, бараки тоже. — Аранда скорбно покачал головой. — Почему вы никак не научитесь делать то, что вам велят? Я преподам вам урок на примере этого человека. Ночь он проведет в одиночной камере. А завтра вы все снова его увидите.

Охранники уволокли Пабло.

— Это означает крест, — пробормотал кто-то.

Аранда возобновил перекличку, выкрикивая имена своим чистым резким голосом.

Вечером в бараке после обыска Эстабло подошел к постели Берни. По обе стороны от него встали еще четверо коммунистов. Их вожак сел на пустые нары Пабло и сцепил руки поверх своей палки. Под сухой кожей костистых рук проступали пульсирующие жилы.

— Мне сказали, ты сегодня на карьере говорил с Пабло. Ты донес охранникам, что он притащил с собой этот камень? А, парень?

Берни сел, посмотрел Эстабло в глаза:

— Ты знаешь, что я этого не делал. Все видели: камень выпал у него из кармана.

— О чем ты с ним говорил? Ему запрещено с тобой общаться.

— Он нашел этот камень и показал его мне. Я сказал, чтобы он был осторожен. Спроси его сам.

— Я думаю, ты на него донес.

— Камень выпал из кармана, — вмешался старый трамвайщик Мигель. — Брось, compadre, мы все видели.

Эстабло враждебно взглянул на Мигеля.

— Видишь, люди начинают понимать, каков ты есть, сукин сын, — рассмеялся Берни. — Хочешь нажиться на беде Пабло.

— Оставь его, Эстабло, — сказал Мигель, развернулся и ушел.

Остальные трое неохотно последовали за ним.

— Твое тело иссыхает, и сквозь него становится видно сердце, — улыбнулся Берни чешуйчатому.

Эстабло с трудом поднялся на ноги, опираясь на палку.

— Я покончу с тобой, cabrón[68], — прошипел он.

— Если раньше не помрешь, — бросил ему вслед Берни.

На следующее утро после переклички заключенным приказали оставаться на местах. Берни заметил, что Августин вернулся на службу. Вид у него был отрешенный, после Севильи в нем произошла перемена. Он на мгновение встретился взглядом с Берни и отвел глаза, — казалось, охранник присматривается к нему. Берни снова подумал, уж не приглянулась ли тому его задница и не потому ли он вступился за него в то утро на горе. «Лучшие времена» — так сказал Августин. Берни едва не рассмеялся во все горло.

Двое охранников приволокли Пабло из барака с одиночными камерами к кресту, который стоял позади столовой. Берни увидел, как Августин вздохнул, будто от усталости. Пабло стоял рядом с крестом, от дыхания караульных в воздухе клубился пар. Аранда прошагал к ним, похлопывая себя стеком по бедру. Отец Хайме и отец Эдуардо были с ним, кутались в свои тяжелые черные накидки. Они стояли рядом с Арандой на помосте во время переклички: первый — холодный и мрачный, второй — с поникшей головой. Все трое остановились перед Пабло. Аранда повернулся и обратился к заключенным:

— Ваш товарищ Пабло Хименес проведет день на кресте в наказание: он тайно пронес в лагерь то, что проносить не следовало. Однако сперва посмотрите вот на что.

Комендант достал из кармана раскрашенный камень и положил его на землю. Отец Хайме вышел вперед, вынул из-под накидки небольшой молоток, наклонился и ударил по фрагменту росписи — осколки разлетелись в стороны. Отец Хайме кивнул отцу Эдуардо, и тот их собрал. Старший священник спрятал молоток в карман и с удовлетворенным выражением на мрачном лице посмотрел на заключенных.

— Вот так воинствующая Церковь боролась с язычеством с самых ранних дней, — провозгласил он. — Ударами молота! Запомните это, если что-нибудь еще может удержаться в ваших тупых атеистических башках.

Он удалился, отец Эдуардо потопал следом за ним с обломками камня в руках.

Охранники веревками привязали руки Пабло к перекладине креста таким образом, чтобы земли касались только носки его ботинок, и отошли. Пабло на секунду обвис, затем приподнялся на носочках. Пытка на кресте основывалась на том, что человек не мог дышать, когда его руки растянуты в стороны над головой, если не приподнимется. Спустя несколько часов в таком положении каждое движение превращалось в страдание, но только так удавалось вдохнуть — мучительно двигаясь на кончиках пальцев вверх-вниз, вверх-вниз.

Аранда проверил, как привязали Пабло, и удовлетворенно кивнул. Потом мрачно улыбнулся заключенным, крикнул: «Разойдись!» — и промаршировал обратно в свой барак. Охранники собрали всех в рабочие отряды. Августин сопровождал группу, в которой был Берни, и, когда они проходили сквозь ворота, подступил к нему.

— Я хочу поговорить с тобой, — шепнул он. — Это важно. Выходи из барака после ужина, как будто идешь отлить. Я буду ждать тебя позади.

— Чего тебе надо? — жарко шепнул Берни.

Судя по встревоженному выражению лица охранника, он не трахнуть его хотел.

— Позже. Мне нужно кое-что тебе сказать. — Августин отошел.

Ближе к вечеру повалил густой снег, и надзиратели рано дали сигнал к окончанию работы. По пути в лагерь Августин оставался в другом конце колонны, избегая смотреть на Берни. Пабло все еще был привязан к кресту, снег кружился у его головы.

— Mierda! — выругался шедший рядом с Берни мужчина. — Он все еще висит.

Пабло был бледен и неподвижен, на мгновение Берни подумал, что он мертв, однако бедняга приподнялся, упершись носками в землю, сделал глубокий вдох и с громким стоном выпустил воздух. Охранники затворили ворота и ушли, оставив заключенных разбредаться по баракам. Берни и еще несколько человек направились к Пабло.

— Воды, — прохрипел тот. — Воды, прошу.

Заключенные стали подбирать с земли снег и подносить к его губам. Процесс шел медленно. Потом открылась дверь в барак Аранды — густой снегопад рассекло желтым лучом света. Узники напряглись, ожидая, что комендант выйдет и прикажет им разойтись, однако появился отец Эдуардо. Он увидел толпу вокруг креста, немного помялся и подошел. Люди расступились, давая ему дорогу.

— Я думал, это римляне распинали на крестах невинных, — громко произнес кто-то.

Отец Эдуардо замер на секунду, затем двинулся дальше и поднял голову к Пабло.

— Я поговорил с комендантом, — сказал он. — Тебя скоро снимут.

Единственным ответом Пабло был рокочущий вдох с мучительным подъемом на цыпочки. Священник закусил губу и отвернулся.

Берни заступил ему дорогу. Отец Эдуардо взглянул на него, моргая, его очки были припорошены тающими снежинками.

— Это вы называете cura[69] — когда христиане повторяют крестные страдания Христа?

Отец Эдуардо обогнул его и, опустив голову, медленно побрел прочь. Пока он с трудом пробивался сквозь кружащий снег, кто-то крикнул ему вслед:

– ¡Hijo de puta![70]

Берни подскочил от внезапного хлопка по спине, обернулся и увидел Мигеля.

— Молодец, Бернардо! — сказал тот. — Думаю, ты пристыдил этого ублюдка.

Однако, глядя в спину удалявшегося священника, Берни и сам устыдился. Он никогда не посмел бы так оскорбить отца Хайме, и никто из них не посмел бы. Для нападков он выбрал слабейшего из двоих, которого легко было обидеть. И в чем тут доблесть?

После ужина Берни вышел из барака, сказав, что ему приперло, а ведро уже полное. Заключенным это дозволялось, пока не погасили огни. Августин заставил его переживать, нужно было выяснить, чего он хочет. Пабло лежал на соседних нарах, накрытый одеялами, которые отдали ему другие заключенные, чтобы согреть; плечи у бедняги жутко болели. Берни добавил к общей куче свое одеяло. Лицо у Пабло было белое.

— Он молодой и сильный, если повезет, выживет, — шепнул Мигель.

Очевидно, старик решил пренебречь указаниями Эстабло и больше не собирался третировать Берни, — вероятно, его примеру последуют и остальные.

Снег идти перестал. Берни обошел освещенный луной барак и вступил в его длинную тень. В темноте он увидел красный огонек сигареты и подошел к Августину. Охранник затоптал окурок.

— Чего тебе надо? — прямо спросил Берни. — Что ты все косишься на меня?

Августин посмотрел ему в глаза:

— У меня есть брат в Мадриде, он был охранником, помнишь его? Высокий и худой, как я, Луис?

— Он ушел несколько месяцев назад, — нахмурился Берни. — При чем тут он?

— Он поехал в Мадрид искать работу. В Севилье ее нет. Там познакомился с английским журналистом, который знает одну твою приятельницу. — Августин помолчал, глядя на Берни, потом сказал: — Они планируют твой побег.

— Что? — Берни уставился на него. — Какая еще приятельница?

— Англичанка. Сеньора Форсайт.

Берни покачал головой:

— Кто? Я не знаю никакой сеньоры Форсайт. Учился в школе с одним Форсайтом, но мы не ладили.

— Тише, сеньор, ради Бога! — вскинул руку Августин. — Эта женщина вышла замуж за человека из вашей школы. Вы были знакомы с ней в Мадриде во время войны. Тогда ее звали Барбара Клэр.

Берни разинул рот:

— Барбара до сих пор в Испании? Она жена Сэнди Форсайта?

— Sí. Он бизнесмен, ведет дела в Мадриде. Он ничего не знает, она ему не говорит. Она нам платит. Сеньор, мой контракт на исходе, я не хочу подписывать новый. Я ненавижу это место. Холод и глухомань.

— Боже! — Берни уставился на Августина. — Давно вы это планируете?

— Много недель. Это было непросто. Сеньор, я наблюдал за вами с момента возвращения. Вам нужно быть осторожным, вы нажили себе врагов. Зима — тяжелое время в лагере, все мерзнут и сидят взаперти, в голову лезет всякое.

Берни провел рукой по клочковатой бороде:

— Барбара… О боже, Барбара!

У него вдруг закружилась голова, он прислонился к стене барака.

— Барбара, — мягко повторил он, глаза его увлажнились. Потом он набрал в грудь воздуха и шагнул к Августину, тот слегка попятился. — Это правда? Это сущая правда?

— Да.

— Она вышла за Форсайта? — Он рассмеялся, не в силах в это поверить. — Он знает о побеге?

— Нет, только она.

— Как все будет? — спросил Берни, набрав в грудь побольше воздуха. — Какой план?

— Я вам расскажу. — Августин склонился к нему.

Глава 36

С самого начала декабря в Мадриде стоял жгучий холод. Шестого числа Гарри проснулся и обнаружил, что весь город укрыт толстым слоем снега. Странно было видеть его здесь. Он кое-как замаскировал отвратительные шрамы времен войны, однако по пути в посольство, глядя на красные лица исхудавших прохожих, Гарри размышлял, как перенесет испытание полуголодное население, если снежная пора затянется.

Снегу навалило столько, что трамваи встали. Гарри шел по непривычно тихим улицам, все обычные звуки казались приглушенными под серым, как сланец, небом, обещавшим новые осадки. Переходя проспект Кастельяна, он увидел застрявший посреди дороги газоген, который изрыгал клубы густого дыма, пока водитель отчаянно пытался привести машину в движение. Мимо медленно брел пожилой мужчина, он вел в поводу осла, груженного жестяными банками с оливковым маслом. Стоптанные дырявые ботинки старика промокли.

— Hace mal tiempo[71], — сказал ему Гарри.

— Sí, muy mal[72].

Гарри должен был встретиться с Хиллгартом в десять. Он не особенно радовался этой перспективе, а теперь еще и опаздывал. В течение двух недель с того обеда, который был прерван звонком Софии, Гарри продолжал слежку за Сэнди: дважды встречался с ним в кафе и еще раз обедал у него дома, но ничего больше не узнал. Сэнди не упоминал о золотом прииске, а когда Гарри спросил, как там идут дела, ответил: «Сложно» — и сменил тему. Он вообще выглядел озабоченным, ему с трудом удавалось его обычное напускное радушие. Во время последней встречи в кафе Сэнди интересовался состоянием дел в Англии: развит ли там черный рынок и сколько зарабатывают спекулянты. Гарри спросил, не подумывает ли он о возвращении домой, однако в ответ Сэнди лишь пожал плечами. Гарри хотел, чтобы все это закончилось, он устал лгать. Его не покидала мысль, что Гомеса, вероятно, убили.

Барбара тоже выглядела озабоченной и держалась с ним отстраненно, однако, провожая его до дверей после предыдущего визита, поинтересовалась, как дела у Софии. София говорила, что с удовольствием встретилась бы с Барбарой еще раз, и Гарри предложил как-нибудь сходить на ланч втроем. Барбара сперва как будто заколебалась, но потом кивнула.

Шпионы не обрадовались появлению Софии. Толхерст расспрашивал Гарри о ее звонке в посольство. Гарри предположил, что Толхерсту автоматически сообщают обо всех поступающих ему звонках.

— Ты должен был сообщить нам, что нашел себе испанскую красотку, — сказал он. — Как вы познакомились?

Гарри рассказал историю о спасении брата Софии от собак, утаив род занятий Энрике.

— Она может быть шпионкой, — предположил Толхерст. — Здесь излишняя осторожность с женщинами не повредит. Ты говоришь, за тобой больше не следят. И все же если вы познакомились случайно…

— Совершенно случайно. И София ненавидит режим.

— Да, Карабанчель был районом красных. Но они нам не друзья. Будь осторожен, Гарри, это все, что я хочу сказать.

— Я сообщил ей, что тружусь переводчиком. Она не спрашивает о моей работе.

— Она хорошенькая? Уже уложил ее в постель?

— О, черт бы тебя подрал, Толли! Она не из ваших потаскух! — с внезапной горячностью проговорил Гарри.

На лице Толхерста появилось обиженное выражение. Он откинул со лба волосы, поправил галстук и, приподняв брови, сказал:

— Полегче, старина. Не слишком увлекайся.

Подходы к посольству расчистили от снега. Ветра не было, и британский флаг безжизненно висел на шесте. Гарри прошел мимо двоих гвардейцев, кутавшихся в накидки. Встреча снова проходила в кабинете Толхерста. Хиллгарт уже пришел; сегодня он был в морской форме, сидел за столом и курил. Толхерст стоя просматривал какие-то документы. С портрета на стене смотрело вниз тонкое серьезное лицо короля.

— Доброе утро, Гарри, — сказал Толхерст.

— Доброе утро. Простите, я опоздал, трамваи не ходят из-за снега.

— Ничего, — произнес Хиллгарт. — Я хотел бы обсудить ситуацию с Форсайтом. В ваших отчетах о последних встречах говорится, что он больше не упоминает про золотой прииск, но выглядит озабоченным.

— Да, сэр, это так.

Хиллгарт побарабанил пальцами по столу:

— Мы не можем получить от Маэстре никакой информации о прииске. Нам известно, что генерал ныне состоит в надзорном комитете, но он ничего не говорит. Что бы мы ему ни предлагали. — Хиллгарт вскинул брови и посмотрел на Гарри. — Об этом Гомесе тоже до сих пор ни слуху ни духу. В чем Маэстре винит нас. Особенно вас, Гарри. — Хиллгарт несколькими поспешными короткими затяжками раскурил новую сигарету. — Вы бы лучше держались от него подальше.

— Пару недель назад я случайно столкнулся с ним на Растро. Он был не слишком любезен.

— Могу себе представить. — Хиллгарт немного подумал. — Скажите, по-вашему, Форсайт может быть активным участником какой-нибудь грязной игры?

— Думаю, может, — медленно проговорил Гарри. — Если почует угрозу своим интересам.

Хиллгарт кивнул:

— Нам нужны сведения об этом прииске: какими запасами золота располагает режим. Единственным, кто может нам их предоставить, остается Форсайт. — Хиллгарт задумчиво посмотрел на Гарри. — Я хочу дать вам шанс искупить свою вину. Мы обдумываем вербовку Форсайта. Раз уж Маэстре не подкупить. Объясните ему, Толли.

Толхерст с глуповатой серьезностью взглянул на Гарри:

— Это секретная информация. Помните, вы спрашивали про рыцарей Святого Георгия? — (Гарри кивнул.) — Наше правительство выделяет крупные суммы на подкуп людей здесь, в Испании. Высокопоставленных монархистов на службе у режима и вообще всех, кто имеет голос в правительстве и может подать его против вступления Испании в войну.

— У большинства посольств есть взяточные фонды, — подключился Хиллгарт. — Но это мерится по другой шкале. Маэстре делится с нами информацией не только из нелюбви к фашистам. Он и еще некоторые важные персоны. Если Форсайт примкнет к нам, мы откроем для него эти фонды. И гарантируем дипломатическую защиту, если понадобится. Мне кажется, это единственный способ узнать о золоте. Акции его компании быстро падают в цене. Полагаю, Маэстре и надзорный комитет давят на Форсайта. Они намерены лишить Фалангу контроля над золотыми запасами.

— Это похоже на правду, сэр.

— Лондон хочет знать, есть ли золото и сколько его. Сэма прижимают, а он пока даже не может организовать встречу с Франко. Тот изо всех сил демонстрирует пренебрежение к нам, чтобы угодить немцам. Сведения, собранные мной о Форсайте, наводят на мысль, что он охотно вспрыгнет на наш корабль, если его проект стоит под угрозой. — Капитан подался вперед. — Что вы думаете, Гарри?

Тот немного поразмыслил:

— Если у него проблемы, полагаю, он согласится.

Теперь Гарри относился к Сэнди с презрением, однако обнаружил, что с облегчением встречает идею Хиллгарта бросить тому спасательный трос.

— Если Форсайту понадобится путь к отступлению, он будет счастлив и меньшей сумме, — добавил Толхерст. — Мы не хотим перегружать бюджет.

— Хотя я не знаю, насколько можно доверять Сэнди. — Гарри серьезно взглянул на Хиллгарта. — Он всегда ведет свою игру.

— О, это я вижу, — улыбнулся Хиллгарт. — Вообще, думаю, из Форсайта получился бы очень неплохой разведчик. Он из тех, кому нравятся тайны, кто любит пощекотать себе нервы. Я ведь не ошибаюсь?

— Я бы сказал, пока опасность не подступает слишком близко. Думаю, сейчас он напуган, — добавил Гарри, глядя в глаза Хиллгарту. — Вы можете связаться с человеком, который замешан в убийстве.

Капитан склонил голову набок:

— Он не первый, нам не приходится выбирать.

На мгновение повисла тишина. Ее нарушил Толхерст:

— У Форсайта есть политические взгляды?

— Думаю, он поддержит любую систему, которая даст ему свободно делать деньги. Поэтому он симпатизирует Франко. И разумеется, ненавидит коммунистов. — Гарри помолчал. — Но верности Британии в нем тоже нет, нисколько.

— Его отец — епископ? — уточнил Хиллгарт. — Сыновья духовных лиц часто сбиваются с пути.

— Сэнди считает, что Церковь и все традиции нужны лишь для того, чтобы душить таких людей, как он.

— Отчасти это так. — Хиллгарт кивнул и сложил руки домиком перед собой. — Ладно, вот как мы поступим. Вы снова встретитесь с Форсайтом и скажете, что у одного человека из посольства есть к нему предложение. Не выдавайте слишком много информации, только убедите его прийти. Можете сказать, что у вас имеются контакты с разведкой, если посчитаете нужным. Справитесь с задачей — старые ошибки будут забыты, и вы отправитесь домой, воткнув перо в шляпу.

— Я сделаю что смогу, — кивнул Гарри. — Сегодня я иду на ланч с Барбарой, попытаюсь что-нибудь организовать.

«Слава богу, это их последнее задание!» — подумал он.

— Хорошо. Как жена Форсайта?

— Не уверен, что они счастливы вместе.

— Она по-прежнему ничего не знает о его делах?

— Да. Я совершенно убежден, что он не посвящает ее в них.

— Мы беспокоились, вдруг у вас назревает привязанность, но вы попались на крючок к этой молочнице, — сказал Хиллгарт, после чего неожиданно подмигнул Гарри, чему тот вовсе не обрадовался.

Днем по пути к центру города Гарри размышлял о состоявшемся в посольстве разговоре. Небрежно брошенные Хиллгартом слова о Гомесе и вероятный поступок Сэнди — от всего этого у Гарри стыла кровь. Они хоть понимают, что значит для нормального человека выполнять эту работу? Небольшие группы мужчин с метлами и лопатами сгребали и мели снег на улицах. Гарри поискал среди них Энрике, но тщетно.

Барбара предложила встретиться в кафе «Хихон». Гарри этот выбор показался странным; он знал, что она ходила туда с Берни во время Гражданской войны. О нем она не упоминала.

«Бедняга Берни, — подумал Гарри, — по крайней мере, ему не пришлось увидеть, во что превратилась Испания».

Бар был полон богатых мадридцев, которые пили кофе и жаловались на снег. В воздухе стоял влажный маслянистый запах. Гарри взял кофе с молоком и отнес его на столик в пустом углу. Он понял, что пришел очень рано.

Было время поразмыслить. Сэнди и шпионы стóят друг друга. Что ж, он сведет их и отправится домой. Но к чему он вернется? Опять в Кембридж? Один? Гарри посмотрел на свое лицо в зеркале. С момента приезда в Испанию он похудел, и это ему шло. Сможет ли он увезти с собой Софию? Есть ли способ? Придется и Пако взять, она ведь его не оставит. Переправить их обоих в Англию? А если ничего не выйдет? Голос разума в голове тоже не молчал. «Ты спятил, — твердил он, — вы знакомы всего шесть недель».

Бармен положил на блюдечко сдачу — новую монету в пять песет с головой Франко. Гарри снова подумал о Хиллгарте, который с такой легкостью рассуждал о привлечении на свою сторону вероятного убийцы и о подкупе монархистов. Хор утверждал, будто обливался кровавым потом, пытаясь убедить их, что они говорят на одном языке.

«И золотой дождь на них проливал», — подумал Гарри.

Люди вроде Маэстре, которые трубят на каждом углу об испанской чести, традициях, на страже которых они-де стоят, одновременно с этим берут взятки от потенциальных врагов своей страны. Британский интерес к Испании тоже был только стратегическим: даже если британцы выиграют войну, Испания, вероятно, останется за Франко и о ней снова забудут.

Гарри согнулся над своей чашкой. Может, будет лучше, если Гитлер вторгнется в Испанию? Даже Сэнди говорил, что режим едва держится; вероятно, народ поднимется против немцев, как поднимался против Наполеона. Но тогда Гибралтар будет потерян, и Британия еще больше ослабнет. Гарри вспомнил плакат, который видел в первый день по приезде: немецкий и испанский солдаты приветствуют друг друга на границе. Фюрер и каудильо — друзья навеки, победители в Европе. Ужасная мысль. Он посмотрел на свое угрюмое лицо в зеркале. Да, он сделает этот последний шаг — попытается завербовать Сэнди.

На плечо Гарри вдруг легла чья-то рука, и он вздрогнул. Рядом стояла София, одетая в свое старое черное пальто. Лицо ее раскраснелось — от радости встречи с ним, понял Гарри, и на сердце у него потеплело. Она улыбнулась:

— О чем ты думал?

— Ни о чем. — Гарри взглянул на часы и удивился, что уже почти час дня. — Она опаздывает. Позволь, я возьму тебе кофе.

София на секунду замялась:

— Давай.

Они препирались о том, что Гарри платит за все и покупает ей подарки.

— У меня есть деньги. Может быть, я их не заслуживаю, но они у меня есть. Почему я не могу потратить часть на тебя?

— Люди будут называть меня содержанкой, — покраснев, ответила София.

Гарри понял: София не настолько свободна, говоря ее словами, от «буржуазных предрассудков», как ей нравилось думать.

— Ты знаешь правду, и только это имеет значение.

Однако София не брала денег на содержание семьи, говорила, что они справятся сами. Гарри хотел делать для Софии больше, и в то же время ее гордость импонировала ему. Он принес Софии кофе.

— Как Пако?

— Совсем притих. Сегодня с ним Энрике. У него выходной.

Со смерти Элены мальчика приходилось оставлять дома одного, и он сидел так почти каждый день, потому что София и Энрике работали. Выходить на улицу он соглашался только с кем-нибудь из взрослых.

— Ему понравились карандаши, которые ты принес. И он спрашивает, когда снова придет женщина с рыжими волосами. Она произвела на него впечатление. Он называет ее «добрая тетя».

— Мы спросим, не хочет ли она навестить мальчика.

— Было бы хорошо. — София нахмурилась. — Боюсь, Пако пустит в дом сеньору Аливу. Она приходит и стучит в дверь. Я велела ему не отвечать. Стук его пугает, напоминает тот день, когда арестовали родителей. Но я опасаюсь, что когда-нибудь Пако откроет и она заберет его.

— Не откроет, если боится ее.

— Нельзя все время оставлять его дома одного.

— Да, — согласился Гарри.

— Я не хочу потерять Пако. — София вздохнула. — Ты считаешь, это глупо — так себя отягощать? Я знаю, Энрике иногда это приходит в голову, но он тоже полюбил Пако.

«Она потеряла мать, — подумал Гарри, — теперь боится потерять мальчика, и если меня отправят домой, это станет для нее еще одной утратой».

Он нахмурился.

— Что с тобой, Гарри?

— Ничего.

Он поднял взгляд и увидел Барбару. Ее платок и очки были припорошены снежинками. Гарри махнул ей рукой.

— Простите, я опоздала. На улице снова снег.

— Никогда ничего подобного не видела, — сказала София. — Летом засуха, а теперь вот это.

Гарри встал и помог Барбаре снять пальто.

— Возьмем обеденное меню?

— Нет, послушайте. — Барбара вскинула руку. — Мне очень жаль, но я не могу остаться. В два часа у меня встреча на другом конце города, а трамваи стоят. Придется идти пешком. Просто возьмите мне кофе, пожалуйста.

— Хорошо, — кивнул Гарри.

Гарри пристально посмотрел на Барбару и заметил в ее манере некую внутреннюю решимость. Он пошел за кофе, а когда вернулся к столику, София и Барбара оживленно беседовали.

— Барбара говорит, Пако нужно показать врачу, — обратилась к нему София.

— Вероятно, врач подскажет, как ему помочь. Я могу заплатить… — Гарри прикусил губу, а София сдвинула брови: не стоило ему говорить про деньги при Барбаре.

— Это было бы нелишним, — сказала та. — Но я понимаю, что найти врача трудно.

— Вы уже начали работать в госпитале? — спросил ее Гарри, меняя тему.

— Да. Там, по крайней мере, лучше, чем в приюте. Но какие ужасные ранения! Все то, что пытался предотвратить Красный Крест. — Барбара вздохнула. — Ну ладно, теперь уже поздно предаваться таким мыслям.

Она взглянула на Гарри и добавила:

— Может быть, я все-таки поеду домой на Рождество.

— В Англию?

— Да, помните, Сэнди предложил, и потом я подумала, почему бы нет? Хоть увижу, как там все на самом деле.

— А вас пустят обратно в Испанию? — спросила София. — Наверное, да, раз ваш муж здесь работает.

Барбара замялась:

— Надеюсь, что так.

«Только Сэнди ей не муж», — подумал Гарри, и ему вдруг пришла в голову неожиданная мысль:

— В обратной ситуации ведь то же самое? Я имею в виду, если у англичанина, скажем, есть невеста в Испании, могут возникнуть проблемы с тем, чтобы забрать ее в Англию. Но если они женаты, то пустят обоих.

— Да, — сказала Барбара. — По крайней мере, так было до войны. Помню эти правила по работе в Красном Кресте. Мы переправляли беженцев из страны в страну. — На мгновение она как будто унеслась мыслями далеко. — Меньше пяти лет назад. Кажется, целая жизнь прошла с тех пор.

— Все еще есть риск, что Франко объявит войну, — понизив голос, сказала София.

Барбара сняла запотевшие очки и протерла их носовым платком. Так ее лицо было более симпатичным, но и более уязвимым. Она осторожно помешала ложечкой кофе, потом подняла глаза на Гарри и Софию.

— Вероятно, я не вернусь, — ровным голосом проговорила Барбара. — Не думаю, что нам с Сэнди стоит сохранять отношения.

— Мне очень жаль, — сказал Гарри. — Я видел, что между вами что-то неладно.

Барбара затянулась сигаретой:

— Я многим ему обязана. Он помог мне собраться после… после Берни. Но я не думаю, что мне и сейчас нравится та форма, которую он придал мне. — Она неловко рассмеялась. — Простите, что-то я разболталась. Просто мне совсем не с кем поговорить, понимаете? Это что-нибудь объясняет?

— Порой приходит время, когда нужно смотреть на вещи прямо, снимать шоры с глаз. — Гарри покачал головой и поглядел на Софию. — Испания мне в этом помогла. Показала, что мир куда сложнее, чем я думал.

Барбара пристально взглянула на него и согласилась:

— Он действительно сложен.

Несколько мгновений все молчали.

— А вы сказали ему, что не вернетесь? — спросила София.

— Нет. В любом случае ему теперь все равно. Мне нужно будет… разобраться кое с какими делами, а потом я уеду на Рождество. Надеюсь.

— Мне кажется, у Сэнди проблемы с бизнесом, — рискнул заикнуться Гарри.

— Вам что-то известно? — заинтересовалась Барбара.

Гарри замялся:

— Он собирался привлечь меня… в одну из своих компаний. Но ничего не вышло.

— В какую компанию?

— Толком не знаю. Мне почти ничего не известно.

— Простите, если это выглядит предательством, — сказала Барбара, — но я наблюдала, как вы общаетесь с Сэнди. Вам ведь он на самом деле не нравится. Вы поддерживаете с ним отношения только из-за старой школьной дружбы?

— Ну… что-то в этом роде.

— Странно, что ему нужно ваше одобрение. — Она обратилась к Софии: — Связь между мужчинами, учившимися вместе в английской частной школе… такого в Испании нет.

Она слегка истерично засмеялась. София смутилась, Гарри подумал, что Барбара на грани срыва.

— Вы ведь никому об этом не скажете? — Барбара закусила губу. — Извините меня.

— Конечно.

— Пако все время о вас спрашивает, — улыбнулась София. — Может, вы как-нибудь зайдете, повидаетесь с ним до отъезда в Англию?

— С удовольствием. — Губы Барбары тоже тронула улыбка. — Спасибо. Может, мы сводим его куда-нибудь. Развлечемся.

Гарри набрал в грудь воздуха и спросил:

— Мне нужно поговорить с Сэнди кое о чем. В связи с этой сделкой. Вы не знаете, он сегодня у себя в конторе?

— Наверное. — Барбара взглянула на часы. — О боже, мне пора идти! Простите, я не дала вам поесть, плакалась тут. Простите.

— Все в порядке, — заверил Гарри. — Послушайте, позвоните мне, и мы наметим встречу с Пако.

— Хорошо. Приятно было увидеть вас обоих.

Барбара наклонилась через стол и поцеловала Софию в щеку, как принято в Испании, потом встала и направилась к двери, остановившись, чтобы повязать на голову платок. Гарри смотрел ей вслед, а думал о браке. Отважится ли он на этот прыжок? И примет ли его София? Подробности он узнает в посольстве, но сперва ему нужно завербовать Сэнди — подарить Хиллгарту перо на шляпу.

Барбара открыла дверь, махнула им рукой и растворилась в вихре снежинок.

Глава 37

Уходя, Барбара мысленно ругала себя. С чего это она так разоткровенничалась? Увидела, как они сидят вместе, такие домашние, уютные, спокойные.

Некоторое время после подслушанного телефонного разговора она боялась, что Гарри как-то причастен к ужасным вещам, в которых замешан Сэнди. Однако, наблюдая за ним позже, поняла, что это невозможно; его использовали как пешку в какой-то мутной игре. Слава богу, сделка расстроилась, какой бы она ни была. Каждый раз, видя Гарри, Барбара испытывала чувство вины, так как он по-прежнему думал, что Берни мертв.

Встречалась она в тот день с Луисом и надеялась обсудить реальный план побега Берни, так как Августин, это Барбара знала, вернулся из отпуска. Она предложила Гарри с Софией пообедать в кафе «Хихон», потому что теперь, когда возможность увидеться с Берни была так близка, ей хотелось снова посетить все те места, где они бывали вдвоем, — места, которых она так долго избегала.

«Три года в лагере, — думала Барбара. — Какой он теперь? Как на меня отреагирует?»

Она наказала себе ни на что не рассчитывать, они оба наверняка изменились до неузнаваемости. Единственная ее надежда — вызволить его.

Снег так и валил густыми хлопьями, покрывал машины и пальто людей, которые шли сквозь метель и напоминали белых призраков. Он таял у Барбары на голове, отчего платок стал совсем мокрым (лучше бы она надела шляпу), несомый ветром, залеплял стекла очков, и ей то и дело приходилось протирать их рукой в перчатке.

Она прошла мимо правительственного здания, у входа дежурили двое гвардейцев в тяжелых накидках и заснеженных двурогих шапках; они напоминали мрачных снеговиков. Впервые при виде стражей порядка Барбаре стало смешно.

В последнее время она часто бывала близка к истерике, с каждым днем ей становилось труднее держать свои переживания внутри. Но осталось, вероятно, совсем недолго, и она сможет уехать. С тех пор как две недели назад Барбара услышала телефонный разговор Сэнди, она пыталась проанализировать его слова. «Эти старые марокканские трудяги — крепкие ребята. Он до сих пор твердит, что Гомес — его настоящая фамилия?» Барбара придумала с десяток разных объяснений, но всегда возвращалась к одному: кого-то пытали. Ей стала приходить в голову мысль: «Если Сэнди узнает, чем я занимаюсь, мне тоже грозит беда».

Когда в тот вечер после телефонного разговора Сэнди спустился из своего кабинета, Барбара отдала ему мешочек, принесенный старым евреем, но он, казалось, совсем не заинтересовался — положил его на пол у своего кресла, сел и уставился в огонь, не обращая на нее внимания. Таким встревоженным она еще Сэнди не видела: на его черных усиках блестел пот. С того вечера он стал все глубже уходить в себя. Почти не замечал Барбару, она и не возражала. Только бы дождаться момента, когда они вытащат Берни из лагеря и сбегут в Англию. Вероятно, Сэнди даже никогда не узнает, что она сделала.

Два дня назад Сэнди вернулся домой поздно. Он много пил, но никогда не бывал пьяным, замечательно умел контролировать себя, однако в тот вечер, войдя в гостиную, слегка пошатывался и оглядывал комнату мутным взглядом, будто видел ее впервые.

— На что уставилась? — грубо спросил он Барбару.

Сердце у нее застучало.

— Ни на что, дорогой. С тобой все в порядке?

Она по-прежнему играла роль миротворицы, как обычно, проявляла уступчивость. Барбара отложила вязание — в последнее время почти все вечера она проводила со спицами в руках, монотонные движения успокаивали ее.

— Ты как старуха — все время с этим чертовым вязанием, — пробурчал Сэнди. — Где Пилар?

— У нее сегодня свободный вечер, ты забыл?

Вероятно, он хотел пойти к ней; вот повезло бы Пилар, пьяный хозяин облапал бы ее.

— О да, точно.

Он похотливо улыбнулся, подошел к шкафчику с напитками и налил себе виски. Потом сел напротив Барбары и сделал большой глоток.

— Опять этот чертов холод, — заметил Сэнди.

— Морозом побило много растений в саду.

— Растений! — передразнил он. — Растений! У меня был ужаснейший из дней. Я ждал больших свершений, а все вылетело в трубу. Конец. — Сэнди взглянул на Барбару и улыбнулся своей прежней широкой улыбкой. — Мечтаешь быть бедной, Барбара?

— Все ведь не так плохо?

— Не так плохо? Бедняжка Барбара. — Он засмеялся. — Бедняжка Барбара — вот как я думал о тебе, когда мы познакомились.

Улыбка задрожала на ее губах. Если бы только он заснул. Пусть бы упал в огонь.

Сэнди снова посмотрел на нее, на этот раз лицо его было серьезным.

— Мы не будем бедны, — сказал он. — Я не допущу этого. Понимаешь?

— Хорошо, Сэнди.

— Я выправлюсь, как всегда. Мы останемся в этом доме. Ты, я и Пилар. — В глазах его блеснул огонек. — Пойдем в постель. Пойдем. Я покажу тебе, из чего я сделан.

Барбара глубоко вдохнула. Она не забыла о своем плане ставить ему в упрек отношения с Пилар, чтобы не подпускать к себе, но была слишком напугана.

— Сэнди, ты много выпил.

— Это меня не остановит. Пойдем.

Он встал, нагнулся к ней и запечатлел влажный, отдающий алкоголем поцелуй на ее губах. Барбара подавила инстинктивный позыв отшатнуться и позволила ему поднять себя, обхватить рукой, отвести наверх. Когда они вошли в спальню, Барбара надеялась, что Сэнди рухнет на постель, но теперь он, казалось, лучше контролировал себя. Он начал раздеваться, она сняла платье, ощущая тошноту. Рубашка отлетела в сторону, обнажив плотное, мускулистое тело, которое прежде возбуждало ее, а теперь наводило на мысли о каком-то сильном злом животном. Кое-как ей удалось не выказать отвращения, когда он овладел ею, издавая странное хрюканье, в котором слышалось отчаяние. Потом он скатился с нее и через минуту захрапел. Барбара удивлялась, как вынесла все это, не закричав, не скинув его с себя. Наверное, из страха. Страх может сломить тебя, но может дать силу и контроль. Она на цыпочках прошла в ванную, закрыла дверь, и там ее вывернуло наизнанку.

Маленькое кафе было полно людей, зашедших, чтобы укрыться от снегопада. Они заняли все сидячие места, толпились у бара. В воздухе стоял влажный мускусный запах. Пожилая хозяйка металась с чашками между баком с кофе и стойкой. Окна запотели, даже на портрете Франко собрался тонкий слой конденсата. Очки Барбары тоже моментально покрылись мельчайшими капельками. Она протерла их рукавом пальто и огляделась в поисках Луиса. Их обычный столик был занят, но она заметила Луиса в дальнем конце зала: он втиснулся за столик на двоих, повесил пальто на спинку соседнего стула и сидел, опустив взгляд в чашку с кофе, явно усталый. Пока Барбара пробиралась к нему сквозь толпу, он поднял глаза и улыбнулся. Она села, сняла с головы намокший платок и провела рукой по влажным волосам.

— Этот снег ужасен, — сказала Барбара.

Луис наклонился к ней:

— Вы не возражаете, если я не пойду за кофе? Там такая давка у бара.

— Может, переберемся в другое место? Где потише.

— Сегодня везде так будет. — В его манере проступала непривычная резкость.

— Что случилось? — в тревоге спросила Барбара.

— Ничего. Просто эти люди действуют мне на нервы. — Луис понизил голос. — Все готово. Вы принесли деньги?

— Да. Семьсот песет, сразу как скажете мне где и когда. Остальное после освобождения.

Луис кивнул с явным облегчением. Барбара достала сигареты и предложила ему.

— Спасибо. А теперь прошу вас, слушайте внимательно. — Он склонился к ней и хрипло зашептал: — Я только что вернулся из Куэнки. Вчера виделся с Августином. Он рассказал вашему другу о побеге. Сообщил ему, что это вы его готовите.

— Как он отреагировал? — нетерпеливо спросила Барбара. — Что он сказал?

— Он был рад, сеньора, — с серьезным видом кивнул Луис. — Очень рад!

— Он знает, что я… — Барбара замялась, — с другим человеком?

— Августин не сказал.

Она закусила губу, затем спросила:

— Так каков же план?

— Побег состоится четырнадцатого декабря. В субботу.

«Восемь дней, — подумала Барбара, — еще восемь дней».

— А нельзя поскорее?

— Это хороший день. Начнутся рождественские торжества, в лагере обстановка разрядится, как и в городе. Августин не хочет, чтобы побег произошел сразу после его возвращения, и я согласен: это может навлечь подозрения. Если повезет, снег к тому времени сойдет. Бегущий человек очень хорошо виден на снегу.

— Наверняка сойдет. Снег редко ложится надолго в начале зимы.

— Будем надеяться.

— Все будет так, как вы говорили? Побег с места работы?

— Да. Сеньор Пайпер притворится, что у него понос. Августин пойдет с ним в кусты, где тот хорошенько ударит его по голове, чтобы осталась ссадина, возьмет у Августина ключи и снимет кандалы. Потом побежит вниз, в сторону Куэнки. Спрячется в кустах между холмами и будет сидеть там до темноты, затем пойдет в город.

— Его будут искать в Куэнке? Не догадаются, что он пошел туда?

— Будут. На самом деле это единственное место, куда можно пойти. Во всех других направлениях — дикие горы. Так что да, его станут искать в городе. — Луис улыбнулся. — Но там есть место, где он спрячется.

— Где?

— У дороги вдоль ущелья густые заросли, рядом с мостом, на другой стороне от города. Он будет сидеть там, пока вы не придете со сменной одеждой.

— Хорошо, — сказала Барбара с тяжелым вздохом.

— Вы должны отправиться в Куэнку четырнадцатого и быть на месте к трем часам дня. Важно, чтобы вы приехали до темноты: одинокая женщина в городе может вызвать вопросы. За городом есть пустырь, где вы оставите машину. — Луис серьезно посмотрел на Барбару. — Августин исходил каждую улицу в Куэнке и все вокруг, чтобы тщательно проверить.

— Значит, я буду ждать в городе до темноты?

— Нет, — покачал головой Луис. — Мы подготовили для вас место ожидания, скажете, что приехали в Куэнку посетить его, если кто-нибудь спросит. Собор. Туда вы потом отведете своего друга. Когда он переоденется в кустах, перейдете мост — пара туристов-англичан, которые приехали осмотреть собор. Там он сможет побриться — у него ведь борода — и привести себя в порядок.

— А если в соборе кто-нибудь встретится?

— В зимнюю субботу там не будет посетителей, — покачал головой Луис. — Но кое-кто вам поможет.

— Августин? Он будет там?

— Нет. — Луис криво усмехнулся. — Хотя иногда он бывает на службах в Куэнке по воскресеньям. Под этим предлогом он ходит в город, в лагере считают, что он ударился в религию. Там есть сторож, нанятый церковью следить за порядком. Он предложил свою помощь.

— Церковный сторож? — резко спросила Барбара. — С чего он станет помогать?

— За деньги, сеньора. — На лице Луиса вспыхнуло гневливое нетерпение. — У него старая больная жена, а денег заплатить за врача нет, так что он помогает вам по той же причине, что и мы. Он хочет получить триста песет.

Барбара втянула в себя воздух.

— Хорошо, — выдохнула она.

— Значит, вы отправляетесь в Куэнку четырнадцатого, приезжаете к трем, оставляете машину там, где я вам скажу, и идете в собор. Старик Франсиско будет ждать вас. Вы остаетесь там до темноты, а потом отправляетесь к висячим домам. Знаете, где они?

— Да. Я изучила карту и путеводитель. Думаю, найду дорогу с завязанными глазами.

— Хорошо. Привезите одежду для своего друга — костюм, если сможете достать.

— Ладно. Возьму размер побольше. Берни высокий и довольно крепкого сложения.

— После трех лет в лагере — нет, — покачал головой Луис. — Костюм на худого мужчину подойдет. И бритвенные принадлежности.

— А как насчет шляпы? С широкими полями, чтобы скрыть лицо и светлые волосы.

— Да. Это будет кстати.

— Я смогу достать одежду, — сказала Барбара. — Притворюсь, что покупаю подарки к Рождеству. А вот с машиной могут возникнуть проблемы, если мой… мой муж возьмет ее себе.

— Вы как-то должны решить эту проблему, сеньора, — нахмурился Луис.

— Да-да, я решу. Как-нибудь. Что мне делать, когда я доберусь до висячих домов?

— У подножия Тьерра-Муэрта есть ущелье с рекой. Оно очень глубокое, по нему не спуститься. На другой стороне — Старый город, от него начинается дорога в Мадрид. Через ущелье ведет большой железный пешеходный мост. Со стороны города находятся висячие дома, а с другой — дорога. Если немного пройти по ней, уткнетесь в заросли деревьев, где будет прятаться ваш друг.

— А если на мосту выставят охрану, когда узнают о побеге заключенного?

— Это возможно. Из лагеря позвонят в город. Если это произойдет, ждите в соборе. Сеньор Пайпер перейдет ущелье в другом месте и доберется туда. Потом возвращайтесь к своей машине, притворитесь, что вы супруги-англичане, приехавшие на день в Куэнку. И помните, что искать будут заключенного, а не чисто выбритого мужчину в костюме. Если повезет, на дороге не выставят посты, никто не будет ждать, что он поедет на машине. — Луис посмотрел на Барбару своими суровыми оливковыми глазами и сказал: — Богатство будет вашим лучшим прикрытием, сеньора.

— Сколько от Куэнки до лагеря? Восемь километров?

— Да.

— А он сможет пройти такое расстояние? — с дрожью в голосе спросила Барбара.

— Ему придется. Из-за холодов многие в лагере болеют, но ваш друг пока здоров. И вся дорога идет под гору.

— А если его поймают по пути?

— Будем надеяться, что не поймают, — спокойно проговорил Луис и взял еще одну сигарету из лежавшей на столе пачки. — И что не будет снега и луны. — Он прикурил и глубоко затянулся. — Ваш друг сообразит, что нужно быть осторожным и держаться в тени.

Барбару вдруг охватили сомнения.

— А если его поймают…

Луис посмотрел ей в глаза:

— Он сам идет на это, сеньора.

— Да. — Она закусила губу. — Это его шанс, я понимаю. И я должна помочь ему.

— А когда вы его заберете, что будете делать? — спросил Луис, с любопытством взглянув на Барбару.

Ее лицо застыло.

— Отвезу в британское посольство. Он гражданин Британии, там его обязаны принять. Остальных участников интербригад отправили домой.

— А сами?

— Посмотрим. — Она не собиралась делиться с ним своими планами.

— Надеюсь, вы заплатите мне остаток по возвращении.

— Встретимся с вами шестнадцатого, — сказала Барбара. — Здесь, в полдень. А вдруг что-нибудь изменится? Августина переведут в другую роту, Берни заболеет, мало ли что?

— Августин передаст мне, а я позвоню вам домой. Мне понадобится номер.

— Это рискованно. — Барбара немного подумала. — Если меня нет, скажете, что вы кондитер, по поводу торта на Рождество, и обещайте перезвонить. Тогда я сразу приду сюда.

Она написала номер на пачке сигарет и протянула Луису. Он улыбнулся — кто не обрадуется хорошему табаку? — и вдруг лицо его стало утомленным.

— Вы все хорошо спланировали, — сказала Барбара. — Вы с братом.

Луис не встречался с ней взглядом.

— Не благодарите нас, — пробормотал он. — Прошу, не благодарите.

— Почему?

— Мы сделали это ради денег. Нам нужны деньги для мамы.

На его лице вновь появилось выражение глубокой усталости. Они немного помолчали.

— Скажите, вы слышали что-нибудь об этом журналисте, Маркби? — наконец спросила Барбара.

— Нет, — покачал головой Луис. — Он вышел на меня через одного моего приятеля, собирался написать статью про лагеря, но больше я о нем не слышал. Думаю, он вернулся в Англию.

— Несколько раз я пыталась дозвониться ему, но его никогда нет на месте.

— Журналисты. Люди без корней. — Луис обвел взглядом кафе, потом кашлянул. — Сеньора…

— Да, конечно.

Барбара открыла сумочку и передала ему под столом толстый конверт. Луис взял его, замер ненадолго и кивнул. Только сейчас Барбара обратила внимание, что плечи его поношенного пиджака промокли, — значит на соседнем стуле висит не его пальто.

— Gracias, — сказал он. — Давайте встретимся здесь через неделю, одиннадцатого, и обсудим последние приготовления. Просто чтобы убедиться, что все идет гладко.

— Хорошо.

Барбара ликовала. Дело двигалось к развязке, у них все получится.

Луис сунул конверт в карман, окинув кафе быстрым взглядом, — проверял, не следит ли кто за ним. Барбаре вдруг стало тесно, душно в этой толпе. Она встала:

— Пойдемте?

— Я останусь ненадолго, подожду, пока не кончится снег. До следующей недели, сеньора. — Луис посмотрел на нее снизу вверх и неожиданно добавил: — Вы хорошая женщина.

— Я? — рассмеялась Барбара. — Не думаю. Со мной одни проблемы.

— Нет. Это неправда, — покачал головой Луис. — Adios, señora.

— Hasta luego[73].

Она пробилась к двери. Какое облегчение снова оказаться на свежем воздухе! Снег шел уже не такой сильный. Барбара закурила и направилась в сторону Сентро. Прохожих вокруг было мало, все, кто мог, сидели по домам. Люди не хотели рисковать своими ботинками, даже если и имели шанс найти замену испорченной обуви: цену пришлось бы заплатить астрономическую.

Барбара пересекла Пласа-Майор. Пальмы на площади, присыпанные снегом, выглядели странно. Рядом с одним из фонтанов стоял у киоска продавец газет. Ее взгляд привлек заголовок, нацарапанный на рекламном щите: «Инвалид войны замучен и убит в Алькале: подозревают банду красных террористов».

Она купила экземпляр католической газеты «Я», зашла под навес у входа в закрытый магазин и просмотрела первую полосу. Под фотографией стоящего навытяжку худого мужчины в военной форме было написано:

Вчера в сточной канаве рядом с деревней Ралобланко в окрестностях Санта-Мария-ла-Реал найдено тело 59-летнего Альфонсо Гомеса Ромеро. Лейтенант Гомес — ветеран войны в Марокко, принимавший участие в освобождении Толедо в 1936-м, подвергся страшным пыткам: его руки и ступни обожжены, лицо обезображено. Предположительно, в ответе за это преступление шайка красных бандитов, которые орудуют в этой части сьерры. Работодатель и бывший командир лейтенанта Гомеса младший министр торговли генерал Сантьяго Маэстре Миранда сказал, что покойный в течение тридцати лет был его другом и боевым товарищем и он лично проследит, чтобы убийцы лейтенанта Гомеса были пойманы. «Не будет пощады врагам Испании!» — заявил он.

У Барбары ослабли колени; думая, что сейчас упадет, она смяла в руке газету. Проходивший мимо священник с любопытством взглянул на нее. Теперь Барбара поняла: Сэнди упоминал какого-то Гомеса в телефонном разговоре, и фамилия Маэстре тоже была ей знакома — приятели Сэнди из Фаланги называли так его противника. Сэнди сказал, что им придется разобраться, имея в виду убийство. И этого человека она обманывала, чтобы спасти его школьного врага. Барбара схватилась за ручку запертой двери, чтобы удержаться на ногах, и глубоко задышала.

Глава 38

После встречи с Софией и Барбарой Гарри вернулся в посольство и позвонил в контору Сэнди из маленькой комнатки, где стоял телефон для личных звонков шпионов.

— Я очень занят, Гарри. — В голосе Сэнди слышались нетерпеливые нотки. — Может, на следующей неделе?

— Дело довольно срочное.

— Хорошо. Завтра суббота, но я все равно пойду в контору. Встретимся в кафе. — (Гарри уловил быстро подавленный вздох.) — В три часа?

— Спасибо.

Затем Гарри пошел в канцелярию, чтобы навести справки о въездных визах в Британию. Когда он вернулся в свой кабинет, его ждал Толхерст. Присев на край стола, он читал «Я». Кивнул и торопливым, озабоченным тоном произнес:

— Привет, Гарри.

— Я позвонил Форсайту. Мы встречаемся завтра в кафе.

— Хорошо. — Он протянул Гарри газету. — Взгляни сюда.

Гарри прочел заметку о Гомесе, положил газету на стол и упавшим голосом произнес:

— Значит, они его убили.

— Похоже на то, — кивнул Толхерст. — Мы этого ожидали, что никак не влияет на вербовку Форсайта, — спокойно добавил он.

Гарри вспомнил их первую встречу — Толхерст, этакий дружелюбный толстяк. Теперь он видел его совершенно в ином свете.

— Даже после того, как вы узнали, что он причастен к убийству?

— Подозревается в причастности, Гарри, подозревается. И мы не полиция.

— Да. Это верно, Толли, я попробую залучить его для вас.

Толхерст улыбнулся и сказал с оттенком былого дружелюбия:

— Вот и молодец. Кстати, как ухо?

— Отлично. Думаю, отчасти это было нервное, как паника.

После вечера в театре приступы больше не повторялись. Кажется, общение с Софией излечило его.

— Очень хорошо, — сказал Толхерст. — Ну, должен лететь. Удачи.

Когда он ушел, Гарри сел и еще раз пробежал глазами заметку.

«Что они сделали с Гомесом… Не повезло бедняге. Участвовал ли в этом Сэнди? Нет, — с горечью подумал Гарри, — он предоставил грязную работу другим».

В тот вечер София пришла в квартиру Гарри уставшая, под глазами залегли темные круги.

— С тобой все в порядке? — спросил он, снимая с нее пальто.

Она улыбнулась смелой детской улыбкой, совсем как девочка.

— Не хочу завтра идти на работу. Меня уже тошнит от этих коров, — сказала она. — Это так скучно! Ненавижу запах молока!

— Присядь. Я принесу обед. Приготовил косидо.

Он включил патефон, Вера Линн томным голосом запела «Когда во всем мире снова загорится свет», однако София пошла вслед за ним на кухню, прислонилась к стене и наблюдала, как он накладывает на тарелки еду из стоявших на плите сковородок.

— Ты единственный из всех моих знакомых мужчин, кто умеет готовить.

— Научишься, когда живешь один. Приходится.

— У тебя встревоженный вид. — Она склонила голову набок. — Проблемы на работе?

— Нет. — Гарри глубоко вдохнул. — Слушай, я должен тебе кое-что сказать.

— Что же?

София сразу насторожилась. Он понял, что уже долгое время она ждет только неприятных новостей.

— Сейчас, давай сначала сядем.

Гарри купил хорошее красное вино и, когда они уселись, налил ей бокал. Тусклый электрический свет люстры падал на стол, углы комнаты тонули в тени.

— София, посольство собирается отправить меня домой.

Она как будто сжалась от его слов и слегка побледнела.

— Но почему? Ты наверняка нужен им здесь, ничего не изменилось, разве только… — она резко втянула в себя воздух, — Франко не собрался объявить войну. О боже, вас всех эвакуируют…

Гарри поднял руку:

— Нет-нет, не в том дело, а во мне. Они считают, что мне найдется лучшее применение дома.

— Гарри, у тебя проблемы? — мягко спросила София.

— Нет, честно. Просто я… выполнял и другую работу, не только переводил, и она почти завершена.

— Что за работа? — нахмурилась София.

Он замялся, потом сказал:

— Для разведки, — и закусил губу. — Извини, не могу открыть тебе больше. И того не должен был говорить. Но я почти закончил. Я рад. Мне она поперек горла.

— Разведка против режима?

— Да.

— Хорошо. Я рада. — София глубоко вдохнула. — Когда ты уезжаешь?

— Пока не знаю точно. Может быть, до конца года. — Гарри посмотрел ей в глаза. — София, ты поедешь со мной? Не отвечай сразу, но послушай, я весь день размышлял. Ты помнишь, что сказала Барбара про иностранцев, которых пускают в Англию, если они в браке с англичанами?

София смотрела на него с окаменевшим лицом:

— Гарри, не спрашивай меня, я не смогу оставить Пако. — Голос у нее дрожал. — Энрике сам позаботится о себе, но с Пако ему не справиться. Святоша заберет его. — Она взяла руку Гарри. — Не проси меня делать такой выбор…

— Об этом я тоже подумал. Если бы ты как-нибудь взяла под опеку Пако…

— Я не могу, — устало покачала головой София. — За такие вопросы теперь отвечает Церковь, а они никогда этого не допустят.

— Нет. Не в Испании, в Англии. Если мы скажем, что ты заботишься о нем с момента смерти его родителей, и увезем его в Англию, то там и усыновим. Я думаю, способ есть. Эта работа… понимаешь, я должен еще кое-что сделать… если у меня все получится, люди в посольстве будут ко мне расположены. Они способны помочь нам.

София посмотрела на него в упор:

— То, что ты делаешь, опасно?

— Нет-нет. — Он засмеялся. — Это не опасно, клянусь! Мне просто нужно получить информацию от одного дельца. Никакого риска. Забудь об этом. София, что ты скажешь?

— Как Пако будет чувствовать себя в Англии? Странный язык, бомбежки. Я должна думать о нем.

Гарри невольно почувствовал себя уязвленным: мальчик как будто значит для нее больше, чем он.

— Мы можем поехать в Кембридж. Его не бомбят. Мы хорошо заживем: с деньгами в Англии сейчас можно достать почти все. А у меня денег достаточно. И Пако будет в безопасности. Вы больше не испугаетесь стука в дверь. Позже я попытаюсь вывезти и Энрике, но это, вероятно, будет труднее.

— Да, Пако будет лучше в Англии. Если не придут немцы, но они могут прийти и сюда. Говорят, сейчас самое плохое время, но Испании потребуются годы, десятилетия, чтобы восстановиться после того, что сделал с ней Франко. Если это вообще возможно. — София посмотрела на него с удивлением. — Ты возьмешь Пако и будешь отвечать за него?

— Да. Я тоже не хочу оставлять его здесь. Уверен, хорошая медицинская помощь пойдет ему на пользу.

— В Кембридже должно быть много докторов, — кивнула София.

— Уйма. София, если мы сможем увезти Пако, ты… выйдешь за меня? Ты… ты не сказала, как относишься к браку. Если… если ты не хочешь…

Она пристально вгляделась в него:

— И ты готов принять жизнь со мной и Пако? Зная, какой он?

— Да! Да! Сейчас мне ничего другого не нужно. София, ты выйдешь за меня?

Она встала со своего места и подошла к Гарри, опустилась на колени и поцеловала его, потом с улыбкой отстранилась:

— Да. Да, выйду. Хотя и думаю, не сумасшедший ли ты?

Гарри громко рассмеялся от облегчения и радости:

— Может быть, немного, но мне это нравится. Я весь день размышлял, как поступить, особенно когда мне сказали, что я отправлюсь домой…

София приложила палец к его губам:

— Ты все сделаешь как надо. Я знаю. Да, Гарри, я выйду за тебя.

— Я понимаю, мы знакомы всего несколько недель. Но в наши дни нужно хвататься за все хорошее, пока можно.

— Это лучшие недели в моей жизни, — сказала София.

Гарри наклонился и обнял ее, стоявшую на коленях на полу.

— Я должна думать о Пако. Бросить его я не могу, ты понимаешь. — Голос ее опустился до шепота. — Он единственное, что мне удалось спасти из всех надежд, которые мы когда-то питали.

— Я понимаю, София. Вероятно, в Англии ты сможешь вернуться к учебе, станешь врачом.

— Сперва мне нужно выучить английский. Это будет нелегко. Но с тобой я готова на все. Подумать только, мы бы никогда не встретились, если бы не Энрике. — Она покачала головой. — Такой странный, хрупкий шанс.

Придя в субботу в кафе «Росинант», Гарри увидел проститутку, которую однажды принял за шпика. Она сидела за столиком в глубине зала в компании с дородным бизнесменом средних лет, тот говорил по-испански с сильным немецким акцентом и хвастался, сколько денег заработал в Испании и какие сделки провернул. Женщина улыбалась и кивала, но взгляд ее был отстраненным. Она сидела боком к столу, показывая красивые для ее возраста ноги. Гарри увидел сзади у нее на икрах нарисованную линию — старая проститутка изображала, что носит новомодные нейлоновые чулки, но, судя по тому, как отражался свет, ноги были голые. Наверное, холодно ходить вот так по морозу.

Немец поймал взгляд Гарри и приподнял кустистые брови. Гарри постарался найти место как можно дальше от этой парочки. Внутрь дохнуло холодом — дверь открылась, и вошел Сэнди. Он был в черном пальто и мягкой фетровой шляпе, которую, как и его плечи, припорошило снегом: на улице снова мело. Ожидая Сэнди и зная, что тот сделал, Гарри размышлял, не станет ли ему страшно, когда он увидит его теперь, но ощутил только отвращение и злость.

Сэнди подошел к столу, где сидел Гарри, по пути перекинувшись парой фраз по поводу погоды со знакомым. Гарри поднял руку, чтобы привлечь внимание пожилого официанта, который стоял в углу и разговаривал с маленьким чистильщиком сапог. Мальчик был новый, — вероятно, прежний ушел отсюда или умер от холода в какой-нибудь подворотне.

— Привет, Гарри. — Сэнди протянул руку, пальцы у него были ледяные.

— Привет. Кофе?

— Думаю, в такой день — шоколад.

Сэнди бросил взгляд на официанта, и тот торопливо подошел.

— Un café con leche y un chocolate, Alfredo[74].

Гарри внимательно посмотрел в лицо Сэнди. Тот улыбался своей широкой улыбкой, но вид имел усталый и напряженный. Закурил.

— Как дела? — спросил Гарри.

— Бывало и получше. Что за срочное дело? Я заинтригован.

Гарри набрал в грудь воздуха:

— Сэнди, я упомянул в посольстве, что у меня есть друг-англичанин, у которого возникли проблемы делового характера. Там есть пара человек, которые хотят поговорить с тобой. Может быть, на чем-то сойдетесь.

Сэнди посмотрел на него долгим тяжелым взглядом. Гарри почти слышал, как у него в голове вращаются шестеренки. Форсайт вынул портсигар, прикурил еще одну сигарету и твердо произнес:

— Похоже, работа на разведку.

«Боже, как быстро он соображает!»

Гарри не ответил. Сэнди прищурил глаза:

— Они шпионы? — Он замолчал и тихонько ахнул от удивления. — Так ты шпион, Гарри? — тихо спросил Сэнди и немного помолчал. — Ей-богу, ты шпион? Перевод — хорошее прикрытие. Ты рылся в мусорных корзинах Франко? — Он недоверчиво рассмеялся, посмотрел на Гарри и хохотнул еще раз.

— Я больше ничего не могу тебе сказать, Сэнди, извини. Просто… я увидел, что дела у тебя не ладятся, и захотел помочь. — (Как легко давалась ему ложь!) — Небольшая ознакомительная встреча с парой людей в посольстве, никаких обязательств.

— Думаю, они хотят завербовать меня, — предположил Сэнди тем же приглушенным голосом.

Появился официант. Сэнди забрал у него поднос:

— Ах! Альфредо, muy bien. Сахар, Гарри?

Он суетливо расставлял чашки, давая себе время подумать. Откинулся на спинку стула и выпустил клуб дыма, потом игриво пнул Гарри по голени:

— Естественно, ты не можешь мне ничего больше сказать, старина.

— Прости.

Вдруг лицо Сэнди исказил спазм, вид у него стал потрясенный. Он подался вперед и посмотрел на Гарри широко раскрытыми глазами:

— Иисусе, это ведь не связано с золотом?

Впервые Гарри ощутил, как его ущипнул страх.

— Я ничего больше не могу сказать.

Сэнди откинулся на спинку стула и стер всякое выражение с лица, но в его глазах все равно светилось изумление.

— Говорят, в британском посольстве полно шпионов, — сказал он. — Больше, чем в любом другом, кроме немецкого. Не то чтобы я был в немецком, хотя знаком с людьми, которые там бывали. Я слышал, Хор в ярости, потому что Франко отказывается с ним встречаться, ссылаясь на занятость, в то время как Шторер то и дело бывает в Эль-Пардо.

Гарри промолчал. Сэнди сделал глубокий долгий вдох:

— Ну что ж, кажется, настало время перемен. Знаешь, мой брат умер.

— Правда? — вскинул взгляд Гарри. — Сочувствую.

— Получил письмо неделю назад. Он был в Египте, итальянский снаряд попал в его палатку. — Сэнди криво усмехнулся. — Вероятно, целились в Уэйвелла[75]; это похоже на итальяшек — попасть по ошибке в падре.

— Мне жаль, Сэнди. Это плохая новость.

— Я не видел его много лет, — пожал он плечами. — Никогда не ладил с Питером, ты знаешь.

— Тебе написал отец?

— Нет, один старый приятель в Лондоне увидел сообщение в газете и прислал мне письмо. Старый добрый патер не стал бы писать мне, даже если бы знал, где я нахожусь. Он меня вычеркнул, я обречен гореть в аду. А вот Питер, тот попадет на небеса и будет блаженствовать в руках Иисуса. — Сэнди резко рассмеялся. — Тебе как будто неловко, Гарри. Ты же не веришь во всю эту религиозную чепуху?

— Нет. Тем более после того, что увидел здесь.

Сэнди машинально потянулся за сигаретой, потом рассмеялся резко и с горечью.

— Иногда все это выглядит так забавно, — заметил он.

— Что?

— Жизнь. Смерть. Вся эта чертовщина. Посмотри вон на ту шлюху с ее нарисованными чулками. Тысячи лет эволюции, и вот к чему мы пришли. Я часто думаю, что динозавры были более грандиозными. Они продержались сто шестьдесят миллионов лет. — Он допил шоколад. — Ты ведь шпионил за мной, Гарри? Все это время?

— Я тебе сказал: ничего больше не могу добавить.

Сэнди покачал головой:

— Знаешь, а мне было важно твое одобрение. И в Руквуде тоже. Не знаю почему. Так было странно, что ты вдруг снова объявился. Так странно… — Мгновение Сэнди смотрел в пространство перед собой, затем перевел тяжелый взгляд на Гарри. — Я хотел помочь тебе, дать подзаработать, ты это знаешь. Мой старый друг Гарри. Решил меня надуть?

Гарри не ответил. Что тут скажешь?

— Я встречусь с твоими людьми из разведки, — кивнул Сэнди. — Дашь номер?

Он сунул пачку сигарет Гарри, и тот написал на ней номер, по которому его соединят с Толхерстом. Сэнди положил ее в карман, и уголки губ у него дрогнули — то ли он силился улыбнуться, то ли пытался удержаться от слез.

— Могу поделиться информацией, которая их удивит, — сказал он.

— Какой?

Сэнди склонил голову набок:

— Погоди, увидишь. Кстати, я не сообщил Барбаре про брата. Не хочу, чтобы она расклеилась. Не говори ей ничего, если встретитесь.

— Не скажу.

— Она знает, что ты шпион?

— Нет. Ничего она не знает, Сэнди.

Он кивнул:

— А я уж было подумал, не в этом ли причина ее нынешнего состояния. — И он снова улыбнулся своей странной полуулыбкой. — Забавно, когда я был маленьким, то хотел быть хорошим. Но мне почему-то никогда это не удавалось. А если ты не хорош, хорошие люди бросят тебя на растерзание волкам. Так что с тем же успехом можно сразу быть плохим. — Мгновение он глядел в пустую чашку, затем потянулся за пальто. — Ладно. Пойдем.

Они направились к двери. Сэнди отмахнулся от мальчишки, продававшего сигареты. В дверях оба остановились — снег все еще падал, вдоль домов тянулись снежные сугробы, люди выходили со службы из церкви напротив, спускались по ступенькам, кутаясь в пальто, священник жал всем руки.

— Ну что ж, снова туда, — сказал Сэнди и надел шляпу.

— Да.

— Смотри не попадись, когда будешь рыться в мусорных корзинах. Увидимся, Гарри.

Сэнди резко отвернулся и, сгорбив плечи, поднял воротник пальто. Гарри сделал глубокий вдох и вышел под снег, чтобы сообщить Толхерсту: он завалил добычу.

Глава 39

Такси медленно пробиралось по Карабанчелю. После обрыва электричества на улицах стояла непроглядная тьма, только некоторые окна в домах слабо светились от горевших за ними свечей. Машину трясло на неровной обледенелой дороге. Неожиданно круглые лучи фар выхватили из мрака оставленную у тротуара повозку, и водитель, дернувшись, резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения.

— Mierda! — ругнулся он себе под нос. — Это дорога в ад, сеньор.

Когда Гарри сел в машину на Пуэрта-дель-Соль, шофер не хотел везти его в Карабанчель при отключенном электричестве. С наступлением темноты снег прекратился, взошла луна, без уличного освещения, в мерцании огоньков свечей в окнах создавалось ощущение, будто они едут по разрушающемуся мертвому, покинутому людьми на волю стихий городу.

В то утро Гарри вызвали в кабинет Толхерста. Из-за обрыва электричества возникли проблемы с центральным отоплением, и пухлое тело хозяина кабинета опять обтягивали несколько толстых свитеров.

— Форсайт уже позвонил, — сказал Толхерст. — Похоже, он клюнул.

— Хорошо.

«Дело сделано», — подумал Гарри.

— Мы бы хотели, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре.

— Что? — Гарри нахмурился. — К чему это?

— Мы считаем, так будет лучше. Вообще, мы хотели бы устроить встречу в твоей квартире.

— Я думал, моя миссия на этом завершена.

— Будет завершена. Это последний шаг. Я знаю, тебе не терпится уехать. — В тоне Толхерста зазвучало неодобрение, почти обида. — Капитан говорит, после этого ты можешь отправляться домой, для тебя зарезервируют место в самолете, который повезет людей домой на Рождество. Но он считает, что Форсайт будет вести себя более дружелюбно на твоей территории. Знаешь, такие мелочи иногда многое решают. И если он станет отрицать, что говорил тебе какие-то вещи, ты будешь рядом и сможешь возразить.

Гарри разозлился, живот у него сжался, как крепко затянутый узел.

— Это будет унизительно и для него, и для меня. По крайней мере, занимайтесь этим в рабочем кабинете, не стравливайте нас.

— Боюсь, это приказ капитана, — покачал головой Толхерст.

Гарри молчал. Толхерст печально посмотрел на него:

— Мне жаль, что все вышло не так, как мы рассчитывали. В том-то и проблема с этой работой: одно неосторожное слово — и ты пропал.

— Понимаю. — Гарри посмотрел на него изучающим взглядом. — Слушай, Толли, ты знаешь, что я встречаюсь с одной девушкой?

— Да.

— Я хочу жениться на ней. Увезти ее в Англию.

Толхерст изогнул брови:

— Маленькую молочницу?

В Гарри забурлил гнев, но ему нужно было привлечь его на свою сторону.

— Она согласилась выйти за меня, — сказал он спокойно.

Толхерст нахмурился:

— Слушай, ты уверен? Привезешь ее в Англию и будешь связан с ней навеки. — Он потер подбородок. — Ты ведь не создал ей проблем?

— Нет. Хотя там есть ребенок, о котором они с братом заботятся, сирота. Мы бы хотели забрать и его.

Толхерст в недоумении уставился на Гарри:

— Послушай, я знаю, тебе в последнее время пришлось нелегко, подходящий ли сейчас момент, чтобы принимать такие решения? Ты только не обижайся.

— Знаешь, Толли, я этого хочу. Ты поможешь? С иммиграционным отделом.

— Не знаю. Нужно поговорить с капитаном.

— Ты поговоришь? Прошу тебя, Саймон. Я сознаю, что беру на себя большую ответственность, но я этого хочу, понимаешь?

Толхерст почесал подбородок:

— У девушки и ее брата есть какие-нибудь политические связи?

— Нет. Они настроены против режима, но в этом нет ничего необычного.

— Верно. Для людей их класса — нет. — Толхерст побарабанил пальцами по столу.

— Если бы ты сделал, что можешь, Толли, я был бы тебе по гроб жизни обязан.

— Ладно, — просиял Толхерст. — Я попытаюсь.

Гарри и София договорились, что он придет на обед и они расскажут Энрике и Пако о своих планах. Он наконец вылез из такси, открыл дверь подъезда ключом, который дала ему София, и осторожно поднялся по темной лестнице. Не видно было ни зги, поэтому Гарри зажег спичку. Такой совет дал ему Толхерст — всегда иметь при себе спички на случай отключения электричества.

Он постучал, и София откликнулась. Тусклый свет упал на площадку, когда она открыла дверь. На ней было платье, которое она надевала в театр. Комнату за спиной освещало множество свечей, их мягкое мерцание скрадывало пятна сырости на стенах, маскировало обшарпанную мебель. Кровать Элены так и стояла у стены. Гарри наклонился и поцеловал Софию. Она выглядела усталой и тихо сказала:

— Hola.

— А где Энрике и Пако?

— Они пошли за кофе, скоро вернутся.

— Догадываются о чем-нибудь?

— Пако думает, что-то будет. Давай проходи, снимай пальто.

Кровать была застелена чистым лоскутным одеялом, стол накрыт белой скатертью. Брасеро горела уже некоторое время, и в комнате было тепло. Они сели рядышком на край постели. Гарри сказал, что поговорил с коллегой по поводу виз.

— Думаю, он сделает все возможное. Вероятно, это произойдет до Рождества.

— Так скоро? — (Гарри кивнул.) — Это будет тяжело для Энрике, — покачала головой София.

— Мы можем присылать ему деньги. Тогда он, по крайней мере, сможет платить за квартиру. — Гарри взял Софию за руку. — Ты не передумала?

— Нет. — Она подняла на него взгляд. — А что с твоей работой? Она закончена?

— Почти. Слушай, тебе не кажется, что нам лучше сначала полностью увериться в успехе, а потом сказать им?

— Нет, — решительно покачала головой София. — Не стоит оставлять это на последний момент. Пусть узнают о наших планах сейчас.

— Рад это слышать.

На лестнице раздались шаги. Вошли Энрике и Пако. Первый выглядел усталым, а вот у мальчика щеки были непривычно румяные. Энрике пожал руку Гарри:

— Buenas tardes. Madre de Dios, ну и холод! — Он повернулся к Софии. — Смотри, мы нашли кофе. Вот такой.

Пако вынул из-под пальто бутылку цикорной эссенции и с редкой для него улыбкой вскинул ее как трофей.

София приготовила обед — горох с мелко нарезанной колбасой чоризо. Они ели вместе, сидя за столом. Энрике рассказывал о работе — расчистке дорог от снега и богатых женщинах, которые не желали отказаться от обуви на высоком каблуке, а потому то и дело падали. После еды София отодвинула от себя тарелку и взяла Гарри за руку:

— Мы должны вам кое-что сказать.

Энрике озадаченно посмотрел на них. Пако, голова которого едва возвышалась над столом, тревожно нахмурился.

— Я попросил Софию выйти за меня замуж, — объявил Гарри. — Скоро я возвращаюсь в Англию, и София поедет со мной, если мы сможем взять Пако.

Энрике спал с лица. Взглянул на сестру:

— И я останусь здесь один? — Потом пожал плечами и улыбнулся. — Да что мне делать в Англии? Я едва умею читать и писать. Ты у нас всегда была умницей.

Пако переводил взгляд с одного взрослого на другого. Его лицо застыло, когда он услышал слова Энрике.

— Нет! Нет! Я не оставлю Энрике, нет!

Мальчик соскочил со стула, обхватил парня руками и, отчаянно визжа, уткнулся носом ему в плечо.

Энрике поднял Пако на руки.

— Я уведу его на кухню, — сказал он и вышел.

Когда дверь за ними закрылась, София вздохнула и закрыла лицо руками:

— Энрике храбрится. Такое известие вскоре после смерти мамы.

Гарри убрал ее руку от лица:

— Когда мы устроимся, попробуем забрать и его…

Он не договорил, потому что в дверь громко постучали. София устало поднялась:

— Если это опять сеньора Алива…

Она решительно подошла к двери и распахнула ее. На площадке стояла Барбара — лицо бледное, глаза заплаканы.

— Что? — резко спросил Гарри. — Что случилось?

— Могу я войти? Прошу. Я пришла к вам, Гарри, но не застала и подумала, что вы, вероятно, здесь. Мне больше некуда податься. — Она казалась испуганной, отчаявшейся.

София пристально взглянула на нежданную гостью, взяла ее за руку.

— Входите, — сказала она и подвела Барбару к стулу.

Та тяжело опустилась на сиденье.

— Выпьете вина? — предложил Гарри. — Вы замерзли.

— Спасибо. Простите, что прервала ваш обед.

— Мы уже закончили, — поспешила успокоить ее София. — Пако расстроился, и Энрике ненадолго увел его на кухню.

Барбара закусила губу:

— Лучше ему не знать, почему я пришла.

Она вынула из сумочки пачку сигарет, предложила Софии, закурила и вздохнула с облегчением:

— Как хорошо быть с друзьями! Вы не представляете.

— Что случилось? — повторил свой вопрос Гарри. — Почему вы в таком состоянии?

Барбара положила локти на стол и набрала в грудь воздуха:

— Вы знаете, что в последнее время мы с Сэнди не ладили. И я говорила, что собираюсь поехать домой.

— Да.

Она сглотнула.

— Некоторое время назад я подслушала его телефонный разговор. Случайно. Сэнди был в кабинете, а я несла ему одну вещь и… услышала такие странные слова. Он говорил с кем-то о ваших инвестициях, Гарри, потом спросил, что сделали с одним человеком… — ее передернуло, — и назвал его… крепким. Я все думала об этом. Он упомянул фамилию. Гомес.

Глаза Гарри расширились, а Барбара вынула из сумочки тот самый экземпляр «Я»:

— Позавчера вечером я увидела вот это.

София наклонилась и прочла заметку. Гарри откинулся на спинку стула и глядел на Барбару; мысли роились у него в голове.

Открылась дверь, и в комнату заглянул Энрике, в глазах его читался немой вопрос. София встала и ушла к нему на кухню. Барбара понуро сидела на стуле. Гарри глядел на нее. София вернулась:

— Я попросила их побыть на кухне. — Она села на свое прежнее место. — Сеньора Барбара, вы в этом уверены? Простите меня, но вы слишком возбуждены.

Барбара энергично замотала головой:

— Нет, все сходится. — Она повысила голос. — Сэнди причастен к пыткам и убийству человека. Прочитав заметку, я не хотела идти домой, но заставила себя. Сказала ему, что у меня болит голова, и легла спать. Теперь мне невыносимо с ним разговаривать.

По ее телу волной пробежала дрожь.

— Я слышала, как он шутит со служанкой в прихожей, у него с ней связь. Мне было так страшно лежать там в постели, никогда еще я так не боялась. Сегодня я рано вышла из дому и отправилась в госпиталь. А после я… я просто не смогла вернуться домой. Я должна, должна, но я не могу.

— Барбара… — тихо произнес Гарри, потом кашлянул и мгновение не мог обрести голос. — Я знаю об этом.

— Что? — Она посмотрела на него пустым взглядом.

София тоже уставилась на своего жениха.

Гарри положил руки на стол:

— Я сотрудничаю с разведкой. Я шпион. Этот человек погиб из-за меня.

Барбара в шоке и ужасе таращилась на него.

— Ты говорил, что твоя работа не опасна, — произнесла София голосом резким, как удар хлыста.

— Я этого не хотел. Никогда.

Он рассказал женщинам все: как его завербовали в Лондоне, как он встретился с Сэнди, как ездил на прииск, проболтался там и это стоило жизни Гомесу. Женщины в ужасе молчали и слушали. С кухни время от времени доносились всхлипывания Пако и голос Энрике, пытавшегося утешить мальчика.

— Золотой прииск? — уточнила Барбара, когда Гарри умолк, и посмотрела ему в глаза. — Вы скотина, Гарри. — Она не кричала, а произнесла это спокойным печальным тоном. — Два месяца вы обедали у нас, ходили со мной на ланч и все это время шпионили за Сэнди. И за мной, предположительно!

— Нет! Нет… приехав в Испанию, я понятия не имел, что вы с ним. Мне было противно обманывать вас, мне вообще было ненавистно заниматься всем этим, если хотите знать. Ненавистно! — повторил он так громко и горестно, что София посмотрела на него с удивлением.

— А как насчет меня? — спросила Барбара. — Я была в опасности. Вы знали про Гомеса и не предупредили меня!

— Я ничего не знал наверняка до пятницы. Хотя и сказал, что вам нужно идти домой.

— О, спасибо, Гарри, большое вам, черт возьми, спасибо! — Барбара сорвала с себя очки и провела рукой по лицу. — Ваше имя тоже прозвучало в разговоре Сэнди, который я подслушала. Я не могла поверить, что вы причастны к убийству. А теперь оказывается, вы вообще все время шпионили.

Гарри посмотрел на Софию. Та отвернулась от него.

— Все в прошлом, поверьте. Слушайте, меня выкидывают с работы из-за Гомеса. Я рад. — Он сделал глубокий вдох. — Теперь они пытаются завербовать Сэнди.

Глядя на потрясенные лица обеих женщин, Гарри подумал: «Боже, что я натворил?»

София повернулась к нему:

— Этот Гомес был в Толедо, где улицы окрасились кровью республиканцев; марокканцы отрезали людям головы и забирали их в качестве трофеев. Не стоит оплакивать такого человека.

Барбара посмотрела на нее. Она явно была в шоке. София встретилась с ней взглядом:

— Вам нужно возвращаться в Англию, сеньора, и держаться подальше отсюда. Можете пожить в отеле, пока не достанете билет на пароход или самолет. — Она решительно взглянула на Гарри. — Мы вам поможем, да, Гарри?

— Да, да. — Он энергично закивал, радуясь этому «мы». — София права, Барбара, вам нужно ехать домой как можно скорее.

— Думаете, я этого не понимаю? — К удивлению Гарри, она засмеялась громко и горько. — Я не могу сейчас ехать. Боже мой! Вы и половины всего не знаете.

Что-то в ее голосе заставило Гарри похолодеть.

— Что вы имеете в виду?

Она сделала глубокий вдох, расправила плечи:

— Вы не знаете про Берни. Он жив. Его держат в трудовом лагере недалеко от Куэнки, и я вместе с одним бывшим охранником, который сейчас живет в Мадриде, устраиваю его побег. Пытаюсь его спасти. В субботу, через шесть дней. — Барбара замолчала, поглядела на них. — Теперь ваша очередь поражаться.

Гарри разинул рот. Барбара снова засмеялась, визгливо, с истерическими нотками, которые он уже слышал. У него в голове пронеслась картинка, как они с Берни, хохоча, идут по улицам Мадрида, зеленые глаза того сияют восторгом и озорством.

— Кто такой Берни? — озадаченно спросила София. — Твой друг, который приезжал сюда сражаться?

— Да. — Гарри посмотрел в глаза Барбаре. — Боже, неужели это правда?

— О да.

София смотрела на него, ее большие темные глаза горели от сильного волнения.

«Черт! — подумал Гарри. — Я все испортил. Она не простит мне того, как я обошелся с Барбарой».

— Вот и все, — произнесла та. — Я должна остаться здесь до субботы.

— Вы все равно можете бросить этого человека, — сказала София.

— Нет. Он придет за мной, он меня просто так не отпустит. Будет ужасный скандал. Пусть лучше все останется для него тайной. — Она крепко сжала губы. — Если он узнает, то может со своими дружками из злобы навредить Берни.

— Вам нужно отправить в Куэнку кого-нибудь другого. — София посмотрела на Гарри, ища поддержки. — Нас, к примеру.

— Зачем вам так рисковать? — удивилась Барбара.

— Так мы поможем человеку, который за нас сражался. И сделаем что-то наперекор ублюдкам, которые нами теперь правят. — Она посмотрела на Гарри. — Я верна своим идеалам. Для меня это важно.

— Ничего не выйдет, — возразила Барбара. — Если на встрече с Луисом, бывшим охранником, появится незнакомый человек, тот просто сбежит, он и так сильно нервничает.

Она выложила им все, начиная со встречи с журналистом в октябре. Гарри и София молча слушали. В конце концов Барбара сказала:

— Нет, я должна вернуться к Сэнди. Притворюсь больной, скажу, что у меня грипп, и уйду в отдельную комнату. Он не будет возражать, может, даже уложит эту девицу в нашу постель.

— Это будет чертовски тяжелая неделя, — сказал Гарри. — Все время притворяться.

— Кто бы говорил! — зло ответила Барбара. — Мне почти жаль его теперь, когда я знаю, как вы с ним обходились.

Она вздохнула, закрыла лицо и тихо произнесла:

— Нет, это неправильно. Он сам повелся. — Барбара подняла взгляд. — Думаю, я справлюсь, если в результате Берни окажется на свободе. — Барбара снова посмотрела на газету. — Просто новость об этом человеке повергла меня в настоящий шок, я не могла избавиться от мыслей о нем.

София поглядела на висевшую на стене фотографию — мать, отец и дядя-священник.

— Не стоит вам одной ехать в Куэнку, — сказала она. — Женщина, иностранка, одна… Вы неминуемо привлечете к себе внимание. Это глухой городишко.

— Вы там бывали?

— Часто, в детстве. Мы родом из Таранкона, это в другой части провинции, но у меня в Куэнке был дядя. Вам не стоит ехать одной, — повторила София.

— У меня нет даже машины, разве что машина Сэнди, — вздохнула Барбара. — Это еще одна проблема.

— С этим я помогу, — сказал Гарри. — Возьму машину в посольстве, и вы поедете на ней.

— Вы не нарушите правила?

Гарри пожал плечами. Ему было все равно. Если Берни жив…

София взглянула на него. Сердце у Гарри стучало. Он подумал, что это безумие: если их поймают, у Софии не будет шансов покинуть Испанию. Их с Барбарой, вероятно, депортируют, но София… Гарри посмотрел на нее и почувствовал, что она ждет от него согласия во искупление своей вины. И если Берни жив и они смогут его вызволить… Он повернулся к Барбаре:

— По-вашему, этот Луис знает, что делает?

— Конечно, — нетерпеливо ответила она. — Думаете, за последние недели я не подвергла сомнению каждый шаг, не перепроверила все десятки раз? Луис не дурак, они с братом продумали план очень тщательно.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Я поеду с вами. Но не ты, София, тебе это может слишком дорого обойтись.

— А вдруг в посольстве узнают? — удивилась Барбара. — У вас наверняка будут проблемы, особенно если учесть… чем вы занимались.

— К черту их всех! — Гарри глубоко вдохнул. — Ты права, София, насчет идеалов. Знаешь, ты помогла мне избавиться от многих прежних.

— Тебе нужно было с ними расстаться, — сказала она, гневно сверкнув глазами.

— Полагаю, преданность Берни — мой самый старый идеал. — Гарри покачал головой. — До меня доходили слухи об этих засекреченных лагерях.

Барбара размышляла и хмурилась от напряжения мысли.

— Мы можем привезти Берни на машине и оставить его в телефонной будке рядом с посольством. Кого-нибудь наверняка пошлют забрать его?

— Да. Да, пошлют, — немного подумав, кивнул Гарри.

— Он скажет, что поймал попутную машину из Куэнки, никто не узнает, что вы каким-то образом причастны к его спасению и появлению у посольства, — предложила Барбара.

— Да, это может сработать.

Гарри вздохнул. Он понимал, что теряет все, ввязываясь в эту историю, но отказаться не мог. Ради Софии. Ради Берни. Который жив…

— Я тоже поеду, — решительно заявила София. — Я провожу вас.

— Нет! — Гарри положил ладонь на ее руку. — Нет, ты не должна ехать.

— Послушай, Гарри, если мы отправимся вместе, будет гораздо меньше риска для всех. Говорю тебе, я знаю этот город. Мы сразу попадем, куда нужно, не заглядывая в карты и не привлекая внимания.

— София, подумай…

Она села прямо и заговорила негромко, но глаза ее горели.

— Я чувствовала себя такой виноватой от мысли, что бегу из своей страны. Тебе я этого не говорила, но так было. А теперь у меня есть шанс что-то сделать. Что-то в пику им.

Глава 40

Время от времени заключенные по приказу начальства проводили вечер за просмотром пропагандистских фильмов в церкви. В прошлом году им показывали парад победы Франко, сто тысяч человек маршировали мимо каудильо, а над ними пролетал германский легион «Кондор». Были сюжеты о возрождении Испании — о том, как батальоны юношеской Фаланги помогают в полевых работах, как епископ благословляет открытие фабрики в Барселоне. Недавно они посмотрели репортаж о встрече в Андае: Франко шел мимо почетного караула вместе с Гитлером, лицо его сияло.

Холода не спадали. Оголодавшие олени все чаще приближались к лагерю, привлеченные запахом еды. Охранникам оленину девать было некуда; теперь они стреляли в животных просто от скуки.

Заключенные, шаркая ногами, входили в церковь и радовались, что здесь, по крайней мере, тепло, топилась печка. Они рассаживались на жесткие стулья, кряхтя и кашляя, а двое охранников устанавливали проектор. На стене уже висел экран. Перед ним стоял Аранда, в безупречно отглаженной под прессом форме, и вертел в руке щегольскую трость, нетерпеливо поглядывая на киномеханика.

Берни сидел, кутаясь в робу, и растирал плечо. Было девятое декабря, до побега осталось пять дней. Берни старательно не смотрел на Августина, охранявшего двери.

По кивку киномеханика Аранда с улыбкой вышел вперед:

— Многие из вас — иностранцы, и вам будет интересно краем глаза увидеть, чем живет внешний мир. Наши «Noticiario Español»[76] с гордостью представляют вам фильм о событиях в Европе. — Комендант махнул тростью на экран. — «Победоносная Германия».

«Да он актер, — подумал Берни, — за что ни возьмется, от кино до пыток, всегда ему нужно быть в центре внимания».

Как обычно, после отказа стать информатором Берни старался не встречаться взглядом с Арандой.

Фильм начался с хроники — немецкие войска вступают в Варшаву, потом танки давят гусеницами поля во Франции, Гитлер взирает на Париж. Ничего подобного Берни до сих пор не видел, масштаб происходящего ужасал. Затем на экране появился разбомбленный дымящийся Лондон. «Только Британия не сдалась. Она сбежала с поля битвы во Франции, и теперь Черчилль скулит в Лондоне, отказываясь как дать сражение, так и с честью сдаться. Он считает, что ему ничто не угрожает, так как Британия расположена на острове. Однако возмездие упало с неба, разрушив британские города. Если бы Черчилль последовал примеру Сталина и заключил мир, это пошло бы на пользу и ему, и Германии».

Картинка сменилась, вместо горящего Лондона появилась комната: советский министр иностранных дел Молотов сидит за столом и подписывает бумагу, Риббентроп стоит рядом и смеется, Сталин похлопывает его по спине. Зрелище потрясло Берни. Он столько раз удивлялся, почему Сталин в прошлом году заключил пакт с Гитлером, вместо того чтобы присоединиться к союзникам; это казалось безумием. Коммунисты говорили, мол, только Сталину известны конкретные реалии, нужно доверять его мнению, но при виде того, как он празднует с Риббентропом подписание договора, у Берни дрожь пробежала по спине.

«Благодаря этому пакту с Германией Россия теперь не только занимает половину Польши, но и развивает активнейшую торговлю с Германией, получая иностранные товары взамен сырья».

Показали огромные товарные поезда, которые проверяют на границе; немецкие солдаты с касками-зольниками на голове просматривали поездные ведомости вместе с русскими в шинелях. Дальше фильм прославлял достижения Германии в оккупированных странах. Берни отвлекся в момент, когда Видкун Квислинг[77] приветствовал немецкую оперную труппу в Осло.

Днем на карьере он пожаловался Августину на понос. Это был пробный шаг, чтобы убедить окружающих, будто у Берни проблемы.

— Тогда иди за кусты, — громко сказал Августин, надел на ноги Берни кандалы и повел его.

Там земля уходила вниз и были видны заснеженные покатые холмы. День стоял пасмурный, начинало темнеть.

Берни посмотрел на Августина. Узкое лицо охранника, как обычно, было угрюмым и обеспокоенным, однако глаза его с пристальным вниманием осматривали окрестности.

— Беги сразу вон в ту низину между холмами, — тихо проговорил Августин, указывая в том направлении. — Там есть тропа, ты ее сразу заметишь, даже в снегу. Я ходил туда в выходные. Спрячешься в зарослях до темноты. Потом спустишься по пастушьим тропам и придешь к дороге вдоль ущелья.

Берни посмотрел на расстилавшуюся перед ним девственную снежную гладь:

— Следы сразу увидят.

— Может быть, снег сойдет. Но даже если нет, ты сбежишь ближе к вечеру, никто не успеет организовать настоящие поиски до темноты. Тогда твои следы будет трудно отыскать. Охрана отправит кого-нибудь вниз, в лагерь, чтобы поднять тревогу, но, пока Аранда вышлет поисковую группу, ты будешь уже почти в Куэнке.

Берни закусил губу. Ему представилось, как он бежит под гору, раздается выстрел, который валит его с ног. Конец всему.

— Посмотрим, какая погода будет в субботу.

Августин пожал плечами:

— У тебя будет только один шанс. — Он посмотрел на часы и нервно огляделся. — Надо возвращаться. Запомни, где тут что, Пайпер. Если придем сюда еще раз до того дня, это может вызвать подозрения.

Он закинул винтовку на плечо и тяжелым, тоскливым взглядом посмотрел на Берни. Тот криво усмехнулся:

— Могут подумать, что мы тут отдаем супружеский долг, Августин.

Охранник нахмурился и резким движением винтовки велел Берни шагать к карьеру.

Диктор за кадром продолжал бубнить, на экране немецкие инженеры модернизировали польские фабрики. От заключенных поднимался сырой запах немытых тел. Некоторые уснули в непривычном тепле, другие сидели и угрюмо смотрели перед собой. Такая атмосфера всегда возникала во время пропагандистских фильмов и церковных служб — мрачной, обиженной угрюмости. Неужели даже отец Эдуардо считает, что их мессы имеют хоть какую-то ценность? Они были, как фильмы, просто еще одним способом мести, еще одним наказанием. Берни посмотрел на Пабло, сидевшего дальше в его ряду. После креста он стал отчужденным, глаза были пустые, руки сильно болели. Иногда он выглядел как сдавшийся человек. Винсенте тоже стал таким перед смертью. Эстабло относился к Пабло с удивительной добротой. Силы его истощались, и он обращался к Пабло за помощью в разных делах. Берни подозревал, это для того, чтобы занять чем-то беднягу, вывести его из депрессии.

На отца Эдуардо распятие на кресте тоже произвело большое впечатление. Берни замечал, как он следит за Пабло, когда тот, едва волоча ноги, идет через лагерный двор. Сам Берни теперь избегал отца Эдуардо, до сих пор стыдясь своего участия в его травле. Однако накануне священник подошел к нему во дворе после поверки и спросил:

— Как Пабло Хименес? Он в вашем бараке.

— Плохо.

Отец Эдуардо посмотрел в глаза Берни:

— Мне очень жаль.

— Скажите об этом ему.

— Я говорил. Он проигнорировал меня. Хочу, чтобы вы тоже знали.

И священник ушел, шаркая ногами и повесив голову, как старик.

Раздалось жужжание, затем щелчок, и экран погас. Охранник зажег масляные лампы, и перед заключенными опять появился Аранда, сложил руки за спиной, улыбнулся.

«Он получает удовольствие, унижая нас», — подумал Берни.

— Ну что же, господа, фильм вас впечатлил? Он показывает, какие жалкие трусы — коммунисты. Они лучше подпишут договор со своими врагами-немцами, чем станут сражаться. Они не бойцы, ничуть не лучше ноющих британцев. — Он махнул тростью. — Давайте поделитесь со мной мыслями. Кто хочет высказаться?

Отвечать на этот словесный вызов было опасно. Аранда мог объявить не понравившийся ему ответ наглостью и наказать виновного. Тем не менее сидевший рядом с Пабло Эстабло с трудом поднялся на ноги, опираясь на палку. Лицо у него пожелтело и создавало жуткий контраст с красными чесоточными полосами. Но Эстабло не сдавался.

— Товарищ Сталин мудрее, чем вы думаете, сеньор комендант. — Голос у него был сиплый, ему пришлось сделать паузу, чтобы вдохнуть. — Он выжидает. Пока империалисты измотают себя в этой войне. Потом, когда Британская империя и Германия уничтожат друг друга, рабочие обеих стран поднимутся, и Советский Союз им поможет.

Аранда был доволен. Он улыбался, глядя на уродливое лицо Эстабло:

— Но Британия на грани поражения, а вот Германия сильна как никогда. Не будет никакой войны на истощение, только победа Германии. — Он махнул тростью на Берни. — А что думает английский коммунист?

Сейчас ему любой ценой нужно было избежать проблем. Берни встал:

— Я не знаю, comandante.

— Ты видел из фильма, что Британия не выходит на честный бой с Германией. Ты не рассчитываешь, что правящие классы Британии и Германии изведут друг друга, как сказал твой товарищ?

Эстабло с вызовом посмотрел на Берни. Тот промолчал. Аранда улыбнулся и, к облегчению Берни, показал ему, что можно сесть.

— Британцы знают, что обречены на поражение, вот почему отсиживаются дома. Но следующей весной канцлер Гитлер начнет вторжение, и все будет кончено. — Комендант с торжествующей улыбкой оглядел заключенных. — И тогда, кто знает, он может обратить свой взор на Россию.

Берни лежал на нарах и думал. Снежный покров сохранялся уже несколько недель и должен был скоро сойти, обычно снег не задерживался надолго в этих краях. Но осталось всего пять дней. Берни услышал стук палки и поднял взгляд. Эстабло уже не мог передвигаться без посторонней помощи, и его поддерживал Пабло. Остановившись в ногах постели Берни, Эстабло смотрел на него живыми, как прежде, блестевшими в свете свечей глазами — только они во всем его теле еще не были съедены болезнью.

— Тебе сегодня нечего было сказать коменданту, Пайпер?

— К чему спорить с сумасшедшим?

— Британия продолжает сражаться на море. Она остается серьезным противником Германии.

— Я надеюсь.

— Британия и Германия ослабят друг друга, тогда рабочие спокойно поднимут восстание, разве нет? Ты видел, как товарищ Сталин обманул немцев, заставив их думать, что они друзья.

— Если бы в прошлом году он присоединился к Британии и Франции, вероятно, Германия бы пала.

— Значит, ты согласен с Арандой, по-твоему, товарищ Сталин — трус?

— О том, почему он заключил этот пакт, я знаю не больше твоего.

— Он прав. Это империалистическая война.

— Это война против фашизма. За это я сражался в тридцать шестом. Уходи, Эстабло, я не стану спорить с больным человеком.

Берни взглянул на Пабло, чье лицо осунулось; поддерживая Эстабло, он сам едва стоял на ногах.

— Однажды, — тихо проговорил Эстабло, — когда Советы победят, ты пожалеешь, что предал свои убеждения. Меня уже здесь не будет, чтобы разоблачить тебя как врага рабочего класса, но останутся другие. — Он кивнул на Пабло и добавил: — Эти люди не забудут обо мне.

— Да, товарищ. — Берни встал с постели, нужно было как-то прекратить разговор. — Мне нужно отлить, если вы не против.

Он вышел за дверь, остановился за бараком и справил нужду, глядя за ограду из колючей проволоки, на укрытый снегом пейзаж.

«Только бы в тот вечер не было луны», — подумал Берни и вдруг подскочил, едва не вскрикнув от испуга, потому что на его плечо легла чья-то рука.

— Какого черта?! — сердито прошептал он.

— Я целый час ждал, что ты выйдешь. — Августин сделал глубокий вдох. — Смены поменяли. Мне дали в субботу выходной. Ничего не выйдет.

Глава 41

Хиллгарт и Толхерст должны были прийти в квартиру Гарри к семи, Сэнди — к половине восьмого. Когда Толхерст сообщил Гарри, что они появятся вместе, лицо его сияло от гордости.

— На этот раз капитан попросил меня прийти помочь, раз уж я в курсе дела, — важно проговорил он, как будто Гарри было до этого дело.

В тот день, когда Гарри вернулся домой из посольства, в квартире стоял жгучий холод. Снег больше не шел, но был сильный мороз, толстый слой изморози протянулся по стеклам длинными пальцами. Гарри зажег брасеро, вошел на кухню и положил ключи на блюдце, где обычно их держал. Они лежали в кармане пальто и потому промерзли. Ему вспомнилась ремарка из «Ричарда III» — в школьные годы Гарри участвовал в постановке пьесы: Глостер хочет убедиться, что герцог Кларенс мертв, и ему говорят, что тот «холоден, как ключ».

Войдя в гостиную, Гарри поправил одну из акварелей на стене. Ждать было хуже всего. Сколько еще осталось до субботы, когда они отправятся в Куэнку?

В комнате сохранялся слабый запах Софии. Странно, как он меняется в тепле и на холоде. Они просидели без сна почти всю прошлую ночь, обсуждали побег. Участвуя в нем, они серьезно нарушали закон. Если их поймают, для Гарри сработает дипломатический иммунитет, Барбару тоже возьмут под защиту, а вот София — испанка, для нее дело может обернуться многолетним тюремным сроком. Гарри полвечера пытался отговорить ее от поездки в Куэнку, но она осталась непреклонной.

— Во время блокады я много чего навидалась, — сказала София. — Если я собираюсь покинуть свою страну, то сделаю хоть что-то хорошее, спасу человека.

— Берни дорог мне… я не могу поступить иначе. Но ты ему ничем не обязана.

— Я в долгу перед всеми, кто приехал сюда помочь Республике, и хочу что-нибудь сделать до отъезда. — Она печально улыбнулась. — Звучит слишком по-испански, романтично и глупо?

— Нет-нет. В этом есть чистота.

Мгновение Гарри размышлял, хочет ли София, чтобы и он оказался способен на чистый поступок, выбравшись из гнусной трясины предательств, в которой увяз. Он взялся помогать Барбаре отчасти потому, что сердце у него радостно подскочило при известии о Берни, отчасти — чтобы сгладить последствия своего обмана, но, кроме того, он хотел показать Софии, что способен на благородный поступок. Что-то изменилось в их отношениях, появилась легкая отстраненность с ее стороны, крошечное сомнение, которое мог заметить только влюбленный.

Однако София не колебалась, когда Гарри сообщил, что организовал их бракосочетание в посольстве. Это будет гражданская церемония, так как он не католик, но посольство могло зарегистрировать брак в соответствии с английскими законами. Толхерст переговорил кое с кем, подмазал колеса.

— Меня беспокоит только одно, — сказал Гарри, — выдержит ли Барбара.

— Думаю, выдержит. Она устраивала все одна. Этот Берни, вероятно, необыкновенный человек. Большинство испанских коммунистов были скверными людьми.

— Берни был моим лучшим другом. Он никогда не бросал никого в беде, был как скала. — «Не то что я», — подумал Гарри. — И как стойко он держался своих социалистических взглядов. — Он тихонько рассмеялся. — Скажу тебе, в Руквуде на это смотрели косо. — Гарри криво усмехнулся и добавил: — Пако не стоит отправлять в частную школу. Там или ты бунтуешь, или тебя отправляют блуждать по жизни, будто во сне.

Резко звякнул дверной звонок, вернув Гарри к реальности. Глубоко вдохнув, он пошел открывать. На пороге стояли Хиллгарт и Толхерст, в широкополых шляпах и теплых пальто. Гарри пригласил их войти, помог раздеться. Под верхней одеждой у обоих оказались выходные костюмы.

— Боже, Бретт, как тут у вас холодно! — заметил Хиллгарт, потирая руки.

— Нужно время, чтобы комната прогрелась. Хотите выпить?

Он налил виски Хиллгарту, бренди — Толхерсту и себе, посмотрел на часы: без четверти семь. Толхерст сел на диван, он явно нервничал. Хиллгарт обошел комнату, изучая картины:

— Это из посольства?

— Да, стены были голые, когда я сюда въехал.

— Нашли какие-нибудь памятные вещицы от коммуниста, который жил здесь до вас? — Капитан улыбнулся. — Директивы из Москвы на оборотной стороне сидений стульев?

— Нет, вообще ничего.

— Люди Франко, наверное, все тут подчистили. Кстати, за вами больше не следят?

— Нет. Уже много недель.

— Наверное, посчитали вас слишком мелкой пташкой.

«Боже, — подумал Гарри, — если бы вы знали подробности, и это все ерунда в сравнении с тем, что я собираюсь сделать в субботу».

Но не стоит сейчас об этом размышлять, нужно сохранять спокойствие. Быть холодным, как ключ.

— Кстати, — сказал Толхерст, — твоей невесте нужно завтра прийти на собеседование в посольство. Простая проверка на политическую благонадежность в подтверждение, что она не агент Франко. Я могу просветить тебя вкратце, как ей следует отвечать.

— Хорошо. Спасибо.

— С мальчиком проблем не возникнет, — говорил Толхерст, — но ей придется доказать, что она заботилась о нем.

Он посмотрел на Гарри со своим обычным глуповато-серьезным видом.

— Она уже полгода собирает его талоны на продукты, — сказал Гарри.

— Это подойдет, — кивнул Толхерст.

Хиллгарт смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, и вертел в руке стакан:

— Бретт, вы должны быть благодарны Толли. Он вчера полдня провел в иммиграционном отделе.

В дверь снова позвонили, резко. Секунду вся троица молчала, будто собираясь с духом. Потом Хиллгарт сказал:

— Впустите его, Бретт.

Сэнди стоял за дверью, сутулился, улыбался.

— Привет, Гарри. — Он заглянул в дом через его плечо. — Они там?

— Да. Заходи.

Гарри провел нового гостя в комнату. Сэнди кивнул Хиллгарту и Толхерсту, затем огляделся:

— Приятная квартира. Вижу, у тебя тут есть английские картины.

Хиллгарт вышел вперед и протянул руку:

— Капитан Алан Хиллгарт. Это — Саймон Толхерст.

— Рад с вами познакомиться.

— Выпьешь, Сэнди? — спросил Гарри.

— Виски, пожалуйста. — Он посмотрел на бутылку, стоявшую на буфете. — О, у тебя есть «Гленфиддик». Интересно, ты берешь у того же поставщика, что и я? Небольшой подпольный рынок позади Растро?

— Это из запасов посольства, — сказал Хиллгарт. — Лучше не бывает.

— А-а-а, домашний уют. — Сэнди широко улыбнулся Гарри и взял у него стакан.

Гарри внутренне скривился.

— Присядем? — предложил Хиллгарт.

— Конечно. — Сэнди занял место и протянул серебряный портсигар Хиллгарту. — Курите?

— Спасибо.

Сэнди предложил сигарету Толхерсту.

— Гарри этим не увлекается, я знаю, — сказал он, захлопывая коробочку, и откинулся на спинку кресла. — Итак. Чем могу быть вам полезен?

— Мы приглядывались к вам, Форсайт, — тихо проговорил Хиллгарт. — Нам известно о вашем участии в разработке золотого прииска недалеко от Сеговии, это крупный проект, и у вас возникли проблемы с комитетом генерала Маэстре. Кажется, его монархическая фракция мечтает взять под контроль основные ресурсы фалангистов из горного министерства.

Лицо Сэнди стало совершенно бесстрастным, непроницаемым. Он смотрел на Хиллгарта.

«Сэнди сообразит, что узнать все это капитан мог только от меня», — подумал Гарри.

Хиллгарт предупреждал, что они сразу возьмут быка за рога, так и вышло.

— Акции вашей компании «Нуэвас инициативас», — он смотрел Сэнди в глаза, — падают.

Форсайт потянулся вперед, аккуратно стряхнул пепел с сигареты в пепельницу, снова откинулся назад и приподнял брови:

— Так устроена биржа.

— И разумеется, ситуация усложнилась с обнаружением тела лейтенанта Гомеса.

Сэнди и бровью не повел. Ничего не сказал. Пауза продолжалась всего несколько секунд, но показалась вечностью. Затем он перевел взгляд на Толхерста и вернул его к Хиллгарту.

— Вы, похоже, очень хорошо информированы, — тихо проговорил он. — Значит, Гарри шпионил за мной? По старой дружбе?

Сэнди медленно повернулся и посмотрел на Гарри. Его большие карие глаза были полны печали.

— Ты ведь с самого начала в этом замешан, — упрекнул он Гарри.

— Информация достоверная? — подтолкнул его к продолжению Хиллгарт.

Сэнди повернулся к нему:

— Кое-что, вероятно, да.

— Не играйте со мной, Форсайт. — Капитан подался вперед. — Скоро вам понадобится берлога. Если государство возьмет разработку прииска в свои руки, вы окажетесь тут совсем не к месту. Кто-нибудь может даже начать преследовать вас в связи с убийством Гомеса.

Сэнди склонил голову набок:

— Не моя вина, если кое-кто из тех, с кем я работаю, немного забылся.

— По нашим сведениям, вы натравили их на него.

Вместо ответа Сэнди сделал большой глоток виски. Хиллгарт отодвинулся назад. Толхерст все это время с глупым видом таращился на Сэнди. Если таким образом он намеревался смутить его, то проиграл, Форсайт этого даже не заметил.

— Все это вне нашей юрисдикции, — махнул рукой Хиллгарт. — Нам это на самом деле неинтересно. Дело в том, что, если у вас проблемы, вы могли бы подумать над сменой рода занятий. Поработать на нас.

— И какого же рода занятия будут мне предложены?

— Разведывательные. Мы отправим вас обратно в Англию. Но сперва вы расскажете нам все о прииске. Для этого мы подослали к вам Бретта. Нас интересует, насколько велики залежи, скоро ли начнется добыча? Даст ли это Испании резервы для покупки продовольствия за границей? В настоящий момент испанцы зависят от наших и американских займов, что дает нам рычаг воздействия.

— Значит, — медленно кивнул Сэнди, — если я расскажу вам все о прииске, вы меня отсюда вытащите?

— Да. Мы переправим вас в Англию и, если захотите, подготовим и найдем вам работу где-нибудь, где ваши таланты окажутся полезны. Например, в Латинской Америке. Нам кажется, это для вас подходит. Игра будет интересная. — Хиллгарт слегка подался вперед. — Если вы довольны теперешним положением дел, хорошо. Но если вы хотите убраться отсюда, нам нужно знать все о прииске. Все.

— Даете слово?

— Даю.

Сэнди перекинул голову на другую сторону, повертел виски в бокале. Хиллгарт опять заговорил, уверенно и неторопливо:

— Дело за вами. Можете присоединиться к нам или отправиться обратно на свой прииск. Но это опасная игра, какой бы прибыльной она ни казалась поначалу.

К изумлению Гарри, Сэнди запрокинул голову и расхохотался:

— Вы шпионили за мной и ничего не поняли. Господи Иисусе, до вас так и не дошло!

— Что? — озадаченно спросил Гарри.

— Что? — передразнил его Сэнди. — Все еще глуховат или это всего лишь легенда?

— Нет, не легенда, — сказал Гарри. — Но что ты имеешь в виду? О чем мы не догадались?

— Нет никакого золотого прииска, — заявил Сэнди тихо, но с язвительным презрением. — И никогда не было.

— Но я его видел! — вскинулся Гарри.

Сэнди смотрел на Хиллгарта, а не на Гарри, когда отвечал:

— Он видел участок земли, какое-то оборудование и сараи. О, в такой земле действительно может водиться золото, только его там нет. — Он снова засмеялся и покачал головой. — Кто-нибудь из вас слышал про засоление?

— Я слышал. Берется образец подходящей почвы и в него добавляются мелкие крупинки золота, чтобы земля стала похожей на руду. — У Хиллгарта отпала челюсть. — И вы этим занимались?

— Именно, — кивнул Сэнди и взял еще одну сигарету. — Боже, стоило пережить предательство Бретта, чтобы увидеть ваши лица!

— Я сам работал в горном деле, — сказал Хиллгарт. — Засоление — непростая задача, нужно быть опытным геологом.

— Совершенно верно. Как мой друг Альберто Отеро. Он работал в Южной Африке и открыл мне пару фокусов, которым там научился. Я предположил, что это может сработать в Испании, где правительство отчаянно нуждается в золоте, а в Министерстве горной промышленности полно фалангистов, жаждущих усилить свое влияние. Он подыскал подходящее место, и мы купили участок земли. Я к тому моменту уже завел несколько полезных контактов в министерстве.

— С неким де Саласом? — спросил Толхерст.

— Да, с де Саласом. Ему с трудом удавалось сдерживать Маэстре. Он тоже не знает, что прииск фальшивый. Думает, золото поможет Испании стать великой фашистской страной. — Сэнди с улыбкой обратился к Хиллгарту: — В своей лаборатории мы вводим в руду мелкую золотую пыль, чтобы получалась брекчия, а потом сдаем ее в правительственные лаборатории. Шесть месяцев мы занимались этим. От нас требовали все новые образцы, и мы их поставляли.

Хиллгарт прищурился:

— Но чтобы это делать, вам нужен кусок настоящего золота, а цены на черном рынке фантастические. О любой значительной покупке пошли бы разговоры.

— Нет, если вы состоите в комитете, который помогает бедным невежественным евреям бежать из Франции. Им удается взять с собой только то, что они могут унести, и многие берут золото. Мы освобождаем их от этой ноши в обмен на визы в Лиссабон, потом Альберто плавит золото, превращая в крошечные зерна. Золота у нас предостаточно, и никто ни о чем не догадывается. Евреи были моей идеей, вообще-то. — Он выпустил клуб дыма. — Когда я услышал, что французские евреи попадают в Мадрид, убегая от нацистов, то подумал, что мог бы им помогать. Гарри, вероятно, не поверит, но мне было жаль этих людей, у которых никогда ничего не клеится, которых вечно куда-нибудь выселяют. Но на получение виз мне нужны деньги, а у них было только золото. Как-то я завел разговор с Отеро о том, что золото всегда в цене, от него у людей загораются глаза. Тут и родилась идея.

Сэнди улыбнулся Хиллгарту, а на Гарри как будто не хотел смотреть.

«Значит, это сплошная фикция, — подумал тот. — Работа, предательства, смерть Гомеса — все напрасно. Иллюзия».

Хиллгарт смерил Сэнди долгим взглядом, потом расхохотался громко и резко, будто залаял:

— Ей-богу, Форсайт, вы это чертовски умно придумали! Всех одурачили.

Сэнди склонил голову набок.

— Что вы собирались делать? — спросил капитан. — Ждать, пока акции компании не вырастут в цене, потом сбыть их и исчезнуть?

— Идея была такая. Но кто-то в горном министерстве распространил слух, что компанию, скорее всего, приберут к рукам. Сменили тактику, чтобы взять прииск под контроль. Ловкие ублюдки. — Он усмехнулся. — Только они не догадываются, что взяли бы под контроль пустое место, пару бесполезных сараев. Однако потом Маэстре подослал своего шпиона. Тот получил ключи от кабинетов и легко мог узнать правду.

— И вы могли оказаться без гроша в кармане. — Глаза Хиллгарта были холодными как лед. — А за вашу голову назначили бы цену.

— Назначат в любой момент. Или зарежут в темном переулке. Мне неприятно все время оглядываться.

— Вы вели очень опасную игру.

— Да. Я думал, Гарри может стать нашим активом. — Сэнди по-прежнему не смотрел на него. — Знал, что у него водятся деньги. Если бы мы составили больший капитал и приобрели еще земли, то выглядели бы солиднее, тогда компанию труднее было бы выкупить. Гарри тоже получил бы хороший куш. Я бы позаботился об этом — подсказал бы, когда сбрасывать акции. Потом появился Гомес, и мы испугались, что он узнал правду, но он не успел, так как ничего больше не случилось. Гомес был не слишком умен. Однако Маэстре все еще строит планы, как завладеть золотом. Пора сматывать удочки. — Теперь Сэнди посмотрел на Гарри; лицо его было бесстрастным, но глаза сверкали от боли и злости. — Я доверял тебе, Гарри, ты был последним человеком в мире, которому я еще доверял. — Он натянуто улыбнулся. — Да ничего, ладно. Все обернулось к лучшему.

Форсайт немного посидел, размышляя. Гарри заметил, как у него чуть-чуть дергается мускул над левым глазом. Гарри обдало стыдом, таким стыдом, что он не стал ничего отвечать Сэнди, а мог бы. Тот снова перевел взгляд на Хиллгарта:

— Вы тот самый Алан Хиллгарт, который когда-то писал приключенческие романы?

— Верно.

— А теперь участвуете в реальном приключении. В школе я читал ваши книги. Гарри они не нравились, но я читал. Приключения. Мы с вами одинаковые, вы тоже любитель острых ощущений. — (Хиллгарт не ответил.) — Хотя вы многое романтизировали, — заметил Сэнди. — Помните тот роман, где действие происходит в Марокко? Вы не показали, каковы были на самом деле колониальные войны. Дикость.

— Это не прошло бы цензуру, — улыбнулся капитан.

— Смею сказать, вы правы, — кивнул Сэнди. — Цензоры суются повсюду, заставляя нас верить, что мир лучше и безопаснее, чем есть на самом деле.

— Давайте вернемся к делу, Форсайт. Я полагаю, вы все равно можете быть нам полезны. Человек, способный отколоть такой трюк, Господи Иисусе! Но если мы вытащим вас из этой передряги, то на своих условиях. Начнем с того, что вам придется рассказать об этом в Лондоне. Мы отправим вас назад на самолете. Понимаете?

Сэнди немного помялся, потом кивнул:

— Превосходно.

— Хорошо. Приходите в посольство завтра к десяти. Вы ведь живете с англичанкой?

— Да.

— Что ей известно о прииске?

Форсайт цинично улыбнулся:

— Ничего. Совершенно ничего, — и снова посмотрел на Гарри. — Барбара невинна, словно дитя в диких джунглях, правда, Гарри?

Хиллгарт хмыкнул:

— Вам придется как-то объяснить ей, почему вы возвращаетесь в Англию.

— О, я думаю, она будет рада поехать домой. Кроме того, сомневаюсь, что мы будем вместе и дальше. Она меня не связывает.

Капитан встал и сверху вниз посмотрел на Сэнди:

— Хорошо. Пока хватит. Думаю, у вас есть задатки хорошего агента, Форсайт. — Он улыбнулся. — Но не выводите нас из себя.

Сэнди еще раз кивнул и поднялся, протягивая руку капитану. Тот пожал ее.

— А что будет с вашим домом? — спросил Толхерст.

— Он арендован у одного министра. Задаром, на самом деле.

Сэнди подал руку Толхерсту — тот на миг замялся, затем встал и пожал ее.

Гарри тоже поднялся. Сэнди секунду глядел на него, после чего развернулся и пошел к двери. Толхерст последовал за ним.

— Боже, вот так клиент! — Хиллгарт посмотрел на Гарри. — Этот прииск, Иисусе, мы столько работы проделали. Полагаю, он не лгал?

— Думаю, нет, — тихо сказал Гарри.

— Да. Окажись вся история правдой, это было бы сильным козырем, он бы торговался. Думаю, Форсайт и признался-то потому, что все это фальшивка. Вероятно, он догадывался, что рано или поздно обман вскроется. — Хиллгарт на мгновение задумался.

Толхерст вернулся и сел:

— Посол будет в ярости, сэр. Столько затрачено ресурсов, испорчены отношения с Маэстре, и все из-за прииска, которого никогда не было. Боже мой!

— Да. Нужно будет выбрать момент, чтобы рассказать ему об этом. — Хиллгарт покачал головой и рассмеялся. — Развести самого Франко! Ну, Форсайт — мужик с яйцами, этого у него не отнимешь.

Впервые он посмотрел на Гарри сочувственно:

— Простите, что пришлось вас разоблачить, но выхода не было, раз мы собрались обсуждать прииск.

Гарри немного помолчал, потом сказал:

— Все в порядке, сэр, меня больше ничто не удивляет. Даже рыцари Святого Георгия и то, что правительство массово подкупает монархистов.

— Гарри! — попытался остановить его Толхерст.

Хиллгарт вскинул брови. Но Гарри не стал молчать: дело сделано, ему теперь было все равно.

— Только мне интересно, зачем их подкупать, — с горечью добавил он. — Они не собираются вступать с нами в войну, знают, что мы не против того, как они обращаются здесь с людьми.

Гарри ожидал, что Хиллгарт выйдет из себя, даже отчасти хотел этого, но тот лишь слегка презрительно улыбнулся:

— Убирайтесь, Бретт! Улаживайте дела с вашей девушкой и отправляйтесь домой. А Испанию оставьте людям, которые понимают, что нужно делать.

Глава 42

В тот вечер Барбара сидела дома с простудой. Настоящей, она началась накануне — из носа текло, глаза покраснели, так что ей было нетрудно преувеличить тяжесть своего состояния и притвориться, будто это грипп. Она сказала, что уйдет в одну из свободных спален, чтобы не заразить Сэнди, и тот согласился. Он выглядел еще более озабоченным, чем раньше, и, казалось, вообще пропускал мимо ушей ее слова.

Форсайт предупредил, что вернется поздно. Барбара весь день проторчала в спальне, изображая для Пилар, что у нее грипп. Слушала радио, пыталась поймать Би-би-си, но сигнал был плохой. Потом она села у окна и стала смотреть на заснеженную улицу, через некоторое время заметила звук капели и открыла окно. Воздух явно потеплел, и с веток деревьев текла талая вода. Под вязом в саду перед домом зазеленела травка. Барбара вздохнула с облегчением. Если снег сойдет, Берни будет легче сбежать.

Завтра она возьмет Гарри и Софию на последнюю встречу с Луисом. Они договорились, что сперва она поговорит с ним наедине. Барбара опасалась, что, если придет с двумя незнакомыми людьми, Луис испугается и сбежит. Она не видела причин для возражений с его стороны. София была права: если они оба поедут с ней, их шансы на успех увеличатся. Барбара была им благодарна, но все еще переживала предательство Гарри; какие, оказалось, сложные мотивы таились за его тихой наружностью.

Ее размышления прервал стук в дверь спальни. Барбара вздрогнула и закрыла окно. Подходя к двери, она шумно высморкалась и постаралась придать своему лицу измученное выражение гриппозника. В коридоре стояла Пилар, лицо унылое, кудрявые волосы выбились из-под наколки сильнее, чем обычно.

— Могу я поговорить с вами, сеньора?

— Конечно. Входи, — отрывисто ответила Барбара.

Девушка едва ли могла ожидать чего-то другого; они с Сэнди почти не скрывали, чем занимаются. Остановившись посреди комнаты, Барбара посмотрела на Пилар:

— В чем дело?

Девушка сложила руки поверх белого передника. В ее глазах сверкал угрюмый гнев.

«Люди всегда ненавидят тех, кого обидели», — подумала Барбара.

По ее предположению, так они подавляли чувство вины.

— Я хотела бы предупредить вас, сеньора.

Странное дело.

— Да? О чем же?

— Я хотела бы получить расчет в конце следующей недели, если это удобно.

Времени для поиска другой прислуги оставалось мало, но Барбара была бы рада посмотреть в спину этой девушке. Дневная работница справится. Но что же случилось? Они с Сэнди поругались?

— Это так неожиданно, Пилар.

— Да, сеньора. Моя мать в Сарагосе заболела, мне нужно поехать к ней.

Очевидная ложь. Барбара знала, что родители Пилар из Мадрида. Она не могла устоять перед искушением копнуть глубже.

— Надеюсь, вас ничто не огорчало, пока вы у нас работали.

— Нет, сеньора, — ответила девушка, продолжая исподлобья сердито глядеть на хозяйку. — Моя мать в Сарагосе больна.

— Тогда вам нужно ехать к ней. Отправляйтесь сегодня же вечером, если хотите. Я заплачу вам, как будто вы отработали всю неделю.

Пилар явно испытала облегчение:

— Спасибо, сеньора, это было бы хорошо.

— Тогда идите и собирайте вещи. А я приготовлю деньги.

— Спасибо.

Пилар сделала реверанс и быстро вышла из комнаты.

Барбара взяла ключ от бюро, где хранила наличные, и подумала: «Скатертью дорога».

За час Пилар собрала вещи и ушла. Барбара наблюдала в окно, как та шагала по улице с тяжелым обшарпанным чемоданом, ее башмаки оставляли глубокие следы на быстро тающем снегу. Куда она пойдет? С этой мыслью Барбара отправилась на кухню. Там был полный беспорядок: раковина полна посуды, пол не подметен. Барбара подумала, что надо бы прибраться, но ей было не до того. Она села, закурила и стала смотреть, как сгущаются сумерки. Потом, чтобы скоротать время, приготовила косидо на обед.

Был уже десятый час, когда она услышала шаги Сэнди. Он вошел в гостиную. Барбара тихонько поднялась по ступенькам из полуподвала, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной, однако Сэнди окликнул ее из-за приоткрытой двери гостиной:

— Барбара, это ты?

Она замерла на ступеньке:

— Да.

— Зайди на минутку.

Он стоял у нерастопленного камина и курил, не сняв ни пальто, ни шляпы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он голосом подвыпившего человека.

В его глазах было тупое печальное выражение, какого Барбара никогда раньше не видела.

— Нос по-прежнему заложен.

— Тут холодно. Почему Пилар не разожгла огонь?

Барбара набрала в грудь воздуха:

— Пилар ушла, Сэнди. Днем она сообщила, что увольняется. Ее мать в Сарагосе больна — так она сказала.

Сэнди пожал плечами:

— Ну ладно, — и посмотрел на Барбару. — Я разговаривал с людьми из британского посольства. Потом немного выпил.

— О чем шла речь?

Разумеется, Барбара знала. Гарри упоминал, что его хотят завербовать.

— Сядь! — велел Сэнди.

Она присела на край дивана. Сэнди закурил еще одну сигарету.

— Скажи мне: когда вы с Бреттом встречались, он спрашивал обо мне? О том, чем я занимаюсь?

«О боже! — подумала Барбара. — Он знает про Гарри. Вот почему называет его по фамилии».

— Несколько раз, когда впервые пришел к нам. Но что я могла ему ответить?

Сэнди задумчиво кивнул, потом выдал:

— Гарри вовсе не переводчик, он шпион. Он добывал информацию о моем предприятии для гребаной Секретной службы.

— Что?! — делано изумилась Барбара. — Ты уверен, что понял все правильно? Зачем им следить за нами?

— Я участвовал в важном проекте. — Сэнди сердито покачал головой. — Но теперь с ним покончено. Мне больше нечего здесь делать.

— Как это? Почему?

— У проекта было слишком много врагов. Люди Бретта предлагают мне выход, но… Гарри, он обманул меня. Я должен был догадаться, — добавил Сэнди, больше для самого себя, чем для Барбары. — Нужно было держаться настороже. Но я ему доверял. Они, вероятно, на это и рассчитывали.

— Кто? Кто рассчитывал?

— А? Его начальники, мастера совать нос в чужие дела. — Сэнди снова покачал головой. — Как же я не понял! Никогда нельзя расслабляться и доверять хоть кому-то.

Взгляд его блуждал. Барбаре даже показалось, что на глазах у Сэнди блеснули слезы.

— Ты уверен, что это правда? — спросила она. — Зачем… зачем ему шпионить за тобой?

— Он сам мне сказал. — Сэнди говорил ровным голосом, без всяких эмоций. — Или, скорее, сказали его начальники, пока он сидел рядом. Ясное дело, ему не хотелось, чтобы все выплыло наружу. Их интересовал мой бизнес. А теперь они предлагают работать на них. Вернуться в Англию. — Он снова покачал головой. — Англия… Вечно моросящий дождь, правила и гнусавое лицемерие. И еще бомбы. Это если меня не засадят в тюрьму или не пристукнут, как только я вернусь. Под охраной. — Сэнди пристально посмотрел на Барбару. — Ты хочешь вернуться?

— Да. — Она замялась. — А как же твой бизнес?

— Я же сказал, все кончено. Совсем. Величайшее дело моей жизни.

Барбаре вдруг страшно захотелось выложить ему все, рассказать о Берни и побеге. Напряжение было слишком велико, она не могла выносить его ни мгновением дольше. Но Сэнди вдруг резко сказал:

— Я поднимусь наверх. Мне нужно кое с чем разобраться. Потом ненадолго уйду.

— Так поздно?

— Да. — Он развернулся и вышел из комнаты.

Барбара налила себе виски, потом села и закурила. Значит, Гарри разоблачили. Ему это явно пришлось не по вкусу, и поделом.

В холле резко зазвонил телефон.

— Черт! — выругалась Барбара. — Что еще?

Она подождала, пока Пилар ответит, потом вспомнила, что ее нет. Телефон все звонил. Почему Сэнди не снимает трубку у себя? Барбара прошла в холл и ответила.

— Сеньора Форсайт?

Она сразу узнала голос Луиса, хриплый, задыхающийся, и в отчаянии огляделась — вдруг Сэнди появится на верху лестницы и спросит, кто звонит.

— Да, — прошептала Барбара в трубку. — В чем дело? Зачем вы сюда звоните?

— Простите меня, сеньора, мне пришлось. — Он помолчал. — Мы можем говорить?

— Да. Но если вы услышите щелчок, значит он взял трубку у себя, тогда сразу замолчите. — Она говорила отчаянным шепотом. — Что случилось? Давайте быстро.

— Только что Августин передал мне. Мы договорились, что он может позвонить в бар, куда я хожу по вечерам…

— Да-да, пожалуйста, быстрее.

— Расписание дежурств изменилось. Августин не будет с Пайпером в субботу.

— Что… о Господи…

— Только в пятницу. Вы можете приехать в Куэнку на день раньше? Условия те же, встречаетесь с Пайпером в кустах у моста в семь. Августин пошел в Куэнку договориться со стариком в соборе.

— Да-да, хорошо, да.

Барбара нахмурилась. Сможет ли Гарри взять выходной в посольстве в пятницу?

— Я знаю, что мы встречаемся завтра, но хотел, чтобы вы узнали как можно раньше, сеньора. На случай, если у вас были какие-то договоренности, чтобы вы успели их отменить.

— Хорошо, да, хорошо. Увидимся завтра.

— До свидания.

В трубке щелкнуло, и послышалось жужжание, сопровождающее набор номера. Барбара положила трубку на рычаг, вернулась в гостиную, но не могла найти себе места, снова вышла, поднялась по лестнице. В коридоре было темно, и она вспомнила, как в детстве шла наверх в свою спальню и боялась темноты. Вдруг Барбара подумала про Кармелу, про шерстяного ослика, которого оставила в церкви.

Под дверью их спальни виднелась полоска света. Судя по звукам, Сэнди выдвигал и задвигал ящики. Что он там делает?

Барбара опять спустилась в гостиную, сидела там, курила и пила. Через некоторое время она услышала шаги Сэнди на лестнице, напряглась, ожидая, что тот войдет, но потом хлопнула входная дверь, заворчал мотор, и машина уехала. Барбара взбежала наверх, в спальню. Сэнди взял кое-какую одежду, костюм и рубашку. Она выглянула в окно. На город опустился туман, тусклые уличные фонари слабо светили сквозь него, окруженные желтыми гало. Куда он поехал? Что задумал? В такую погоду водить опасно.

Несколько часов Барбара провела у окна, она осталась одна в доме и курила сигарету за сигаретой.

Глава 43

В ресторане недалеко от Королевского дворца было тихо. Барбара заказала у полного невысокого хозяина кофе; он явно запомнил ее с того дня, когда они с Гарри сюда приходили. Всего несколько недель прошло, а казалось, целая вечность.

Только-только пробило два, Гарри и София появятся не раньше чем через час. Но Барбаре нужно было уйти из пустого дома. Сэнди пока так и не вернулся. Дневная домработница пришла в девять, и Барбара поручила ей убрать на кухне, а сама осмотрела пустые комнаты: ни звука, кроме ее собственных шагов и бесконечной капели за окном. Снег почти сошел. Она заглянула в кабинет Сэнди. Все выглядело нормально, картины и прочие украшения на своих местах. Она открыла ящик стола, где он держал банковские книжки. Пусто.

«Сэнди ушел навсегда, — подумала Барбара, — бросил меня».

Странно, но от этой мысли она расстроилась. Потом отогнала от себя это чувство, сказала: «Не глупи, ты сама этого хотела» — и с непривычной отрешенностью подумала, что еще совсем недавно интрижка Сэнди со служанкой и его исчезновение в неизвестном направлении привели бы ее в состояние прострации и подтвердили бы худшие мысли о самой себе.

Ресторан постепенно заполнялся обедающими, наконец появились Гарри и София. У обоих был очень серьезный вид.

— У вас все в порядке? — спросила их Барбара.

— Да. — Гарри сел. — За исключением того, что сегодня утром Сэнди должен был явиться на встречу в посольство и не пришел.

— Я думаю, он уехал, — вздохнула Барбара. — Смылся.

Она рассказала им обо всем, что случилось вчера вечером.

— Некоторые странные вещи из того, что он говорил, теперь обрели смысл. Думаю, он уехал с Пилар.

— Но куда? — спросила София.

— Вероятно, в Лиссабон, — предположил Гарри. — Вчера вечером он рассказывал про какой-то комитет помощи еврейским эмигрантам из Франции. Они брали золото в обмен на визы в Португалию.

— Так вот в чем дело, — сказала Барбара. — Вот почему он помогал им.

— Они переплавляли фамильное золото, чтобы подделывать образцы почвы.

Гарри рассказал Барбаре обо всем открывшемся прошлым вечером: что никакого прииска на самом деле нет.

Секунду она таращилась на него, потом вздохнула и сказала:

— Значит, все было обманом. Абсолютно все.

— Предполагаю, что Сэнди уехал с фальшивым паспортом.

— Боже мой!

— Хиллгарт признался, что отчасти ожидал такого. По его мнению, Сэнди не из тех, кто станет подлаживаться и выполнять приказания.

— Да, это верно. — Барбара вздохнула. — Вот, значит, как. Интересно, что он теперь будет делать.

— Опять затеет какое-нибудь дело, полагаю, — пожал плечами Гарри. — Вероятно, в Америке. Не понимаю, почему он не воспользовался шансом вернуться в Англию.

— Он, кажется, сказал, что ему там душно. И еще он боится, как бы его не посадили за решетку.

— Не думаю, что такое произошло бы. Они хотели использовать его… таланты. — Гарри поморщился. — И все же… По его словам, все началось с того, что он действительно хотел помочь евреям. Довольно странно, но я ему верю.

Барбара молчала.

— Что будет с вашим домом? — спросила София.

— Сэнди получил его в аренду задаром от одного министра. Думаю, дом заберут обратно. Я пока останусь там. Это ненадолго.

Появился официант, и Гарри с Софией заказали кофе. Оставался еще почти целый час до встречи Барбары с Луисом. От ресторана до кафе идти было пятнадцать минут. София внимательно посмотрела на Барбару:

— Как вы относитесь к его уходу?

Барбара прикурила сигарету.

— Через несколько дней я сама ушла бы от него. Интересно, сколько времени протянет Пилар. Они, наверное, планировали это какое-то время. — Она выпустила клуб дыма.

— Это облегчает нам жизнь, — нерешительно проговорила София.

— Да. — Барбара глубоко вдохнула. — Слушайте, есть еще одна проблема. Вчера мне позвонил Луис. Августину поменяли расписание, его смена будет на день раньше. В пятницу.

— Почему ему поменяли смену в последний момент? — хмуро спросила София.

— Так бывает в лагере. Я не стала вникать в подробности. Стояла в холле и тряслась от страха, Сэнди в любой момент мог спуститься, — с раздражением добавила она. — Можем спросить Луиса при встрече.

— Придется изменить дату, на которую я арендовал машину. — Гарри потер подбородок. — Мне дают ее на субботу, это небольшой «форд», только такие разрешают брать младшим сотрудникам. Я сказал, что хочу прокатиться за город на выходных. Но это не проблема. Скажу, что обстоятельства изменились. Дежурю я завтра — в Испанской академии устраивают рождественскую вечеринку для переводчиков, я туда идти не хочу, а потому сам предложил остаться на работе и подежурить. В пятницу я свободен.

— А я скажусь больной на молокозаводе в пятницу, а не в субботу, — добавила София.

— Простите, что я так резко ответила. — Барбара посмотрела на девушку. — Думаю, мы все начинаем нервничать.

— Ничего, — приветливо кивнула София.

Несколько мгновений они молчали. Гарри с улыбкой взял Софию за руку:

— Мы получили специальное разрешение и поженимся девятнадцатого. Через неделю и один день. А двадцать третьего улетим в Англию. Для Пако тоже сделали визу.

— Это замечательно. — Барбара улыбнулась. — Я очень рада.

— Пако в документах записали под нашей фамилией, — сказала София. — Так странно это видеть. Франсиско Роке Касас.

— Слава богу, ребенка удастся увезти отсюда! Как он?

— Он на самом деле не понимает, что значит уехать. — По лицу Софии пробежала тень. — И переживает, что Энрике остается.

— Вам не удалось взять с собой и его?

— Нет. — Гарри покачал головой. — Мы снова попытаемся в Англии. Но я думаю, ничего не выйдет, пока не кончится война. Нам повезло достать места на самолет.

— Я очень рада за вас.

— А вы что-нибудь забронировали?

— Нет. Пусть все идет как идет. Ничего не планирую, пока не решится судьба Берни. Боюсь, могут возникнуть проблемы в посольстве, потому что он коммунист. Судя по вашим отзывам о Хоре, с него станется отдать Берни обратно испанцам.

Гарри твердо покачал головой:

— Нет, Барбара, посольство обязано его принять. Что бы ни хотелось сделать Хору, Берни был военнопленным. По нормам международного права его держали в заключении незаконно. Полагаю, испанские власти не станут поднимать шум по этому поводу, их это выставит в неблагоприятном свете. Но вам лучше держаться в тени. — Он немного подумал. — Не стоит подвозить его к самым дверям. Если побег удастся, испанская охрана у входа может получить задание следить, не появится ли Берни, его могут схватить. На земле Британии он будет, только оказавшись за воротами посольства.

— Я оставлю его у телефонной будки в центре Мадрида. Оттуда он позвонит в посольство и попросит, чтобы его забрали. Скажет, что одежду украл, а в Мадрид добрался на попутках, как мы и договорились. Никто не сможет это опровергнуть.

Гарри засмеялся. Барбара подумала, что с момента их новой встречи впервые слышит от него искренний смех.

— На следующий день в посольстве только и разговоров будет что об этом. Я скажу, что был знаком с ним в школе. Потом помогу ему вернуться в Англию. — Гарри в недоумении покачал головой. — Может быть, он даже полетит одним самолетом с нами.

— Как-то все слишком гладко у тебя складывается, — сказала София. — Но не забывай: все может пойти не так и нам придется менять планы на ходу. — Она вновь резко взглянула на Барбару. — С вами все в порядке? Вы простужены?

— Это ничего. Сегодня уже лучше, — ответила Барбара.

Она была удивлена, что София так властно берет дело в свои руки.

— У меня есть пистолет, — сказала София. — На всякий случай.

— Пистолет? — подался вперед Гарри. — Где ты его взяла?

— Он был у моего отца во время Гражданской войны. С тех пор лежит дома. — Она пожала плечами. — В Мадриде много оружия, Гарри.

Барбара явно пришла в ужас:

— Но зачем вы хотите взять с собой пистолет?!

— На случай, если придется убегать. Как я уже сказала, вероятно, мы будем действовать по обстоятельствам.

— Пистолеты лишь усугубляют ситуацию, — энергично замотала головой Барбара. — Делают ее опаснее…

— Это на крайний случай. Я не планирую его использовать.

— А патроны у тебя есть? — неуверенно спросил Гарри.

— Да. И стрелять я умею. Женщин учили во время войны.

— Пусть он будет у меня, — попросил Гарри. — Я тоже умею обращаться с оружием.

София замялась, потом сказала:

— Хорошо, — и повернулась к Барбаре. — Мы ввязываемся в опасное дело, понимаете?

— Ладно-ладно, я понимаю. — Барбара провела рукой по лбу.

Иметь при себе оружие — это противоречило всем ее убеждениям и внутреннему чутью, но София права, ей лучше знать, как здесь устроена жизнь.

— Я все равно считаю, что тебе лучше не ездить, — сказал Софии Гарри. — Для тебя это опаснее, чем для нас.

— Так будет лучше, — твердо ответила она. — Куэнка — средневековый город, там трудно найти дорогу. Вам не пора на встречу с охранником?

— Пора, — ответила Барбара. — Дайте мне четверть часа, потом идите следом.

Когда Барбара встала, ноги у нее тряслись.

День был сырой и промозглый, под ногами хлюпала слякоть. Вчерашний туман так полностью и не рассеялся, в некоторых магазинах уже зажгли свет. Первые рождественские украшения появились в окнах, трое волхвов с дарами стояли вокруг колыбели.

Барбара подумала: «Интересно, какое Рождество устроит Сэнди для Пилар в Лиссабоне?»

Шел матч мадридского «Реала», небольшие группы болельщиков собирались у стоек в кафе и слушали радио. Луис сидел за своим обычным столиком. Его нервный вид сегодня вызвал у Барбары раздражение.

— Вы вчера меня напугали, — резко сказала она, садясь.

— Нужно было предупредить вас.

— Почему поменяли смену?

— Так бывает, — пожал он плечами. — Кто-нибудь из охранников заболел, пришлось перестраивать весь график. Все будет как мы договорились, только в пятницу, а не в субботу.

— Пятница, тринадцатое, — с резким смешком проговорила Барбара, и Луис посмотрел на нее непонимающим взглядом. — В Англии этот день считается несчастливым, — пояснила Барбара.

— Никогда о таком не слышал. — Он робко улыбнулся. — В Испании несчастливый день — вторник, тринадцатое, сеньора, так что не переживайте из-за этого.

— Не важно. Слушайте, а в Куэнке снег тоже растает?

— Думаю, да. По радио сказали, оттепель идет по всей стране. — Луис огляделся, потом наклонился вперед. — Побег состоится в четыре, как мы и говорили. Ваш друг должен быть у моста в семь. Если из-за сильного снега он не появится на месте или не придет в собор к девяти или если ему помешает выставленная на мосту охрана, знайте, что они решили отменить операцию из-за погоды.

— Или его поймали.

— В любом случае вы ничем не сможете помочь. Если он не придет, уезжайте в Мадрид. Не оставайтесь на ночь в Куэнке. Сведения обо всех постояльцах гостиниц отправляют в охранку, и англичанка, заночевавшая в отеле одна, привлечет внимание. Вы понимаете?

— Да, конечно, я понимаю, — сказала Барбара.

Она дала ему сигарету и оставила пачку на столе.

— Думаю, им повезет. Несмотря на пятницу, тринадцатое. Снег останется лежать высоко в горах, но в нижних частях Тьерра-Муэрта он должен сойти.

— Мне повезло в другом смысле, — сказала Барбара, глядя в глаза Луису. — В Мадриде сейчас находится один старый друг Берни, он найдет машину и отвезет меня туда вместе со своей испанской невестой. Она знает Куэнку.

— Что?! — ужаснулся Луис. — Сеньора, это нужно было держать в тайне! Кому еще вы рассказали?

— Только им. Этим людям можно доверять. Я давно знаю Гарри.

— Сеньора, вы должны были ехать одна, мы так договаривались. Это все усложняет.

— Ничего подобного, — спокойно ответила Барбара. — Напротив, упрощает. Три человека, вместе выехавшие за город в выходной, менее подозрительны, чем одинокая женщина. И, кроме того, я не могла бы достать машину без помощи Гарри. Чего вы так испугались?

Луис выглядел совершенно сбитым с толку. Сквозь окно Барбара видела Гарри и Софию, переходивших дорогу. Какой смысл препираться, когда они вот-вот будут здесь.

– ¡Mierda! — Луис посмотрел на нее затравленным, злым взглядом. — Вы должны были предупредить меня.

— Я сказала им всего два дня назад.

— Нужно было сперва обсудить со мной! Теперь вся ответственность на вас, сеньора.

Он сердито глянул на Гарри и Софию, когда те вошли в кафе. Болельщики закричали — кто-то забил гол. Тем временем София и Гарри приблизились к столику. Луис без улыбки пожал им руки.

— Луис не слишком рад, — объяснила Барбара. — Но я сказала ему, что все устроено.

Охранник подался вперед и зло проговорил:

— Это опасное дело.

— Мы знаем, — спокойно и уверенно ответил Гарри. — Давайте обсудим все по порядку и посмотрим, усложнится ли ситуация хоть в чем-то оттого, что нас будет трое. Ну вот, мы приезжаем в Куэнку к четырем часам и оставляем где-то машину, так?

Луис кивнул:

— Августин исходил все улицы в поисках самого подходящего места. Сразу за городом есть заброшенная общественная ферма, и там — поле, отгороженное от дороги полосой деревьев, позади указателя на въезде в Куэнку. Вам нужно оставить машину на этом поле, ее никто не увидит. — Он подался вперед. — Важно, чтобы вы оставили машину там, это ближайшее к городу укромное место. В Куэнке машины есть всего у нескольких человек, и ваша может привлечь внимание гвардейцев, если вы просто припаркуете ее на какой-нибудь улице.

— Да, это разумно, — кивнул Гарри.

— Августин много работал над планом побега. — Луис, прищурившись, посмотрел на Барбару. — Если дело провалится, его могут расстрелять.

— Мы знаем, Луис, — мягко проговорила Барбара.

— Потом мы идем в Старый город, к собору? — спросил Гарри.

— Да. Уже стемнеет, когда вы туда доберетесь. Ждите в соборе до семи часов, потом переходите ущелье по мосту к зарослям деревьев. Людей вокруг будет мало, если вообще кто-то там окажется зимним вечером. Но старик Франсиско будет ждать одну только сеньору Форсайт.

— С ним мы сможем объясниться, — сказал Гарри. — Думаю, забирать Берни пойду я. А вы обе подождете в соборе.

— Нет, — быстро ответила Барбара. — Он ждет, что там буду я, одна.

— Вот о чем я говорю, — вскинул руки Луис. — Вы даже между собой не можете договориться.

— Это мы обсудим позже, — отрезал Гарри. — Барбара, вы достали одежду?

— Вещи собраны. Он переодевается в кустах, мы переходим мост к собору и потом все вместе идем к машине.

— Две пары проводят вместе выходной, — кивнул Гарри. — Весьма правдоподобно.

— А старику из собора можно доверять? — спросила София.

— Ему очень нужны деньги. У него больна жена.

— Собор… — София задумалась. — Кажется, в большинстве церквей, которые были в республиканской зоне, вывешены списки священников, убитых во времена Республики.

Луис озадаченно взглянул на нее:

— Думаю, да. И что?

— У меня там был дядя-священник.

— Сочувствую вам, сеньорита. — Луис посмотрел на Гарри. — Почему вы оказались в Испании, сеньор? Вы бизнесмен, как супруг сеньоры Форсайт?

— Да, — не моргнув глазом соврал Гарри.

«Легко же ему это дается», — подумала Барбара.

— Ваш муж по-прежнему ни о чем не догадывается? — спросил ее Луис.

— Да.

Он перевел взгляд с нее на Гарри и пожал плечами:

— Ну, как знаете. И мы с вами встречаемся на следующий день, сеньора?

— Да. Как договорились.

— А ваш брат? — спросил Гарри. — Он получит удар по голове и будет держаться своей версии событий?

— Разумеется, будет! Говорю же вам, его могут расстрелять за содействие беглецу!

— Ладно, — кивнул Гарри. — Значит, все решено. Не вижу больше никаких проблем.

— После этого вы с братом вернетесь в Севилью, — сказала София.

— Да. — Луис выпустил клуб дыма. — И забудем об армии, войне и опасности.

— Вас призвали, когда фашисты захватили Севилью в начале войны? — спросила она.

— Да. — Он уставился на нее. — У нас не было выбора. Тех, кто отказывался, расстреливали.

— Значит, вы вместе с Франко шли на Мадрид в тридцать шестом. И с марокканцами.

— Я уже сказал, сеньорита, нам не оставили выбора. Той зимой я участвовал в осаде и был, без сомнения, по другую сторону от вас. Но едва ли в Испании найдется улица, жители которой не оказались по разные стороны.

— Это верно, София, — сказал Гарри. — Посмотри на себя и своего дядю.

Толпа болельщиков издала разочарованный стон. Футбольный матч закончился, мадридский «Реал» проиграл. Мужчины, стоявшие у бара, разбрелись по отдельным столикам.

— Если у вас больше нет вопросов, я пойду, — сказал Луис.

— Думаю, мы все обсудили. — Гарри вопросительно посмотрел на женщин; те кивнули.

— Тогда желаю вам удачи. — Луис встал.

— Мне не нравится этот человек, — сказала София, когда он ушел.

— То, что он сказал о войне, правда. — Гарри взял ее за руку. — У людей часто нет выбора, они воюют на той стороне, где придется.

— Он никогда не притворялся, что делает это из-за чего-то, кроме денег, — сказала Барбара. — Если бы он морочил мне голову, то мог бы взять задаток — а сумма изрядная — и смыться.

— Ладно.

Двое мужчин за соседним столиком повысили голоса.

— «Реал» опять обделался! — воскликнул один.

— Да нет, им не повезло, — отозвался его приятель. — Ты слышал, скоро опять будет мороз. Снова похолодает. Может, еще снега навалит.

Барбара закусила губу и подумала: «Пятница, тринадцатое. Даже самым лучшим планам нужна удача».

Глава 44

На следующее утро Гарри и София шли по проспекту Кастельяна по направлению к посольству. Гарри с удовольствием взял бы ее за руку, но рядом находились двое гвардейцев.

Ночью снова похолодало. На тротуаре виднелись темные заплатки изо льда, грязь в канавах подмерзла. Люди спешили на работу, подняв воротники пальто. Однако снега не было, ясное утреннее небо окрасилось в голубой электрик.

— Ты не боишься? — спросил Гарри.

— Нет. — София улыбнулась ему. — Придется всего лишь заполнить несколько бумаг, а испанцы к этому привычны. Вчера они задавали вопросы о моих политических взглядах.

Для церемонии бракосочетания нужно было подготовить документы, и сегодня утром Софии предстояла беседа с посольским юристом, который хотел пообщаться с ней наедине, но после она собиралась зайти в кабинет к Гарри.

— Завтра в это же время мы будем на пути в Куэнку, — сказал он.

— А ты уверен, что посол отправит Берни обратно в Англию?

— Должен отправить. Он не может поступать против закона.

— А здесь поступают. Постоянно.

— Англия другая, — сказал Гарри. — Она не совершенна, но в этом смысле там все иначе.

— Надеюсь.

— Попроси секретаршу, пусть позвонит мне, когда ты выйдешь от юриста. Посмотришь мой кабинет. Время сегодня будет тянуться медленно. Когда тебе нужно быть на молокозаводе?

— К двенадцати. У меня дневная смена.

— Я получил письмо от Уилла. Он снял для нас дом на окраине Кембриджа, там четыре спальни.

София рассмеялась и покачала головой при мысли о такой роскоши.

— Мы сможем въехать туда, когда захотим. Потом я займусь поиском преподавательской работы и найду врача для Пако.

— А я буду брать уроки английского.

— И смотри веди себя хорошо, — улыбнулся ей Гарри. — Не дерзи учителю.

— Я постараюсь.

София огляделась: вокруг высокие дома проспекта Кастельяна, над головой — голубое мадридское небо.

— Надо же, через пару недель мы будем далеко отсюда, — сказала она.

— Англия сперва покажется тебе странной. Придется привыкать к чопорности англичан; они не говорят того, что думают.

— Ты говоришь.

— Тебе. Ну вот и посольство. Видишь флаг?

Гарри вписал Софию в лист посетителей и подождал вместе с ней адвоката — грубовато-добродушного мужчину, который представился, пожал им обоим руки и увел Софию. Гарри смотрел им вслед, когда открылась другая дверь и вошел Вивер:

— Здорово, Бретт, не идешь в Испанскую академию? Лучше поторопись, а то мы опоздаем.

— Я дежурю.

— Ах да, я забыл. Столько вечеринок в это время года! У тебя завтра выходной?

— Да. Я забронировал машину, решил прокатиться по округе.

— Не холодновато для прогулок? Ну ладно, желаю тебе хорошо провести время. Увидимся на следующей неделе.

Толхерст сидел за своим столом, рядом с ним лежала стопка папок, а перед ним — листы с расчетами, сделанными его аккуратным круглым почерком.

— Траты агентов?

— Да, нужно закончить с этим до Рождества. Идешь завтра на прием в американское посольство? Будет весело.

— Нет, у меня выходной. Еду с Софией за город. — Гарри ощутил в себе искру былой симпатии к нему. — Слушай, Толли, по поводу свадьбы. Я благодарен тебе за помощь.

— О, перестань!

— Мне жаль, что с Форсайтом ничего не вышло.

Толхерст сложил руки на пузе. Он потолстел.

— Да что там, мы, по крайней мере, знаем, что у них нет золота.

— Есть еще новости? — робко поинтересовался Гарри.

— По словам капитана, Сэм раздумывал, не сказать ли Маэстре, что прииск фальшивый. Тот поймет, насколько глубоко мы в это проникли, но по меньшей мере у него появится важная информация, которую он сможет использовать, позволяя фалангистам и дальше разыгрывать из себя дураков.

— Понимаю. — Гарри это больше не волновало.

— Я слышал, ты скоро уезжаешь, — улыбнулся ему Толхерст.

— Да, после свадьбы.

Мгновение Толли смотрел на Гарри, а потом спросил:

— Нашел шафера?

— Мы попросим брата Софии, — ответил Гарри.

Он вдруг понял, что Толхерст надеялся получить предложение — Толхерст, надзиравший за ним. Гарри был благодарен ему за содействие в подготовке свадьбы, но в качестве шафера его не рассматривал.

— Поедешь в Англию на Рождество? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Нет, — ворчливо ответил Толли. — Останусь на посту. Буду сидеть тут на случай, если вдруг с нашими агентами что-то случится.

Зазвонил телефон. Толхерст снял трубку и кивнул:

— Это секретарша. С твоей девушкой закончили. Она говорит, что все в порядке, и ждет тебя внизу.

— Тогда я пошел.

Толхерст посмотрел на Гарри:

— Кстати, ты больше не встречался с мисс Клэр? Девушкой Форсайта?

— Вчера пил с ней кофе, — осторожно ответил Гарри.

— Форсайт, похоже, смылся окончательно и бесповоротно. Полагаю, дамочка теперь отправится обратно в Англию.

В дверь постучали, и вошел пожилой секретарь в сюртуке. Он выглядел встревоженным, взглянул на Гарри сквозь золотое пенсне:

— Вы Бретт?

— Да.

— Посол хочет видеть вас у себя в кабинете.

— Что? Зачем?

— Не могли бы вы просто пойти со мной, сэр? Это срочно.

Гарри посмотрел на Толхерста, однако тот лишь с озадаченным видом пожал плечами. Тогда Гарри отвернулся от него и двинулся следом за секретарем по коридору. Он был на грани паники. Неужели они как-то узнали про Куэнку?

Секретарь ввел своего спутника в кабинет Хора. В этой роскошной комнате Гарри не был со дня приезда. Посол стоял за своим столом, одетый в визитку, его худое лицо порозовело от гнева. Он хмуро взглянул на Гарри и рявкнул на секретаря:

— Он здесь единственный?

— Да, господин посол.

— Не могу поверить, что всем переводчикам разрешили уйти на прием.

— Мистер Вивер только что ушел, сэр, он был последний. Я пытался дозвониться в Испанскую академию, но у них выключены телефоны.

Хор смерил Гарри ледяным взглядом:

— Ну что ж, придется вам, Бретт. Почему вы не на приеме?

— Моя невеста здесь, получает документы для нашей свадьбы.

Хор хмыкнул и нетерпеливо махнул секретарю, чтобы тот удалился.

— Где ваш парадный костюм? — накинулся он на Гарри.

— Дома.

— Тогда вам придется позаимствовать у кого-нибудь здесь. А теперь слушайте. Я много недель пытаюсь добиться приема у генералиссимуса. Он заставляет меня ждать, откладывает встречу, тогда как фон Шторер с итальянцами таскаются к нему каждые пять минут. — Голос Хора был полон обиженной злобы. — Потом вдруг сегодня утром ни с того ни с сего я получаю сообщение, что он готов встретиться со мной. Я должен идти, есть важные вопросы, которые нужно обсудить, и необходимо, чтобы мое присутствие почувствовали. — Он помолчал и добавил: — Я, конечно, читаю по-испански, но говорю недостаточно бегло.

Гарри хотелось рассмеяться от облегчения. Поза Хора тоже была смешна: все знали, что посол и двух слов по-испански связать не может.

— Да, сэр.

— Так что мне понадобится переводчик. Пожалуйста, будьте готовы через полчаса. Мы поедем в Эль-Пардо. Вы ведь уже переводили на встречах с младшими министрами?

— Да, сэр. И несколько речей Франко.

Хор раздраженно мотнул головой:

— Не называйте его так. Вы имеете в виду генералиссимуса Франко. Он глава государства. — И посол еще раз покачал головой. — Вот почему мне нужен опытный человек. Идите готовьтесь.

Он погнал Гарри прочь, махнув на него рукой, как на надоедливую мошку.

Поездка к особняку на севере города, который Франко экспроприировал и сделал своей резиденцией, заняла много времени. Машина добралась до окраин Мадрида, и дальше дорога пошла вдоль реки Мансанарес, которая несла свои холодные серые воды между высокими берегами, поросшими голыми, как скелеты, деревьями. Сидя с Хором на заднем сиденье, Гарри смотрел на небо: оно оставалось безоблачным, льдисто-голубым. Он отчаянно надеялся, что и завтра снега не будет.

Гарри взял один из костюмов, которые хранились в посольстве, и вернулся в кабинет Хора, потом вместе с послом прошел в приемную. Сидевшая там в ожидании София посмотрела на них с удивлением. Гарри приблизился к ней и быстро объяснил, в чем дело, под нетерпеливым взглядом Хора. Когда Гарри упомянул имя Франко, София поджала губы. Выходя из посольства, он чувствовал, что она глядит им вслед.

Посол просматривал документы из папки и делал пометки черной перьевой ручкой. Через какое-то время он повернулся к Гарри:

— В процессе перевода постарайтесь передавать точный смысл моих слов. И не смотрите в глаза генералиссимусу — это считается дерзостью.

— Да, сэр.

Хор хмыкнул:

— У него на столе стоят фотографии Гитлера и Муссолини. Не пяльтесь на них, просто игнорируйте. — Посол провел рукой по своим жидким волосам. — Я собираюсь сказать несколько довольно резких слов по поводу пропаганды в прессе в пользу «оси». Но вы говорите официальным тоном, без эмоций, как дворецкий. Поняли?

— Да, сэр.

— Если генералиссимус — разумный человек, он поблагодарит меня за дополнительные поставки пшеницы, которые Уинстон, благодаря моим уговорам, позволил им получить. Однако разумность — последнее из его качеств. Все это так внезапно, совершенно внезапно. — Хор достал расческу и пригладил волосы.

В голове у Гарри пронеслись образы: женщину, которая рылась в мусорном баке, берут под арест за то, что ей ветром закинуло юбку на голову; дикие собаки нападают на Энрике; Пако обнимает мертвое тело Элены. И вот теперь он едет на встречу с человеком, который стал творцом этой новой Испании.

Машина въехала в деревушку. Все здания тут превратили в казармы, всюду сновали военные. Солдаты заглядывали в машину, пока она ехала вдоль высокой ограды. Водитель остановил ее у железных ворот, которые охраняли пулеметчики, и протянул им документы на проверку, потом ворота открылись, и они медленно въехали во двор. Охранники отсалютовали, вскинув руки.

Дворец Эль-Пардо представлял собой трехэтажное здание из желтого камня, окруженное заиндевелыми лужайками. По бокам от ведущей к входу лестницы стояли охранники-марокканцы с копьями; один из них подошел и открыл дверцу машины. Откуда-то донесся печальный крик павлина. Гарри поежился, — казалось, здесь было еще холоднее, чем в Мадриде.

Сотрудник в штатском встретил их у лестницы и провел через анфиладу комнат, обставленных мебелью XVIII века, изысканной, но пыльной. Сердце Гарри забилось чаще. Они подошли к большой двери, по бокам от которой тоже стояли марокканцы с бесстрастными смуглыми лицами. Один стукнул в дверь, и помощник в штатском отвел посетителей внутрь.

Кабинет Франко был просторный, с массивной темной мебелью, из-за которой помещение казалось мрачным, несмотря на лившийся в высокие окна солнечный свет. На стенах висели тяжелые старые гобелены с батальными сценами времен Средневековья. Генералиссимус стоял перед большим столом, на котором действительно, как и говорил Хор, красовались портреты Гитлера, Муссолини и, к удивлению Гарри, одного из пап. Франко был в генеральской форме, с широким красным поясом на толстом животе. Его желтоватое лицо выражало высокомерие. Гарри ожидал увидеть человека представительного, но во Франко солидности не было: лысеющая голова, двойной подбородок и седоватые усики. Он вполне соответствовал характеристике, которую дал ему Сэнди в кафе «Росинант», — похож на банковского клерка. К тому же он был коротышка. Опустив глаза, как ему велели, Гарри увидел на ногах у генералиссимуса ботинки на высокой подошве.

— Генералиссимус, buenos dias, — сказал Хор; на это, по крайней мере, его испанского хватило.

— Excelencia…[78] — Голос у Франко был высокий, визгливый.

Он пожал руку Хору, не обратив внимания на Гарри. Ассистент занял место позади генералиссимуса.

— Вы просили о встрече, excelencia, — мягко сказал Франко.

— Рад, что наконец получил возможность увидеться с вами, — укоризненно произнес Хор; Франко не дрогнул, стоило отдать ему должное. — Правительство его величества было сильно обеспокоено поддержкой, которую оказывают «оси» газеты. Они буквально подстрекают испанцев к войне.

Гарри перевел, стараясь говорить ровно и без эмоций. Тут Франко повернулся и посмотрел на него. Глаза у генералиссимуса были большие и влажные, но какие-то пустые. Пожав плечами, Франко снова уставился на Хора:

— Я не отвечаю за прессу, ваше превосходительство. Вы же не хотите, чтобы я вмешивался в работу журналистов? — Он холодно улыбнулся Хору. — Разве не за это нас критикуют либеральные силы?

— Прессу контролирует государственная цензура, генералиссимус, как вам хорошо известно. И немалое количество сообщений приходит из германского посольства.

— Я не занимаюсь прессой. Вам следует поговорить об этом с министром внутренних дел.

— Разумеется. — Голос Хора резал, как пила. — Наше правительство относится к таким вещам с величайшей серьезностью.

Генералиссимус покачал головой, ледяная улыбка снова тронула его губы.

— Ах, ваше превосходительство, меня огорчают препятствия к дружбе между нашими странами. Если бы вы могли примириться с Германией. Канцлер Гитлер не хочет видеть крах Британской империи.

— Мы никогда не позволим немцам доминировать в Европе! — резко ответил Хор.

— Но они доминируют, посол, они уже доминируют.

Рядом с Франко стоял большой старинный глобус. Генералиссимус протянул к нему на удивление нежную руку и мягко повернул сферу.

— Я знаю, англичане — гордый народ, как и мы, испанцы. Но нужно смотреть в лицо реальности. — Он снова покачал головой. — Всего два года назад, когда он подписал Мюнхенское соглашение, я думал, ваш старый друг мистер Чемберлен присоединится к немцам и повернется против настоящего врага — большевиков. Но теперь слишком поздно. — Франко вздохнул.

По мере того как Гарри переводил, Хор костенел от злости.

— Нет смысла это обсуждать, — резко сказал он. — Британия никогда не сдастся.

Генералиссимус подобрался, его холодный взгляд напомнил Гарри лицо с монет.

— Тогда, боюсь, вы потерпите поражение, — сказал он.

Хор сменил тему:

— Я хотел обсудить импорт пшеницы. Вашему правительству нужно подать заявку на ее провоз через блокаду. Мы по-прежнему контролируем моря, — желчно напомнил он. — Нам нужны гарантии, что эта пшеница не будет реэкспортирована в Германию и за нее целиком и полностью расплатится правительство Испании.

Франко снова улыбнулся, на этот раз с неподдельным весельем:

— Так и будет. Аргентина согласилась принять условия кредита. В конце концов, у нас нет запасов золота, мы сами его не производим. — Он медленно повернулся и все с той же улыбкой посмотрел на переводчика, тем не менее в его глазах было нечто, испугавшее Гарри. — Я только вчера говорил об этом с генералом Маэстре, — негромко добавил генералиссимус.

«О боже! — подумал Гарри. — Он знает. Хор сказал Маэстре, а тот сообщил Франко».

Посол испуганно посмотрел на генералиссимуса.

— Надеюсь, все пройдет гладко. В противном случае… — Франко вновь пожал плечами, — нам бы не хотелось смотреть на Англию как на врага, но всегда остается вопрос: как действует власть в отношениях с нами. Открытых и тайных.

Он изогнул брови и посмотрел на Хора. Посол покраснел.

«Интересно, что сказал бы Франко, знай он про рыцарей Святого Георгия?» — подумал Гарри и, чтобы держаться увереннее, оперся о стоявший у него за спиной столик.

По пути в Мадрид Хор пребывал в ярости. Встреча продолжалась еще полчаса. Посол обсуждал торговые соглашения и слухи о грузовиках с продуктами, которые отправляют во Францию для немецкой армии, но потерял инициативу. Франко вел себя так, будто он обиженная сторона в переговорах с назойливым оппонентом.

— Подождите, пока я увижусь с Хиллгартом, — резко заявил Хор, сердито глядя на Гарри. — Меня там унизили, унизили! Затем он меня и позвал, чтобы бросить мне в лицо этот проклятый прииск. Да еще повезло, черт возьми, что именно вы оказались единственным доступным переводчиком. Эти авантюры нужно прекратить! Я выглядел дураком!

Посол не говорил, а гневно шипел, тонкие черты его лица превратились в маску ярости. На щеку Гарри брызнула капля слюны.

— Мне очень жаль, сэр.

— Маэстре, должно быть, все сказал Франко, после того как Хиллгарт дал ему знать, что этот прииск — сплошное надувательство. Он выставил дураками фалангистов, но мы выглядели еще хуже. — Хор сделал глубокий вдох. — Очень кстати, что вы скоро уезжаете. Нужно обязательно сделать так, чтобы генералиссимус узнал об этом. Женитьба на испанской девушке из низов — не знаю, как это поможет вашей будущей карьере, Бретт. На самом деле, я бы сказал, это достойное завершение истории.

Хор отвернулся, щелкнув замками, открыл свой чемоданчик и достал оттуда какую-то папку.

«К черту тебя! — подумал Гарри в ответ на его язвительное замечание. — Всех вас к черту!»

Глава 45

Высоко в горах на Тьерра-Муэрта снег так и лежал, но ниже каменоломни он почти весь растаял за короткие дни оттепели, превратившей лагерный двор в море грязи.

Вчера во время привала по пути на работы Августин бочком подошел к Берни, когда тот смотрел с горы на Куэнку, и прошептал:

— Готов к завтрашнему дню? — (Берни кивнул.) — Утром подбери острый камень и положи в карман.

— Зачем? — Берни удивленно взглянул на него.

Августин набрал в грудь воздуха. Ему явно было страшно.

— Чтоб ударить меня. Надо, чтоб осталась рана, пошла кровь — так будет более реалистично.

Закусив губу, Берни кивнул.

Лежа на нарах в тот вечер, он массировал плечо, которое горело от боли после рабочего дня. Нога тоже одеревенела, он надеялся, что она не подведет завтра на спуске с горы. На спуске с горы. Это звучало неправдоподобно и тем не менее было правдой. Берни взглянул на нары в соседнем ряду. Эстабло умер два дня назад в страшных мучениях, и заключенные разделили между собой его одеяла. Жившие в бараке коммунисты были грустны, подавлены.

С наступлением утра Берни почувствовал себя полупьяным. Он встал и выглянул в окно. Кажется, еще похолодало, но снега не было. Сердце у него глухо застучало.

«Я справлюсь», — подумал Берни и стал осторожно разминать затекшую ногу.

За завтраком он избегал встречаться глазами с коммунистами, стыдясь, что собирается бросить товарищей по заключению. Но он ничего не мог для них сделать. Если побег удастся, интересно, будут они проклинать его или хвалить? Оказавшись в Англии, он сможет рассказать всему миру, что тут творится, он будет кричать об этом с крыш.

Берни построился вместе со всеми во дворе для поверки. Волнистая грязь схватилась на морозе и, покрытая инеем, напоминала замерзшее море. Аранда начал перекличку. С тех пор как Берни отказался стать стукачом, сверкающие глаза коменданта порой останавливались на нем. Он выкрикивал его имя, потом делал паузу и улыбался, будто знал про него что-то неприличное, но молчал. Когда-нибудь Аранда найдет к чему придраться и выместит на нем свою злость, но не сегодня. Комендант назвал следующее имя.

Берни вздохнул с облегчением и подумал: «Ты упустил свой шанс, ублюдок».

Из церкви вышел отец Эдуардо, вид у него был усталый и несчастный, как обычно в эти дни. Берни вдруг поразило, что его темно-рыжие волосы почти такого же цвета, как у Барбары. До сих пор он этого не замечал, хотя много думал о ней с тех пор, как узнал, что она стоит за планом побега. Священник направился к воротам и, проходя их, поднял руку в ответ на фашистское приветствие охранников. Наверное, он идет в Куэнку. Никто не пришел причащать Эстабло. Вероятно, не осмелились. Эстабло, в отличие от бедняги Винсенте, внушал им страх.

Поверка закончилась, отряд, отправлявшийся на работу в каменоломню, собрался у ворот. Они открылись, и длинная колонна потянулась в горы. Сперва дорога шла вверх по жухлой траве, затем в низинах появлялись прогалины снега, и наконец заключенные поднялись выше линии снега, мир вокруг становился белым. Августин шагал немного впереди Берни — пусть ни у кого в памяти не останется, что они были рядом перед побегом.

Берни поставили работать с теми, кто раскалывал крупные камни. Он рассчитывал сегодня экономить силы, но было так холодно, что стоило перестать махать киркой, как его сразу начинало трясти. Ближе к полудню Берни нашел подходящий камень — плоский, округлый, с зубчатым сколом на боку; он рассечет Августину кожу, пойдет кровь, и рана будет выглядеть страшнее, чем есть. Он сунул свою находку в карман, задвинув подальше воспоминания о висящем на кресте Пабло.

Во время короткого перерыва на обед Берни взял из котла столько гороха с рисом, сколько мог. После обеда работал и поглядывал на небо. Оно оставалось безоблачным. Солнце начало садиться, подкрашивая в розовый цвет голые холмы и высокие белые горы на востоке. Сердце Берни застучало от тревожного ожидания. Как бы то ни было, а этот пейзаж он видит в последний раз.

Наконец Берни заметил Августина, который специально взялся охранять именно ту зону, где он работал, и двигался в его сторону. Это был сигнал к действию. Набрав в грудь воздуха и досчитав до трех, Берни приготовился. Он бросил лопату и схватился за живот, вскрикнув, будто от боли. Согнулся пополам и снова закричал, на этот раз громче. Напарник, с которым он работал, уставился на него. Других охранников рядом не было. Им повезло.

— Что с тобой, Бернардо? — спросил Мигель.

Августин взял оружие на изготовку и подошел.

– ¿Que pasa aquí? — грубо спросил он.

— У меня понос. Ай, щас обделаюсь.

— Только не здесь. Я отведу тебя за кусты. — Августин повысил голос. — Dios mío, да что же это, с вами одни проблемы! Стой спокойно, надену на тебя кандалы.

«А он способный актер», — подумал Берни.

Августин положил винтовку и достал из висевшей на ремне сумки ножные кандалы — два железных обруча, скрепленные тонкой цепью, — и надел их на ноги Берни. Тот скривился и проскрипел сквозь зубы:

— Прошу вас, побыстрее!

— Так давай уже двигай!

Августин подобрал винтовку и махнул ею — мол, вперед. Они быстро пошли вверх по узкой тропинке, которая вела вокруг холма. Через минуту оба скрылись за кустами.

— Получилось, — облегченно выдохнул Берни.

Августин нагнулся и трясущимися руками быстро расстегнул кандалы, ключ бросил на землю. Затем положил винтовку и встал на колени на землю. Он посмотрел на Берни глазами, полными испуганной мольбы, так как теперь был в его власти.

— Ты ведь не убьешь меня? — Охранник сглотнул. — Я не исповедался, у меня грехи на душе…

— Нет. Только ударю по голове.

Берни вынул из кармана камень и взвесил его на руке.

— Давай! — скомандовал Августин. — Ну! Только не сильно.

Он сжал зубы и закрыл глаза. Мгновение Берни не мог решиться — трудно было рассчитать силу удара, — потом стукнул Августина камнем по виску. Охранник без звука завалился набок и затих. Берни удивленно посмотрел на испанца: он не собирался его отключать. Тонкая струйка крови текла из ранки, куда попал камень. Берни нагнулся над своей жертвой. Августин дышал.

Берни выпрямился и посмотрел назад, на тропинку, по которой они пришли, потом бросил взгляд вниз. Подумал, не забрать ли винтовку Августина, но решил, что она будет мешать. Сделал глубокий вдох и побежал с холма по тающему снегу, с ужасом понимая, как выделяются на белом фоне его коричневая роба и темно-зеленый комбинезон. У него зудела спина в ожидании пули. Это было как при Хараме, тот же безнадежный страх.

Спустившись ниже границы снега, Берни остановился, поглядел назад, на дорожку оставленных им следов, и свернул в сторону в надежде, что изменение направления собьет преследователей. Овраги тянулись по обе стороны холма. Страшно было бежать по этому дикому, пустынному месту одному. Берни вдруг неожиданно для себя ощутил страстное желание оказаться в стенах барака. И тут поскользнулся на обледеневшей кочке, упал, покатился вниз, ахая и пыхтя, ударился обо что-то плечом — сжал зубы и подавил крик боли.

Он скатился на дно и сел, пытаясь отдышаться. Посмотрел вверх — ничего, никого. Улыбнулся: он оказался там, куда хотел попасть, гораздо быстрее, чем рассчитывал. Поднявшись на ноги, Берни ринулся за холм. Как и говорил Августин, там под прикрытием возвышенности росли невысокие дубки. Забежав в самую середину рощи, Берни рухнул на землю и привалился спиной к стволу.

«Молодчина! — мысленно похвалил он себя. — Пока все идет как надо».

Он сидел и чутко прислушивался, но не уловил ни звука — ничего, только тишина, которая, казалось, гудела в ушах. Это смутило его, больше трех лет ему не приходилось оказываться в полной тишине. Появилось искушение бежать дальше, но охранник был прав: нужно дождаться темноты. Молина скоро обнаружит их с Августином отсутствие. Берни пошевелил замерзшими пальцами в ботинках. Немного погодя до него донесся отдаленный крик, который больше не повторился.

Взошла половинка луны, появились звезды. Берни удивился, заметив, что они и правда зажигались на небе одна за другой. Когда небо стало почти черным, он поднялся на ноги. Пора идти. И тут же замер, услышав хруст в нескольких ярдах от себя, где-то у края рощи.

«О боже! — подумал Берни. — О боже!»

Звук раздался снова оттуда же. Сжав зубы и почти не дыша, Берни осторожно раздвинул ветви перед собой и посмотрел в просвет. В нескольких футах от него стоял олененок и щипал хрусткую от мороза траву. Он был совсем маленький, — вероятно, его мать подстрелили лагерные сторожа. Снег сошел, и олени снова в поисках корма поднимались в горы. Берни вдруг расчувствовался, на глаза навернулись слезы, и он шевельнул рукой, чтобы их смахнуть. Олененок услышал его, резко поднял голову, развернулся и кинулся вниз с холма. Берни задержал дыхание, прислушиваясь. Если за ним идет охота и преследователи где-то рядом, эти звуки привлекут их. Однако тишину ничто не нарушало. Он осторожно выбрался из зарослей. Дул холодный ветер. Берни присел на корточки, потому что ему снова показалось, что он весь на виду. Затем через силу встал и начал быстро спускаться с холма. Семь километров хода. Четыре мили.

Удивительно, как хорошо он стал видеть в лунном свете, когда глаза к нему привыкли. Стараясь держаться в тени укрытий, встречавшихся на пути, Берни медленно спускался по пастушьим тропам. Прошло, наверное, часа два с того момента, как он оставил Августина, но точно определить было невозможно. Вниз, вниз, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться и прислушаться, за одним из маленьких дубов, которые теперь встречались чаще. Плечо у него болело, бедро тоже напомнило о себе. Казалось, он спускается бесконечно долго, но нога пока не подводила.

Наконец, поднявшись на небольшое возвышение, Берни увидел прямо впереди, пугающе близко, огни Куэнки: желтые квадратики освещенных окон. Одна группа огней была ниже других — висячие дома, выстроенные прямо на скале. Берни глубоко вдохнул. Ему повезло, он вышел к самому городу.

Теперь он двигался медленнее, пользуясь каждым клочком тени на пути. Появились облака, временами они закрывали лик луны, темнота в эти моменты сгущалась, и Берни радовался. Теперь он различал вдали ущелье и черные опоры перекинутого через него железного пешеходного моста, который выглядел на удивление узким: по деревянному настилу едва ли могли пройти три человека в ряд. По другую сторону ущелья на скале приютились всего несколько домов. Они были гораздо меньше, чем Берни себе представлял.

Дорога, идущая вдоль ущелья, виднелась в сотне ярдов ниже. Берни укрылся за кустом. Вокруг никого. Из лагеря уже наверняка позвонили в гражданскую гвардию, и на мосту выставлена охрана. Но эта переправа не единственная, вспомнил Берни слова Августина, дальше есть и другие, на ведущих в город дорогах. Если этот мост под охраной, Барбара будет ждать его в соборе.

Вдруг раздались голоса. Гарри обмер. Голоса женские. Появились четыре женщины в черном одеянии и в черных шалях, с ними рядом ковыляли два груженных дровами осла. Берни подождал, пока они все пройдут. Лица он разглядеть не мог, но, судя по голосам, женщины старые. Целых три года Берни не видел ни одной.

Вспомнилось, как Барбара лежит в его постели в ожидании, когда он разденется и придет к ней, — сердце его застучало, а рот наполнился теплой слюной. Сглотнув, Берни глубоко вдохнул.

Женщины с ослами перешли мост и скрылись из виду. Берни покинул свое убежище и посмотрел вдоль дороги. Недалеко от моста виднелись заросли деревьев. Наверное, это то самое место. Спрятаться было почти негде, теперь придется идти по открытому склону холма, лицом к городу, смотревшему на него с другой стороны ущелья. Выйдя из-за кустов, Берни начал двигаться, останавливаясь у каждого дубка. Отлепившись от очередного дерева, он услышал позади себя и где-то выше звук, похожий на лязг металла, припал к земле и зажмурился, ожидая выстрела. Ничего не произошло. Он открыл глаза: никого, только голый склон холма. Немного выше Берни заметил дуб размером побольше, стоявший отдельно от других, и решил, что звук раздался оттуда, но если это был гвардеец или охранник из лагеря, он наверняка бы уже выстрелил. Берни двинулся дальше, постоянно оглядываясь назад, на то дерево, но больше ничего не услышал. Вероятно, это был еще один олень или горный козел.

Добравшись до места, Берни бросился в заросли. Тут были не только деревья, но и кусты, жесткие ветки хлестали его по ногам.

Дороги отсюда видно не было, зато и его никто не увидит. Шаги Барбары он услышит. Она знает, что он тут. Барбара. Берни поежился, вдруг ощутив, что замерз, как только перестал двигаться. Навалилась усталость, ноги дрожали. Он потер руки, подул на них. Это он переживет. Оставалось только ждать. Ждать, когда Барбара придет и спасет его.

Глава 46

В то утро Гарри проснулся рано. Знакомый звон в ушах вернулся впервые за много недель, но, пока он лежал в постели, слух прояснился. Раздвинув шторы, Гарри увидел, что на улицах бело, и на мгновение сердце у него упало.

«Черт, — подумал он, — опять снег!»

Он вдруг сообразил, что это только изморозь, толстый слой инея на тротуарах и на дороге. От облегчения Гарри надул щеки и выпустил воздух.

София пришла к нему в девять, как они и договорились. Он приготовил для нее завтрак.

Теперь, когда момент настал, оба они были подавлены.

— Хорошо спалось? — спросила она.

— Не очень. Я взял машину, один из «фордов». Она на улице. А ты?

— Хорошо.

— Из дому ушла нормально?

— Энрике сердится, что ему придется сидеть с Пако. Я сказала, что мы вместе проводим выходной, и он хотел, чтобы мы взяли мальчика с собой. — София покачала головой. — Противно врать им.

— Завтра нам уже не придется никого обманывать. — Гарри взял ее руку. — Идем, нужно поесть.

Он принес в гостиную тарелки с омлетом.

— Как Барбара? — за едой спросила София.

— Хорошо.

Накануне вечером, взяв в посольстве машину, Гарри заехал к ней. Рассказал, что новость о фальшивом золотом прииске стала известна самому Франко; вполне вероятно, теперь власти начнут охоту на Сэнди.

На лестнице послышались шаги. Они оба замерли.

— Думаю, это она, — сказал Гарри.

Барбара несла большой рюкзак, лицо у нее было напряженное и бледное.

— Простите, я немного опоздала, — задыхаясь, сказала она. — В шесть пришли какие-то люди, я еще спала. Пара гвардейцев и кто-то из правительства. Я испугалась, что они узнали о нашем деле. Они расспрашивали меня о Сэнди. Я разыграла невинную женщину, сказала, что ничего не знаю. — Она села и закурила. — Сообщила, что он ушел куда-то два дня назад. Их так легко обмануть. Они считают, что женщины ни на что не способны. Забрали все из кабинета, даже коллекцию окаменелостей. Мне почти жаль Сэнди.

— Он сам виноват, Барбара, — тяжело вздохнул Гарри.

Он вдруг почувствовал, что больше не испытывает к Сэнди никаких чувств, тот для него пустое место.

— Да, — согласилась Барбара. — Да, это так.

— Если все готово, нам пора ехать, — вмешалась София.

Она подошла к своему пальто, достала из кармана тяжелый немецкий маузер и протянула его Гарри со словами:

— Пусть будет у тебя.

— Ладно.

Проверив пистолет — он был почищен, смазан и заряжен, — Гарри сунул его в карман. Барбара слегка вздрогнула и посмотрела на Софию, которая спокойно встретилась с ней взглядом.

— Хорошо, — сказал Гарри, вставая. — Теперь давайте все проверим, и в путь.

На улице стоял такой холод, что сперва было трудно дышать. Пришлось отскребать иней с лобового стекла «форда». Гарри переживал, что мотор не заведется, но тот ожил сразу: британское посольство содержало машины в отличном состоянии. Барбара с Софией сели сзади, и они поехали по дороге на Валенсию. Все молчали, вопрос о пистолете, казалось, до сих пор барьером разделял их. Через некоторое время София заговорила:

— Я размышляла о том, что мы скажем, если кто-нибудь спросит, зачем мы приехали в такой захолустный городок, как Куэнка. Вы объясните, что привезли меня узнать о моем дяде. Этим же объясним и посещение собора — мол, мы хотим увидеть список убитых во время войны священников.

— Вы думаете, там может оказаться имя вашего дяди? — спросила Барбара.

— Да, если его убили.

София отвернулась, и Гарри в зеркале увидел, что она смахнула слезы с глаз. Ей было нелегко, но она все равно ворошила прошлое и использовала трагедию своей семьи, чтобы им помочь. Он испытал захватывающее дух ощущение любви и восхищения Софией.

Они ехали все утро. Дороги во многих местах были в плохом состоянии, двигаться приходилось медленно. Машин встречалось очень мало, как и населенных пунктов. Это было сухое сердце Кастилии. Ближе к полудню местность начала повышаться, крутые скалы неожиданно врезались в монотонный коричневый пейзаж. На склонах холмов белыми прорезями в коричневой земле смотрелись замерзшие ручьи и речушки.

«Холодные, как ключ, — подумал Гарри, — холодные, как ключ».

К трем часам они увидели на горизонте линию невысоких гор с округлыми вершинами. Местность менялась: появились возделанные поля — пятна яркой зелени там, где земля орошалась. В отдалении показался большой город: нагромождение серо-белых зданий, взбиравшихся по склону на такую крутую гору, что казалось, будто они выстроены на крышах друг друга, выше, выше, до самого неба. Они подъехали к указателю, установленному на въезде в Куэнку, Барбара подалась вперед и прикоснулась к руке Гарри. Она махнула на грунтовую дорогу, которая вела с шоссе к заброшенному полю и заворачивала за купу деревьев, — там машина скроется так, что ее будет не видно с дороги.

— Вот, похоже, нужное место.

Гарри кивнул и свернул на грунтовку. «Форд» заскакал на промерзших рытвинах и корнях, остановился за деревьями. Позади тянулся луг, который плавно поднимался до вершины холма и отчеркивал линию горизонта.

— Ну, что вы думаете? — спросил Гарри.

— Возвращаться к машине будем долго, — заметила Барбара.

— Мы должны следовать советам Луиса. Он сказал, это ближайшее к городу укромное место.

— Хорошо.

Они открыли дверцы и вылезли из машины. Гарри вдруг почувствовал себя таким уязвимым. Колючий ледяной ветер ворошил им волосы, пока они выходили на дорогу. Гарри закинул на спину рюкзак с одеждой и едой. София остановилась на обочине и посмотрела на Куэнку.

— Я не вижу собора, — сказал Гарри.

— Он на самой вершине горы. За ним ущелье.

— А Тьерра-Муэрта по другую сторону ущелья? — спросила Барбара.

— Да.

София сделала глубокий вдох и пошла в сторону города по пустой дороге. Гарри и Барбара потянулись следом.

Их обогнали всего две телеги и одна машина, прежде чем они добрались до моста над бурливой серо-зеленой рекой. К этому моменту зимнее солнце уже стояло низко над горизонтом. Они прошли мимо бедных обшарпанных домов нового района, мимо железнодорожной станции. Людей на улицах было очень мало, и никто не обращал на них особого внимания. В любой момент они могли столкнуться с гвардейцами, патрулирующими город, однако вызов им бросила только пара бродячих собак, которые злобно залаяли на них издалека, но кинулись наутек, как только незнакомцы подошли. Лай этих псов всколыхнул у Гарри воспоминания о стае, напавшей на Энрике, и он на всякий случай ощупал в кармане маузер.

Они поднимались по истоптанным каменным ступеням в парящую вышину, вверх, вверх, пока не начали сгущаться сумерки. Узкие кривые улочки вели все выше и выше: бесконечные, прилепившиеся друг к другу четырех- и пятиэтажные дома, выстроенные лет сто назад, некрашеные, с осыпающейся штукатуркой. Каждый квартал сперва возвышался над путниками, потом они поднимались до следующей улицы и смотрели вниз, на его крыши. Между растрескавшимися плитками черепицы росли сорняки — единственная зелень среди камней. Из труб вились вверх тонкие сизые струйки, пахло печным дымом и навозом сильнее, чем в Мадриде. Большинство окон были закрыты ставнями, но иногда то тут, то там мелькали лица, глядевшие на них, но быстро прятавшиеся, когда их замечали.

— Сколько лет этим домам? — спросил Гарри у Софии.

— Я не знаю. Пятьсот-шестьсот. Неизвестно, кто их построил.

На небольшой площади примерно на полпути к собору они остановились, чтобы дать дорогу старику с ослом, который почти целиком скрывался под грузом дров.

— Gracias. — Старик с любопытством посмотрел на них.

Они немного постояли, чтобы отдышаться.

— Я помню все это, — сказала София. — А боялась, что забыла дорогу.

— Тут все такое неказистое, — заметила Барбара.

Заходящее солнце бросало золотистые лучи на улицы, подкрашивая в розоватый цвет кучки смерзшегося снега в сточных канавах.

— Не для ребенка. — София печально улыбнулась. — Это было восхитительно, все эти крутые улочки.

Она взяла Гарри за руку, и они пошли вверх вместе.

Старая Пласа-Майор, главная площадь, находилась на вершине горы. С двух сторон на ней стояли здания муниципалитета, с третьей был парапет, и за ним — обрыв на нижнюю улицу, которую оставили незастроенной, чтобы не закрывать вид на собор. Он занимал всю четвертую сторону площади. Его огромный квадратный фасад выглядел устрашающе. Широкие ступени вели к паперти, где под глубоким крыльцом у огромных дверей сидели нищие. Рядом с собором находился бар, но он не работал, и, кроме нищих, на площади не было ни души.

Они постояли у дверей бара, окидывая взглядами закрытые ставнями окна соседних домов. Площадь пересекла пожилая женщина с огромным тюком одежды на голове, ее удаляющиеся шаги эхом отдавались в морозных сумерках.

— Почему здесь так тихо? — спросил Гарри.

— Куэнка всегда была тихой. В такие дни, как сегодня, люди сидят по домам, пытаются согреться. — София посмотрела на небо: с севера надвигались облака.

— Думаю, нам нужно войти в собор, — сказала Барбара, — скрыться с глаз.

Она взглянула на деревянную, обитую гвоздями дверь; рядом на корточках сидели нищие и молча смотрели на незнакомцев.

— Вы правы, — кивнула София. — Надо найти сторожа.

Она пошла вверх по ступенькам, понурив плечи и засунув кулаки глубоко в карманы старенького пальто, мимо тянувших к ней руки попрошаек, толкнула огромную дверь, и та медленно открылась.

Собор был огромен и пуст, его освещало холодное желтоватое мерцание, проникавшее с улицы сквозь витражные стекла. Дыхание клубилось паром у рта Гарри. Барбара остановилась рядом с ним.

— Кажется, тут никого нет, — прошептала она.

София неспешно шла мимо уносящихся к высоким сводам колонн; впереди, за золоченой алтарной преградой, стояли Царские врата. Она остановилась и хмуро смотрела на алтарь, маленькая фигурка в черном пальто. Гарри подошел и обнял ее.

— Столько золота, — прошептала София. — У церкви всегда было вдоволь золота.

— Где же сторож? — спросила Барбара, подойдя к ним.

— Давайте искать.

София пошла дальше по нефу. Остальные двинулись за ней. Лямки тяжелого рюкзака давили Гарри на плечи.

Справа, из большого окна, застекленного витражом, внутрь падал меркнущий свет. Под окном стояла исповедальная кабинка — высокая узкая будка темного дерева. По мере того как они продвигались вглубь собора, свет становился все более тусклым. При виде стоящей в боковой часовне фигуры Гарри сильно вздрогнул. Барбара схватила его за руку:

— Что это?

Приглядевшись, он увидел, что это резное изображение Тайной вечери в натуральную величину. А испугал его Иуда, необыкновенно реалистичный, запечатленный в момент, когда встает из-за стола. Его лицо, обращенное к Учителю, которого он вот-вот предаст, было жестоким и расчетливым, мрачно усмехающийся рот полуоткрыт. Рядом с ним в белом хитоне спиной к нефу сидел Христос.

— Жутко, правда? — прошептала Барбара.

— Да.

Гарри посмотрел на Софию, которая шла немного впереди и по-прежнему держала руки так глубоко в карманах, что казалось, плечевые швы на ее пальто разойдутся. Она остановилась и, когда Гарри и Барбара поравнялись с ней, повернулась и прошептала:

— Видишь, вон он там, на скамье.

Рядом со святилищем Девы сидел почти незаметный во мраке мужчина. Они медленно приблизились к нему, и Гарри услышал, как София резко втянула в себя воздух. Она смотрела на большую мемориальную доску на стене. В нишах рядом с ней горели свечи, а внизу лежал небольшой букет морозников. Над списком имен была надпись: «Павшие за Церковь».

— Он там, — сказала София, — мой дядя.

Она опустила плечи еще ниже. Гарри обнял ее одной рукой. Она была такая маленькая, хрупкая.

София опять отстранилась от него и тихо проговорила:

— Нужно подойти к сторожу.

При их приближении мужчина встал со скамьи. Он был пожилой, невысокий, коренастый, одет в старый засаленный костюм и протертую едва ли не до дыр рубашку. Сторож презрительно смотрел на них голубыми глазами, его морщинистое лицо было исполнено враждебности и недоверия.

— Вы от Луиса, брата Августина? — спросил он Барбару.

— Да. А вы Франсиско?

— Мне сказали ждать одну англичанку. Почему вас трое?

— Обстоятельства изменились. Луис знает.

— Августин сказал, она будет одна. — Сторож в тревоге переводил взгляд с одного на другого.

— Деньги при мне, — сказал Гарри. — Итак. Мы можем подождать здесь, привести сюда нашего друга? Это безопасно?

— Должно быть. Сегодня нет вечерней службы. Холодно, никто не приходил сюда весь день, кроме сестры отца Бельмонте. — Он коротко кивнул на мемориальную доску. — С цветами. Он один из мучеников, погибших за Испанию, когда священников убивали, а монахинь насиловали по прихоти красных.

«Значит, он националист», — подумал Гарри.

— Мы принесли триста песет, — сказал он.

— Так давайте их мне, — протянул руку старик.

— Когда человек, за которым мы пришли, будет здесь. — Гарри намеренно говорил отрывисто, властно, командным голосом. — Так было условлено.

Он запустил руку за пазуху и показал старику стопку сложенных пополам банкнот, наклонившись так, чтобы тот в придачу увидел и пистолет. Сторож сверкнул глазами и кивнул:

— Sí. Sí.

Гарри посмотрел на часы:

— Мы пришли рано. Придется немного подождать здесь.

— Так ждите.

Сторож отвернулся и прошаркал к своей скамье, сел и стал наблюдать за ними.

— Можно ли ему доверять? — прошептала Барбара. — Он так враждебно настроен.

— Еще бы! — резко сказала София. — Он их поддерживает. Думаете, Церковь берет на службу республиканцев?

— Брат Луиса, видимо, ему доверяет, — сказал Гарри. — Его ведь могут расстрелять, если дело сорвется.

Они отошли и сели на скамью, откуда было видно и сторожа, и входную дверь.

— Десять минут седьмого, — сказал Гарри. — София, сколько отсюда идти до моста?

— Недолго. Пятнадцать минут. Нам нужно подождать здесь четверть часа. Я отведу вас, мы обойдем собор сзади и окажемся рядом с ущельем и мостом.

Барбара набрала в грудь воздуха:

— Оставьте меня там, а сами возвращайтесь, София. Он ждет, что я приду одна.

— Я знаю. — Женщина наклонилась и сжала руку Барбары. — Все будет хорошо, все будет хорошо.

Барбара покраснела, не ожидая, что София так расчувствуется.

— Спасибо. Мне жаль вашего дядю.

Испанка печально кивнула.

Гарри представил себе пожилого священника, которого ставят к стенке и расстреливают, и подумал, не рисуются ли такие же картины в голове у Софии. Он снова обнял ее за плечи.

— София, — тихо произнесла Барбара, — я хотела сказать… Я так благодарна вам, что вы сюда приехали. Вам обоим незачем было это делать.

— Я сделал это ради Берни, — ответил Гарри.

— А я сделала бы и больше! — с внезапной горячностью сказала София. — Пусть бы здесь снова построили баррикады, я взяла бы в руки оружие. Они не должны были победить. Мой дядя не погиб бы, если бы они не начали войну. — Она повернулась к Барбаре и спросила: — Я кажусь вам суровой?

— Нет, — вздохнула Барбара. — Людям вроде меня бывает трудно понять, через что вам пришлось пройти.

Гарри сжал руку Софии:

— Ты изо всех сил стараешься быть суровой, но в действительности сама этого не хочешь.

— У меня не было выбора.

— В Англии все будет по-другому.

Они посидели молча. Потом София потянула вверх рукав Гарри, чтобы посмотреть, сколько времени.

— Шесть тридцать, нам пора, — сказала она и глянула на сторожа. — Ты оставайся здесь, Гарри, и следи за ним. Отдай Барбаре рюкзак.

Ему не хотелось расставаться с Софией.

— Лучше пойдем вместе.

— Нет. Кто-то должен побыть здесь.

Гарри отпустил ее, и женщины встали. Повернувшись спиной к сторожу, Гарри вынул пистолет:

— Думаю, тебе нужно взять его. На случай проблем. Не чтобы стрелять, а чтобы просто припугнуть.

Он протянул Софии оружие, держа за ствол. Она заколебалась, — казалось, теперь ей не хотелось прикасаться к нему. Барбара протянула руку и осторожно взяла маузер за рукоятку.

— Хорошо, — согласилась она и аккуратно положила пистолет в карман.

Гарри передал ей рюкзак. Барбара криво усмехнулась:

— Забавно, он дает ощущение безопасности. — Она тяжело вздохнула. — Пойдемте, София.

Женщины вышли, дверь за ними со скрипом затворилась. Гарри ощутил разлуку с Софией как физическую боль. Он посмотрел на сторожа и почувствовал на себе его ответный враждебный взгляд.

Глава 47

Снаружи почти стемнело. Барбара поправила на плечах лямки рюкзака с одеждой и едой, переместив груз на середину спины. Ноша оказалась довольно тяжелой. Нищих на паперти уже не было. Облака закрыли луну, но на улицах зажглись тусклые фонари. София привела ее в узкий переулок, идущий вдоль боковой стены собора. Он выходил на широкую улицу, с которой граничила его задняя стена. На другой стороне, за каменным парапетом улица обрывалась в глубокий каньон. Барбара бросила взгляд через пропасть и различила очертания холмов на фоне неба да белую нитку бегущей внизу дороги. Немного впереди над ущельем протянулся пешеходный мост на железных опорах.

— Так вот он, — сказала Барбара.

— Да. Мост Сан-Пабло. Его никто не охраняет, — нетерпеливо проговорила София. — Власти пока не знают о побеге.

— Если он состоялся.

— Видите, — София указала на холмы, — это Тьерра-Муэрта. Он спустился оттуда.

Справа Барбара увидела огни в окнах домов, построенных прямо на краю пропасти, балконы парили над зияющей пастью ущелья.

— Висячие дома, — сказала София.

— Удивительно.

Барбара вдруг напряглась, услышав тяжелые шаги, приближавшиеся откуда-то из боковой улицы. Появился мужчина в длинной черной накидке, белая полоса у горла. Священник. Он был молод, лет тридцати, в очках, с круглым мягким лицом под рыжей челкой почти такого же цвета, как ее волосы. Вид у него был озабоченный, однако, увидев двух женщин, он улыбнулся:

— Buenas tardes, señoras. Уже поздно для прогулок.

«Черт!» — выругалась про себя Барбара.

Она знала, что священники могут задавать вопросы женщинам на улице, приказывать им отправляться домой.

— Мы как раз возвращаемся, сеньор, — скромно потупилась София.

Священник с любопытством взглянул на Барбару:

— Просите, сеньора, вы из-за границы?

Барбара, придав тону веселость, ответила:

— Я англичанка, сэр. Мой муж работает в Мадриде. — Она ощущала тяжесть пистолета на бедре.

– ¿Inglesa? — Священник пристально взглянул на нее.

— Да, сеньор. Вы бывали в Англии?

— Нет. — Он, казалось, хотел добавить что-то еще, но одернул себя и вместо этого сказал мягко, будто ребенку: — Становится темно, думаю, вам обеим лучше вернуться домой.

— Мы как раз собирались.

— А вы из Куэнки? — обратился священник к Софии.

— Нет. — Она набрала в грудь воздуха. — Я приехала взглянуть на мемориальную доску в соборе. Подруга привезла меня из Мадрида. Здесь жил мой дядя, священник.

— Ах… Его убили в тридцать шестом?

— Да.

— Столько смертей, — печально кивнул падре. — Дочь моя, по вашему лицу я вижу, что вы испытываете горечь, но я думаю, мы должны научиться прощать, если хотим обновления Испании. Уже совершилось столько жестокостей.

— Не часто можно услышать такие мысли, — сказала София.

Падре грустно улыбнулся.

— Да, — согласился он и после недолгой паузы спросил, как бы желая продолжить беседу: — Где вы остановились?

София замялась.

— В монастыре Сан-Мигель.

— Ах, я тоже. Всего на одну ночь. Может быть, мы увидимся позже, за ужином. Я отец Эдуардо Альерта.

Он кивнул им и свернул на улицу, ведущую к собору. Его шаги постепенно затихли вдали. Женщины переглянулись.

— Нам повезло, — сказала София. — Мог попасться священник, который стал бы настаивать, чтобы мы пошли с ним в монастырь.

— Если он сейчас пойдет прямо туда, то узнает, что там про нас слыхом не слыхивали.

— К ужину мы отсюда уедем, — пожала плечами София.

— Он выглядел печальным. Большинство священников кажутся мне строгими, а этот был печальным.

— Вся Испания печальна, — сказала София. — Пойдемте.

На подходе к мосту сердце Барбары стало учащенно биться. Во рту пересохло. Голова полнилась образами Берни — Берни, каким он был. А каков он сейчас? Она взялась за крайнюю опору моста и посмотрела вниз, на дорожку для пешеходов — деревянные доски поверх металлической арматуры. Противоположный конец моста тонул во мраке.

— Возвращайтесь к Гарри, — сказала она Софии. — Надеюсь, не пройдет и часа, как мы снова встретимся.

— Хорошо. — София наскоро обняла ее. — Все будет хорошо, вот увидите. Скажите brigadista: дружественная испанка ждет с ним встречи.

— Скажу.

София быстро поцеловала ее в щеку, потом развернулась и ушла назад той же дорогой. Она оглянулась всего раз и исчезла в переулке, где скрылся священник.

Барбара стояла одна на тихой пустынной улице. От волнения она ощущала биение пульса на шее. Шагнув вперед, взялась за перила. Металл был холодный. Другой рукой она сжала в кармане пистолет и сказала себе: «Будь осторожна. Не нажми случайно на спусковой крючок и не прострели себе ногу. Только не сейчас». Барбара ступила на мост и медленно пошла вперед, опасаясь, что доски обледенели. Противоположную сторону она не видела, только черную громаду холма, тень темнее неба. По речной долине гулял ветерок — легкий, но обжигающе холодный. Было совершенно тихо, даже шума реки не слышно. Глянув вниз, Барбара увидела только темноту — вокруг узкого металлического моста тоже царил мрак. На мгновение у нее закружилась голова.

«Соберись!»

Барбара сделала пару глубоких вдохов и пошла дальше. Что-то холодное коснулось ее щеки, и она поняла, что опять начался снег.

Потом услышала шаги. Кто-то переходил мост с противоположной стороны. Барбара затаила дыхание. Берни? Мог он увидеть их с Софией и решить, что пойдет ей навстречу? Нет, он наверняка будет отсиживаться в потайном месте, пока не избавится от тюремной одежды. Это какой-нибудь горожанин.

Шаги приближались. Барбара чувствовала легкую вибрацию, которая передавалась по деревянным доскам. Она пошла дальше, крепко держась за перила, и попыталась придать своему лицу спокойное выражение.

Впереди возникла высокая мужская фигура, человек был одет в толстое пальто. Он шел по центру моста, не касаясь перил. Постепенно Барбара разглядела его лицо, увидела устремленные на нее глаза. Ее сердце на миг замерло, потом застучало вновь.

В десяти футах от нее посреди дощатого настила остановился Сэнди. Одну руку он держал в кармане, а другую, сжатую в кулак, у бока. Усы он сбрил, и его лицо выглядело по-другому, было каким-то пухлым и желтоватым. Он улыбнулся своей обычной широкой улыбкой:

— Привет, любимая. Удивлена нашей встрече? Ожидала кого-то другого?

Старик-сторож встал со скамьи и прошаркал к выключателю на стене. Гарри вздрогнул от громкого щелчка, над алтарем зажегся электрический свет; белое натриевое свечение согнало с позолоты на алтарной преграде желтизну. Сторож вернулся на свое место. Гарри пожалел, что при нем нет пистолета, он успел привыкнуть к его надежной тяжести в кармане — как на войне. В голове возникло воспоминание о пляже в Дюнкерке — вспыхнуло и угасло.

Гарри поднялся на ноги и прошелся туда-сюда, чтобы немного согреться. Если бы София поторопилась, то наверняка уже успела бы вернуться. Ей пришлось нелегко, после того как она нашла имя своего дяди в списке убитых.

Он развернулся, услышав скрип двери. Это была не София, а высокий рыжеволосый священник. Гарри плюхнулся на ближайшую скамью, сцепил руки и опустил на них голову, будто молясь. Сквозь переплетенные пальцы он следил, как священник прошагал к алтарю и опустился на колени, перекрестился, затем встал и подошел к Франсиско. Старик, взволнованный, поднялся с места. Гарри крепко сжал руки. А вдруг сторож запаникует и выдаст их?

— Buenas tardes, señor, — тихо проговорил священник. — Я приехал в город, остановился на ночь в монастыре и хотел бы немного помолиться в соборе.

— Конечно, сеньор.

— Сегодня здесь тихо.

— В такую погоду посетителей совсем мало.

— Да, холодно. Но не для молитвы.

Падре занял место на одной из скамей в паре рядов перед Гарри. Он как будто был погружен в свои мысли и не замечал в темноте другого молящегося. Франсиско сел, взгляд его метался между Гарри и священником, который снова опустился на колени и спрятал лицо, положив голову на руки.

Дверь опять открылась. Гарри бросил взгляд на священника, но тот продолжал молиться. Вошла София. Гарри повернулся и указал ей на падре. К его удивлению, София мигом проскользнула в неказистую кабинку для исповеди под окном и прижалась к ее стенке. Озадаченный, Гарри встал и стукнулся коленом о скамью — он сжал зубы от звука и резкой боли. Он прошел к кабинке, стараясь шагать неспешно и мягко, чтобы не будить соборное эхо: священник наверняка поднимет голову, услышав, что кто-то вошел в исповедальню. Однако тот по-прежнему стоял на коленях и молился.

— Что случилось? — в тревоге прошептал Гарри. — С Барбарой все в порядке?

— Да. Я оставила ее у моста. Но этот рыжий священник… Мы с ним столкнулись. Я сказала, что мы остановились в монастыре и возвращаемся туда. Он не должен видеть меня здесь с тобой. А когда Барбара придет с Берни…

— Я сделаю так, что старик выставит его.

— Он не посмеет выгнать из собора священника, — испуганно замотала головой София.

— Ему придется.

Гарри сжал ее руку и уверенно направился по нефу туда, где стоял Франсиско.

Барбара обмерла, будто примерзла к ледяным перилам.

— Язык проглотила? — насмешливо бросил Сэнди и снова улыбнулся, наслаждаясь ее испуганным изумлением. — Помнишь, тебе звонил охранник из лагеря? Я подслушал ваш разговор, взял трубку одновременно с тобой. — Он говорил мягко, будто вел непринужденную беседу. — После этого я открыл твое бюро и нашел там все детали: карту с отмеченными кустами у моста.

— Но как ты его открыл?

— Оставил себе второй ключ после покупки. — Он снова улыбнулся. — Я всегда оставляю себе дубликаты от всего, что покупаю с замками. Особенно если вещь предназначена кому-то другому. Старая привычка.

Барбара ничего не сказала, просто стояла и смотрела на него, дыхание резко вырывалось у нее изо рта.

— Давно ты узнала, что Пайпер жив? — спросил Сэнди. — Сколько времени ты это планировала?

— Пару месяцев, — тихо ответила Барбара, изучая его лицо.

Что он намерен сделать? В глазах Сэнди она прочла ярость. Несмотря на холод, на лбу у него выступил пот. Мускул на шее дернулся.

— Бретт тоже в этом участвовал?

— Нет.

Она посмотрела на руку, которую Сэнди держал в кармане. Там явно что-то лежало. У него тоже пистолет?

— За тобой приходили, — сказала Барбара; сердце колотилось, она едва могла говорить спокойно, но нужно было постараться. — Полиция. Они забрали все из твоего кабинета.

— Да, я не сомневался, что к этому моменту они управятся. У меня есть паспорт, с которым я сяду на корабль в Валенсии. Паспорт одного французского еврея, но теперь в нем мое фото. Я подумал, что сделаю там остановку по пути.

Барбара обхватила рукоятку пистолета, положила палец на курок и спросила:

— Где Пилар? — Голос ее окреп.

— Ушла. Я заплатил ей. Она была просто небольшим развлечением. Ничего серьезного, не то что твое предательство. — Слово «предательство» он прошипел с внезапной яростью, потом сделал глубокий вдох и заговорил с беспечным добродушием: — Что ж, червь превратился в дракона. Подумать только, я сотворил тебя. Нужно было оставить тебя гнить в Бургосе.

Барбара молчала, просто стояла и глядела на него. Сэнди оглянулся назад, на мост, и сказал:

— Он там, сидит в кустах у дороги. Я видел его. Спрятался за деревом повыше, ждал. Собирался его убить. Хотел, чтобы ты нашла его мертвым. Но он услышал, как я зажег сигарету за деревом, и это его спугнуло, тогда я пришел сюда. В конце концов, ничего нет опаснее, чем загнанный в угол человек. Не думаю, что он видит нас в этой части моста. — Сэнди склонил голову в сторону кармана. — Кстати, у меня там пистолет.

Барбара видела купу деревьев в нескольких ярдах вверх по дороге. Берни правда там?

— Зачем, Сэнди? — спросила она. — Я имею в виду… какой теперь смысл? Все кончено.

Сэнди ответил негромко, но в его голосе явственно звучал холод:

— В школе он обращался со мной как с куском дерьма, так же как мой чертов папенька. Пытался оградить от меня Гарри. А теперь ты предаешь меня, чтобы вытащить его из тюрьмы. Что ж, я ему отомщу. — Он опять улыбнулся как-то странно, почти по-детски. — Мне нравится мстить, это дело стоящее.

Барбара невольно шагнула назад. В голосе Сэнди послышалось что-то дикое, ненормальное.

— Не смотри на меня так, черт тебя подери! — крикнул он. — Я сделал что-нибудь хуже того, что сотворили с Испанией Пайпер и другие люди с идеалами? Сделал?

— Берни не заставлял меня, Сэнди, это была моя идея. Он ничего не знал до самого недавнего времени.

— И все равно это предательство, — заявил он. — Но я больше такого не допущу. Не позволю, чтобы меня просто вышвырнули, сбросили, как ненужную карту. Если такова моя судьба, я буду бороться до конца. Буду!

Он дико выпучил свои темные глаза. Барбара молчала. Мгновение они стояли друг против друга, между ними пролетела одинокая снежинка. Сэнди сделал глубокий вдох, на секунду закрыл глаза, а когда заговорил, тон его снова был дружеским:

— Как ты добралась сюда? На поезде?

— Да.

«Он не знает, что Гарри и София здесь, думал, я одна. Но они мне не помогут из собора».

— У тебя в рюкзаке одежда для него.

— Да.

— Так я скажу тебе, что ты можешь сделать. Разворачивайся и возвращайся туда, откуда явилась. В Англию. А я разберусь с ним. — Сэнди кивнул на свой карман. — Я бы и тебя убил, но выстрел могут услышать. — Он наклонился вперед с перекошенным лицом. — Только не забывай до конца своей жизни, которую я тебе подарил, не забывай, что я выиграл. — Он почти прошипел эти слова, по-детски глупые, и дернул лежавшим в кармане оружием. — Ну, поворачивайся и иди.

Барбара отпустила перила, сделала вдох.

— Давай! — Сэнди повысил голос. — Ну же! Или я пристрелю тебя, черт возьми! Три года я потратил, создавая тебя из ничего, чтобы ты могла предать меня. Сука! Разворачивайся и иди.

Барбара опустила руку в карман и вынула маузер. Взяла его обеими руками, сняла с предохранителя, направила в грудь Сэнди и заговорила, удивляясь чистоте и силе своего голоса:

— Бросай свой пистолет с моста, Сэнди. Давай, или я убью тебя.

Произнося эти слова, Барбара понимала, что сможет, если понадобится. Она пошире расставила ноги, чтобы легче было держать равновесие.

— Ты… — Сэнди попятился. — У тебя пистолет?

— Доставай свой из кармана, Сэнди. Медленно.

Он сжал руку в кулак:

— Стерва!

— Бросай его в реку!

Сэнди посмотрел ей в глаза и медленно вынул руку из кармана.

Барбара подумала: «А вдруг он вскинет пистолет и застрелит меня?»

Но она успела бы выстрелить первой. Берни он не получит, нет.

Из кармана Сэнди достал большой камень, посмотрел на него, потом улыбнулся Барбаре и пожал плечами:

— Не было времени раздобыть пистолет. Я собирался раскроить Пайперу череп булыжником.

Он бросил свое мнимое оружие, камень отскочил от настила и свалился в пропасть. Звука его падения в воду они не услышали — настолько далеко она текла.

Барбара быстро окинула взглядом карманы Сэнди.

— Положи руки за голову, — приказала она.

Лицо Сэнди помрачнело, но он выполнил команду.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

В его голосе звучал страх, такого Барбара еще никогда не слышала. Это ее обрадовало: он понял, что она не шутит. Соображать приходилось быстро.

— Мы пойдем на ту сторону моста, к Берни.

— Нет. — Сэнди скривился. — Только не это.

Барбара дернула пистолетом в сторону его лица:

— Поворачивайся!

— Хорошо, — вздрогнув, согласился он.

Сэнди развернулся и медленно побрел по мосту туда, откуда пришел. Барбара двинулась следом на расстоянии вытянутой руки от своего пленника на случай, если тот попытается внезапно ее схватить. Они добрались до конца моста и ступили на поросшую травой обочину дороги. Снег прекратился, из-за облаков вышла луна.

— Стой! — скомандовала Барбара.

Сэнди замер. Он выглядел глупо с заложенными за голову руками. Нужно было срочно придумать, что делать дальше.

«Видит ли нас Берни? Что мы будем делать с Сэнди?» — думала Барбара, глядя в сторону зарослей и понимая, что не сможет хладнокровно застрелить его, а Берни, наверное, смог бы.

Барбара услышала звук шагов, отвернулась и в следующее мгновение увидела перебегавшего дорогу Сэнди — он рванул с места, стоило ей отвести глаза.

— Стой!

Сэнди начал вилять из стороны в сторону. Барбара попыталась прицелиться в него, но попасть явно было невозможно. Она вспомнила его слова о том, что звук привлечет внимание всей округи, и опустила пистолет. Сэнди тем временем, оказавшись на другой стороне дороги, взбирался на холм. Продолжая петлять, пригибаться и подныривать, он скрылся за деревьями. Барбара слышала треск ветвей.

«Пусть уходит, — подумала она, — не стоит рисковать. Оружия у него нет, и он не в том положении, чтобы явиться в город и сообщить властям о наших планах, его самого ищут».

Барбара быстро пошла по дороге, то и дело поглядывая на холм; она чувствовала себя одинокой и беззащитной. Она посмотрела на освещенный огнями город по другую сторону ущелья, отыскала темную громаду собора, где ее ждали Гарри и София.

Наконец она добралась до места. В зарослях было темно и тихо. Сэнди обманул ее и Берни там на самом деле нет? Мгновение Барбара стояла в нерешительности, а потом начала подниматься по склону. В какой-то момент она заметила, что держит в руке пистолет, и убрала его в карман. Подошвы скользили на заиндевелой траве. Она оглянулась на дорогу, на мост — никого. Барбара удивилась, как ей пришло в голову говорить такие вещи: «руки за голову» и все прочее. Звуковое кино, решила она. Теперь все знают, что делать в подобных ситуациях.

— Берни! — громко прошептала она в гущу деревьев.

Ответа не последовало.

— Берни, — снова произнесла Барбара, на этот раз в голос.

Из глубины зарослей послышалось шуршание ветвей. Она напряглась и при появлении из-за деревьев мужчины снова взяла в руку пистолет. Барбара видела исхудалую фигуру в каких-то отрепьях, бородатое лицо, стариковскую хромоту. Подумала, уж не ловушка ли это, и крепче сжала пистолет.

— Барбара, — услышала она оклик — его голос впервые больше чем за три года.

Берни подошел к ней. Она раскинула руки, и он упал в ее объятия.

Старик Франсиско взял четки и начал сердито их перебирать. Гарри наклонился к нему, приблизил губы к его уху:

— Вы должны как-то выпроводить священника. Он встретил моих подруг на улице. Они сказали ему, что идут в монастырь. Если они вернутся сюда и он их увидит, возникнут вопросы.

— Я не могу просить священника, который молится нашему Господу, покинуть собор! — жарко прошептал Франсиско.

— Вам придется. — Гарри посмотрел ему прямо в глаза. — Или мы все окажемся в опасности. И никаких денег.

Франсиско поскреб мозолистой рукой щетину на подбородке и вздохнул:

— Mierda! Зачем я только в это ввязался?..

Бормотание священника смолкло. Он отнял лицо от рук и посмотрел на Гарри со сторожем, не вставая с колен. Их слов он слышать не мог, но, вероятно, уловил нетерпение и настойчивость в тоне Гарри.

«Черт, — подумал тот, — проклятье!»

— Он уже не молится, — зашептал Гарри. — Скажите ему, что у вас дома случилось несчастье и вам нужно ненадолго запереть собор.

Священник поднялся на ноги и подошел к ним, шурша черной сутаной. Франсиско встал.

— У вас все в порядке, viejo?[79] — мягко улыбнулся ему падре.

— Боюсь, у него внезапно заболела жена, — сказал Гарри, пытаясь смягчить свой английский акцент. — Я врач. Было бы большой милостью с вашей стороны, сеньор, если бы он мог закрыть собор и пойти домой. А я приведу другого сторожа.

Священник внимательно посмотрел на них. Гарри подумал, что спровадить его будет легко — молодой и с виду рохля.

— Откуда вы родом, доктор? Не могу определить, что у вас за акцент.

— Из Каталонии, сеньор. Я осел здесь после войны.

Франсиско указал на Гарри и пролепетал:

— Отец, да, да… — но не мог ничего больше добавить и повесил голову.

— Если хотите, я могу остаться здесь, пока вы не приведете кого-нибудь еще, — предложил священник.

Франсиско сглотнул:

— Прошу вас, сеньор, по правилам собор должен быть закрыт, если в нем нет сторожа.

— Будет лучше, если мы закроем собор, — поддержал его Гарри. — Я провожу Франсиско, дом настоятеля по пути, я приведу оттуда другого человека.

— Ладно, — кивнул священник. — Мне все равно пора возвращаться в монастырь. Как зовут вашу жену?

— Мария, сеньор, — пролепетал Франсиско.

— Хорошо. — Он развернулся. — Я помолюсь Деве о ее выздоровлении.

— Да. Помолитесь за нас.

Тут старик разрыдался и закрыл лицо руками.

— Я позабочусь о нем, сеньор, — кивнул священнику Гарри.

— Vaya con Dios, viejo[80].

— Vaya con Dios, señor.

Ответ сторожа прозвучал как стыдливое бормотание. Священник прикоснулся к его плечу, после чего наконец вышел из церкви.

Франсиско, не глядя на Гарри, вытер лицо:

— Ты меня опозорил. Cabrón rojo[81]. Опозорил в святом месте.

* * *

Берни и Барбара крепко обнялись. Она чувствовала прикосновение жесткой, как мешковина, ткани его робы, ощущала запах грязной плоти, но теплое тело под одеждой было его, его.

— Берни, Берни… — повторяла она.

Он отстранился, посмотрел на нее — лицо у него было худое, грязное, борода нечесана.

— Боже мой, — прошептал Берни. — Как ты это сделала?

— Я должна была, должна была найти тебя. — Она набрала в грудь воздуха. — Но послушай, мы должны идти. — Она посмотрела на холм и пояснила: — Сэнди был здесь раньше меня.

— Форсайт? Он знает?

— Да.

Она быстро рассказала, что случилось. Глаза Берни округлились, когда Барбара сообщила, что Гарри с его испанской невестой ждут их в соборе.

— Гарри и Сэнди. — Он рассмеялся, не в силах поверить в такое совпадение, покачал головой и посмотрел на гору. — И Сэнди где-то там. Он, похоже, спятил.

— Он ушел. И не вернется, пока у меня пистолет.

— Ты с пистолетом. О Барбара, то, что ты для меня сделала…

Голос его оборвался от избытка чувств. Барбара глубоко вдохнула. Нужно было действовать разумно, разумно. Сэнди ушел, но их подстерегало столько других опасностей.

— У меня тут вещи. Тебе нужно переодеться и сбрить бороду. Нет, здесь слишком темно, мы пойдем в собор. Но ты переоденься.

— Да. — Он взял ее руки в свои. — Боже, ты подумала обо всем! — Берни долго смотрел на нее во мраке. — Ты совсем другая.

— Ты тоже.

— Одежда. И духи. Ты никогда не пользовалась духами. Такой странный запах.

Барбара наклонилась и начала распаковывать рюкзак. Трудно было разглядеть хоть что-нибудь, а прихватить фонарь она не подумала.

— У меня тут теплое пальто.

— Ты шла через город?

— Да. Там было очень тихо.

— Из лагеря наверняка уже отправили радиограмму гвардейцам.

— Мы не видели ни одного.

— У тебя есть машина?

— Да. С дипломатическими номерами. Гарри взял ее в посольстве. Она спрятана за городом, мы отвезем тебя к посольству. Они должны будут принять тебя.

— А у Гарри не будет проблем?

— Никто не узнает, что он к этому причастен. Мы оставим тебя снаружи, а ты скажешь, что украл одежду, влез в какой-нибудь дом или еще что, потом добирался на попутках.

Берни посмотрел на нее и вдруг расплакался:

— О Барбара, я думал, мне конец, потом узнал, что ты пытаешься меня спасти. А я бросил тебя, чтобы снова идти на войну. Барбара, прости меня…

— Нет, нет, слушай, дорогой, давай. Кто-нибудь может прийти. Тебе нужно переодеться.

— Хорошо.

Берни раздевался и крякал от боли, снимая с себя прилипшую к телу, не раз пропитавшуюся потом и высохшую рубашку, которую носил много дней. Во мраке Барбара заметила шрамы на исхудалом любимом теле.

Через несколько минут Берни стоял перед ней, одетый в костюм Сэнди, в его пальто и мягкую фетровую шляпу, смятые в рюкзаке, но придавшие Берни относительно нормальный вид, за исключением грязного, как у бродяги, лица и дикой бороды. Барбара разгладила пару складок и тихо сказала:

— Ну вот. — Ей вдруг дико захотелось смеяться. — Так сойдет.

Полчаса, прошедшие после ухода священника, были самыми долгими в жизни Гарри. Они с Софией нервно расхаживали взад-вперед, поглядывая то на дверь, то на старика-сторожа. Со священником они едва ушли от беды и были на вершине счастья.

«Пусть все остальное пройдет гладко», — взывал Гарри к Богу, в которого не верил.

Наконец дверь приоткрылась. Гарри и София застыли. Старик тоже испуганно смотрел, как Берни и Барбара медленно заходят в собор. Барбара поддерживала Берни, который едва передвигал ноги. Сперва Гарри не узнал своего исхудалого, обросшего бородой друга, потом бросился к нему. София поспешила следом.

— Берни… — тихо произнес он. — Иисусе, ты выглядишь так, будто побывал в аду!

— Гарри… Это ты. — Берни недоверчиво рассмеялся и часто заморгал, как будто этот новый мир, в котором он оказался, слишком сильно его тревожил. — Боже мой, не могу поверить, черт меня подери!

Гарри почувствовал, что едва справляется с эмоциями, глядя в лицо друга, похожего на огородное пугало.

— Ты куда собрался, черт возьми?! Посмотри, в каком ты виде. Что сказали бы в Руквуде?

Берни закусил губу. Гарри видел, что он вот-вот расплачется.

— Я сражался на войне, Гарри.

Он наклонился вперед и обнял его на испанский манер. Гарри позволил себе немного расслабиться в его объятиях, и они оба мгновение крепко держались друг за друга, а потом Гарри, смутившись, отстранился. Берни слегка покачнулся.

— С вами все в порядке? — в тревоге спросила София.

— Я лучше присяду. — Берни улыбнулся ей. — Вы, должно быть, София.

— Да.

— Viva la República! — тихо произнес он.

— Viva la República!

— Вы коммунистка? — спросил он.

— Нет. — София серьезно посмотрела на него. — Мне не нравилось то, что творили коммунисты.

— Мы считали это необходимым. — Берни вздохнул.

— Давай. — Барбара взяла его за руку. — Тебе нужно побриться. Иди к фонтану. Иди.

Она подала Берни сумку с бритвенными принадлежностями, и тот захромал к воде.

Гарри подошел к сторожу. Тот злобно глянул на него исподлобья, лицо его опухло от слез. Гарри протянул ему стопку согнутых пополам банкнот:

— Ваши деньги, сеньор.

Франсиско сердито сжал бумажки в кулаке. Гарри подумал, что он сейчас бросит их на пол, однако старик положил купюры в карман и устало привалился к стене.

Вернулся Берни, его лицо было выбрито негладко, на нем оставалась щетина; он постарел и похудел, но теперь это несомненно был Берни.

— Мне нужно присесть, — сказал он. — Я слишком потрясен.

— Да, конечно. — Барбара повернулась к остальным. — Он очень устал, но следует убраться отсюда как можно скорее.

— Что-нибудь случилось? — спросила София таким резким тоном, что Гарри невольно посмотрел на нее.

Барбара рассказала им про Сэнди.

— Иисусе Христе! — воскликнул Гарри. — Он перешел все границы. Просто спятил.

— Да, ополоумел от злости.

— Нужно уходить отсюда, — сказала София. — Вдруг священник скажет в монастыре, что собор закрыли, и кого-нибудь пошлют домой к старику?

— Да, — согласился Гарри.

Он глянул туда, где сидел Франсиско и смотрел на них с каменным лицом, потом положил руку на плечо Берни:

— Машина в нескольких милях отсюда, за городом. Сможешь дойти? Дорога под гору.

— Я попытаюсь, — кивнул Берни. — Да. Если пойдем медленно.

— Ты снова похож на человека, — улыбнулся Гарри.

— Спасибо. — Берни поднял взгляд. — Это правда, что Англия все еще держится?

— Да. Бомбардировки тяжелые, но мы держимся. Берни, нам нужно идти, — повторила Барбара.

— Хорошо. — Морщась от боли, Берни встал.

«Он совершенно измотан, — подумал Гарри, — выгорел весь».

— Что вы там говорили про священника? — спросил Берни.

— София и Барбара встретили его по дороге к мосту, потом он пришел в собор молиться, но нам со сторожем удалось его спровадить. Неприятный момент. Он стоял на коленях, молился — черная сутана, рыжие волосы, я думал, что это будет продолжатся вечно…

— Рыжие волосы? — Берни на миг задумался. — Какой он из себя?

— Молодой, высокий. Полноватый.

— Боже, уж не отец ли это Эдуардо?! Один из лагерных священников.

— Да, его так зовут, — сказала Барбара. — Боже правый! Он совсем не похож на такого.

— Он и не такой. Что-то вроде святой невинности. — Берни сжал губы. — Но если застанет нас здесь, нам конец. Он нас заложит. — Берни сделал глубокий вдох и поднялся. — Вперед, надо уходить отсюда.

Гарри взял пустой рюкзак, и они направились к двери. Какое невероятное облегчение — покинуть это мрачное здание. Гарри оглянулся на старика-сторожа: тот по-прежнему сидел на скамье, опустив голову на руки, — крошечная фигурка на фоне гигантского монумента веры.

Глава 48

Путь вниз по крутым, плохо освещенным улочкам был нескорым. Берни очень устал. Редкие встречные прохожие оборачивались и смотрели на них. Берни прикидывал, не думают ли эти люди по его шаткой походке, что он пьян. Он так себя и ощущал — охмелевшим от изумления и счастья.

Берни пытался представить, что почувствует, увидев Барбару после стольких лет разлуки. В зарослях у дороги его нашла повзрослевшая, умудренная опытом женщина, но это все равно была Барбара — то, что он любил в ней, никуда не делось. Казалось, они расстались только вчера, а Харама и последние три года — лишь сон. Однако боль в плече была слишком реальна, а распухшие ступни, распирающие стоптанные, в трещинах башмаки, доставляли настоящую муку.

На полпути вниз они оказались на маленькой площади с каменной скамейкой под статуей какого-то генерала.

— Можно я посижу? — шепнул Берни Барбаре. — Всего минутку?

— Вы не можете идти? — спросила София, обернувшись и сурово глядя на них.

Она нервно посмотрела на расположенный в одном из соседних домов бар: окна были освещены, изнутри доносились голоса.

— Всего пять минут, — умоляюще попросила Барбара.

Берни тяжело опустился на скамью. Барбара села рядом, София и Гарри остановились в паре шагов от них.

«Как ангелы-хранители», — подумал Берни.

— Простите, — сказал он. — У меня немного кружится голова. Через минуту я буду в порядке.

Барбара положила руку ему на лоб.

— У тебя жар, — сказала она, достала сигареты и предложила ему.

— Настоящая сигарета, — рассмеялся Берни. — «Голд флейк».

— Сэнди где-то их доставал.

Он взял Барбару за руку, посмотрел ей в лицо и произнес:

— Я пытался забыть тебя. В лагере.

— Тебе удалось? — с наигранной легкостью спросила она.

— Нет. Приходится забывать хорошие вещи, иначе воспоминания превращаются в пытку. Но они все время возвращаются. Как образы висячих домов вдалеке. Мы видели их иногда по пути в каменоломню. Они парили над туманом, как мираж. И были такие маленькие.

— Прости меня за Сэнди, — сказала Барбара. — Только… я думала, что тебя нет, я была совсем разбита. А он сперва был таким добрым… казался добрым.

— Я бы никогда тебя не бросил. — Берни крепко сжал ее руку. — Когда Августин сказал, что это ты организуешь побег, когда он назвал твое имя, это был самый лучший момент, самый лучший. — Эмоции волной прокатились по его телу, и он добавил: — Я больше никогда тебя не оставлю.

Открылась дверь бара, изнутри пахнуло кислым вином и табачным дымом. На улицу вышли двое рабочих и направились вверх по улице, удивленно глядя на квартет у фонтана. Гарри и София подошли к скамейке.

— Нельзя здесь оставаться, — сказал Гарри. — Ты можешь идти?

Берни кивнул и поднялся на ноги — ступни его будто охватило огнем, но он запретил себе обращать внимание на боль: цель была близка.

Они медленно брели по улицам, почти не разговаривали. Берни обнаружил, что, несмотря на боль в ногах, замечает все вокруг с новой обостренной чувствительностью: лай собак, высокое дерево в темноте, запах духов Барбары — тысячи мелочей, которых он был лишен или видел из-за лагерной ограды с тридцать седьмого года.

Город остался позади, они перешли реку и двинулись по пустой дороге к полю, где оставили машину. Опять падал снег, совсем легкий; крошечные снежинки неслышно опускались на подмерзшую траву. В новой одежде Берни было тепло, непривычная мягкость ткани — еще одно забытое ощущение.

— Мы почти пришли, — через некоторое время прошептала Барбара. — Машина вон за теми деревьями.

Они свернули на разбитую колесами телег грунтовую дорогу. Берни скрежетал зубами: ступать по неровной поверхности ему было еще больнее. Гарри и София ушли немного вперед. Барбара по-прежнему была рядом. Он смутно видел впереди очертания машины.

— Я поведу, — сказала Барбара, обращаясь к Гарри.

— Вы уверены?

— Да. Вы везли нас сюда. Берни, если ты сядешь сзади, сможешь вытянуть ноги.

— Хорошо.

Он прислонился к холодному металлу «форда», а Барбара открыла водительскую дверцу. Она забросила внутрь рюкзак, проскользнула на сиденье и потянула рычажки, которые разблокировали остальные двери. Гарри открыл заднюю, ободряюще улыбнулся и сказал:

— Ваша машина, сэр.

Берни сжал его плечо. Тут София предостерегающе подняла руку.

— Я что-то слышала, — шепнула она, — среди деревьев.

— Это олень, — сказал Берни, вспомнив того, которого испугался, пока он, Берни, сидел в укрытии.

— Погодите, — сказала София.

Она медленно пошла в сторону дубов, от которых на траву падали черные тени. Остальные следили за ней. Она остановилась и, прищурившись, всмотрелась в просветы между ветвями.

— Я ничего не слышу, — прошептал Берни и заглянул в машину.

Барбара вопросительно смотрела на них через плечо.

— Поехали! — крикнул Гарри.

— Да, хорошо. — София повернулась к ним.

Из-за деревьев ударил луч прожектора. Раздался оглушительный треск пулеметной очереди, и Берни увидел, как София, пойманная лучом, дергается в его свете от попадающих в нее пуль. Кровь брызнула из ран, и маленькая фигурка упала на землю.

Гарри рванул было к ней, но Берни схватил его за руку и с неожиданной для себя силой припечатал к боку машины. Тот пару секунд боролся, потом замер. Из-за деревьев вышли двое гвардейцев, их черные двурогие шапки блестели в свете прожектора. Один, постарше, с суровым непреклонным лицом, навел на них пистолет-пулемет. Другой, помоложе и явно испуганный, держал в руке револьвер.

Берни не мог вдохнуть. Он открывал и закрывал рот, пытаясь набрать воздух. Он все еще держал Гарри за плечо. Старший гвардеец подошел, потыкал сапогом голову Софии и удовлетворенно хмыкнул, когда она безжизненно откинулась набок.

Гарри снова рыпнулся, но Берни не пустил его, хотя плечо сильно болело.

— Поздно, — сказал он и заглянул в машину.

Барбара сидела внутри, испуганно пригнув голову, и во все глаза следила за происходящим. Гвардейцы остановились невдалеке, чтобы прикрыть двоих мужчин в военной форме, которые вышли из-за деревьев на открытое место. Один из них был Аранда, на его красивом лице сияла улыбка. Второй — постройнее и постарше; тонкие пряди черных волос зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину, на угловатом лице написано мрачное удовлетворение.

— Маэстре, — прошептал Гарри. — Боже правый, это генерал Маэстре! О бог мой, София! — Его голос дрогнул, и Гарри начал беспомощно всхлипывать.

Офицеры подошли. Маэстре бросил презрительный взгляд на Гарри.

— Все вы, стойте, где стоите. — Генерал возвысил голос: — Сеньорита Клэр, выходите из машины.

Барбара вылезла наружу. Казалось, ноги едва ее держат. Прислонившись к дверце, она с потрясенным видом смотрела на тело Софии. Аранда радостно улыбался Берни:

— Ну вот, мы снова поймали нашу маленькую пташку.

— Как вы узнали? — Гарри уставился на Маэстре. — От Форсайта?

Министр холодно посмотрел на него:

— Нет. Этот побег устроили мы, сеньор Бретт. Полковник Аранда и я — мы старые друзья, служили вместе в Марокко. Однажды на вечеринке он рассказал об англичанине, которого держат в лагере Тьерра-Муэрта, и его английской подружке, живущей теперь в Мадриде. Он назвал имя, и дело завертелось. — Маэстре сунул руки в карманы. — У нас есть досье на всех, кто был связан с Республикой, и, когда я понял, что мисс Клэр выдает себя за жену Форсайта, мы с моим другом решили скомпрометировать его. Сегодня удачный день, чтобы довести все до логического конца. Завтра состоится важная встреча по поводу золотого рудника.

— О нет! — простонала Барбара.

Маэстре достал сигарету и закурил. Он выпустил струйку дыма в воздух и снова с холодной сосредоточенностью посмотрел на Гарри.

«Как будто ненавидит его», — подумал Берни, однако голос генерала зазвучал тихо и вежливо:

— Хотя оказалось, что никакого прииска нет. Теперь мы это знаем.

Гарри не ответил. Он почти не слушал, снова попытался вырваться из захвата Берни, но тот держал его крепко, хотя и морщился от прилагаемых усилий. Если он побежит, его могут пристрелить.

— Для начала мы подкупили английского журналиста Маркби, — рассказывал Маэстре. — О, не удивляйтесь так, сеньорита Клэр, англичан тоже можно купить. А потом полковник Аранда нашел одного бывшего охранника, который сидел без работы в Мадриде, чтобы тот развил дело. Он знал, что ему и его брату нужны деньги для больной матери.

— Луис? — спросила Барбара. — Луис работал на вас? О боже!

— Он и Августин получат деньги для матери, но от нас. Хотя мы им позволим оставить себе и то, что дали вы. — Маэстре покачал головой. — Луис пару раз пытался отказаться. Думаю, ему и его брату обоим было неприятно вас обманывать. Но мы должны быть тверды, если хотим отстроить Испанию заново.

Маэстре начал расхаживать взад-вперед, его высокая фигура то попадала в луч прожектора, в котором кружилось все больше снежинок, то выходила из него. Он походил на старого солдата, вспоминающего успешный военный поход. Свет мерцал на его отполированных пуговицах. Аранда с улыбкой наблюдал за приятелем. Немного в стороне от них лежала София, ее черные волосы и пальто припорошило снегом. Гарри перестал всхлипывать, он понуро стоял рядом с Берни.

— Изначально мы планировали арестовать вас здесь. Но вы наверняка подняли бы в посольстве шум по поводу лагеря. Мисс Клэр, вероятно, привлекла бы своих друзей из Красного Креста. И сеньор Бретт оказался замешан в эту историю. Посол Хор будет сильно недоволен, он уже расстроил генералиссимуса своим шпионством, да еще англичанин Форсайт пытался обмануть того с золотом. Кстати, Форсайта мы поймаем, все порты и границы под наблюдением. И нам нужен Хор — его помощь, чтобы удержать Испанию от войны, тогда люди, которые всегда правили Испанией, смогут забрать контроль над страной у этого фалангистского сброда.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросила Барбара дрожащим голосом.

— Пока запрем вас где-нибудь, — пожал плечами Маэстре. — Было бы очень кстати, если бы Пайпера застрелили при попытке к бегству, а вы и сеньор Бретт погибли бы, к примеру, в дорожной аварии.

Аранда подошел к Маэстре, улыбка сошла с его лица.

— Нужно убить их всех сейчас, — сказал он.

Генерал покачал головой:

— Нет. Пока будем держать их под стражей. Мне нужно подумать. Завтра у нас важное собрание. Но спасибо тебе, Мануэль, что сдвинул побег на день раньше. Я хотел увидеть их своими глазами. — Маэстре снова улыбнулся.

Они обернулись, услышав тихий стон Барбары, которая осела на землю. Аранда засмеялся:

— Глупая шлюха упала в обморок. — Он кивнул молодому гвардейцу. — Приведи ее в чувство.

Мужчина опустился на колени рядом с Барбарой. Потряс ее за плечо. Она застонала:

— Что…

— Вы упали в обморок, сеньорита, — сказал он с неожиданной мягкостью.

— Ох! Боже!

Барбара села, опустила руки между колен. Берни хотел было подойти к ней, но гвардеец мотнул оружием, приказывая стоять на месте. Гарри, освободившийся от опеки Берни, на нетвердых ногах подошел к телу Софии — его сгорбленная, словно старческая, фигура попала в луч прожектора. Гвардеец нацелил на него пулемет, но Маэстре поднял руку, глядя, как Гарри встал на колени рядом с трупом. Гарри погладил присыпанные снегом волосы Софии, потом взглянул на генерала:

— Зачем вы убили ее? Зачем?

— Она нарушила закон. — Маэстре погрозил пальцем. — Теперь этого никто не будет терпеть. Таких недисциплинированных людей нужно призвать к порядку, и мы знаем, как это сделать. А сейчас возвращайтесь к машине.

— Убийцы, — сказал Гарри, гладя волосы Софии. — Убийцы.

— Подумать только, и моя дочь хотела с ним встречаться, — сказал Маэстре. — Молокосос. Из-за тебя погиб Альфонсо.

Барбара встала, прислонилась к дверце машины. Лицо у нее было совсем белое.

— Прошу вас, — слабым голосом произнесла она. — Могу я посидеть в машине? Меня всю трясет.

— Она, кажется, нездорова, mi general[82], — сказал молодой гвардеец.

Маэстре кивнул и с презрением посмотрел на Барбару, которая залезала в машину. Молодой гвардеец закрыл дверцу. Аранда улыбнулся Берни:

— Англичанки! У них совсем нет характера.

— Изнеженные, прогнившие люди, — хмыкнул Маэстре. — Если им удастся выиграть войну, мы избавимся от Фаланги. Но я сомневаюсь, что они на это способны.

Берни огляделся. Он видел затылок Барбары, слегка дрожавшей. Гарри всхлипывал, склонясь над Софией. Снег присыпал и его.

— Пора уезжать. Ты! — крикнул Маэстре Гарри. — Вернись к машине!

Гарри медленно поднялся и подошел к Берни. Тот взял его за руку и посмотрел в глаза. Гарри выглядел ужасно, его лицо сильно осунулось от шока.

Маэстре махнул рукой гвардейцу с пистолетом:

— Идите к нашей машине. Передайте в штаб, что мы едем.

Мужчина отсалютовал:

— Я вернусь через четверть часа, mi general, — и убежал в сторону дороги.

Его сослуживец стоял неподвижно, держа Гарри и Берни под прицелом пистолета-пулемета.

Аранда погрозил пальцем Берни. К нему вернулось хорошее настроение.

— Генерал Маэстре специально приехал из Мадрида, чтобы составить мне компанию. Конечно, мы знали, что вы в соборе; сторож и церковные власти тоже причастны к делу. Я наблюдал за вами, Пайпер. Последние недели вы ждали наказания за то, что отказались меня информировать. Это была игра, я играл с вами. Вот ваше наказание. — Он рассмеялся и добавил: — Вы знаете, отец Эдуардо надоедал гвардейцам — говорил, что две женщины пропали, не пришли в монастырь, где остановились. Что за простак!

На самом деле Барбара вовсе не падала в обморок, хотя, когда генерал говорил, что их могут убить, едва не упала. Это подсказало ей идею разыграть потерю сознания, чтобы вернуться в машину. Двое офицеров стояли прямо позади «форда». Она предположила, что они не догадываются о ее умении водить машину: в Испании женщин почти не подпускали к рулю. Барбара наблюдала за происходящим в зеркало заднего вида, стараясь не смотреть на тело Софии и прикидывая, как поступить. Увидев, что молодой гвардеец пошел в сторону деревьев, она подумала: сейчас или никогда. Это рискованно, но нужно попытаться. Их в любом случае, скорее всего, убьют, и она зашла так далеко вовсе не для того, чтобы отказаться от надежды вызволить Берни и провести с ним остаток дней. Нет, теперь они его не получат.

Осторожно, проверяя, не следят ли за ней, Барбара взялась за ключ зажигания. Все зависело от того, оживет ли мотор сразу, но это была хорошая машина, утром она завелась мгновенно, простояв всю ночь на улице. Она быстро сдаст назад, Берни и Гарри, прислонившиеся к машине, упадут; двоих офицеров она собьет, а если гвардеец с пулеметом даст ей время — развернется и наедет на него. Барбара посмотрела на пулеметчика. Его глаза были прикованы к Гарри и Берни, лицо напряжено, без эмоций.

Она набрала в грудь воздуха и тихо повернула ключ. Мотор взревел. Барбара резко сдала назад и почувствовала, что Берни и Гарри отвалились от машины.

— Нет! — крикнул Берни.

Старший из офицеров, тот, что насмехался над Гарри, успел отскочить в сторону, но упал на спину. На долю секунды Барбара увидела в зеркале выражение разъяренного изумления на лице второго, полковника из лагеря, и он тут же оказался под машиной — она услышала крик, ощутила хруст, когда его переехали колеса.

Пулеметчик стоял с ошалелым лицом, потом развернулся, поднял тяжелое оружие и направил на машину. Но этих секунд хватило Барбаре, чтобы развернуться и сильно ударить гвардейца задним бампером машины, — пистолет-пулемет вылетел у него из рук и грохнулся на крышу, сам стрелок упал. Барбара дернула вверх ручной тормоз и выскочила наружу, вытащив из кармана пальто пистолет. Мотор продолжал работать.

Гарри и Берни поднимались с травы. Гарри выглядел ошарашенным, а Берни был начеку.

— Берегись! — крикнул он.

Гвардеец с трудом поднимался на ноги и тянулся за оружием. Барбара без раздумий наставила на него маузер и выстрелила. Раздался гром, вспыхнуло пламя, из груди мужчины хлынула кровь. Он отвалился назад и затих. Барбара стояла в шоке от того, что сделала. Она повернулась туда, где под машиной лежал Аранда. Он тоже был мертв; его глаза удивленно глядели в небо, рот был открыт, белые зубы сверкали в последнем оскале ярости. По подбородку текла струйка крови.

— О боже! — произнесла Барбара.

Маэстре сидел покачиваясь. Он выглядел потрясенным, крысиные хвостики черных, зачесанных набок прядей упали ему на лицо.

— Не стреляйте! — крикнул он каким-то незнакомым голосом, хриплым и испуганным, и поднял вверх руки, словно так мог отвратить пули. — Прошу вас! Прошу вас!

Барбара почувствовала, как Берни вынул из ее рук пистолет. Он направил его на Маэстре.

— Садись в машину! — резко бросил он Барбаре через плечо. — Забирай Гарри. Ты умеешь водить?

— Да.

— У нас мало времени, — сказал он, — еще один вот-вот вернется.

Барбара смотрела, как Берни медленно подошел к Маэстре, целясь в голову. Генерал смаргивал снежинки с ресниц, а снег шел густой, сыпался на его форму. Лежавшее рядом тело Софии уже было укрыто им, как саваном.

Барбара не могла вынести звук еще одного выстрела, не могла больше видеть смерть.

— Берни… — сказала она, — Берни, не убивай его.

Он обернулся на голос, и Барбара увидела, как рука Маэстре метнулась к карману — быстро, словно змея.

— Берегись! — крикнула она, а генерал вытащил пистолет.

Они выстрелили одновременно. Оба — Маэстре и Берни — дернулись назад. Барбара увидела, что кусок головы генерала отлетел в сторону, брызнули кровь и мозги. Берни семенящим шагом подошел к машине и сел, прислонившись к ее боку. Барбара услышала нечеловеческий вопль и поняла, что кричит она.

— Берни!

— Черт! — Он скрипел зубами от боли, хватаясь за бедро. — Барбара, затащи меня в машину!

Кровь текла сквозь его пальцы. Гарри стоял и в тупом смятении смотрел на Берни, но потом, кажется, опомнился и простонал:

— О боже, нет!

— Помоги мне посадить его в машину, — сказала Барбара.

Гарри подошел, и они вдвоем кое-как затащили Берни на заднее сиденье.

— Гарри, пожалуйста, садись за руль. Мне нужно перевязать его. Убираемся отсюда, пока не вернулся другой гвардеец. Гарри, ты можешь вести машину?

Он посмотрел мимо нее на Софию:

— Она мертва? Мы ничего не можем для нее сделать.

— Да, Гарри, ты поведешь машину?

Барбара взяла его голову двумя руками и посмотрела в глаза. Она боялась, что мотор заглохнет.

Он сделал глубокий вдох, сосредоточил взгляд на ней:

— Да. Да. Я поведу.

Берни ощущал тупую пульсирующую боль в бедре. Он не мог шевельнуть ногой, сквозь пальцы текла кровь, много крови. Барбара сняла пальто и стала отрывать от него подкладку. Перед собой Берни видел голову Гарри и его руки, лежащие на руле. В свете фар беспрестанно кружил снег.

— Куда мы едем? — спросил Берни.

— Обратно в Мадрид, посольство — наша единственная надежда.

— А они не объявят тревогу, когда гвардеец вернется?

— Нужно попытаться попасть в Мадрид. Не болтай, дорогой.

Она говорила ему «дорогой», как в старые дни. Берни улыбнулся ей и сморщился, когда она взяла маникюрные ножницы и стала разрезать штанину на поврежденной ноге.

— Ранение серьезное, Берни. Думаю, пуля застряла в кости. Я сделаю перевязку. В Мадриде мы отвезем тебя к врачу. Постарайся сесть прямее.

Она уверенно и спокойно обматывала полосами подкладки его ногу.

Когда Барбара закончила с перевязкой, Берни откинулся на спинку сиденья. Ему было трудно не закрывать глаза. Он нащупал руку Барбары, сжал ее и на некоторое время отключился, а когда очнулся, рука Барбары по-прежнему лежала в его руке. Снег вихрился в свете фар. Нога у него онемела. Барбара улыбнулась ему.

— Вспомни что-нибудь за меня, Барбара, — сказал он. — Ты что-нибудь помнишь?

— Ты поправишься. Я обещаю.

— А если нет? Вспомни что-нибудь…

— Я помню все.

— Люди, простые люди… кажется, они проиграли, но однажды они больше не позволят собой манипулировать, не позволят, чтобы их травили начальники, священники и солдаты. Когда-нибудь они от всех избавятся и станут жить свободно и с достоинством, как полагается людям.

— Ты обязательно поправишься.

— Прошу тебя!

— Я вспомню. Да. Я вспомню.

Он закрыл глаза и снова уснул.

Глава 49

Гарри вел машину быстро и уверенно, на автоматизме. Он старался сконцентрироваться на свете фар. Все за пределами их белесого сияния было дегтярно-черным. Через некоторое время снег прекратился, но ехать по неровной дороге в темноте было трудно. Его не покидало странное ощущение ужасной темной дыры в животе, как будто его самого прострелили. Картина с лежащим на земле изрешеченным пулями телом Софии кинжалом вонзалась в его мозг, хотелось кричать во весь голос, но он усилием воли отодвигал ее в сторону и фокусировался на дороге — дорога, дорога, дорога. В зеркале заднего вида отражалось тревожное лицо Барбары, которая то и дело склонялась над Берни. Тот спал или был без сознания, но его дыхание, тяжелое, натруженное, означало, что он жив.

Въезжая в каждый городок или деревушку, Гарри опасался, что появятся гвардейцы и остановят машину, но за всю поездку им не встретилось почти ни души. В начале двенадцатого они добрались до окраин Мадрида. Гарри сбросил скорость и направился по тихим заснеженным улицам к посольству.

— Как он? — обратился он к Барбаре.

— По-прежнему без сознания, — тихо ответила она. — Я очень беспокоюсь. Он и так был плох да еще потерял много крови. — Она подняла испачканную кровью руку и посмотрела на часы. — Ты быстро доехал.

— Почему нас нигде не остановили? — тревожно спросил Гарри.

— Не знаю. Может быть, тот гвардеец не сразу вернулся.

— У него была радиостанция. К тому же полиция здесь — одна из немногих эффективно работающих структур.

Мысль, таившаяся в глубине его сознания всю поездку, вдруг всплыла на поверхность: «Может быть, они поджидают нас здесь, в Мадриде».

Гарри посмотрел в зеркало на Барбару, бледную и изможденную:

— Где пистолет?

— В кармане у Берни. Я не хочу его беспокоить. От любого движения может снова пойти кровь.

Мимо проносились высокие дома, машина приближалась к центру города.

— Вероятно, нам придется прокладывать себе дорогу пулями, — сказал Гарри. — Дай мне пистолет.

Барбара мгновение колебалась, потом запустила руку в карман Берни и передала Гарри маузер, весь в черных пятнах запекшейся крови. Он положил его себе на колени. Вдруг вспомнилось, как они с Софией сидели в соборе, но мысли его прервало внезапное появление газогена, который, пыхтя, тащился по заснеженной дороге. Гарри вздрогнул и резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения. Водитель сердито ему просигналил.

Наконец впереди показалось здание посольства. Гарри проехал мимо входа — одинокий гвардеец на посту проводил машину внимательным взглядом — и завернул за угол, где была парковка для машин, почти пустая. Гарри остановился рядом с задней дверью. Теперь они на территории Британии. На первом этаже, в единственном закрытом шторами окне горел свет — там сидел дежурный сотрудник. Гарри посигналил. Занавеска отдернулась, из-за нее выглянула голова.

Гарри повернулся к Барбаре. Ее белое лицо было испачкано кровью.

— Кто-нибудь спустится через минуту, — сказал он. — Давай вытащим Берни. О боже, он выглядит ужасно.

Глаза Берни были закрыты, дышал он поверхностно, щеки запали еще сильнее, чем раньше; ногу туго обматывали широкие полосы подкладки пальто.

— Можешь его разбудить? — спросил Гарри.

— Не уверена, стоит ли нам его трогать.

— Нужно перетащить его внутрь. Попробуй.

Барбара потрясла Берни за плечо, сперва тихонько, потом сильнее. Он застонал, но не пошевелился.

— Придется тебе помогать, — сказала Барбара.

Послышался звук отодвигаемого засова. Дверь открылась, заскрипел снег под ботинками. Гарри и Барбара повернулись — на них напряженно смотрел Чалмерс, высокий худощавый мужчина лет тридцати пяти, с большим кадыком. Даже в такое позднее время он был в костюме. Чалмерс посветил фонариком в их лица и выкатил глаза, заметив кровь на одежде.

— Боже мой, что с вами? Кто вы?

— Я Бретт, переводчик. У нас в машине раненый, ему нужна медицинская помощь.

Чалмерс навел луч фонаря на Гарри:

— Иисусе Христе! — потом посветил в машину и в ужасе вытаращился на перепачканное кровью заднее сиденье. — Боже, что случилось? Это же наша машина!

Гарри помог Барбаре подтащить Берни к открытой дверце. Слава богу, он еще дышал. Раненый вновь застонал. Чалмерс быстро подошел:

— Что случилось? Кто он? Вы попали в аварию?

— В него стреляли, — сказал Гарри. — Он британец. Ради бога, дружище, перестаньте суетиться и вызовите врача.

Гарри толкнул дверь, и они с Барбарой втащили Берни внутрь, понесли по длинному коридору, завернули в первый попавшийся кабинет, аккуратно положили на пол, а Чалмерс тем временем подошел к столу и снял трубку телефона.

— Доктор Пейгол, — сказал он. — Позовите доктора Пейгола.

— Когда он придет? — резко спросил Гарри, когда Чалмерс закончил разговор.

— Скоро. Слушайте, Бретт, ради Христа, что случилось?

Гарри снова ясно вспомнил, как тело Софии дергается под градом пуль. Он поморщился и сделал глубокий вдох. Чалмерс с любопытством глядел на него.

— Знаете что, позвоните Саймону Толхерсту из отдела специальных операций, его номер есть в книге. И дайте мне поговорить с ним.

— Специальных операций? Иисусе! — Чалмерс нахмурился.

Рядовые сотрудники посольства не любили шпионов. Он набрал номер и передал трубку Гарри.

— Алло, да? — ответил сонный голос.

— Это Гарри. Дело срочное. Я в посольстве с Барбарой Клэр и англичанином, которого ранили. Нет, не Форсайт. Военнопленный. Да, с Гражданской войны. Он тяжело ранен. Произошел… несчастный случай. Генерал Маэстре убит.

Толхерст соображал на удивление быстро и действовал решительно. Сказал Гарри, что мигом будет в посольстве, позвонит Хиллгарту и послу.

— Оставайся на месте, — завершил он разговор.

«Как будто нам есть куда идти», — подумал Гарри, кладя трубку.

Он вспомнил Энрике с Пако и громко прошептал:

— Я же просил ее не ехать.

Врач и Толхерст прибыли одновременно. Первый — испанец средних лет — все еще смаргивал сон с глаз. Он подошел к Барбаре, и она объяснила ему, что случилось. Толхерст с удивительным спокойствием окинул взглядом лежащего на полу Берни и забрызганную кровью Барбару.

— Это мисс Клэр? — тихо спросил он у Гарри.

— Да.

— Кто этот человек?

Гарри набрал в грудь воздуха:

— Он служил в интербригаде, его три года незаконно держали в трудовом лагере. Он наш старый друг. Мы планировали спасти его, но не вышло.

— Иисусе Христе, вот что я скажу… — Толхерст глянул на Барбару. — Вы двое лучше прошли бы в мой кабинет.

Барбара подняла взгляд:

— Нет, я медсестра. Я готова помочь.

Врач посмотрел на нее добрыми глазами и тихо проговорил:

— Нет, сеньорита, я справлюсь сам.

Он начал снимать повязку. Гарри увидел под ней красную плоть и белую кость. Барбара, глядя на рану, сглотнула.

— Вы… вы поможете ему?

— Будет лучше, если вы все оставите меня, — сказал доктор, поднимая руки. — Пожалуйста.

— Пошли, Барбара.

Гарри взял ее за локоть и помог встать. Вслед за Толхерстом они покинули комнату и поднялись наверх по темной лестнице. Во всем здании зажигался свет в окнах, раздавалось бормотание — ночные сотрудники готовились взяться за разрешение кризиса.

Толхерст включил свет в своем кабинете и жестом пригласил их сесть.

Гарри подумал: «Я был здесь только вчера, только вчера. В другую эпоху, в другом мире. София была жива».

Саймон устроился за столом, его пухлое напряженное лицо выражало чуткую настороженность.

— Ну ладно, Гарри, рассказывай, что случилось. Что это за чертовщина — Маэстре убит?

Гарри поведал ему всю историю, начиная с того, как Барбара пришла домой к Софии и сообщила им о своем плане, до последних событий сегодняшнего дня. Толхерст то и дело поглядывал на Барбару. Она провалилась в кресло и смотрела перед собой остекленевшим взором.

— Вы провернули все это втайне от Форсайта? — в какой-то момент резко спросил у нее Толхерст.

— Да, — ответила она безразличным тоном.

Гарри описал поджидавшую их засаду.

— Софию застрелили, — сказал он, и его голос впервые дрогнул. — Я спросил Маэстре — зачем? И он сказал — потому что испанцев нужно воспитывать.

Толхерст протяжно выдохнул.

«Помоги нам, Толли, — мысленно взмолился Гарри, — помоги нам!»

Он рассказал, как им удалось сбежать. Тут Толхерст снова посмотрел на Барбару круглыми глазами:

— Вы переехали одного человека и застрелили другого?

— Да. — Она встретилась с ним взглядом. — Они не оставили мне выбора.

— Пистолет сейчас у вас? — спросил Саймон.

— Нет. У Гарри.

— Дружище, отдай его, пожалуйста, мне, — сказал Толхерст, протягивая руку.

Гарри достал из кармана маузер. Толхерст убрал пистолет в ящик стола, поморщившись при виде крови. Он аккуратно вытер пальцы платком и подался вперед:

— Плохо дело. Убит министр правительства, к убийству причастен сотрудник посольства. И это после того, что вчера сказал Франко Хору. Черт! — Он покачал головой.

— Это было не убийство, а самооборона, — ровным голосом проговорила Барбара. — Убили там только Софию.

Толхерст укоризненно сдвинул брови, глядя на нее как на глупое, не понимающее важных вещей создание. На сердце Гарри упал груз разочарования, который только умножил его печаль. Он-то рассчитывал, что Толли поможет, заступится за них. Но что тот мог сделать?

Вдруг на столе у Толхерста зазвонил телефон. Саймон резко повернул голову, снял трубку.

— Хорошо, — ответил он и сделал глубокий вдох. — Капитан и посол прибыли. Я должен им доложить.

Он встал и вышел.

Барбара посмотрела на Гарри и решительно произнесла:

— Я хочу увидеть Берни.

Гарри заметил у нее на очках засохшую капельку крови.

— Этот врач, кажется, знает свое дело.

— Я хочу его увидеть.

Гарри вдруг разозлился. Почему она выжила, а София мертва? Это было странно, им следовало утешать друг друга, но он ощущал только этот ужасный гнев. Когда он опустился на колени рядом с Софией, ее пустые глаза были полуоткрыты и рот тоже — виднелась полоска белых зубов, сжатых в момент, когда у нее отнимали жизнь. Гарри моргнул, пытаясь прогнать картинку из головы. Они посидели молча. Казалось, прошло очень много времени. Наконец в коридоре раздались резкие голоса и шаги. В поврежденном ухе у Гарри снова заскулило.

Из-за двери доносились бас Хиллгарта и визгливая скороговорка Хора. Гарри напрягся. Дверь открылась. Хиллгарт был в костюме и выглядел свежо, как всегда: черные волосы зачесаны назад, большие карие глаза ясны и внимательны. Хор же был сам на себя не похож — костюм надет кое-как, глаза красные, тонкие седые волосы торчат в разные стороны. Посол яростно взглянул на Гарри, потом перевел глаза на перепачканную кровью Барбару и отшатнулся. Он сел за стол, Толхерст и Хиллгарт устроились по бокам от него. В маленьком кабинете стало тесно.

Капитан посмотрел на Барбару.

— Вы ранены? — на удивление мягко спросил он.

— Нет. Со мной все в порядке. Прошу вас, скажите, что с Берни?

Вместо ответа Хиллгарт медленно повернулся к Гарри:

— Бретт, Саймон говорит, ваша невеста мертва.

— Да, сэр. Гвардейцы застрелили ее из пулемета.

— Мне очень жаль. Но вы предали нас. Зачем вы это сделали?

— Ее застрелили из пулемета, — повторил Гарри. — Она нарушила закон. Нужно принуждать людей к порядку.

Хор подался вперед, его лицо превратилось в маску неистовой ярости.

— И вас тоже принудят, Бретт, за убийство! — Он повернулся и указал на Барбару. — И вас! — Она удивленно моргнула, и посол возвысил голос: — Я позвонил одному из наших друзей в правительстве. Они все знают, тот гвардеец вернулся и увидел следы настоящей бойни. Его руководители отправились в Эль-Пардо. Им придется разбудить генералиссимуса! Проклятье! Мне следует отдать им вас обоих, чтобы поставили вас к стенке и расстреляли! — Голос у него дрожал. — Министр правительства убит!

— Его убил Пайпер, — тихо проговорил Хиллгарт. — Сэм, на самом деле им не нужны Бретт и мисс Клэр: Франко не хочет сейчас большого дипломатического скандала. Подумай, их могли задержать по пути, но позволили добраться сюда.

Хор снова повернулся к Гарри, от нервного тика один его глаз спазматически дергался.

— Я могу обвинить вас в измене, молодой человек, и отправить домой, в тюрьму! — Он пригладил рукой волосы. — Я должен был стать вице-королем Индии, Уинстон обещал мне! Я мог быть вице-королем, вместо того чтобы разбираться с этим безумием, с этой чушью, с этими идиотами! Вот так удача для нового человека в Лондоне, который отвечает за дела в Мадриде. Как бишь его…

— Филби, — подсказал Хиллгарт. — Ким Филби.

— Прекрасная история для Филби! А Уинстон обвинит во всем меня!

— Ну ладно, Сэм, — попытался успокоить разбушевавшегося посла Хиллгарт.

— Ничего не ладно!

— Прошу вас, не могли бы вы сказать, как Берни? — тихо произнесла Барбара. — Столько крови, мы привезли его из Куэнки, прошу вас, скажите.

Хор сделал нетерпеливый жест:

— Врач организует его перевозку в госпиталь, ему нужно переливание крови. Будем надеяться, у них там есть необходимое оборудование, и черт меня подери, если я отправлю его в частную клинику! Если он выживет, то, вероятно, левая нога у него откажет — там повреждение нерва или что-то такое. — Посол хмуро посмотрел на нее. — А если не выживет, по мне, так это будет прекрасный исход! Серьезнейший дипломатический скандал из-за проклятого красного террориста! По крайней мере, нам не приходится беспокоиться еще об одной жертве — убитой испанке.

Барбара откинулась в кресле, будто ее ударили. На лице посла промелькнуло удовлетворение, и чаша терпения Гарри переполнилась гневом и болью — с яростным криком он бросился на Хора и сдавил его костлявую шею. Ощущая под пальцами сухую кожу и прогнувшиеся от нажима сухожилия, Гарри исполнился невероятного чувства облегчения. Лицо посла побагровело, рот раскрылся. Гарри заглянул в глотку самому послу специальной миссии его королевского величества при дворе генералиссимуса Франсиско Франко. Руки Хора слабо трепыхались в попытке схватить за плечи и оттолкнуть от себя противника.

Потом Гарри услышал окрик Барбары:

— Берегись!

От ошеломительного удара в шею Гарри ослабил хватку. Он обвел комнату помутившимся взглядом и понял, что это Толхерст его сбил, а теперь оттаскивал от посла с неожиданной силой, его лицо было искажено ужасом. Хор упал в кресло, рыгая и тяжело дыша, на его горле отпечатались две ярко-красные полосы.

У Гарри голова шла кругом. Ноги подкосились. Падая на пол, он уловил странное выражение на лице Хиллгарта, почти восхищение.

«Вероятно, для него все это — забавное приключение», — подумал Гарри и отключился.

Эпилог

Кройдон, май 1947 года

Школа размещалась в зеленом пригороде, застроенном домами в псевдотюдоровском стиле.

«Пояс биржевых маклеров», — подумала Барбара.

Даже здесь виднелись шрамы — поросшие сорной травой воронки от бомб. Она шла от станции по залитым весенним солнцем зеленым улицам. Портфельчик с документами, подготовленными к встрече, висел у нее на плече.

Школу она услышала раньше, чем увидела; какофония мальчишеских голосов нарастала. Барбара прошла вдоль высокой кирпичной ограды и оказалась у ворот с крупной табличкой, на которой черными буквами было написано: «Школа Хейверсток», а над ней — герб. На заасфальтированной площадке перед внушительного вида викторианским зданием с десяток мальчишек болтали, бегали, кричали. Они были в полосатых черно-белых пиджаках и шапочках с гребешком — символом школы. Барбара вспомнила, как однажды Берни сказал ей, что школьные гербы все фальшивые, только аристократам дозволялось иметь настоящие гербы.

Она пробралась сквозь толпу к главному входу. Мальчики не обратили на нее внимания, ей пришлось отступить в сторонку, чтобы не стать участницей футбольного матча. Мяч подкатился прямо ей под ноги.

— Давай сюда мяч, Чиверс! — крикнул кто-то.

Все говорили как люди из высшего класса — растягивали гласные.

«Интересно, каково это — учить их?» — подумала Барбара.

В дальнем углу площадки разгорелась драка, двое мальчишек катались по земле и тузили друг друга, а толпа зрителей их подбадривала. Барбара отвела глаза.

Она вступила в просторный холл с потолком на дубовых балках и сценой. Он был пуст, — похоже, все вышли на улицу поиграть на солнышке. Прекрасное место, совсем не похожее на узкие, выкрашенные краской коридоры ее старой школы. Хотя слабый, пропитавший все запах дезинфицирующего средства был такой же. Сбоку от сцены был устроен новый военный мемориал — латунь сияла. Над списком имен значились даты «1939–1945». Он был короче размещенного с другой стороны списка под датами «1914–1918», но тоже длинный.

Гарри объяснил в письме, как найти дорогу в его класс. Барбара отыскала коридор с пронумерованными дверьми и дошла до таблички «14 А». Она увидела его сквозь стекло, Гарри сидел за столом и проверял тетради. Она постучалась и вошла.

— Барбара, как приятно тебя видеть, — улыбнулся Гарри, вставая ей навстречу.

Он был в твидовой куртке с заплатками на локтях, точно учитель с карикатуры. Он потолстел, даже обзавелся двойным подбородком; в черных волосах появилась седина. Как и Барбара, он приближался к сорока.

— Привет, Гарри. — Она пожала ему руку. — Ну и ну, столько времени прошло.

— Около года, — сказал он. — Прилично.

Барбара обвела взглядом класс: плакат с Эйфелевой башней, таблицы французских неправильных глаголов, ряды обшарпанных парт.

— Значит, здесь ты преподаешь.

— Да, здесь обитает учитель французского. Знаешь, «французы» имеют репутацию легкой добычи.

— Правда?

— Да. — Гарри указал на лежавшую на столе трость. — К несчастью, иногда приходится ее применять, чтобы напомнить, кто здесь главный. Ну ладно, пойдем на ланч. Неподалеку есть один очень симпатичный паб.

Они вышли из здания и направились в центр города. Деревья стояли в цвету. Когда они проходили под вишней, теплый ветерок стряхнул с нее облако белых лепестков, и они медленно осыпались, напомнив Барбаре снег.

— А испанский преподаешь? — спросила она.

— Здесь он не нужен. Только французский. Да и тот учат кое-как, могут сказать несколько фраз, и довольно. — Гарри с улыбкой указал на ее портфель. — Ты теперь эксперт в испанском. С кем это ты встречаешься в аэропорту Кройдона?

— О, с толпой бизнесменов из Аргентины. Они сопровождают Эву Перон в ее европейском турне и летят сюда из Парижа посмотреть, можно ли тут торговать. Консервами из говядины и мясопродуктами, ничего интересного.

Вернувшись в Англию в 1940-м, Барбара стала работать переводчиком с испанского. Вырученные деньги помогли поставить на ноги Берни. Врачи говорили, что он никогда не сможет нормально ходить, однако Берни проявил бесконечное упорство и доказал, что они ошибались. Во время свадьбы в конце 1941-го он смог подойти к столу регистратора без посторонней помощи и хромоты, несмотря на пулю, застрявшую в бедренной кости. Теперь Барбаре было легче справиться с чувством вины, ведь она знала: если бы она тогда не окликнула Берни, у Маэстре не хватило бы времени вытащить пистолет.

— По-прежнему работаешь с беженцами? — спросил Гарри.

— Да. Теперь это в основном люди из научной среды, сопротивление практически подавлено. Сейчас учу английскому одного писателя из Мадрида. — Она посмотрела на Гарри. — Есть новости от Энрике и Пако?

Гарри расплылся в улыбке:

— В прошлом месяце пришло письмо, теперь это случается не часто. Пако начал работать у местного фермера.

— Сколько ему сейчас?

— Шестнадцать. Никогда не думал, что у него получится, но он справился. По словам Энрике, он и сейчас мало говорит, но работа ему нравится.

— Энрике спас его.

— Да.

После той бойни Барбару, Берни и Гарри выслали из Испании первым же самолетом. Как только они оказались в Англии, Гарри написал Энрике. Он не знал, сообщили ли ему о том, что случилось с его сестрой. Через несколько недель пришел ответ из Астурии, с севера Испании: гвардейцы пришли сказать Энрике о смерти Софии, тем же вечером Энрике собрал пару чемоданов. Взяв с собой Пако, пошел на вокзал и сел в поезд, идущий на север. Он отдался на милость дальних родственников, у которых была небольшая ферма рядом с Паленсией. Они приняли Энрике с Пако, с тех пор оба так там и живут. Гарри часто посылал им деньги. Они едва наскребали на жизнь, но, по словам Энрике, в деревне тихо и спокойно, то, что нужно для Пако. Мальчик немного выправился, но Энрике считает, что он никогда не покинет деревню. Ему посчастливилось не угодить в приют, как угодила Кармела Мера.

«Кармеле сейчас лет восемнадцать, — подумала Барбара. — Если она жива».

Это была одна из тех вещей, о которых она запрещала себе думать. Барбара мотнула головой, чтобы вытряхнуть из нее эту мысль.

— Жаль терять язык, — заметила она. — Подыщи какую-нибудь практику.

— О, мне хватает французского. — Он печально улыбнулся. — От многого пришлось отказаться, когда меня не взяли обратно в Кембридж.

— Это было так несправедливо.

— Месть Хора, — спокойно ответил Гарри. — Они тогда созывали назад своих преподавателей.

— Да. И им не понравилось, когда Берни попытался собрать документы для публикации об испанских лагерях.

— Это было наивно с его стороны. Следовало предвидеть, что на всю эту историю наложат гриф секретности.

— А ты не думал попытаться снова? Прошло уже семь лет. — Барбара помолчала. — За мной, кажется, перестали следить.

Несколько лет после возвращения в Англию Барбара замечала, что ее почту вскрывали, а конверт запечатывали кое-как, в телефоне иногда раздавались странные звуки. С Гарри происходило то же самое.

— Уилл говорит, раз ты попал в черный список, то уже никуда из него не денешься. — Он сделал паузу. — К тому же мне нравится в Хейверстоке.

— Иногда я думаю… — заговорила Барбара и замолчала.

— О чем?

— Я увидела в холле новый мемориал, и мне пришло в голову: есть ли имя Берни на мемориальной доске в Руквуде?

Берни призвали в 1943-м, после того как признали годным к военной службе. Со всеми его ранениями он мог бы избавиться от воинской обязанности, но даже не пытался — хотел снова сражаться с фашизмом. Он погиб в день «Д», шестого июня 1944-го, был застрелен, когда выбирался на берег на пляже Джуно. В машине по пути в Мадрид он обещал Барбаре, что больше никогда ее не покинет, но покинул. Теперь она понимала, что такие мужчины, как он, в тяжелые времена всегда идут сражаться. Но она до сих пор тосковала по Берни и по ребенку, которого они не успели завести.

— Ты видела, Хор опубликовал мемуары? — спросил Гарри.

— Правда?

— Теперь он, конечно, виконт Темплвуд. — Гарри горько рассмеялся. — Посол специальной миссии. Он утверждает, что Франко не вступил в войну лишь благодаря его решительной дипломатии. О Хиллгарте, разумеется, ни слова. Мемуары Розовой Крысы.

Они дошли до паба, довольно большого заведения, где подавали ланч. Там было полно торговцев. Подводя Барбару к столику, Гарри кивнул паре знакомых у бара.

— Кормят тут неплохо. Когда тебе нужно быть в аэропорту?

— Не раньше четырех. Еще уйма времени.

Они заказали пудинг с говядиной и почками. Он оказался передержанный и хрящеватый, но Гарри почти не заметил этого.

— Значит, ты занята работой? — спросил он.

— Да, работой и беженцами. — Барбара внимательно посмотрела на Гарри; у него был отвратительный порез от бритвы на подбородке. — А ты чем теперь занимаешься, кроме преподавания? Куда подевалась учительница, с которой ты дружил?

— О, все закончилось ничем, — пожал он плечами. — Кроме школы, я мало чем занимаюсь.

— Думаю, работа тоже стала моей жизнью. И беженцы. Наверное, я могла бы заочно получить диплом по испанскому.

— Хорошая идея, — кивнул Гарри. — Тебе это не составило бы сложности.

— Придется меньше помогать беженцам. — Барбара вдруг рассмеялась. — В конце концов я превратилась в этакую одинокую филантропку. Всегда думала, что так и будет.

— По крайней мере, нам есть что вспомнить, — сказал Гарри, но глаза его при этом не сияли, он снова натянуто улыбнулся. — Я подумываю бросить свою берлогу и перебраться в Хейверсток. Знаешь, сын Уилла теперь учится здесь. Ронни. Способный парнишка. Перешел в шестой класс. Очень похож на отца. Они не могут себе позволить оплачивать обучение в Руквуде.

— А Уилл и Мюриэль до сих пор в Италии?

— Да. Я скучаю по Уиллу, особенно после смерти дяди Джеймса. — (Опять напряженная улыбка.) — Мюриэль не нравится Италия. В Риме слишком жарко и пыльно, она надеется, что ей будут писать в Париж.

Барбара возила по тарелке ужасную еду.

— Твой переезд не отрежет тебя от мира?

— А что хорошего в этом мире? В любом случае преподавание сейчас — мое основное занятие. Может, уже навсегда. Иногда становится немного скучно, но я привык. Можно помогать мальчикам то в одном, то в другом, это того стоит.

— Берни говорил, что частная школа — это замкнутый мир. Мир с привилегиями.

Гарри вскинул взгляд:

— Я знаю. София тоже не одобрила бы этого.

— Да, не одобрила бы, — тяжело вздохнула Барбара, — но я не то имела в виду. Ты был так зол, когда мы вернулись из Испании, жаждал свершений. А теперь, кажется, замкнулся в себе.

— А что мне делать? — (Снова горькая усмешка.) — Что нам с тобой делать?

— Я хоть помогаю беженцам. По возвращении я думала, не заняться ли политикой, было что-то такое… что Берни сказал в машине. — Барбара снова услышала его слова у себя в голове. — Он отошел от коммунистической партии. Разочаровался в ней, но остался верен своим принципам. Однако так не изменишь ситуацию в Испании. Думаю, здесь дела обстоят лучше, есть лейбористы.

— Есть? — поморщился Гарри. — Кто владел всем до войны? Люди, ходившие в школы вроде Хейверстока. А кто владеет всем сейчас? Они же.

— Тогда почему ты все еще здесь? — спросила Барбара.

Она страшно разозлилась на Гарри — сидит тут, стоически поглощает еду, от которой просто воротит, и выглядит каким-то замшелым холостяком.

— Потому что на самом деле ничего нельзя изменить, — устало ответил он. — Они все слишком сильные и в конце концов одолеют тебя.

— Я в это не верю. Ты должен бороться.

— Я проиграл, — без обиняков сказал Гарри.

Они занялись едой и говорили мало. Гарри извинился, что не может проводить Барбару до автобуса, у него начинался урок. Они пожали друг другу руки и пообещали встретиться снова, но Барбара знала, что этого не случится, это была их последняя встреча. Только наедине они говорили о Берни и Софии, и это, казалось, обостряло боль, причем с годами ничуть не меньше. Сев в автобус, Барбара почувствовала, что глаза защипало от слез, но она их сморгнула. Она открыла портфель и заставила себя прочесть краткие сведения о людях, с которыми готовилась встретиться: их имена и названия компаний. Сеньор Гомес, сеньор Барранкас, сеньор Грацциани. Много аргентинских и итальянских имен. Иммигранты, предположила Барбара.

В аэропорту ее встретил представитель Лондонской торговой палаты, высокий обходительный мужчина в полосатом красно-синем галстуке, который представился как Гор-Браун. С ним было человек шесть бизнесменов.

— Боже, — сказала Барбара, — я не знала, что в группе будет столько людей. Я думала, только четверо аргентинцев. Боюсь, придется общаться с ними по очереди.

— Мне сказали, один или двое говорят по-английски. Полагаю, как многие аргентинцы.

— Ну ладно, посмотрим, как у нас пойдет.

Барбара говорила в веселой манере уверенной в себе старой девы, которую всегда применяла, общаясь с такими мужчинами. Она надеялась, что справится с неразборчивым шепелявым аргентинским акцентом.

— Кажется, самолет вот-вот приземлится, — сказал Гор-Браун. — Можем подняться в фойе вылетов и посмотреть.

— О, было бы здорово! — произнес один из бизнесменов. — Никогда не видел, как садятся самолеты.

— Скажите еще, что не служили в Королевских военно-воздушных силах, — пробурчал мужчина с усами в форме велосипедного руля.

— Пять лет на военном корабле, старина. Сбивал, бывало, но ни разу не видел, как эти железные птицы садятся.

Группа со смехом поднялась по лестнице на смотровую площадку. Огромное окно выходило на аэродром. Там уже стояла пара самолетов, пассажиры высаживались.

— Вон он, — сказал моряк.

Барбара увидела, как двухмоторный самолет, на удивление маленький, соскальзывает на взлетно-посадочную полосу и медленно подкатывает к ним. Она вынула из портфеля бумаги. Гор-Браун склонился к ней и спросил:

— Который из них представитель «Фрей бентос»?

— Барранкас.

— Отлично! Пусть держится рядом со мной. Мне тут, вероятно, представятся неплохие условия сделки. Я занимаюсь снабжением. На поставках мяса можно неплохо заработать. — Он подмигнул.

Самолет остановился. Пара работников в комбинезонах подвезла трап на колесах к двери. Она открылась, и по ступенькам стали спускаться люди — все в теплых пальто, шляпах, с загорелыми лицами.

«Англия, наверное, покажется им очень холодной страной», — подумала Барбара.

Она прищурилась, поправила на переносице очки. Последний мужчина в группе показался ей неуловимо знакомым. Он немного отстал от остальных, оглядывался вокруг, будто был совершенно очарован видом. Барбара подошла к стеклу и пригляделась.

Гор-Браун присоединился к ней.

— Последним идет Барранкас, — пояснил он. — Мне прислали его фото. Думаю, он как раз говорит по-английски.

Но Барбара поняла: на самом деле этого человека звали вовсе не Барранкас. Она узнала эту крепкую фигуру, погрузневшую и слегка сутулую, это лицо с тяжелыми чертами, усы как у Кларка Гейбла. По аэродрому шел Сэнди Форсайт и улыбался, словно нетерпеливый школьник, подставляя лицо солнечному английскому дню.

Историческая справка

Миновало три четверти столетия после окончания Гражданской войны в Испании, а отношение к ней остается противоречивым.

В начальные годы XX века олигархический монархический режим в Испании столкнулся с растущим недовольством реформаторов-республиканцев, представителей среднего класса, каталонских и баскских регионалистов, но больше всего — беднейших слоев рабочих, сельских и городских. Цикл сопротивления и угнетения подпитывал классовую борьбу и вызывал поляризацию общества, уникальные для Европы за пределами России. В 1931 году король Альфонсо XIII отрекся от престола, была провозглашена Вторая Республика. Одно за другим сменяли друг друга неудачные правительства, сначала либерально-социалистические, а затем консервативные, пока наконец в 1936 году к власти не пришла радикальная левая коалиция. Трудящиеся стали брать власть в свои руки, захватывая землевладения и органы местного управления.

Невозможно судить о том, могло ли правительство Народного фронта добиться успеха, поскольку в 1936 году произошел военный переворот, которого ждали и боялись, поддержанный консервативными силами и профинансированный в значительной степени Хуаном Марчем. Однако первоначально восстание провалилось: многие офицеры остались верны избранному правительству, и мятеж в крупнейших городах был подавлен. Под контролем повстанцев осталось лишь немногим более трети территории материковой Испании, в эту зону не попал ни один промышленный регион.

Вполне возможно, что без иностранного вмешательства восстание могло быть полностью подавлено, однако Гитлер и Муссолини немедленно отправили генералу Франко самолеты, на которых тот по воздуху перебросил отборные войска из испанских колоний в Марокко на основную территорию и начал поход на Мадрид. Тем временем британское правительство, в котором доминировали консерваторы, надавило на Францию, чтобы та отказала Республике в помощи и закрыла границу. В результате Республика была вынуждена обратиться к единственной силе, готовой оказать помощь, — Советскому Союзу. Республиканская зона попала в зависимость от Сталина и его «советников», которые экспортировали в страну аппарат террора наряду с оружием. В Испании до сих пор существует миф, который поддерживал режим Франко, о том, что армия поднялась, чтобы предотвратить коммунистический переворот. Однако Коммунистическая партия Испании до 1936 года была крошечной, а среди республиканцев, социалистов и анархистов были широко распространены антиавторитарные идеи и настроения. Приход коммунистов к власти был прямым следствием давления Великобритании на Францию с целью отвратить ее от участия в конфликте.

Последовавшая за этим Гражданская война длилась три года и разорила Испанию. Предположительно, в боях погибли 250 000 человек и еще 200 000 были уничтожены в ходе кампании террора, которую вели обе стороны. Многие из жертв были аполитичными людьми с «подозрительными убеждениями», которые оказались не на той стороне фронта.

Война закончилась победой Франко в апреле 1939 года, но примирения не произошло, казни и исчезновения людей продолжались: Франко стремился «очистить» Испанию. 1940-е для большинства испанцев были едва ли меньшим кошмаром, чем годы Гражданской войны, так как последствия засухи усугублялись значительными разрушениями инфраструктуры, фашистской экономической политикой самодостаточности, которую вел Франко, и хаотичной коррумпированной системой распределения. Сам Франко предавался фантазиям о таких способах решения проблем, как гигантские запасы золота и производство топлива из травы.

Франкистский режим с самого начала был разделен на фашистов Фаланги, вооруженные банды которых Франко подчинил себе во время Гражданской войны, и те стали единственной политической партией Испании, и монархистов, традиционных испанских консерваторов. Монархисты часто были настроены проанглийски и антинемецки, но их восхищение вызывала Англия аристократических загородных усадеб; они презирали фалангистов как «простонародье» и, если уж на то пошло, еще меньше сочувствовали страданиям простых испанцев, чем члены Фаланги. В Гражданскую войну они были не менее жестоки. Сам Франко, искусный тактик в политике, держался где-то посередине; способность играть на противоречиях фракций, составлявших опору его режима, помогла ему держать власть в руках почти сорок лет. Однако после поражения Гитлера Фаланга навсегда осталась «младшим партнером» в его коалиции.

В 1939–1940 годах главный вопрос, стоявший перед Франко, заключался в том, вступать ли в войну на стороне Гитлера, как того хотела Фаланга. Сам Франко мечтал о создании из колоний побежденной Франции расширенной Испано-Африканской империи, но монархисты стремились к нейтралитету, считая вступление в войну рискованным предприятием, которое к тому же укрепит власть Фаланги. В итоге, как обычно, победил прагматизм Франко. Сын морского офицера, он хорошо знал, насколько могуч британский флот, который блокировал Испанию и мог легко перекрыть снабжение. Франко присоединился бы к войне только в том случае, если бы Британия стояла на грани окончательного поражения. В июне 1940 года, когда это казалось реальным, он сделал предложение Гитлеру, но ответ фюрера был уклончивым. К осени 1940 года, когда Гитлер особенно хотел, чтобы Испания вступила в войну, и можно было захватить Гибралтар, Битва за Британию закончилась поражением Германии, и Франко понял, что британский вопрос еще далеко не закрыт.

Встреча Гитлера и Франко на франко-испанской границе в октябре 1940 года остается предметом споров. Апологеты генералиссимуса утверждают, что благодаря его искусной дипломатии страна сохранила нейтралитет; его противники убеждены, что он вступил бы в войну при подходящих условиях. Я придерживаюсь второй точки зрения; однако к осени 1940 года Гитлер уже был не в состоянии предоставить Франко такой объем помощи, который не позволил бы британской блокаде ввергнуть Испанию в голод и, возможно, привести к возобновлению революции. Настойчивые требования Франко вынудили фюрера с раздражением покинуть встречу в Андае. После этого переговоры между Франко и «осью» продолжались, но любая реальная перспектива вступления Испании в войну была устранена благодаря продолжающемуся контролю Королевского флота над морями.

В мае 1940 года Черчилль, премьер-министр новой британской коалиции военного времени, уволил сэра Сэмюэля Хора из кабинета и отправил его в Испанию в качестве посла со специальной миссией и заданием удержать Франко от войны. С 1931 года Хор был министром от консерваторов и одним из ведущих сторонников политики умиротворения. Тщеславный, изнеженный и высокомерный, но при этом искусный администратор и политик, Хор обладал недюжинными способностями, статусом и имел в багаже длинную историю умиротворения диктаторов — все это делало его кандидатуру на место испанского посла разумным выбором, хотя сам Хор был разочарован тем, что не смог осуществить свое давнее стремление стать вице-королем Индии. Черчилль не любил Хора и не доверял ему, — возможно, он назначил своего друга Алана Хиллгарта офицером, отвечающим за секретные операции в Испании (включая подкуп потенциально сочувствующих монархистов), отчасти для того, чтобы следить за Хором. Конечно, Хиллгарт подчинялся непосредственно Черчиллю.

Осенью и зимой 1940–1941 года Хор, занимая должность посла, пошел по предсказуемому пути. Франко и его главный министр, сторонник Фаланги Серрано Суньер, относились к нему с пренебрежением, однако Хору удалось наладить связи с монархистами и получить от них важную информацию. Он настаивал, чтобы (помимо взяточничества) тайная деятельность в Испании ограничивалась сбором разведданных и в посольстве не было бы спецагентов, «поджигающих Европу», и отвергал подходы нелегальной левой оппозиции, утверждая, что правительство Франко является законным и все усилия Британии должны быть сосредоточены на нем. Это кажется мне слабым аргументом: угроза поддержки оппозиции, несомненно, укрепила бы тетиву британского лука. Однако Хор, как и многие британские консерваторы, эмоционально сочувствовал аристократическим, настроенным против революции монархистам. Хор успешно выступал за политику отказа от любых связей с левыми в Испании, тем самым он посеял семена послевоенной политики союзников, направленной на то, чтобы сохранить режим Франко. Тем не менее взгляды Хора менялись по ходу войны, и к тому времени, когда в 1944 году его деятельность на посту посла завершилась, он стал ярым противником режима Франко, выступая за программу экономических санкций. Однако мышление Черчилля развивалось в противоположном направлении. Он пришел к выводу, что Франко является оплотом антикоммунизма и его режим следует сохранить. Хор был не в силах поколебать точку зрения Черчилля, которая в итоге оказалась решающей.

То, какими показаны в книге Хор и Хиллгарт, — моя личная интерпретация; кому-то она может показаться резкой, но я считаю ее соответствующей известным фактам. Все остальные британские и испанские персонажи вымышлены, за исключением некоторых выдающихся деятелей испанской истории тех лет, которые упомянуты вскользь: Асанья, чудаковатый Мильян Астрай и, конечно же, сам Франко.

Образ Испании 1940 года, созданный мною, мрачен, но основан на свидетельствах очевидцев. Лагерь под Куэнкой вымышлен, однако реальных существовало много. Я не думаю, что изобразил испанскую Церковь того периода неправильно; церковный элемент был коренным образом вовлечен в политику насильственного режима в ее самой жестокой фазе, и таких, как отец Эдуардо, которым было трудно примириться со своей совестью, мне кажется, встречалось не много.

Архаичное представление генерала Франко об авторитарной католической Испании умерло вместе с ним в 1975 году. Испанцы немедленно отвернулись от его наследия и приняли демократию. Прошлое было перечеркнуто в pacto de olvido — пакте забвения. Возможно, такова цена мирного перехода к демократии. Только теперь, когда уходит поколение 1940-х годов, отношение к тому периоду меняется, испанские историки вновь обращаются к ранним годам режима Франко, открывая множество доселе неизвестных ужасных историй, которые мало утешают апологетов диктатора, но напоминают нам о том, что простые испанцы терпели не только во время Гражданской войны, но и после нее.

Я старался быть скрупулезным в увязывании картины разворачивающихся в романе событий с историческими датами и только дважды немного изменил их, чтобы соответствовать требованиям сюжета: перенес визит Гиммлера в Мадрид на пару дней позже, а основание театра Ла-Баррака — на год раньше, в 1931 год. Кроме того, я выдумал, что Франко присутствовал на концерте во время первого исполнения «Аранхуэсского концерта» Родриго, которое на самом деле состоялось в Барселоне.

Благодарности

Я очень благодарен нескольким своим друзьям, которые прочитали рукопись «Зимы в Мадриде» и спорили со мной по поводу сложных политических, исторических и культурных вопросов, поднятых в книге. Широта подходов к ним внесла в наши обсуждения освежающее разнообразие точек зрения. Я благодарю Роз Броди, Эмили Фурман, Майка Холмса, Кэролайн Хьюм, Джен Кинг, Тони Маколея, Чарльза Пенни, Мари Робертс за вычитку текста и Уильяма Шоу; также благодарю моего агента Энтони Топпинга и редактора Мари Рейт в издательстве «Macmillan». Спасибо Уиллу Стоуну, который в решающий момент помог мне в проведении исследований. Как всегда, я благодарен Фрэнки Лоуренс за набор текста и за то, что она исправляла мои случайные грубые ошибки.

Избранная библиография

Есть много книг на английском языке о Гражданской войне в Испании и ее причинах. По моему мнению, книга «Испанский лабиринт (The Spanish Labyrinth)» Джеральда Бренана (Кембридж, 1943), хотя прошло более шестидесяти лет с момента ее написания, по-прежнему остается лучшим рассказом об истоках этой войны. Книга Энтони Бивера «Гражданская война в Испании (The Spanish Civil War)» (Cassell, 1982) — наиболее доступное краткое описание самой войны.

Монография Дениса Смита «Дипломатия и стратегия выживания: британская политика и франкистская Испания в 1940–1941 годах (Diplomacy and the Strategy of Survival: British policy and Franco’s Spain 1940–41)» (Cambridge UP, 1986) является основным академическим исследованием того периода, хотя я думаю, что в нем недооценивается важность культурного сходства между испанскими монархистами и британским правящим классом.

Подробнейшая биография Франко, созданная Полом Престоном (Harper-Collins, 1993), также очень полезна для понимания внешней политики режима во время войны, хотя положение внутри страны в те годы в этой книге, как ни странно, не рассматривается. Отчет Хора о пребывании на посту посла, написанный после того, как он стал виконтом Темплвудом, «Посол со специальной миссией (Ambassador on Special Mission)» (Лондон, 1947), проникнут желанием автора выставить себя в наилучшем свете и не является надежным источником сведений о событиях 1940–1941 годов, хотя многие аспекты, такие как подкуп министров, не могли быть раскрыты в момент написания этой книги, однако по ней прослеживается эволюция отношения Хора к Франко, его переход к концу войны на резко антифранкистские позиции. Книга Ричарда Вигга «Черчилль и Испания (Churchill and Spain)» («Routledge», 2005) проливает новый свет на эволюцию взглядов Черчилля и Хора на Испанию в ходе войны. Фильм Филипа Найтли «Филби, мастер-шпион КГБ (Philby, KGB Masterspy)» (Лондон, 1978) открыл для меня мир военного шпионажа. Мисс Макси была настоящей; она брала интервью у Филби для Ми-6 в отеле «Эрмин». «Сон Дюнана (Dunant’s Dream)» Кэролайн Мурхед («Harper Collins», 1998) — это история Красного Креста, яркая и честная. Статья Х. Бандреса и Р. Льявоны «Психология во франкистских концлагерях (Psychology in Franco’s Concentration Camps)» («Психология в Испании», 1997, т. 1, № 1, с. 3–9) представляет собой леденящее кровь описание злоупотребления психиатрией. Подробности мошенничества с золотым прииском я извлек из истории еще более примечательного современного мошенничества, рассказанной В. Дэниелсоном и Дж. Уайтом в книге «Bre-X: Gold Today, Gone Tomorrow» (Канада, 1997).

Что касается описаний битвы при Хараме, Том Уинтрингем в книге «Английский капитан (English Captain)» (Лондон, 1939) рассказывает историю с точки зрения сталиниста из высших кругов; а в романе «Крестовый поход в Испанию (Crusade in Spain)» Джейсона Герни (Лондон, 1974) та же история излагается от лица воодушевленного идеей, а затем разочаровавшегося добровольца.

Описывая подробности жизни в Мадриде в первые годы правления Франко, я полагался в основном на работы британских и американских журналистов и дипломатов, которые находились в Испании в то время. Даже если вынести за скобки их в основном антифранкистские взгляды, картина, которую они рисуют, ужасает. Особенно полезными были работы Т. Гамильтона «Дитя умиротворения (Appeasement’s Child)» (Лондон, 1943), Э. Дж. Хьюза «Отчет из Испании (Report from Spain)» (Нью-Йорк, 1948) и К. Фольца «Маскарад в Испании (Masquerade in Spain)» (Лондон, 1948). Письма Дэвида Эклза, атташе по экономическим вопросам посольства Великобритании в 1940 году, By Safe Hand, Lettersof Sybil and David Eccles, 1939–42 (London, «Bodley Head», 1983), представляют собой яркое и увлекательное описание дипломатии и повседневной жизни в Испании, сделанное человеком, который, какими бы странными ни казались сегодня некоторые из его политических идей, был явно тронут положением испанского народа. История женщины, арестованной, когда подол платья закинуло ветром ей на голову, основана на инциденте, который упоминает Эклз, как и история о том, как Хор прятался под столом от летучей мыши. Кафе «Росинант» в долгу перед кафе Доньи Розы из «Улья» Камило Хосе Селы (США, 1953).

Сноски

1

Ублюдок-коммунист! (исп.) — Здесь и далее примеч. перев.

2

Брикендроп — частичная анаграмма на фамилию Риббентроп, в результате которой получилось прозвище с примерным значением «роняющий кирпичи», то есть постоянно попадающий впросак.

3

Гражданская гвардия Испании — военизированное полицейское формирование, находящееся в ведомстве МВД Испании; во время Гражданской войны (1936–1939) сражалась против сторонников Второй Республики.

4

Вон там, вон там (исп.).

5

Сеньор, пожалуйста, дайте денег (исп.).

6

Ради любви Господа! (исп.)

7

Пошел! Пошел! (исп.)

8

Спасибо за помощь (исп.).

9

«Социальная помощь» (исп.).

10

Добрый вечер (исп.).

11

Прекрасно, большое спасибо (исп.).

12

Англия. Английская Лейбористская партия (исп.).

13

Добро пожаловать, друзья! (исп.)

14

Эй, англичанин! Не хочешь поразвлечься с нами? (исп.)

15

Балаган (исп.).

16

Онесимо Редондо (1905–1936) — один из основателей испанского фашизма.

17

Спасибо, друг! (исп.)

18

ХОНС — Союзы национал-синдикалистского наступления, одна из фашистских группировок в Испании.

19

Уильям Эйткен Бивербрук (1879–1964) — английский политический деятель, министр, издатель, предприниматель, создатель газетно-издательского концерна, в который входил ежедневник «Дейли экспресс».

20

Между нами (фр.).

21

Деревни (исп.).

22

Не за что (исп.).

23

Член бригады (исп.).

24

Шарм, очарование (исп.).

25

Долой Англию! Да здравствует Гитлер, да здравствует Муссолини, да здравствует Франко! (исп.)

26

Лукас! Лукас, продолжай! (исп.)

27

Стрела (исп.).

28

Здесь: служба безопасности (исп.).

29

Очень хорошо, сеньора (исп.).

30

Чесночная курица (исп.).

31

Аранхуэсский концерт (исп.).

32

Привет, друг (исп.).

33

Шеф! (исп.)

34

Что-то не так (исп.).

35

Добрый день (исп.).

36

Сидячая война — период Второй мировой войны с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 года на Западном фронте, который характеризовался почти полным отсутствием боевых действий.

37

Освальд Мосли (1896–1980) — основатель Британского союза фашистов.

38

Район, квартал (исп.).

39

Матерь Божья (исп.).

40

Кровь! (исп.)

41

Это ничего, мальчик (исп.).

42

Дни посчастливее нынешних (исп.).

43

Да, посчастливее, сеньора (исп.).

44

Моя София. Сердце моей жизни (исп.).

45

До свидания (исп.).

46

Хуан Негрин Лопес (1892–1956) — испанский политический деятель, премьер-министр в 1937–1939 гг.

47

Вперед, Испания! (исп.)

48

Хорошо? (исп.)

49

Почистить обувь? (исп.)

50

Святоша (исп.).

51

Дерьмо! (исп.)

52

Добрый день, приятель. Холодно сегодня, правда? (исп.)

53

Адвокат (исп.).

54

Точно, сержант (исп.).

55

Что ты говоришь? Это невозможно! Ты сумасшедший! (исп.)

56

Что случилось? (исп.)

57

Правда? (исп.)

58

Что здесь происходит? (исп.)

59

Привет! Все пролетарии братья! (исп.)

60

Яйца (исп.).

61

УСО — Управление специальных операций, британская спецслужба времен Второй мировой войны.

62

Простите, сеньора, это дом сеньора Форсайта? (исп.)

63

Да здравствует смерть! (исп.) — девиз Испанского легиона.

64

Товарищ (исп.).

65

Винодельня (исп.).

66

Это ужасно! (исп.)

67

Бедняжка (исп.).

68

Сволочь (исп.).

69

Исцеление (исп.).

70

Сукин сын! (исп.)

71

Плохая погода (исп.).

72

Да, ужасная (исп.).

73

До свидания (исп.).

74

Один кофе с молоком и один шоколад, Альфредо (исп.).

75

Арчибальд Уэйвелл (1883–1950) — британский фельдмаршал, главнокомандующий британскими силами в Индии и Бирме во время Второй мировой войны.

76

«Испанские новости» (исп.).

77

Видкун Квислинг (1887–1945) — норвежский политик, коллаборационист, глава правительства Норвегии во время немецкой оккупации в период Второй мировой войны.

78

Ваше превосходительство (исп.).

79

Старец (исп.).

80

Иди с Богом, старик (исп.).

81

Красный ублюдок (исп.).

82

Мой генерал (исп.).

Content

К. Дж. Сэнсом
Зима в Мадриде

Пролог

Часть первая. Осень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть вторая. Начало зимы

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть третья. Глубокий холод

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Эпилог

Историческая справка

Благодарности

Избранная библиография

Сноски