Геннадий Абрамов

ПТЕНЕЦ

Быль с понарошками

(Озорной роман)

В действительности все не так, как на самом деле.

В каждом веке есть свое средневековье.

Станислав Ежи Лец

РАЗЛУКА

1

Молоко мне отцеживала Фрося, товарка мамы Магды. Спасительница, кормилица моя, Фрося, Фросенька — век не забуду. Большая, ласковая, теплая и надежная, совсем не болтливая, истинно добрая и очень вкусная. К этому времени, когда меня подбросили маме Магде; Фрося как раз согрешила двойней, и молока этого у нее — еще десятерым залейся.

Пей — не хочу!

Тыловик, я знал, скорее объявит себя скопцом и заверит это юридически, чем станет меня искать. Ну и я плевать на него хотел (мы и с прочерком — о‑го‑го). Отныне нет его в моей жизни. Нет, и все. Да и лекальщицы в общем тоже. Ну, сколько она там промыкается, на нарах, сколько промучается деревянным раскаянием? И если вдруг вздумает предъявить на меня права, я поступлю просто — хотя бы как тыловик (подобные уроки я усваивал намертво).

Так что, если разобраться, мне даже повезло. Судьба сразу пошла мне навстречу, и я понял, что с ее помощью еще побарахтаюсь.

Молока от пуза. И растить и воспитывать будет теперь мама Магда. Мама, мамунечка. Не какая-нибудь преступница, для которой собственный ребенок обуза, а — великая женщина и настоящая Мать.

Проблемы, если и были (как им не быть), то только не у меня. Это — у взрослых.

Чтобы прописать, например, и то крови сколько.

Маме Магде говорили (после истории в суде), что подкидыш я шибко дерзкий, и все-таки правильнее сдать меня в институт ученым специалистам, дабы они вскрыли, исследовали и сделали полезные выводы. Ей говорили, что я недокормыш и все равно умру, ей меня не выходить, что у нее и без того своих восемь штук, мал-мала-меньше, нет ни еды, ни условий, ни мужа, ни спокойной подходящей работы, а есть одно только дикое упрямое желание. А она говорила: вот вам, еще чего, не отдам, я, говорила, на такие ваши советы смеюсь. Мы, говорила, друг друга нашли, на базаре, под небом, и он теперь мой, он теперь мне сын. И не сомневайтесь, выхожу, здоровенький будет, пухленький, как сдобная булочка, и что кусачий, так не беда, пускай кусается, покуда несмышленыш, даст бог, вырастет, образумится. И столько у мамы Магды было напора, решимости, столько бесстрашия и уверенности в завтрашнем дне, что приставалы в конце концов махнули на нас рукой. Да и время на дворе — не до канцелярских тяжб.

Мама Магда потихоньку снесла знакомому мужику в сельсовет литровую банку браги (Васька ее, старший сын, варил из полевого гнилья) и через день получила обгрызенный клочок бумаги, исписанный пьяненьким почерком, с неразборчивой, бледной, но вполне законной печатью посередке листа. Фамилию она мне, естественно, подарила свою, а отчество записала Филимонович, по имени ухажера, самого разлюбезного и ласкового. В общем, это был не ахти какой, но все-таки «документ», и он удостоверял, что «с сего дня Иван Филимонович Ситцев (до сих пор Ситцев мне ближе, чем Ржагин) происхождения туманного, однако же налицо, и посему будет еще один сын Магды Илларионовны, тоже, значит, Ситцевой, так как она самолично сие показывает».

2

Полными днями я лежал себе и покачивался в подвесной люльке из мешковины. И когда хотел, находил губами соску, запрокидывал бутылку и причмокивал, посасывал.

Толстел и набирался ума-разума.

Дикое и гадкое мое прошлое, еще недавно когтями раздиравшее душу, теперь, кажется, ослабило хватку.

Помимо мамы Магды и иногда Фроси, за мной присматривали мои братья и сестры (старшему, Василию, двенадцать, младшей вскоре исполнилось два годика).

Нас было много, и мы были — семья.

Первый мой дом.

Первая моя любовь.

Надо же, сразу — и в любящие руки.

Сердце мамы Магды — как небо. В нем — все. Оно такое большое, что хватило бы всем. А сколько зернышку нужно? Каплю любви. Упало семечко в скальный грунт, а она смочила слезами да нуждой удобрила. И омертвелый комочек — ожил.

В светлое время суток, все, кроме меня, занимались добыванием пищи, часто прогуливали школу. Бродили по изрытым отощавшим полям, прочесывали окрестные леса в поисках случайной ягоды и трав, пригодных на варево. Таскали на себе сучья и хворост, и Василий потом рубил. Копались в огороде, ухаживали за грядками огурцов, помидоров, всякой зелени и картошки, и все, что не съедалось, засаливалось впрок или складывалось в поместительном погребе.

Ели все вместе из большой миски или сковороды. Усаживались на лавках за длинным массивным столом на толстых тяжелых ножках, и Василий, если кто-нибудь частил и нахальничал, наказывал хвата увесистым подзатыльником.

Спали вповалку на застеленном тряпьем полу ногами к теплой печке. По ночам я просыпался и, прежде чем попроситься по маленькому, подолгу смотрел, как они спят. Такие добрые, славные. Я их всех жалел. Я понимал, как им трудно. Сама мама Магда спала отдельно, на железной кровати, — громко, но чутко. Стоило мне или двухлетней Изольде пошевельнуться (на других, старших, она не реагировала), как она тотчас прекращала выдувать нечто четкое, маршевое, приподнималась и со строгой заботой спрашивала:

— Чего тебе?

— Ак (так), — пожимала плечами Изольда.

— Зачем вскочила?

— Я не кочила, а посто мотлю.

— Ишь поэтесса. Обписалась небось?

— Коло (скоро).

— Балда.

Вскакивала, брала Изольду (или меня) на руки и (шлеп-шлеп босыми ступнями) выносила на двор. Потом укладывала снова в люльку, торопливо целовала. С разбегу вспрыгивала на кровать (та ворчливо взвизгивала от непочтительности), и избу вновь заполнял лихой бодрый марш. Громкий ее сон мне ужасно нравился — еще и потому, что отпугивал хищную тишину.

Первым поднимался Василий. Растапливал печь, заваривал в деревянном ведре «чай» — настойку из сложной смеси сухих трав, пахучую и, всем казалось, что подслащенную — и на прогорклом жире пек на всю ораву изумительные блины. Будил остальных, разнимал дерущихся, умывал грязнулю Изольду. Скатывалось и убиралось с пола тряпье, садились завтракать. Василий старался разделить по справедливости, по счету, учитывал комплекцию, темперамент, возраст, и, хотя я видел, что есть недовольные, вслух никто не роптал, ибо возмездие ворчуна настигало неотвратимо. Мама Магда выпивала пол-литровую кружку отвара, съедала то, что ей выделил сын, и первой уходила на работу — под «Катюшу», в драной телогрейке (она то сторожила, то была истопником, то скотницей, то по бухгалтерской части, то на двух-трех работах одновременно и меняла их не в зависимости от зарплаты, а исключительно из удобства, чтобы и на детей какой промежуточек выкроить). Василий следил, как вымыли посуду, потом уходил — либо в школу, либо на добычу, но учебы при этом никогда не запускал. Немного погодя отправлялись в школу Тимофей, Люська, Федя и Клава, а младшие, Николай, Феклиса, Изольда и я, оставались при хозяйстве. Шестилетний Николай и Феклиса (ей тогда исполнилось четыре) бродили по окрестностям и что-то обязательно приносили в дом. Подметали и мыли пол, убирались, стирали и, конечно, играли (ссорились порой жестоко, до крови). Но самое неприятное, что они обезьянничали. Они бездарно подражали старшему брату — постоянно и нудно воспитывали меня и Изольду. Не знаю, как Изольда, но я изнемогал. Не было сил выслушивать их бесконечные нотации, и если бы у меня под руками, кроме бесценного пузырька с молоком, была бы какая-нибудь другая игрушка, я бы не задумываясь запустил ею в их примитивные головы. Слава богу, несколько раз в течение дня, пока старшие в школе, прибегала проведать нас мама Магда. С нею врывались в наш дом запахи перекатной голи, опустошенного мира, гари и дыма — сама же она приносила умиротворение, надежду на одоление невзгод, ничем не устрашимое жизнелюбие, веру. Переступив порог, зажигала керосинку. В промежутках между штопкой и стиркой что-нибудь стряпала на скорую руку. Не забывала перепеленать меня и наполнить опустевшую бутылочку. Наказывала Николаю и Феклисе закончить начатое и убегала. Жесткие грубые юбки ее громыхали.

После полудня являлись школьники. Подгадывал к урочному часу и Василий, если в этот день рыскал. Садились обедать. Потом Люська и Клава мыли посуду, выполняли мелкую женскую работу по дому, а Василий, Тимофей, Федя и Колька мужскую — кололи дрова, таскали воду, что-нибудь чинили или строили. Ровно в половине пятого, Василий, цыкнув, усаживал школьников за домашние задания. Свое делал быстрее всех и ходил, как учитель, вокруг стола, направлял, объяснял, предлагал помочь отстающему. Медленнее других соображала работящая и усидчивая Люська; она обижалась до рева, когда брались помогать ей всем миром. Но у Василия слово закон — из-за стола должны выйти одновременно, дружно начать и вместе кончить.

Не часто, но выпадало времечко для нормальных детских уличных игр. Василий командовал. Подхватывал за руки дошколят (спустя год и меня), гурьбой выводил из дома. Зимой санки (причем у каждого свои, под рост — их ловко мастерил Тимофей), конек-снегурка (поочередно перевязывали с валенка на валенок), длинная ледяная горка за домом у пруда, снежки и для смелости прыжки с крыши в сугроб (младших девочек, Изольду и Клаву, Василий просто насильно заставлял), а летом купанье, рыбалка (руками щурят ловили), прятки, колдунчики и лапта. Как правило, не догуливали. По окрику Василия, возбужденные, розовощекие, шумно вваливались в дом. В полном составе ужинали, топили печь, готовили еду на завтра. Слушали радио, и Васька объяснял, где находится Прага или София (наши взяли), а притихшие девочки штопали, шили. Иногда разомлевшая у печи мама Магда рассказывала какую-нибудь безобидную, пристойную историю из своей богатой грешной жизни, и тогда возня прекращалась вовсе, все сидели и слушали и глазенками не моргали. Даже я не прерывал рассказа дикими непредсказуемыми воплями (что при удобном случае из вредности делал непременно). Однако чаще мама Магда к вечеру падала от усталости, и бывали минуты, когда еще за столом, не дождавшись, пока Феклиса закончит мусолить свою любимую овсянку, начинала посапывать и бибикать, и Василий уводил ее в сени, где она быстро мылась. И разбирал постель.

Я неумолимо подрастал.

Жизнь вокруг нас выпрямлялась. Катила от мрака к свету, и временны́е сбои уже никого не пугали.

Примак и чужак, я взламывал размеренный быт. Нахраписто завоевывал себе место под солнцем. В самую неподходящую минуту я вдруг разражался капризным непристойным воплем и надрывался до тех пор, пока не стяну одеяло на себя. Родные, бедные мои братишки и сестренки, они поначалу ничего не могли понять. Полагая, что голоден или мокр, они наперегонки бросались помочь и успокоить, и очень удивлялись и недоумевали, когда оказывалось, что и бутылочка не пуста, и пеленки сухи. Им, полуоперившимся птенцам мамы Магды, и в голову не приходило, что я просто-напросто своевольничаю. Что мне обрыдло одиночество и невмоготу, противно быть зрителем, а не участником. Невдогад им, что я просто нагло пользуюсь своим положением, злорадно наслаждаюсь и наблюдаю сквозь фальшивые слезы, как они гадают и спорят и суетятся вокруг меня. Мне настолько нравилось водить их за нос, что я, девятимесячным научившись говорить, еще около полугода потом нарочно притворялся немым недоумком, чтобы только иметь возможность, когда вздумается, собрать их возле себя. И, признаться, до сих пор сожалею, что рановато себя выдал.

Я уже ковылял на кривых ножках, свободное от сна и кормежки время проводил под лавками и столом, и если мне открывали тугую дверь, самостоятельно бегал на двор. Меня жутко раздражала Изольда. Желание пихнуть или поколотить ее было ненасытным. С детства не выношу девчонок, которые задаются, строят из себя невесть что. Я загонял ее под стол, и там, в прохладных сумерках, мы молча и зло царапались, щипали и толкали друг друга. Василий запретил ей, как старшей, обижать меня, и я этим пользовался. Но однажды, когда я съездил ей по уху, она так больно укусила меня за коленку, что я не выдержал:

— Гадина! — орал я и лупил ее кулаками. — Свинья толстозадая! Ну, погоди, я тебе сейчас тоже что-нибудь откушу, хамка припадошная!

Нас быстренько извлекли. И только тут, увидев, как они вылупились на меня, я понял, какого свалял дурака. Их распирала глуповатая радость, они наперебой расхваливали меня и удивлялись, как сразу я начал, как чисто и внятно заговорил.

— Ой, бросьте вы эти сю‑сю, — говорю. — Нашли чему удивляться.

Они притихли. Остолбенели и призадумались.

— Бывает, — Василий по-новому разглядывая меня. — Вот мамаша обрадуется.

Он, конечно, понял, что я нарочно молчал. Смекнул, что я за фрукт, и внутренне содрогнулся. А поскольку он в доме всему голова, и его настроениями невольно заражались и остальные (и мама Магда тоже), я почувствовал, что с этой минуты между мной и братьями и сестрами что-то вроде бы лопнуло и по шву разошлось.

По видимости, внешне все по-прежнему было пристойно. Со мной возились, играли, меня без нужды тетешкали кому не лень, брали с собой, позволяли приволочь со двора бревно и даже терпеливо выносили, когда я настырно лез к старшим с подсказками. Однако не только Василий, но и Тимофей, Люська, Федя и Клава, и подозреваю, что и Николай (он осенью пошел в первый класс), теперь понимали, что я скрытен, себе на уме, то есть человек с подкладкой, с рождения непоправимо испорчен, и в будущем от меня ожидать можно чего угодно.

— Гены, — вздыхал ученый Василий.

При общей матери за каждым из них значился свой отец, тем не менее Василий был твердо уверен, что гены такой женщины, как мама Магда, подавят в итоге любые мужские, и при всей внешней несхожести все ее дети выйдут во взрослую жизнь людьми единой породы, истинными братьями и сестрами по духу и крови. Как получилось на самом деле, еще надо проверить, но тогда причин сомневаться у меня не было никаких. Всех их отличали искренность, совестливость и безбрежная доброта. Я тоже мог быть искренним, совестливым и добрым, но только тогда, когда мне это выгодно. Для них жить жалостью, участием или любовью — как дышать, я же при этом еще и комбинировал, складывал и вычитал.

И все-таки, невзирая на то, что я выпадал, крест сей они бы несли столько, сколько потребно и надобно... если бы не одна печальная неожиданность.

Кончилась война.

Реформа.

В конце туннеля проглядывал свет.

Василий вот уже два года ездил учиться в город — нацелился закончить десятилетку и потом махнуть дальше.

Заневестилась Люська.

И тут — бац.

Мама Магда объявляет, что снова беременна.

Наш старшина неделю после известия ходил туча тучей. Чертыхался, что проморгал (последнее время он даже ужесточил надзор, подключил Тимофея, Клаву и Кольку, и вот все равно недоглядели). Туча тучей, а делать нечего. Что тут нового можно придумать? Собрался Василий с духом и предъявил маме Магде ультиматум: либо она не рожает, либо они сдают младшего (а это — я) в детский дом.

— Куда? Полна коробочка. Все, — по-командирски вышагивал он вдоль лавки. — Невозможно же. Куда?

Кончиком платка мама Магда снимала слезинки с виноватых щек.

— Заупрямишься, сам уйду, — продолжал он безжалостно. — Мы договаривались или нет? Обещала же. Никаких детей. Хватит. И так вон мать-героиня.

— Сынок, ну как отказать, — всхлипывала мама Магда. — Робкий весь, несчастный, столько лет под пулями, ни постирать, ничего. Как было не пожалеть?

— А нас ты пожалела? О нас подумала?

— Мы уж как-нибудь, сынок. Проживем. Где девять, там и десять.

— Сказанула — десять! Мы не мелюзга уже, думать надо! Люське вон замуж приспичило. Тимофею костюм подавай. Вымахали, только успевай поворачиваться. Бросить школу, когда год остался? Могу. А что изменится? Не видишь разве?

— Вижу, сынок. Как не видать.

— Что ж ты тогда делаешь, а?

— Пожалела.

И в плач.

— Заладила. Да не реви ты!.. Вот что, ма. Ты меня знаешь, слово мое твердое. Или ты делаешь, как я сказал, или я ухожу.

Мама Магда тянула ко мне дрожащие от горя руки.

— Ванечка, родненький. Иди ко мне, сладенький, миленький, пастушок мой золотой. — Я подошел и залез к ней в подол. — Ой-ой-оюшки, да что ж это такое-то, да как же я расстанусь с тобой, да как же я жить-то без тебя буду?

— Ну вот, — буркнул довольный Василий, — отпевать начала.

— Ванечка, родненький, пирожок ты мой сладенький, ненаглядный мой, репка ты моя сочная...

— Ничего, ма, — мне никак не удавалось увернуться от ее необъятных губ. — Васька, как всегда, прав. Вы, простите, на каком месяце?

— Что ты?

— На каком вы месяце?

— Не знаю, сынок. На третьем, а то, может, и больше.

Я качнул кудрями. Я принял решение (первый настоящий поступок в моей жизни) и очень был доволен собой.

— И аборт, как я понимаю, не в ваших правилах.

— Сохрани, Христос, сынок. Не в моих.

— Значит, и обсуждать нечего. Не плачьте, пожалуйста. Даже интересно — детский дом. Столько слышал. Вы же навестите меня там?

— О чем разговор, — пробасил Васька.

— Ну и чудненько.

Мама Магда смотрела на меня мокрыми глазами, и говорили они больше, нежели любые слова.

— Я думаю, тянуть не следует. Завтра и отправимся, идет?

Я упивался своей жертвенностью — чувство новое для меня, острое — мне казалось, что я сейчас выше, сильнее других.

— Иээх! — Василия вдруг проняло. — Братья и сестры! Наряжайтесь во все самое лучшее, тащите на стол все, что есть! Закатим прощальный ужин!

3

Назавтра рано поутру Василий привел одолженную у скупого соседа лошадь. Запрягли в подновленную телегу (взяли у другого соседа).

Я возражал, но меня все равно нарядили в поношенный костюм (сняли с Николая).

С братьями я прощался за руку, сестричек просил наклониться и целовал в прохладные гладкие лбы.

Изольда ревела белугой.

Мама Магда расстелила телогрейку, и мы устроились на телеге рядом. Василий, не садясь, взял вожжи.

Поехали.

Я немного помахал оставшимся и отвернулся, чтобы не травить душу. В пять лет я впервые узнал, что значит расставаться с теми, к кому привык, кого, может быть, полюбил. Расставаться навек.

Жизнь наша — разлука, страдания и печали, и путь мой — избавление от них... Постепенно. Шажок за шажком... К жалению и любви.

В дороге, под говорок несмазанных колес, неожиданно сложилась молитва — нескончаемо длинная, как наша дорога, угловатая и неловкая, но близкая моему сердцу — напористая и очищающая меня и по сей день в тяжелую минуту.

Не убей меня, мир,

Не убей.

Ну, прошу тебя,

Не убей.

Что я, враг тебе?

Пожалей.

Я беспомощный

И — ничей.

И безвреден и мал.

Ни очей

Не поднять. Ни молитв.

Ни речей.

Не успеть.

Не понять.

Не допеть.

И такого — на смерть?..

Дуралей.

Напои, накорми,

Обогрей.

Пригодился бы, может,

Бухтей.

Не убей меня, мир,

Не убей.

Ну, прошу тебя,

Не убей.

Не скотинься ты,

Пожалей.

Столько страхов, беды,

Палачей.

А я маленький

И ничей.

Я не враг тебе,

Не злодей.

Я — беспомощный.

Пожалей...

Мне бы хлебушка

Посочней,

Знать бы завтра свое

Поточней,

А не диких злобных

Очей,

Людоедских твоих

Печей,

Нескончаемых

Трепачей.

Не убей меня, мир,

Не убей.

Не убей меня, мир,

Не убей.

Ну, пожалуйста,

Не убей...

Утро, как водится, было серое, прощальное.

ОБОЗНАТУШКИ-ПЕРЕПРЯТУШКИ

1

День надломился и потускнел. В теплом воздухе зависла серая капельная хмарь.

Только что отшелестел скромный летний дождь, наскоро промыв нечистое городское небо, по слабости так и не прибив живучую въедливую пыль. Привокзальные деревья приосанились и задышали торопливо и полно.

Иван улыбался, шагая в толпе по омытой платформе: прекрасно — можно сказать, уезжаем в дождь. Недавно объявили посадку, и пассажиры, нахохлившись, тянулись к вагонам. В подмокших спецовках потные носильщики, зычно выкрикивая, энергично вспарывали толпу, толкая перед собой перегруженные тележки.

Иван шел спокойно, с ленивой грацией — худой, высокий, долгоногий, длинный козырек кепки спущен на глаза — приметчиво оглядывая пассажиров, считая номера вагонов.

Проводница, женщина без возраста, с усталыми поникшими руками, с лицом, уныло приплюснутым (как ее однобокое купе), равнодушно проверяла билеты и, пусто выслушивая («Это Москва — Хабаровск? Четырнадцатый вагон?», «Мы сюда попали? Четырнадцатый? Москва — Хабаровск?»), молча пропускала своих в вагон, а заплутавших жестами, тяжко, словно всякое движение ей трудно, больно или невмочь, отправляла вперед или назад по ходу поезда.

Покуривая, Ржагин ждал наплыва.

Проводницу наконец обступили и сжали, и он пристроился в очередь.

Как и рассчитывал, она машинально отметила: «Один до Буя», и он протиснулся, влез и дальше действовал уже нахрапом. В одном из отсеков колготилась семья, как часто теперь, безмужняя — дедушка, бабушка, мама, сынок — и Ржагин, переключив себя на «шутливо и весело» («Авось сойду под шумок за ихнего члена»), помог им расставить вещи и обустроиться. Ворчал на новеньких, не пускал: «Занято! Не видите, дети малые?», выяснил, что они до Свердловска («А дальше нам пока и не надо»), представился, втерся — на абсолютном доверии и открытости — и, когда поинтересовался, можно ли забросить рюкзак на третью полку, они, спеша отдариться, готовы были уступить ему даже свою законную нижнюю.

Вагон шатнуло, и в мелко истрескавшемся оконном стекле беззвучно поплыл, отставая, убывающий промозглый день, прощальные печальные фигуры, неприглядные привокзальные строения. Все размытое, блеклое.

Духота. Тесно, пот, шум. Пахло прелой резиной, материнским молоком и тем неназываемо едким, чем пахнет обыкновенно неустроенность, голь.

Ржагин, предупредив, отправился перекурить удачное начало — перешагивая через узлы, чемоданы, нахально вытянутые ноги, вежливо, но настойчиво беспокоя пассажиров, запрудивших проход.

Здесь, в наспех прибранном тамбуре, место в тихом дальнем углу оказалось занятым — там стояли, развязно надломившись, устрашающего, гангстерского вида парень и разбитная девица: сплетничали-кокетничали.

Иван едва прижег сигарету, как вагон дернуло на повороте, самого его приплюснуло к дверной решетке, а сигарету обидно смяло и скрючило.

— Хохотало?.. Ты?

Голос девушки. Обернулся.

— Не узнаешь?

Неся улыбку впереди себя, она приближалась, выставив на стороны руки, чтобы не удариться, если снова качнет. Парень, прищурив подслеповатый левый глаз, наблюдая, смекал.

— Ну, же, Ванек?.. Вот гад плешивый. Этт-то, я понимаю, встреча. Дай, сукин сын, расцелую. Можно?

— Оссподи, — натянуто выдавил Ржагин. — Чего-чего, а этого...

Она взвизгнула и с размаху вспрыгнула ему на грудь, руками обвив шею, ножки, как гимнастка, ловко и плотно сплетя у него за спиной.

— Хохотало ты мое, — ликовала, обнимая, целуя. — Ванек, Ванечка, миленький, как я рада.

Осеклась вдруг, остыла. Уперлась гневными кулачками ему в грудь.

— Пусти, грубиян. Чурбан. Пенек беспамятный. Пусти, говорю.

Ржагин послушно ослабил руки, и она, как монетка из кармана, выпала, звякнув каблучками о металлический пол.

— Не узнал, подлец... Эх, рыло ты непромытое. Фокус я. Надька.

— Кто-о-о?

— Ну, присмотрись. Присмотрись, обалдуй сиреневый... Ну? Разуй глаза.

— Надька, говоришь?

— Эх, ты. Это у меня глаз-ватерпас. Сколько лет прошло? Четырнадцать? Тебе сейчас очко?

— По паспорту двадцать.

— Все правильно... Вот такусенькими расстались, а я помню.

— Погодите, девушка. Давайте все-таки разберемся. Спешить нам некуда. Надька? Надька Фокус? Но простите... у Надьки под левой коленкой... родимое пятно.

— Ой, ну, чекист. Куда ж оно денется, интересно. — Она вывернула ножку и прогнулась. — Спасибо, в юбке.

Иван переменился в лице.

— Надюха! — взревел. — Ты?

Бросился на нее — обнял, приподнял, закружил.

— Надька! Не может быть!... Этт-то, я понимаю, встреча.

— Тихо, уймись, еще об стоп-кран шарахнешь... Слышь? Брось, говорю, задушишь... Ну, ты все такой же остолоп. Ну, Хохота‑ло! Брось! Терпеть не могу, когда меня тискают... Мужских лап на себе не выношу... Ставь, Ванечка. Ты меня, пожалуйста, поставь.

— Надюха! Живая!.. Что ты, как ты? Куда едешь? Где твоя крыша? Надька! Фокус! Надо же... Рассказывай скорее. Ты из этого вагона?

— Созрел.

— На-дю-ха!

— Слушай. Что ты развопился? Познакомься лучше, — наманикюренным пальчиком она повелительно выдернула гангстера из угла. — Жека. Или Драндулет. А это Хохотало — мой, наш, детдомовский.

— Иван.

Они обменялись небрежным рукопожатием.

— Пижон, — сказала Надя. — Трясешься в этой душегубке? А мы в соседнем. Как слуги, прозябаем. Двухместное купе. Скукота. Но поболтать с другом детства там все-таки удобнее.

— В какие степи? — Иван подпал под ее обаяние и, как обыкновенно в таких случаях, какое-то время говорил на ее языке.

— Понятия не имею... Ночь прокантуемся, там. посмотрим. А ты?

— Странствую. Свободу ищу.

— Не дохлый еще. Ну что — почапали к нам?

Ржагин мгновение колебался — вещи, рюкзак, не пронзить ли еще дважды свой стыдобу-вагон, не предупредить ли милых соседей об отлучке?

— А, ладно. Айда. Веди, подруга наших дней суровых.

— Ты, я вижу, все такой же болтун.

— Нет, Надежда. Нынешний проказник хуже прошлогоднего.

В двухместном купе пахло прачечной, было прохладно, чисто и значительно тише. Хотелось прилечь и негромко разговаривать. Пока Ржагин вживался в новый этот, округлый стерильный уют, Надежда, по-хозяйски забравшись с ногами на лавку и влюбленно разглядывая его, млела, купаясь в воспоминаниях. Жека, ничего не объяснив, протопал мимо. Иван щупал все подряд, ворковал, восхищался, но и примечал, что с ней, — он видел, чувствовал, что сейчас она не здесь, далеко, в их мреющем прошлом, которое без остатка занял детский дом и те, наполненные бедой, сумасшедше-веселые дни, проведенные вместе.

Предупредительно постучавшись, вошел вышколенный официант. Поднос, укрытый бахромчатой бежевой салфеткой, на руке его не боялся ни кренов, ни качки — как прибитый. Следом за ним замаячил в дверях Драндулет.

— Добрый день, молодые люди. Прошу, — сказал официант, поставив поднос. — Приятного аппетита, — и, откланиваясь, пятясь, безошибочно вышагнул в дверной проем.

— Оп-па! — Надежда, как факир, сдернула салфетку. — А? То-то, знай наших. Падай, Ванек. Отпразднуем нашу встречу.

— Да, — скуксился Ржагин. — Бедновато.

На подносе высилась бутылка экспортной водки. В вазочках, щедро, горкой, черная и красная икра. Свежие помидоры, огурцы, брикет масла в блюдце. Пышущая жаром молодая картошка в сметане. Рюмки, вилки, ножи.

Жека, войдя и задвинув дверь, присел в отдалении. Надежда красиво все расставила на столе. Наполнив рюмки, Ржагин сказал:

— Так, огольцы. За что вмажем?

И уставился на Драндулета, провоцируя, проверяя, не нем ли, есть ли у него хоть какой-нибудь голос.

— Не лезь, — сказала Надежда, защищая попутчика. — Он разговаривает только в суде. Да и там бы промолчал, если бы за молчание срезали сроки.

— Понятно. Тогда за встречу.

— Ага. Со свиданьицем.

Надежда чуть пригубила. Жека опрокинул махом; не приподнимаясь, жикнув по сиденью, подъехал к столу, начерпал красной икры, перевалил на хлеб с маслом и в два прикуса уничтожил.

— Сегодня не работаем, — новым голосом, деловито и сухо, сказала Надежда, обращаясь к нему. — Поищи себе люлю. Киров в час дня? Вот и прикинь.

Кивнув, Драндулет послушно, безропотно вышел, тщательно задвинув за собой дверь.

Заметив удивление и интерес на лице Ржагина, Надежда сказала:

— Не напрягайся. Лопнешь. Лучше расскажи о себе.

— Еще по одной?

— Капни.

Они выпили. Ржагин, жуя, рассказывал. Вкратце — все эти годы, выделяя то, что ему казалось выгодным ей рассказать.

— Хило. Но ничего, остальное дорисую сама.

— Теперь твоя очередь. Я погибаю от любопытства.

— Плесни.

Они закурили.

— Ты же знаешь, мы на судьбу не в обиде... Как до четырнадцати шлялась — уволь. Несерьезно. Школа, двойки, чумовые приемные родители, колония для малолеток. Потом взялась за ум. Нашлись добрые люди, подсказали. К родителям не вернулась, вежливенько расплевалась, и им не очень обидно, и мне — удобно. Решила — все, одна я, сама себе все чудненько устрою. Если чего-то сто́ю, не пропаду, выбьюсь. И подалась по той дороге, которую нарисовала. Разозлилась, и — восемь классов, отдай, не греши. Ткнулась в техникум, прошла. И почапала по общественной линии. Наездилась, накаталась. Речи толкала. Повидала, кто как живет. И вдруг сникла. Поняла — не мое. Да и вкалывать — бррр, даже там, где работка не бей лежачего. Еще раз присмотрелась к себе, взвесила. Мне в колонии одна говорила, ну, девка, у тебя глаз насквозь. Клад, не будешь дурой, капитальчик себе собьешь. Я тогда не поняла. Про капитал. После дошло. Втюрилась, глупая, а он — вожак, высоко летать намастырился. И жена ему полагается другая, не такая нравная, без прошлого чтоб, ну, покорная, такая, в общем, дохлая мышь. От гусь! Ты ж понимаешь — чтоб меня обштопали и вышвырнули, как пустую пачку от сигарет. Не на ту напал, фрайер. Прикинулась рохлей, такой знаешь, жертвенницей — любовь до гроба, хоть он и подлец. А он и невесту себе подыскал, рыбку золотую, чтоб не стыдно с ней за границу учапать. Что ты, дипломат. И тут попали вместе на какое-то совещание. Он к тому времени мышку свою за собой таскал. Представлял, показывал, чтоб начальство привыкло. Ну, отбарабанили, и вот банкет. Вся местная власть при галстуках и женах. Подвыпили, поласкали друг дружку тостами, наелись. Танцы. Я своему глазками — морг, морг. Вижу, клюнул. Невесте быстренько что-то наврал, подползает. Обнялись, танцуем, а я бедрышком коснусь невзначай, что-нибудь жаркое, смелое пошепчу. Чую, на взводе. И не так осторожен. Про мышку и думать забыл. Я дальше: «Проститься с тобой хочу. Навсегда, — строю глазки. — Люблю тебя. Еще сильнее, чем раньше, и буду любить всю жизнь. Уходи, будь счастлив с ней, бог тебе судья. Проститься хочу. Запомнить тебя. Всего. В последний раз. Любимый». Озирается, гад. «Где?» — «Я знаю местечко. Пойдем». И повела его в боковуху, у меня ключ был, достала. Там диван, и еще одна дверь, прямо на сцену. Радуется, прохвост. На диван поглядывает. За стеной оркестр наяривает, бодрит. Дверь, через которую вошли, я закрыла, вторую подергала, вроде проверили, и потихоньку ключиком чик, «Умница, — лопочет, — как ты все славно придумала». И лезет чмокаться. «Милый, у нас мало времени, — говорю. — Ляжем». — «Ляжем», — говорит и трясущимися руками штаны сдирает. А меня тут в смех. Ну, не могу, разбирает. «Ты что? — побелел. — Спятила?» — «Догони, — говорю. — Поймай». Он за мной, я от него. Поймал, дышит, уговаривает. «Сейчас, — говорю, — милый, сейчас, дорогой», — а сама отступаю, крадусь. Собралась с силами, дверь ногой шибанула да и выволокла его на всеобщее обозрение. Вот номер был. Мне что, я одета. Первыми музыканты сбились — смех разобрал, и давай, кто в лес, кто по дрова. Потом те, что танцевали, и те, что спьяну все еще за столом пухли. А он стоит, жмется, галстуком срам прикрывает.

— И он тебя не пришиб?

— Где ему. Слизняк. Я своим, уличным, пошептала. Подловили, предупредили. Затих, как нет его. Потом и я умотала.

— А дальше?

— Дальше я поумнела.

— И стала?..

— Актрисой.

— Брось.

— Народной... Про наводчиц слыхал?

— Откуда?

— Малограмотный. Мой театр — улица, город, село. Пароходы, театры и поезда. Девушка я соблазнительная, дурней с кошельками навалом, а Драндулет на атасе, блюдет мою честь... Дошло?

— Вроде... Но ты говорила — техникум?

— И что? Кому мешает образование?

— А это... как его... трудовой стаж?

— Обойдусь.

— Посадят.

— Если плохая актриса — запросто.

— А ты хорошая?

— Я же тебе говорю — народная.

— За тунеядство прижмут.

— Не-а. Я и тут чиста. Имею полное право.

— Не понял.

— Фонарева помнишь? Ну, Бундеева?

— Саню? Мы ж друзья. Переписываемся. Я кучу его стихов знаю.

— Вот-вот, стихи. Вспомнила про него, списались, потом сама к нему в Ленинград ездила. Ну, и договорились.

— Слушай, не заставляй клещами из тебя тянуть. Выкладывай.

— Не ловишь?

— Где мне.

— О подарке договорились. Стихи — в подарок.

— Его же заклинило? Он же идиотические пишет?

— Перестроился ради такого случая. Упросила — в порядке тренажа, сказал. Обыкновенные, которые печатают сейчас, ну, возвышенные и все прочее... Только молчок. Вань, никому, ладно?

— И мне, хорек, ни полслова. Ну, Бундеев.

— Кремень мужик.

— И что же — вышло?

— Шик-блеск. Как по маслу. Через пару месяцев прислал. Надыбала сопроводиловку — и в издательство. И вышла — под моей фамилией. Примерно месяцев через семь.

— Неглупо.

— Так-то, мой милый.

Между тем стемнело — за разговором они и не приметили как. Под перестук колес, отбивавший игривый вальсок, проплывала теперь за окном томная душная ночь. В чернильной мгле мелькали по-ночному освещенные полустанки, центры милой провинции... Вот так Спиридоша, думал Ржагин, удивил. Ни намека, ни шороха, ни звука... И Надька хороша... Странная парочка, между нами говоря. Интересно, как этот убийца, Жека, Драндулет этот... как он относится к ее рисковому промыслу? Лично сам — как? Ведь все при ней, влюбиться в такую угрюмцу-уроду ничего же не стоит. Неужто совсем не ревнует? Хотя бы как-нибудь тихо, в тряпочку?

И вслух спросил:

— А Драндулет? Не ревнует?

— Когда работаем?

— И до. И после.

— Он трехнутый. Монах. Скопец.

— Еще не легче.

— Что ты, иначе я бы не смогла. Осуждаешь?

— Кого?

— Меня, конечно. За новые фокусы?

— Боже упаси.

— Вижу. Кривишься... Да, гадко. Мерзкие, липкие, похотливые. Хари. О, я знаю, сколько дряни в мужиках... А ну их к бесу в рай!Давай-ка лучше, Ванечка, постелим и баиньки, а?

— Ложись. Я пойду к себе.

— Не дури.

— А Жека?

— Он исчез до утра.

— Вещички там мои, — неуверенно увиливал Ржагин.

— Стели, я пойду умоюсь.

Откопала казенное полотенце и вышла.

Иван, приготовив две постели, прогулялся в свой вагон.

Спали тут страшно. Как попало, внавалку. Сон застиг и одолел — фигуры сидячие, скрюченные, полулежащие. Валетом, по двое, по трое. Головы у сидящих мякло свешены наниз. Храп, посвист, сап. Выпавшие из-под заколки волосы какой-то тучной женщины свисали прямо в проход, и их безжалостно обтрепывали обшлагами брюк одинокие бродяги пассажиры.

Слава богу, старичок в его отсеке, изнывая, пережидал ночь. Предупредил — и скорей обратно.

По пути умылся.

Надежда, укрытая простыней, лежала и курила. Приспустив окно, Иван запер купе на ключ, разделся и, тоже закурив, лег.

— Можно к тебе?

— Валяй.

Она сбросила простыню и поднырнула к Ивану. Голенькая. Устроившись поудобнее у него на плече, сказала:

— Только не приставай, ладно?

— Хорошенькое дело.

— Терпеть не могу, когда меня тискают.

— Ты уже говорила.

— Вообще-то... могу и переспать с тобой, если хочешь.

— По доброте душевной?

— Не совсем. В детстве я была в тебя влюблена. У памяти хороший вкус, как говорят французы... Детский дом... Случайная встреча... Есть повод отпраздновать.

— Странная арифметика.

— Женская, Ваня, женская... Или... но я другому отдана и буду век ему верна?

— Умница. Именно.

Помолчали.

— Но по-настоящему я сплю с мужчинами очень редко.

— Надеюсь, не чаще, чем я с женщинами.

Взбулькнув смешком, она ткнулась губами ему в руку.

— Ты выдержишь, если я буду спать рядом? Или смыться?

— Попробую.

Они погасили сигареты.

— Тебе удобно?

Он хмыкнул.

— Хорошо, правда?.. Вот бы всегда так... Нет, ты гений.

— Муж и жена, которые обрыдли друг другу.

Она чмокнула Ивана в щеку:

— Дурачок.

И счастливо стихла у него на груди...

— Товарищи! Прошу приготовить билеты!

Вкрался испуг. Крик взре́зал редеющие завесы сна. Иван засуетился, одеваясь в спешке.

Пусто в купе, прибрано. Один. На столике рюмка водки, бутерброд с икрой на подтаявшем масле, холодный кофе.

Под рюмкой записка:

«Хохотало!

Спасибо, дорогой, век не забуду.

Нас не ищи, сгинули. Купе до часу твое, потом уматывай. Заплачено. Удачных тебе скитаний.

Надя.

А может, мы с тобой все-таки дундуки?

Целую, пока».

Иван хлопнул водочки за ее здоровье. Зажевал, давясь. Жадно кофе в себя опрокинул.

Повеселел, расхрабрился, вслух подбодрил себя:

— Вяжите.

Дверку сейчас и отодвинули. И суровый пожилой мужчина в форме железнодорожника, не переступая порога, вежливо сказал:

— Добрый день, молодой человек. Позвольте ваш билет.

— Здрасьте. А я гость. Вот, завтракал.

— Но билет у вас есть?

— Там.

— Минутку. Федя! — позвал контролер, отступив в коридор. — Иди-ка займись,

Теперь проем занял Федя, напарник, мужчина корявый, кряжистый; судя по тому, как при виде Ивана устрашающе заблестели его колючие глаза, он был не из очень сговорчивых.

— Чужак, — пояснил пожилой. — Выясни.

И прошел к соседям.

Федя жестко спросил:

— Откуда?

— От верблюда.

— В общем вагоне?

— Да.

— Шлепай.

Иван, стряхнув с себя крошки, повиновался.

В межвагонье, под лязг сцепок и подвыв сквозняка, Федя вдруг ухватил Ржагина сзади за ворот и грубо встряхнул.

— Сдурели, дядя? Вы что?

Многозначительная ухмылка корежила могучие Федины скулы — будто знал он про Ивана много больше, чем он про себя сам. Не говоря ни слова, Федя ухватил Ржагина за ворот рубашки, вытряс как пыльную тряпку и, отпустив, залюбовался.

Иван долго чихал, кашлял, отфыркивался, как бычок, мотая склоненной головой. Все еще не понимая, что происходит, выдавил:

— Товарищ Федя. Одно из четырех: или вы обознались, или вы клинический ненормальный.

И тотчас получил кулаком в живот. Скрючился и сквозь боль и стон услышал сверху здоровый веселый смех.

— Ваши не пляшут!

Не мешкая, Федя развернул Ивана и с наслаждением, как переставший играть футболист, соскучившийся по мячу, сзади пнул с размаху ногой — Ивана швырнуло, он вовремя выставил руки, иначе дверь в тамбур вышиб бы лбом.

Иван стих. Приподнимаясь, обминая ушибленные кисти рук, насторожился — понял, что шуток его оценить некому. Не до жиру.

И прошмыгнул в вагон.

Здесь по-прежнему битком. По-прежнему душно. Идти самостоятельно Федя не позволил — подсек сзади за ноги, Ржагин грохнулся об пол и распластался в проеме. Федя вздернул его за многострадальный ворот и вновь смачно пнул коленом — кувыркаясь, Иван пролетел чуть не до своего отсека.

Обеспокоенные пассажиры разволновались — безобразие, что происходит, никакого покою от них нет.

— Граждане, не волнуйтесь! — хрипло и громко объявил Федя. — Пойман опасный преступник!

Иван, побитый, а не выдержал, огрызнулся:

— Что вы мелете?

— Умолкни, мразь! — рявкнул Федя. — Прибью!

Вокруг зашептали: «Убивец. Поймали-таки. Намедни, слыхала, вдову с поезда скинули. Он это, он». — «Тот другой был, в карты с нами дулся, черт, тот со шрамом и грудь волосатая. А этот рецидивист». — «Бандит, небось ресторан обчистил, я туда ткнулся, а там шаром покати, он и обчистил». — «А неделю назад у нас девушку ссильничали. Студентку. Хоро-о-ошенька-ая». — «Насмерть?» — «Да не, живая осталась». — «Ох, жива, это еще слава богу, а вот у нас...»

Ржагин чувствовал, что все безнадежно, ситуация проигрышная — бить себя в грудь и доказывать глупо и бесперспективно; человеку в форме доверяют не в пример охотнее. Даже семейка, с которой, кажется, сдружился, поглядывала на него сейчас настороженно, хмуро.

Примчалась на шум проводница.

— Что? Кого поймал? У меня?

— Болтает, что едет у тебя, а сам в чужом вагоне шарил.

— Да не шарил я. Завтракал!

— Документы! И билет! Живо!

Иван лениво слазил за рюкзаком; поставив у ног на попа, дернул за шнурок, растянул горловину и зарылся внутрь руками.

— Чего копаешься? Живее, сказано тебе!

— У меня по вашей милости, — не оборачиваясь, буркнул Ржагин, — грудь саднит. Спина гудит и башка не варит.

Нащупал, вынул документы — паспорт, студенческий билет. И как бы невзначай выронил вчетверо сложенную бумажку, письмо. Проводница проворно нагнулась, цапнула с пола и протянула Ивану, возвращая. А он, отвернувшись, снова в рюкзак полез, сердито нашептывая:

— Билет. Куда я его мог сунуть? Растяпа.

Федя дернул письмо из рук проводницы, развернул, однако сам читать не стал, вернул ей и приказал:

— Чего там? Зачти.

Она окунулась, прочла жадно — и лицо ей выгладил испуг. Поманила Федю:

— Пригнись.

И часто-часто зашептала.

— Иди ты, — не поверил Федя. Письмо взял опасливо, словно ему горячило, сам прочел.

— Корреспондент?

— Совершенно верно. — Ржагин немедленно перешел в контратаку. — Вот паспорт, сверьте. Направляюсь в Сибирь по заданию редакции. «Просим все общественные организации, а также частных лиц оказывать посильную помощь и поддержку». Так?

Федя качнул головой, ошарашенно глядя на Ржагина.

— А билет в рюкзаке, не могу найти. Но проводница может подтвердить, что садился я нормально, с билетом. И товарищи вот, соседи, они до Свердловска, тоже, надеюсь, не откажутся подтвердить (станцию Буй миновали давно, еще ночью).

— Хороший парень, — подтвердил старичок, обрадовавшись, что Ржагин не бандит, а корреспондент. — Вежливый. Он нас совсем не беспокоил.

— Да, я помню, — неуверенно произнесла проводница. — Он в Москве садился.

Федя стоял, дико напыжившись, бледно-бурый. Сложное чувство вины, досады и страха обезображивало его прямо на глазах. Его как-то странно пучило, раздувало — казалось, щелкни его, и он ответит густым гулким звоном.

Ржагин сообразил, что торопить события не следует. Исподволь наблюдая за Федей, он просто ждал, когда завершится в нем внутренняя перестройка.

Наконец, решив, что Федя дозрел, что уже можно, Иван солидно поинтересовался:

— Продолжим?

Федю закоротило. Он долго молчал, безумно ворочая выпученными глазами.

— Кажется — тяжко выдохнул, — ...ошибка... Пройдемте к старшему.

— С вещами?

— А?

— Мы вернемся или нет?

— Ну, возьмите. Может, мы вас переселим.

— Послушайте, Федя, — дожимал Ржагин. — Прежде чем мы уйдем, я настаиваю, чтобы вы громко и внятно признались перед пассажирами, что допустили ошибку.

— Есть, — Федя выпятил грудь и заорал: — Граждане! Промашка вышла! Паренек не преступник, а это... наоборот! Корреспондент из Москвы!

(О, если бы Федя знал... В институтской многотиражке у Ивана был «свояк», и в комитете комсомола тоже; перед отъездом он их свел, упросил, и вместе они составили письмо на фирменном бланке.)

— Чудненько, — кивнул Ржагин. — Я готов. Потопали.

Они отправились в обратный путь.

Иван шел самоуверенно, впереди, Федя понуро, но не отставая. В спину их подталкивали ворчливые голоса: «Хе, насильника отловили. А он, вишь, писатель». — «Вот и верь им после этого». — «А еще форму напялил». — «Дрался, гад такой. Как он его по морде, по морде, писателя-то, вспомни». — «Гнать таких надо. Не разберутся как следует, и сразу рукам волю, паразиты». — «Точно. Им бы лишь невинному в харю закатать. Избаловались...»

Ржагин наслаждался, слушая разумные речи. «Как стихийно справедлив народ!»

В тамбуре Федя неожиданно дернул Ивана за рукав.

— Парнек, — взмолился. — Дети малые. Ну, побей, а? Побей, облегчись. Виноват я. Христом-богом молю.

— Перестаньте.

— Облегчись, а?

Ржагин смотрел на него, раздумывая, как поступить. Отпустить с миром? Промолчать? Благородно простить?.. Нет, решил, прощение у таких в памяти не задерживается. Если после тридцати все еще хам, — это, пожалуй, неистребимо... Что ж, пусть самостийно, но принцип неотвратимости наказания надо блюсти.

И он с размаху, что было сил, въехал Феде по скуле.

Всплеснув руками, Федя крупно качнулся, но не упал. И моментально подставился снова.

— Еще, — запросил, — еще.

У Ржагина разнылись с непривычки костяшки пальцев.

— Вам мало?

— Побей. Еще.

— Тогда... Прошу согнуться.

— Как?

— Отвернитесь. Мне видеть вас неприятно.

— Понял.

Федя проворно развернулся, и Ржагин сзади ему ногой наподдал.

— Теперь мы квиты.

— Еще, а? Хошь? Только не выдавай. Ну? Лупцани.

— Хорошенького понемножку.

— Я ж понимаю. Обознался...

— Учтите, Федя, — строго перебил Иван. — Если услышу от кого-нибудь, что вы избиваете пассажиров, договор наш считайте недействительным. Я раздавлю вас через прессу!

— Ни в коем разе, что вы, скорей руку откушу.

— Ведите к старшему.

— Слушаюсь.

За окном промелькнули неказистые постройки. Поезд сбавлял ход.

— Станция? — спросил Ржагин. — Я с вами потерял счет времени. Где мы находимся?

— Да Зуевка.

— Город? Поселок? Есть здесь что-нибудь интересное для пишущего?

Надежда на избавление вспыхнула в глазах Феди. Помявшись, решил рискнуть. И прилгнул.

— Есть. Стройка есть. На ней люди хорошие.

— А недостатки?

— Ну, товарищ корреспондент, где их нет?

Кашлянув сцепками, поезд встал.

— А вы не обманываете меня, Федя?

— Что вы, как можно.

— Тогда я, пожалуй, сойду. Соскучился по работе. Откройте мне, если это вас не затруднит.

На радостях Феде изменила профессиональная сноровка — некоторое время он бестолково тыкался ключом мимо замочной скважины. Наконец совладал. Выдрал неподатливую пыльную дверь.

— До скорого, приятель. Помните наш уговор.

Федя по-блатному чиркнул ногтем о передний зуб:

— Гадом быть.

— Чудненько.

И Ржагин весело спрыгнул с высоких ступенек.

2

Станция Зуевка выглядела уныло и как-то неприбранно. Серо, дымно. С десяток железнодорожных путей. Застойно скучающие товарные составы. Безлюдно — редко где мелькнет одинокая человеческая фигурка. Пусто-печальное, бедное и крохотное здание вокзала с изнывающей, бездельной буфетчицей, пытавшейся сделать план кильками и прошлогодним сыром.

Информация, которую Ржагин получил, расспросив вязавшую детскую шапочку беременную кассиршу, ничего отрадного не сулила. Поезда в нужном ему направлении ожидаются только вечером, ночью и утром следующего дня. Билетов, разумеется, нет. Да если бы и были, он бы не взял. Как оказалось, доехать зайцем до Байкала пара пустяков, во всяком случае, вовсе не доблесть, и как цель отпадает; и суток не прошло, а уж четверть пути отмахал — торопиться тоже надо знать где.

Удобно устроившись в зачахшей и изрядно истоптанной пристанционной куртине, Ржагин написал домашним письмо:

«Можно сказать, курорт.

Экспортная водка, икра. Сплин. И скорость.

Атакован молоденькой куртизанкой, звать Тамаркой. Поверь, Ин, стоило немалых усилий сохранить тебе верность.

Чуть не убили.

Но все хорошо.

Не взыщите, писать буду нерегулярно и кое-как.

Несчастье ваше».

Запечатав письмо, расслабился, глядя в барашково-голубое небо. Спокойно. Одиноко. Чу́дно.

Неожиданно брызнул дождик и тотчас перестал. Странно: тишь, бодрое солнце, смирные облачка, голубень — откуда сырости взяться? Приподнялся из цветов и все понял — дворник из шланга поливает.

— Минутку, товарищ, — всполошился Иван, подбирая рюкзак. — Зачем? Я и так каланча пожарная.

— Ух, едренть. Напугал.

— Я нечаянно.

Поспешно нацепил рюкзак на плечо и отошел от греха. Просунул письмо в увертливую щель подвешенного на столбе ящика, осмотрелся и решительно зашагал, перерезая пути, к паровозу, который, медленно пятясь, сближался с длиннющим товарняком. Чумазый машинист, высунувшись в свое окошко по пояс, наблюдал и за Ржагиным, и за тем, как идет сближение, сцепка. Стараясь перекричать пыхи пара, свистки и лязг, Иван, шагая вровень с движущимся паровозом, долго упрашивал машиниста взять его с собой. Жестами объяснял, что согласен помочь, потрудиться, уголек в топку, например, пошвырять. На загоревшем и прокопченном лице машиниста какое-то время ничего не отражалось, и Ржагин, оборавшись, пал духом. И тут машинист что-то там в кабинке переключил и неожиданно очень спокойно спросил:

— Чего егозишь?

— А?

— Далеко тебе?

Ржагин, не сразу сообразив, показал рукой в сторону, куда смотрел нос паровоза.

— Куда надо-то?

— Туда. Куда-нибудь.

— На край света, что ли?

— Вроде того.

— Тогда тебе не с нами. Мы только до Перми.

— Мне и до Перми подойдет.

— Да не, рядом. Вон с шестого пошел, он до Омска.

— Это дальше?

— На пару суток.

— Ого!

— Еще успеешь. Дуй.

— Спасибо, браток! Вы настоящий товарищ!

Спереди обежав паровоз, Иван помчал вприпрыжку догонять уползающий состав. Сделать это было нетрудно — он тащился со скоростью пешехода.

Выбрал вагон в середине, где, по его расчетам, менее вероятно встретиться с каким-нибудь бякой-сопровождающим (типа Феди), вскочил на подножку, перемахнул через высокий борт и ликующе затих.

«Сойдет, — подбодрил себя. — Надо и такого испробовать».

Вагон почистили на скорую руку, не очень аккуратно выскребли — еще не выветрился едкий запах какой-то осклизлой жижи. Пол металлический, волнами, наподобие шиферного перекрытия, и с сильными укосами к краям на обе стороны. Тёмно отполированные грузами ребра — как жилы под кожей. И хотя не могло быть и речи о том, чтобы уютно устроиться или погулять в этом ящике без крыши, хотя не было уголка, где бы не доставал настырный сквозняк, а сверху, временами совершенно скрывая небо, переваливался клубами и чадил гарью паровозный дым, Ржагин по-детски, бездумно и полно радовался. Уперевшись расставленными ногами в ребра днища, прижавшись спиной к передней стенке вагона, где вроде бы сравнительно чисто и не так дуло, он, по мере того, как поезд набирал скорость, все громче и громче пел, сбив пониже на лоб кепку. Орал, надрываясь, как ненормальный. И только если замечал, что поезд сбавляет ход и над верхним срезом уже не плывут макушки деревьев (населенный пункт), с трудом и неохотой себя осаждал, опасаясь не столько того, что снимут, сколько того, что вряд ли потом удастся доказать, что он не буйный.

Так продолжалось час-полтора.

Восторг постепенно слабел.

На зубах теперь хрустело, уши и нос забило пылью и сажей, за воротником чувствительно покусывало, а за поясом щекотало. Не до песен сделалось. Он уже невольно подсчитывал, что если, к примеру, не случится вскоре остановки и они проедут остаток дня и ночь, то к утру он окажется погребенным заживо под паровозным пеплом. К тому же он попросту притомился. Пробовал присесть, и так, и этак, и на корточки, и на рюкзак, ничего у него не выходило — впивается, режет, рюкзак тоже не кресло, а на корточках упор не тот, того и гляди свалит при такой качке. Он уже мысленно умолял машиниста сделать коротенькую остановку, дабы хоть что-нибудь предпринять, ну, скажем, перескочить в вагон конструктивно попроще и к хвосту поближе, чтобы хоть пол был ровный, и не так бы склизко и вонько. Сползал к углам и с надеждой высматривал.

И будто в самом деле сжалился над ним машинист, Долго притормаживал и наконец остановил.

Ржагин приник к щели.

Какая-то узловая станция. Прочел и название: Балезино.

Они втиснулись между точно такими же составами, должно быть, застрявшими здесь в ожидании, когда проспится диспетчер. Как будто никого близко нет. Тихо, спокойно. И он решился на пересадку.

Однако, едва успел оседлать борт и подтянуть рюкзак, как снизу услышал щелк — точно винтовочный затвор перезарядили.

Оглянулся — мать честная. Так и есть, на мушке.

Молоденький солдат, наставив на него винтовку, сурово насупившись, ждал.

— Привет, — сказал Ржагин. — Наконец-то живого человека встретил. Это какая станция?

Солдат, не отвечая, угрожающе прицелился, словно и в самом деле собирался выстрелить.

— Вот этого, пожалуйста, не надо. Сдаюсь. Учтите, добровольно, — а про себя подумал: «А вдруг дебил, придурок какой-нибудь, по уставу саданет, и ладушки. Ищи-свищи, где могилка твоя». — Ровно через секунду я к вашим услугам. Весь.

И спрыгнул. Хрустнул под ногами гравий.

— Здравствуйте. Руки вверх? Я могу, мне не жалко.

Солдат стволом опустил ему поочередно руки, стволом показал, чтоб нацепил на плечи рюкзак, обошел и стволом же подтолкнул в спину: давай.

Иван пошагал, давя расползающийся с чавком гравий, спиной чувствуя, что попал — дело нешуточное, раз как на расстрел ведут.

Стиснутые, заслоненные от посторонних глаз бесконечной чередой вагонов, они прошли в конец станции, туда, где, как цветочные корешки в горловине кувшина, сходились пути. Иван обернулся: куда дальше? Солдат мотнул стволом — сюда.

Свернули и теперь шли, удаляясь от станции. «Ну и замечательно, — уже спокойнее думал Ржагин. — Еще одно приключеньице на мою непутевую голову. А если еще и умыться дадут, вообще житуха». Разговаривать с этим солдатиком, который весь такой дисциплинированный, уставной, ему было противно, боязно и, уговаривал он себя, неинтересно.

Они углубились в лес — прохлада, листья шелестят, птицы судачат. Страх отпускал. Еще примерно четверть часа попетляли по тихим тропкам, а дальше путь им преградил высокий насыпной вал, увенчанный колючей проволокой.

Солдат стволом показал, чтобы Ржагин ждал здесь, и, шмыгнув в сторону, исчез. Иван и осмотреться не успел, как он вернулся и приказал следовать за ним. Взяв левее, они обогнули подножие вала, спустились по открытым земляным ступеням, и солдат, прикладом впихнув внутрь сварливую неприглядную дверь, посторонился, предлагая Ржагину зайти.

— Благодарю вас. Вы очень любезны.

Это была землянка, выложенная изнутри лакированным деревом, освещенная сильной лампой под абажуром. Сухо, никакой погребной сырости. В дальнем углу за дубовым столом на дубовом стуле сидел холеный человек лет пятидесяти в галифе на подтяжках и нижней рубашке. Он что-то писал, намеренно не обращая на Ржагина никакого внимания. «Так, — немедленно завелся Иван, — так-так. Ну, гусь драный. Знаем мы эти чванливые приемчики на унижение. У нас папашка своих в точности так выдерживает. Знакомы».

— Разрешите обратиться?

— Минуту.

— Я могу идти?

— Куда?

— Баиньки.

— Не спеши. Ступай ополоснись лучше. Вон, за занавеской. А то черный, не вижу, кто ты и есть.

— Слушаюсь.

Иван поостыл. Нашел раковину, сдернул рубашку и с наслаждением до пояса вымылся.

— Шагай сюда. И документы прихвати. Ты кто вообще-то?

— Скалдырник.

— Профессия?

— Пожалуй.

— Врешь.

— Чтоб мне еще раз так не повезло.

Ивану никогда не нравилось, что незнакомые люди «тыкают» — в этом он, между прочим, усматривал один из признаков, как он говорил, падения нравов.

— Болтун небось?

— А кто сейчас не болтун?

Посмотрев документы, начальник поскучнел, сделал вид, что расстроился.

— Корреспондент, а по вагонам шныряешь.

— Материал под ногами не валяется. Иногда приходится.

— Худо, парень. По инструкции я могу отдать тебя под суд. Или штрафануть. Крепко.

— Мне не нравится ни то, ни другое. Разрешите закурить?

— Нет.

— После холодного ду́ша душа́ просит.

— Под суд?

— Если выбирать, то штраф, конечно, лучше.

— Полтинник.

— Сколько-о?

— Полста рубликов. Я тебе квитанцию, и кати дальше, пиши. А хочешь, пришлю на институт. С характеристикой, и сумма поболе — стольник.

— Знаете... на пару рублей я бы согласился. И то чересчур.

— Шуткуешь?

— Ну, два пятьдесят.

— Здесь адрес института правильный?

— Ладно вам. Грабить-то. Трешник я еще наскребу, но откуда у бедного студента сто? Воровать заставляете?

— По вагонам не лазь.

— Ну хорошо. Пять. Это моя последняя цена.

— Смеешься?

— Что вы. Пожалели бы лучше, гуманность бы проявили. Все-таки с литератором имеете дело — самосознание на высоком уровне. Обещаю, что дальше поеду пассажирским.

— Отпустить? Не имею права.

— Имеете, не имеете, какая разница?

— Значит, так. Штраф платить не желаешь. В тюрьму не хочешь.

— Истинный крест, не хочу.

— Тогда давай-ка, парень, вот что. Отработай пару деньков.

— Вас не понял.

— Что ж тут непонятного. Рабочих рук у нас маловато. Отработаешь заместо штрафа. Ну, и в расчете, езжай себе, пиши.

— Как Иаков у Лавана?

— Что за Яков?

— Знакомый один.

— А... Ну, что — согласен?

— Знаете. Подведу. Я ничего не умею делать.

— Совсем?

— Совсем.

— Это ничего. Ты парень занятный. Небось на гитаре бренькаешь. А полить грядки и осла научить можно.

— Вот это комплимент. Я теперь сверх срока останусь.

— Значит, по рукам?

— Секунду... Я думал, у вас хозяйство военное.

— Больше тебе скажу — секретное. Согласишься, возьму подписку о неразглашении.

— Да я... Могила.

— Корреспондент ты небось липовый. Но это ладно, твое дело. А подписку организую по всей форме. Сболтнешь — упеку.

— Когда приступать?

— А хоть прямо сейчас.

— Там у вас, в гарнизоне, найдется какой-нибудь буфет? Столовка, надеюсь, есть?

— Покормят.

— И баиньки?

— И банька. Вот, поставь свою закорючку. Тут.

— Баньку я уважаю. С малолетства. С тех пор, как меня запродали в высший свет.

Иван подписал какую-то справку в четверть листа, небрежно пробежав ее по диагонали — канцеляризмы и штампы.

— Порядок. Ровно через сорок восемь часов ты свободен.

— Наконец-то... Я не ослышался? Вы сказали — свободен?

— Блудило, — добродушно ругнулся начальник. — Вадик!

Вошел тот самый молчаливый солдат, что провожал сюда Ржагина.

— К Акулине!

— Есть! — гаркнул солдат, цокнув каблуками.

Командир, хлопнув подтяжками по животу, сально заулыбался и, точно завидуя, подмигнул Ивану.

— Вечерком, может, и проведаю. Все-таки ты занятный.

— Е бэ жэ, как говорил Толстой.

— Иди ты? — удивился он. — Сам Толстой? — и расхохотался. — Который граф?

Вздернув рюкзак, Иван было направился к выходу, однако Вадик стволом винтовки путь ему преградил и указал, что им сейчас не сюда, а во-о-о-он туда надо.

— Там же умывальник, — Ржагин не понимал, куда следует идти, перед ним была глухая стена. Некоторое время полуголый начальник наслаждался его замешательством, затем нажал кнопку, и под сытый хохот его стена с негромким скрежетом разъехалась.

Иван укоризненно покачал головой.

— Как дети, честное слово.

И шагнул в проем.

Пройдя притемненным туннелем, взрезающим вал понизу, оказались на живописном укосе, пригреваемом мягким предвечерним солнцем. С внутренней стороны по подножию вала цвел мак, обступая изящные молодые сосны. Вниз и вдаль расстилался богатый сад, и Ржагин пожалел, что яблони и вишни уже отцвели. Они медленно двинулись по дорожке. Всюду зрелая, сочная зелень, ухоженные газоны. Вокруг пышных цветочных клумб трава была не просто аккуратно подстрижена, а вся в каких-то виньеточках, в продуманно выстриженных вензельках. Оставлены небольшие островки и поляны, где, должно быть, разрешалось поваляться. Вскоре, выныривая из-за деревьев, им стали попадаться слева и справа рубленые, искусно украшенные резьбой, яркой расцветки строения — избы на курьих ножках, теремки, верандочки, беседки, лавочки, оформленные под зверей, стилизованные качели, качалки. Дорожка чуть переломилась и заметнее повела вниз. Открылось, блеснув, озеро, одетое по берегам в светлое дерево; веселые мостики, по-детски раскрашенные купальни. Неподалеку, с трех сторон окруженный фруктовыми деревьями, шикарный теннисный травяной корт, закрытый и сверху высокой белой металлической сеткой. Длинные горбатящиеся ряды теплиц, скотный двор. Старинная деревянная церковка, потемневшая от времени, но какая-то вся живая, умытая, чистенькая, а неподалеку от нее несколько, тоже раскрашенных, хозяйственных или жилых построек.

— Погодите, Вадик. Постоим.

Солдат с пониманием опустил к ногам винтовку и отошел.

— Красиво, — вполголоса проговорил Ржагин. — Ей-богу, красиво.

Конечно, думал он, сработал эффект неожиданности, и тем не менее. Этим невозможно насытиться. Как невозможно объесться нашими промышленными пейзажами — словно ржавое железо грызешь... И там человек. И тут человек. Но — украсил. Своими руками. Умение, ум, талант. И — любовь. Любовь прежде всего. Неужели все-таки может? Кто этот скромник, о котором ни слуху, ни духу? Вот бы кому орденов навешать, премий надавать. И опыт бы его — как можно шире... Впрочем... Торопишься, Ржагин. Красиво, спору нет, но как здесь живется смертному? Может быть, так выглядит ад? Может быть, повторилась и здесь гадкая история, когда в основе красивого нового дела ужасающее насилие, уничтожение, гибель? Все-таки колючая проволока. Солдат, и в руках у него не лютики.

— Вадик, чье хозяйство?

Солдат вздрогнул, подобрался и захлопал ресницами.

— Ваше?

Вадик испуганно затряс головой.

— Кто автор? Секрет?

Вадик насупился.

— Здесь раньше был монастырь?

Подойдя, солдат настороженно посмотрел на Ржагина и тронул стволом: иди, мол, хватит.

Они свернули и по аллее направились в сторону церкви. Но не дошли. Вадик скомандовал влево, потом еще раз влево, и они уткнулись в толстозадую раскляченную избу с игривым крылечком. Иван остановился и покорно стал ждать, а солдат сапогом надавил нижнюю ступеньку крыльца, и в избе приглушенно и нежно затренькал колокольчик.

Сейчас же к ним выплыла улыбающаяся пышная женщина, лет тридцати, в белом в голубой горошек длинном ситцевом платье, в красном кружевном переднике и красной косынке.

— Ай, умнички, — радостно всплеснула руками. — Какого раскрасавца привели.

Вадик, потоптавшись, сказал:

— На двое суток.

— Мало, мало, что он там себе думает, — заворчала она, не переставая любовно оглядывать Ивана. — Все, Вадик. Ступай.

— Есть! — отчеканил солдат, развернулся и зашагал прочь. — Милости просим, заходи, — ласково пригласила она Ржагина; в больших карих глазах ее жила такая приветливость, такая оберегающая доброта, что он едва не расслабился. — Заходи, гость ты наш дорогой.

— Какой гость? Я — вкалывать.

— И ты готов, миленький? — серебристо рассмеялась она.

— У меня есть выбор?

— Ой, да ты весь в саже. Пойдем-ка сначала в баньку.

— Как мне вас называть?

— Лина. Просто Лина.

— Пошамать бы, Лин. Фельдфебель врал, у вас тут столовка.

— Сними мешочек. Вот так. Проголодался, бедненький. Совсем невтерпеж?

— Ага.

Она упорхнула и быстро вернулась, неся в руках теплую булку и молоко в глиняной кружке.

— Перекуси. А после бани накормим хорошенько.

Иван вмиг все смолотил. И, борясь с искушением попросить еще, выдавил:

— Ведите.

Хотел было достать из рюкзака чистую смену, но Лина ласково не позволила.

— Найдем что-нибудь. Казенное.

И снова шли садом, по тропам игрушечного города. И снова Иван изумлялся, глазея по сторонам.

Баня находилась чуть на отшибе, в глубине невысокой моложавой дубравы. Изба-теремок на высоких ножках, торчащих из заглубленного бетонного корыта, устроенного под ней, должно быть, для стоков.

Акулина передала Ивана из рук в руки двум миловидным девушкам, которые ему почему-то тоже очень обрадовались. «Чудеса в решете. Чего они все лыбятся? Ведьмы? Съесть хотят?»

— Дорогу обратно найдете? — уходя, спросила Лина.

— Мы проводим, — пообещали девушки.

И представились: Нина, Даша, и когда Иван назвал себя, звонко защебетали, приглашая в предбанник.

Они были очень похожи внешне, один тип, рослые, стройные, белокурые; форма лба, линии бровей и губ, темные сумеречные глаза, кисти рук с сильно развитыми суставами у основания пальцев — все говорило за то, что перед ним вовсе не людоедки, а создания строгие и сдержанные, у которых с нравственностью все должно быть в порядке.

«Аборигенки», — решил он.

Хохоча, девушки завели его в уютную комнатку и попросили раздеться. Сами шушукались за перегородкой.

— А вы тут какого лешего? — возмущался Ржагин, стягивая пропитанные гарью, противно хрустящие и пачкающие руки штаны. — Сваливайте. Зачем вы мне?

— Шею мылить, — смеялись они.

— Ха! Кто кому.

Слышал — они раздевались тоже.

— Поторапливайтесь, Ваня.

— Во дают.

— Как? Вы готовы?

— То есть?

— Разделись?

— Нахалки!

— Мы идем.

И вошли, обе — сразу, одинаковые — в туфельках на высоких каблуках и белых бикини, столь экономных, что едва прикрывали то, что принято прикрывать.

— Спятили, — обомлел Ржагин.

— Трусики придется снять, — учительским тоном сказала, кажется, Нина.

— Еще чего. Хитренькие. А вы?

— Мы на работе.

— Возражаю.

— Почему?

— Зябко мне. Прохладно.

— Хорошо, — сказала Даша и переглянулась с подругой. — Пусть так идет, — и распахнула дверь. — Ровно через десять минут мы за вами зайдем.

— Смеетесь? Десять минут — только войти и выйти.

— Мы больше не выдержим. Нам без вас скучно.

— Ну и ну, — удивленно буркнул Ржагин, притворяя за собой дверь.

О том, что есть такая баня, которая называется сауна и в которой нет ни шаек, ни кранов с горячей и холодной водой, Иван, разумеется, слышал (все-таки профессорский сынок), но вот бывать раньше не приходилось. И хотя с непривычки как-то неприятно обжигал ему маковку сухой горячий пар, он вскоре освоился и ему здесь даже понравилось. Обыкновенный бы душ, конечно, лучше, но и так сойдет, если потом смыть черные ручейки, уже заспешившие по холмам в долины. Просторно одному, радует глаз симпатичный цвет просмоленного дерева. Тихо, и можно лечь и подумать. Где он, что за место? Хорошенькая принудиловка, когда так обращаются. Булки задарма. Силой в баню запихивают. Вообще сервис какой-то не наш.

Ему вежливо постучали.

— Пора, молодой человек. Выходите.

Распаренного Ивана девушки пригласили в закуток под лестницу, отворили перед ним низенькую дверку, и он оказался в просторном светлом зале с небольшим квадратным бассейном посредине. В спокойной голубой воде поигрывали солнечные зайчики, прошмыгнувшие сквозь обрешеченные окна. Вдоль стен по всему периметру какие-то стерильные лежанки с ручками, кресла с опавшими ремнями, велосипедное седло с педалями и на стенах приборы, провода, щиты с кнопками.

«Все ясно. Спецлечебница. Сейчас из меня психа будут делать».

— Окунитесь, — предложила Нина.

— А вы?

— Мы на работе.

— Ох, уж эти мне цуцелы-муцелы, — осудил Ржагин и прыгнул с бортика.

Вынырнул и заорал как оглашенный:

— Мамочки, она ж ледяная! — рванул к лестнице, вылез и с обидой: — Опупели, да? Предупреждать же надо.

Девушки, отворачиваясь, улыбались.

— Я нежный! — ворчал Ржагин. — Я тонкий! Душа в пятки ушла!

— Ложитесь, нежный, — сказала Даша, показав на лежанку.

— А смысл?

— Сейчас узнаете.

— Опять накол? — спросил Иван, ощупывая лежанку. — Не буду!

— Сначала ничком.

Он, этакий разбитняга, лег, и был плотно пристегнут широкими ремнями наперекрест. Дали что-то понюхать на ватке и... Ему показалось, что без сознания он находился всего несколько секунд, но за это время девушки успели стянуть с него плавки, густо намылить и теперь скоблили его мочалками в четыре руки. Иван понял, что сопротивление бесполезно. Отойдя на почтительное расстояние, девушки из шлангов, двумя упругими струями, обмыли его со спины, заставили перевернуться и повторили операцию. Ивану, в общем, нравилось, как они ловко с ним обращаются. Он закрыл глаза и смирился, решив, что таким нежным умным ручкам любой нормальный человек безбоязненно доверил бы свое чумазое тело («Как приятна-а»). И то, чего опасался, и близко не было — он позабыл и думать, что тут можно чего-то стесняться. Открыл глаза и стал смотреть. Хорошо! Он расслабленно, с вялым восхищением следил, как они работают. Все у них под рукой, все электрифицированно, кругом автоматика. Нажмут кнопку, поднимется изголовье, другую — изножье, еще одну — лежак накренится так, что, если бы не ремни, скатился бы и грохнулся об пол. Розовым ароматным мылом вымыли голову — и отстегнули, подняли и пересадили в кресло, снова прикрепив ремнями. Даша утопила кнопку, и Иван вместе с креслом, сначала медленно и плавно, а потом все быстрее и быстрее стал вращаться, в разных плоскостях, с замиранием, кувыркаясь и падая, будто в пропасть. Взмолился, чтоб пощадили, хватит, и они остановили и отстегнули, и пересадили шатающегося на велосипед, предложив давить на педали, а сами, прилепив к его груди кружочки с проводами, следили за приборами.

— Девушки, это лишнее. На кой мне ваши карусели? — ворчал Ржагин. — Готовите к полевым работам?

— Помолчите.

— Что я вам, Гайнан Сайдхужин?

— Тише. Стрелка скачет.

— Не стрелка, бесчувственные. Это мое несчастное сердце галопирует.

— Все, в бассейн, — сказала Нина, отлепляя кружочки и отключая приборы.

Иван, словно совсем без сил, шлепнулся боком в воду. И с удовольствием поплавал, отдыхая от процедур. Девушки сердились, приказывали ему немедленно выйти, иначе он все испортит, а он хулиганничал, покуда не замерз. Они завели его в тесную кабину, развернули лицом к кафельной стене и, сняв с крюков пожарные шланги, взялись расстреливать попеременно то ледяной водой, то кипятком. Иван ойкал, извивался, кричал: караул, режут, а они командовали: левее, правее, согнитесь, присядьте, а потом, когда кончили, отвели, поддерживая под руки, в зал и уложили на мягкий синтетический диван. Долго массировали, ворочая как бревно. Поставили под душ, вытерли насухо и, укутав в тяжелый и длинный махровый халат, проводили из зала в уютную боковую комнату, где на низеньком столике гудел самовар и стояло несколько глубоких кресел. Ивана усадили в одно из них, напоили крепким чаем и предложили сигарету «Джебэл», и, пока он курил, наслаждаясь покоем, девушки упорхнули и скоро вернулись, уже не в бикини, а в прежних нарядных платьях, неся в руках одежду для него. Все было чужое, казенное, но оказалось удивительно впору; в который раз Иван поразился — даже вкусовые его пристрастия угадали: легкие матерчатые туфли без каблуков, простые носочки, белые фирменные трусики, голубые вельветовые брюки, светлая в крапинку рубашка на шнурках. И только прибалтийская кепка с несуразным длинным козырьком — его.

— Есть к нам замечания?

Иван сморщил лоб, погримасничал. И сказал:

— А как же.

— Мы вас слушаем.

— Из бассейна насильно не выпускали. Могло плохо кончиться. Чуть инвалидом не стал.

— Врушка.

— Кроме того, психологическая неувязка. Вы обе не Бабы Яги, и клиенту, когда он безо всего, — мука мученическая.

Они прыснули, и Даша сказала:

— Это не к нам.

— Девушки, — осмелел Иван, почувствовав, что его сейчас уведут, — будьте любезны, намекните, где я, в какой республике?

— В экспериментальном профилактории.

— Шефы есть? Или частная лавочка?

— Это все, что мы могли вам сказать.

— Но милые, раскрасавицы, — Иван понизил голос до шепота, — произошла ошибка. Это не мой уровень.

— Мы знаем, — сказала Нина. — Вы готовы? Даша проводит вас.

— Жаль расставаться.

— А мы еще увидимся.

— Правда?

Когда шли по аллее к дому Акулины, Ржагин поинтересовался:

— Скажите, Даша. Вы ведь скромная честная девушка?

Она засмущалась и промолчала.

— А приударить за вами — не противоречит уставу?

Даша вздохнула:

— Пожалуйста.

— Я не ослышался?

— Нет.

— Если я к вам сейчас нахально целоваться полезу, вы мне и в лоб не дадите?

— Не дам. Мы пришли. Всего доброго. До семи вечера я в оздоровительном пункте, а после семи меня можно найти в домике номер три, справа возле церкви, или на веранде, где у нас танцы.

— Заметано.

Иван полюбовался, как она уходит походкой манекенщицы, и, наступив на ступеньку, позвонил.

— Ну вот. Совсем другое дело, — одобрила Лина, рассматривая Ржагина. — Молодцы, девочки, постарались. Прошу.

Проводила его в кабинет-столовую, усадила за широкий основательный стол под могучим фикусом и ушла, кликнув:

— Зиночка, обслужи, пожалуйста.

И хотя Иван уговаривал себя, что пора перестать удивляться (ведь примут за дремучего провинциала), тем не менее, пока не появилась Зиночка, осторожно покручивался на стуле, разглядывая мебель, зеркала, разные диковинные украшения, светильники и картины на стенах.

Зина принесла на подносе закуски и запотевший графин с водкой.

— Приятного аппетита, — сказала медовым голосом.

Это была румяная сибирская красавица с косой до полу, в платье цвета бордо и кружевном белоснежном переднике, столь плотно облегающем бедра, что походка ее делалась семенящей, мелкой. Оглядев закуски — холодный поросенок с хреном, севрюга прозрачными ломтиками, помидорчики и огурчики малосольные и свежие — Иван смело наполнил до краев рюмку и, крикнув в пустоту: «Девочки, за ваших львят!» — выпил. На часах без пяти минут шесть, и он решил, что будет и обедать и ужинать одновременно. Откуда-то Зина наблюдала за ним, или такое сверхъестественное у нее выработалось чутье, но она появлялась немедленно, как только в ней оказывалась нужда. Ставила что-нибудь новенькое, убирала лишнее и, не расставаясь с улыбкой, ненадолго исчезала. Разговаривал Иван с нею нарочито отрывисто, сухо, играя непривычную и новую для себя роль туза-ревизора — да, можно унести, хорошо, оставьте, еще рюмку, да, неполную, все, спасибо, идите — однако фамильярностей себе не позволял, и этого, похоже, ей было достаточно, чтобы оставаться с клиентом по-прежнему приветливо-ровной.

Закуски сменил восхитительный суп с кочанчиками капусты размером с голубиное яйцо. Пропустил еще стопочку, сгрыз, облизываясь, жирную жареную птицу, фаршированную фруктами, еще пропустил, потом мороженое с земляникой, от персикового компота отказался, предпочтя ароматный, превосходно заваренный кофе.

Поблагодарив Зиночку, выкурил сигарету и, подстегнув самого себя: «Ну что ж. Пора и честь знать», — попробовал приподняться. Его шатнуло — ухватившись за плотный лист фикуса, едва кадку не опрокинул. Зина скинула передник и поспешила на выручку. Появилась и Акулина, советуя не торопиться и расхваливая его аппетит. Иван, хорохорясь, помощи не принял, пьяненько бубнил: «Мы не нищие. Мы и заплатить не прочь, если что», однако ноги его не слушались, заплетались, и Зина, решительно закинув его руку себе на плечо, повела — из кабинета, с крыльца, в другую избу, в опочивальню.

По пути, сжевывая окончания слов, Ржагин пытался говорить девушке комплименты, называя ее то Зиной, то Дашей, то Акулиной-ты-мой-свет, допытывался, сколько задолжал за обед и не набавят ли ему теперь срок — Зиночка не отвечала, она практически несла его, долговязого, на себе.

Добрели.

Девушка прислонила его у широкой кровати и с трудом раздела.

— Куда... головой?

— Как вам нравится, — и, помолчав, растерянно спросила, не понадобится ли ему, пока он будет спать.

Ржагин медленно поднял отяжелевшие веки, выпятил подбородок и заторможенно произнес:

— За фигом?

— Что вы сказали?

Иван покачивался и молчал. Не дождавшись ответа, она вздернула плечиком и, перебросив косу на грудь, ушла.

— И-их, пропадай моя телега, все четыре колеса, — и с размаху, мимо подушек, он плюхнулся ничком на кровать...

Часа через два, пробудившись, он приподнялся, протирая глаза, и сел.

Выпил стакан сока.

— Где я?

Закурил, и на покое, пока никто не тревожит, не тормошит, решил пофантазировать.

Ему мелькнуло вот что. Сразу две версии.

По первой выходило, что сие роскошество слепил и организовал талантливый, сильный, выдающийся пройдоха. Шулер, умница и эстет, с особым нюхом на то, что плохо лежит или валяется без призору, с массой нерастраченных сил, ловкий и осторожный — вор, но благородной помеси, знающий, как мы потенциально неслыханно богаты и как бездумно, варварски расточительны. Умудренный опытом, со сложной биографией, прикрывшись какой-нибудь удобной невзрачной должностью, скажем, начальник железнодорожной станции, решил чем-нибудь этаким, из ряда вон, оправдать свое дотоле бессмысленное существование. И, сколотив левым путем первоначальный капитал (на крупной железнодорожной станции это несложно), приступил к осуществлению дерзкого и грандиозного проекта. На базе никому не нужного, заброшенного, разрушенного монастыря. Заручился согласием двух-трех отчаянных помощников, тоже из бывших, которые подумывали завязать, приблизил, снабдил должностями, выплачивая к зарплате приличную надбавку, и потихоньку начал разворачиваться. Украсив естественный вал по верхам колючей проволокой, обеспечил надежную охрану, и в первый год, наверное, занялся садом. Высадил фруктовые деревья, развел плантации овощей, разбил цветники. И вскоре, пользуясь деньгами и связями, с помощью наемных шоферов, продавщиц и пр., утроил, удесятерил капитал. Рентабельность и расширенное воспроизводство, дисциплина и самодисциплина, строжайшая подотчетность и щедрая плата со спецнадбавкой за молчание — все есть, основа заложена, и он приглашает еще не вымерших умельцев, мастеров по дереву, чтобы выстроить свой Город. Где взять материалы? А на станции, все на станции, чего только мимо не везут. И отчего не взять на доброе дело, когда недостачу принято списывать? Краны, бульдозеры, трактора работают столько, сколько нужно, разве что быстрее и лучше, качественнее, если крановщику или бульдозеристу платишь так, что у него глаза на лоб лезут...

До сих пор все у Ржагина шло вроде бы гладко. А дальше заминка. Тупик.

Положим, построил, покрасил, вылизал, начинил избушки на курьих ножках чудесной мебелью. Положим, провел отопление, газ, воду, все канализировал. А зачем? С какой целью? На кой дьявол одному столько? Сделать, доказать и — хлопнув дверью, уйти? Дичь. Экзистенциалист какой-то. Странный романтик с большой дороги... И — обслуга. Вон ее сколько. Да не простой, а вышколенной по образцам нереальным, книжным. Электрокардиограмму снимет, массаж сделает, бесплатно накормит и спать уложит. Да, девушки всех мер. Но ведь их еще и содержать надо, одевать, стричь, завивать и губки подкрашивать. И наверное же, зарплату платить — не задарма же Даша до семи вечера в оздоровительном пункте... Допустим, натуральное хозяйство, допустим. Мясо, яйца, молочные продукты, фрукты, овощи — все домашнее. Это несложно. А ткани? А новомодные бикини, косыночки, туфельки на щеголихах? Такого и в столице днем с огнем. А сложнейшие электроприборы?.. Непонятно... Неужто чистая идея? Важен процесс? Не цель, а движение к цели? Неужто искусство для искусства?.. И заезжий мальчик, наглотавшийся паровозной гари, понадобился исключительно для развлечения, дабы простым присутствием своим скрасить забубенное, шикарное, однако унылое существование обслуги?.. Чепуха получается... Хозяйство столь мощное, что потихоньку, тайно, вдали от шума городского ему долго не протянуть. Это ж надо как-то обойти местные власти, райком, обком, умаслить БХСС, добиться, чтобы бедное население округи хотя бы из зависти не растрезвонило на весь Союз... Нет, невозможно поверить. Невозможно поверить, что столь могущественный человек, почти на правах самодеятельности создавший такое чудо, живет себе в безвестности и бесславье где-то под Пермью, цел и невредим...

Вторая версия — без идеалистической мишуры и блестков. Приземленнее, приемлемее, проще.

Государственный пансионат закрытого типа. Для космонавтов, скажем. Или спортсменов, будущих олимпийцев. Заведение проходит обкатку, его готовят к сдаче, и пока суд да дело, обслуживающий персонал набирается опыта... Правда, колючая проволока. (А впрочем, почему бы и нет?) И жилых домиков наберется от силы пятнадцать-двадцать, и каждый на одного, максимум двух, и возникает естественный вопрос — для тридцати гавриков, прыгунов в высоту или длину, не великовато ли подсобное хозяйство? Четыре кухни, котельная (высмотрел), конюшня, автомобильный парк на десять транспортных единиц, включая два автобуса, коровник, свинарник, птицеферма, поля и парники? Администраторы, кастелянши, повара, садовники, Акулины и Даши, шоферы, солдаты с винтовками, конюхи, пастухи, свинопасы — не многовато ли?.. Ответ: смотря какие аппетиты у отдыхающих, а то и маловато покажется...

Ой, да ну их... Пускай себе... Какое мое поросячье дело?..

Интересно другое. Почему меня все время с кем-то путают? Если я на кого-то похож, то, стало быть... на себя уже нет? Обознатушки-перепрятушки?

К чему бы это?

А, впрочем, себя-то зачем обманывать. Если нет своего лица, то и будут путать — а как же иначе?

Примяв окурок, Ржагин дернул за кисточку свисавшего шнура.

Вошла миловидная горничная.

— Что вам угодно?

— Где я?

— Вопрос не ко мне.

— Я тут сам покумекал. И запутался к дьяволу.

— Проводить вас на ужин?

— Не надо, — подскочил Ржагин. — Умоляю.

— На веранде танцы. Вас там ждут.

— Явка обязательна?

— Желательна.

— Есть!

— Жду вас на крыльце.

Горничная бесшумно вышла.

Ржагин, неторопливо умывшись в ванной, оделся и засмотрелся на себя в зеркало. Что-то Даша с Ниной с ним сделали — розовенький, молоденький, свежий; с похмелья, а прямо купидончик. И легкость, мышечная радость. И мировоззрение переменилось — хотелось любить всех без разбору.

Был десятый час в начале. Солнце давно почило за строгими соснами, а вечер все не уступал ночному напору — стойкий и свежий, в белесых кудрях поздних сумерек, он оберегал слабеющим светом резную беседку с округлой сценой, и девушек-музыкантов, и примыкавшую к беседке ровную зеленую танцплощадку, перебродившую нетерпеливым ожиданием. Тонконогие липы судачили, поигрывая листвой. Повсюду легкомысленный смех, девушки в нарядных вечерних платьях, шампанское в фужерах, бодрые ритмы, и Ржагин, без смущения и раскачки включившийся в веселье, отпрыгав несколько угарных танцев, в восхищении нашептывал: балдеж, единственный кавалер на такую ораву красоток, меняй хоть по пять штук за танец — не обижаются. В короткие минуты, когда музыкантши отдыхали, Иван, торопливо затягиваясь сигаретой, рассказывал им про Москву и про студенческие шкоды, и они, обступив его, слушали, внимая и улыбаясь.

И снова пускались в пляс.

Ночь между тем одолела неуступчивый вечер. Луна, устроившись в гамаке, посматривала с галерки. Зажглись фонари. Снова в паузе обносили шампанским, и Ржагин, разгоряченный и гордый, снова талантливо привирал про столичную жизнь.

— Девки! На озеро, девки!

Озорной клич был разом подхвачен, и они, по-девчачьи повизгивая, резво помчались под уклон к озеру. На ходу сбрасывая платья, с шумом и брызгами прыгали в воду. Ни о каком стеснении не было и речи, и Ржагин с радостью тоже все с себя скинул и, с криком «Ура-а-а!» пролетев мелководье, бултыхнулcя с головой. Вода ласковая, искусственно подогретая. Чистым объятиям озера он всегда предпочитал любые другие. Всюду девичьи лица, бледные тонкие руки, свободно взрезающие податливую шелковистую мякоть воды, звонкие голоса, пересмешки в блестках лунного следа.

На берегу развели костер. Девушки, выкупавшись, сушили волосы. Теперь, остуженные, обходились без шума и криков, сделались ровнее, спокойнее. Никто не спешил одеваться. Несколько резвуний затеяли прыгать через огонь.

Ржагин плавал до насыщения, до усталой услады, и, когда вышел, горничная, которую звали Соня, накинула ему на плечи махровую простыню и попросила разрешение растереть его тело.

Обсохнув, девушки уходили в тень и, надев платья, возвращались.

У Сони, как и ожидал, оказались чудесные руки — она бережно переминала каждую его мышцу, священнодействуя, а он медлил, длил наслаждение, сомкнув веки; поблагодарив, оделся и направился к костру.

Девушки бесшумно расступились, образовав полукруг, и внимательная Соня молча подала Ивану гитару.

Нет, решительно все этой восхитительной ночью подчинялось какой-то могучей доброй воле, естественно и плавно перетекало одно в другое, как родниковый ручей по невысоким уступам. Улыбки, открытость и искренность, красивые юные лица — и куда-то делась, совсем исчезла, отлетев, боязнь показать изъян или недостаток. Никогда бы в иное время Иван не позволил себе играть и петь при таком скоплении, потому что вполне трезво оценивал свой дворовый стиль, но нынче ночью все было необычным и таинственно-новым, и девушки, ожидая, притихли, и он не мог отказать. И с первыми звуками, лишь тронув на пробу струны, он понял, что и петь сейчас станет за него кто-то другой, тот, незнакомый ему, новый молодой человек, которого вызвала здесь к жизни невидимая и всесильная добрая воля. Обыкновенно тонкий писклявый голос его вдруг приобрел бархатистый оттенок, сделался выразителен и глубок, он пел не напрягаясь, чуть расслабленно, с изысканной небрежностью перебирая струны, и чувствовал, насколько свободен, как легок, как все у него получается, и любимые барды и менестрели, песни которых он исполнял почти без пауз, девушек удивляли, трогали, восхищали, они красноречивым молчанием иль общим вздохом встречали серьезную строчку и смешливым звонким разноголосьем какую-нибудь неглупую шутку. В отсветах пламени лица их казались значительнее. По стволам сосен, подступившим совсем близко, егозили, дрожа, шустрые тени.

Иван пел, пока мог играть, пока не онемели пальцы.

Отложив гитару, почувствовал, что такой финал не годится. От него ждали чего-то еще. И тогда подхрипшим голосом он прочел на пробу несколько творений Спиридона Бундеева.

Как и предполагал, нормальные иронические стихи вызвали тихое снисходительное недоумение, тогда как лимерики или четверостишия и восьмистишия о взаимной или несчастной любви из цикла «Любовь ты моя несусветная» принимались бурно, на «ура».

«Когда, шагая по цеху, я примял тебя и вышел в раж — враз разлилась от поцелуя приятная по жилам лажь!»

Или:

«Замучила, город, твоя беговня. Снились деревня, природа — Без меня оскудели кругом зеленя и стада не давали приплода».

Девушки хохотали. И аплодировали.

Вот это было похоже на финал, и на стыке ночи и утра, довольные, подустав от веселья и смеха, не сговариваясь, дружно снялись и не спеша отправились по избушкам.

Прощались трогательно. Девушки, прежде чем уйти, по очереди благодарили, вслух завидуя Соне. Ржагин нежно притрагивался губами к их остывшим, чуть влажным от росы, щечкам. Теперь, при обряде расставания, он особенно ясно увидел, как они изнывают здесь, как, в сущности, одиноки и несчастны, как им безумно мало того, что они имеют, хотя имеют они, кажется, немало — благополучную сытую службу и нарядную жизнь в райском месте.

— Девочки очень довольны, — щебетала Соня, готовя ему постель. — Я не помню, чтобы у нас когда-нибудь было так весело, так хорошо.

— Только не приписывайте мне, Сонечка, лишних заслуг.

— И не думала. Я вам еще нужна?

— Благодарю вас, нет.

Соня просяще, жалобно взглянула на него.

— Что с вами? — не понял Ржагин.

— Извините. Очень хочется что-нибудь для вас сделать.

— Вы все сделали, Сонечка. Отдыхайте.

— Нет, — робко возразила она.

— Осталось уснуть вместо меня.

Соня потупилась:

— С вами.

— Ну вот, — с легким неудовольствием проговорил Ржагин. — Здрасте вам, приехали.

— Вы меня еще помните?

— То есть?

— Ну, какая я. Я плавала неподалеку от вас.

— Конечно, — не задумываясь, солгал Ржагин.

— Нет, вы забыли, я вижу.

Сняла с плеч лямочки и вышла из платья.

Иван поперхнулся, прокашлялся. И нервно закурил, сидя в кровати, подперев спину огромной пуховой подушкой. Курил и смотрел на нее, стоявшую вполоборота к нему, скромную, ждущую, с опущенными ресницами, и не мог не залюбоваться абсолютной, божественной завершенностью линий и форм. Существо совершенно невинное, она не знала еше ни уловок, ни силы соблазна.

— Сонечка, милая, как вы хороши.

— Правда? — вскинула она на него лучащиеся глаза.

— Вы красивы необыкновенно.

— Нет, я вижу. Я вам не нравлюсь.

— Чудо природы, вы непременно хотите что-то для меня сделать?

— Да, — наполненно кивнула она.

— Почитайте мне.

— Почитать? — в крупных вишневых глазах ее надежду теснила печаль.

— У меня скверная привычка читать перед сном.

— Да-да, я поняла. А что?

— Что хотите. У вас обворожительный голос.

— Ладно, — и радостная побежала за книгой.

Вернулась, поставила у кровати стул и, поменяв верхний свет на ночной, присела с книгой.

— Озябнете, Соня. Накиньте что-нибудь.

— Ничего, спасибо, мне хорошо.

— А что вы принесли?

— «Три товарища».

— Великолепно, — сказал Ржагин, устраиваясь ко сну.

— Ой! А вы... — запнулась она. — Быстро уснете?

— Надеюсь.

— Тогда... поцелуйте меня, как девочек. Их вы целовали, а меня нет.

— Не целовал, а чмокал.

— Все равно.

— Вот, ей-богу. Нагнитесь.

Соня придвинулась к нему, прикрыв глаза. «Очарованье», — улыбнулся Иван. Взял в ладони ее лицо и скромно, по-братски, поцеловал в закрытые глаза, в обе щеки, в губы.

— Спокойной ночи. Все. Читайте.

Смущенная, радостная, благодарная, Соня поудобнее устроилась в изножье кровати и раскрыла книгу.

Не успела и страницы перевернуть, как Ржагин безжалостно и грубо захрапел...

Поутру, еще не сбросив впросонках липкую дрему, Иван уткнулся взглядом в пустые бесцветные глаза новой горничной, подметавшей пол.

— Простите. Вы кто?

— А вам какое дело?

— Ну все-таки.

— Нюра.

— Анна, стало быть.

— Ну.

— А где Соня?

— Ее перевели.

— За что?

— За что надо.

— А кто, если не секрет?

— Кому надо.

— Вы удивительно учтивы, Аннушка.

— Чего?

Он обратил внимание, что на стуле висят уже не вчерашние казенные вещи, а его личные, похоже, выстиранные и выглаженные. Чувствуя, что что-то произошло, пока он спал, что ветер неожиданно переменился, Иван, дабы прощупать, какова ситуация, поинтересовался:

— Давайте, Аннушка, сбегаем к озеру? Искупаемся, разомнемся. И будем свеженькие. А? Рванули?

— Нельзя.

— Даже под вашим бдительным оком?

— Вас велено, как проснетесь, к завтраку отвести.

— Стало быть, на откорм.

Нюра, помолчав, с обидой произнесла:

— Вы так мудрено разговариваете, что ни шиша не понять.

— Больше не буду, — сказал Иван, перекатывая смешок в углу рта. — Отвернитесь, пожалуйста.

— Чего?

— Отвернитесь.

— На кой?

— Мне надо встать, одеться.

— А, — сообразила Нюра. — Вставайте, я не помеха.

— Неловко. Я голенький.

— Ловко, ловко. Что я, мужиков никогда не видала?

Иван понял, что вновь под арестом.

Быстро умылся, оделся. И Нюра с угрюмым видом отвела его в тот же кабинет-столовую.

Профилакторий как вымер — ни фигурки, ни платочка не промелькнуло, пока шли.

Акулина встретила суховато, хотя и вполне корректно. Ее нынешняя спокойная вежливость лишь подчеркивала возникшее с ее стороны охлаждение, она откровенно и строго соблюдала дистанцию. И официантка Зина сегодня казалась не в пример сдержанней, какой-то закрытой, замкнутой. Однако, когда он допивал ко фе, а Лина ненадолго отвлеклась по хозяйству, Зина, склонившись к нему, прошептала:

— Забастовочка, Ванечка. Девичий бунт. Хотят, чтоб ты остался. Побыл еще. И вообще. Скучно без парней. А шеф ни в какую. Соньку чуть совсем не уволил, одной Нюрке-дурехе у него вера. И тебя, милый Ванечка, до срока вытурят.

— Не убили бы.

— Не, убить не убьют, а выпихнут точно.

Ржагин незаметно, быстро пожал ей руку и глазами поблагодарил. Зина тихо и грустно добавила:

— Девчата слезы льют.

— Поцелуй их всех за меня.

Она улыбнулась, отходя:

— Ладно.

После завтрака Лина передала его Нюре. И они отправились обратно — к избе, в которой Иван провел ночь.

— Чего-то вы все глядите?

— О чем вы?

— По сторонам, говорю, много глядите.

— Высматриваю, Нюра. Нет ли где лазейки.

— Нельзя.

— Интересно. Куда ж прикажете глаза девать?

— Супротив себя. Как по дорожке идете, так и смотрите.

— Утомительно.

— Ну, и много глядеть у нас тоже не положено.

— Разрешите, я буду ваши стати разглядывать?

— Чего?

— Ну, торс. Ланиты, перси, чресла.

— На кой?

— Для смаку.

Нюра подумала и возмутилась:

— В морду получите.

Введя в избу, закрыла его в комнате на ключ, а сама осталась в сенях, погромыхивая ведрами и ворча: «Какие-то стати напридумал. Сроду не слыхивала... Персики... Я б тебе показала персики. Маханула б тряпкой половой...»

Ржагин развалился в одежде на застеленной кровати. Закурил. И крикнул через дверь:

— Надолго вы меня?

— Сиди знай.

Не читалось, не спалось.

Томился бездельем, неизвестностью, прислушиваясь к возне горничной.

Неожиданно дверь распахнулась, и Нюра вкатила столик на колесах. Иван удивился:

— Решили уморить?

— Кушайте.

— Я только что завтракал.

— То первый, а то второй. Положено.

— Спасибо, Нюрочка, я сыт.

— Задарма же. Чего вы кочевряжитесь?

Она поднесла ему стакан сока. Иван лениво хлебнул.

Голова его тотчас наполнилась вязким сырым туманом, удушливая волна покатила... выше... выше...

Очнулся Ржагин в дороге — от сильной тряски.

Куда-то везли в автомобиле. Судя по звуку мотора, в «козле». Руки связаны, на глазах повязка.

— Эй, — испуганно позвал. — Куда вы меня?

— На свалку, — хихикнул кто-то впереди (мужской голос).

— Помалкивай, — отозвался второй, и Ржагин не понял, с приятелем он так вежливо или с ним.

— Оклемался, — сказал первый. — Самый раз.

— И все-таки, братцы. Куда вы меня везете?

— Тихо! Куда надо!

— Мне обещали свободу!

— Заткнись, тебе говорят! Будешь болтать, долбану вот этим как следует.

— Понятно. С этой минуты я тих и кроток.

Ржагин смолк, и действительно всю дорогу, пока тряслись на ухабах, не сделал больше ни единой попытки заговорить или что-нибудь выяснить.

Охранники переговаривались между собой скупо и редко.

Наконец остановились. Поблизости отчетливо — паровозные пыхи, невнятная суета в отдалении, сдержанные голоса.

Его повели, двое. Уткнули в ступеньки. Ощупкой, с трудом, с их помощью Иван поднялся. Ясно: заталкивают в вагон. Провели по узкому коридору, усадили на сиденье и развязали руки. Цок подковок. И — тишина.

Какое-то время он сидел, как посадили, потирая затекшие руки. Особого страха не испытывал. Поезд лязгнул, дернулся. Поехали, и он зло сдернул повязку с глаз.

Осмотрелся.

Однобокое купе проводников. Один. В кармане рубашки сиротливо торчит билет, рядом у ног рюкзак.

Развернул билет, прочел. Место девятое.

И, подхватив рюкзак, смело отправился по вагону.

В коридоре перекинулся с пассажиром в пижаме.

— В Сибирь, уважаемый?

— Нет. Я раньше сойду.

— Из столицы?

— Вы тоже?

«Стало быть, направление верное. Что ж, уже по-божески. Достали билет и проезд оплатили. Но до какой станции, пока непонятно».

Отыскав свое место, попросил соседа глянуть на билет.

— Понимаете, с рук взял. Кто его знает, вдруг на мошенника нарвался.

— До Свердловска вам?

Иван помялся:

— Ну, да.

— Все правильно.

— Неужто не обманули? И номер поезда, и место? Все в ажуре?

— Не волнуйтесь, у меня такой же, — успокаивая Ржагина, сказал сосед. — Поезд наш, Москва — Новосибирск, вагон одиннадцатый, ну и место, все точно.

— Извините, с детства недоверчивый. Бзик у меня, страшный недостаток, а избавиться никак не могу... Если не трудно, присмотрите за рюкзаком, я перекурю.

Отыскал расписание, висевшее в рамке под стеклом, пробежал названия станций. «Вот те на. Нету!» Отвлек сгорбленную проводницу, подметавшую проход.

— Мамаш, что за станция?

— Где?

— Только что отъехали. Как называется?

— Никак. Случайная остановка.

— А следующая по расписанию Балезино?

— Да. А вам зачем? Вы разве сходите?

— О, нет. Я до Свердловска.

— Идите к себе, гражданин, не мешайте проходу.

Ржагин вернулся в купе и прилип к окну. «Во устроились, а? У них даже своя случайная остановка!»

Вскоре прибыли на станцию Балезино. Иван, как ни высматривал, ничего не увидел — справа товарняк, а слева пассажирский, который в сторону Москвы. Тронулись. Стоящие обок составы остались позади, и сразу, на пустом полотне, Ржагин увидел Вадика. Солдат водил глазами, пересматривал плывущие окна, похоже, заранее зная, что они еще встретятся. И они — встретились. Вадик заулыбался и стволом винтовки шутливо показал, мол, хочешь, вылезай, прокрутим по новой.

По спине у Ржагина порхнула знобкая дрожь. И тут же он осознал, что отпущен, что в безопасности, и, торопливо уперев кукиш в стекло, дробненько хохотнул:

— Вот вам. Все. Ваши не пляшут!

ЗОЛОТОЙ ЧЕЛОВЕК

1

Начальник, командовавший детским домом, — такой же доходяга, как и его подопечные, — выслушав маму Магду, Василия, устало ощупал меня, оглядел и отошел.

— Больно хил.

— Он жилистый, — вступился Василий. — Просто по конституции классический астеник. Любую работу по дому делал.

— Понимаю, знатный работник. Что ж тогда к нам?

Васька и тут нашелся:

— А разве вам работящие парни не нужны?

— Сколько ему?

— Вроде пять, — вздохнула мама Магда. — А там кто его знает.

— Пятилетние у нас на голову выше. И крепче.

Мне этот треп надоел. С голодухи (измучился за дорогу да и тут еще натоптался по коридорам) не выдержал и вспылил:

— Бюрократы! Совсем вы здесь, да? Вам же русским языком говорят: не могут они. Понимаете? Не могут! Вы обязаны проявить гуманность. Слышите? Обязаны! Вам общество поручило ответственное государственное дело. Мало ли откуда берется безотцовщина. Мы, дети, не виноваты, а ваш долг воспитывать всякого, кто в этом нуждается. А вы тут, понимаешь, развели канитель. Распорядитесь, куда мне идти и где моя койка!

— Только без демагогии, малыш, без демагогии, — сказал усталый начальник. — Нам ее и без тебя хватает.

Мама Магда прижала меня к животу — испугалась, что наговорю лишнего.

Начальник повертел в руках «Документ об усыновлении».

— И это все бумаги?

— И ее-то с боем выцарапала.

Тогда начальник еше походил, зачем-то посмотрел на портрет (со стены за нами присматривал) и вроде решился.

— Ладно. Как демагог и начетчик, беру ответственность на себя, — сурово окинул меня с ног до головы. — Ведите в среднюю, к Серафиме Никитичне.

— Благодетель вы наш... — начала было мама Магда.

— Не надо. Идите, устраивайтесь. Надеюсь, он у нас приживется.

2

В длинной палате на сорок коек Василий придирчиво осмотрел мою тумбочку, потрогал пружины, матрац и сказал:

— Условия барские. Позавидуешь.

— Ладно заливать-то, — сказал я.

Мои переговорили с Серафимой Никитичной (ее ребята во дворе облепили) и засобирались в обратный путь.

Я потопал с ними за ворота — проводить.

— Слушай, — сказал, пожимая Василию руку. — Береги ее. А то я вырасту, и тогда вам всем там... несдобровать.

И тут мама Магда, охнув, смяла меня, стиснула и зацеловала.

Я очумел.

Почти как тогда, в младенчестве, когда мне было пряно и душно у нее на груди, когда я млел от ее запаха, терял сознание и проваливался куда-то далеко-далеко, черт знает куда, в какую-то иную галактику, цветную и бесподобную, где мало что напоминало нашу неправдоподобную жизнь.

Ё-мое. Снова-здорово?

Мне казалось, что те зловредные клетки время давно иссушило и выжгло, что я, пусть немного, но все же окреп, и с этой стороны достаточно защищен. А оказалось...

(Да, самое время сознаться.

Здесь жуткий наворот, какой-то страшный фрейдистский комплекс, от которого мне, несмотря на все уловки и ухищрения, несмотря на помощь могучей психоаналитической техники, до конца избавиться, по-видимому, не суждено.

Жуть голубая. За что? Я-то чем виноват?

Еще тогда, когда я целиком пребывал в стихии бессознательного, и уже хотя бы поэтому не мог задумываться о последствиях, маме Магде почему-то дьявольски нравилось целовать меня в округлый, дирижаблеобразный от постоянного недоедания, несчастный мой, голый животик — и особенно в нежную выемку, в самое его лакомое место, в шрамик, в послед родовой связи. А я не знал, куда деться, визжал и хохотал до слез, потому что невозможно щекотно. Пустяк, кажется. Шалость, невинная женская слабость. Но поскольку пуповину все-таки рвали не ей, а лекальщице, и от того, что мне было душно и стыдно, и я страдал, и чувствовал несвободу, впоследствии, начиная прямо с завершения латентного периода, у меня развился сильнейший комплекс неполноценности.

Долго, очень долго, я попросту удирал от девчонок. Я бегал от них столь стремительно, как, наверное, не побежал бы от хулигана, если бы гнался за мной с ножом.

Стоило какой-нибудь Дюймовочке приблизиться ко мне метра на два, или даже издали состроить глазки, как мне тотчас делалось невыносимо душно, щекотно, потно и страшно, я снова ощущал знакомую угрозу, и, сгорая со стыда, спасался бегством.)

— Мамулечка. Спасибо вам. Прощайте.

Она всплакнула. Все прятала доброе виноватое лицо, — да разве скроешь, когда на душе такая печаль.

— Не боись, Ванюха, — Василий подобрал вещи с пыльной дороги. — Мы тебя навещать будем.

Мама Магда тяжко водрузилась на телегу. И все избегала смотреть на меня. И все равно — смотрела.

Я поднялся на носочки, потрепал лошадку за пенную горячую губу, и они поехали.

Я смотрел, как они пылят, удаляясь, и леденел от тоски, одиночества и страха.

Не убей меня, мир,

Не убей.

Ну, пожалуйста,

Не убей…

3

Первый день с непривычки тянулся долго — весь в опасениях, неуклюжих пристройках, тягостной настороженности.

Серафима Никитична, молоденькая и неглупая, водила меня, как теленка, за руку, и почти не отпускала от себя. Представила остальным сорока.

Поскольку завтрак я пропустил, она отомкнула ключом висячий замок на своем воспитательском шкафчике и одарила меня куском хлеба с солью.

Я безмятежно зажевал. Однако вскоре почувствовал себя как-то неуютно — вроде что-то давит, жмет, хотя ничто на меня не жало и не давило. Вскинул вопросительно глаза на Серафиму Никитичну. А она:

— Ешь, Ванечка, ешь. Они уже позавтракали.

Э, нет, сказал я себе. Не торопись, подумай. Момент ответственный. Формально ты, конечно, зачислен, но настоящего места в коллективе у тебя еще нет. Его придется завоевывать.

Разломил кусок и большую часть протянул девочке — она стояла ко мне ближе других.

— На, подкрепись.

Она не поверила, но взяла. Быстро оглянулась и вгрызлась зубками. Ее дернули сзади за волосы и повалили. Что смогли вырвать, вырвали. Подбирали с пола рваные мякиши и глотали, не жуя. Под шумок и у меня из рук сцапали. Серафима Никитична пыталась их утихомирить, разнять, но у нее ничего не получилось. Эпизод не занял и минуты. Уничтожив все до последней крошки, встряхнулись и успокоились, снова встали как ни в чем не бывало.

С моей стороны было бы легкомысленно не сделать нужных выводов.

Серафима Никитична построила нас парами и повела на прогулку.

Я наблюдал и оценивал.

Девчачья часть группы интересовала меня сейчас постольку поскольку. Главное внимание уделил мужской половине — я рассудил, что к ней мне предстоит примкнуть и что именно она верховодит, задает тон, потому что и многочисленнее и сильнее. Разумеется, понять, что здесь живут по законам, которых я пока не знаю, труда не составило. Сложнее эти законы усвоить и научиться использовать к собственной пользе.

Терпение и выжидание, сказал я себе, вот твои добродетели на первых порах. Смотреть и наматывать на ус. И если уж выскакивать, то никак не раньше, чем просмотришь ситуацию хотя бы на два хода вперед, чтобы после того, как утихнет заваруха, непременно оказаться в стане победителей.

Пока дети бесились на лужайке, Серафима Никитична мешала мне спокойно анализировать — мягенько интересовалась моим прошлым. Я отвечал невпопад, то есть врал недобросовестно, ненадежно.

Когда нас привели в столовую на обед, я понаблюдал и понял, что большинство обид, ссор, драк, длительных непримиримых конфликтов у ребят из-за того, что они постоянно хотят есть. Хотя кормят все-таки сносно, чувство голода не покидает их ни на минуту, и похабная привилегия сильных — съесть не только свое, но и чужое — практически никак и ничем не пресекается. А надыбать лишнее тому, кто сам слаб, — доблесть, едва ли не подвиг. Я понял, что тут за министра — желудок, донельзя растянутый, распухший на лихолетье, сосущий, ненасытно требовательный — он управляет, он, а их незрелые души в плену и не виноваты.

Быстренько прикинул и решил, что мне тут вполне по силам выбиться в люди.

Волю в кулак, подсоберись, сказал я себе, сделай так, чтобы довольствоваться тем, что дают. Радуйся, что кормят. Бесплатно же. Заставь себя не смотреть в тарелку соседа. Не забрасывай в себя пищу бездумно и наперегонки, а смакуй, извлекай духовную энергию и думай о возвышенном и о том недалеком времени, когда потребности наши будут полностью удовлетворены. Я был уверен, я знал, что способность к внутренней работе (она досталась мне, наверно, от Фроси) штука бесценная, если пользоваться ею с умом. И меня и на сей раз не подведет. И решил, будь я не я, если не избавлю себя от низменных побуждений, порождаемых брюхом. Мощные сорняки, ну, те, что забивают культурные злаки — жестокосердие, сила-правда, угнетение и унижение слабых, воровство, всякого рода примитивные и низкие обманы, подножки, дуракам понятные хитрости, бездарное вранье, угрюмую тупость, несправедливость и злую память, — я на свои грядки не допущу. Прополю, вычищу. Чтоб мне лопнуть. И взамен дам вырасти свободному волеизъявлению, незамутненному рассудку, стремлению к истине и к добру, что, по моим расчетам, в итоге, должно духовно меня раскрепостить, а стало быть, и привести к внешне неприметному, но абсолютному лидерству. (У лидера больше степеней свободы, так я тогда думал, а значит, и путь свой он должен пройти естественнее, быстрее и легче.) Какая выгода за такую малость — не сжирать, не забрасывать в прорву утробы, а именно по-человечески есть, наслаждаться каждой крошечкой, каждой ложкой пресных жиденьких щей, каждым ломтиком беспартийной котлеты. (Между прочим, то же самое советуют древние практики, над которыми все еще хихикают надутые цивилизованные ученые мужи, хотя сами страдают от язвы желудка.)

Потом был «мертвый час». Или тихий. Час кипучей, автономной, особенной жизни, до краев заполненный сделками, спорами, устными рассказами, беседами, поучениями, наставлениями и еще всякой важной детской мелочью.

Серафима Никитична торопила, раздевала, усмиряла. И неудержимо зевала — прикрывала длинными тонкими пальцами топырящиеся нецелованные губы. Она садилась на кровать — с прихода в углу, чуть в отдалении от наших спаренных, по двадцать в ряд — и отстегивала застежки на черных туфельках. Потом одним легким неприметным движением вбрасывала согнутые в коленях ноги в чулках на одеяло и укладывалась на бочок, чтобы нас видеть. Ее неизменная серая долгополая юбка вытягивалась по верхнему бедру вгладь, и тело ее минуту-другую сохраняло строгую упругость линий, ту волнообразную округлую мягкость, что свойственна только женскому телу. Затем все это медленно опадало, ломко рушилось. Она засыпала, а будить ее приходил по договоренности дядя Петя — увечный наш сторож и дворник, влюбленный в нее, как в дочь, — когда время «мертвого часа» кончалось. Днем она спала с нами, в одежде, ночью в тесной каморке на трех воспитательниц, и никто из нас, даже самых отчаянных и дотошных, не мог похвастаться, что когда-нибудь видел ее полуодетой или как она раздевается.

Естественно, спать считалось предосудительным. Более того, наказуемым. Как только Серафима Никитична отходила к Морфею, начиналась пальба. Я долго не мог в толк взять, кто с кем воюет и за что. Враждовали группы девочек между собой, мальчиков между собой, группы девочек с группами мальчиков, смешанные со смешанными, тут сам черт голову сломит. Встречались и гордые одиночки, которые вроде как над схваткой. Меня немедленно завербовали ближние, снабдили оружием и указали примерное направление, где находится противник. Стреляли мы плотно скатанными бумажными галками — пулями при помощи тонких резинок (дергали из трусов). Привязал резинку к большому и указательному, и вся недолга. Патроны многократного использования. Вражьи пули подбирали специальные сборщики, в основном из неметких или проштрафившихся чем-нибудь. Бить старались наверняка, экономно, редко, но чтоб уж закатать зеваке как следует. Особенно этим отличались девчонки, во всем остальном такие транжиры. Мне запиндярили в правую лобную долю, а я даже не понял, кто стрелял и откуда. Нырнул под одеяло — больно-то как, зараза; разозлился и из-под подушки взялся палить наобум, куда попало. Но тут меня свои осадили.

— Утихни, ты, новенький, — сказал тот, что лежал слева. — Разогнался. Патроны, балда, беречь надо.

— Справедливо, между прочим, — подтвердил тот, что лежал справа. — Эмоции на войне — последнее дело.

Тем, как ненавязчиво он это сказал, сразу к себе расположил.

— Дошло, — сказал я и спросил: — Как тебя зовут?

— А хрен его знает, — ответил он, не прекращая военных действий. — Записали Александром, ребята зовут Саней. Фамилия Фонарев. От фонаря, значит.

— А я Иван. Был бесфамильный, сейчас Ситцев, но это, как я понимаю, еще не окончательно.

— Ты вообще кто?

— А?

— Ну, что умеешь делать лучше всего?

Я думал недолго:

— Своевольничать.

— Это не профессия. Я, например, поэт, пишу стихи. Кто-то вышивальщик или рисует что хочешь или может на спор стакан соли съесть. Не профессия, но зато уникально, неповторимо. Надька, например, ну та, что тебе в лобешник засвистела, умеет горшок к попе присосать и ходить как ни в чем не бывало. У нее кличка Фокус. А ты кто?

— Тогда я буду... пересмешником. Или вождем.

— Вождь у нас уже есть, — мрачно сказал Фонарев. — Давай пересмешником. Или лучше критиком.

— Кем-кем?

О появлении дяди Пети заранее оповестили дозорные, и по всеобщему согласию наступило перемирие. Подобрали патроны, посчитали потери и, как только очнулась Серафима Никитична, поползли за своими горшками и расселись; спорили жарко, потому что по-разному оценивали итоги только что прошедшего сражения. Под хлопки Серафимы Никитичны встали, сделали вид, что умылись, и отправились в столовую пить кипяток с сухарями из черняшки (как оказалось, мне повезло, это был праздник — такое случалось редко, только когда почему-нибудь оставалось несколько буханок хлеба).

Теперь я держался рядом с Фонаревым. Но оттого, что очень не хотел казаться навязчивым, конечно же, был ему в тягость. Он мужественно сносил мою прилипчивость. Видимо, понимал, что жутко понравился новичку, что новичок растерян и одинок и ищет, за кого бы уцепиться, к кому бы, как говорят сейчас на перекрестках, прикипеть душой.

Я впервые встретился в жизни с человеком, на которого смотрел снизу вверх. Живого поэта мне еще не доводилось видеть. Ни вблизи, ни издали. Поэзия, говорят, в траве, нагнись и обрящешь. В доме мамы Магды я этой травы бессчетно измял и иссосал, и уже тогда трепетал и благоговел перед чудом рифмованных слов. Разумеется, никакими пытками из меня бы не вырвать признания, что я и сам грешен, пробовал и даже сочинил молитву. Правда, в уме, без записи. Фонарев, по-моему, до сих пор об этом не знает.

Я искал приятельства, дружбы, но по неопытности и по глупости невольно примешивал к этому святому чувству немного восторженности и чинопочитания. Я искал дружбы так безумно и неосторожно, так был распахнут и незащищен, что бери меня голенького, топчи, веревки из меня вей — так что и посейчас я ужасно благодарен Фонареву, что он меня не подмял, не взял к себе в дружки на правах ведомого, зависимого (что было бы для меня крахом).

За полдником я угодничал. Бездарно прислуживал, ухаживал за ним. Он вежливо остужал мою низкую прыть и попутно красноречиво давал понять, какого он мнения о шестерочной службе. Ослепленный, с тупостью косолобого примитива, я продолжал участливо расспрашивать его о прожитой жизни, преувеличенно, сладенько внимал и подобострастно ловил каждое сказанное им скупое слово. Слава богу, он оставался благородно неприступен. Удерживал меня на почтительном расстоянии. И только когда мне удалось вставить какое-то неглупое замечание, нечаянно продемонстрировать мою начитанность и некоторую осведомленность в вопросах литературной кухни, все тотчас переменилось. Фонарев расцвел, загорелся и дружески хлопнул меня по плечу. И столько в этом жесте было простоты, открытости, усмиренной гордости и чистоты, взгляд его так прямо говорил мне, что вот, теперь другое дело, на равных я согласен, дружбу я признаю только на равных и никакую другую, — что я устыдился и, кажется, единственный раз в жизни покраснел. Дьявол меня раздери, как же я мог? Слепец, болван, пентюх, олух царя небесного, как я мог не увидеть, не докумекать сразу, что поэт с рабами не водится?

И быстренько перестроился.

После праздничного полдника, когда нас вывели во двор, я закрепил успех. Правда, увлекся и едва не переусердствовал (разбил в пух и прах неприкосновенных кумиров Фонарева). Однако остановился, поправился и смягчил оценку — вовремя заметил, как он зажмурился, закачался от боли и побледнел.

Словом, я сбросил лакейский кафтан и стал самим собой (почти), и оказалось, это самое лучшее из того, что я мог придумать. Фонарев ни о чем другом не говорил столь охотно, как о поэзии, о литературе, и если касался чего-нибудь земного, обыденного, то непременно в поэтическом преломлении, в тоне возвышенном, одухотворенном. И поскольку я подбрасывал в костер все новые и новые поленья, оторвать нас друг от друга теперь стало невозможно. Ребят отпустили, они играли, потом мы все вместе разучивали «Темную ночь», потом Серафима Никитична, усадив нас полумесяцем, учила началам арифметики, понимать значения цифр и определять время по стрелкам часов, потом снова игры, ужин, чтение вслух районной газеты, вечерний туалет и подготовка ко сну — и во всем мы с Фонаревым участвовали лишь малой долей, механически, рефлекторно. Мы были повязаны своим, держались рядышком и не разлучались ни на минуту.

К ночи остатки стены из отчужденности, настороженности, робости и всякого рода комплексов и страхов рухнули, и прах ее развеяло ветром. Единение сделалось обоюдным, полным. Он начал читать свои стихи.

Нельзя передать, как я обрадовался, когда обнаружил, что искра божия в нем есть. Передо мной был поэт покуда угловатый, неопытный, спотыкающийся, идущий ощупкой, но уже и непримиримо особенный, резкий и дерзкий. Он не желал ни в чем и ни на кого походить. Видимо, родом он был из края частушек, озорного народного веселья, оттуда, где, чтобы выразить себя и свой кусочек времени, достаточно четырех строк. Плодовитый, он читал без остановки битый час. Просигналили отбой, погасили свет, утихомирились ночные проказники, девочки и мальчики — совы, а он все читал. Я упивался его бесхитростной поэзией — столько в ней было скоморошьего веселья, простодушия, доброты, невинных дурачеств и очаровательной глупости. Когда он выдохся и замолк, я, дабы закрепить реноме равного собеседника, попросил:

— Там у тебя про фавор. Напомни-ка.

Он прочел:

ФАВОР

Что-то строим, где-то пашем,

Где-то сеем, что-то жнем.

Но везде с народом нашим

К коммунизму мы идем.

Я выдержал для приличия паузу и обратил его внимание на сбой ритма, на чрезмерную тематическую удаленность строк и выразил сомнение в принципиальной сводимости опорных мотивов и допустимости использования в стихах (адресованы ведь нашей сопливой неграмотной аудитории) таких малопонятных слов, как «фавор».

— Тебя просто не поймут, — сказал я.

Он заспорил яростным шепотом. Отстаивал свою точку зрения. Напомнил о праве поэта на свободу в использовании любых угодных и удобных ему средств и слов.

— Угодных кому? Поэзии? Или самому поэту?

Какое-то время он еще отбивался, затем как-то внезапно сгас, и приходилось лишь гадать, обижен он или признал мою правоту. Чтобы снять напряжение, я сказал примирительно:

— Торопиться нам некуда. Пусть отлежатся.

— Пусть, — кивнул он.

— А пока давай подумаем о псевдониме.

Он странно посмотрел на меня, и мне стало ясно: Фонарев понятия не имеет, что это такое.

— Уважающий себя писатель подписывает свои труды не настоящим, а вымышленным именем, которое называется псевдоним.

— У меня и без того вымышленное.

— Э, нет. Одно дело жизнь и совсем другое — литература. Принято, Саня. Многие так поступают.

— Многие? Я не хочу.

— Не упрямься. Интересно же. Александр Фонарев — плоско. Не звучит. А вот, прости меня, Демьян Бедный — звучит. Или Андрей Белый. Или Артем Веселый. Максим Горький.

— Ну да? И Горький?

— Вообще-то он Пешков. Фамилия невзрачная, какая-то пришибленная, маленькая. То ли дело Горький. Вселенская горечь, мировое горе. Звучит.

— Ты меня все время переубеждаешь. Я не хочу, а ты переубеждаешь.

— Значит, не закостенел. Растешь.

— Ладно, — сказал он, помолчав. — Давай я буду Офонарелов. Алексан Офонарелов.

— Нет. Тут слышится самоуничижение. Припомни выражение: ты что, офонарел, да? И имя на отшибе, отдельно от фамилии.

— Не самоуничижение, а юмор. Смех над самим собой.

— Ты хочешь, чтобы имя поэта вызывало смех?

— Да, — сказал он неуверенно. — Ну, не то чтобы смех, а улыбку.

— Хорошо. Поищем в этом направлении. Очумелов, например. Нравится?

— Чума болотная.

— Оголтелов? Или Оглоедов? Или Опупелов?

— Опупелов лучше, но тогда непонятно, почему мы Офонарелова зарубили.

— Резонно. А что, если Ошалелов?

— Давай, — устало согласился он.

— А имя? Алексан Ошалелов — не очень. Чувствуешь?

— Сойдет. Чем плохо?

— Ты спорь, что ты сразу соглашаешься? Этих имен тьма.

— Непривычно.

— Скажем, Аристарх Ошалелов.

— Не, пусть будет Шаня. Шаня Ошалелов. Надька как раз Саню не выговаривает, у нее получается Шаня.

— Что ж, — сказал я. — В принципе мне нравится. Но не будем торопиться. Утро вечера мудренее.

— Скоро и так утро. Заболтались.

— А я доволен.

— И я.

— Прикорнем?

— Ага.

Остаток ночи мы отдали сну, а утром, очнувшись, Фонарев пошептал, что стихи он будет подписывать впредь так: Спиридон Бундеев.

С чем я его и поздравил.

4

Около двух с половиной лет я прожил в нашем босоногом раю. Почти тридцать месяцев. Незабываемых, редких.

Второй мой дом. Поклон тебе. Мир и любовь.

Мы расширялись.

Осенью к зданию школы пристроили по бокам два барака, так что сверху оно теперь выглядело как крест.

Верховное, директивное наше начальство, слава богу, находилось в отдалении, в райцентре, а непосредственно воспитатели, за редким исключением, все были подвижники, чудики, бессребреники, и Серафима Никитична, вне всяких сомнений, лучшая из них.

Шефствовал над нами колхоз «Знамя труда» (в самом деле возрождался из пепла).

Добрые бабы отрывали от своих, подкармливали нас домашней выпечки хлебом, когда нас отрезал снегопад и мы грызли жмых. Старшие регулярно, а иногда и мы, мелюзга, работали на своих и на колхозных полях, сажали, пропалывали, убирали урожай, воровали горох, помидоры, огурцы, чистили сады у трудолюбивых и зажиточных.

Сколотили бригаду и разъезжали с концертами по близлежащим селам.

Дрались и сводили счеты втемную.

Старших учили, нас подучивали, и мы прекрасно сознавали, что главный наш университет — стихийная внутренняя жизнь группы. Одни предпочитали футбол, другие — любовь, третьи — карты.

В жаркие дни нас на подводах вывозили на реку. По праздникам жгли костры и пели протяжные печальные песни.

Сами построили новый колодец.

Побеги из дома случались редко, и бежали в основном девчонки из старшей группы.

Избили воспитателя Самсона Мефодиевича, и весь следующий месяц текла поганая жизнь.

Стала приезжать передвижка, и мы свистели и топали, когда «секретарь райкома» объегоривал фрица или «парень из нашего города» перескакивал на танке через провал моста, а потом мы с Бундеевым в уединении обсуждали увиденное, обсасывали, смакуя, каждый кусочек.

Всего нас, счастливчиков, насчитывалось сотни полторы, но за два с половиной года мне ни с кем не удалось сойтись так коротко, как с Саней. Приятельствовал я со многими, и в старших, и в младших группах, еще больше народу приятельствовало со мной, но друг на всю жизнь остался один-единственный. И связывает нас не только общее прошлое, не только поэзия (по-моему, с годами он пишет все лучше и лучше, а я не устаю восхищаться им), не только духовная близость тому порукой. Он еще и человек золотой. У него хватает ума, здоровья и душевных сил принимать меня вместе со всей той дрянью, что была во мне, есть, и с годами, если и убывает, то незначительно.

Под нашей низкой крышей формировались незаурядные индивидуальности. Одна Надька Заварухина что стоит; ее фокусы (область материально-телесного низа) удивляли, восхищали и вызывали смеховую разрядку — а это важно, это просто необходимо тоскующей голодной ораве. Или свихнувшийся на наших глазах Боря Телкин. Он заболел идеей огня, очищающего и мстительного пожара. Его много раз ловили за одним и тем же занятием — он обкладывал наворованной соломой избы, амбары, наши ветхие подсобки с намерением спалить все на фиг, потому что все это якобы необратимо осквернено, загажено, заражено зловонным дыханием, он считал, что лишь свежее, наново возведенное на прожаренном огнем пепелище, способно в будущем устоять, что лишь предварительно прокаленное не пожрет вредоносная въедливая бацилла; его били, наказывали, с ним разговаривали по душам — бесполезно, он замыкался, умолкал, после наказания делался тих и послушен и, когда чувствовал, что надзор ослаб, упрямо повторял свои безумные попытки. Или Витька Тутатчиков, по натуре лидер, вождь, будущий начальник крупной стройки. Матерщинник, ловкач, знаток воровской жизни, жаргона, он обучал нас не только картам и вкусным фразам, но и важным мелким премудростям, и они весьма кстати пришлись в той, иной жизни, кипевшей за нашим забором; он, как никто, умел драться, постоять за себя и несправедливо обиженного, легко жонглировал тремя подушками и издалека точно попадал ножом в цель. Или Славка Дурень (закурил в трехлетнем возрасте), несравненный исполнитель жалобных песен. Он обладал удивительной чистоты и силы уникальным ангельским голосом; вот кто не позволял нам заболеть короткой памятью — всякий раз, как только в наш ослизлый потолок начинал биться его неземной голос, все затихали, замирали там, где настигала песня, и слушали, и вспоминали дом, если он был, что-нибудь печальное, светлое, вдруг задумывались о веселой нашей доле, кто мы, откуда. Или Любка Сатана, огненно-рыжая, мускулистая, сильная, ни в чем не желавшая отставать от парней, азартно, мастерски игравшая в тряпочный футбол и русский хоккей (с консервной банкой), она настолько отвыкла от девчачьих повадок, что потом даже в туалет ходила в мужской компании и писала стоя через ширинку.

Ну да бог с этим.

Понимайте, как хотите, а мне важно было напомнить (себе?), что для тех, кто барахтался в этой купели, сколько бы ни минуло лет и что бы ни случилось, та водица останется чистой. Ее не замутить, не выплескать, не разобрать на мелкие нужды — она неприкосновенна.

В нас.

Каким бы балбесом или хитроумным болтуном ни вырос, ту ясную даль охраняет святая память. И надежнее солдата я не знаю.

СТЫЧКА

Семьсот километров до Братска поезд Красноярск — Лена полз без малого сутки, так что Иван успел и отлежаться, и прийти в себя, и соскучиться по новым впечатлениям. Двадцать часов пресной дороги утомили его — одноколейка, разъезды, частые изнуряющие стоянки в ожидании встречного, не считая законных, помеченных в строчках расписания.

Однако в конце пути он был вознагражден.

На подступах к Братску неожиданно начался железнодорожный серпантин. Поезд пропарывал невысокие горы, ныряя в сырые туннели, змеился или складывался кольцом, почти кусая себя за хвост, и медленно разгибался, взбираясь, падая, сворачиваясь в другую сторону. На скорости двадцать-тридцать километров в час приятно смотрелись округлые сопки, покрытые зеленой шерстью. По всему составу открылись окна, торчали головы, и временами, когда резко в сторону относило тепловозную гарь, можно было почувствовать, какой здесь чистый кедровый настой. Сибирское солнце пригревало лица, легкий ветерок, причудливо извивающаяся среди сопок дорога — для жителя средней полосы, и не подозревающего, что где-то есть такое, это был, несомненно, подарок.

В вагоне сделалось торжественно-тихо, когда поезд вполз на хребет плотины знаменитой Братской ГЭС. Смолкли даже неугомонные малютки-вертуны, впившись в окна вместе с папами и мамами. Слева шипящая, бурлящая пропасть, справа полная чаша некогда строптивой Ангары. Белизна бетона, белые кудри пены, могучие конструкции и страшный, возбуждающий грохот падающей воды, хотя пущена только первая очередь. Река, насильственно стесненная, перегороженная многотонным бетоном, принужденная рваться в щель, раскручивая барабаны, казалась излишне взволнованной, но достоинства своего не потеряла. Упругость ее нескончаема. И ревом, и чистым дыханием брызг и капельностью нависшего тумана, мощью, несгибаемостью своей, силой, она как бы оповещала, что ни утеснения, ни работы она не боится, потому что непобедима.

Ржагин, как и задумал, в Братске сошел, хотя, переговорив с соседями по вагону, понял, что город покамест разбросан, пронумерован, Братск-один, Братск-два, и так до восьми, и неизвестно, какой лучше, шестой или третий. Словом, город только начинается, а начало у нас, как водится, чумазое, бесшабашное. Сошел он еще и потому, что железная дорога ему прискучила, и до Иркутска, как выяснилось, можно плыть по Ангаре; дольше, конечно, около трех суток, однако Ивана и это устраивало — к цели все-таки приближало, и никакой спешки или нетерпения он по-прежнему не испытывал.

Вновь по плотине, обок железнодорожного полотна, прокатился в обратном направлении теперь в автобусе. Приникнув к окошку, залюбовался тем, как остроумно и мастерски ловили омуля здешние орденоносцы-крановщики.

По расслабленным походкам, по ленивой вольности Иван определил, что у рабочих, должно быть, обеденный перерыв, краны развернулись жирафьими шеями к высокой воде, к мощным крюкам привязаны лески, и с высоты десятиэтажного дома крановщик удит. Рыба клюет, он ее подсекает, выдергивает серебрящуюся из воды и переправляет, словно очередную порцию бетона, на площадку, где подсобники вспарывают рыбке брюшко, очищают и любовно опускают в висящий над паяльной лампой котелок с кипящей водой... Местные утверждают, что уха, приготовленная таким современным индустриальным способом, по вкусовым качествам, по навару и калорийности, безусловно, лучшая в мире.

Ангара, вздыбившись у плотины на 56‑метровую высоту, по краям, и справа и слева, растеклась, расползлась едва ли предсказуемо, и поскольку стройка еще не закончена и подъем воды планируется до ста десяти, речной вокзал, естественно, строить пока не имело смысла. Старенький дебаркадер установили на относительно глубоком месте в углу искусственной бухты, и, когда Ржагин сюда добрался, к дебаркадеру только что пришвартовался теплоход «Советская Бессарабия», пустой, отдохнувший, переночевавший где-то неподалеку в Братском море. На берегу оживились дожидавшиеся посадки пассажиры, самые неусидчивые потянулись к трапу, хотя до отплытия оставалось еще минут сорок и каждому из желающих уехать администрация теплохода могла предложить на выбор место в любом классе.

Иван прилег на примятой траве. И услышал за спиной смешок:

— Сукин ты сын, Хохотало.

— Надюха!

— Сиди, не дрыгайся.

— Дела!

— Навязался на мою голову. Что ты все суешься, куда тебя не просят?

— Такой непутевый.

— Проваливай отсюда. Пижон червивый.

— То есть?

— Ты меня смущаешь. Я на этой посудине прокатиться собралась. Давай проваливай.

— Ну, Надь. Я где-нибудь под брезентом. Не помешаю.

— Что ты в самом деле? Противный. Другой дороги не знаешь?

— Разве я виноват, что все дороги ведут к тебе?

— Такая рыба срывается.

— Извини. Я нечаянно.

— Ага, ищи дуру.

— Честное пионерское.

— Скажи, не томи, куда дальше-то?

— Объедешь?

— Конечно. Надоел хуже горькой редьки.

— А если это рок, Надюха? Судьба? Может, есть смысл прогнать Драндулета?

— Ой, не смеши. Я же тебя знаю, Хохотало. У тебя язык как помело и слова из тебя — как пух из дырявой подушки.

— И все-таки. Подумай на досуге.

— Нечего тут думать. Я же тебе сказала, ты мне, в общем, нравишься. Но не подходишь. Пока.

— До встречи.

— Ой. Боже упаси.

И исчезла.

А Иван твердо сказал себе: вот закончит этот пробег и непременно разыщет... Тут явно какой-то знак... Не может быть, чтобы просто... Не узенькая тропка, могли бы и разминуться...

Маленькую Надьку Фокус он уважал за оригинальность.

Большая ему все больше и больше нравилась...

«Советская Бессарабия», сипло возвестив об отправлении, плавно отделилась от дебаркадера, уверенно развернулась на пятачке, очищенном от плавающих бревен, и осторожно, предельно осторожно, медленнее самого медленного пешехода стала пробираться по узкому фарватеру. Вся команда была начеку, передние и верхние зорко высматривали, чист ли путь, нет ли коварного топляка, способного пропороть днище, и если замечали что-нибудь подозрительное, давали отмашку, капитан подрабатывал назад, и матросы, повара, бутфетчицы и кастелянши, орудуя баграми с нижней палубы, сражались с юрким бревном, как с норовистым хищником. Вдоль фарватера, и дальше сколько окинет взгляд торчали над поверхностью рукотворного моря овершья затопленных деревьев. Одни, что покрупнее, еще в силе, возвышаясь по пояс в воде, другие — уже захлебываясь, ловя пожухлыми макушками последние капли воздуха. На километры вокруг умирающий на глазах лес. Умирающий стоя. Возле какого-нибудь непокорного кедра (с шишечками!) тесно и кучно, словно оглушенные взрывом всплывшие туши, плещутся обработанные, распиленные под вагонный размер лесины, сплавленные сюда явно по недосмотру, на беду и муку. Вода черная, смоляная.

Стоя впереди, справа по борту, не в силах оторвать взгляда от столь масштабного кладбища, страшно, до ненависти жалея реку и лес, Ржагин припомнил еще и прибрежные деревни, погребенные здесь же, и от бессилья и беспомощности сгас, раздавленный совершенно. Вот как. Плывем поверху, по морю, на комфортабельном теплоходе, музыка, приятный ветерок, солнышко греет, а там, под нами, в необъятной братской сырой могиле срубы, сараи, колодцы, скотные дворы, целые улицы с церквами и клубами. А уж о рыбе какая печаль. На плотине еще ловят в обеденный перерыв, а здесь недобитые деревья — они ведь и с удавкой на шее не тотчас испускают дух; вода обложила и жмет, а они слезятся отравой, и все живое в море, если не спасется бегством, конечно же, погибнет, всплыв под омертвелые кроны... Эх... Умные речи ведем, об опасности сигналим, а за забором тем временем нашу юную ненаглядную дочь насилуют...

Лишь в плотных сумерках, когда на теплоходе зажгли освещение и габаритные огни, и кедры с елями, тянувшие костлявые руки, отступили в речную промозглую темь, Иван оторвался от перил, размял затекшие ноги и, шатаясь, побрел по палубе в поисках буфета и места для ночлега.

Хотя до Иркутска по расписанию ходу около трех суток, билета он не взял, вспомнив, что давал зарок зайцем добраться до Байкала; к тому же с братской пристани на теплоход запускали свободно, и толкаться в небольшой, но все равно неприятной очереди к окошку под капитанской рубкой ему не захотелось. Теперь он слегка об этом жалел, потому что размяк и устал, потому что вечер опускался сырой и прохладный, и он бы сейчас с удовольствием уснул даже в восьмиместной каюте под разноголосый храп. Ему, кстати, ничто не мешало исправить ошибку и, пусть с опозданием, купить спальное место, но, злясь на себя, он все-таки решил выдержать характер. Послонялся по лестницам, палубам, скромным салонам, приглядываясь к публике. Под закрытие успел выпить в буфете чаю с вафлями, покурил на корме, стряхивая пепел на освещенные буруны, клубящиеся из-под винта.

Наконец присмотрел местечко на крыше над механическим отделением, вскарабкался, рюкзачок под голову, и залег.

Звезды в небе — хорошо. Правда потряхивает, но зато тепло, и если до утра никто за ногу не сдернет, лучше не придумаешь.

Выделялась на теплоходе группа студентов-филологов из Московского университета, возвращавшаяся с практики через Иркутск. Человек около двадцати, парней и девушек в группе примерно поровну, может быть, девушек чуть больше. Они привлекали внимание этакой столичной раскованностью, были шумны и нахальны, фальшиво, как в захудалой самодеятельности, наигрывая представителей центра, где только и есть знания и подлинная культура — вот, мол, какие мы, полюбуйтесь, говорили они походками, жестами, преувеличенно громкой речью, посмотри-ка на нас, глухая провинция, набирайся, если можешь, ума-разума. Иван поначалу их резко не принял, невзлюбил. Днем их девушки щеголяли в смелых купальниках, смущая местных не столько голью, сколько худобой, а вечерами принаряжались в яркие платья, красились и делали немыслимые прически и, рассевшись на корме вокруг гитар, дерзко курили сигареты одну за другой. Не отставали от них и парни — в шейных платочках и плавках, они целый божий день, загорая, резались в карты и непристойно, напоказ, хохотали, потчуя друг друга бородатыми анекдотами. На коротких остановках, когда проплыли наконец опасное и страшное море и Ангара сузилась до естественных берегов, лишь один из них отваживался купаться вместе с Иваном. После ужина они выходили в отутюженных брюках и расстегнутых до ремня рубашках, сменив платочки на какой-нибудь камушек или дешевенький медальон.

И все-таки Ржагина тянуло к ним. Особенно по вечерам. Двое парней прилично играли на гитарах, за время поездки филологи, видимо, сжились и спелись. Пели негромко, достаточно стройно, и хотя песни в основном были Ивану знакомы, исполняли они их по-своему и так, что, как бы он ни сопротивлялся, ему нравилось. За вечер они выпивали несколько бутылок сухого вина — неторопливо, по глоточку, с отставом, и, когда небо чернело и высыпали крупные звезды, в полумраке у них начинались танцы. Гитаристы менялись, один специализировался по темповым, второй по сентиментально-медленным, и филологи соответственно то бесились, раскачивая палубу, то, разбившись по парочкам, топтались, любезничая и обнимаясь.

Ржагин стоял в сторонке, курил, наблюдая, а потом (во второй вечер) не выдержал и примкнул. Попрыгал, угостил улыбнувшуюся ему девушку сигаретой, и, стоило ему ответить на ее обыденные вопросы в своей неправдоподобной манере, как она в паузе помчалась посудачить с подружками, какой он весь из себя забавный. Теперь девушки (вообще падкие на все поблескивающее) засматривали на него иначе, сами приглашали на танец, знакомились и интересовались, вытягивая все новые и новые завиральные подробности. Решив наконен, что достаточно внедрен, Ржагин выбрал самую, пожалуй, эффектную из них, Катю, и постарался, чтобы остаток вечера ей не было скучно. Она прилипла к Ивану и только отмахивалась, когда ее окликали или завистливо упрекали, в шутку называя предательницей, и все требовала от Ивана новых рассказов. Неглупа, мила и чересчур доверчива, определил Ржагин, и, должно быть, невинна, потому что, проводив ее до каюты и как бы невзначай признавшись, что спит на трясущейся крыше под открытым небом, в ответ услышал глуповато-восторженное:

— Ой, Парамон, это, наверно, чудесно. Как я тебе завидую.

А наутро выяснилось, что Ржагин, уведя вечером Катю, сделал нечто непоправимо ужасное, ибо эта чистая и недалекая девушка была музой интеллектуального лидера группы Игоря Дунайского, поэта, несколько раз напечатавшегося и кому-то известного. Словом, скандал. Поэт Дунайский расценил происшедшее как измену (с ее стороны) и как кражу (со стороны Ржагина), причем кражу дерзкую, гадкую и подлую; у него украли нечто святое и неприкосновенное, нечто из личной собственности. Разобидевшись на весь белый свет, он заперся в каюте и, говорили, впал в прострацию. Без вины виноватая Катенька от завтрака до обеда просидела под дверью его каюты, умоляя простить, если она в чем-нибудь виновата, но Дунайский был непреклонен и не отпирал до самого ужина, хотя Катеньки под дверью после обеда уже не было — измучившись, она ушла к себе.

Между прочим, по тому, какими опущенными слонялись по палубам остальные, Ржагин определил, что авторитет Дунайского в группе достаточно высок.

К ребятам на корму поэт вышел вечером. Сраженный приступом ревности, был бледен и тих. Голосом страдальца не говорил, а вещал, его уязвленная душа выплескивала незаслуженную обиду и боль. Ржагин, и не думая скрываться, стоял поодаль и бесстрастно наблюдал. Ребята сидели стихшие, примолкшие, не смея притронуться к взыскующим скучающим гитарам, выжидая, что теперь предпримет вождь. Катя, спрятавшись среди девушек, время от времени бросала на поэта полуукоризненные, полувиноватые взгляды.

«Ну и цирк», — усмехался ядовито Ржагин.

Дунайский, почувствовав, что взял верх и окончательная победа не за горами, заметно окрепшим голом объявил: никаких танцев. Ни песен, ни анекдотов, сегодня будут стихи. Девушка, сидевшая с краю, подпрыгнула на скамейке и реденько захлопала. Парни сделали вид, что им интересно, и приготовились слушать, разлив по стаканам вино, разложив сигареты и спички.

Дунайский нараспев стал читать.

Отвернувшись и глядя на воду, Иван слушал. Еще вчера Дунайский не вызывал у него никаких эмоций, он его по ненадобности просто не замечал, но сегодня пути их нечаянным образом пересеклись, и Иван завелся. Ему уже все не нравилось в выскочке — и бабье жеманство, и гипертрофированное самомнение, и гнилое величие, и куча дряни там, где должна бы помещаться душа, и как сидит, и штаны его поганые, и голос перепуганного дистрофика, все не нравилось, решительно все. Но задираться без повода он бы не стал. Он бы промолчал, если бы стихи оказались стоящими. Но нет — манерно-томные, местами явно под известные женские, а в целом без направления, без своей идеи, лихо-, эффектно-пустозвонные, шельмующие. И способностей-то с гулькин клюв, всего лишь хилый зародыш, не жилец, задушат сильные злаки или своей волей зачахнет, как пить дать, а гонору-то, гонору, как у какого-нибудь очередного примака, трагически путающего невроз с поэтическим даром.

Дождавшись паузы, Ржагин круто развернулся и нарочито грубовато встрял:

— Завязывал бы ты, парень, а? Мутоту развел. Лучше сбацаем давай, все повеселее.

Тихо-тихо сделалось. У Дунайского крупно затряслись руки, и сердобольные девушки, защищая домашнего поэта, на Ивана зашикали. А Катенька, пытаясь вернуть безоблачное прошлое, сиропным голоском попросила:

— Читай, Игорек. Про стыд. Пожалуйста, прочти про стыд.

Дунайский в волнении закурил. Иван внимательно следил за ним, и как только почувствовал, что поэт собрался и сейчас продолжит, опередил:

— Муру всякую слушать. Мужики, гитарку бы, а?

— Молчать! — Дунайский швырнул под ноги сигарету. — Если вам, мужлану, не дано слышать поэтическое слово, так не мешайте тем, у кого это свойство есть. И ступайте отсюда. Уходите, мы вас не держим.

— Мозгляк надутый, — сказал Ржагин, не повышая голоса. — Кропаешь импотентную поэзию, а тебе кажется, что работаешь для элиты? Мужлан тебя не поймет, да? Ох, вы придурки мои поэтические. Да пару строк твоих послушать, и не ошибешься — дребезня на постном масле. Между прочим, могу доказать.

Легкий ропот среди ребят, недоумение, стадная готовность к отпору, однако у двух-трех Ржагин заметил в глазах и иное — сдержанное удовлетворение, интерес. Дунайский поднялся и медленно двинулся к Ивану.

— Девочки, — сказал весело Ржагин. — Придержите кумира за фалды, пока он меня не рассердил. Я ведь прямолинейный, я — вмажу. Зачем вам паника, шум, человек за бортом? Ни к чему.

Дунайского взяли сзади за руки, утянули и усадили на место.

— Ладно, — сказал Иван. — Пусть тебя позорят разбором те, кому это по штату положено. Стихи, говоришь? Что ж, давай сражнемся. Состязание в импровизации. Идет?

Дунайский, налитый гневом, не слышал, а ребята заинтересовались.

— Как это? Классическая импровизация? На глазах у всех?

— Классическую, думаю, не потянем. Четверостишие или лимерик. На заданную тему.

— Ух ты. Даже лимерик? — ехидно спросила Катенька.

— Даже, — отрубил Ржагин, не глядя на нее. — Публика кидает тему, а мы с поэтом выдаем. По очереди.

— А судьи кто?

— Вы. Народ.

Девушки оживились, заерзали. Зашептали: соглашайся, Игорек, куда ему, покажи, чтоб нос не задирал. Дунайский раздраженно отмахивался, а потом вдруг приосанился и построжел.

— Хорошо, — выдавил он. — Я согласен.

Ржагин, потирая ладони одну об другую, довольно зашагал перед сидящими взад-вперед.

— Чудненько. Обговорим приз. Если выигрывает он, ему почет, цветы и объятья, а я исчезаю. Схожу немедленно, ночью, на ближайшей же остановке. Во всяком случае, до Иркутска уже не буду мозолить вам глаза. Хотите наказание покруче — ради бога, я готов. Но если профессионал обмишурится, пусть... на брюхе в каюту ползет. А здесь — песни и танцы. Да, и самое главное. Чтоб впредь не смел читать при мне «свою томную дохлую лирику». Цветов, славы — ничего этого мне не надо, я буду удовлетворен и малым.

— Условие принимаю, — заметно спокойнее проговорил Дунайский. — И хочу уточнить. Какое четверостишие? С парной рифмой или перекрестной? Сколько времени на обдумывание? И по каким параметрам оценивать?

— Рифма любая. Свобода. Конечно, не верлибр, а то чепуха получится. Три минуты на обдумывание — поблажка для профи, потому что нам, любителям, хватит и одной. А насчет оценки беспокоиться не стоит — оценят. Не мужланы сидят — филологи.

— Кто первый начнет?

Иван пожал плечами:

— Ваш, наверно.

— Почему же?

— Признанный. Идол.

— Так нечестно.

— Девушки, мы со сменой мест. Вторую тему начну я, третью он, и так далее. Справедливо?

— И сколько всего?

— Судьи решат. По коням?

Девушки сгрудились, о чем-то заспорили, парни, повскакав с мест, сунули головы в кружок. Ржагин спокойно прогуливался, заложив руки за спину. Дунайский, оставленный в одиночестве на краю лавки, мял руки и раскачивался. Почему он решил соревноваться, думал Ржагин. Буза, шутка — и все же? Со мной, со случайным прохожим? Так уж позарез ему надо меня ссадить? Или падает популярность, а тут представился случай подтянуть пошатнувшийся престиж, как петли на дырявых чулках? Я б ведь с ним ни за что не стал, если б действительно был силен в искусстве импровизации. Соревноваться с таким, даже в шутку, — не уважать ни себя, ни поэзию. А так, чтобы сбить с копыт вонючего кретина и заодно с приятностью скоротать вечерок, — можно и похулиганить. Спиридон Бундеев не встал бы в позу, не обиделся, напротив, он бы меня сейчас поддержал. Сказал бы, озоруй на здоровье, Хохотало, только, пожалуйста, никакой отсебятины, цитируй, пожалуйста, точно, а то я тебя знаю, ты и присобачишь, не дорого возьмешь. Неизвестно, правда, способны ли они оценить действительно свежее, новое? Способны ли вообще понимать авангардную зафикушечную поэзию?.. Ну, Шаня, это мы сейчас увидим.

— Первая тема, — объявили в штабе: — Любовь, река, теплоход.

Ржагин поднял руку, показывая, что готов. Дунайский, низко склонившись к коленям и взяв голову в руки, думал. Его легонько подстегивали, считая минуты:

«Две, три», — он не укладывался. «Сейчас, сейчас», — и наконец сдался:

— Три строки.

— Читай, читай! — призывали нетерпеливые девушки.

Он вскинул гордую голову и прочел:

— Черную гладь реки бьет любовный озноб. Бедные поплавки...

Ему сдержанно поаплодировали.

Взгляды обратились на Ивана, и он отчеканил:

— Жутководье. В гиблом месте из воды — то кедр, то ель. Но любовь не сядет вместе с кораблем моим на мель!

Кто-то хихикнул, кто-то застыл в удивлении, кто-то заулыбался. Свернувшись в кружок, присяжные весело засовещались.

— Прошу учесть, — громко подсказал Ржагин, — у него нет конца!

Бутончик из голов раскрылся, и они объявили:

— Ням-ням. По ровня́м.

— Засудили, — пробурчал Иван, нисколько не расстроившись. — Ну, воля ваша, а Сибирь наша. Еще не вечер, господа присяжные заседатели.

— Вторая тема: любовь и быт, их взаимовлияние и взаимопроникновение.

— Ох, и далась вам эта любовь.

Иван пошагал на всякий случай секунд тридцать и, обернувшись к судьям, прочел:

— Чем больше в весеннем воздухе пенья, тем второстепенней квартиры значенье!

Один из филологов разразился откровенно непотребным смехом. Девушки заулыбались, роняя в ладони сдавленные смешки.

— Я профессионал, — улыбаясь, напомнил Дунайский. — Сочинять галиматью не мое дело.

Ему постучали — время, и кто-то, осмелев, справедливо предложил представить на суд настоящее, а не, как он выразился, галиматью, что ему мешает?

С Дунайским явно происходила какая-то перемена. Он лениво прочел:

— Безликою гордыней обуян, не узнаю тебя, любимая. Отныне...

— Все?

— Да.

Совещались теперь громче, не смущаясь тем, что импровизаторы лично присутствуют при таинстве рождения вердикта. Сочли, что у Игорька тема не раскрыта, хотя плотность слова выше, тогда как у Парамона при вполне удовлетворительном разрешении темы собственно поэзии все-таки маловато. Да и строк — тоже.

— А своеобразие? Юмор? А философский накал? — не выдержал Ржагин. — А скорость? А время? А законченность, черт возьми?

— Товарищ подсудимый, с судьями не спорят.

Тем не менее присудили полбалла в пользу Ивана.

Разумеется, они раскусили, что к чему, и, предлагая новую тему, заранее улыбались, поглядывая на Ржагина, предвкушая очередную заумь.

— Тема такая: работа, которая приносит удовлетворение, радость.

Дунайскому неуютно, тесно было в рамках регламента. Он вновь не уложился.

И прочел:

— Я не смакую победы. Мне пораженье претит. Печали, обиды и беды — работа... Там, дальше, в смысле абсолютного замещения, — пояснил. — Все остальное несущественно, уходит прочь, когда есть настоящая работа.

— Мы поняли, — сухо заметила Катенька.

Ржагин:

— Иду по жизни, розовея, и может быть, куда-то не туда. Мои мозоли — это мавзолеи физического доброго труда!

Аплодисменты, два балла перевеса, признание слушателей, популярность — он победил. Однако Дунайский отчего-то соревноваться не прекращал.

Тема: несчастная любовь и разбитая жизнь.

Иван попросил у подобревшего жюри разрешения прочесть не одно, а два.

— Уж больно зла тема, — объяснил. — Воображения не остановить.

Ему позволили.

— Первое:

Потяжный клич, как паралич. Как стон, как рев, как гром. Милая, зазнобушка, мой бич, — вспыхни очистительным костром!

— Браво!

— Замечательно!

— И близко к жизни.

— Тут драма, товарищи!

Ржагин поднял руку.

— Эх, чего уж скрывать-то. Была не была. Все пухово теперь. Приоткроюсь немного. Жизнь со мной очень жадной на ласку была. Но и я нагрубил ей достаточно много.

— Тоже хорошо.

— Блеск!

— Включен музыкальный мотив, вы заметили!

— Существенное добавление.

— Я ухожу! — сказал Дунайский.

Резко поднялся и зашагал прочь.

— А как же условие?.. Товарищ музотёр?.. Эх, удрал, подлец.

Но больше, чем победа над Дунайским, его сейчас обрадовало то, что никто не сорвался с места — догонять, утешать, сочувствовать, лебезить. Легкое замешательство, и, когда стих ворчливый стук каблуков по ступенькам, одна из неприметных, невзрачных девушек фыркнула и произнесла бойко и вслух:

— Подумаешь, цаца. Сам ничего не понял, а мы при чем?

Ее тотчас поддержали. Ржагина окружили и стали расспрашивать, как, что, откуда. «Медленный» гитарист заметил:

— А в нелепости, между прочим, есть смысл. Это для меня новость.

Ржагин ликовал. Прочел еще несколько, самых озорных, ударных. Только и слышалось:

— Блеск!

— Ах, что за прелесть!

Имя Спиридона Бундеева, конечно же, ничего им не говорило, тем не менее Ржагин постарался его застолбить — память у них молодая, цепкая, авось не позабудут.

И тут вдруг Катенька охнула. Ой показывала рукой шепотом говорила:

— Он. Он. Ой, посмотрите.

Все обернулись.

— На палубе, у дальних перил, стоял Дунайский. Он был сдержан и строг, и ждал, когда его заметят. При сумеречном свете казалось, что по лицу его блуждает улыбка.

От неожиданности ребята примолкли. Молчал Ржагин, не понимая, что происходит.

Дунайский, неторопливо заложив руки в карманы брюк, сделал несколько шагов вперед и взволнованно стал читать:

Деревья складками коры

мне говорят об ураганах,

и я их сообщений странных

не в силах слышать средь нежданных

невзгод, в скитаньях постоянных,

один, без друга и сестры.

Сквозь рощу рвется непогода,

сквозь изгороди и дома,

и вновь без возраста природа,

и дни и вещи обихода,

и даль пространств — как стих псалма.

Как мелки с жизнью наши споры,

Как крупно то, что против нас.

Когда б мы поддались напору

стихии, ищущей простора,

мы выросли бы во сто раз.

Все, что мы побеждаем, — малость,

нас унижает наш успех...

Необычайность, небывалость

зовет борцов совсем не тех.

Так ангел Ветхого Завета

нашел соперника под стать,

как арфу, он сжимал атлета,

которого любая жила

струною ангелу служила,

чтоб схваткой гимн на нем сыграть.

Кого тот ангел победил,

тот первым, не гордясь собою,

выходит из такого боя

в сознанье и расцвете сил.

Не станет он искать побед.

Он ждет, чтоб высшее начало

его все чаще побеждало,

чтобы расти ему в ответ.

Это был Рильке (в переводе Пастернака).

Долго молчали.

Все перевернулось, опрокинулось.

Иван развел руками:

— Что тут скажешь.

Он что-то неважно себя чувствовал.

— Хорошо, я согласен, — добавил, уходя. — Как мелки с жизнью наши споры... Пусть будет боевая ничья.

КУПЛЯ

1

Убей бог, не понимаю, почему он выбрал именно меня. Если исключить еще двух-трех ненормальных, с любым другим ему досталось бы хлопот неизмеримо меньше.

Нет, он, конечно, предварительно советовался. Конечно. Наводил справки, расспрашивал, и Серафима Никитична не из тех врушек, которые ради педагогической или какой-нибудь иной корысти солгут, недоговорят или утаят правду.

И потом, технически дело не из самых простых. Формально как будто круглый сирота, а на самом деле живых и здравствующих родителей прорва. Мама Магда ведь не отказывалась от меня окончательно, она сдала меня временно, как в ломбард, то есть и сама надеялась, и меня обнадежила — еще не конец света, и если, например, перестанет рожать, а старшенькие обзаведутся семьями, то она расшибется в лепешку, а снова возьмет меня к себе. И тыловик, надо полагать, живехонек, шляется неизвестно где. И непутевая женщина, после отсидки, не исключено, могла заскучать, спохватиться и предъявить на меня права. Законы у нас гуманные. (О постановлении 1944 года — если мать бросает, то все, как отрезано — я тогда и слыхом не слыхивал.)

Профессору, когда он пришел на меня посмотреть, я так тогда и сказал:

— Рисковый вы товарищ, Софрон Родионович. Мало того, что я совсем не подарок, у меня еще и родителей куча. Правда, по фамилии я знаю только маму Магду, остальных от меня скрывают. Добавлю — и правильно делают. Признаться, я и сам не шибко горю желанием узнать имена и звания поганцев. Лекальщица, по моим подсчетам, все еще в тюрьме. Или в лагере. Факт, достойный внимания. Сообщаю вам об этом сознательно, чтоб вы не кота в мешке покупали, ну и на всякий случай имели представление, что и генетически я не «ах». Второй участник — от него у меня хромосомы вранья и непостоянства — обыкновенная вошь, просто гнида, то есть примитивный рванец, и я никогда бы не посмел отяготить вашу ученую душу памятью о нем, если бы вы по несчастью не обратили на меня внимания. Пожалуй, все. Теперь вы в курсе, а я перед вами чист.

А профессор только скрутил в струйку реденькую бородку с проседью, натянуто улыбнулся и сказал:

— Благодарю за исчерпывающую информацию.

— Не за что.

Сел в автомобиль рядом с шофером и отчалил.

И мне, когда я смотрел, как опадает долгий столб пыли за его шикарной машиной, нечаянно пришло в голову, что я, сам того не особенно желая, похоже, произвел на профессора впечатление, и участь моя, если судить по стилю его отъезда, решена.

Он укатил, а тут у нас началось. Шухеру наделал его приезд дай боже.

Профессор отсутствовал всего три дня (надо было выбить, выяснить, оформить), но за этот мизерный срок у нас так все усложнилось, что меня свои чуть не линчевали. Дружеские чувства, верность, взаимопомощь и взаимовыручка, всеобщая радость, когда кому-то рядом повезло — все побоку, все пошло прахом, кувырком и под откос (исключая Бундеева), как только наши раскусили, что меня могут взять в дом, где есть автомобиль.

Я орал им:

— Болваны! Он же казенный!

— Как же, ври больше. Вон как раскатывает. Куда хочет.

Они не слышали, они отказывались меня слушать. Низкая зависть вмиг одолела все высокое, жертвенное и благородное и теперь застила им бесстыжие глаза. Большинство, правда, завидовали тихо. Эти лишь слегка везунчика ненавидели. Но были и открытые неприятели, громкие, души их захлебнулись едким и гадким.

Особенно обделенным почему-то чувствовал себя Витька Тутатчиков, Тута. Он угрожал всем без разбору, даже Серафиме Никитичне. Кричал, вопил, отказывался подчиняться, постоянно беспричинно ввязывался в драки. Если они не переиграют, грозил кулаком невидимому начальству, и Хохотало на моей машине уедет, я тут взбесюсь, перебью все на хрен, спалю и перережу!

С двумя-тремя помощниками несколько раз на дню зажимал меня в углу и шипел, чтоб я сам отказался.

— От чего, Тута? — спрашивал я. — Ты же знаешь, отказаться я всегда с удовольствием.

— Ну, от нее. От машины.

— Ты уверен, что она у меня есть?

Он тупо смаргивал, прожевывал мои ответы и снова бросался в атаку.

— Ну, гляди. Я тебе тогда ноги переломаю.

— Правильно. И профессор на калеку и смотреть не захочет.

— Ага.

— Ты же толковый парень, Тута. Прикинь. Разве я сам к нему в сынки набивался? Мы ведь с тобой бесправные. За нас пока еще решают взрослые. Что ты от меня хочешь?

— У-у, — ревел Тута и отваливал.

Еще и Бундеев (все три дня он старался быть со мной неотлучно) подлил масла в огонь. Выдал экспромт, и его моментально, как удачный анекдот, разнесли по палатам:

Из-под носа Витьки,

Витьки Туты,

Уплыла марфутка —

Нету тута.

Оттого, что вождь наш (не всеми признанный) так психовал, я стал невольно подумывать, а уж не сладкий ли в самом деле кусок обломился? Может, и мне стоит приналечь, а не бездействовать, не дожидаться у моря погоды?

Во всяком случае, в необычной моей покорности, в том, что я не взбрыкивал и не вставал на дыбки, как делал обыкновенно, а смирно ждал решения своей судьбы, немалая заслуга ополоумевшего Туты.

Как мы с Бундеевым и предполагали, профессор оказался человеком слова, достаточно пробивным и, когда ему что-то нужно, совсем не ленивым. Во второй раз прикатил уже не с благими намерениями, а с бумагами, письмами и уклончиво (вашим и нашим) составленным заключением ответственной организации, что, впрочем, всех как нельзя более устроило.

Меня, разумеется, не считали долгом ознакомить с документами, и украдкой я мало что углядел и еще менее понял. В официальной бумаге из п/я КАП‑613‑ЕЦ сообщалось (фамилия запрашиваемого не упоминалась), что особа женского пола отбыла по этапу с добавлением срока и точного ее местоположения сообщить нет никакой возможности. Если и выживет, то сидеть ей чуть не до 60-го года, когда я уже голосовать пойду. Или это я, кажется, из другой бумаги прихватил, где говорилось что-то о совершеннолетии. А заключение читали вслух, там было длинное вступление, тьма невнятицы и оговорок, и лишь одна фразочка пригодилась — вопрос усыновления означенного Ситцева следует решать по месту руководству Дома и заявителю.

По месту так по месту, и они в кабинете ударили по рукам.

— Хорошо, — для понту заворчал я. — Ну, я для вас ноль без палочки. Куда бы меня ни зашвырнули, я заранее счастлив. А мама Магда? Забыли? Забыли мою настоящую мать? Да без нее все ваши соглашения — тьфу и растереть.

— Прости, малыш, — трогательно извинился передо мной профессор. — Я в суете упустил тебе показать. Прости, дорогой. Ты прав, конечно, как же без Магды Илларионовны. Вот, прочти. И, пожалуйста, не сердись, ладно?

Он протянул мне треугольник письма:

«Сыночек Ванечка родненький Он с виду не злой человек и не бедный иди к нему может так к лучшему Он попросил чтоб я отказалась ну вот я и отказываюсь но ты поймеш рази ж я смогу от тебя навек отказаться Он нам подарки привез и деньжат немного очень нам сейчас кстати Колька жениться хотел да отдумал Иди к нему коль зовет он мне с одного взгляда не извергом показался иди авось лучше будет чем там Сыночек прошу не забывай нас Я тут еще двоим жизнь дала но тебя люблю больше всех моих кровных потому как судьба твоя не приведи господь Будь умненьким и счастливеньким живи карапкайся в обиду себя не давай

твоя мама Магда»

— Сама писала. Не Васька. — Я едва не прослезился. — Приятно.

— Теперь все в порядке?

— У меня — да. А вас я в последний раз предупреждаю — намучаетесь, хлебнете со мной по самое некуда. Еще не поздно и отступного дать.

А про себя думал: если сама мама Магда благословила, надо быть полным кретином, чтобы не согласиться... Мамулечка, родная, раз и вы за, я буду послушен. Стало быть, это судьба.

Профессор улыбался. Потом сказал:

— Ничего, мы готовы.

Меня так и подмывало спросить, кто это «мы», однако сдержался. Горячку пороть? Скоро своими глазами увижу.

Серафима Никитична обняла, потискала.

— Ступай. Собирайся, прощайся с ребятами. А мы тут с Софрон Родионычем закончим с формальностями.

Я поманил ее пальчиком, чтобы нагнулась, и пошептал на ушко:

— Пусть после меня Фонарев уедет, а? Посодействуйте, а? Все вас любят. И я не рыжий. Память у меня дырявая, но вас... никогда... Давайте я вас расцелую. Не бойтесь, по-дружески.

Мы трижды чмокнули друг друга в щечки. Она растрепала мне волосы и пообещала постараться сделать все, что от нее зависит, и по глазам ее я увидел, что это не пустые слова. И хотя она испортила мне прическу, я ей простил. В ней было что-то от мамы Магды, какой-то похожий свет, и я с некоторых пор (со времен моего первого дома) поверяю людей по этому свету — есть хоть немного или совсем нет. И если есть — жалею. Заранее люблю и прощаю...

В палате, когда я вошел, витала печаль. Тяжкая скорбь сжимала худые поникшие плечи.

Надька захныкала, и еще бы чуть-чуть, опять призналась мне в любви. Смирные и громкие завистники поняли наконец, что дело сделано и назад его не воротишь. Одобрительно похлопывали, поздравляли и пожимали на прощание руку.

Лишь Тута не подошел. Стоял поодаль, как бычок. Он многое мог, но снести триумф товарища по койке было выше его сил — он вдруг взревел и бешено хлопнул дверью, убежал.

Спиридон Бундеев шепнул:

— Не горюй. Бог троицу любит. — И когда я недоуменно посмотрел на него, улыбнулся и пояснил: — Это же третья твоя крыша, верно?

Он подарил мне стихи — на отдельном листочке и красиво переписал, что, по-моему, случилось с ним впервые.

Позабуду мать родную,

Хохоталу — вряд ли.

Как бы жизнь ни боданула,

Любовь на практике всегда приятна.

Я поблагодарил его, обнял и успел пошептать, о чем просил Серафиму Никитичну и что она обещала, и как только он внял, скромная улыбка надежды слизнула грусть с его лица.

Я вскинул кулак а-ля «но пасаран!».

— Братцы! Не поминайте лихом!

Славка затянул отходную, и я пошел вместе с толпой провожающих во двор к казенному автомобилю. Славка так прочувствованно пел, что вышибал слезу у одних сентиментальных девчонок. У меня просили адрес, я обещал, что напишу, потому что сам пока понятия не имею, где брошу свои усталые кости.

Угрюмый пожилой шофер (слишком аккуратно и чисто одет) распахнул передо мной заднюю дверцу, но я его прыть осадил, и показал, что сам лучше знаю, когда надо залезать и на какое место.

Девочки перебивали друг друга — просили что-нибудь на память, и я раздавал кому пуговицу, кому фантик. Надьке сунул любимую свою рубашку (прикинул, что Софрон Родионович не заставит ходить голым, ужо приоденет дорогого сыночка). Бундееву отдал запасные штаны, и в узелке моем осталась только «Родная речь» для второго класса и листок с подаренным стихотворением.

Вскоре вышли к нам Серафима Никитична, директор и мой названый папаша.

Я не упустил случая еще раз поцеловаться с Серафимой Никитичной.

Профессор пожал начальству руки.

Подошел к машине и предложил мне сесть первому. Я хотел было заупрямиться, мол, только после вас, но подумал, что показать характер еще успеется, и прошмыгнул на дорогое сиденье. Он за мной, и сейчас же шоферу: «Поехали, голубчик».

Я вдавил в стекло нос, сжал кулачки и оставался так, пока мы не сделали круг почета и не выехали мимо дяди Пети за ворота.

Крики, махи, пыль, бегущие за машиной несчастные дети — все это касалось Ивана Ситцева.

А я уже был Ржагин.

2

Считается, ученые — люди рассеянные. Чушь. Вранье. Утка живучая. Много бы они наизобретали, если б поминутно искали, где у них карандаш, или путали местами штаны и рубашку.

Наш Софрон Родионыч, как, наверное, каждый приличный ученый, во всем, что касается его работы, очень даже собран. И лишь вне ее, если такое случается, может на короткое время расслабиться, и тогда какому-нибудь недалекому и чудится, будто он рассеян. Вообще я заметил, недалекие большие любители уток запускать, потом в них же и верить. И других заставлять.

Папаша аккуратен, точен, размерен. Сухо-мягок. Наверное, талантлив и в своей области крупный спец, метр, это даже мы ощущали... Говорит, не повышая голоса, со всеми одинаково ровно, внешне бесстрастно, словно «чувств никаких не изведав», будь то пуп из его системы, мы, домочадцы, или незнакомый гражданин у подъезда, желающий знать, где тут ближайшее метро. Он и наказывал смешно — подзовет и давай выговаривать, ни пощечин, ни подзатыльников, ни порки, даже не лишал ничего и не ставил в угол, а только словами, все больше к разуму взывал и совести, хотя, конечно, видел, что я пусть не глупый малый, но все-таки порядком испорченный и временами совершенно бессовестный.

Попробуй раскусить человека, если то, чем он живет, для окружающих под строжайшим запретом, табу. Сам ни разу не обмолвился, а мне, еще когда мы в машине ехали и друг друга прощупывали, сухо-мягонько запретил впредь когда бы то ни было интересоваться, чем конкретно он занимается. Нет, мы знали, что наукой, что он ученый, но вот что именно изобретает — фигушки.

Как заметил Спиридон Бундеев: химик-физик-кибертик, засургученный пакетик.

Чин, шеф, руководитель. Работал много, как чокнутый. Вечерами и ночами в кабинете, с внезапными отъездами, отлучками — днем иногда, гораздо реже, за ним приезжала не постоянная ночная, а любая другая казенная машина, и он на несколько часов смывался поработать в своей фирме (о ней нам тоже не полагалось заикаться). Можно сказать, работал он всегда (хотя на службу в общепринятом смысле не ходил) — когда стоял у окна и любовался закраинами Нескучного сада, когда трепался по телефону или принимал какого-нибудь очередного, почему-то всегда испуганного подчиненного, когда дремал или спал; даже во время чопорного семейного обеда вдруг откладывал ложку, чтобы быстренько накорябать что-нибудь золотым пером в замусоленной записной книжке (а дрожал-то, дрожал над ней, как будто там у него загашник в миллион швейцарских франков).

Словом, я хочу сказать, что он из шизиков, одержимых, работа — вот его настоящая жизнь, и мы этой жизни не знали. К нам он спускался в редких перерывах, когда у него сбой или какая-нибудь незапланированная пауза, и то не весь. Мы удостаивались лицезреть лишь ту часть профессора Ржагина, что для работы его в данный момент не годилась. То есть нам Любезно предлагали мездру, объедки, бледную выжимку настоящего Софрона Родионовича, и, честно скажу, мне, например, этого за глаза хватало. По крайней мере, первые пять-шесть лет, когда я еще по инерции ненавидел всех мужчин и отцов в особенности.

Ну, и усыновил меня профессор, естественно, не для того, чтобы я мешал ему работать. Может быть, таким образом он рассчитывал убить сразу двух зайцев. Не знаю.

По прибытии меня ждал сюрприз — сестричка. Инна Софроновна, семи с половиной лет. Уже оттрубила год в школе, холеная, чистенькая, капризная, как все тепличные. Гордая, ужасно настырная и при всей внешней интеллигентности не в меру спесивая — в общем, типичный привилегированный ребенок. (Такие получаются, когда неудовлетворенных желаний неизмеримо меньше, чем удовлетворенных.)

Я все понял. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — ей обрыдло играть в дорогие, но неживые игрушки, она обревелась, прося братика, и профессор, такой мудрый в научной среде и абсолютно беспомощный, когда дело касалось дочери, не придумал ничего лучше, как сдернуть меня с насиженного места и бросить, как кость, драгоценной писклявой дочурке. Просто так родить, как нормальные люди, они не могли — от меня скрывали, но я потом все равно пронюхал, что жена профессора случайно упала с седьмого этажа (и не вчера, а года три тому назад), ну а найти свою маму Магду профессору не позволяли принципы и крайняя нехватка рабочего времени. И я почти уверен, что идею с детским домом профессору подкинула Феня, домработница, золотой человек — она меня, кстати, тоже встречала. (И почему мне так на женщин везет?) Прислонилась к косяку в дверях кухни и издали улыбалась так славно, как улыбаются только женщины с разбитым, как у мамы Магды, сердцем. Их никто не учил, но они откуда-то знают, что вся соль этой жизни — любить ближнего не меньше, чем самого себя.

Профессор представил нас с сестричкой друг другу посреди огромной прихожей (как и вся квартира, сплошь в лепнине, полуметровая полоса под потолком, кольцо по всем стенам, прям барокко какое-то, словно сначала хотели храмину католическую отгрохать, но почему-то передумали), перекинулся словечком с Феней, что-то насчет обеда, и утопал по лестнице к себе в кабинет. Феня еще раз окинула меня жалеющим взглядом и ушла на кухню. Мы остались с сестричкой один на один.

Я бросал на нее короткие быстрые взгляды. Ерунда, прорвемся, не уродина, и то хлеб, даже смазливенькая. Жить можно. С одним профессором я бы, если не умер со скуки, очень быстро бы опустился до нехороших компаний. А тут даже интересно — пощупать, схлестнуться, отточить мировоззрение. Куда ни кинь — новое, непривычное. Нет, ничего.

— Вань.

— Аюшки.

— Ты про что думаешь?

— Про ерунду.

Она акнула по-дурацки. И говорит:

— Тебе не страшно у нас?

Я чуть не раскололся. Но сдержался и говорю:

— Вы разве висельники? Головорезы?

Она хихикнула для порядка, и, вижу, подсобралась, пошла в атаку. Решила, видно, с ходу сделать из меня служку или раба.

— Давай договоримся сразу. Теперь мы брат и сестра. Но я здесь главная. Я старше тебя, ну и все такое. Ты должен меня слушаться.

— Фиг с два.

— Что?

Она хлопала глазами, а я наслаждался: лопоухая, обломаем.

— Объясни, пожалуйста. Я не расслышала.

Ох, не расслышала она.

— Сдох, сестричка.

Ротик ее раскрылся, она мучительно соображала, о чем я, и я, не знаю, почему, ее пожалел.

— Подустал с дороги. Укачало в вашем тарантасе.

И все равно до нее как до жирафа. Наконец вижу, дошло. Отвернула с запястья край кофточки, посмотрела и говорит:

— Папа сказал... Еще сорок минут до обеда.

Обалдеть — часы! У такой крохи!

— Успею выспаться. Где мои нары?

— Твои? Здесь уже есть что-то твое?

— Вот те раз. Ты же сама сказала, что я теперь твой брат.

— Конечно. Но я не понимаю, что такое нары? Это валенки? Или санки?

— Галоши.

— Галоши? — Но ты пришел без них. В машине забыл?

— Может быть. Спроси у отца, а?

— К нему нельзя, он работает. Феня! Феня! — закричала она и побежала на кухню. — Он свои нары в машине забыл!

Феня, в фартучке, руки в чем-то белом, показалась в проеме.

— Что забыл?

— Нары!

— Какие нары?

— Это я так, — говорю. — Не обращайте внимания.

Откуда мне было знать, что эта полоумная к Фене помчится?

Феня улыбнулась, все поняла и говорит:

— В машине не пропадет. Инночка, будь добра, покажи Ванечке комнаты. И пусть умоется с дороги.

А она совсем не простушка, вдруг кольнуло меня. А домработница? Что за ребус?

— Идем, — сказала Инка.

Да, я дикарь — меня подавляли объемы. Два этажа (на четверых!), лепнина, картины, зеркала, тяжелые двери, обилие комнат, светильников, кресел, вообще неслыханный по тем временам шик. Я говорил себе, что рассупонился, подумаешь, невидаль — душа, если способна откликаться и сострадать, вот истинное богатство.

Не помогало.

Новые люди, очередная семья — чепуха, привыкну, соображу, что к чему, какие там у них догматы и установки, и через день-другой начну гнуть по-своему, и черта с два им меня сбить, пусть подлаживаются сами. Но вот обстановка, вылупившиеся на меня отовсюду красивые предметы, их жутко солидное молчание и многозначительность — тут у меня никакого опыта, дыра, провал, отсюда я не защищен, и когда еще удастся эту дыру залатать, никому не ведомо. А тем временем меня вывернут наизнанку. Да даже не так — просто все увидят, что принц голый. (В семь лет я еще этого боялся.)

Разоблачение сейчас же и началось. В ванной, куда меня завела Инка, я не смог скрыть ошеломления и, конечно, немедленно выдал, какой я замухрышка и, в сущности, плебей. Белое гладкое корыто, зеркало во всю стену, сбоку блестящая раковина, высоковато, правда, мои плечи под нее уходили, один калган сверху, и никаких тебе умывальников, ведер, вода куда-то сама убегала, соски, краны, табуретка, полки с пузырьками и стаканами и уйма полотенцев на красных крючках. И стены гладкие, в шашечку, сочно-бирюзового цвета. И свет с потолка льется сиреневый. Какой там мыться, тут стоять-то неловко и боязно, а дотронуться до чего-нибудь — и вовсе оторопь берет.

Инка ехидно спрашивает:

— Нравится?

— А просто тазика нет?

— Есть.

— Полей мне, а? Из кружки.

Инка хихикнула и отвернула краны. Пощупала воду, сунула мне в руки мыло. Я удивился — теплая. Сразу теплая. Ну, буржуины.

Она кивнула на корыто.

— Здесь тебе будет головомойка.

— Допер уже. А баня? По субботам?

— Про баню забудь.

Показала, какое мое полотенце, и попросила, чтобы я это хорошенько запомнил, так как ни папа, ни тем более она и Феня терпеть не могут, когда пользуются своим. Нудило — как нотацию прочла.

— Ой, — говорит, — я перепутала. Сначала же не сюда надо.

И потащила в шикарную одиночку, где стены такие гладкие, только черно-белые, в клеточку, как шашечная доска. Я настолько привык к горшку, чистому полю и нашей детдомовской развалюхе, что никак в толк не мог взять, зачем понадобилось разукрашивать сие вовсе не увеселительное заведение. Н‑да. Просто безумие, глупое расточительство, преступное роскошество — вон где-то в Африке есть нечего, а тут чуть ли бриллиантовый акальник. У меня уже брань с языка срывалась, но она стала показывать, как обращаться с сиденьем, за что дергать и все такое, и сбила меня, злость, как вспыхнула, так и пропала. Объяснила и стоит как дура.

Тогда я говорю:

— Отвали на минутку.

— Что?

Ну, думаю, привет. Вообще уже. Как же мы жить будем, если она ни слова по-нашему не понимает.

— Скажи мне, сестрица, — говорю. — Слово «сикать» тебе известно?

Она вспыхнула, раскраснелась и вылетела вон.

Я всобачил в гнездо шпингалет, погулял немного, пощупал трубы, стены погладил, потом оседлал верхом штуку и посидел. Надо обмозговать положение. Мне страшно понравилось, что есть место, где можно побыть одному — там, в кутерьме детского дома, мне этого особенно недоставало. Я вспомнил ребят и подумал, что да, они не напрасно завидовали.

— Ты живой?

— Фу-ты.

— Что-нибудь случилось? — задергала снаружи полоумная. — Почему так долго?

— Не мешай. У меня неприятности.

— Я Феню позову.

— Я те позову! — заорал я. Открыл дверь и вышел.

— Ой, — всплеснула она ручками. — Ты меня обманывал?

— Надо больно.

— Ты... ты, — зашлась, — лгун?

— Тихо, тихо. Невинная ложь — подумай своими ныплячьими мозгами. Невинная, то есть чистая, тут и вины никакой нет. А нет вины, стало быть, валяй на здоровье. Только умеючи. Умная ложь лучше глупой правды... Это же игра, глупенькая, забава.

— Я не глупенькая... Пойдем руки мыть.

— Мыли уже. Склероз?

— Полагается. После туалета обязательно.

— Ишь ты. А если я, к примеру, просто так сидел? Может, мне поразмышлять захотелось. Тогда как?

— Ой, ну тебя, — говорит. — Ты не ври только.

— Ладно.

— Мне больше нравится, когда ты не врешь.

— А я всегда вру.

— Правда? — подумала и говорит: — Значит, и сейчас врешь, что всегда врешь?

И, надо сказать, озадачила.

— Ага, — говорю, а сам чувствую, таю — так мне здорово оттого, что она меня запутала. — А ты молоток, — похвалил. — Чем черт не шутит, может, что-нибудь у нас с тобой и получится.

— Самовлюбленный, самоуверенный нахал!

Однако зарделась. И, чтобы скрыть смущение, на обалденные свои часики глянула.

— У нас осталось мало времени. Что ты хочешь еще посмотреть?

— Люлю.

— Детскую? — догадалась она (ты гляди, растет). — Нашу комнату я думала показать в последнюю очередь, но раз ты изъявил желание.

— Изъявил.

Пока топали по коридору, я занимался самовнушением. Пытался вооружиться, сделать себя менее открытым для впечатлений, чтобы не расслюнявиться, не закачаться.

Просторная светлая комната, два широченных окна, одного видны дворовые старушки на лавочке, из Другого можно подглядывать за парочками в парке, Ковер на полу, девчачьи игрушки, аккуратно застеленные деревянные кроватки (развели по углам), и у каждой в изголовье по одинаковому столику с лампами под абажурами. Оранжевые, с бахромой.

— Нравится?

— Сойдет, — говорю. — Если бы не твое постоянное соседство, жить можно.

— Уй. — Она надулась от возмущения; я видел, ищет слово, которым могла бы побольнее меня укусить, но в рафинированном, тепличном ее лексиконе, ройся не ройся — без толку, все равно не найдешь. — Какой же ты жуткий нахал.

Я подсказал. Я выбрал самые невинные.

— Рыло. Вшиварь. Блоха на карачках. Пупок бесчувственный.

— Спасибо, — фыркнула. — Я запомню.

Осмотрели кладовую, или чулан, где меня поразили лыжи с ботинками и немецкий двухколесный велосипед, никелированный, сверкающий — правда, для бугаев-переростков; ну ничего, сиденье снимем, подушку на раму и мотанем. Как театралы в антракте, погуляли по гостиной. Разглядывали старинную резную мебель, картины. Инка погладила ящик с окошком.

— Телевизор. А там, видишь? Магнитофон.

— Хочу туда. К папаше.

— Нельзя. Я же тебе объясняла.

— А я хочу. Как родственник, имею право.

— Даже я не имею.

— Их ты, даже, — но она не поняла.

— Папа запирает кабинет на ключ.

— Подергаем. Побарабаним.

— Будут крупные неприятности.

— Ну уж и крупные.

В дверях хрумкнул замок, и на балкончике над лестницей показался Софрон Родионович. Инка не наврала, он закрыл свой ненаглядный кабинет, спрятал ключ в карман и сразу переключился, заулыбался нам сверху.

— Познакомились?

И стал спускаться.

Инка посмотрела на свои часики:

— Папка, как всегда, точен.

В кухне-столовой (запросто разместилась бы вся наша группа) стояло два стола, один большой со стульями, а второй поменьше, пониже — на него Феня ставила подносы, кастрюли и все такое, что нужно графьям, чтобы набить свое обожаемое пузо. Мне показали, где теперь будет мое место, — конечно, рядом с сестричкой. Стулья были широкие, тяжелые, с массивными подлокотниками, на наших с Инкой лежали чудные, с вышивкой, жирные подушки. Феня подхватила Инку под локотки, усадила и придвинула стул поближе к краю стола. Хотела и меня таким же макаром, но я увернулся и храбро полез сам. Когда закинул ногу на подлокотник, стул начал падать. Феня молча поддержала, помогла. Кое-как взобрался. Потоптался на подушке, дал кругаля, как пес, перед тем, как залечь. Феня и меня придвинула. А Инка хихикала. Дрянь.

Феня разлила по тарелкам суп. Я с голодухи бросился есть, а Инка ущипнула меня под столом — обожди. Софрон Родионович поднял шкалик:

— Ну, дорогие мои, с прибавлением нас. И будем живы.

Инка пихнула меня — вот теперь можно.

Ага, ритуал.

Не успел и пару ложек в себя забросить, как эта зараза-надоеда опять пихнула.

— Не чавкай.

— Не могу, — шепчу. — Я тогда отстану.

А она шепчет:

— Не бойся. Подождем.

— Инночка, — сказал профессор. — Оставь его сегодня в покое.

— А, — говорю. — Съела?

— Но на будущее, — продолжал профессор, — пожалуйста, возьми себе на заметку.

— Хорошо, папа.

Ничего себе. Оказывается, я и есть не умею? И какая-то трясогузка будет меня учить?

И нарочно зачавкал пуще прежнего.

А потом увлекся и забыл. Я и представить себе не мог, что на свете бывает такая вкусная жратва. И много — вдоволь, хоть по десять раз добавки проси.

И еще Феня мне жутко нравилась. Неужто и в ней — свет? Тот самый, что в маме Магде и немножко — в Серафиме Никитичне? Она и повар, и лакей, и уборщица пополам с нянечкой и официанткой. Все делала быстро, ловко, несуетливо. С неизменной улыбкой. Разложит или разольет, и сама скромно присядет, пожует, и опять кружит возле стола, тарелки меняет или еще что. Когда жареное мясо дали, они все вилки в левую руку взяли, а в правую нож. Вот непруха так непруха. Собезьянничать — хуже выйдет. А, думаю. И давай по-пролетарски.

— Разрешите, молодой человек, — это она, Феня. — Я вам помогу.

Сняла огромный кусище с вилки и изрезала его на тарелке.

— Спасибо.

— Не стоит. Ешь на здоровье.

Нож меня теперь не смущал, и я по-нашему, по-детдомовски, лихо смолотил все, что было на тарелке.

— Может быть, хочешь добавки?

— Что вы, — говорю. — Зачем?

Но Феня все-таки положила еще кусок и снова помогла мне, изрезала на мелкие дольки. Я и его умял.

Потом был компот из слив и яблок. И что такое бывает, я даже не догадывался. Выпил пять чашек, а дальше застеснялся. Феня приобняла меня за плечи:

— Вот здесь будет стоять кувшин. Захочешь, можешь зайти и попить.

— Сам? Без разрешения?

— Конечно.

— У нас, что ли, уже коммунизм?

Профессор поперхнулся, а Феня спрятала лицо в оборку передника.

— Спасибо, — сказал Софрон Родионович и поднялся из-за стола. — Очень вкусно. Спасибо.

И ушел на свой чердак двигать науку.

— А теперь, детки, послеобеденный сон.

Инка поблагодарила за обед. Я, подумав, тоже. Феня по очереди вынула нас и поставила на пол. Я, видно, подобрел после обильной кормежки. Не сопротивлялся.

— Но сначала Ваня будет купаться.

Я удивленно вскинулся.

— Никаких возражений. Инночка, займи его, пожалуйста, пока я все приготовлю.

— Идем.

В гостиной мы расселись по мягким креслам.

— Ну как? — в который раз в лоб спросила сестрица. — Нравится тебе у нас?

— Терпимо.

Она надула губки.

— Можно подумать, в детском доме тебе было лучше.

— Еще бы. И сравнивать нечего.

— Чем же, интересно?

— Ой, свянь.

— Какой ты грубый.

— А ты не лезь с глупостями.

Она обиделась, но не настолько, чтобы заткнуться. И говорит:

— Я хочу, чтобы тебе у нас было хорошо.

— Ишь ты. Она хочет.

— Да, я.

— От тебя ни шиша не зависит.

— Ты так считаешь?

— Ой, усохни. Дай переварить.

Вот теперь она примолкла. Мы просидели минут пять в тишине, и мне стало ее жаль. Тоненькая, хрупкая, вот-вот переломится. И моська вся такая печальная.

— Слышь, — говорю. — Ладно, я пенек неотесанный, грубиян. Но ты все-таки... это... привыкай давай. Я же безродный. Лишенец. Ты хоть знаешь, что дети, ну те, что без родительской ласки, как правило, неконтактны?.. Не могу же я за один обед измениться.

Она ни слова не сказала — выпорхнула из кресла и побежала в детскую.

Э, думаю, сейчас бы сигару добрую для полного счастья. В кои веки брюхо мое не стонало от голода, и не надо думать, где бы чего подтибрить, кувшин с мировецким компотом стоит, и никто не трогает. Чудеса.

— Ва-ня. Скорее, я жду.

В ванной шумела вода, было тепло, па́рно.

— Ух ты. Здесь и утонуть недолго.

— Надеюсь, ты не станешь меня стесняться?

— Это бассейн называется?

— Обыкновенная ванна. Сам разденешься или тебе помочь?

— Сам.

— Быстренько. Я не смотрю.

— А мне скрывать нечего.

— Умница.

— А вы тоже мыться будете?

— Я?

— Тут десятерых запихнуть можно.

— Нет, я не собиралась. А впрочем... если ты хочешь...

— Прошу. Просьба, понимаете?

— Хорошо.

— Вы не подумайте, что я плавать не умею. Еще как, и по-собачьи, и на саженках. У нее края склизкие, вон какие, чуть съехал, и хана, захлебнешься к дьяволу. Или в кранах запутаешься.

— Поняла, не волнуйся. Я тебя не оставлю.

Она защелкнула шпингалет, и мы стали раздеваться. Она поднимала с пола мои шмотки и вешала на крючки. И свои рядом. Сначала передник, потом платье, потом шелковую длинную штуку, потом фигурненькую с плеч.

— Только вы не говорите Инке, что я вас упросил?

— Не скажу.

Она потрогала, не горяча ли вода, и завернула краны.

— Полезай.

— А вы?

— Я здесь, рядом.

— Боитесь трусики замочить?

— Да что с тобой, Ваня?

— Честно говоря, страшновато. Лучше вы сперва, а я за вами.

— Вот оно что.

Ну, женщина! — она даже удивлялась как-то спокойно. В ней не было никакой преувеличенности или, точнее, чрезмерности. Ни в чем. А это свойство я особенно ценю, поскольку сам его очень долгое время был лишен начисто.

Она постелила, оперев о края ванны, деревянную решетку. Шагнула одной ногой, другой, села на решетку и протянула ко мне руки.

— Иди. Можешь вполне на меня положиться.

— Ух-ха.

Вода была горячая и плескалась.

— Присядь.

Я пересилил робость и вверил себя ей целиком. Мелкие шустрые волны чокались у подбородка. Спиной я упирался в ее полные колени. Она пригоршнями черпала воду и поливала мне голову.

— Закрой глаза.

— Уже.

— Умница. Окунись.

— Так?

— Теперь встань. Повернись. Боже мой, одни ребра.

— У вас есть отчество?

— Есть. Поставь ножку сюда.

— А у меня нет.

— Как это нет? Теперь ты Иван Софронович.

— У меня друг в детском доме остался. Поэт. Спиридон Бундеев, а по метрике Фонарев, от фонаря, значит. Он меня звал Иван Амбразурович, а я его, когда мы ссорились, Кюветович. Но мы редко ссорились.

— Зови меня просто Феня.

— Вы такая...

— Какая?

— Хорошая... Вот бы мамашку...

— Где ты коленку разбил?

— А, не знаю... Почему просто Феня?

— Так меня зовет Инна.

— Феня.

— Что, дорогой?

— А зачем у вас эти штуки растут?

— Какие штуки?

— Сиси.

— Будто сам не знаешь.

— А потом? Когда грудной вырастет и уже не грудной? Они что, временные?

— Постоянные. Повернись.

— А когда детей нет? Для красоты?

— Да.

— Я мамашке одну откусил.

— Стой спокойно, я душ включу.

— Начисто.

— Помолчи.

— Что-то компотику захотелось.

— Заканчиваю. Вынь, пожалуйста, вон ту пробку. Стой смирно, обмою.

— Уй... Щекотно.

— Совсем другое дело, правда?

— Когда чистый? Душой и телом?

— Ох, милый. Душу твою не скоро отмоешь.

Она нарядила меня в новенькие трусы и майку, накинула теплый махровый халат, снизу подшитый под мой рост, чтобы не волочился по полу.

— Ступай.

— Спасибо, Фенечка.

— Беги, беги.

— Вы лучше всех.

Она выпроводила меня и закрылась.

Я сходил в столовую, выдул полкувшина компота и в гостиной долго-предолго разглядывал себя в зеркало — не мог наглядеться, такой купидончик.

Когда добрел в детскую, Инка лежала в пижаме под одеялом и делала вид, что читает. Моя персональная люля готова была меня принять. Неужели у меня теперь свой угол?

— Как вы долго.

— Вшей много привез.

— Вшей? — ужаснулась она.

— Еще клопов и блох.

Она вдруг как завизжит.

— Тихо, тихо. Ты что? Вот дуреха. Шуток не понимаешь?

— Сам дурак!

— Есть немного, — благодушно согласился я.

— Пижаму не забудь надеть. И, пожалуйста, потише. Я спать буду.

— Слышь. Ты спишь?

— Да.

— Скажи, это Феня надоумила профессора?

— Ты о чем?

— Ну, чтобы меня... сюда.

— А ты откуда знаешь?

— Она, значит.

— Она. Я ее просила, уговаривала, а потом...

— Не надо. Ты спишь уже? Вот и спи.

Она обиделась и отвернулась к стене.

Я осмотрел пижаму и отложил — париться в ней. Скинул халат и юркнул под одеяло.

Мой дом? Третий? Бундеев сказал, бог троицу любит, а ему можно доверять.

Ой, неужели я здесь задержусь?

Стой. Торопишься, парень. Загад не бывает богат.

Пока ясно одно: подфартило.

С тем и спим. Спим. Спим…

И снились мне разговоры.

«Па, хочу братика». — «Мамы нет, ты же знаешь». — «А ты еще поженись». — «Ладно». — «Ну, па-а-а». — «Нет, доченька, исключено». — «Почему? Из-за мамы?» — «Не только». — «Ты же все можешь», — «Не все». — «Па, я ужасно хочу братика». — «Вижу, дочка». — «А Феня, па?» — «Феня домработница». — «Она красивая, добрая». — «Какая чепуха тебе в голову лезет». — «Можно, я сама ее попрошу?» — «Ни в коем случае». — «Но я хочу! Хочу!» — «Инна, я запрещаю тебе думать об этом. Слышишь?» — «У, какой-то. А я все равно попрошу».

«Феня, ты меня любишь?» — «Очень. Ты же знаешь». — «Роди мне с папой братика». — «Инночка... Что с тобой?» — «Я хочу братика. Что тебе стоит. Ты не любишь меня?» — «Глупенькая. Очень люблю». — «Тебе мой папа противен?» — «Совсем нет. Напротив». — «Вот». — «Нет, деточка, это невозможно». — «Потому что домработница?» — «И поэтому тоже». — «А еще почему?» — «Ох, милая, ты же совсем дитя еще. Все так сложно. Твой папа спас меня. И не только меня». — «Что ты такого натворила, чтобы тебя спасать?» — «Кажется, ничего». — «Тогда я не понимаю». — «Деточка, я попозже тебе расскажу. Непременно расскажу. И про мужа своего, и про себя, и про твоего папу. Время было трудное, вот немного окрепнешь душой, и я тебе все расскажу. Договорились?» — «Ой, Фенечка. Я так хочу братика», — «Знаешь, что. Пусть папа тебе его так возьмет. На стороне». — «А можно?» — «Отчего же нельзя?» — «Ой, да мне ведь все равно!»

«Папка! Возьми братика!» — «Опять ты за свое?» — «Нет! Где-нибудь. Возьми. Мне все равно». — «Ах, вот оно что. Это другое дело. Хорошо, я подумаю». — «Нет! Бери сразу!»

Меня не будили, и до утра я такого наслушался, что стыдно сказать.

УЛЫБА

Туман редел. Утреннее солнце казалось медлительным и безучастным, а бойкий низовой ветер настырно ворошил густую пухлую наволочь — налетал и кромсал, выдирая ломти облаков, и разносил, разгонял, поднимая над сизыми волнами.

«Комсомолец» встал неподалеку от берега, и, когда сбросили веревочную лестницу, Ржагин спрыгнул в лодку последним, шестым.

Здесь, над водой, по самому низу, стелилась плотная промозглая стынь. Иван вновь закутался в куртку и, потеснив раскосого аборигена, сел, и принялся смотреть, как они на веслах приближаются к молу поселка Хужир.

Плескались у берега черненькие голенькие дети. Доехали молча, лодка отправилась назад к «Комсомольцу», и пассажиры, прибывшие вместе с Иваном, как-то незаметно и быстро разошлись по берегу в разные стороны, по домам, оставив его одного.

Ржагин поскучнел — как обыкновенно на новом месте. Присев на край причаленного мотобота, побыл здесь, на молу, выкурил сигарету, глядя, как уходит «Комсомолец».

— Пожить здесь, что ли.

Редко поставленные светлые сосны росли на плавно поднимавшемся от моря песчанике, чуть дальше виднелись строения, за ними островной лес. Пустынно, только беспризорные дети. Непривычная, странная монастырская тишь.

Пройдя мол, Иван сошел к ребятам и окликнул пацана покрупнее. На ломаном русском мальчик-бурят объяснил, что да, у них рыбозавод, вон там, и показал вверх и правее.

Без цели, все еще не приняв никакого решения, Ржагин поднялся по укатанной крупными шинами дороге, отыскал без труда контору завода и, постучав, вошел.

В тесном неприбранном помещении большеголовый бурят, прервав беседу с каким-то щуплым, воинственно настроенным мужичком в рыбацком комбинезоне, спросил без акцента:

— Что вам?

— Здравствуйте, — сказал Ржагин. — Я из Москвы.

И показал письмо.

Большеголовый прочел, машинально достал карандаш из заушья и почесал в затылке.

— Что, — улыбнулся Ржагин, — не было печали?

— Ну, почему. Из Москвы, да еще корреспондент. Не так часто, знаете ли. Что вы хотите? Посмотреть завод? Вас устроить в поселке?.. Или?..

— Или.

— Понятно, — и обратился к рыбаку: — Товарищ желает в море походить. По-моему, у Азикова недокомплект?

— Не возьмет, — уверенно заявил рыбак.

— Он дома? Не в службу, а в дружбу — позови. Мы внизу подождем.

Рыбак, смерив Ржагина взглядом, подчинился с неохотою.

— Прошу, товарищ корреспондент. Пойдемте, я вас представлю бригадиру.

— Уже? Ну и темпы.

— Иначе ни черта не успеешь.

Они не спеша отправились к морю, на мол.

Дорогой поговорили о Москве, о сложностях журналистской работы, о здешних условиях. В Хужире при рыбозаводе несколько рыболовецких бригад. Собеседник Ивана — заместитель директора завода. Поселок довольно крупный, есть школа, столовая, клуб, даже небольшой аэродром в глубине острова. Среди рыбаков много приезжих, по найму, на летнюю навигацию слетаются отовсюду — с Азова, Каспия, с Черного и Белого морей. Сезонники. Мотоботов не хватает, ловят на дорах...

За беседой они и не заметили, как подошел Азиков, бригадир — курчавый крепыш низенького роста в затрапезных штанах и тельняшке с небрежно засученными рукавами. Верхняя часть груди его над вырезом грязного отвислого ворота и короткие мускулистые руки (от локтей до кончиков пальцев) были сплошь в синюшных произведениях подпольного сюрреалиста. В том, как он подошел, как теперь прочно стоял, как красноречиво молчал, буравя Ржагина ядовито-снисходительным взглядом, чувствовалось, что это не просто человек бывалый, но и крутой, резкий, человек отчаянной решимости и авантюризма.

Поздоровавшись с заместителем за руку, Азиков нарочно еще раз демонстративно осмотрел Ржагина — как коня, обойдя вокруг — брезгливо, толстыми короткими пальцами ощупал у него бицепс и внятно сказал:

— Нет. Пацан еще. Целина. Ему в погремушки играть.

— Коля, — забеспокоился замдиректора.

— Нет, — веселее, решительнее повторил бригадир. — Пусть сначала земля его покачает.

— Не спеши, Коля. Не спеши.

— Ах, так? — вспылил Азиков. — Ты уже все решил? За меня?

— Ничего я не решал.

— Зачем тогда с бабы снял?

— Познакомиться. Товарищ из Москвы, корреспондент.

— Врешь, — сказал Азиков и иначе, с новой заинтересованностью оглядел Ржагина. — Из самой Москвы? Земляк?

Иван вяло подтвердил, что да, оттуда — его уже раздражал этот нагловатый флибустьер.

— Все равно, — подумав, сказал бригадир. — Фитилявый, ноги длинные, а сам труха.

— Дело серьезное, Коля.

— А ты рыбачил? А он рыбачил когда-нибудь?

— Нет.

— Ну вот.

— Что вот, что вот? — заворчал, потупясь, заместитель директора. — Говорят тебе, надо взять, значит, надо.

— Не дави.

— А ты думай сначала.

— Ладно, поговорили. Я к бабе пошел. На минутку отпросился.

— Николай. Я тебя как человека прошу.

— Оставьте, — вмешался Ржагин. — Ефрейтора умолять. Себе дороже. К свиньям собачьим. Пусть топает к бабе. Я сам не хочу.

— Это почему же? — прищурился бригадир.

— По кочану. Отвали, моя черешня. Больно надо.

— Да?

— Да.

— Угребу, — с веселой угрозой сказал Азиков.

— Ой, да ступайте с миром. На нет и суда нет.

— Угребу, земляк, слышь?

— Не глухой. Я вас ни капельки не боюсь.

— Сопля вонючая.

Сощурив по-блатному левый глаз, Азиков запустил руку в необъятный карман брюк, вынул и щелкнул.

— Э, э, не балуй, — придержал его сзади за плечо заместитель директора. — Он же корреспондент, ты чего?

Бригадир, дернув плечом, смахнул руку.

— Изыди.

Под финкой, направленной в живот, Ржагин оторопело отступал. В глазах бригадира он не находил ни злобы, ни жажды мести, ничего кровожадного, напротив, глаза ясно говорили, что опасаться Ивану нечего. И все-таки — финка, совсем не игрушечная, страшная, отблескивающая на солнце, направленная ему прямо в живот. Он отступал, а про себя говорил, понтярит товарищ бригадир, знаем, читали про таких, на пушку берет; споткнулся, едва не упал — край, и разозлился на себя.

— Ладно, товарищ фельдфебель, — сказал, выпрямляясь. — Побаловались — и хватит. Театр я в Москве видал.

И, чтобы занять непослушные руки, достал сигареты.

Азиков, выхватив у Ржагина пачку, щелкнул по донцу, выпростав несколько головок.

— Бери. Угощаю.

— Спасибо, — сказал Ржагин. — У корысти рожа бескорыстна.

— Точно.

Спрятав финку, Азиков закурил и сам, а пачку бросил себе в карман.

— Красивая, — объяснил. — Взаймы.

— Считайте, я вам ее подарил.

— Выходим в полпятого, — сказал безо всякого перехода и, показав на мотобот, плюхающий бортом о бревенчатые стойки мола, добавил: — Моя колымага. Открыто. Левую верхнюю можешь занять.

И, отвернувшись, попыхивая дымом, зашагал прочь, громко стуча башмаками по вздрагивающему настилу.

— Порядок, — сказал довольный замдиректора. — Вы знаете, Николай один из лучших наших бригадиров. С ним не соскучишься.

— В этом я уже убедился.

— Устраивайтесь. Я вам советую жить здесь, на боте. Целесообразнее. Конечно, если хотите, можно снять койку в поселке, я помогу, но, скажу вам, в разгар навигации рыбаки редко ночуют дома, все больше в море, в бухтах, словом, где застанет ночь.

— Благодарю, я останусь здесь.

— Если что, я к вашим услугам. Не стесняйтесь, обращайтесь смело. Чем смогу, помогу.

— Ясненько.

— Ну, счастливой вам волны.

И они прочувствованно пожали друг другу руки.

Мотобот образца 1962 года — небольшая машина метров до десяти повдоль, а в поперечнике около трех-четырех, устойчивая, маневренная, но для Байкала конечно, слабосильная. Максимальная скорость по спокойной воде пятнадцать километров в час. Средний ветер выдерживает легко, но уже при шторме в четыре-пять баллов находиться в море рискованно, и рыбаки, как правило, прячутся в бухтах. В носовой части под палубой, нечто вроде кубрика, тесное помещение, по форме напоминающее усеченное на треть яйцо, размером примерно полтора на два. Здесь четыре спальных места, по паре у каждой из боковин, одно над другим. Поближе к центру возвышается над палубой рубка с рулевым колесом и морским компасом. За ней и ниже — маленькое машинное отделение, где тем не менее можно при желании устроить еще одно спальное место. Корма, основное рабочее место. Здесь отдыхают усталые сети, отсюда идет мёт, сюда же сгружается улов. За ботом болтается на привязи небольшая весельная лодка, которую здешние рыбаки называют подъездком.

— Москвич. Земляк, — представил Ржагина команде Азиков. — С нами пойдет.

Иван приготовился торжественно знакомиться с каждым отдельно, но никто из рыбаков к нему не подошел, попрыгали на борт, скользнув равнодушно взглядом, и разбрелись по палубе.

Деловито отчалили — ни приказаний, ни окриков, молча сняли с пупырей чалки, и бригадир, встав у руля, развернул мотобот носом к морю.

Иван заглянул в рубку.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Валяй.

— Я понимаю, прав у меня никаких. Но обязанности должны быть?

— В море они есть у всех.

— И какие же?

— Сидеть и не вякать.

— То есть вы хотите сказать, вникать, наблюдать? Я правильно понял?

— Больно разговорчивый. Отвали.

Помимо бригадира и Ржагина, в море вышли еще трое. Скромный плечистый парень, лет двадцати шести, Павел Хмаров, которого все звали Пашкой, и двое в возрасте, лет пятидесяти с небольшим; одного из них, кряжистого, основательного, с седой бородой в оклад обветренного морщинистого лица, Валентина Евдокимовича Бузовкина, рыбаки звали просто, но уважительно: Евдокимыч, а второго, кругленького, с животиком и подрагивающими холеными щечками, суетливого, с глазами хитреца-проныры, беззастенчивого угодника, Азиков, сознательно шпыняя и унижая, называл всякими нехорошими именами, реже, когда не особенно сердит, Гаврилой, а для остальных он был Гаврила Нилыч (Сенюшкин). Поймав на лету несколько отрывочных фраз, Иван сообразил, что есть еще в бригаде Ефим Иванович, которого за глаза называли по фамилии — Перелюба, но сегодня он почему-то не вышел, то ли занемог, то ли куда-то отозвали.

Стоя на палубе против открытой двери в рубку, Иван слышал, как бригадир с Евдокимычем вполголоса обсуждали, где нынче лучше метать. Евдокимыч предлагал — подальше, на краю Малого моря, обогнув Ольхон справа. Азиков возражал — спорил тихо, глухо, азартно; Иван искоса глянул на бригадира и не узнал — должно быть, страсть охотника стерла с лица его блатную накипь, он показался Ржагину моложе, привлекательнее, умнее... Вчера, в районе Онгурена, видел косяк, тянул в сторону Бугульдейки, если не спугнули, к ночи сюда придет, верь, Евдокимыч, мы их всех обманем, они упёхали, вон и Пятак (соперничающая бригада) к Узуру подался, нет, давай наперехват бросим, там нам делать нечего.

По мере того, как удалялись от берега, море меняло окраску, из голубого делалось густо-черного цвета. Скальный берег, отступая, влажно темнел, и сосны, цеплявшиеся по обрывам, отбрасывали тугие ломкие тени на окаменевшие языческие фигуры.

Ржагина мало-помалу укачивало. При почти полном безветрии бот чуть тыкался носом в округлую мягкую волну, но так часто и коротко, что долго смотреть вниз Иван не мог, только на берег и вдаль, иначе голова кружилась, слабел, начинало подташнивать.

Час-полтора, пока просто шли, у руля отрабатывал Пашка, а потом Азиков его сменил.

Привязали подъездок к крайнему поплавку, и на самом тихом сети стали вырабатывать. Пашка с Евдокимычем, стоя на корме, распутывали, выправляли. Подъездок утягивал сети в море. Наполовину высунувшись из рубки, Азиков следил, как ложатся поплавки, и если какая-нибудь заминка, перехлест или кусок пошел комом, приостанавливал бот или возвращал, дав задний. Ржагин, про себя так понимая, что он еще пригодится, смотрел и запоминал, а Гаврила Нилыч откровенно скучал, уткнувшись бездельным взглядом в свой прохудившийся сапог.

Сети аккуратно уложили в волнах месяцем на ущербе, и Азиков неожиданно скомандовал возвращаться в Хужир. Сначала, по выходе, предполагали заночевать в море, но сети поставили всего в полутора часах ходу от дома, и вот решили, раз такое дело, лучше к женам под бочок.

— Эй, земеля. Ты чего бледанул? Замутило?

— Есть немного.

— Волны-то нет.

— Пройдет, — виновато сказал Ржагин. — Справимся, товарищ капитан.

— Ой, гляди. Такой ты нам на дух не нужен.

Пашка занял место У руля. Вслед за бригадиром Евдокимыч (без охоты) и Гаврила Нилыч (аж замурлыкав — что допустили) спустились в кубрик, дабы убить за картами пустое время.

Ржагин прошел на нос и, навстречу неприметному ветру, поначалу стесняясь, оглядываясь на Пашку за стеклом, затем все смелее и смелее стал петь. Когда-то он слышал и вот припомнил, что песня или громкая декламация помогают от морской болезни. Он чувствовал себя пристыженным после замечания Азикова, го сверлила, беспокоила мысль, а вдруг он действительно хиляк и к морскому делу негож. Во срам-то. Влез, прокатился — и на берег?.. Ну, нет. Еще погодим... Он спел все, что знал задорного, смешного и хулиганистого. Грянул раздольные русские, перемежая цыганщиной, бардами и менестрелями, выбирая потягучее, поплавней. В самом деле, его, похоже, отпускало. Показался поселок, знакомый мол, и на закуску Иван, наперекор волне, чеканя слог, прочел длиннющую поэму Спиридона Бундеева «Ведь жизнь не конь, ее не повернуть», как сам он считал, очень неровную, местами просто провальную, что лишний раз доказывало, насколько крупная форма не его, но в которой были строки изумительные, как ни у кого больше — чудный рефрен, к примеру: «Лицо пунцом порозовеет, когда идешь со мною ты», и много, много такого, что истинно радует шальное непутевое сердце.

Он закончил чтение, когда бот уже ласкали штилевые воды бухты, и картежники, выйдя наверх, изготовились пришвартоваться у хужирского мола.

— Лыбишься? — заметил Азиков.

— Так точно.

— Ожил?

— А начальство мной по-прежнему недовольно.

— Ночевать один не сдрейфишь?

— Хотите прислать мне свою жену?

— Ох, ретивый ты мой, — жестко сказал Азиков. — Дудел бы в сопелочку. С моей от тебя за ночь и угольков не останется.

— Пшик один?

— Точно.

Вразнобой протопали по молу сапоги.

И — стихло.

Солнце, садясь за островом, оглаживало последними лучами пышные шапки сосен, слегка озолотив дальний противоположный берег и полоску моря под ним.

Пока светло, Ржагин приготовил себе постель и, по-хозяйски устроившись на ступеньках лестницы, ведущей в кубрик, написал своим письмо:

«Привет тем, кто меня еще помнит и чтит. Жив. Набрел на мужское дело. Велено вникать, и я осяду, потому что вникаю нудно и долго, как всякий тугодум. Не скучаю — некогда. Кругом засуха. Когда вернусь, не знаю, но, если вернусь, с вокзала обязательно предварительно звякну.

Горе горькое».

Покурил и завалился спать, пристегнув узкую и короткую деревянную постель массивными крюками.

Новый дом его томно покачивался на прибрежной россыпи волн, хлюпал и чмокал, и терся бортом, обложенным автомобильными покрышками, о настрадавшиеся бревна мола...

В разгар сладчайшего сна Ржагина потревожили резкие посторонние шумы, топот и стуки, и он подивился внутренней силе, заставившей его немедленно встать. Четыре утра, густой предутренний сумрак, но перелом случился, произошел, бледный немощный свет сочился из-за дальних гор, обтекая покатые вершины, наполнял, струясь, чашу моря, выбеливая на поверхности его пленку тумана.

Иван вышел на палубу и поздоровался.

— Что вскочил? Спал бы.

— Да я... как-то... со всеми.

Двигатель, почихивая, работал, грелся. Сняли чалки и отошли. Азиков, по курсу выправив бот, отдал руль Пашке и, кликнув Гаврилу с Евдокимычем, исчез в кубрике.

Закутавшись поплотнее в куртку, Ржагин вяло размялся на корме. Алюминиевой кружкой, пристегнутой цепочкой к поручню, зачерпнул, перегнувшись через борт, байкальской воды, нащупал в кармане сухарик и вприкуску позавтракал. Вновь попрыгал, согреваясь. И закурил, следя, как криво набегают и разбиваются о борт предутренние маслянистые волны.

Светало. Справа вдали, над линией схода неба и гор, как-то куполообразно и серенько голубело. Дальние гребни волн сделались пепельными, ближние оставались исчерна-темны. Впереди, метрах в трехстах, он увидел покачивающийся подъездок и ринулся сказать об этом Пашке.

— Вижу. Не ори.

Приблизились. И Пашка, сбросив скорость, позвал рыбаков.

Азиков выскочил из кубрика в одной тельняшке, перегнулся через перильце, хищно вглядываясь в воду, отыскивая поплавки, определяя, как развернута сеть.

— Есть, Коля, — с волнением сказал Евдокимыч, пристроившийся за его спиной. — Есть.

— А ты спорил.

— Сомневался.

— То-то. Знай наших. — И командирски рявкнул: — Брысь по местам! Шевелись!

Встав у руля, развернул бот, подработал задом. Пашка, отвязав от сетей подъездок, перевел его ближе к носу, закрепил и побежал на край кормы, где Евдокимыч медленно вытягивал сеть.

— Давай!

Потащили с упором, в четыре руки. Бригадир, поставив на самый малый, высунувшись из рубки, зорко следил, как выползает нагруженная сеть. Ржагин был взволнован — такое событие, первый улов, рыбаки настороженно-собранны и знают, что им делать, а он...

Вот они. Показались. Заблестели — серебряные, застрявшие в ячейках, переломленные, мертво обвисшие.

Первые метры намокшей сети с тяжелым стуком упали на корму.

Гаврила Нилыч, усевшись на драной покрышке, судорожно выпрастывал рыбу и швырял в ящик за спиной. Присмотревшись, Иван взялся помогать, но у него не получалось — омуль не слушался, выскальзывал, вертко убегал из рук. А сеть шла, прибывала и ложилась слоями, накрывая старые. Гаврила Нилыч слез с покрышки и встал на колени; пыхтел, задирая полотно, доставая тех, ранних. Пашка махнул бригадиру: «Обожди!» Бот встал, и Ржагин, все еще мучая первого омуля, услышал, как кто-то тронул его за плечо.

— Смотри, земеля, — сказал Николай. — Гаврила тупой, за двадцать лет не научили. Сюда смотри. В правую башку не бери, вроде удобнее, а нельзя, сеть рвешь, как этот, у, гнида. Только в левую. Вот так, понял? А правой за брюшко прихвати. Смелее, не робей — не бабу гладишь. Но и особо не жми, омуль рыба нежная, потроха выдавишь. И спокойно выкручивай. Только спокойно. Видал? И вся наука. — И он, отшвырнув рыбу в ящик, ушел в рубку выровнять отплывший бот.

Иван попробовал. Показалось неудобным, не с руки. С двумя—тремя провозился, а следующая выскочила на удивление легко. Поймал движение, рад, и ячейка цела, и омуль не измят. Вскоре и по скорости с Гаврилой Нилычем сравнялся. И тут... неприятность. Позывы сильные, желудок. Мама родная, что делать? Время жаркое, сеть идет полная, руки нужны, и надо же так некстати. И перетерпеть не получается. Бросил, пошел, скрючившись, к бригадиру. Позор, так, мол, и так, объяснил, приспичило, невмоготу.

Николай, весь при деле, ни насмешки, ни сердца — бросил:

— На нос. В море. Да смотри, держись крепче. Свалишься — угребу.

И, спрыгнув на корму, пошел сам помогать Гавриле Нилычу.

Заваливало рыбой — даже втроем не справлялись. Азиков метался от кормы к рубке и обратно, ставил на холостой, и Пашка с Евдокимычем пережидали, пока не очистятся от рыбы уже выбранные сети. Бригадир снова давал самый малый вперед — и их заваливало снова. Дышали тяжело, шумно. Кто на корточках, кто на коленях. У Ивана затекла спина, ныли от холода руки, похрустывали онемевшие ноги.

— Душегуб! Балдопёр! — зло кричал бригадир. — Сам чинить будешь!

— Буду, Коля, буду, — оправдывался Гаврила Нилыч, весь красный, затравленный, потный, и все равно, как ни старался, рвал ячею.

По неумелости Иван тоже рвал, но много реже, и Азиков на него не шумел, хотя всякий раз, когда раздавался под руками Ивана хруст лопнувшей нити, у бригадира оживали надскульные желваки и страдальчески подрагивали щеки.

— Все, мужики, хана! — возвестил Пашка.

Вынув последнего омуля, Гаврила Нилыч, охнув, повалился навзничь прямо на сырую сеть. Пашка и Евдокимыч, сняв куртки, присели на кормовой палубе.

Перекур.

Азиков развернул бот и поставил напрямки к материковому берегу, правя в ближайшую бухту. Пашка, первым сбросив усталость, подшучивал над Гаврилой Нилычем.

Приподнявшись с сетей, Иван внезапно заметил, что солнце, пока они бились с уловом, выкатилось и зависло над морем, что уже не сырые и стылые сумерки, а крепкое, теплое сочное утро; оба берега просторно высветились, в лиловых волнах резвились игривые отблески-зайчики.

Бот, притормозив, хрустко давя разъезжавшуюся под ним гальку, въехал на берег, гордо задрав нос.

— Перекус, дармоеды, — весело сказал Азиков. — Гаврила! Уснул, старый похабник? Шевелись!

— Момент.

Гаврила Нилыч тотчас привскочил и начал резво налаживать трап. Сбросив лестницу, закрепив ее для устойчивости, забегал по палубе, выуживая из укромных уголков котелок, охапку лучин, топорик, достал обшарпанную хозяйственную сумку с хлебом, перцем и солью. Ржагин, понаблюдав за ним, понял, что для Гаврилы Нилыча наступило время исполнения прямых обязанностей, что рыбак он постольку поскольку, а держат его здесь за повара, и еще, видимо, мальчиком на подхвате.

По очереди сошли по трапу на берег. Бригадир, обняв Ивана за плечи, по-дружески, с неожиданной для него ласковостью, поинтересовался:

— Ну что, заседатель?

— Вы, простите, о чем?

— Глянулось?

— Не то слово.

— Драпать не собираешься?

— Не прогоните, я бы остался.

— До упора?

— Во всяком случае, пока не надоем.

— Понимаешь, земеля, — сказал бригадир серьезно и как бы извиняясь. — Оформить тебя тяжело. По третьему разряду — единицы нет. А выше не могу, не тянешь. Черт тебя знает, не пойму, выйдет из тебя толк или нет.

— Лишнее, бригадир. Я бы юнгой поплавал. Если не возражаешь.

— А башли?

— Зачем?

Азиков удивленно посмотрел на него.

— Пижоним?

— Да нет вроде. Парень я холостой, а богатство — цепи. Мне вот этого, — Иван небрежно показал вокруг, — за глаза.

— Ну-ну, — бригадир снова посмотрел на него, теперь недоверчиво. — Ладно, ползи, отдыхай. Там посмотрим.

Уже потрескивал костерок. Иван подсел к огоньку, наблюдая, как Гаврила Нилыч готовит омуля на рожне. Натерев чесноком и солью, густо посыпав перцем, протыкал с головы и устраивал возле огня, чуть под углом к пламени, в щели между камнями, подперев с боков для надежности увесистыми голышами.

— Гаврила Нилыч. Если нужен, я — пожалуйста.

— Что?.. А... Давай.

И взялся командовать, повелевать — принеси, зачерпни, вылей, поправь, подложи. И столь примитивно груб оказался Гаврила Нилыч в роли начальника, вел себя так неуважительно, низко, что Ржагин, испытав сильнейшее унижение, не донеся котелок с водой, дерзко и раз и навсегда отказался ему помогать.

— А пошли бы вы... со своими приказами.

— Ту-ту, не шуми, ершистый какой, — и маслено заулыбался. — Это я так, для пробы.

— Для пробы? Ну, знаете... За некорректно поставленный эксперимент тоже по шапке дают.

— Ты только не шуми. Приедем домой, я тебя в гости позову. У меня жена гостей любит, особо молоденьких. Блины испечет. Не шуми.

Заиграла музыка. Азиков по-генеральски спускался по трапу с перевешенным через плечо на ремне маленьким транзистором. Улыбаясь, поигрывал плечами в такт веселой любовной песенке, которую, притворно радуясь, исполнял стандартный женский голос. Бригадира смешно ломало и крючило, он постукивал башмаками по качающемуся трапу, весь отзываясь на бодренький мотив.

— Пудрило! — позвал, смеясь, — Готово?

— Сию минуту, Коля, — слащаво-угодливо отозвался Гаврила Нилыч, радуясь тому, что бригадир рад. — Сию минуту. Паш! Подрежь хлеба пока, а?

— Отвали,

— Я сделаю, — сказал Евдокимыч.

— Гаврила! Эй!

— Да, Коля. Что?

— Сбацать не желаешь? Глянь, какая музыка.

— Их, их, их-ха, — с ножом в руках запрыгал, кружась, Гаврила Нилыч. — Гоп, стоп, цоя, кого ковала стоя...

— А ведь врешь, — посмурнел Азиков. — Песню поганишь.

— Ты ж, Коля, сам просил.

— Если умеешь.

— Правда твоя, Коля. Не умею.

— Так учись.

— Чего?

— Учись, говорю. Расчевокался. Чтоб к концу навигации умел у меня. Спрошу, — Азиков внезапно посуровел. — Ты меня знаешь. Дармоедов в бригаде не потерплю.

— Научусь, Коля. Вот те крест, научусь.

— Не божись, гадюка!

— Не буду, не буду. Вот, спеклась, испробуй. — И он понес шипящего, потрескивающего горячим жирком омуля бригадиру.

Сели кружком завтракать. Иван получил своего омуля. Рыба парная, сверху живописная корочка, мясо нежное, жирное, пропитанное специями — он не ожидал, что так вкусно. Подоспел и чайник, заварили чай, хлеба вволю, сахару.

Под «Маяк» перекусили. Недобрым словом помянули местное начальство, не обеспечивающее выпивкой, и стали собираться.

На пути к дому Ржагин попросил бригадира доверить ему руль.

— Слышал, ты дармоедов не любишь.

— Правильно. Смотри сюда.

Установил руль, показал, как держать по прибору, и ушел играть с рыбаками в карты.

Ох, и радость остаться в рубке одному перед широким окном в море!

Легкий спокойный ветерок при ясном солнечном небе. Чуть больше десяти утра, а кажется, что встал и налился силой высокий день. Чайки летают, мерно чмокает о борт смирная волна. Плывем. Красиво. Море меняет цвет, то полоска синяя, то зеленая, то пепельно-серая — как удивительно, как причудливо преломляется здесь свет. И бот послушен. А на корме штабелями ящики с рыбой. Знаменитый байкальский омуль, которого без него, Ржагина, им бы ни за что не поймать!

Когда стал различим берег, Ивана слегка забеспокоило, что идут они не в свою бухту, а гораздо левее, прямо на скалу Шаманка. Но подумал: стало быть, так надо, бригадир, насколько заметил, в подобных вещах точен. Однако метрах в трехстах от скалистого берега всерьез заволновался — еще на какой-нибудь пупырь под водой налетишь, брюхо пропорешь — и кликнул Николая.

— Все, земеля, — присвистнув, сказал Азиков. — Тпру, угробишь.

— Но я туда привел?

— Туда, туда. Ступай на корму и не дрыгайся.

Бригадир резко сбавил обороты. Приблизившись к берегу метров на тридцать, взяли круто влево и на самых малых поплыли вдоль обомшелых скал, в их прохладном тенистом сумраке. Вода здесь была интенсивно-коричневого цвета.

Николай по-разбойничьи свистнул, и Пашка вынес ружье и залег на носу. Евдокимыч, отвязав подъездок, держал наготове и весла.

— Вон! Вон! — вскрикнул Гаврила Нилыч.

— Угребу, бестолочь! Пикнешь — скину и раздавлю!

Теперь и Иван увидел вынырнувшего утенка. Он торопливо перебирал в воде лапками, всполошно вертел головой. И вдруг, встрепенувшись, нырнул и исчез.

Азиков притормозил и взял левее. Рыбаки, напряженно вглядываясь, обшаривали поверхность вокруг мотобота.

— Облапошил, — весело сказал Пашка и, лежа, махнул бригадиру, чтоб разворачивался.

Утенок вынырнул метрах в сорока от них и совсем не там, где его ожидали.

Иван спросил у Евдокимыча:

— А почему он не улетает?

— Малек. Крылья не отросли.

— И мы его?..

— Убьем.

— Догоним, куда он денется, — сказал Гаврила Нилыч. — Супчик, жаркое. Не все ж рыбу лопать.

Пашка, лежа на носу, показывал за спиной руками, Азиков разворачивался, брал влево, вправо, тормозил и ускорялся. Наконец угадали. Пашка выстрелил, ранил. Утенок странно выпрыгнул и нырнул, но уже ненадолго, и вторым Пашка уложил его наповал. Евдокимыч съездил на подъездке, привез и отдал птичий трупик довольному Гавриле Нилычу.

Ржагин ушел и лег на корме ближе к внешнему борту, пытаясь если не успокоить, то хотя бы отвлечь себя видами береговых утесов и моря.

Стреляли теперь чаще, вперемежку, то Николай, то Пашка. Евдокимыч ездил и подбирал.

Обернись и смотри, сказал себе Ржагин, и запоминай. Не валяй праведника.

Подбили шестерых. Одного упустили.

— Лафа, — сказал Пашка, отставляя ружье и рукавом стирая с лица пот. — Вот это, я понимаю, размялись.

— Не расстраивайся, москвич, — сказал Евдокимыч. — Прикорм в нашем деле не помешает. Скоро и сам поймешь.

На хужирском молу было оживленно, людно. Толпились, следя за разгрузкой, бригадиры мотоботов и дор, вернувшихся раньше, учетчики рыбозавода, грузчики, шоферы.

Пришвартовавшись, встали цепью, подавая ящики с кормы на мол. На Ржагина обращали внимание.

— Ну и рыбака отхватил, Коля. Глиста какая-то.

Улову богатому дивились, завидовали — у самих-то впятеро, вдесятеро меньше.

— И где ты столько вынул?

Азиков приблатненно отшучивался.

Закончив разгрузку, посторонились, отвели бот по другую сторону мола, поближе к берегу, и привязались накрепко, на ночь. С десяток отборных рыбин Николай наказал Ржагину спрятать, по паре-тройке штук рыбаки, уходя, прихватили с собой.

— Отдыхай, — сказал Евдокимыч, — Наломался небось? Отдыхай.

— Вечером выходим?

— А как же.

— Время?

— Как всегда.

Азиков, обернувшись, крикнул:

— В кусты не забудь, земеля! Заране! Отсидись, а то я тормозить не буду!

На вечерний замет отправились без Пашки и Гаврилы Нилыча. Зато появился отсутствовавший накануне Ефим Иванович Перелюба — до угрюмости молчаливый, корявый жилистый мужик лет пятидесяти пяти, и бригадир, выглядевший озабоченным сверх обыкновения, установив курс и поставив Ржагина у руля, тотчас забрал Перелюбу с собой в кубрик, наказав кликнуть не раньше, чем через час с четвертью.

Евдокимыч подремывал, скучая на подсохших сетях. Море было спокойным. Ржагин мурлыкал песенку, привязавшуюся к нему днем, любуясь волной, ближним и дальним берегами, пышной расцветкой пошедшего на убыль дня, радуясь собственному хорошему настроению, бодрости. В кубрике Азиков что-то яростно втолковывал Перелюбе, однако слов разобрать было нельзя.

Предуказанное время вышло, и Иван постучал.

Азиков, хмурый, еще не отошедший от разговора, жадно осмотрелся и спросил не оборачиваясь:

— Ну? Где?

Перелюба, которому тоже вроде не до замета, буркнул что-то непонятное и рукой показал левее.

— Ага, — согласился Николай.

Развернул бот; и, пройдя метров триста, стали выметывать.

Евдокимыч один, стоя на краю кормы, забрасывал поплавки, а Ржагин с Перелюбой тем временем расправляли, распутывали, готовили полотно.

Сеть выработали, привязали подъездок, и Николай скомандовал:

— К бабам!

Евдокимыч, взглянув на бригадира, с неудовольствием заметил:

— Что-то мы разленились, Коля.

— Кой черт в море торчать, когда идти час.

— Мы же дальше собирались.

— А Ефим сказал здесь.

— По сусекам скрести? — ворчал Евдокимыч. — Так и плана не сделаем.

— Завтра подадимся... Ты, Евдокимыч, сыч, а у нас жены. Уйдем на неделю, на две. У баб карантин, взбесятся, — и рассмеялся. — Должен я о семье подумать или не должен?

— Рыбе до твоей семьи, Коля, дела нет.

— Не ной. Надоел. Ефим же сказал. А я ему иногда верю. Вчера видел, сколько взяли.

— То-то и оно, что взяли. Два дня кряду на одном месте шарить? Я тебя, Коля, не узнаю.

— Хорош, — рассердился Азиков. — Дома занудили, ты еще тут. Давай, земеля, — бросил Ивану, спускаясь с Перелюбой в кубрик. — Правь прямо к бабе моей. В кровать!

Взволнованный, обиженный Евдокимыч постоял с Иваном в рубке. Потом, успокоившись, стал расспрашивать, кто, откуда, каким ветром сюда занесло. Ржагин отвечал охотно, по привычке легко импровизируя, соскучившись по простому разговору. И, в свою очередь, поинтересовался, кто такой Перелюба, почему его вчера не было, что случилось? Отчего бригадир такой обеспокоенный?

О, обстоятельно начал Евдокимыч, Ефим здесь с весом. Рыбак толковый. На Байкал приехал после войны и вот ходит. Все знает — берег, все закоулки. Характер у моря какой. Ветра. Воду насквозь, до дна видит. Ну и повадки омуля — как пять пальцев. Однако вот. Пьет. Года три как запойный. Жена заразила, она на берегу и, считай, лет десять как конченая. Алкоголик. Теперь и он. Да ладно бы по-тихому пил, а то третьего дня выпивши начальника из района послал. Ну а начальник, видишь, не простил — дурак дураком, вот и разобиделся. Дело шьет. Вчера как раз Ефима в райком вызывали, потому и не был. Вроде из партии хотят выгонять, а Коля ему мозги вправляет.

— Он член партии?

— Член.

Помолчали. Евдокимыч зевнул и, похлопав Ивана по плечу, отправился подремать в машинное отделение.

Ржагин курил, думая о Перелюбе.

Заметный ветерок, с потягом дувший в спину, взъерошивал темно-голубую поверхность, вызывая мелкую рябь, волна незаметно делалась активнее, круче. Вскоре бот заскакал, запрыгал, как при беге с барьерами, и когда его резко подсаживала сзади острая волна, двигатель простуженно счихивал.

Ржагин запел в полный голос.

Почувствовав качку, из кубрика поднялся проверить бригадир. Быстро глянул назад, на небо, на посмурневший дальний берег, и грубовато отобрал у Ивана руль.

— Пусти, земеля, Сарма.

— Что?

— Сарма, говорю, дует. От стерва. Как лягавый из-за угла.

Ржагин не понимал причину такого волнения — бухта рядом, рукой подать, скоро дома будут, ну, минут тридцать идти, не больше, а Николай отчего-то переполошился. И сказал, чтобы прощупать, понять.

— Пустяки, скоро спрячемся. Шторм, да? В бухте не страшно, полежу, почитаю. А вы к женам под бочок.

— Ну-ну, — сказал Азиков. — Сейчас нарадуешься.

Вышел встревоженный Евдокимыч.

— А? Коля?

— Сарма.

— Сети же.

— Не каркай. Подъездок нормально привязал?

— Ну, Коля. Обижаешь.

— А черт тебя знает, — и, обращаясь к Ржагину, ткнул пальцем за спину: — Гляди, улыба. Гляди.

Сзади, низко на чистом оранжевом небе, чуть выше линии материковых гор, висела небольшая, обгрызенная по краям, темная тучка, и ничего бы в ней необычного, если бы не яркая щель, прореха посередине, сквозь которую мощно пробивался диковинный густо-золотой свет.

— Люта, земеля. Вся злость в ней. Какая есть на земле — в ней.

— И как раз нам — подзатыльник?

— Точно.

Тучка, настигая, росла — с виду совершенно невинная, скорее изящная, чем пугающая, совсем не такая кургузая, как дождевые средней полосы. И все-таки брала оторопь: страшил тревожный странный свет, возвещавший о чем-то таинственном, неотвратимо мстительном, безоговорочно победительном.

Ветер рассвирепел, море вскипело. Бот забился в трясучке, и, как ни тужился, казалось, топтался на месте — берег плясал перед глазами, не приближаясь. Налетел и застрочил крупный дождь. Разом стемнело.

Ржагин почувствовал себя плохо.

— Ты иди, земеля. Иди в кубрик. Лежа оно легче.

— А как же... помочь?

— Мешать не будешь — поможешь.

— Не волнуйся, — добавил Евдокимыч. — Дело какое — бот привязать.

Качаясь, Иван спустился вниз. Перелюба, сидевший на корточках в углу, тотчас поднялся, раскрыл верхнюю полку и защелкнул ее на два тугих крюка. Болтало здесь меньше. Ржагин кое-как влез и, облизывая пенные губы, ткнулся в жесткую, набитую соломой подушку...

Было без малого десять вечера, когда он очнулся, больно уколов щеку о скрипучий ерзающий крюк. С трудом приподнялся, сел и едва не грохнулся сверху, когда качнуло. Подташнивало, хотелось пить. Голова не своя. Снаружи ревел и выл ветер. Хлестало по палубе дождем. Откуда-то из-за кормы доносился щемяще-тоненький, удручающе жалобный скрип. Волна, набегая, сердито шлепала в левый борт, а правый в ответ деревянно бухал, обжимаясь с бревнами мола.

Страшновато. Муть и смурь на душе.

Пока слезал, ушибся, насажал шишек. Выбирался в темноте ощупкой, долго.

Такой грозной гневной ночи Ржагин еще не видел. Носились низко над обезумевшим морем сизые клочья облаков, ветер расшвыривал дождь с силой невероятной. Нацепив кепку потуже, придерживая ее руками, чтобы не сорвало, сделал несколько шагов к краю мола. Развернулся. И берег сплошь темен — ни огонька. Пошел спиной. Куртка и брюки вымокли насквозь. Но здесь, на жестком настиле, хотя бы не качало. Прошел еще чуть вперед, и, присев, зачерпнув в ладони от перекатной волны, напился. И вдруг на самом краю мола увидел темный силуэт человека — он стоял, наклонившись к ветру и морю, и время от времени странно взмахивал кулаками, как бы грозя. Поборов робость, Иван подступил ближе и, присмотревшись, узнал Перелюбу. С него текло. Под разгул, поперек стихии, он яростно, в зев ночи, ругал кого-то криком. Шквалистый ветер отшвыривал к Ивану пригоршнями обломки фраз:

— большевик отец и мать... и сын, растерзяи... не могу... кость... жизни нет... халупа конявая... я без партии кто... блябла... до войны вступил, верой и правдой, а они... дребезга свинячая, чего захотели... суки... всю войну прошел, верил и верю... вот вам, козлы вонючие... рыбак я, рыбак, а в партии двадцать лет... чтоб вам пыром брать, не уйду и билет не отдам... иуды голопопые, пупердянь, котелки говеные, скорей сдохну, а не отдам, твердуны вахлатые, помирать буду, а — вот вам, выкуси, тыщу куч и дюлей до туч...

К утру шторм утих.

Они долго искали сети в помутневшем море. Нашли скомканными, спутанными, забитыми рыбой. Полный день, с утра и до позднего вечера, разбирали, латали, чинили.

— Рассказал бы чего, москвич? — попросил Евдокимыч.

— Да ну, — Иван смутился. — Некогда же.

— Как вообще-то сюда залетел? По глупости, что ли?

— Ага! Молодой. Ветер в голове. Чуть на «Комсомолец» не опоздал.

— Вот и давай, — сказал Пашка. — Загни.

— Потом, — упорствовал Ржагин. — Неудобно. Я, значит, ля-ля, а вы за меня вкалывать?

— А ты вяжи и наяривай, — усмехнулся Пашка. — Слабо?

— Такое под силу только профессионалам...

...Бродил по милым улицам Иркутска, любуясь ставенками, резными окошками, красивыми деревянными и каменными домами. Теперь практически у цели, еще бросок, и на Ольхоне, две недели в пути, а впереди еще полтора месяца каникул, уйма времени, которым следует разумно распорядиться.

К вечеру, нагулявшись вдосталь, ткнулся в одну гостиницу, другую, третью, обошел несколько общежитий и всюду встречал либо решительный отказ, либо, как корреспонденту, ему обещали место только с восьми утра, когда начнут разъезжаться этологи (или экологи), собравшиеся здесь на какое-то важное совещание.

Небо над крышами меркло, стремительно надвигалась ночь, и Ржагин, устав в вестибюлях гостиниц состязаться в значительности с учеными, направился в городской парк, решив, что если и не встретит здесь лунной красавицы с иркутской пропиской, просто переночует под звездами на лавочке — всего одну ночь, ничего, не дворянин, когда-нибудь и такое надо испробовать.

Облюбовал скамейку, бросил рюкзак под голову и блаженно растянулся, прикрыв лицо долгоносым козырьком мятой кепчонки.

Однако вскоре заворочался. Жестко, ближе к краю выбита планка, неудобно и ощутимо режет бок — тем не менее, сдвинувшись поближе к прислону, закрыл глаза и стал повторять, внушая: все замечательно, напрягись и усни, все замечательно, лучше не бывает, напрягись и усни. Объявились комары, совсем рядом в кустах завозились осмелевшие «целовальники», и Ржагин, мрачно глядя в сочное звездное небо, начал подумывать, не ошибся ли он, выбрав для ночлега столь обманчиво спокойное место.

— Добрый вечер.

— Здрасьте.

Перед скамейкой вырос милиционер.

— Перебрали, товарищ?

— К сожалению, ни в одном глазу.

— Почему же к сожалению?

— Спьяну я бы уже давно храпака давал.

— Здесь, молодой человек, парк, а не ночлежка, Культурное заведение.

— Я бы культурно уснул.

— Поднимайтесь. Идите домой.

— Видите ли, я приезжий. Иду, шагаю по стране, понимаете? В данный момент объелся свободой и хочу в кутузку. К вам. У вас уютнее. По крайней мере, комаров нет.

— Шагайте в гостиницу.

— Экологи...

— Кто?

— Или этологи. Забито, в общем. Товарищ лейтенант...

— Старшина.

— Я действительно приезжий, но бузотер и хулиган. Отведите меня, пожалуйста, в отделение.

— Кончайте, товариш, ваньку валять. Я вам повторяю, освободите скамейку и уходите.

— На одну ночь, товарищ старшина?

— Документы есть?

— Конечно. За кого вы меня принимаете?

— Идем. В отделении разберемся, что вы за птица.

Ржагин охотно поднялся, вскинул рюкзак, и они пошли по асфальтовой дорожке к выходу, печатая шаг. На Ивана напала веселость, он шел и посмеивался, а потом запел:

Что ж ты отуманилась, зоренька-ясная,

Пала на землю росой...

— Прекратите пение!

— Слушаюсь.

В приемной отделения милиции, освещенной яркой голой лампочкой, висевшей на забрызганном белилами шнуре, лысоватый дежурный, младший лейтенант, что-то писал, сидя за столом, с трудом поспевая выводить крупные буквы и цифры за своим беззвучно шамкающим ртом. Старшина, введя Ржагина, подошел и, сняв фуражку, перегнулся через барьерчик — на затылке у него тоже была полянка, скромное лысое местечко, никакого разговора между милиционерами не произошло. Ржагин огляделся. Слева, в углублении, на истертом кожаном диване неряшливо лежала женщина, отвернувшись лицом к стене. Справа стоял точно такой же диван, может быть, чуть больше потрудившийся на своем веку, этакий ветеран, знавший, несомненно, лучшие времена, некогда украшавший руководящие кабинеты, и посейчас упитанный, основательный, готовый еще послужить, и Ржагина неудержимо потянуло испробовать его старые добрые пружины.

— Я прилягу, с вашего разрешения?

Лейтенант поднял голову.

— Кто?

— Спал в парке, — сказал старшина.

— Гость, — уточнил Ржагин.

— Гостям мы не рады.

— Однако, — кивнул Иван на занятый диван, — дамам вы не отказываете в гостеприимстве.

— Она другое дело. Проспится, будет хныкать.

— Я не буду. Слово.

— Документы проверил? — спросил лейтенант.

Старшина еще раз внимательно оглядел Ржагина и, решив, должно быть, что грех солгать тут невелик, твердо произнес:

— Да. Все в порядке.

— Тогда кой черт привел?

— Чтоб зря не болтался.

— Товарищ, — спокойнее сказал лейтенант. — Ступайте домой.

— Я бы с удовольствием, товарищ лейтенант. Но дома у меня нет.

— Жена вышибла? Ступайте к знакомым, к друзьям, куда хотите.

— Я гость ваш. И прошу приюта.

— Уходите, сказано вам!

Решив, что дело сделано, лейтенант снова уткнулся в свои бумаги, а старшина, перегнувшись через барьерчик и безразлично отсвечивая лысиной, наблюдал, что там пишет начальник; они вели себя так, словно никого, кроме них, в отделении нет.

Быстренько расшнуровав ботинки, Иван на цыпочках, бочком, прошел мимо них и осторожно лег.

— Ты что-о? — оглянувшись, взревел старшина.

— Всего четверть часика.

— Тебе что приказано?

— Домой.

— А ты, шалопай ты этакий?

— Дом мой сегодня здесь. Честное слово, я смертельно устал и умираю, хочу спать. А вы возражаете. Почему-то.

Милиционеры даже оторопели слегка. Старшина первым нашелся — посуровел и произнес:

— Товарищ лейтенант, разреши, я оформлю ему пятнадцать суток.

— Маловато, — сказал Ржагин. — И за что? За то, что мне воля не по карману?

— Я найду, за что.

— Выведи, — с усталым раздражением сказал лейтенант. — И чтоб я его больше не видел.

— Слыхал? Вставай, парень, пойдем.

— Погуляем и споем?

— Отставить разговорчики!

— Есть. Куда вы меня, на ту же лавочку?

— За дверь.

— Неучтиво, товарищи.

— Хватит болтать.

— Для преступниц у вас все условия. Комфорт и уважение. А для честного человека, которому надоела свобода, шлагбаум.

— Он ненормальный? — встревоженно спросил лейтенант. — Психа приволок?

— Никак нет, — испугался старшина. — Вроде в разуме.

— Вроде.

— Да с понятием он. Придуривается.

— Выведи. Мешает, — сказал лейтенант и вдруг, бросив ручку об стол, сорвался на крик: — Можешь ты хоть это сделать или нет?!

— Ой, — сказал Ржагин, надевая ботинки. — Не выношу, когда из-за меня ссора. Сам уйду. Работайте. У вас дела поважнее. Адьё и будьте счастливы.

И рассерженно вышел.

Достал из рюкзака куртку, нацепил потуже на голову кепку и расстроенно побрел наугад по опустелой, плохо освещенной улице, не сходя на тротуар, прямо посередке ее, держась поистершейся осевой линии.

Прохладно сделалось. Редко где горел в окнах свет, по укромным уголкам разлеглась, затаившись, темнота. Город взяла ночь.

— Эй, звезды! — крикнул Иван, задрав голову. — Ведите меня! Ведите!.. Где она, ваша хваленая свобода?

И тотчас решил: вот переможется до утра и умчит из негостеприимного города, первого города на его пути, отказавшего ему в ночлеге. Его неудержимо клонило в сон, он готов был лечь на асфальте, поперек осевой, если бы не был уверен, что к утру окоченеет (а потом на какого-нибудь ни в чем не повинного водителя заведут дело).

Справа, в глубине двора, мелькнул слабый одинокий фонарь, освещавший лишь верхнюю часть столба, а чуть в стороне от него Ржагин, присмотревшись, заметил огонек сигареты — подвижный, странно прыгающий из стороны в сторону, то затухающий, то разгорающийся вновь. Еще один бедолага, подумал он, ишь как нервничает.

И свернул во двор.

Под тусклым фонарем на чурбачках сидели две девочки того подросткового возраста, который по неграмотности называют трудным, и по очереди, наверняка тайком от родителей, ненасытно и страстно высасывали дым из несчастной папироски, передавая ее из губ в губы. Ржагин очень старался не напугать их, но они все равно напугались. Предложил им московских сигарет, с фильтром, они отказались. От страха у них пропала членораздельная речь, их хватало только на хики, пожимки и преувеличенное жестикулирование. В углу двора Ржагин приметил приоткрытую дверь, ведущую в одноэтажную деревянную пристройку, и, понимая, что они сейчас упорхнут, спешно взялся за дело.

— Девушки, красавицы, я не ухажер. Не шпана и не подзаборная пьянь. Там пол деревянный? Не цемент?.. Это все, что мне нужно. Я тихо. Тише, чем мышка-норушка и лягушка-квакушка. Пару часиков, а? Прикорну, и на рассвете только меня и видели. Гарантирую неприкосновенность. Люди и вещи останутся целы и невредимы. Сроду не воровал и пока не собираюсь. Пустите, а?

— На кухню, что ли?

— В кастрюльный рай? Мечта!

Они зашушукались. Потом, растворив губки, побрызгали чем-то в себя из пульверизатора, посмеялись и убежали. Одна из них, обернувшись, давясь смехом, попрощалась:

— Пока, любовничек!

Однако дверь оставили приотворенной.

Ржагин, дождавшись тишины, вошел и попробовал осмотреться, определить, куда попал. Дворовый фонарь отбрасывал немощные блики, видно было не дальше порога, тем не менее он сообразил, что находится в коммунальной кухне, которая и прихожая одновременно. Пол действительно дощатый. Столы, корыта, ведра — а, пусть, лучшего ему все равно не найти. Осторожно прикрыл за собой изрядно потрудившуюся дверь, снял рюкзак и, встав на четвереньки, тихонько уполз под ближайшую газовую плиту.

«Как хорошо-то, господи. Наконец-то...»

Разбудил его гневливый писк дверной створки.

Близко возле лица его двигались отечные, в выпуклых синих прожилках, ноги в шлепанцах, виднелся край халата веселенькой расцветки. Потоптавшись, женщина отошла к окну и с грохотом полезла в стол. Явилась батарея пустых бутылок. Жмуря левый глаз, она вскидывала бутылки на манер подзорной трубы, подолгу и недоверчиво смотрела внутрь и отставляла, с каждой новой бутылкой все необратимее расстраиваясь. Обернулась и увидела лежащего под плитой Ржагина.

— Здорово, — сказала осипшим голосом. — Не знаешь, берут?

— Берут.

— Забыла, с восьми они? Или с девяти?

— Да когда хотят, тогда и открывают.

— Сволочи.

— Обленились. Князьями заделались.

— Башка гудит.

— Понимаю.

— Нет?

— Откуда? Вчера все выдули.

— И мы. Ты с кем? Не с Клементием, случайно?

— С ним.

— Прохвост. Трешницу задолжал и не отдает. Месяц назад занял. А сам пьет, подлец.

— Увижу, передам, — сказал Ржагин, вылезая.

— Передай. Что ж ты, скажи, свинья, женщину обижаешь. Скажи. А ты кто будешь-то? Что-то я тебя раньше не видала?

— Дальний я. Знакомый.

— Чей?

— Да как вам сказать. Общий.

Ржагин сполоснул под краном руки, лицо. Нацепил на плечи рюкзак.

— Так, хозяюшка. Спасибо за ночлег.

— Что ты? — Она не поняла.

— Вот вам рубль.

— На кой? Ты чего? Ты чей, парень? — Женщина вдруг всполошилась. — За что ты мне деньги суешь?

— Совесть заела, — перестроился Ржагин. — Клементий передал. Думал, зажать. И вот — заела.

— А, — облегченно выдохнула она. — А че ж не все?

— Остальные, сказал, с получки.

— Свинья рогатая. С получки. Скорей снега летошнего дождешься, чем его получки.

— Ну, хозяюшка. Я потопал.

— Мне-то что. Иди.

— Счастливо!

— Привет, привет, — просипела она, пересчитывая бутылки.

Притворив за собой голосистую дверь, Иван, довольный собой, аж припрыгнул — так ему сделалось весело.

Нелениво размялся во дворе и почувствовал, что снова свеж и бодр, и жаден до новых впечатлений.

Вперед! Только вперед! К цели!

На часах половина седьмого. Пасмурно. Утро непривычно жесткое. Ветер обрывает листья с дворовых лип, теребит антенны, провода, погромыхивает разболтанной жестью карнизов. Глянул наверх — небо сумеречное, преддождевое, низкое.

Улицы пустынны и неприютны. И не у кого спросить, как проехать в порт. Ветер гонял по асфальту застарелую пыль.

Слева за домами всплыла отечная туча и зашлась кашлем. Сверкнуло. С минуту повисела покойная предгрозовая тишь, пронеслись предупреждающие крупные капли — и начался ливень.

Словно спохватившись, что заспалось, что двадцать дней суши, пожалуй, чересчур, небо разверзло хляби и вылило на изождавшуюся землю все, что имело, чем запаслось. Через край, ударно, в опрокид. Улицы мгновенно заполнились, стали как мелкие быстрые реки. Вода поднялась и заплескалась, облизывая кромки тротуаров. Редкие ранние машины тотчас остановились, выбрав местечко повыше. Рабочие, спешившие на смену, пенсионеры, которым при любой погоде не спится, и все случайные, как Ржагин, попрятались под навесы, выглядывая настороженно и пугливо.

Завидев пробирающуюся по брюхо в воде черную «Волгу», Иван не раздумывая рванулся наперерез. И ему повезло — водителю «как штык» надо было попасть в порт, чтобы встретить шефа, и они сговорились. Иван согласился, почти не торгуясь.

Водитель, молодой парень, беспрерывно матерился, объезжая по верхам, по тротуарам, застрявшие или с ночи оставленные автобусы, грузовики, жалкие легковухи. Ржагин, сидя рядом, удовлетворенно крякал, когда им удавалось благополучно миновать, казалось, непроезжее место, озерцо или огромную желтую лужу. Пытался подсказывать, да все неудачно, лучше справа, а водитель обходил непременно слева, эту бы с ходу, а они сбавляли и проплывали медленно, на первой, предельно осторожно. Профессионал, радовался Иван, как работает, как работает, дьявол, смотреть любо-дорого.

За городом вода спа́ла. Двигались приметно быстрее, однако по-прежнему одни, никто из других водителей не рисковал.

Дождь редел — дворники теперь за мах успевали очистить стекла.

По прибытии Иван хотел было накинуть сверху, но шофер лишнего не взял. Здесь уже капал обыкновенный летний — гроза бомбила город. Торопись, сказал водитель, вон твой «Комсомолец», скоро отчалит. Опоздаешь, еще пять суток придется куковать.

— Так ходит?

— По деревням же.

— Один на весь Байкал?

— Да рви ты, чудо! Уйдет!

И Иван припустил по лужам.

Взял билет до ближайшего приморского поселка, поднялся на палубу и, учтя опыт «Бессарабии», сразу занял место возле теплой трубы.

Сигареты не успел выкурить, как «Комсомолец», хрипло прогудев, начал неуклюже отчаливать.

Дождь совсем ослабел, в воздухе висела густая морось. Было мглисто и серо.

Прикрыв курткой колени, Ржагин, сидя на верхней палубе, смотрел, как они выходят из иркутской губы в море.

— Ну, папаша-Байкал, прими мою грешную душу.

И УГНЕТЕННОЕ ДЕРЕВЦЕ ВВЕРХ РАСТЕТ

1

Осенью меня пристроили в английскую школу. Уклоны тогда только-только входили в моду, и в моей их было сразу два — балетный и математический. Инка училась в девчачьей, тоже английской, с уклоном в медицину и дизайн, и до четвертого класса меня опережала, то есть она во втором, я в первом, она в третьем, я во втором.

Отставать мне никогда не нравилось. Не по мне. Быть тенью задаваки, пусть она трижды мне липовая сестра?

И я распустил амбиции. Подсобрался. Призвал на помощь самолюбие, честолюбие и гордость и бессовестно использовал профессорский авторитет. Короче, поднатужился и достал — отбарабанил третий как год за два. Так что в четвертом уже я подтягивал ее по арифметике.

Подобной прыти Инка от меня не ожидала. И поскучнела. Почему-то стала раздражительной, нервной.

Задачки я решал с ходу, а ей без усидчивости, без того, чтобы не попотеть, было не обойтись. Мне жаль было времени, и я небрежно подсказывал, а она вскакивала и швыряла в меня карандашом или ластиком. Я вежливо извинялся. Она топала и кричала как начинающая истеричка, чтобы я шел вон. Я говорил, не могу. Надо отработать тандю-батман, а потом закрепить ронде-жамб-анлер. Вчера в балетном классе я чуть не схлопотал пару, мне необходимы шведская стенка и зеркало. Она кривила губки, приканчивала меня взглядом и убегала к Фене — на кухню или в бывшую кладовку (ее вскоре переоборудовали под монашескую келью, там Феня отдыхала и проводила ночь). А мне только того и надо. При Инкиной настырности, я знал, она будет пыхтеть над задачкой, пока сама не докумекает, а там еще история, родная речь, стало быть, я вновь без труда надыбал себе пару восхитительных часов полного одиночества. Выскальзывал на цыпочках в гостиную, отпирал специальной отмычкой книжный шкаф, брал, что меня на данный момент интересовало, возвращался и с удобствами устраивался в кресле.

В отличие от Инки (она с детства облюбовала телевизор) я читал. Читал без системы, но зато взахлеб. То, что мне подсовывали школьные и домашние воспитатели, я просматривал по диагонали, настоящий интерес вызывали книги ворованные, то есть те, что приходилось читать скрытно. Серия психоаналитической библиотеки (хорошо издавали в двадцатые годы), хатха- и карма-йоги, и их же чудесные «Духовные чтения». Двухтомник пословиц Даля, сборник «Половая гигиена», а также скандально-захватывающие публицистические статьи под общим названием «Подпольный солярий». Романы, художественные полотна как-то не шли. А любимая среди всех была «Физиогномия, хирософия, хиромантия», составление гр. Ф‑ть, книгоиздательство П. П. Сойкина, С.‑Петербург. Кладезь народной приметчивости и опыта. Проштудировал и сделался во всеоружии. Теперь трагические ошибки практически исключались. Достаточно взглянуть на лопатообразные или конические пальцы, отметить крутизну лба и выпуклость его долей, размер и форму носа, посадку и цвет глаз, линию рта, обратить внимание на характерные взморщинки на бугре Венеры или Аполлона, Сатурна, Луны или любую другую деталь, что товарищ обыкновенно и не думает скрывать, как я уже точно знал, с кем имею дело. Он, этот новенький, еще только осматривается, нащупывает пристройки, а я уже сделал полезные выводы и определил, как мне следует себя вести. Мне уже известно, станет ли он моим сподвижником, если продолжим знакомство, или передо мной пустоцвет, человек никчемный и ненужный, или потенциальный недоброжелатель, будущий враг, и тогда ну его к черту. Даже с женщинами, а их поведение (имеются в виду глубинные мотивы), как известно, в принципе непредсказуемо, мог угадать, стоит ли, или только время даром потеряешь.

Я и зрелищам (тут очумелыми любительницами были наши дамы) предпочитал чтение, книги. Меня, конечно, выдергивали. В приказном порядке. Еще и стыдили, что я олух, потому что только ненормальный может отказываться от просмотра премьерного спектакля или очередного шедевра нашего биографического кинематографа. В общем, упирался, а они все равно вели. Под белы рученьки — справа все понимающая Феня, слева туго соображающая всезнайка. Профессор, хотя и устраивал культпросмотры, сам под разными предлогами отбояривался, не ходил и не посещал — даже потом, после, когда перестал быть на телефонной привязи (особенно опутывали по вечерам и ночам). И, надо сказать, я его понимаю. По сравнению с книгами, с неспешным чтением и неприметной для окружающих внутренней работой зрелища редко по-настоящему задевали меня. Так, вскользячку. Феня на просмотрах отдыхала и развлекалась, ей интересно, как складывается у других, Инку, может, зрелища и формировали отчасти, не знаю, для меня же, принципиального противника всяких наркотических средств, это было как насильное вливание легкого стимулирующего либо, напротив, депрессирующего препарата.

В первые годы, в годы вживания, когда я отнюдь не всегда ощущал себя чемпионом, я частенько распускал нюни. Потакал ностальгическому чувству. Оглядывался. Искал опору вовне. Или в минувшем, в озорном и безоглядном прошлом. Я никак не мог согласиться, что это, в общем, отрублено, и тут видов на будущее нет. Жаль, пропадает сочный соус, и я вылизывал тарелки дочиста.

Украдкой вел обширную переписку. И поначалу она меня изрядно подпитывала. Или мне так казалось — теперь уж засыпало, не понять.

Освежающе действовали письма мамы Магды. По столицам ей раскатывать некогда, да и невмоготу. С того времени, как я покинул их, текучка в семье, как любят выражаться газетчики, достигла угрожающих размеров — мама Магда порой путалась в именах. Те, что в силах, покидали дом, однако новенькие внедрялись резче и чаще. Сама мама Магда уже не рожала. Сокрушалась, что родничок ее пересох и дать жизнь новенькому она не в состоянии. Пополнение шло исключительно за счет Детей Срама. Удовлетворение, радость, благодарность судьбе, гордость от сознания своей правоты и выполненного долга и, конечно, любовь, во всем — любовь, хотя слова этого она никогда не употребляла, — преобладающие мотивы ее писем.

А перемены у них разительные. Многое изменилось к лучшему, потому что новый общественный климат. Неприязнь к таким, как мама Магда, незаметно сменилась благожелательностью, а потом и поощрением. Теперь у нее не просто дом, а Дом ребенка. Назначили приличную пенсию. Помогают материально и старшие, а Васенька, тот и с аванса шлет. Нечаянно проговорилась, что и мой темнило, Софрон Родионович, подсыпает ей (благодарность за меня? благотворительность из жалости? такой благородный? алименты шиворот-навыворот? денег куры не клюют?) тысчонку ежемесячно (по-дореформенному), и обещал не прерывать помощи вплоть до моего совершеннолетия. «Теперь я воистину богачка Ванечка ты мой золотой Нужды нет горбатить ради денег Копаюсь помаленьку со своими чертенятами Забот и радости много с ними вроде и силы не так убывают Райком нам рабочих по выходным слал они нам задаром дом перестроили на старые стены еще этаж посадили верандочки с двух боков кроватки деткам деревянные ясельки Просторно у нас хорошо Воду провели ванну для малышей устроили батареи и газ Сами-то мы кто постарше в бане паримся своя теперь тоже приезжие возвели И сад насадили Ограду пошире разнесли землицы добавили и насадили Приедешь нипочем не узнаешь Прямо хоромы барские И за что блуднице счастье на старости лет не пойму никак». И детьми не нахвалится — это понятно. Какие бы ветры ни задували, мама Магда останется мамой Магдой. Манька у нее скрипачка «почище чем твой Давид Ойстрах», Кузьма по шахматам чемпион, Ботвинник будущий, Сенька так велосипед крутит, что за ним тренера приезжают и он лето на всем готовом, Прошка по театру пошел, грозится московских артистов перещеголять, Славочка, хоть и мал, а у него уж кошка на задних лапах ходит, в цирк нацелился, этим, как его, дрессировщиком. И, конечно, про свою любимицу Машу, в каждом письме. Какая она у нее бриллиантовая. Какая хозяйка мировая. «Есть кроха сама уж воспитательница педагог вот бы в меня пошла ни о чем не прошу только бы она заместо меня осталась она бы деток сестер да братишек выходила на ноги поставила С ней лучшего и желать не надо Богу бы в ножки поклонилась... Жаль сынок не совладала тогда с собой отдала тебя в чужие руки Может и ты бы взошел на нашей вольнице к чему нибудь этакому». «Сынок Как окрепнешь чуток приезжай Сама-то я не выберусь а ты годок другой а там и приезжай ты настырненький всюду пробьешься а уж с дорогой неужто не совладаешь Ванечка мой родненький хоть на минуточку Взглянуть какой ты а то ведь помру не увижу».

Кратко и сухо отвечала мне Серафима Никитична.

Почерк человека безумно уставшего. И — чистого (обязательность в крови). Несколько плотных, насыщенных, важных для меня строк. Фонарева увезли в Ленинград, вот адрес. Умер дядя Петя, дворник и сторож, хоронили с оркестром. Заварухина убежала, ищут. Они переехали, теперь живут подальше от райцентра, в очень красивом месте, в березовой роще, и в новом благоустроенном каменном доме. От колхозников меньше жалоб. Больше внимания и помощи со стороны местных властей, ведут новую асфальтовую дорогу. Все у них хорошо... Я не сразу, но все-таки понял, что она вся при деле, что таких, как я, у нее вагон и маленькая тележка, и решил не дергать ее, не теребить, а просто сохранить светлый образ в своей, в общем, дырявой, но избирательно достаточно крепкой памяти.

Остальное мое свободное время съедала переписка со Спиридоном Бундеевым. Тут уже воспоминаниями не пахло. Ни ностальгии, ни грусти и ничего такого, что продиктовано словом «должен». Мы оба были заняты делом. Оно обнимало, оправдывало и поддерживало наше разорванное настоящее. И нечто обманчиво-прекрасное сулило в будущем.

Нет, конкретной цели ни он, ни тем более я перед собой не ставили. Просто — пионер, не теряй ни минуты, жить жадно, узнавать, щупать, самим все испробовать на зуб, испытать на собственной шкуре, все аксиомы — проверить, пропустить через себя. Ничего за «здорово живешь». Лично нажить и убедиться. Тем самым разбогатеть и заставить считаться с собой. Да, да, вот именно: богатство, если повезет, мы замыслили скопить особое — то самое, что дает немышечную силу и несколько лишних степеней свободы (непременно пригодится, если собираешься жить на всю катушку). Специально мы не сговаривались. Тем не менее оба сочли, что литература как раз то, что нужно. Люди мелкие, средние, совестливые и не очень, проповедники, праведники и титаны издавна делились пережитым, пытались зафиксировать в слове сокровенное, глубинное, тайное, и просто грех пройти мимо и не заглянуть, что там и как, удалось или нет, и если удалось, то насколько, а если нет, то почему. Во всяком случае, нам в этих просторах было жутко интересно. Даже крошечное знание разрывало путы, будило инициативу. Мы пришпоривали себя, поднимались на дыбки. И нас несло в неизведанные странные дали.

Еще в детском доме Саня заболел идеей о направлении, о совершенно новом пути поэзии. Будто бы ему, Спиридону Бундееву, суждено этот путь проложить. И хотя говорил он об этом обиняками, редко и скупо, я видел, насколько сильно это его занимает. Втайне он, конечно, рассчитывал на мою занудливую склонность теоретизировать, сгребать и обобщать, он хотел, чтобы я, его личный критик, вывел ему простенькую и одновременно емкую точную формулу, а он бы в своем творчестве на нее опирался. Я делал вид, что понимаю и одобряю его намерения, вилял и понарошку пыжился — что делать, задача мощная, пока не хватает силенок, но будет, будет, родим, какие наши годы. На том и расстались. Я думал, ну поговорили и ладушки. Ан нет — Саню закоротило. Едва прибыл в Ленинград и еще не осмотрел как следует комнат, где ему предстояло жить, забомбил меня письмами — все на ту же бзиковую тему. Помнишь, у Пушкина, писал он, поэзия, прости господи, должна быть глуповата? Здесь, Хоха, корень, ядро, основа. Гений бросил и ушел, а нам — раскручивать. Возьмем, к примеру, народ. Когда тяжко, когда так худо, что дальше некуда, когда от однообразной работы глаза на лоб лезут, он в редкие минуты роздыха слагает что-нибудь из ряда вон, какую-нибудь несусветную, но веселую глупость, что-нибудь обязательно озорное и неприличное. А? Замечал? В нашем народе эта потребность уникальна, удивительно живуча и, я уверен, неистребима. Прикинь, теоретик. Стало быть, такая поэзия нужна ему, полезна и помогает жить? И если шагать отсюда, от печки, то мысль, общий смысл должны выламываться из общепринятого, шокировать, поражать, причем ни в коем случае не так, как у некоторых нынешних, не идущих дальше примитивного эпатажа, душевного стриптиза или дешевых лингвистических упражнений, а именно сознательным, продуманным креном в мозговой зафук. Только тогда мы получим нужную, полезную, благотворную и благодарную реакцию — целиковый, хребетный смех. Отвечай, прав я или нет? И потрудись придумать название жанра — только умоляю, не подсовывай старье типа обожаемого тобой лимерика, выдай идиотизм поновее, лады?

Санечка, милый, отвечал я, давай, я буду просто скромным биографом выдающегося поэта современности Спиридона Бундеева. И все, и никаким не критиком-теоретиком. Я же тебе все время пыль в глаза пускал, неужели не заметил? Я же болванчик и в этих вопросах профан. Брюзга и пустомеля, реальной помощи ты от меня не добьешься. Ну а хочешь быть сбитым с толку, то давай. Для твоих вещей у меня пока два названия: «оборжатушки», что мне категорически не нравится, и «зафикушки». Но Саня, милый, окстись, тебя же никто никогда не поймет. В лучшем случае примут за обыкновенного шизоида, клинического идиота. И причем здесь польза или нужность? Смысл поэзии — поэзия, так, кажется, говаривал твой любимый учитель. Не будь придурком, объяснись. Нет в природе такого произведения, чтобы действовало однозначно, на всех. Не‑ту. Кого-то — на подвиг, а кого-то — в петлю. Одно и тоже произведение, Саня. Что имел в виду, когда трепался о пользе? Не могу поверить. Я что-то не понял. Ты и меня с толку сбиваешь. Вот завхозы от литературы, те — да. За приличную зарплату, по неграмотности или от бдиловатости, насаждают именно такие взгляды. Мол, это вот полезно, давайте пропагандировать, а это пользы не принесет, рубанем-ка лучше от греха. Ладно, они завхозы, но мы-то с тобой, мы-то. Ты же сам рассказывал, что «Евгений Онегин» у многих вызывает хандру и сплин и неохоту ходить в школу, а уж на что проверенная вещь.

Не задирайся, Хохотало, парировал Бундеев. Ишь разнылся, сам бы мог докумекать. Если я заикнулся о пользе, то только как о наслаждении — смех не только способствует пищеварению, но и нравится самому смеющемуся как состояние, приятное во всех отношениях. Мне дико и странно, что ты полез в очевидности и решил тривиальностями меня излупить. Но я не сержусь. Я тебя прощаю. Всему виной разлука, давно не виделись. Кстати, зафикушки в принципе ничего, но ты все-таки еще подумай, лады? И оцени — называется «Сплин».

Хороша деревня наша,

Но померкла бы она,

Не тянись ко мне Наташа

Из соседского окна.

Своими зафикушками он убеждал меня скорее и легче, нежели сомнительными рассуждениями или неловко состряпанными силлогизмами (рассыпались при первом же прикосновении). Мне нравился в нем практик. Он шел трудно и сложно, по целине, это было ни на что не похоже, а я с пеленок обожаю оригинальность. Когда он нащупал лирического героя, воина, и заставил его работать на себя, то есть через него разговаривал, по его утверждению, напрямую с миром (поэтическая модификация рассказчика Зощенко — воина он, можно сказать, взял напрокат, но разочаровывать его я не спешил), вещи его окрепли, приобрели стройность, необходимую целенаправленность, силу. Я от души поздравил его с первой победой.

Разумеется, мы оба понимали, что он обрек себя на безвестность. Саня, правда, утверждал, что до поры до времени, я же был настроен более пессимистично. Но, боже упаси, не вслух. Его работы, если не обманывать себя и реально посмотреть на текущую литературную практику, укладывались разве что в рубрику «Нарочно не придумаешь», а под такой этикеткой Саня обнародовать стихи решительно не хотел (у него ведь все именно придумано и все нарочно). Вопрос для него принципиальный. Да, объяснял он свою позицию, будет ржа, вроде бы попадание в яблочко, однако при этом, отхохотав свое, читатели останутся в убеждении, что никакое это не искусство, что автор или ненормален, или графоман, или просто дубина, каких поискать.

На шиша мне слава такая,

Косорылая и худая?

Нет, пусть сперва теория разведает, пропашет пробную борозду, а там посмотрим, есть ли смысл сеять. Пока же этого нет, пока ты бездельничаешь, а я по твоей милости вяну-пропадаю, читай, лентяй, и наслаждайся в одиночестве (еще Надька меня теперь понимает, из бегов ее вернули и тут же сплавили на Урал к, по-моему, сомнительным людям; кстати, она по-прежнему влюблена в тебя и по-прежнему стесняется в том признаться; если вздумаешь, вот ее адрес). На, подкрепись.

Жирненький, упитанный сонет

Всем обездоленным предложим на обед,

Тому в веках износа нет,

Кто божьей милостью поэт!

Я рассыпался в комплиментах. Потом слегка журил — за ритмическое однообразие, за неряшливость и торопливость, за неотдаленность некоторых строк и в конце письма непременно интересовался, как у него с бытом, сыт ли, одет ли, обут, что у него за конфликты с родителями, часто ли бывает бит, стоит ли носом в угол. Предлагал выслать ему любые шмутки, благо у профессора заиграть фирменные портки или куртку легче легкого.

Он откликался немедленно. Порой горячился и срывался на грубость.

Прощай — и сбрызни!

Умрешь за ананас!

Мы не про вас,

Не тот заквас.

И смыслы жизни

Разные у нас!

Письмо он посвящал разносу моей скромной критики и очередным своим, как он говорил, небледным созданиям. «Мы на судьбу не в обиде!..» Вечно у него не оставалось места, чтобы подробнее рассказать о себе, о новой семье, о знаменитом городе — где-нибудь в уголке или сбоку на полях, вверх ногами, накорябает второпях, что живет теперь чисто, по мечте, папаня с маманей чумеют от него, он их начинает понимать и ценить (чего никак от себя не ожидал), уже почти влюблен, а в Ленинград без почти, здесь полная взаимность и интим. В Москву не зови, не отпустят. Боятся, удеру совсем, глупыши. Решил — скатаю на первый гонорар. А ты? Не собираешься море посмотреть, Неву, здешние архитектурные излишества? А впрочем, сиди там, в Белокаменной — и читай. Меня. На расстоянии, прости, ты мне нужнее и ближе. Как тебе это: обожаемый тобой лимерик (в стиле зафикушек).

На наш вопрос упала тень,

А ты молчишь и ночь и день.

Ты теперь не ворчишь,

А тупо молчишь.

Как молчит стоеросовый пень.

Ну? Как? Не молчи, скалдырник, я ведь изнываю без твоих глупостей.

2

Помню, я казался себе ужасно большим и умным, когда перешагнул первое десятилетие.

Боже мой, каким же я был смешным! Каким нелепым и толстокожим!

На моих глазах — настоящий общественный катаклизм (умер Кормчий), а я ничего не заметил. Перелом, огромная трещина как раз посередине века, а меня как будто и не коснулось. Ну, если и задело, то лишь чуть-чуть. Вскользь.

А ведь дышал же, дышал тем же воздухом, что и прочие. Те же помпезные здравицы наизусть учил. В самом пекле, в когтях идолопоклонства.

И — ничего.

Пусть мир валится в тартарары, а я свой чай все-таки допью.

Словом, факт остается фактом. Внешнее в ту пору, если и доставляло мне беспокойство, то не больше, чем в жару сквозняк... По-человечески, конечно, жаль, и то не очень. И то не Его. А тех, кто по этому поводу убивается. Кто стенает и плачет, и не представляет, как ему теперь, осиротелому, жить.

Кругом траур, митинги в школе, педагоги не говорят, а стонут, слезы льют, а я стою где-то в конце, в последних рядах, и мне неловко. Совесть грызет, что мне всего лишь неловко, а ничего не поделаешь. Маюсь. То тягомотно, то тягостно. Скорей бы закруглялись... Я же ни сном, ни духом. Ни с какой стороны. В музее подарков не был. И не подозревал ни о сатанинских целях, ни о том, что происходит с домом, когда в чулане упырь.

Здесь, между прочим, Бундеев меня обошел. Каким-то образом пронюхал, а я не понимал, какая муха его укусила, когда он писал:

«Не все так жить. Не век тужить. Не миловать. Ловчить. Казнить. И думать не о том, как быть, а — ближнего бы подкузьмить. Не все так жить».

О чем он? Какой ближний? Я ему ничего плохого не сделал. И в голосе — что? Когда кругом реки слез?.. Если поэт всегда провидец, то в чем, черт возьми, дело?.. И хотя недостаток информации для меня сильнейший раздражитель, тут я долгое время примитивно недоумевал — может быть, Бундеев объелся собственных зафикушек и просто-напросто сбрендил?..

Запах беды в эти дни не выветривался. В домах и квартирах, в каждой на свой лад, прощались, отпевали, справляли панихиды. Запахло покойником и в нашей. Инка, бледная, непричесанная, просиживала дни напролет в кресле, и, когда я проходил за чем-нибудь мимо, упавшим голосом обзывала меня чурбаком. Но особенно плох был профессор. Я не ожидал, что он настолько не способен держать удары судьбы. Из работы выпал, забывал про еду, бродил по квартире и бубнил какую-то дичь. Уклад наш зашатался. По инерции все строилось под него, под главу, под профессора, а его выжало и подкосило.

Но хвала времени — сушит.

Хвала великой женщине — Фене.

Она вела себя с нами, детьми, как будто ничего не случилось, а за Софроном Родионовичем ходила, как вышколенная больничная няня, как первоклассная сестра милосердия. Очень уверенно, спокойно — словно всегда знала, что нет для смертного выше долга, чем этот.

Правда, были минуты, когда я ее не понимал — вечерами, после того, как уложит нас, убаюкает профессора и закончит с уборкой, притворяла дверь на кухню и в одиночестве бесстрашно и полно радовалась. Я, когда пробирался к книжному шкафу, видел через дверное стекло: она разговаривала сама с собой, бурно жестикулировала и раскачивалась и смеялась. Сперва я пугался. Не знал, что и подумать, — уж не тихое ли помешательство у нее? Но вскоре прогнал опасения, убедил себя, что с Феней ничего такого случиться не может, что тут какая-то простая и легкая женская тайна. Мы же не догадываемся, каково ей с нами, когда каждый совсем не подарок? Семья гетерогенная, сложная — вдруг ей разрядка нужна? Мало ли.

Любовь как яд, в отдельных случаях и в малых дозах лекарство незаменимое.

Феня, если и была влюблена в Родионыча, то лишь чуть-чуть, и как-то бережно. То есть как раз тот случай. Благодаря ее неусыпному уходу и мудрому терпению профессор на глазах отходил, оживал. Возвращался. И вскоре вновь приступил к работе — естественно, иным человеком и на другом витке.

Точно я сказать не могу, потерял ли он в переломное время что-нибудь в общественном весе и силе (в «необщественном» — потерял, и здорово: осунулся, сдал и в свой кабинет взбирался по лестнице с остановками — мне тогда, помню, впервые его сделалось жаль). Непонятные нормальному человеку запреты и тайны по-прежнему сохранялись. А вот люди стали навещать его уже не те и исключительно в дневное время. Если раньше приходили бледно-желтые угрюмцы, суровые молчальники или противные морданы, то теперь последние исчезли вовсе, а заморыши появлялись значительно реже. Теперь все больше переминались в холле бородатые скромники или откормленные бодрячки. Они и вели себя повольнее. Уже не гнушались общением с нами — нет-нет да и перекинемся с кем-нибудь в рамках устава замечаниями о погоде; восхитимся кукурузой и новым лидером, посюсюкаем об учебе и школе, а то и обменяемся анекдотами, за которые теперь не сажают, или неглупыми шутками.

Словом, старые тревоги засыхали и отмирали, до новых еще надо было дожить.

Прозвенел звонок на первую большую переменку — ту, что я чуть не проморгал.

Потом ее назовут: ОТТЕПЕЛЬ. И хотя по сути — пальцем в небо, название, как водится, прижилось.

ЧИСТОЕ ДЕЛО

На стыке Малого и Большого морей островной берег заканчивался Красным Яром, на страже стояли два скалистых мыса — Хобой, издали напоминавший недоразрушенную церковь, и фигурный, менее изысканный и строгий, «Три брата».

Большое море пересекли поперек, от Хобоя держа курс к Тонкому мысу, что на дальнем материковом берегу.

Около шестидесяти километров.

Ржагин стоял у руля, пока шли Малым, и еще час, когда Большим. Вот где раздолье импрессионистам: волна постоянно меняла окраску, от известково-молочного через густой черный до сочно-палевого — то резко, вдруг, то незаметно, плавно — и привыкнуть к цветному озорству моря было все равно, что привыкнуть к чуду.

Ржагин любовался незнакомым берегом, менялась точка обзора, удлинялась, становилась глубже перспектива, и Байкал представал обновленным. В Большом море волна протяженнее и, кажется, мощнее, бот и взлезает на гребень, и клюет, и переваливается иначе. Иван скоро почувствовал, что утомлен, устал. Вдобавок откуда-то внезапно налетел туман или прижало к морю отбившееся от своих пуховое облако, сделалось сыро и сумрачно, и Ржагин, попросив себя заменить, ушел на корму помолчать с Перелюбой. Прилег на брезент, укрывавший сети, и под заунывное тарахтенье двигателя словно полетел вдогон за белесыми куцыми тучками.

Едва вошли в Баргузинский залив, как переменился ветер. Задула наискоски Макарьиха. С морем на короткое время будто случился спазм, хохолки сбило, поверхность будто отутюжило, вытянуло вгладь, затем появились взъерошинки, мелкие крапинки, и, резко взбив тугую зябь, Макарьиха уже от себя, переломив, раскатила новые частые волны.

В глубине залива, под защитой высоких берегов, Макарьиха не была ни страшна, ни опасна, хотя и не позволила пристать в тихом месте. Решили бросить якорь и заночевать посередине бухты.

Ржагин, пока лежал на корме, подглох. Задвигались. С первой попытки якорь дна не достал, и при подъеме тросом зацепили подъездок и опрокинули. Азиков матерился. Качало заметно. Пришлось повозиться с подъездком, подтягивать, переворачивать, откачивать воду. Вымокли и обозлились. Во второй раз бросили якорь удачно, развернулись под ветер, трос на натяге — встали.

— Гаврила!

— Момент, Коля.

— Уморишь, скотина!

— Сей момент.

На корме, откинув край брезента, Гаврила Нилыч прямо на палубе смастерил костерок — положил решетку, на нее два высоких камня, а на камни широкий ржавый таз, в котором, настрогав лучин, и развел огонь; на металлических поперечинах подвесил котелки с водой, один для чая, а в другой, почистив, крупно нарезал рыбы.

Макарьиха притянула из-за берегов облака, нахлобучила их на овершья кедров, длинно вытянув жидкие пряди в глубь моря. Но — сухая, без дождя. Темнело. Вдали, над покинутым морем, на чистом отрезе неба повисла огромная серая луна — словно вытолкнутая из моря, она плавно, но очень быстро поднялась и застыла, очарованная. Азиков на полную громкость включил приемник. На фоне стонов Макарьихи, под качку, популярные песни певцов и певиц раздражали Ивана — до невоздержанности, до гневливости.

Однако ухи отведал с удовольствием и даже взял под защиту Гаврилу Нилыча, когда бригадир, наевшись, принялся по обыкновению бранить кока за неумелость и нерадивость.

Напились чаю, перекурили и дружно завалились спать.

Всю ночь их терзала Макарьиха.

А утром облака поредели и поднялись. Рассветлело, ветер утих. Подняли якорь и, развернувшись, вылезли носом на берег.

Макарьиха, не пустив вчера на замет, устроила им нечаянный день развлечений. Бригадир после завтрака, взяв полотенце, мыло и чистую смену, объявил:

— Кто куда, а вшивый в баню.

Вода здесь другая, прелая, густо-черного цвета, температура курортная, как в Черном море в сезон, плюс двадцать два. Евдокимыч присоединился к Николаю — раздевшись догола, они терли друг другу спины, деловито обмывались, ныряли по очереди, плавали. Перелюба, отъехав в подъездке от берега, удил рыбу; стоя в лодке в рост, опускал леску без удилища прямо возле борта и ежеминутно выдергивал какую-то сикилявку — глупую мелкую рыбешку, шедшую на черствый хлеб. Остальные паслись в смородине на болотистом берегу, поедая горстями крупную недозрелую ягоду. Гаврила Нилыч, приморившись, лег на солнечном припеке отдыхать, а Ржагин с Пашкой отправились вдоль берега за кедровыми шишками.

Пашка ловко взбирался по могучему стволу сколько мог высоко, тряс ветки, и если шишки не поддавались, тянулся и срывал, бросая вниз Ивану. С трех деревьев они сняли по полным запазухам, набили карманы и от жадности, теряя по дороге, несли еще и охапками в руках.

— Без-здельники! — кричал на радостях Пашка. — На! Гляди! Бугаи ленивые!

И ссы́пали у костра. И пока Гаврила Нилыч варил из мелочовки, надерганной Перелюбой, уху, Иван и Пашка, пристроившись с краешку, подсушили, нажарили шишек и обнесли товарищей.

Развлечение. Лакомство.

Азиков сомневался, надо ли здесь делать замет. Перелюба сказал: «Дохлый. Надо уходить», а Евдокимыч считал, не убудет, стоит попробовать, раз пришли.

Поднялись все-таки. Без настроения. Поставили сеть и вернулись на ночевку на берег.

Утром глянули — пуста. Два-три болезненных, вялых, со взморщенной кожей омуля.

Сердитые, в молчаливом отчуждении, развернулись и отправились назад, как побитые. К себе, в Малое море.

Катер береговой охраны обошел их по выходе из залива. Когда Николай приметил, что катер идет к Хужиру, суматошно засигналил, прося помощи. Охранники остановились. Авария, объяснил Азиков, не дотянем, палец в двигателе треснул, надо, мужики. Катер взял их на буксир и с ветерком протащил до самого Хобоя.

— За мной не заржавеет, — благодарил Николай, пока отвязывались. — Век не забуду. Чтоб мне бабу не завалить.

Обошли в огиб мыс и к вечеру на краю своего моря сделали замет, а ночевать ушли в уютную Улах-Хушинскую губу...

— Гаврила, стол! Чтоб как на свадьбе!

— Есть, Коля! Момент!

— Во где рыба твоя. Остобрыдила!

— Ой, Коля. Может, ушицу все ж. Знатную сделаю, добрую ушицу.

— Делай, — говорил, не глядя на него, Николай. — А я тебя за борт выкину. Делай.

Подгадав под сдачу улова, рыбакам вместе с продуктами завезли «Перцовую».

Хлеб и сахар сгрузили и разнесли мгновенно, а настойка не расходилась. Продавец, приехавший со спиртным, натурой брать отказался, не желал отпускать и в долг, а наличных денег рыбакам, уходящим в море, жены, естественно, не дают.

Ох и галдеж поднялся. Чуть машину на запчасти не разнесли.

Иван, насмотревшись да наслушавшись, решил посильно выручить товарищей — из сэкономленных за дорогу десять рублей своей бригаде выложил и еще десять — в долг тем, кому Азиков присоветовал.

Кто-то вслед за ним тоже расщедрился, ну и постепенно отоварились.

Утихомирились.

Выкупили сколько смогли и отправились бражничать, поминая Ивана как родного сына.

— Стол, пеночник! Живо!

Гаврила Нилыч минуту повздыхал, потом вздернул себя и засуетился.

— Ружье возьму. Авось кого подстрелю.

— Не дури, — сказал Пашка. — Где? Кого?

— Не твоего ума дело. Ты давай костер разжигай.

— Пять минут, — ограничил Азиков. — Выдыхается.

— Ну, Коля. Народ мясного просит. Праздник.

— Пять, слышал? Пять!

Гаврила Нилыч охнул, подхватился и побежал, смешно карабкаясь по камням на скалистый взгорок.

Ржагин и Пашка занялись костром, Евдокимыч сходил по трапу на бот и принес приемник и копченого омуля по штуке на каждого. Перелюба поставил греть воду.

Бригады, растянувшись вдоль берега, сбились в кучки возле своих кострищ. Потянуло вкусным дымком.

За мыском, неподалеку от лагеря, ударил выстрел. Следом еще и еще.

— Мутило луковое, — проворчал Азиков; он полулежал у костра, заискивающе склонившись над приемником, как бы выпрашивая у него программу повеселее.

На всхолмье вскоре показался Гаврила Нилыч. Сидя, охая, потешно скатился вниз.

— Дура голая! Ружье!

— Слежу, Коля, — отвечал радостно Гаврила Нилыч. — Я слежу, — подошел и по-хозяйски отогнал от костра Пашку и Ржагина. Полы телогрейки его топорщились, он там что-то старательно прятал. — Я не я, а навар будет.

Пашка, усаживаясь рядом с бригадиром, съязвил:

— Воробьев насшибал и лыбится.

Стол устроили так, чтоб не мешала надымь от костра. И в ожидании разлеглись.

Гаврила Нилыч, ощипав, торопливо разделывал птицу.

— Ну, скоро ты, пеночник?

— Момент, Коля. Момент.

На старой газете, скучая, тоже дожидались начала шесть крупных обломков очерствелой буханки и шесть очищенных копченых омулей.

— Ну его в баню, — сказал Пашка. — Давай пока по махонькой.

— А правда. Давай.

Чокнувшись кружками, выпили.

— Готово, ребятки!

— Неси!

Гаврила Нилыч разлил по мискам резко пахнущее варево. Вторая бутылка оббежала кружки и, опустев, легла за камень — под бочок к уже забытой первой.

— Чтоб не скучно жилось, — предложил бригадир, и все бодро чокнулись.

— Ого! — не удержался Ржагин, заглянув в миску. — Ай да Гаврила Нилыч. Неужели бульон с фрикадельками?

Гаврила Нилыч построжел лицом и гордо, с достоинством подтвердил:

— Он самый.

Горчило, но ничего, есть можно.

— Недоделок ты все-таки, — сказал Азиков, но беззлобно, как бы и в похвалу повару. — Надо было в гору лезть. Да их вон кругом навалом.

— Думал, зайца увижу. Или еще кого.

— Думал он. Разливай, Евдокимыч.

Еще одну опорожнили.

— А кого мы едим? — тихо спросил Ржагин Пашку.

— Чаек, кого. Не узнаешь, разве?

— Чаек?

— Не ел? — Пашка расхохотался. — Вот и пробуй. У нас все попробуешь.

Ржагин, побледнев, отставил миску.

— Ты чего, земеля? — хитро глянул на него бригадир.

— Да так.

— Ох, Гаврила. Опять, дубина, пересолил.

— Что ты, Коля. Щепотку бросил.

— А москвич вон брезгает.

— Не берите в голову, Гаврила Нилыч, — сказал Ржагин. — Просто я подумал: бульон с фрикадельками. Из чаечного мяса. Что-то невозможное. Как моя жизнь. Горчит, и не надо бы, а я нахваливаю.

— Повело, — перебил Пашка. — В дебри полез.

— Плесни, Евдокимыч.

Ржагин отполз, лег навзничь и закурил.

— Хорошо, братва, — сказал Азиков, отвалившись. — Море, костер и неба куча. Ни баб, ни начальства. Пузо битком и душа хмельная. Что еще человеку надо?

— Как чего? — рассмеялся Пашка. — А языками почесать?

— Ой, Коля, правда. Я страсть как люблю слушать, когда ты рассказываешь.

— Стелишься, гад ползучий?

— Что ты, Коля. От души я.

— Пшел вон. Насквозь вижу.

— Етит твою в пустыню, — подал голос Перелюба — в осуждение бригадиру. — Не будь гаже. Не обижай. Старше все же.

— Ишь ты. И молчун войной.

— Ладно, бригадир, — примирительно сказал Евдокимыч. — Уважь народ, расскажи. А мы полежим — послушаем.

И Азиков, опершись о локоть, с тронувшей губы улыбкой, заранее словно любуясь предстоящей историей, рассказал:

— Я тогда в Средней Азии бедовал. Два срока отмотал — по мелочи, по дурости. И болтались дружки со мной — Хам и Гера. Деваха там одна в учителях, землячка. Кажется, Нинкой звали — я их, зараз, путать стал. Ну сперва, е‑мое, залупалась, ученая. Вроде недотрога. А я вижу — не та крепость, берется. А вокруг, говорю, Азия, чужаки, и порядки у них свои. Куда ни ткнись — не Россия, ну и деться ей, Нинке, некуда, кроме как на мою широкую грудь. Вот подружка у нее, Галка, та, верно, кремень, и облает, и в глаз даст, а Нинка, та жидковата. Я — такой. Если на дороге валяется, ни за что не пройду, подберу. Облапошил, взял Нинку и в себя влюбил. Поселок маленький, не скроешься. Раззвонили. Как, мол, так, днем детей наших учит, а по ночам с пришлым блудит? Нинка в слезы. Позор, аморалку шьют. Не губи, плачет, вижу, не любишь, так хоть не губи совсем. Миленький, плачет, спаси от позора, давай, мол, фиктивно распишемся, понарошки свадьбу сыграем и срам, мол, прикроем. А мне что за печаль? Один бес. Даже лучше — в окно не надо лазить. Авантюра — м‑мю. Это по мне. Еще и стол богатый, выпить, закусить по-свадьбышнему. Кругом лафа. Скатали мы с Герой в соседний колхоз, на двух грузовиках, ну и кое-чего надыбали, подкалымили. Ящик водки приволокли, шампанского. В субботею — свадьба. Нинка принарядилась, платье, фата, а уж бледнючая — хуже смерти. Мне Галка пиджак почистила и сама принарядилась — во где, думаю, любовь-пожива. Что мне Нинка, вот на Галке бы. В суматохе я ее тихомолком прижал, думал, по роже съездит, а она кудряшки поправила, губки, что я обмял, пальчиками пощупала и тихо так мне: «Еще сунешься, убью». Помню, тронула — зауважал. Однако свадьба. Подвалили гости — все наши, русские, человек двадцать. Хама у двери поставили — пускай местные через окошко интересуются. Галка ему туда водку носила, стаканов не хватало, так она в крышке от графина. Он выпьет и от двери орет: «Горько!» А моя благоверная, как гипсовая, я уж и так, и сяк, и щипал, и щекотал, чтоб расшевелить — ни в какую. Смурна, как на поминках. И даже положенного не хочет, а статую мусолить радости мало. Гера за Галкой ухлестывал, она ему нарочно, в отместку мне, поддавалась вроде. Наелись, радиолу завели. Такой пляс учинили, что мебель хрупала. Хам спьяну тоже в круг попер, про дверь позабыл. Ну и налезли азиаты, видимо-невидимо, за учительницу у них, вишь, радость. Водку в момент прикончили, а нам мало. Я Хаму свистнул: айда. Пришли в чайхану. Тут басмач, хозяин, уже закрывал. Мы ему: водки, подлюга, а не то в органы. Не понимает. За шкирку его, трясем — все равно. Тогда Хам на коленки встал и стал ковер с полу сворачивать. Басмач как увидел, «Вайдот!» — орет, «Вайдот!» — караул, значит. Я ему кулак в пасть, а Хам с ковром на плече, как с трупом — ноги подламываются, а сами скорей вон. Я за ним. Бежим, пыхтим. А куда? На шиша нам ковер этот? А бдикс его знает. По дороге Хам сдох, утянуло его в кювет и ковром сверху пришлепнуло. Лежит, молчит и не дышит. Я было сунулся помочь, да куда — грязь по колено. Слышу, жужжит на шоссе — коляска и два мента. Машу, помогите. Ковер в чайхану несли, брали, мол, на свадьбу, напрокат. «А вы кто»? — «Жених». — «Вас невеста разыскивает». — «Любит», — говорю. Тут Хам заворочался, блажной, никак ковер с себя спихнуть не может. Я говорю: «Видите? Что ж вы, помогли бы». Один полез. А Хам сдуру не понял, думал, кто отнимает, поднялся и хрясь менту, хрясь. Вижу, швах дело, пора убёдывать. «Слушай, друг, — шепчу второму, — отвези к невесте, а? Не могу я больше на эти пьяные хари глядеть. Во где. Всю свадьбу мне испохабили». Обсмотрел он меня и напарника в кювете спрашивает: «Как, Сомов? Справишься?» — «Так точно», — отвечает, а сам Хама метелит почем зря. — «Поехал я. Жениха отвезу». — «И за мной». — «Ладно». Уселся я, и с ветерком домчали. Тут без меня вся свадьба сломалась. Ни веселья, ни песен — боевая тревога, ждут. Я Нинку на руки и скомандовал, хорош, граждане гости, всем отвал, у нас первая брачная ночь. Гера светом помигал, чтоб поторапливались, а потом и совсем вырубил. Любовь с Нинкой была страшенная...

Азиков смолк. Все ждали продолжения, а он, выбив из пачки папироску, перекачнулся на другой бок и закурил.

— А Хам? — спросил Ржагин.

— Гера выручил.

— Я правильно понял, ты сидел?

— Было дело.

— И с некоторых пор завязал?

— Ох, ты и любопытный, улыба. Прям следователь.

— Ну, бригадир, — не унимался Ржагин. — Постарайся понять младшего товарища. Юнгу, салагу. Ты, понимаешь, сидел, а нам же жутко интересно, согласись.

Азиков помолчал и тона не принял — объяснил серьезно и просто:

— Я бы и сейчас въяривал, если б не один человек. Умный, стервец. Я таких сроду не видывал. И не увижу — здесь, на воле, середнячки или одна шантрапа. Он ведь что? Он за меня мое будущее увидал. И как он так смог? Я тогда в очередной раз освобождался, а он говорит: «Скоро опять сюда, Коля?» — «Ага. Скука жить, как они живут. Скука». — «Дело знаю. Азартное, по тебе. И чистое». — «Ну, — говорю, — чистое. Такого в природе нет». — «Не спеши, — говорит. — Испробуй, хуже не будет. Я тебе записку напишу». Я не поверил, а записку в карман сунул, на всякий случай. Вышел — куда податься? Все четыре стороны — мои. А, думаю, один бес, приехал сюда, записку показал. То, сё, порасспросили, проверили, его ли почерк. Решили — рискнем. Неделю со мной механик возился, учил. Вон Ефим Иваныч знает, он меня попервости защищал, поддерживал. Ну и прижился. На второй сезон уже бригадиром поставили. Прав тот человек оказался — мое дело, настоящее. Для мужиков.

— А пошалить не тянет, Коля? — поинтересовался Гаврила Нилыч.

— Тянет. С бабой новой. А так — нет. На море интереса больше. Не поверите, сплю и вижу, где бы сеть бросить. Зимы не люблю. Тот человек... Перевернул он меня. Урка кончился, все. Теперь я — рыбак.

— А что за человек? — спросил Ржагин. — Тот, что посоветовал, записку написал?

— Тебе на что?

— Как следователю, мне все про тебя положено знать. Чья заслуга в том, что ты такой раскованный? Того человека? А может быть, смелость и жажду свободы прививают исключительно в заключении?

— Я же сказал, умный. Понимаешь, улыба, — умный. Там на одного придурка с полдюжины головастых. А он и среди них выделялся. За что сидел? Да какая разница. Что-то подписал, деньги какие-то, а их растащили на премиальные, и те, кто растащил, когда копать начали, не забыли благодетеля — и с собой. Состряпали дело и упекли. Друзья служивые еще и подмогнули, с особой радостью. И понятно — кому он нужен у нас, умный? Только помеха, разве не так?.. Ох, расстроили вы меня. Плесни, Евдокимыч.

Николай выпил один, поднялся и тяжелой поступью ушел на мотобот.

— Надо же, — удивился Ржагин. — Бригадир-то наш. В тюряге ума набрался.

— Подумаешь, — сказал Пашка, вроде даже с легкой обидой. — И что? Я вот тоже сидел.

— Ври больше.

— Да чтоб мне...

— За что, интересно?

Пашка крякнул и подбоченился:

— За любовь.

— Ух ты, — рассмеялся Евдокимыч. — Кабы у коня, да не лысина во лбу.

— Все бы им ржать. Гады.

— Не серчай. Жми, Павел. Нынче народ смешливый — и соврать не дадут.

Пашка, подражая бригадиру, принял позу посолиднее и рассказал:

— Вмазался я в Зойку. Она в соседней деревне жила. Считай, два года ее то в сугробах, то в копнах мял. Она не против. Ядреная, все при ней, а тихая, малость туповата. Восемнадцать стукнуло, а она все школу никак не кончит. В городе. Не идет учеба, хоть ты ей кол на голове теши. Второгодница. В восьмом и девятом по два года куковала. Тащили волоком. Отец у нее из психов — сам не смог, так хоть дочь выучить. Ее в колхоз звали, дояркой, кем хочешь, и сама — пожалуйста, да отец, дундук старый. Ходил, ныл. А мне скоро в армию шлепать, жениться охота — во, блин. «Ты бы хоть, Зой, понесла, — говорю, — легче б было». — «Рази ж я против», — отвечает, и так глянет, будто я не стараюсь. Обидно даже. Евграф Фомич, дундук-то ее, гонял меня от дома дрыном. «Дай, — орал, — доучиться человеку, остолоп непутевый». А мне ж в армию. И сколько она еще в десятом проторчит, может, до старости, а мне ждать? Зойку в школу Евграф Фомич самолично стал провожать и из школы встречал. Боялся, кабы чего не вышло. Но и мы тоже не лыком шиты. Приведет он ее, она урок поморгает и дует к памятнику. Тут и я. Пойдем к реке, за город, намилуемся, и к последнему уроку я ее обратно, как телку с паса, веду. Но скоро надоело — тоже радость, на часы все время смотреть. И ей невмоготу, и мне несладко. Подходящие, видно, мы попались друг другу. Эх, думаю, — ну сколько можно? Решился. Говорю Зойке: «Скажи своему дундуку-папаше, что к Рождеству Богоматери родить должна». «Ой», — испугалась. «Не бойсь, через лето еще, в осень. А чтобы грех прикрыть, свадьбу на пасху дернем. Вот снег сойдет, по этой весне и дернем». — «А я, — говорит, — вроде, Пашенька, пустая». — «Наплети. Не понимаешь, что ль?» — «Нет, Пашенька, что ты говоришь, никак в толк не возьму». Во блин, дуреха. В нее всаживать надо, чтоб зазубрила. Ладно, пошла. И объявила, как научил. Утречком, перед тем как в школу идти. Евграф Фомич взбеленился, оттрепал ее, куском проститутки обозвал, необразованной. Усадил в телегу и в Боровск отвез, к врачу. Там вранье враз и открылось. Евграф Фомич с дрыном ко мне, я от него. Слабо ему, я все ж порезвее. У друга ночевал, пару дней думал-кумекал, осенью в армию идти, и по Зойке прямо, чую, обмираю. Думал, думал — надумал. В школе на переменке ее отловил и шепчу: «Нынче ночью красть тебя буду, сиди наготове». — «Как это, — спрашивает, — красть? Я ж не сундук все же». Умора с ней. «В чулках, — шепчу, — ложись и в платье. Да пальто с платком рядом положи. Бельишко на смену. Как в окошко цокну, ты ко мне и выпрыгнешь. Усекла?» Помолчала, подумала и говорит: «А ну как, Пашенька, усну?» — «Потерпи. Что ты, ей-богу, дело нешуточное, понимаешь ли, дурья башка, красть тебя буду». — «Их ты». — «А ты как думала?» — «А пораньше, Пашенька, нельзя?» — «Риск большой». — «Поняла. Я, — говорит, — потерплю. Стараться буду». — «То-то же». — «А куда мы, Пашенька, побежим? Папаша все одно сыщет, обоих убьет. И мамка расплачется». — «Это уж мое дело. Обманем. Ты только соберись и свет погаси. А уж я сработаю». Ух, тетеря. Однако кое-как втолковал. А февраль к концу, грязи, снег жидкий и все ж прохладно по ночам. Знал я, что родичи ее спать с темнотой ложатся, по этому времени в семь или в восемь уже храпят. Достал подводу, прикатил попоздну, недалече мерина привязал. Подкрался к дому ихнему и в окошко Зойке тук. Что за черт, не отпирает. Я еще. Так и есть, блин, дрыхнет. Сам дрожу, а будить надо. Слышу, завозилась наконец. Окошко растворила, сонная, голая и зевает во всю раму. «Ну, ты чего, — злюсь. — Поехали, мерин ждет». — «Давай завтра, Паш, а? — говорит. — Разоспалась я, сил нет». — «Да ты чего? Я ж все приготовил, мы ж давеча договаривались». — «Прям валит, Паш, — с потягой говорит, — стою и сплю. Давай лучше ко мне влазь, у меня постель теплая». Понесло меня тут, рассвирепел. «Живо — ну! Теплая... Не то папашу на ноги поставлю, он тебя по сопатке разбудит». Заморгала. Слышу, одеваться начала. «Сейчас я, Пашенька, сейчас». Вылезла. Я ее к месту погнал, где мерин стоял. «А куда мы? Куда?» — «Увидишь, — а самого от радости распирает, лицо, чую, так и улыбается. — Королева ты моя. Сперва в ресторан свезу, в Боровск. А завтра в загс». — «Ой, Пашенька, и в ресторан?» — «А чего ты удивляешься. Свадьба же». Я ведь и вправду приготовился, обдумал загодя, в Боровск ездил, денег на взятки не жалел и там все сладил. У Кеши ракетницу на день выкупил, просто так, для понту, салют в честь свадьбы, в честь Зойки моей законной в лесу дать. Денег назанимал пропасть. И мамашу предупредил, мол, на днях молодуху приведу. Мамаша у меня темная, только со скотиной по-человечески разговаривает. Когда я ей про женитьбу-то намекнул, всего и сказала в пол: «То хоть один дармоед, а теперь двое». Э, да ладно с мамашей. Вот, значит, выгнал я Зойку по ледку к подводе. Разогрел, пообнимал. Разомлела — ты ее где ни попадя целуй, тает, ни черта не чует, что вокруг, страстная ужас. А ночка ясная, тут тебе и луна, и звезды, и лес стоит темный, смирный. Взыграло во мне, так рад, что не могу просто, Ну, до чертиков, пошебутить охота, жизнь новая, эх, думаю, начнем-ка лихо. Достал эту штуку да и пальнул в луну. Мерин ка-ак даст в бок. Зойка руки на голову и визжать. Тут и я докумекал, что дурака свалял. Скорей Зойку в солому, что на подводе копешкой рыхлой лежала, да мерина кнутом по крупу жах. Покатили. Вот и лес густой, прикрыл, Зойка маленько успокоилась. Авось, думаю, не вскочат, родичи-то, а вскочат, так, может, искать не станут. Как в Боровск въехали, Зойка отошла. Подкатили к ресторану, швейцару — вышибале заплачено, двери настежь, и за мерином обещал присмотреть. Зойка в ресторане сроду не была, оробела. Толкаю ее. В зал зашли. У меня и тут все оплаченные. Сажают нас под оркестром за столик, кормят. И водочки не забыли, и шампанского. Кругом бухие скачут, танцуют, не до нас. Я Зойке «горько», и давай при всех, чтоб освоилась. Помогло — расцвела, стыда поубавилось. И шампанеей запили. Житуха! «Вот, — говорю, — Зоёха, теперь ты моя законная жена». — «Ты ж загс обещал?» — «Будет, будет и загс. Все будет. Пей, ешь». Ела. Потом плясать пошли. Зойка давала шороху, ноги к потолку, пьяненькая, и я балдел. По-моему идет. Вдруг в самый пик — бац. Е‑мое, милиция. Двое. И Зойкин папаша, блин, из-за их пальцем в меня тычет. Зойка, задрав юбку, пляшет, не видит пока, а я прям заледенел. Однако встряхнулся, опомнился. Зло взяло, чуть зубы друг об дружку не искрошил. Врешь, гады, не дамся за просто так, или я не Пашка Бармалей. Наше время до полуночи, уплачено, законное наше, и баста. Ну-ка, сунься, попробуй. А они, менты, и он, Евграф Фомич, шагают наперерез, музыкантам машут, чтоб кончали с музыкой. Зойку раз за руки, а папаша за волосы ее, за волосы. Ах, думаю, блин. Портить, да? Свадьбу мне портить? Вынул штуку и как дам в потолок. Писк, звон, дым, а потом тишина гробовая. Иду к микрофону, певца в сторонку сдвинул и заявляю, сперва милиции, значит: отпусти, говорю, невесту, ты, бык с лычками, а то в лобешник всажу, аккурат между правым глазом и левым. И этой штукой так покачиваю. Народ зажался, смотрит, чё дальше будет. Они пошушукались, Зойке руки отпустили и шепчут, чтоб сама, значит, к выходу шла. Я ка‑ак дам опять. И в микрофон, нарочно как псих: «Зойка! Ко мне! Не бойсь, ты невеста моя. Я их всех тут, гадов, уложу! Слыхали, вы, дундуки? Не трожь невесту! Пришью! И тебя, Евграф, чпокну! Что зыришься? Чпокну! Не посмотрю, что ты мне в проекте законный тесть. Иди, Зоёха, топай сюда». Она на милицию поглядела, на отца — и ко мне. Встала возле, вроде платье оправляет. Обнял я ее левой, а правой ракетницей так покачиваю. И в микрофон опять — разоблачаюсь принародно: «Вот, значит, товарищи-други, какие дела. У нас с ней любовь до гроба. Все чин чинарем, завтра в загс наметили. А эти трое рыла свои суют, помешать хотят, счастья людского не допустить. Объявляю всем: не бойсь! Никого зазря, слово. Пусть все продолжается, пусть идет так, как шло. У нас уплачено до полдвенадцатого. Ежели эти не сунутся, все будет тихо-мирно. А ежели сунутся, стреляю без предупреждения! Я и себя порешу, мне без Зойки не жизнь — это я понтярил. — Пускай уметываются, раз нелюди. Пускай вон в углу сидят и не вякают. Старшина! Кто там у вас главный, слушай сюда. До закрытия пляшем, пьем, едим, а ты как хочешь. Потом мы с Зойкой на хату отбываем, у нас законная брачная ночь. Завтра в одиннадцать ноль-ноль у нас загс, регистрируемся. После него я пистоль сдаю — вяжите, раз волки, сам отдамся. Но завтра, слыхал? После одиннадцати, не раньше... Эй, лабухи! Наяривай шибче! Бармалей гудеть будет!» Помялись-помялись и помаленьку раскочегарились. Менты пошептались с официантом, гляжу, уселись в углу, и Евграф Фомич с ними. Мы с Зойкой одни плясать пошли. Многие по домам двинули, но и осталось порядком. Опять есть-пить начали, утряслось. Кое-кто, подвыпив, плясать вышел. Я с пистолетом наяривал, не расставался и все в угол, где они, поглядывал. На меня косились. Женщины, так те прям с этим, с восхищением, мужики некоторые зауважали. Еще заказали — еды, водочки. Дернули с Зойкой за семейную жизнь и чтоб дети пошли. И тут, сколько-то минут прошло, чую, башка чугунная. Туманит, мутит, в сон кидает. Пока сообразил, что нам в водку чего-то сонного сыпанули, Зойка уж со стула свалилась да с храпом. Хотел этого заразу официанта позвать, всыпать хорошенько, а голос пропал, хрип и шепот какой-то. Ракетница из рук выпала, по ступне рукояткой ударила, а я и боли не почувствовал, ослаб, и дальше что было — провал... Очнулся на нарах. Три года припаяли. И за что, братцы, за любовь.

И Пашка, окончив рассказ, рассмеялся.

— Наплел, — пробурчал Евдокимыч. — Ты врать-то поперек себя толще.

— Истинный крест, — хохотал Пашка. — Все правда.

— А что Зоя? — спросил Ржагин. — Не дождалась, конечно?

— Пока сидел, потом армия, у нее уж четверо мал мала меньше.

— Вранье все, — не унимался захмелевший Евдокимыч. — Ему семерых посади — всех до смерти заврет.

— Ну, воля ваша.

— А Сибирь наша, — сказал Ржагин. — Нет, молодец. Выпьем?

— Среди овец, — буркнул Евдокимыч, однако кружку поднял, чокнулся.

— А вот я расскажу, — заерзал Гаврила Нилыч, давно рвавшийся выступить (у них нечаянно завязалось нечто вроде соревнования). — Тоже про любовь с картинками.

— Валяй. Уши не отсохнут.

Приосанившись, Гаврила Нилыч рассказал. Как был влюблен сразу в двух и никак решить не мог, какая лучше. Одна деревенская, но добрая, а другая позлее, зато городская, культурная. В совхоз работать поедет, к городской тянет, в город вернется, по той, деревенской, душа ноет. И докрутился. Однажды, когда с деревенской на лад шло, вдруг опять по городской затосковал. И, не дождавшись срока, из совхоза самоволкой поехал, «чтоб успокоиться и воспрянуть». Да на околице, в темноте, ухнул в спецяму возле коровника. Весь в говяжьей жиже, едва спасся. У колонки мыл себя, скоблил, а все одно запах. И мокро, холодно. Осень. В автобус залез — шарахаются. А как по дороге набилось, тут уж забастовка, шум-гам — выкинули. Всю ночь до города топал, окоченел. Пришел, и эта не пускает. Дерьмовый ты мужик, говорит, ступай прочь. Месяц в больнице пролежал, с легкими. Во как, с любовью-то. С тех пор решил — ну ее к лешему. Без любви — спокойнее.

— Это точно, — сказал, выждав с минуту, Пашка. — Мужик ты, Гаврила, дерьмовый.

— Полегче, — вспыхнул Гаврила Нилыч. — Молод еще.

— Так ведь сам же признался.

— Я для примеру.

— И я говорю сходится.

— Буриданов осел, — заметил Иван.

— Что?

— Вот лучше я вам маленькую историю расскажу, — сказал Евдокимыч. — Здесь все правда.

— Была правда, — буркнул Перелюба, — да закуржавела.

Евдокимыч словно не слышал — сел поудобнее, разогнулся не допряма и рассказал:

— В деревне нашей, с Севера я, пошла бабка с подружками в лес по малину. Одно ведро набрала, поставила на поляне и в кусты со вторым. Вдруг слышит, чавкает кто-то. На поляну выскочила — мать честная, медведь. Сидит над ведром и лапой черпает, малину ее лопает. «Ах, ты анчихрист! Змей лохматый! Ишь, удумал. Я, старая, ободралась вся, умаялась, а ты — воровать?» Как налетит и палкой его, палкой. Медведь с испугу на задние лапы встал. Шкура дыбом. Заревел: аа‑аа, и задал стрекача. Второпях на сук налетел, визгнул от боли, ведро с малиной бросил. А бабка, оставшись одна, испугалась попоздну-то. Стала на помощь звать. Прибежали товарки, не верят. Одна из любопытства подале отошла и бежит назад опрометью. Да с криком: «Он, он! Там он!» Глянули — впрямь лежит. Мертвый. От страху — разрыв сердца... Во она какая, сила бабья. Чуть пошумела, и медведь не выдержал, помер... Да и куда ему, зверью, слабы они. Это мы, мужики, терпеливые.

Пашка заметил:

— Оттого и от своей сбежал небось, терпеливый?

— Ни от кого я сроду не бегал. Тем более от женщины.

— И один?

— Один.

Евдокимыч насупился и замолчал.

— Ефим Иваныч, — осторожно поинтересовался Ржагин. — А почему вы никогда не расскажете?

— Не мастак я, — отмахнулся Перелюба. — Да и нечего.

— Не может быть. Не поверю.

Пашка, пожевывая, поддержал:

— А правда, Ефим. Молчишь и молчишь, как нет тебя.

Перелюба вздохнул и, будто выплыв откуда-то из-глубока, решился:

— Тут слыхал как-то. Занятно. Ну, и я.

Перекатил плечами и торопливо рассказал:

— Умер заезжий. Работяга, бич. Торкнулись похоронить, а нельзя. Надо, шумят, прежде вскрытие. Проверить, отчего он. Так положено, что ли. Везите в город. Поехали два парня. Труп в кузов — и айда. А как мы, под хмельком. Дорога тряская. Должно, борт плохо притянули. В городе глянули — моп те ять, нет трупа. Выпал... К ночи дело. Той же дорогой егерь ехал, на «Москвиче». Фары подсели, еле полотно видать. Бах, тарарах. Наскочил. Вышел и обомлел. Бсёна гать, человека зашиб. Насмерть. Маленько струхнул. А потом огляделся — пусто, нет никого. Эх, была не была, затолкал в багажник. К реке подъехал. Камень пудовый — и утопил... День-другой все спокойно... И тут к егерю знакомцы пожаловали. Начальство из района. Тузы да шляпы. Поохотиться, рыбку половить... Ну что ж, говорит, валяйте. А рыба сообразила и не идет. Скучно им. Тогда шашку рванули. Рыба кверху пузом. Однако и труп всплыл. Эх, раздери тебя. Всполошились. Динамитом человека зашибли. Скорей его ловить да на берег. В машину... Привозят в больницу, к врачу. Врач по блатным, свой. Так, мол, и так. Погляди. Тот сделал осмотр. Закачался. И говорит. Эх, говорит, кабы пораньше на часок. Я бы его спас.

Никто финала такого не ожидал — серьезное думали. Секунду-другую молчали оторопело, а потом как грянут смехом.

Евдокимыч слезы кулаком смахивал и все повторял, смеясь:

— Ну, Перелюба. Ну, молчун. Ну, гад такой. Купил. Купил.

Смехом бока надсадили.

Завалившись на спину, не отсмеявшись, Пашка на Ивана указывал, мол, по кругу его очередь, пусть он теперь, москвич, пусть он расскажет, а мы послушаем.

— Увольте, братцы.

— Давай, давай. У нас полагается.

Иван, пошарив в памяти, так и не нашел, что им рассказать.

— Стихи, я знаю, вы не уважаете?

— Это почему же? — обиделся Пашка. — Твои?

— Боже сохрани. Есть у меня друг старинный. Поэт. Спиридон Бундеев. Вот послушайте. Отрывок из поэмы «Диалог в ожидании третьего».

«Почем печали? — Ты о чем? — Я ни о чем, а ты — о чем? — О том, что все наши печали хозяйственники накачали. — Они, они, ты прав, они. — Близорукий? Не берись. Не умеешь, не садись. — Не сечешь про это — вон из кабинета. — Мы одичали. — Ты о чем? — Я ни о чем, а ты — о чем? — О том, что все наши печали художники поднакачали. — И впрямь они. Одни они. — Ведь полуправда, полуложь не потревожит даже вошь. — Упадок сил. Тень на плетень. В душе такая дребедень. — По рубчику? — Дружище!..»

Заметив, что слушают рыбаки вполуха, Иван себя прервал. Стихи не увлекли.

— Вижу, не очень кстати.

— Своими словами давай, — сказал Пашка.

— Верно, москвич. Про себя загни.

И Перелюба поддержал:

— Не для чего-чего, как прочего такого.

— Понял, — Ржагин привстал на колени. — Без роду в род — веселый народ. Мы ведь на судьбу не в обиде. Про что?

— Валяй про что хошь.

— Лишь бы чудно сплошь?

И рассказал — гримасничая, преувеличенно жестикулируя:

— Везунчик я. Многие мои погодки так и не вылупились, а я вот есть. Болтаюсь, живу.

Тут присутствуют товарищи, которые помнят. Зима сорок второго. И хотя фрицу уже дали хорошенький влуп, время все-таки было не самое удобное.

Но — рожали. И по любви, и всяко.

Ночь была неприютная, завывала метель, и моя лекальщица, чтобы согреться, проплакала всю ночь в обнимку с пронырой-тыловиком. Перинные луга, жалкое бабье одиночество и полное отсутствие перспективы.

Меня, конечно, не спрашивали, хочу я того или нет.

Безответственность.

Им виднее. И вот, спустя семь месяцев — бесспорно, лучшее время в моей жизни — я уже надрывался криком в чудом уцелевшем, но чистеньком роддоме где-то у Соколиной горы.

Явился я вопреки, и, может быть, поэтому всем на нервы действовал. Ну, сами виноваты. Если бы меня спросили, я бы им сразу сказал, что ничего путного из этой затеи не получится. Легкомыслие, я так понимаю, в любом деле наказуемо. Болтун и притвора. Нарцисс. «Ишь ты, гордяк», — ворчала, помню, палатная нянечка (соску я постоянно выплевывал, а она кряхтела, и ползала под кроватью, и очень живописно ругалась). Весь какой-то половинчатый, какой-то весь полу, с примесью авантюризма, криводушный и хитрован. Но не лгун, все, что угодно, но только не лгун.

А что вы хотите? С родителями — завал.

Мужичонка, естественно, канул загодя. Растворился и пропал в хитросплетениях военного тыла. А с этой, лекальщицы, что взять? Особа непрактичная. Осталась как и была, одна, без мужика, без мужа. Ей от чистого сердца советовали, когда живот рос, отыщи доброхотов, и чтоб подешевле. Пусть в кухоньке, пусть где-нибудь на отшибе, в какой-нибудь коммуналочке. Не беда, что необихожено. Зато тайно. Быстренько четвертуют, и как ничего и не было.

Робела.

Дотянула, нескладеха, на свою голову.

Вот он я. Получай.

Не перинные луга. Тут забота долгая.

Ее и прихватило.

Молока — ерунда, капля. Дом топить нечем. На работе ждут не дождутся. Кто поможет? Всем трудно. Если и посочувствуют, то издали, на бегу.

Не ожидала. Не приготовилась.

Пожалте по счету!

Намыкалась, настрадалась. Из души все до донышка выскребла — выплакала. Недавнее прошлое над ней измывалось — чудилось, будто не жизнь у нее до меня была — рай.

А я прибавлял. Правда, не в весе, а в росте.

Пугалась, что зря все. Помру.

Ну и отчаялась. И сдалась, Ослабела от голода, нечистоты и пытки противоестественным материнством. Просто взяла и сказала однажды: все. Завернула в настенную географическую карту и уложила в сумку — единственную свою, хозяйственную (с той поры запах беды и гнили органически не переношу). Сверху картонкой прикрыла — а с исподу нацарапала пересохшей губной помадой (слезами развела)... даже не Иван, а — последнее прости — Ванечка. И потащилась на Курский вокзал.

Товарняком, как воровка, отъехала километров сорок, сошла.

Какой-то пристанционный поселок, названия не запомнил. В глубине, на тихой улочке, облюбовала дом посолиднее, побогаче. Жирный столб дыма над крышей в ту пору говорил о достатке.

Подкралась к крыльцу. И в последний момент чуть не сорвалось. Сердце — вещун (и предатель) — зашлось. Взволновалось и затрепетало. И голос: опомнись, гореть тебе в аду, не сгореть. Губы себе посиневшие искусала. Вынула меня, прижала и разрыдалась. Так я ее и запомнил — дикие глаза, страшное лицо и какой-то бездонный тихий плач.

Как знать, еще бы минута, и все бы рухнуло. Голос неба, совесть и жалость взяли бы верх. Но тут вдруг скрипнули половицы, шарк. Вздрогнула, перепугалась. Смахнула рукавицей с крыльца снежный пушок, положила и побежала прочь.

Бежала коряво, какая-то вся согнутая, ноги отказывали, она их приволакивала. Задыхалась. Озиралась, когда отдыхала. У истлевших, как и она, оград. Безумная, слепой комок плоти. Вот он — миг, когда вместе с сыном она потеряла и душу. Гнал ее кожный, позвоночный страх — боялась стервозных криков вослед, погони.

Может, неудача еще спасла бы ее?

Но все прошло гладко.

На крыльцо вышел колченогий сухонький старичок. Едва не пришиб меня дверью. Глянул на сверток, на свежие следы, и сразу все понял. Даже не выругался. Только по-стариковски вздохнул. «Прям как медом тут мазано. Ну люди. Суют и суют. Морока». Однако поднял. Удивился, что такой молчун, мамка бросила, а я нисколечки не расстроился. Картинку перевернул, прочел. «Ваня, значит. Парень, солдат. Небось мокрый, а? Есть хочешь? А не шумишь. Смышленый. У‑тю-тю».

И похромал с крыльца. Разговорчивый такой старикан. Шел и журил нескладных мамаш. А мою выдержку — преувеличивал. Дорога искромсана взрывами, осторожничал. На той стороне передохнули. Дырявый навес, заброшенный сельский рынок. Он уложил меня на пустой прилавок. Вокруг, подо мной, сплошь по прилавку — скукоженная, давнишняя семечная скорлупа. «Маленько потерпи, голубок».

И направился к соседней развалюхе.

Калитка болталась на одной петле. Он с ней аккуратно, как со мной, — притворил, и потопал вперевалку по тропке к дому. Я уже любил этого старичка.

Пробыл в доме не больше минуты.

Простоволосая тучная женщина вылетела — и к мне. Зима, морозец покусывает, а она в юбке и легкой кофте.

Старичок за ней не поспевал.

Заохала, запричитала: «Это что ж такое делается-то, а?» Расправила платочек на моей мордашке.

Я притворился спящим.

«Ополоумел народ, — сказал старичок. — Детями швыряется». — «А не помер?» — «Живой. Еще нес когда — глядел. Глазенки бедовые. Написано, Ванечкой зовут». — «Мальчик, стало быть». — «Парень». — «Господи, страсть-то какая». — «Берешь?»

Она подхватила меня, прижала — жаркая, мягкая. «Ванечка. Сынок. Мальчик мой родной. Ах ты, господи, заледенел-то. Пойдем, пойдем скорее, покормлю. Отогреемся. Подстилочку переменим. Пойдем».

Вот так.

Сыночек. Родной.

Мать это моя. Как раз к ней еду. Настоящая моя мать. Магда Илларионовна. Мама Магда.

Великая женщина.

Она говорила: «Любите ближнего не меньше, чем самого себя». «Не меньше» — в такой редакции ей казалось точнее.

Не утомил?

— Ты правда подкидыш? — Пашка спросил.

— Не веришь?

— Не-а.

— И правильно делаешь.

— Не мешай, Паш, — сказал Евдокимыч. — Пусть сам загинает.

— Нет, я везунчик. Ведь что потерял? Только прописку. А приобрел?

Ту, лекальщицу, я еще с год ненавидел. Вспомню — и не могу. Трясет всего. Ну, думал, попадись только — голыми руками задушу. Что ты — прощать. Прощать я ей был не намерен.

И страшно жалел, что всыпали ей без меня. Поделом, конечно. Скучать на нарах где-нибудь в верховьях Индигирки тоже, как я понимаю, не сахар. И все же... Сам бы я пожестче с ней обошелся. Уж я бы придумал. Уж я бы учудил (то, что на суде — так, чепуха, глупая выходка — от бессилья). Ее ведь судили, Паш.

Сначала слух пополз. Безобразие, всем тяжело, а они моду взяли детей подбрасывать. Срамницы, легкой жизни им захотелось. Да неужто с рук сойдет, не накажут?

Компетентные люди вяло, но занялись.

И сцапали. По весне. На месте преступления. Когда она зареванная возле дома хромого старичка кружила.

Все-таки не хухры-мухры — попытка убийства единоутробного сына. Червонец припаяли. Жаль, про тыловика скрыла, и ему бы заодно закатать не мешало.

Так вот, стало быть, суд. Мама Магда сидела и плакала. Ей поголовно всех жалко.

Дают, значит, подсудимой последнее слово. А она просит: «Сына бы поглядеть. Слыхала, живой». Судья не возражал, и мама Магда мигом сбегала за мной, принесла. Тогда подсудимая просит: «Граждане судьи. Дозвольте, я его покормлю. Уважьте несчастную. Последнее мое желание. Все равно молоко девать некуда. Всего минутку у вас отниму, войдите в положение, будьте людьми». Судья пошептался с заседателями и уважил. Меня, конечно, опять не спросили. Взяли и отнесли к лавочке для преступниц.

У нее руки ходуном — так тряслись. Но кое-как приняла. На мордашку мою упитанную загляделась. А я смотрю, она и не она — не узнаю. Желтая какая-то, лицо опухло и морщины длинные-предлинные. Глаза безумные, горят. В общем, тут даже не преждевременная сохлость, а полное изменение облика. Кто-то без меня постарался — обезобразил.

Ворот никак не отстегнет. Потом пуговицу с мясом оторвала. Отвернулась и тычет меня в грудь.

Беззубым ртом я прихватил розочку с такой ненавистью, с такой ненасытной жаждой мести, что моя бывшая завизжала и через минуту хлопнулась об пол. То ли обморок, то ли удар. Солдаты охраны скорей к ней на помощь. Разомкнули мне челюсть. Я рычал, брыкался, пока мама Магда не подошла. Над подсудимой колдовали прокурор, заседатели, адвокат с бородкой клинышком, кто-то еще. «Врача. Нужен врач. Вызовите «скорую помощь». Пока у них паника, меня мама Магда потихоньку унесла.

Помню, шли по улице. Я успокаивался. Я был удовлетворен. Покачивался на руках у нее. И вполуха слушал, как она милым голосом грозит мне нахлобучкой. Как журит и распекает последними словами.

— А отец? — спросил Пашка. — И его словили?

— Ты же не веришь?

— Ну все-таки.

— Москвич, — сказал Евдокимыч. — Сморило маленько.

— Закругляюсь. В двух словах — поскольку Павел интересуется... Да, тыловика тоже сцапали. Попозже. Кто-то указал. Но без толку. Вывернулся, улизнул. Матерый, гад. Кричал, божился, доказывал и всякие справки показывал. Будто с ним это вообще невозможно, от такого поклепа повеситься можно. У него медленная детородная капля, и сам он африканская цапля. До сих пор ни одна из бесчисленных женщин не портила ему нервы подобными безответственными заявлениями (а лекальщица и не думала заявлять). Даже до войны, когда жили все лучше и все веселей, а он был упитанным и любил всех подряд, таких неприятностей что-то не припомнит. А тут година трудная. Иссох, исхудал. Что вы, и глядеть-то на женщин не мог. Нет. Вранье. Злобный и вредный навет. Давайте это дело похерим, а я всей последующей жизнью докажу, что я ни при чем и честный работник... Надо бы, конечно, очную ставку, да сожительницу гоняли с места на место. Его туда везти — накладно. Да и смысла нет, все равно отопрется. Маме Магде с такой оравой вообще не до него. А грудному свидетельствовать не положено... Так, что, Паш, отбился тыловик. И сгинул...

— Все?

— Извините, что так длинно. Я же предупреждал — болтун.

Перелюба покряхтел. И сказал:

— Навилял умом, как пес хвостом.

— Комплимент?

— Думай, как знаешь.

Иван видел — и впрямь притомились мужики.

Хмель, взыграв, требовал теперь иного, ритуального, песни, и Евдокимыч, увидев, что москвич смолк, вдруг мощно, наполненно запел «Славное море, священный Байкал». Его поддержали. Все. Даже Перелюба — негромко, не дотягивая протяжные долгие ноты, едва растворяя отвыкшие петь губы. Пашка толкал в бок Гаврилу Нилыча, чтоб не слишком усердствовал. Тот сердито отмахивался. На фразе «ожил я, волю почуя» Гаврила Нилыч, расчувствовавшись, закатил такого петуха, что песня надломилась и едва не сорвалась, скомканная, в смех. Пашка поднес здоровенный соленый кулак к носу Гаврилы Нилыча, и тут же, по веселому совпадению, неожиданно стрельнул и заработал двигатель их мотобота.

— Куда мы, Коля?..

СИЛА СЛАБОСТИ И СЛАБОСТЬ СИЛЫ

1

Он бродил по коридорам и тамбурам поезда Ташкент — Красноярск в поисках места, где бы притулиться.

Узбекская бригада, обслуживавшая состав, не собиралась менять в пути укоренившихся привычек, и традиционный чай, восточное сиденье, долгие неторопливые разговоры просто перекочевывали из затененных двориков у спокойной воды в служебные купе на колесах.

«Своих» проводники везли роскошно, угощая пловом, ранними фруктами, вином — к прочим отношение плевое. Всюду, кроме служебных купе, запущенность ужасная. Ни порядка, ни чистоты. Вернее, какую-то видимость порядка пытались кое-как соблюсти сами озадаченные пассажиры. Гордые, привыкшие к суровым условиям сибиряки, матерясь, выпрашивали стаканы, платили деньги за кипяток. Пассажиры сами объявляли названия станций, сами открывали и закрывали на остановках в тамбурах обсыпанные сором двери.

Ржагин, дважды пройдя состав из конца в конец и убедившись, что таких, как он, безбилетников, даже больше, чем пассажиров с законно оплаченным местом, скромно пристроился у окна в вагоне, в котором командовала единственная на всю бригаду проводников девушка-европейка. Расстроенным, скисшим простоял до вечера, глядя в окно, мешая проходу и уборке; контрасты его обыкновенно не радовали: за окном милая глазу суровая Сибирь, а за спиной душный, недоступный его пониманию Восток.

— Заходите, что ли, — пожалела его проводница.

Ржагин поблагодарил и вошел.

— Вы один?

— Вот он еще, — кивнул на рюкзак.

— Чаю хотите?

— Такого подарка я недостоин.

Она выставила на столик вазочку с печеньем и домашними сухариками. Разлила по стаканам чай и, прикрыв дверь купе, села в уголке.

— Без билета, конечно?

— Естественно.

— Откуда сам?

— Город на семи холмах.

— Я так и подумала.

— А ваша напарница?

— Фарида? Она у своих. А почему вы спросили?

— Ко мне женщины пристают.

— И ко мне, — сказала, улыбаясь. — Вот совпадение. Ваш брат...

— Бугай.

— Ага.

Глаза ее засветились, она сразу похорошела — теперь ей можно было дать не больше двадцати пяти.

За окнами проплывала студенистая сутемь, они въезжали в ночь. Им никто не мешал, и, слово за слово, они разговорились. Время от времени проводница выходила, чтобы исполнить свои немудреные обязанности, и, вернувшись, возобновляла беседу. Она позволила ему курить, и он, удовлетворив ее любопытство, немного рассказал о себе, разумеется, изрядно все приукрасив. И потом, откинувшись, вприкуску с сигаретой прихлебывая остывший чай, стал слушать.

Замужем, двое детей. Муж русский, волжанин, как и она, человек добрый, хороший, но хворый, врачи прописали ему теплый климат, и вот уже семь лет, как они живут в Самарканде. Сначала думала, баба я стойкая, обживусь, привыкну. Дом приобрели, с садом, фруктов вволю, если не лениться, то легче, чем в России. Рожала в радости. Обе девочки, Таня и Глаша. Все хорошо. Муж прилично зарабатывает, хозяйство свое, земля богатая. Живи — не хочу. Лет пять пролетело, и вот, чувствую, что-то точит. Гложет, гнетет, а что, не пойму. С ума схожу, что ли? Сама я из простых, ко всему привыкнуть могу. Никаких таких чувств отродясь не испытывала. А тут на тебе — сосет, хоть на стенку лезь. И стыдно почему-то. Скрывала, не показывала, и когда муж спрашивал, что со мной, фыркала и отнекивалась. Подумала, может, о родителях у меня тоска? Съездила, проведала, заодно и внучат им показала. Нет, не то. Скучаю, конечно, когда долго не вижу, но душу-то рвет другое. Другое. И вот, помню, ровно пять исполнилось, как занесло меня в Среднюю Азию, вижу сон. Тебя как зовут?.. Ах, Ваня. Хорошо. А я своего имени стесняюсь. Мои мальчика хотели, наследника, хозяина, ну и ляпнули — Леонида. До сих пор стыдно, когда спрашивают. Ну вот, Ваня. Вижу сон. Ничего особенного — просто снег большой. Белым-бело кругом, как у нас на Волге бывает. Ты сам-то откуда родом? А... Ну, знаешь, что тебе объяснять. И вот иду я по этому бесконечному снегу, топну, и себя во сне вижу, краснощекая, в полушубке и платке пуховом, провалюсь по самые груди и хохочу, радуюсь, как дурочка, зачерпну пушистую горсть да прямо с солнышком на нем, лицо остужу, выберусь и дальше иду. И одна, деревни не видно, только снег, море, свет белый и небо, а я иду, румяная, и смеюсь. Такой вот сон увидала. И с той поры невмоготу сделалось, опостылело все. И поняла, что захворала я тоской. Нет, я боролась. Ругала себя — ох, мол, баба, с жиру все, чего тебе не хватает, муж любимый, девочки загляденье, дом, сад, а тебе блажь в голову лезет. Пустое. Не помогло. Душу тоска изъела, ослабела я волей. Поддалась. Ну меня и замытарило. Муж волнуется — что с тобой? А я отмалчиваюсь да отмахиваюсь. Напала угрюмость, и уж ничего и поделать с собой не могу. Вот она, Ваня, болезнь душевная, не дай тебе бог испытать. И девочки чувствуют, мать какая-то другая, и муж нет-нет да и раздражение выкажет, а меня бей-лупи, все едино. Сонная, вялая, пропало у меня здесь всякое желание. Муж толкал к врачам, не шла, потому что знала, что со мной. Год так промыкалась, всех измучила и сама как тряпка, и запросилась: отпусти с девочками, мужу говорю, хоть на год один, чахну я здесь, снег снится, отпусти. Он осерчал, ни в какую. Я, говорит, тоже скучаю, однако живу же, а ты ишь барыня какая. Татьяне скоро в школу идти, родина у наших детей здесь, куда ты их потянешь? Вижу, прав он, да и у меня положение безвыходное. Кричать начала по ночам. А перед глазами снег и снег. Там-то, в Самарканде, какая зима, недоразумение. Снег если и упадет, хлипкий, хорошо, как час полежит. А у нас — ой, да что говорить. Перестала я у него проситься, насупилась и пуще замолчала. Он же, видя, что худо со мной, испереживался весь. И так попробует, и этак. А я на глазах у него гнию заживо, и все. Вот тогда он надумал и присоветовал мне работу сменить. Сюда, проводником устроиться. Прокатишься, мол, и снегу твоего в Сибири вдоволь, и в семью вернешься. Пятидневку в поезде, пятидневку дома, а с девочками я и один как-нибудь, они выросли, все понимают и слушаются. Согласилась я. С февраля мотаюсь.

— И?

— Плохо, Ваня. Хуже прежнего. Работа не тяжелая, да я ее не люблю. И делаю, а против воли. Не люблю. Баба я тихая, семейная, а тут колготня, трясешься, едешь. И народ в поездах распоясывается. Пристают, хулиганят, редкий пройдет сам по себе, а все больше глазищами нахально обмусолит. Им бы поблудить на скорую руку, раз от жены оторвались, тьфу.

— А как со снегом? Отпустило?

— Что ты. Разбередила только. Ну, увидала в окошко, ну и что? Так я и у себя кино могу посмотреть. Разве мне такое нужно? Разве это?

— И как же теперь?

— Ох, не знаю, Ваня. Помру, наверно. Не знаю. Ты женат?

— Трижды.

— Врешь, вижу. Станция, подъезжаем, мне выйти надо. Залезай наверх, спи, поздно уже.

— А Фарида?

— К утру явится, не раньше.

Леонида взяла флажок, наскоро оправилась и вышла.

Допив остаток чая, Иван жадно искурил четверть сигареты и забрался на верхнюю полку.

Вскоре вернулась Леонида. По тому, как резко двигалась, прибирая со стола, Иван понял, что она чем-то раздражена.

Погасила свет и, не раздеваясь, прилегла внизу.

— Скоро опять выходить, — сказала с досадой.

Она заразила его волнением, ему не спалось. Он лежал в темноте, запрокинув руку под голову, и виделся ему белый, снежный Самарканд, в котором мечтал побывать. Медресе и минареты под тюбетейками из снега, высокие снежные отвалы на тесных улочках, лишь узкая тропка пробита, едва двоим разойтись. И Леонида навстречу, с девочками, все трое румяные, смеющиеся, нарочно падают в снег, осыпают горстями друг друга, и ослик в сугробе, ревет, его засыпало, а он не понимает, как это, почему вдруг холодит бока, и невозмутимые седобородые аборигены, постелив поверх снежной перины пышный ковер, спокойно и молча пьют чай, черпая пиалами за чертой изогнувшегося мелкими волнами, продавленного ковра.

— Вань.

— А.

— Спишь?

— Давно.

— Взял бы ты меня с девочками к себе.

Он ожидал чего угодно, но только не этого. Замер, сжался и стих. Что ей ответить? Тут и шутка оказалась бы неуместной, а всерьез... Лишь тяжко вздохнул, будто сталкивая с плеч своих непосильную ношу, передоверив тишине доделать за него самое неприятное, самое черное.

Леонида вдруг резко поднялась и с всхлипами, рыдая на ходу, вышла....

...Расстались они скомканно, нехорошо — на перроне вокзала в Красноярске. Потупившись, Иван предложил писать ему по адресу «Москва, Главпочтамт, до востребования», а Леонида, стыдясь поднять глаза, сказала безверно: «Хорошо», и оба понимали, что расстаются навсегда. В молчании простояли вплоть до отправления поезда. Леонида, вспрыгнув на подножку, в последний раз вскользь окинула его взглядом и торопливо захлопнула дверь...

А у меня, думал Иван, есть чувство корня?

Может оно вообще быть у такого, как я?

Может?

Пусть мне неведомо, кто я, откуда. На чем возрос. Кем воспитан. И воспитан ли? Что во мне человеческого, а что от лукавого. Что от родителей (сразу четверо, плюс Серафима Никитична, Феня, плюс Попечитель) и что от среды. И что мощнее воздействует: гены, любовь или то, что обыкновенно называют воспитанием (еще — самовоспитание, еще — линия судьбы).

Пусть.

И все-таки — может?

Загадка.

В человеке всего только половина земного. А половина — небесного. Земное, видимое, отчасти, наверное, можно понять и осознать, но невидимое, тайное — как?

Я знаю, что детородная капля стоит ровно столько, сколько на нее потрачено усилий. Не больше. И гнусное лоно (которому за факт появления на свет я теперь, кажется, благодарен) — тоже. Я знаю, что тело — только кувшин, только сосуд, в котором живут совесть, страдания, честолюбие, жалость, вера — все то, чего нельзя увидеть и перед чем науки пасуют. Я знаю, что человек — дело любви. Знаю еще кое-что. По мелочи.

Но разрази меня Высшая сила, я понятия не имею, откуда во мне чувство корня (без которого, как я понимаю, нет и не может быть чувства пути)?

Не убей меня, мир,

Не убей.

Я не враг тебе,

Не злодей.

И еще подрасту.

Пожалей.

Пригожусь, может быть.

Не убей.

Где-то на городских задворках, в коротком промежутке между воздушными тревогами, лекальщица и тыловик торопливо справили удовольствие — и с концами.

И я даже не представляю, где то похотливое место.

Без малого три пятилетки профессор Ржагин, и Феня, и Инка мучились со мной, все делая для того, чтобы я обрел дом.

А я в результате — сбежал.

Куда?

Проветриться? В никуда?.. На волю? Или на новую каторгу? В заточение — к маме Магде?

Но... прошло столько лет.

И что у меня в Белокаменной — свой угол или свой дом?

А семья?

Своя она у меня? Или еще — нет?

Та, что у мамы Магды — своя?

А детский дом? А Феня, профессор, Инка? А та, будущая, еще неизвестная, куда меня собираются выпихнуть? Тоже будет своя?

И хочу ли я ее — будущую? В той форме, в какой она теперь существует? Готов ли?

В сомненье — воздержись...

2

...За окном проплывали изящные предуральские сопки. Они то подступали близко к поезду, то не спеша удалялись, и временами казалось, будто ели сами дружно сбегают в лощины и балки. Мелькнув, провьется узкая долинка, открыв ненадолго даль, и вновь надвинется, заполняя окно, очередной стройный склон. «Чем не провинциальные красотки, — думал, любуясь, Ржагин. — Принарядились в только что сшитые платья. Застенчивые, пугливые. И как перед зеркалом — и сами не верят, что могут быть привлекательными, грациозными».

Належавшись в купе, Ржагин закурил и перешел в коридор, к противоположному окну. Невиданный доселе пейзаж светло волновал его.

— Дяденька, а дяденька? Вам скучно?

Девочка лет шести в голубеньком платье и белых гольфах. Чумазая, непричесанная, как сказал бы Иван: симпатяга.

— Как будто нет. Ты одинока?

— Я с мамой. А она спит и спит.

— Отчего же ты не спишь?

— Терпеть не могу.

— Проблемы.

Помолчали.

— Дяденька, вы играть умеете?

— В гляделки?

— Нет.

— А во что?

— В драться.

— Ты объясни мне, я тугодум.

— Ну, в драться.

— А как это?

Она секунду подумала, сведя брови, и, размахнувшись, кулачком стукнула его по бедру.

— Ого! — восхищенно произнес Ржагин.

Улыбка вспыхнула и тут же погасла на ее лице. Она азартно бросилась на Ржагина с кулаками, вынудив его неуклюже обороняться.

Таких игр Иван не понимал, с детства не выносил, да и настроение сейчас неподходящее, но уж больно хороша была девочка — чистый варвар в ангельском обличье — и он, переключив регистр, принял вызов, решив учиться на ходу.

— Что ж. Стыкнемся, пожалуй, милая леди.

Согнулся, оттопырил зад и выставил руки — карикатура на фехтовальщика — контратаковал, легонько трогал ее, подшлепывая по плечам, по платьицу, по гневно вспухшим щечкам и по вихрастой головке, не подпуская к себе, подзадоривая. Она бесстрашно шла напролом, как нокаутер, не обращая внимания на пропущенные удары, заставляя его отступать, пятиться и извиняться перед недовольными пассажирами, любовавшимися сопками. Почувствовав, что коридор кончается, дальше тамбур, он, сделав выпад, проскочил, поменявшись с ней местами, и она погнала его обратно.

— Получила? То-то же. Говорят, нападение лучшая защита. Не верь, леди. Враки. Если в защите провальные дыры, как у тебя, нападение бессмысленно. Наступай сколько хочешь, но знай, ты обречена на поражение. Как тебя зовут?

— Что? — с задыхом спросила она, не переставая атаковать.

— Еще один прошел. По очкам у меня явное преимущество.

— По очкам не считается.

— Вот те раз. А когда же конец?

— Когда сдашься.

— И не рассчитывай. Я? За кого ты меня принимаешь? И все-таки. Без антрактов, без гонга? Следующая остановка через два часа. Измором хочешь взять? Победить обессиленного нокаутом? Предупреждаю, я старый. Как тебя зовут, боксер в юбке?

— Оля.

— Ваня. Очень приятно.

— Подожди.

Должно быть, рассердившись, что бой складывается не так, как она задумала и как ей бы хотелось, Оля, ловко поддев носочком, скинула босоножки, надела их на руки и кинулась в атаку с еще большими пылом и страстью.

— Э, э, так нечестно, я с голыми руками, а ты при оружии. Конечно, еще бы. А если я скину свои бахилы?

— Что?

— Ну, тоже кое-что сниму.

— У, противный, — фыркнула Оля и, надув губки, остановилась. — Жадина. Почему ты не даешься? Я так не достаю. У, — она снова фыркнула и запустила в Ржагина босоножками.

Одну он поймал на лету, другая, скользнув ему по плечу, отскочила и залетела в чужое купе. Слегка растерянный, Иван сходил, извинился, взял и принес. Оля, надувшись, стояла у окна, не желая больше иметь с ним дело.

— Оль, — попытался успокоить он ее. — Что ты. Предупредила бы хоть. Я же не знал, что устроит тебя только победа. Любой ценой. Что проигрывать ты, как и спать, терпеть не можешь. И не умеешь, еще не научилась.

— Противный, — плаксиво и непримиримо произнесла она и побежала к себе.

Ржагин поплелся следом.

— Ну, Оль. Извини.

— Уходи.

— Будь человеком, Оль. Прости.

— В чем дело? — недовольно заворчала впросонках мама; у нее был густой мужской бас. — Сейчас же обуйся, а то закатаю, поняла? — крупно перевалилась, уткнулась лицом к стене и, выше натянув простыню, показала, что просыпаться окончательно не собирается.

Оля выхватила из рук у Ржагина туфли и сердито, молча, стала выталкивать его из купе.

— Не могу, Оленька. Без прощения.

— Проваливай, — шептала сквозь редкие зубки Оля. — Я плакать буду.

— Давай вместе.

— Какой... паршивый, — зло уперла в Ржагина руки, выпихнула его вкоридор и задвинула дверь.

Иван постоял возле их купе, надеясь, что она выйдет и они помирятся. Но она не вышла.

Обносили кефиром и булочками, и он взял, и отправился перекусить к себе. Сосед где-то гулял, а два других места все еще оставались незанятыми. Сжевав черствую булку, Иван забрался на вторую полку и стал смотреть в окно.

Сопки теперь подросли, склоны, провалы и впадины сделались резче, глубже. Урал по-прежнему щедро дарил себя взглядам едущих, однако давешнее настроение, когда так остро и полно чувствовал, когда душа отзывалась, теперь ушло, и возвратить его не удавалось. Любоваться же открытками Ржагин не умел. Он отвернулся, достал книгу и равнодушно заелозил глазами по строчкам...

Ему обожгло щеку, накрыло, сплющило болью, он привскочил и шарахнулся затылком о металлический держатель одежной полки.

Сидя на шее у крупноголовой, мощного сложения женщины, Оля заливалась смехом. В руке она держала знакомую босоножку и спрашивала:

— Проснулся? Еще?

— Спасибо, не стоит, — сказал Ржагин, инстинктивно загораживаясь; он постепенно приходил в себя.

— Через пять минут прибываем, — басом сказала женщина, и он сообразил, что это Олина мама. — Проводница говорит, что вы до Свердловска.

— Сколько же я спал?

— Порядочно, — улыбнулась женщина.

— Ночь на дворе? День?

— Утро.

— Мам, а здорово я его, правда? По моське?

— Перестаралась. Видишь, товарищ какой обалдевший.

— Пройдет, — пообещала Оля.

— Будьте любезны, молодой человек, помогите нам сойти. Только чемодан, остальное я сама дотащу.

Иван вовсе не собирался выходить в Свердловске, но тут кивнул:

— Хорошо, — и Оле, строго: — Сейчас же надень на место туфлю, а то закатаю, поняла?

Мама скупо улыбнулась, и они ушли.

На трех соседних полках в купе спали или делали вид, что спят. Поезд тащился на пригородной скорости. В последний момент перед закрытием Иван успел сполоснуться в туалете, переменил рубашку и, нацепив рюкзак на оба плеча, отправился на помощь к женщинам.

Мама доверила ему только чемодан, но и с тем Ржагин едва справился, волоча его по проходу двумя руками. Сама мама, помимо дочки, восседавшей на плечах, несла корзину и пухлый, перетянутый ремнями узел в одной руке и в другой туго набитый саквояж, который Ржагин, попробовав, не смог от земли оторвать.

Попрощавшись с проводницей, умудрившейся за всю дорогу ничем не напомнить о себе, пересекли здание вокзала и на площади взяли такси.

— Вам куда? — спросила мама, отобрав у Ивана чемодан. — Если не очень в сторону, можем подбросить.

Пожав плечами, он вытер мокрый лоб и в открытый багажник с краешку поставил свой рюкзак.

Мама села с водителем, Оля предпочла сзади с Ржагиным.

Пока ехали, девочка, внешне оставаясь совершенно невозмутимой, может быть, чуть-чуть излишне сосредоточенной, чувствительно щипала его за худые бока, и он, покамест не понимая правил этой новой игры, примитивно и тупо уворачивался, ерзал, усмиряя шаловливые ручки, и, как ни пытался рассмотреть город, центр его, толком ничего не увидел. Длинный прямой асфальт, троллейбусы и грузовики, которые они время от времени обгоняли, по обыкновению изнемогающие от духоты и выхлопной гари деревья обочь дороги, людские фигурки, одетые прилично и просто. Вот только таксист, о чем-то вполголоса разговаривавший с мамой, слова произносил с местным акцентом, заметно приволакивая букву «о».

Попетляв порядочно, наконец приехали.

Мама попросила водителя оказать ей любезность — просигналить тремя длинными и одним коротким, дабы вызвать мужа.

— А вы дальше? — спросила Ивана.

— Да, спасибо, я тоже выйду.

— И куда?

— Тут пешочком.

Она смотрела недоверчиво.

— А потом?

— Суп с котом.

— Все ясно. Меня зовут Вероника Викторовна. На всякий случай: тренер по легкой атлетике, готовлю толкательниц ядра.

— Иван Магдалиныч. Шаромыжник, но чужого ни-ни.

— Это важно, — серьезно сказала она. — Поживете денек у нас, а там посмотрим.

Ржагин незаметно кивнул на Олю:

— Если выдержу.

— Ну да.

Тем временем весело выкатился по ступенькам плотно сбитый мужчина лет тридцати пяти на кавалерийских ножках, круглолицый и шарообразный, ростом ниже Вероники Викторовны едва ли не на целую голову.

— Папка! — набросилась на него дочь с тумаками.

Вероника Викторовна представила мужчин.

— Мой муж, Данила Фотиевич. Тоже, между прочим, тренер. А это наш милый гость, Ваня. Ольгин спарринг-партнер.

Улыбающийся Данила Фотиевич не без труда усмирил буйно радующуюся дочь; распластав ее на своем широком колене, протянул для пожатия руку и хрипло произнес:

— Гостям мы рады. Очень приятно. Я готовлю борцов-классиков.

— Классиков, — посмаковал Ржагин. — Звучит.

Отпустили таксиста, щедро расплатившись с ним за невозмутимость и готовность ждать столько, сколько понадобится пассажирам, и, нагруженные вещами, потопали пешком на третий этаж. Оля ставила Ржагину подножки, а он делал вид, что спотыкается и падает.

Семья Вероники Викторовны занимала отдельную двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Одна комната, которая поменьше, принадлежала Оле, в другой обитали супруги.

Девочка, не позволив Ивану снять рюкзак, немедленно утащила его к себе. Войдя, Ржагин с интересом осмотрелся. По сравнению с обыкновенной, привычно обставленной комнатой родителей, Олина поражала теснотой, какой-то складской загроможденностью, обилием невиданного и странного. Из знакомых ему предметов здесь оказалась только раздвижная красная кушетка, сиротливо притулившаяся в углу. Оля тотчас взялась показывать, залезать и демонстрировать, объяснять. Как выяснилось, комната забита миниатюрными спортивными снарядами для укрепления мышц, выработки выносливости, координации движений, гибкости, силы. Лежак с маленькой штангой, чтобы выполнять жим сидя и лежа, боксерская груша, перекладина, низкие брусья, конь и кольца, подвижное сиденье с веслами, концы которых обиты стеганой ватой, чтобы не царапать ковер, два баскетбольных кольца, приделанных к шведской стенке, и много еще разной мелочи, разбросанной повсюду — теннисная ракетка, гантели, эспандер, резина, свисавшая с крюка, как опавшие вожжи, обруч и три мяча, футбольный, волейбольный и баскетбольный.

Оля, закончив с объяснениями, повисла на перекладине, играючи подтянулась и сделала кувырок. Потом попрыгала через коня и, взобравшись на брусья, чисто, в упоре, исполнила уголок и плавно перешла в стойку на руках.

— Ты так умеешь? — спросила, вытянув к люстре ножки в гольфах.

— А ты? — с вызовом спросил Ржагин, носком подбив футбольный мяч и зачокав им.

Оля спрыгнула, подобрала с пола другой, волейбольный, и тоже стала чокать — стопой, коленями, плечами, головой. И так получилось, что они, не сговариваясь, начали соревнование — кто дольше удержит мяч. Иван на это не рассчитывал, он не ожидал, что она и чокать умеет. Его сковывала теснота, сказывалась растренированность и непривычность обстановки, он чувствовал, что неизбежно окажется посрамленным, потому что видел, что с мячом она обращается не в пример привычнее, увереннее его. Разгоряченный, с неприличной одышкой, он уже готов был сдаться, но тут из соседней комнаты донесся короткий сухой стук и что-то тяжелое упало, вызвав жалобный звон стеклянных плафонов в люстре. Ржагин, прикинув, нашел, что вот он, удобный предлог.

— Боевая ничья, — сказал, поймав мяч. — Слыхала?

— Что?

— Грохот, что. Может, потолок обвалился.

— Нет, это папа, он всегда так. Ты не лови, давай дальше, мы не доиграли.

— Минутку. Что — всегда?

— Падает. У него реакция слабая.

— Какая реакция?

Иван не понимал ее объяснений, ему казалось странным, почему при таком грохоте она абсолютно спокойна. Приоткрыв дверь, он осторожно выглянул в соседнюю комнату.

В углу, приперев к стене покосившийся торшер, трогая челюсть и встряхивая головой, сидел Данила Фотиевич, подавленный, понурый.

— Что-нибудь случилось?

— Пустяки, — хрипло сказал он. — Прозевал.

— Не волнуйтесь, Ваня, — выглянула из кухни Вероника Викторовна. — Очухается. Это я его наказала.

— Сурово.

— Но справедливо. За дело, он знает. Правда, Данилушка?

Данила Фотиевич согласно кивнул и, кряхтя, поднялся.

— Не хотите принять душ с дороги? — предложила Ржагину Вероника Викторовна.

Он не успел ответить.

— Потом, ма, — отказалась за него Оля. — Мы не доиграли, — и скомандовала: — Идем.

Иван обреченно повиновался.

— Но учтите, скоро обед, — сказала Вероника Викторовна. — Пожалуйста, Данилушка. Накрывай на стол.

— Ну, ма! — топнула ножкой в дверях Оля.

— Врежу, доченька.

— У, какая-то, — рассердилась и расстроилась Оля, и, втолкнув Ивана к себе, хлопнула дверью. — Врежет она. Мэ-э‑э, — показала двери язык. — Давай, кто больше подтянется?

— Пас, Оль.

— Тогда грушу бить?

— А тихие игры у тебя есть?

— Что такое тихие?

— Шашки, шахматы, лото, домино — мало ли. Карты.

— Карты? — оживилась она. — У мамы, я видела.

— Стырь, а?

— Сичас.

Она на цыпочках вышла из комнаты и вскоре вернулась с краденым. Радовалась, напевая:

— Бумбала, бумба-ла, бумбалалайка.

— В буру умеешь?

Она вылупила глазки и, расстроенная, покачала головой.

— В очко?

— Как же я умею, когда мне не разрешали?

— Прости. Никак не отучусь задавать глупые вопросы. Садись. Будем налаживать деловые контакты.

— В очко?

— Ага. На что играем?

— Кто первый.

— Да не. На фантики? Шелбаны?

— Какие фантики?

— Обертки от конфет. Мы, например, собирали. И резались целыми днями.

— Мне конфет не разрешают.

— И конфет тоже?

Она плаксиво помяла губками и горько кивнула.

— Не расстраивайся. Давай на щелбаны.

— На деньги.

— У тебя заначка?

— Что?

— Денег много?

— Нету.

— И как же?.. Ладно, понял. Я дам тебе в долг. Потом отдашь.

— Во.

— Почему?

— Самой нужны.

— В таком случае, деньги отменяются. Что в осадке?

— Нуль с бородавкой.

— Ясненько. Можно еще мяч носом катать.

— У-у-у.

— Пендаля.

— Что такое пендаля?

— Один на четвереньках, а второй ему ножкой по попе — шарах.

— Давай! — запрыгала она.

— Надеешься выиграть? А если проиграешь? И я тебя — шарах.

— А я тебя тоже — шарах.

— Ты же проиграешь?

— А ты не бей.

— Нет, ты не усвоила. Давай сначала. Мы играем с тобой в карты, в очко, так?

— Я не умею.

— Допустим, умеешь, я тебя научил. Мы играем, играем, и вот ты продулась в пух и прах.

— Ты.

— Может, и я, а может, и ты.

— Ты.

— Непременно я?

— Ты.

— Нехорошо, знаешь. Неприлично быть такой самонадеянной. Тебе годков-то сколько?

— Упади, я попробую.

— Самонадеянность наказуема.

— На четвереньки. А я тебя — шарах.

— История тому свидетельство.

Из-за двери послышался бас Вероники Викторовны:

— Друзья, вы живы? Что-то вас не слышно совсем, — Иван успел припрятать колоду, прежде чем отворилась дверь. — Что это с вами?.. Быстро к столу. Мойте руки.

Она ушла, и Ржагин на студенческий манер легонько подпихнул бедром расстроенную Олю.

— Ну-ну, подруга, не закисай. Пошамать тоже надо. А после обеда — продолжение следует. Идет?

— Спать загонят.

— Обманем.

— Мама дерется, когда я вру.

— А мы без вранья обманем. Все будет чисто — не подкопаешься.

— Да? — и глазки ее посветлели.

Обедали в кухне за раздвижным столом.

Едва расселись, как Вероника Викторовна выставила крупную ладонь, прося тишины, и ультимативно объявила (вероятно, для гостя, ибо домашние, надо полагать, порядок знали), что есть следует молча, и ежели кто-нибудь пикнет, даже невзначай или по забывчивости, наказан будет немедленно.

— Как? — поинтересовался Иван.

Данила Фотиевич хихикнул:

— Половником в темя.

Ржагин недоуменно уставился на Веронику Викторовну.

И попросил:

— Разрешите мне отдельно? Или сухим пайком?

— Не ручаетесь за себя?

— У меня недержание. Вдруг словечко выскочит.

— Как выскочит, так и вскочит, — парировала Вероника Викторовна. — Все, наливаю. Ни звука.

Подобрались и замолчали, вслушиваясь в кастрюльные бульки. Ржагин невольно следил за невинным половником, сделавшимся вдруг враждебным, опасным; в такой обстановке вообще всякий незначительный звук — чавки, хлюпы, звяки ложек — казался не только преувеличенным, но и зловещим. Тут вдобавок Данила Фотиевич, пребывавший, несмотря на разбитую и устрашающе заклеенную пластырем челюсть, в прекрасном расположении духа, замыслил тишком поозорничать над Иваном. Когда Вероника Викторовна, уткнувшись в тарелку, не могла его видеть, он строил Ржагину смешные рожицы, корчил потешные гримасы и нелепо подмигивал, откровенно провоцируя на какой-нибудь возглас, смех или замечание, дабы потом, когда Иван получит половником, предовольно прыснуть. До поры до времени Ржагин внешне никак не реагировал, однако по мере насыщения, когда они принялись за кроликав чесночном соусе, Данила Фотиевич ему уже слегка докучал, и в целях профилактики или, точнее, в рамках дозволенной обороны Иван под столом пнул его носком ботинка в щиколотку. Данила Фотиевич ойкнул, всполошно привскочил и, конечно, сейчас же получил от Вероники Викторовны обещанное.

Оля смотрела, не понимая, что произошло. Ржагин продолжал есть как ни в чем не бывало.

Оправившись от удара, Данила Фотиевич решил Ржагину отомстить. Свободной рукой зашарил под столом, отыскивая на ощупь штанину, чтобы побольнее ущипнуть. Иван жестами, как глухонемой, пожаловался Веронике Викторовне, наябедничал. Поняла она не тотчас, но все-таки поняла и, приподняв половник, пригрозила мужу, Данила Фотиевич взялся бурно возражать, показывая, что у него ничего такого и в мыслях не было, мол, это все он, он, жалкий поклепщик, низкий ябеда, горазд возводить напраслину. Оля, помахивая ручонками, взяла сторону гостя. Какое-то время они отчаянно препирались, пока Вероника Викторовна, осердясь, не шлепнула кулаком об стол, прекратив свару. Данила Фотиевич, должно быть, хорошо зная, как худо всем, когда жена недовольна, решил подкатиться, подсластиться, как-нибудь умаслить ее. И переусердствовал. Потянулся поцеловать руку, державшую половник, и в ответ получил такой боковой слева по брылам, что повалился вместе с опрокинутым стулом под газовую плиту.

Ржагину стало прямо нехорошо.

Тогда как Оля радостно вскинулась, сводя и разводя руки, как бы хлопая в ладоши.

Иван встал и протянул побитому руку помощи, И Данила Фотиевич, хотя и был сердит и расстроен, не отказался ее принять. Свою кружку вишневого компота Иван выпил залпом и, жестами, робко поинтересовался, нельзя ли выйти из-за стола и перекурить это драматическое событие. Оля внимательно следила, как он манипулирует руками, по-видимому, пытаясь запомнить, выучиться, и впредь разговаривать с мамой так же. Вероника Викторовна, дождавшись, когда закончат все, наконец произнесла вслух:

— Мужики называются. Полчаса помолчать не могут.

— Благодарствуйте, — сказал Ржагин, несказанно радуясь звуку вновь обретенного голоса. — Без слов пища гораздо вкуснее.

Вслед за ним звонко поблагодарила за обед Оля и глухо и мрачно Данила Фотиевич.

— Данилушка, милый, — Вероника Викторовна ласково обняла мужа за голову, — Как я тебя? Не очень?

— Кажется, не изуродовала, — буркнул Данила Фотиевич. — И то слава богу.

— Сам виноват.

— Знаю.

Его всепрощение и многотерпеливость поистине изумляли.

— Милашка-простоквашка, — пытаясь загладить вину, засюсюкала басом Вероника Викторовна. — Давай поцелую? Толстячок ты мой ненаглядный, — и стала целовать мужа в зашибленные скулы. — Сладенький. Пп-пю.

Ржагин, дабы не видеть этого, встрял:

— Как насчет дальнейшего? Распоряжения будут?

— Спать. Всем спать. Мы тоже приляжем, правда, Данилушка? Постели Ване в Олиной. С посудой потом расправимся. Есть возражения? Нет? По местам! Задвигались! Живо! — Она придержала Ивана за руку, и, понизив голос, попросила, как об услуге: — Оля спит как убитая, а вы, если надо что, стучите. Не стесняйтесь, погромче. А то неловко получится.

— Если надо, я с завязанными глазами.

— Приятно иметь дело с догадливым молодым человеком.

— И с учтивой хозяйкой.

— Озорник... Все. Ступайте.

Данила Фотиевич вбросил в комнату Оли пляжный надувной матрац. Сделал кокетливо ручкой:

— Тю-тю, — и плотно прикрыл дверь.

Поскучнев, Ржагин достал припрятанную колоду карт и присел к Оле на кушетку.

— Сыгранем?

— А как?

— В очко. Как договаривались.

Она зевнула.

— Я не умею.

— Спишь?

— Ага. Ты поиграй, а я лягу.

— Ну вот, — как на взрослую обиделся Ржагин. — Понадеялся, понимаешь.

Но она уже перестала внимать чему бы то ни было, иная сила, окутав, овладела ею. Глазки ее потускнели, веки, потрепетав, опали, она повалилась на бочок, свернувшись калачиком, уронив голову Ивану на колени.

— Э, а постель? А раздеться?

Ротик ее запунцевел и раскрылся, дыхание сделалось ровным и мирным. Она спала.

Прикованный спящим тельцем к кушетке, Ржагин покурил, использовав как пепельницу целлофановый футляр от пачки.

Из соседней комнаты поползли сквозь хилые перегородки могучие вздохи, чмоки, страстные шепоты и стоны.

— У-у ма.

— Медведь.

— Хха-а.

— Пус... Сама.

— Му га ча-с ха-к.

Задрожали стены и пол, меленько заклацала разделяющая комнаты дверь. Рос, набирая силу, басовитый шепот Вероники Викторовны. Ржагин съежился и втянул голову в плечи. Застонала, изнемогая, кровать. Началась агония стен, светильников, пола. Дверь подпрыгивала, рвалась с петель, ее крупно бил озноб. Потом был долгий страшный вскрик. И — стон на убыль.

В упавшей внезапно тишине Ржагин боялся пошевелиться, громко дышать, машинально поглаживая ручку спящей девочки.

Тяжко стукнулись об пол ноги. И далекий, дремный, ослабленный голос Вероники Викторовны:

— Куда ты, радость моя?

— Сейчас.

— Возвращайся скорее.

— Одна здесь, другая там.

Ржагин осторожно приподнял Олю и переложил поудобнее, пристроив ей под голову приспущенный волейбольный мяч.

Пока Данила Фотиевич ходил и возвращался, пока супруги устраивались и засыпали, он, найдя на подоконнике огрызок желтого карандаша, написал им записку на промокашке, поблагодарив за гостеприимство, а Олю за то, что научила, как важно стремиться только к победе.

Перевернул и написал уже скорее для себя:

«В сомненье воздержись. А воздержание — доблесть. И пусть болтают, что у меня жуткий фрейдистский комплекс, пока я тверд и решительно говорю: НЕТ.

Женоненавистник».

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

1

В юном возрасте времени достаточно — во всяком случае, у меня оно даже оставалось.

Я, конечно, слышал, что от страстей положено избавляться (лучше — истребить на корню), но пока не понимал, зачем это надо делать. Нельзя сказать, что я был в плену у страстей — жил я не только ими.

Иногда думал.

Посоветоваться не с кем, но я все равно советовался.

Идем одной общей дорогой, но каждый должен себя найти.

Пример Спиридона убеждал меня, что дело это не только одинокое, но — сугубо личное. В самом деле, кто знает меня лучше, чем я сам? Мое прошлое, мою нынешнюю душу? Кто мне предскажет мое будущее?

Бундеев, например, спокойно рифмует «себя найти» и «чувство пути» и я, в общем, тоже так понимал, что найти себя и значит найти свой путь. Дорога одна, а тропинок много, они рассыпаются веером, и не все ведут к цели (большинство — вспять), и надо выбрать свою, единственную.

Но как?

Был лишь один человек, кому я поверял свои тайные мысли, — мама Магда.

Мы беседовали тихо, на расстоянии. Я часто видел ее во сне. И всегда как-то трогательно.

Малыш валялся среди семечной скорлупы, а она подобрала и поставила на ноги. Взяла и спасла.

Мамулечка. Милая.

Сердце Ваше — из греха и света?

И свет Вам освещает путь?

Тот, кто без роду и племени, по теории, обречен. Если до трех лет у него не было той, что его родила — обречен. Только единокровная мать обладает спасительным полем — малыш, если не прошит его силовыми линиями, гибнет. Потому что лишается почвы, защиты, основы для выживания. Мир раздавит его, как травинку асфальтовый каток. Корявое деревце засохнет и рухнет.

Это по теории. А на деле?

Мамулечка, милая.

Вы совершили чудо?

Если меня спасло, то что? Ваша любовь? Одно только сострадающее и любящее сердце? Оно-то и есть — свет?

И теперь Ваш свет — во мне?

А если нет, то куда он к дьяволу делся?..

2

Помнится, именно в пору резкого внешнего слома (когда на арене появились вдруг физики и лирики), годам к тринадцати, Инка вытянулась и соблазнительно оформилась. Я же отстал. Как-то незаметно и неожиданно. Просто застрял где-то между детством и отрочеством, как в заборной щели, и ни туда, ни сюда.

Надо сказать, все это поганенькое время? пока не перевалил ту же черту внезапного и безудержного созревания, я страшно переживал. Ненавидел свой рост, хилую фигуру, свое непослушное угловато-корявое тело за то, что так занудливо медлило в развитии. Страдал — и млел, поглядывая на нее, такую непостижимо далекую, стройную, и хотя тогда уже не верил ни в какие искусственные прикормки, тем не менее тайком вливал в себя лошадиные дозы рыбьего жира. Никогда больше я так не хотел стать высоким, упитанным, сильным, мучил себя и насиловал, пытался даже воспитать прожорливость. Под любым предлогом выпрашивал за столом у изумленной Фени солидной добавки. Вечерами перед сном, в постели, я уговаривал свои ноги сделаться подлиннее, умолял грудную клетку расшириться, а руки — оплыть мышцами. Заставил Феню купить мне туфли на высоком каблуке, и ходил, как гусак, с задранным подбородком и по-идиотски выпячивал грудь.

В общем, я слегка спятил. И не только потому, что утратил лидерство (хотя никто его меня не лишал). Я впервые остолбенел перед чудом природы. Увидел, какая в ней сила. Сколько красоты, доброй воли и власти. И раз и навсегда убедился, насколько легкомыслен и близорук человек, когда называет себя царем природы. Ведь Инка ничего не делала, чтобы похорошеть, палец о палец не ударила, однако вот же, случилось, и долго смотреть на нее — лопнешь от зависти или ослепнешь. Разве не чудо? Чудо, и никто меня в этом не разубедит. И растерялся я именно перед чудом и до лучших времен добровольно оставил свои потуги на лидерство. Я весь ушел в надежду и ожидание — должно же в конце концов когда-нибудь подобное произойти и со мной?

Когда живешь не ошибкой и чего-то очень сильно желаешь, все приходит как будто само собой.

И мы сравнялись!

За одно дачное лето я обогнал ее в солидности и, главное, в росте. И пусть в совершенстве форм и линий я ей уступал, пусть носатая моя физиономия не шла ни в какое сравнение с ее открыточным личиком, я вновь обрел равновесие, а с ним и утерянное лидерство. Теперь уже она смотрела на меня снизу вверх (для долгоногого подростка развязно вышагивать по улице рядом с прехорошенькой девочкой — доложу вам, это кое-что значит). И я окреп и восстановил былую уверенность.

И между тем, мы оба даже не догадывались, что переступили порог самого содержательного, самого запутанного и смутного времени — поры чувственного созревания; откуда нам было знать, что в те же дни, что безоглядно изживаем, кто-то незаметно и тайно, за нас и в нас, проделывает очень тонкую и сложную, ажурную созидательную работу и готовит нам пугающие сюрпризы?

Однажды мы привычно прикоснулись друг к другу и вдруг обожглись и отпрянули. Надо сказать, я был ошарашен. Что-то с нами произошло. Но где? Когда?

Я вдруг почувствовал, что отныне хочу ее защищать, а она молча, но выразительно показала, что желает, чтобы я за нею теперь ухаживал.

Какая-то неназванная Сила связала нас. Хотелось постоянно видеть ее, находиться рядом. Жутко хотелось снова обжечься касанием. Мы бездарно обманывали друг друга и прекрасно сознавали, что обманываем. Чаще, чем требовала обстановка и здравый смысл, усаживались рядышком, тесно, плечо к плечу, и оба несли что-то несусветное, какую-то бесконечную чушь, с единственной целью — длить и длить эту пряную муку.

Но была и другая сила, сдерживающая, со знаком минус — стыд. Мы оба понятия не имели, откуда он взялся. Но он был, я его слышал, чувствовал. Должно быть, именно он нашептывал, что нельзя (не объясняя, почему), держал и не пускал, и очень часто, и особенно Инку, заставлял неожиданно злиться или сникать и замыкаться в себе. Как я себе представляю, схематично, конечно, источник нашей обоюдной тяги находился в ящичке под замочком, и в ящичке дверка, и она то открывалась — и тогда мы теряли головы, то закрывалась (укор) — и тогда мы в смущении забивались по углам. Механизм гениально простой, и пока не сработается замочек, гарантия надежности полная.

Общая наша спальня (до сих пор нас более чем устраивала) стала теснить и тяготить. Появились тайны и обострилось ощущение предосудительности того, что с нами творится. Желание скрывать происходящее от взрослых, не только от профессора, что легче легкого, но и от Фени крепло с каждым часом. Я даже перестал узнавать Инку. Она теперь беззастенчиво и кокетливо врала, когда отвечала на самые невинные вопросы Фени. А поскольку угроза вожделенного касания здесь увеличивалась многократно, а стало быть, увеличивался и совершенно никчемушный нам сейчас риск, чтобы не потеть от страха и не выкручиваться, мы старались в послеобеденное время из дома убегать — в реденький лес, вытоптанные аллеи ЦПКиО.

Бродили до гуда в ногах. Потом усаживались на лавочку в облюбованной нами беседке. Я брал ее руки в свои, и мы подолгу смотрели вниз и вдаль. Там, внизу, сонно текла грязно-желтая река, одетая в уже неподобающий ей величавый камень, шныряли веселые, в духе Альбера Марке, пароходики, по монументальной набережной на том берегу катили машины и прогуливались поэтически настроенные одиночки. А мы все прислушивались к сварливому ропоту крови, сидели до сизых сумерек, до озноба. То разговаривали, то умолкали. Думали каждый о своем, хотя в любую минуту могли сказать, о чем сейчас думает другой.

Словом, мы двигались в знакомом, всем известном направлении. И вот в один из таких пригожих весенних дней, якобы чтобы согреться, я зажмурился, неряшливо ткнулся и поцеловал.

Неумело, кое-как, но первый барьер был взят.

Мы почувствовали облегчение (помимо других сложных ощущений). Оказывается, это так замечательно — переступить запрет, просто взять и отбросить навязанную нам стыдом епитимью.

Нам понравилось. Распробовали и вошли во вкус. Школу, уроки, мелкие обязанности по дому мы теперь ощущали как цепи. Или как совершенно излишние паузы, глупейшие остановки, задержки в пути. Какое-то глупое, нервное, сводящее с ума ожидание — господи, когда это кончится и мы начнем нормально существовать? Все у нас подчинялось одному — подтолкнуть, ускорить время, обмануть всех и вся, чтобы выгадать час-другой, когда можно остаться безнадзорным, с глазу на глаз, и подчиниться древнему, как мир, зову. Ну, хоть капельку, а разрядиться. От дикой жадности ненасытные губы вспухали и пунцовели, и щеки наши горели, как шапки на ворах.

По мнению Инки, нас несло прямехонько в пропасть. Я так не считал. Под пропастью она разумела полную близость, а я уже тогда догадывался, что от этого не умирают. Ну, что там конкретно и как, неизвестно, всякое может быть. Но только в рамках общежитейского. А пропасть — совершеннейшая чепуха, девичья болтовня. Она козыряла литературными примерами, классикой (чаще других ссылалась на судьбу Катюши Масловой). Казалось, она не слышала меня, не вникала в смысл моих убедительных возражений, хотя я расправлялся с ее путаными детскими доводами играючи, шутя. В общем, она боялась, и все. Ее пугала неизвестность — проще пареной репы.

Сложнее обстояло дело со мной.

Помимо легких опасений (примерно: когда выходишь к доске, не зная урока), тут могуче витал вековой запрет инцеста. Пусть, в сущности, я ей никакой не брат, а на деле? Все общее — стол, спальня, профессор, Феня. Кругом все поголовно меня считают братом, соответственно и относятся. Давно забыли мое гадкое прошлое, а я, как свинья, должен потом бить себя в грудь и доказывать, что я не верблюд? А если я все-таки брат, то тогда, естественно, ни в какие ворота.

Нет, настоящая любовь ломает любые преграды — общеизвестно. Но у нас, по-моему, было что-то другое, что-то такое, чему и имени нет. Что-то явно скороспелое, недозрелое, промежуточное.

Мы были порядком наслышаны о великой тайне любви, о возвышенной страсти и губительных сломах. Нахватались уличных сведений об абортах и деторождении. Но когда сами оказались у края, оба вдруг отчетливо поняли, насколько общий, отвлеченный характер носят наши знания. В минуты, когда мы теряли головы, внезапно, неизвестно, из каких глубин, всплывали, и набрасывались, и начинали грызть какие-то новые странные чувства, предостережения и опасения, срабатывал стопор отказа и отступления, и мы всякий раз сдавались и никли. Правда, иногда я видел, что Инка не прочь вовсе потерять разум, и тогда мне делалось прямо нехорошо. Да, я мужчина, но я гораздо моложе, я пришлый, приживала, чужак, и взять такую ответственность на себя одного, простите, не в состоянии. И Инка с полубезумными глазами после загляда в бездну сухо прощала мне мою наукообразную трусость. А после, когда возвращались к испытанным рубежам, вовсю начинала расхваливать мою стойкость. Щебетала, что так, как есть (когда оба отскакиваем, как от раскаленной сковороды), без сомнения, правильнее, лучше.

Боже мой, если сейчас посмотреть, как мы по-детски изощренно лукавили, обманывали самих себя.

После десяти вечера Феня сигналила отбой, и мы деловито принимались готовиться ко сну. Перекладывали на завтра портфели учебниками и тетрадками, стелили постели, по очереди принимали душ. Скромно отворачивались, чтобы не видеть, как другой раздевается.

И безмятежный сон порознь итожил нашу пламенную страсть.

3

Шли дни.

Профессора опять ломало и крючило; он обрыдался, бедный, после двадцатого съезда — очищающий души секретный доклад едва не сделал этого непонятного мне человека душевнобольным. И он точно загремел бы в психушку, если бы не бесподобная Феня. Она вновь потихоньку собрала его по частям.

По-человечески мне его было даже жаль. Настолько жаль, что я почти перестал комплексовать по поводу прочерка в графе «отец».

Ночные беседы с мамой Магдой смягчали сердце, и, странно, это меня уже не огорчало.

Так мы и жили в переломное время — без видимых перемен.

Но вот однажды, тихим вечером, к нам постучался сухой седой человек и скромно поинтересовался, нельзя ли видеть Феоктисту Кузьминишну.

Я удивился. И сказал, что таких у нас нет и сроду никогда не было.

А потом хлопнул себя по лбу:

— Ой! Вам нашу Феню?

Он улыбнулся и едва заметно кивнул.

И все.

Кажется, ничего не произошло. Ну, стоит человек. Скромный, тихий, изможденный. Ни он меня, ни я его знать не знаем.

А вот улыбнулся — и обвал.

Он-то, конечно, вряд ли, а я душу родную узрел. И потянулся. Пропал. Влюбился без памяти.

Бывает же такое. С первого взгляда.

Феня вышла, плечи ее затряслись.

Она, спиной ко мне, беззвучно плакала.

Они обнялись и долго стояли. Не разговаривали. А потом Феня проводила пришельца на кухню и плотно притворила стеклянную дверь. Сварила ему кофе, и он быстро ушел.

А вечером снова пришел, и они ужинали втроем, профессор, он и Феня, а нам с Инкой запретили выглядывать из своей комнаты. Я, конечно, подсматривал. Говорили тихо, ни шиша не слышно — только как изредка брякают вилки.

Все трое зажатые, осторожные. Слов мало. Ну, да и так все ясно — по глазам.

Поели, выпили.

Незнакомец на прощание крепко пожал руку профессору, а Феню — она опять заплакала — поцеловал, нежно, по-братски, пять раз — в лоб, в глаза и мокрые щеки. Улыбнулся и показал на меня — мол, подсматривает парнишка. Во нюх. И как углядел?

Ушел и больше никогда в нашем доме не появлялся. Ушел насовсем.

Это был муж нашей Фени.

Его реабилитировали. И награды вернули, и комнату дали, однако свою десятку успел оттрубить. И даже с хвостиком — немного ссылки прихватил. Феня, как я ни приставал к ней, толком так ничего и не рассказала, одни аллюзии и обиняки. Так что самому пришлось разматывать.

В тот вечер, когда ужинали, обо всем и договорились. Как разумные люди.

Уйти с ним Феня не смогла. Отболело. Иссушило ее и выжгло. Опять ломать и строить заново — сил нет. Столько времени утекло, и дом ее теперь здесь. Бросить Родионыча с двумя такими сорвиголовами? Привязалась душой, привыкла и полюбила, как своих кровных. Какая-никакая, а все ж семья. Не обессудь. Мы оба, и ты, и я, должны Софрону Родионовичу в ножки поклониться. Руки ему целовать. Живы, и это главное. Ты мужчина, ты сильный. Раз выстоял там, стало быть, и здесь выстоишь. А профессор сказал: если надо, поможем. И несчастный человек согласился. Все правильно, сказал, с тем и шел, и если бы не вы, сам бы предложил. Ну а потом руку профессору жал и на прощанье целовал, как икону, бывшую свою жену.

Поселился он в Сокольниках, в коммуналке. Я разведал, напросился и стал ездить.

Мы подружились.

Гуляли по парку, я охотно рассказывал, а он меня незаметно подучивал. Мне льстило, что такой человек со мной на равных. Раньше он был талантливым физиком, но в Воркуте поотстал и теперь занимался переводами всякими (физика с лирикой в обнимку). Жил настоящим и, хотя никогда не забывал о прошлом, со мной говорил только о будущем. Ужас сколько он всякого знает — в смысле богатств, накопленных человечеством. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался, ныл или роптал на судьбу, а желчь и злобу, наверное, от меня прятал. Он дико чувствовал чужую боль и говорил, что, если бы стал богатым, занялся бы благотворительностью, и, когда я признавался, что, к примеру, не понимаю значения слова «благотворительность», он битый час мог объяснять, но только чтобы до меня дошло.

Короче, это он, мой Попечитель. Первый мужчина, которого приняло мое сердце. Человек с изломанной, как и у меня, судьбой, но не с моим цыплячьим, а с настоящим опытом. На моих глазах совершил истинно жертвенный поступок, и одному богу известно, как ему было нелегко. Он меня поразил.

Я сам, по доброй воле, назначил его себе духовным опекуном. Он не препятствовал, не возражал. Когда я называл его «мой Попечитель», он улыбался краешками отяжелевших губ и опускал глаза. Его смущали и вместе с тем радовали и моя настырность, и смелая молодая глупость, и стремление как-нибудь непременно назвать наши отношения, как будто слова в таких случаях добавляют определенности. Мой милый, говорил он, эта кличка не из самых удачных, но раз тебе хочется — на здоровье...

Мы никогда не говорили об этом, но я знаю: оно было в нем, жило постоянно, всегда — чувство пути.

Феня изредка навещает его. Подкармливает, обстирывает.

Я, конечно, в курсе, но — молчок.

Родионыч, как и обещал, помогает — ну, там путевочку достанет, врача грамотного пришлет. Недавно высокую инвалидную группу выбил. (Только теперь, слепец, я стал замечать, что он не только профессор кислых щей — оказывается, ему и человеческое не чуждо. Я даже к нему потеплел и — с подачи Попечителя — внимательнее пригляделся.)

Инка сначала бесилась от ревности, но потом ничего, поутихла. И она наконец сообразила, что плохому меня в Сокольниках не научат. Если вообще научат чему-нибудь, то, разумеется, только хорошему.

ВОР, НАРКОМАН И ОБМАНЩИК

1

Остов, каркас без мышц и мякоти; даже и каркас аномальный — там, где большие берцовые, нелепое и странное расширение, а выше — как бутылочная горловина; без плеч — усохшие, несообразно длинные руки тянулись прямо из шеи. По всему донельзя исхудалому телу, по избледно-тонкой коже, должно быть, давние, и теперь расползшиеся, как чернила на промокательной бумаге, наколки, рисунки, призывы, столь примитивные и несуразные, что, похоже, трудился над ними художник не просто глуповатый и неумелый, но и недостаточно грамотный.

Он приезжал сюда, в Академгородок, на берег Обского моря с первым автобусом из Новосибирска, а возвращался с последним. Каждый день, как на работу. Ржагин заставал его постоянно на одном и том же месте, под изогнувшейся сосной, поодаль от воды, в центральной части пляжа. В стародавних тряпичных плавках с завязками на боку, подпирая себя сзади ручками-колышками, он целый день просиживал на песке, просто наблюдая, как другие купаются и загорают. Изредка доставал из затрапезного портфеля помидор или огурец и медленно; страшно медленно съедал его вприкуску с хлебом.

— Иван.

— Шурик.

— Ничего, что я так, по нахалке?

— Годится.

Говорил он заморенным, каким-то заплесневелым голосом. Возраст его Ржагин определить затруднился. Лоб изрезан глубокими морщинами, обвислые дряблые щеки, больная кожа, все движения дистрофика. А глаза молодые.

Ржагину сперва казалось, что ему и говорить трудно, настолько вяло и односложно он отвечал. Но, как выяснилось, Иван ошибался.

— Я как банный лист. Извините.

— Не бери в голову.

Постепенно кое-что выпытал.

Шурик недавно из заключения. Сжег себя куревом.

— Вольняшка, тебе не понять, — сказал Шурик, не отрывая взгляда от полоскавшихся у берега мамы с дочкой. — Шесть лет, считай, не видал. В кино только одетых. Прозрачную кофточку вырезали. Вот ты хлюст. Нежный. Скажи, что самое красивое на земле?

Иван догадывался, какого ответа Шурик от него ждет, но сделал вид, что затрудняется:

— Ну, горы там. Деревья. Море вот.

— Женское тело.

— Любое? Есть ведь вырви глаз.

— Согласен. Но, знаешь, и в нем угадывается. Бабы — дуры. Задаром, вот и не ценят, раздебёхи.

— А уродки?

— Все равно. Своя грация. Все равно.

— Там, где вы были...

— Не надо, паря. Повезет — сам увидишь.

— Что-то пока не везет.

— От сумы да от тюрьмы не зарекайся. Россия, паря, страна сложная.

— А почему вы не купаетесь?

— Час до воды шлепать. Пляж пройти, и выдохся. Раньше плавал по первому разряду. Тянет. Охота.

— Я помогу.

— Сиди... Все из-за курева.

— Вы же бросили.

— Две недели — не срок. Держусь пока. Кровь бунтует, сорвусь... Скажи. Отчего человек, что ни выдумает, все себе во вред? На гибель?

— Не все. Ложкой, например, есть удобнее.

— Не пойму, болтун ты, что ли? Трепаться сел — отваливай. С тобой по делу, а ты шуточки.

— Я не хотел вас обидеть.

— Водку выдумали. Наркотики. Зачем? Чтоб скорее сдохнуть? А авто, самолет, бомбу атомную?

— Один философ утверждал, что существует влечение к смерти. Всему живому присущее. Травинка, дерево, зверь и человек — все к смерти на всех парах чапают, наперегонки. Так задумано, запрограммировано. Кажется, что смерти мы не хотим, гоним от себя, стараемся отдалить, а на самом деле, если судить по результатам, мы ее как раз приближаем, зовем, ну просто не чаем, как бы поскорее обняться.

— Что за философ?

— Да был один. Реакционер проклятый.

— Вроде толково. Про меня — в точку.

— У меня тоже сходится.

— Значит, начертано.

— Не уверен. Обобщения вещь скользкая.

— Говорили, реки вспять не текут, а мы их сейчас куда хошь поворачиваем. Звери вымирают, птицы, рыба, леса гниют. И не только у нас, верно? По всему миру так. Значит, прав он, начертано.

— Притчу вам расскажу. Вспомнилось вдруг. Если не очень к месту, не бейте, ладно?

— Валяй.

— Жили два брата. Пока росли — дружно. А когда умерли мать с отцом, хозяйство не поделили, рассорились. Из-за пустяка. И разъехались. Один на этом берегу реки остался, другой на противоположном. Обзавелись семьями. Оба трудолюбивые, земли вдоволь — расширялись, крепли. У каждого сыновья, дочери. Потом и внуки. И умерли братья, так и не помирившись. А по обе стороны реки уже города свои, государства. Друг перед другом красуются. И враждуют, бранятся. Угрозы все хлеще и хлеще. Оружия наизобретали столько, что и девать некуда. И до войны не дожили — взорвались. Все прахом. Одна река осталась. И где-то на краю два эскимоса уцелели. Он и она, молодожены. И вот лежат они как-то среди пепла, и жена-эскимоска спрашивает мужа: «Я глупая. Объясни мне. Во имя чего они все погубили?» Муж думал-думал и говорит: «Поживем — увидим».

— Плохая твоя притча.

— Я рад, что вам не понравилась.

— Зачем тогда рассказывал?

— Там вопрос один мне по душе. Помните — во имя чего? И я считаю: нет, не начертано.. Просто человек еще не созрел, слаб умом, духом слаб, не дорос. Близорук слишком. Кажется, строит, выдумывает, изобретает, как будто во благо, чтоб всем лучше жилось, а получается — портит. Благими делами дорогу в ад, не разгибаясь, мостит. Но это пока. Пока близорук и только о ближней выгоде печется. Говорят, оптимист в наше время — что дурачок, ванька-встанька. К сожалению, Шура, я из таких. Я верю. Просто верю, и всё. Что человек вздрогнет, опомнится. Остановится и повернет. Разогнется, подрастет, окрепнет умом и духом и поймет, что всем, решительно всем на земле необходимо действовать сообща, что ближняя выгода — лебедь, рак и щука — то есть на разрыв, ведет только к гибели и никуда больше, что только он, человек, способен подчинить, унять себя, перестроить и направить к выгоде высшей, дальней, которая есть единственная достойная его цель.

Шурик слушал внимательно. Долго молчал, думал. А потом спросил:

— Ты член, что ли?

— Шурик, — расхохотался Иван. — Вы мне льстите... Если не возражаете, пойду окунусь, — и подмигнул, как давнему приятелю. — Пока здешнее рукотворное море еще живо.

2

В троллейбусе разузнал о строящейся ГЭС, о Дивногорске, о пассажирских катерах, плавающих по Енисею, заодно и о возможности устроиться на ночь.

По совету учтивого молодого человека выбрал захудалое рабочее общежитие неподалеку от парка культуры и отдыха и в указанном месте сошел.

Теперь у него уже был навык по устройству в общежития или скромные гостиницы (которые не для иностранцев и высокопоставленных наших). По опыту зная, что на одну ночь всюду пускают неохотно, пококетничал с бабулей-администратором, кое о чем туманно намекнул, развлек легендой, вызвав легкое сочувствие, и бабуня, припрятав в платочек задаток, без оформления отвела его в просторную комнату, где стояли четыре кровати.

— С приходу, сынок, занята, — сказала. — На ей бульзерист спит. А из ентих выбирай каку хош.

— Ясненько.

Бросил рюкзак на угловую и пошел на часок прогуляться, перекусить и посмотреть город.

Поначалу его удивило и озадачило обилие на улицах праздношатающихся. Был всего лишь четвертый час пополудни, и мелькнувшее предположение, что, может быть, на здешних заводах какой-нибудь особенный график, разрешающий прекращать работу в два часа дня, он, поразмыслив, отбросил как маловероятное. Сам вид гуляющих, их расслабленные походки, бессовестные, сытые, тронутые пороком лица говорили об ином. Молодые, хотя и не первой свежести, раскованные «чуваки и чувихи», одетые по той авангардной моде, которая некоторое время шокирует консервативное большинство. В их нарочито неторопливом дефилировании по улицам, по захламленному опустелому парку чувствовался некий вызов, они словно несли перед собой какую-то свою особую отмеченность, породистость, явно демонстрируя что-то понятное только им одним, и Ржагин припомнил: «Елки-моталки! Сюда же тунеядцев сгружали. Ну да, слухи ползали, в Красноярск».

И ему тотчас сделалось их жаль.

Теперь, встречаясь и расходясь, он смотрел на них другими глазами, как на сломленных и удрученных, и то, что они вышагивали самоуверенно, чванливо-гордые, якобы непокоренные, педалируя свою дутую революционность, лишь удесятеряло жалость к ним.

Перекусив в немноголюдном кафе, крайне бедном ассортиментом, он вернулся в номер и решил пораньше лечь спать, дабы завтра прожить плотно — с первым же автобусом отправиться к котловану знаменитой местной ГЭС. Города он не почувствовал, и его решение спустя сутки ехать дальше только окрепло.

Долго ворочался, насильно вызывая не ко времени сон; истомленный, стал было расслабленно стихать, как вдруг что-то заскреблось, забеспокоили какие-то новые посторонние звуки, и Иван с досадою приподнялся.

С высоченного потолка из-под матового плафона с отбитым краем экономно падал свет. Одутловатый мужчина в промасленной кепке беззастенчиво рылся в его рюкзаке, выставив его для удобства на стол. Двухдневная щетина фиолетово-чернильной каймой обегала его вытянутый подбородок и скулы. Он спокойно вынимал вещи Ивана одну за другой, обстоятельно осматривал, изучая, оценивая, откладывал, будто он у прилавка в магазине, и снова запускал свою волосатую руку в рюкзак.

Иван изумился:

— Эй, — и подумал: «Ну и будяра».

Мужчина посмотрел на него с рассеянным вниманием — как на придорожный куст, из которого выпорхнула птичка, — и продолжал досмотр.

Изумление Ивана сменилось тяжкой оторопью.

— Из милиции, уважаемый?

Демонстративное молчание, отсутствие какой бы то ни было реакции (что Иван всегда считал хамоватым чванством) ожгло его, рассердило. Вскочив, он натянул штаны и рубашку и с нескрываемым раздражением, саркастически произнес:

— Рыщете? Что погуще и подороже? Вот так, по нахалке, в чужом?

Товарищ ни на слова, ни на тон не среагировал — стоял себе и потрошил рюкзак.

Выйдя из себя, Иван вырвал у него из рук драгоценные плавки.

— Во компот. Грабят среди бела дня и даже разрешения не спрашивают.

И стал собирать и запихивать вещички снова в рюкзак.

Мужчина не возражал. Просто стоял и смотрел, как Иван возвращает все на место.

— Вы сожитель? Бульдоверист?

Заглянув ему в лицо, Иван ужаснулся: взор заволокло, бульдозерист смотрел туманно и потусторонне. Непомерно вял, расслаблен. «Батюшки, дурной, — расстроился Ржагин. — Вот везуха. Накушался какой-то дряни. Однако перспектива — провести ночь с этаким красавчиком... Но, кажется, не опасен. И то хлеб».

— Давайте знакомиться, уважаемый бульдозерист. Вавила, можно запросто, Вав.

И поймал его висевшую плетью тяжелую руку. Пожал и развернул ладонью к свету.

— Так, что мы имеем. Шершавая, чересчур морщинистая — нервы, браток, никуда. Выдающийся бугор Меркурия — лживость, лукавство, склонность к воровству и, простите, нахальство и глупость. Линии сердца вообще нет — безбожник, вероломный человек. Что же, рад знакомству. А теперь давайте спать, ладно? Говорят, утро вечера мудренее.

Иван опустил руку — она упала, стукнувшись в бедро, покачалась и остановилась.

— Класс, — кивнул Ржагин на руку. — Впервые вижу. Однако мне пора. Не знаю, как вам, а мне вставать раненько. Спокойной ночи, товарищ бульдозерист.

И, не раздеваясь, повалился на кровать.

— Не стойте столбом, так не уснете, — сказал, взбивая подушку послаще. — И электричество нас призывают экономить.

Успокоился, задремал — те же шелесты, звуки. Знакомая картина — бульдозерист, поставив рюкзак на стол, пересматривает его вещи.

— Это уж слишком. Просто ни в какие ворота, — заворчал, поднимаясь. — Вроде обо всем договорились, а вы опять за старое. Что вы ищете, дьявол вас раздери? Золото? Деньги?

Бульдозерист заторможенно кивнул и скрипучим голосом подтвердил:

— Денги.

— Хорош гусь, — удивился Иван. — Они мне самому нужны.

Губы бульдозериста увлажнились, он поднатужился и промычал:

— Денги.

— Разве в них счастье? Глупый вы человек. Деньги не свобода, а рабство.

— Де... де...

— В рюкзаке нет, даром время теряете. Тут они, милые, — Ржагин обшлепал себя сзади по штанам, — в месте интимном и для вас недоступном. Так что смиритесь, гордый человек. И давайте наконец спать!

Он повторил операцию с рюкзаком, потуже завязал горловину и на сей раз завалил его под подушку. Сам погасил свет и лег.

Едва задремал, как почувствовал — оглаживают. Дернулся и сел.

Опять горел свет. На кровати Ржагина, ближе к изножью, сидел бульдозерист и смотрел на него непробиваемым взглядом.

Иван взмолился:

— Ну, соседушка, драгоценный вы мой. Нельзя же так. Ну, налакались чего-то, ну и ладушки. Не кретин же вы полный? Как вы вытащите деньги, если я на них сплю? Из-под «молнии»? Ну, подумайте, дорогой вы наш, ласковый. К совести вашей рабочей взываю, если у вас обыкновенной нет. Умираю, хочу спать. Сжальтесь. А?.. Нет?.. Учтите, я корреспондент. Мы народ въедливый, нам только кивни, кого угодно догола разденем. Если узнаю, что вы член бригады и сюда прямо с Доски почета пожаловали, вам не поздоровится. Не видать вам родного бульдозера, как своих ушей.

Иван отвернулся и затих, прислушиваясь, что будет делать.

Не прошло и пяти минут, как незнакомый бульдозерист снова неуклюже зашарил по нему, пытаясь нащупать карман и расстегнуть «молнию».

— Придется кричать, — развернулся Иван, — звать на помощь. Не бить же вас, в самом деле.. Слушайте, умоляю, дайте поспать. Есть же закон, охраняющий неприкосновенность личности. Вон ваша койка. А моя для вас табу. — Иван встал, с трудом приподнял его, отвел и свалил на кровать. Подумав, вытащил из брюк ремень и для надежности привязал безропотного бульдозериста к кроватной сетке. — Так лучше, верно? Спите, а утром я вам денег дам.

— Денги.

— Заладил.

Ржагин достал из кошелька двугривенный и вложил ему в корявую жменю.

Лицо бульдозериста как-то сразу треснуло. Он разнял губы и чмокнул. Промычал что-то. И прикрыл глаза.

Ржагин удивленно покачал головой — он уже корил себя за недогадливость. «Как все просто. Откупился двугривенным, и — покой».

— Прошу прощения. Вы правы, а я — нет. Разрешите, я поухаживаю за вами.

Снял с головы его кепку, чтоб не мешала, и, вздрогнув, отпрянул: от темени до лба, располовинивая волосяной покров, тянулся белесый послед шрама.

— Дела, — прошептал. — Убогого обидел.

Сел за стол, хлебнул подгнившей воды из графина и в волнении закурил.

Бульдозерист, посапывая, мирно спал.

Иван вытащил из кошелька рубль, прижал его на столе пепельницей, Стараясь не шуметь, растворил окно. Погасил свет и сказал печально в темноту:

— Извините, товарищ.

И спрыгнул.

Первые проблески рассвета уже теснили ночь...

3

— Куда тебе, соня?

Его растолкала кондукторша с сумкой наперевес, приглашая в автобус, — он спал, сидя на рюкзаке, прижавшись к столбу спиной и уронив голову.

— Туда, ага, с вами.

В полупустом автобусе с разрешения бойкой кондукторши сделал зарядку. И сел к окну смотреть, как они по мосту переезжают Енисей.

Как всегда, таинственно и вместе с тем обыденно и просто вставало из-за высокого берега солнце. Земля подсыхала, весело расставаясь с набранной за ночь влагой. От хваленой утренней свежести у Ивана сделалась пупырчатой кожа.

Дорога узорчато вилась по правому берегу. Подъемы, спуски, серпантин, и при избытке воображения эту вьющуюся и действительно голубоватую ленту асфальта можно было сравнить с какой-нибудь крымской, скажем, в районе Гурзуфа. Автобус так и не наполнился до самого Дивногорска. Входили и выходили бодрые, какие-то особенные люди, едущие в такую невозможную рань, по-домашнему приветствуя кондукторшу Тоню, и Ржагин, наслаждаясь дорогой, силился понять, кто они, эти ранние люди, чем живут, и не мог.

В Дивногорске, на заплывшей стылой грязью площади, он сошел и попрощался с милой Тонечкой. Пустой автобус уехал на разворот. Потоптавшись среди луж и слякоти, Иван решил, что осматривать знаменитый город он приедет как-нибудь потом. Поинтересовался, как пройти к дебаркадеру, где причаливает катер.

— Да вон же внизу. Отсюда видать.

— Ясненько.

В ожидании катера прилег на каменистом склоне, слегка припушенном реденькой травкой. Его едва не сморил сон. Он был один на берегу в этот час и, чтобы взбодриться, полез в воду.

Понаслышке Ржагин знал, что Енисей угрюм и жилист, холоден и своенравен, тем не менее все-таки полагал, что при его умении плавать справиться с любой сибирской рекой ему ничего не стоит. И чуть не поплатился за самонадеянность. Ему обожгло грудь, стянуло кожу и сдавило голову, он, вынырнув, заорал и в сильнейшем испуге сумасшедше зачастил руками, подгребая к берегу. Его отнесло метров на тридцать.

— Гад какой, — ворчал, выжимая плавки. — Так ведь и утопить мог. А? — склонил ухо, будто прислушиваясь к обманчивому плеску смирной прибрежной волны. — Что молчишь? Нет, господин Енисей, когда слишком серьезно, совсем без юмора, мне не нравится. Пугать людей нехорошо.

Между тем из-за поворота показался катер. Он медленно приближался к пристани, близко держась берега. Иван успел одеться и спокойно перекурить.

Сошли здесь почти все, человек десять-двенадцать, и Ржагину пришлось выложить тридцать копеек за билет.

Маломощный пожилой катер с трудом справлялся с рекой — ему плохо было даже под берегом, где течение утишали скалы. Палуба подрагивала и время от времени взнывала. На семь километров они потратили без малого час, однако Ржагин спустя несколько минут с момента отплытия перестал сожалеть, что движутся они с несовременной скоростью. Купил в окошечке буфета два очерствелых бутерброда и, держась за дрожащие перила на пустой корме, перекусил, разглядывая высокий берег, и думал, что слухи о величии и красотах Енисея, в общем, подтвердились; увиденное впечатляло даже такого скептика и сухаря, как он.

Они плыли, не причаливая, без остановок, потому что и на берегу никого, и ссаживать некого, и в конце, где катер сразу же развернулся и по течению помчался вниз, их сошло двое, Ржагин и еще один, очень делового вида мужчина, в шляпе и с папкой, который, сойдя, крпнно зашагал дальше по каменистой дороге. Иван, понаблюдав, как разворачивается катер, посидел под жестоко изглоданной ковшами скалой и лениво направился вслед за деловым мужчиной, справедливо рассудив, что ГЭС, поскольку они ее не проезжали, должна быть где-то там, впереди. По обочинам временно проложенной дороги валялись, громоздясь, могучие камни, вырванные взрывами. Он шел, спотыкаясь и все больше скисая. Человек действительно многое может, но сейчас, глядя на изуродованный берег, Иван не только не испытывал восхищения, но скорее печалился и скорбел. Если нельзя создавать, не разрушая, к дьяволу это вообще тогда надо? Или я чего-то важного еще не уразумел?.. Не пойму, на черта нам системы, способные только стареть и разрушаться?.. Ведь получается, мы с колоссальными усилиями созидаем низшие формы за счет высших?..

Ржагина догнал самосвал — пыхнул с подсвистом пневматикой, и хруст под колесами прекратился. Водитель приоткрыл дверцу.

— Эй, длинногач! Далеко топаешь?

— Прямо!

— Надо чего?

— ГЭС посмотреть.

— Да там одна яма пока. Что ты, ямы не видал?

— Все-таки. Мировая стройка.

— Журналист?

— Собственный корреспондент очень влиятельной столичной газеты.

— Приукрасишь? Или правду накатаешь?

— Ни то, ни другое.

— Серединка на половинку? — Водитель расплылся, довольный. — Ну, мудрец. Залазь. Интервью тебе дам. Как мы тут геройски выполняем и перевыполняем.

— Чуть позже. Подскажите, где она, яма?

— Тут, за выступом. Мимо не пройдешь.

И самосвал, постреливая каменистой россыпью, укатил.

Ржагин прошел в огиб выступ скалы, и ему открылась панорама стройки.

Обкусанные скалы левобережья, котлован, краны, несколько подремывающих внизу самосвалов, рабочие в спецодежде и касках. Водитель был прав, подумал Ржагин, присев на пригретый солнцем камень, такое я мог увидеть и не уезжая за пять тысяч километров от Москвы. Лишь цвет особый у развороченной земли, кровавый, в бесчисленных оттенках красного, как на любимых Инкиных иконах строгановской школы — розовые, ярко-малиновые бока, срезы, светло-рыжие грани выбитых камней, слезящаяся ржавость убегающего ввысь скального массива, с которого сняли кожу. И река потускнела — глухо, недовольно урчит, но к этому привыкаешь. Ущелье, место удобное, узкое, здесь-то тебя, братушка, и прихватят за яблочко.

Иван, задумавшись, не обратил внимания, что возле него, поднявшись из котлована, встал самосвал — тот же, водителя он признал, как только обернулся и посмотрел. Легко выпрыгнув из кабины, к Ржагину подошел энергичный седой мужчина в кожаной куртке.

— Вы корреспондент? Из Москвы?

— Так точно, — поднялся навстречу Иван.

— Что ж вы так. Без уведомления. Мы бы встретили.

— Вы заняты делом.

— Верно, конечно. И все-таки... Жолобов, начальник участка.

— Ситцев.

Жолобов по-сибирски крепко пожал Ивану руку.

— Хотите поговорить сейчас?

— По-моему, не стоит отрывать вас от работы.

— Верно, конечно, — скупо улыбнулся Жолобов и пояснил: — В нашем положении очень важно сообщать нужные сведения и в нужном объеме.

— Вы специалист по корреспондентам?

— Угадали.

Ржагин едва не признался, что корреспондент он липовый — так ему вдруг захотелось за откровенность Жолобова заплатить откровенностью. Однако смалодушничал, сдержался. Сказал:

— А в нашем деле важно понять, что лишние сведения могут повредить делу.

— Тем более когда до финиша еще далеко.

— Вот именно, пахать и пахать. Я вас успокоил?

— Вполне. Рад был познакомиться.

— И я.

Коротким взмахом Жолобов остановил другой самосвал, направлявшийся в глубь котлована, вспрыгнул на подножку и уехал, держась за раму дверцы.

— Эй, писатель, — поманил Ржагина знакомый водитель. — Айда прокачу.

— В Красноярск? С глаз долой?

— Куда душа запросит. Меня к тебе до обеда приставили.

— Ну это, пожалуй, чересчур. Что я вам, поэт? Столичная штучка? Знаменитость?

— Поэт не поэт, а машина дадена. Залазь.

Ржагин, всмотревшись в лукавые глаза водителя, понял, что тот, должно быть, сам приложил старания, чтобы несколько часов посачковать с корреспондентом.

— И куда же мы?

— А хоть куда. Заказывай!

— Как в такси?

— А хотя бы.

— Свой водило, — сказал Иван, залезая. — В кои веки. Меня зовут Филимон. Можно ласково — Филя. Или запросто — Фил.

— Жора. Чего вынюхивать будешь?

— Фу.

— Или отдохнем?

— К простым людям сердце больше лежит.

— Чудной ты. — Жора искоса, оценивая, посмотрел на Ивана. — Айда в деревню смотаем. Как?

— Желаете, Жора, запутать корреспондента?

— Да не. Это пускай начальство в затылке чешет. Там тихо и места — во. Скоро же затопим к лубеней етери.

— Обреченная деревня? И далеко?

— Да тут рядом.

Жора лихо развернулся на пятачке, и они покатили вниз, на дно котлована. Миновали на тихой скорости пекло стройки, взобрались по противоположному откосу снова наверх и, держась ближе к скалам, петляя, буксуя, протряслись по заброшенной дороге, местами опасно заглядывавшей в обрыв, еще километра полтора.

— Вылазь, покимарим, — сказал Жора.

Попрыгав с подножек, постояли, глядя вниз и вдаль. Иван закурил.

— Ну как? Годится?

— Вполне.

Здесь были только река, мшистые скалы, лес и небо. Плеск волн и задумчивый шелест ветра. И невозможно предположить, что всего в полутора километрах отсюда масштабная стройка и через год здесь решительно все изменится.

— Вы обещали деревню, Жора.

— А ты не видишь? Да вон же, на том берегу. Глянь как следует.

Иван, приглядевшись, и впрямь увидел серенький домик близко у воды, а повыше, за деревьями, пестрые промельки крыш, заборов, окошек — деревенские избы словно взбегали по отлогому противоположному берегу вверх, теряясь за сплошняком.

Ржагина, обыкновенно старавшегося не пускать к себе в душу никаких разрушающих чувств, вдруг настигла сейчас и обволокла печаль.

— Пустая уже? Уехали?

— Какой там, — с неудовольствием, осуждая, сказал Жора. — Им в Дивногорске бараки строят, а они упираются рогом. Дотянут, старперы, пока у порога не забулькает.

— Вы, Жора, перекати-поле?

— Чего?

— Ну, не жаль вам их? Все-таки срывают с обжитых мест.

— Ой, брось. Вам, писателям, только бы слюни пускать. Одни старухи плачут. Так они всегда плачут, сметай не сметай, ревут почем зря. Глаза на мокром месте. А молодые довольны даже. Глухомань. А в городе девок навалом, кино и колбасы пожрать можно. Что ты.

— Осуждаете?

— Еще чего. Объясняю популярно. А то ваш брат врать горазд.

— Что верно, то верно.

— Слушай, — помолчав, встрепенулся Жора. — А ты часом закусить не желаешь? Здешней копченой рыбкой, к примеру? Ух, я те доложу — пробовал?

— Не довелось.

— Гроши есть?

— Много?

— Рубля два.

— Найдется.

— Тогда жди, сорганизуем.

Жора по камням неловко спустился по обрывному берегу, помахал снизу Ивану, подбадривая (его и себя), и натянул и подергал привязанный через блок к скобе двойной промасленный канат, сбегавший под воду. На той стороне жалобно отозвался колокольчик.

— Гляди, сейчас Лушка выйдет. Самогон употребляешь?

— Лучше бы «Кинзмараули».

— Первач варят, я те дам.

И в самом деле на том берегу появилась вскоре приземистая фигурка. Жора трижды дернул за верхнюю плеть и один раз за нижнюю. Женщина постояла, разглядывая их, и скрылась за деревьями. Вскоре вернулась, что-то неся в руках. Присев у воды, поколдовала минуту-другую, дернула за канат и, поплескав язычком, позвонила в колокольчик.

— Порядок! Ух-ха, — запрыгал Жора, потирая руки.

И стал вытягивать на себя нижнюю плеть.

Иван видел, как по воде, пересекая поперек Енисей, шустро движется к ним лодчонка наподобие детского кораблика. По мере приближения он все яснее убеждался, что лодочка не такая уж крошечная — в ней свободно разместилась четвертинка, плотно заткнутая деревянной пробкой, и увесистый сверток, в котором, когда они его развернули, лежали две жирных копченых рыбины и треть буханки хлеба.

— Гони двушник, корреспондент.

Деньги Жора вложил в обтрепанный кошелек, всунутый в полиэтиленовый мешок и привязанный за пупочку к сиденью, гаркнул на всю реку «спасибо» и позвонил.

Лукерья показала, мол, на здоровье, угощайтесь, а лодочку она сама утянет.

Поднявшись с камня, Ржагин театрально, в пояс, поклонился экзотической продавщице. Жора, сполоснув в Енисее бережно сохраняемый в укромном месте трудягу-стакан, прихватил четвертинку, сверток и в приподнятом настроении поднялся наверх. Отыскав поблизости симпатичное местечко, они не медля разложились и принялись пировать.

— Хариус, — сказал Жора, обрывая с боков рыбы сочную мякоть. — Не едал?

— Дебютирую. У‑у‑мм, — попробовав, восхитился Ржагин. — Столичные рестораны бледнеют, Жора. Вот где по высшему разряду.

— У нас так заведено, первую за тетку Лукерью. Да тут по одной и будет.

Разделив поровну, выпили в очередь. И Иван, не успев и рыбу прикончить, моментально захмелел.

Бесконтрольная речь полилась из него лавинно.

Жора, посмеиваясь, слушал.

Потом Ржагин пел, снова рассказывал сказки, потом уснул.

Жора растолкал его через час.

— Ну чего, Филимон. Станешь с Жолобовым гутарить?

Иван, постанывая, погрозил Жоре пальцем:

— Ох, хитрец. Всех корреспондентов так нейтрализуете?

Жора захохотал:

— Особо опасных.

— Да? Я похож на матерого волка? На принципиала-дундука?

— А черт вас разберет.

— Ты же не того отравил, убийца. Ты напоил невинного.

Жора развел руками.

— Приказ есть приказ.

— Ясненько. Будь другом, Григорий, отвези обманутого к пристани. Как-нибудь мимо начальства.

— Сделаем.

И слово свое сдержал.

Оставив самосвал под скалой, вышел из кабины, подкрался к котловану, высмотрел, выждал, когда там, внизу, некому его было зацепить, уложил Ржагина под сиденье и благополучно миновал опасное место.

На берегу, пока не подошел катер, они пьяненько клялись друг другу в вечной дружбе, Ржагин звал Жору сейчас же в Москву, Жора настаивал на Хабаровске.

— Осторожно, — сказал Жора женщине-матросу, вводя шатающегося Ивана на палубу катера. — Писатель. Из самой столицы. Обидчивый. Ежели что не так, нам тут всем башку сымут.

— Люди... Полюбуйтесь, — бормотал Ржагин. — Вот так нас и спаивают, чтобы не говорили правды... Или говорили... по пьяной лавочке.

Возвращались в сумерках. Покачиваясь и скользя на жесткой скамье, Иван пытался смотреть отуманенным взглядом на берега, дабы запомнить и рассказать друзьям, но вскоре сдался. Прилег. И очнулся, когда его подняли и повели на ссохшихся одеревенелых ногах две крепкие женщины, матрос и кондуктор.

— Ну, бабуля, ну, Лукерья, — бурчал Ржагин. — Понимаете, девочки. Если это месть за погубленную деревню, то она же... ха-ха... не на того напала.

— Вам лучше помолчать, товарищ писатель. Осторожно, не споткнитесь. Где вы остановились? В гостинице?

— Девочки... Что за город? Где я?

— Минуточку.

— Опоенная Россия — встань!

Троголосовав, кондукторша остановила «скорую помощь», пошепталась с водителем, и тот в присутствии женщин выругался.

Ржагина ввели и усадили.

— Куда? — не оборачиваясь, просил водитель. — В вытрезвитель?

— К Даше... В профилакторий.

— Под колеса сброшу, погань, — устало сказал водитель. — Пьянь подзаборная. Развелось вас... как грязи.

ПОБЕГ

1

Несмотря на внешне ровное, спокойное течение, жизнь выламывала наши судьбы так, как ей самой того хотелось.

Бедная Инка.

Костер наш погас. Его просто смыло — и пепла не осталось.

Я возмужал. Почерствел. По глупости потерял невинность и не почувствовал предательства по отношению к ней.

В тайне, как все, я давно мечтал стать мужчиной. Однако, согрешив, я им почему-то не стал. Зато в который раз убедился, как много примитивных легенд живет и здравствует до сих пор, несмотря на и работу нашего нескучного времени.

Торопливая случайная связь не делает из мальчика мужчины.

Мужчиной его делает, наверное, что-то другое.

Во всяком случае, меня это только обозлило. И на какое-то время душу вновь замотало в колючую проволоку. То ли плотское ударяло в голову, то ли слишком завяз, прижился, и наше общее — крыша, привычки, школа, стол, безбедность и чудовищные привилегии — постепенно и незаметно карнало мою свободолюбивую (некогда) душонку. Не знаю. Но я вдруг почувствовал, что копаюсь в затхлом тряпье, принимая его за обнову. Упустил и не помню, когда и как потерял форму, ослаб и опустился, и всерьез считаю варианты — что, будет, если сладится с Инкой, каковы перспективы, сколько «за» и сколько «против». Трудно поверить, но я, сытый и гладкий, пыжился и сопоставлял. «За» — это Инка, симпатичная и неглупая, что называется, в пару, жена, с достатком дом, интеллектуальное общение, и, как принято (кем-то), рост, карьера, дети, может быть, какой-нибудь успех типа диссертации и на финише (если все-таки докувыркаюсь) почетная орденоносная старость. А «против» — это, конечно, открытое море, когда-то любое сердцу босячество, произвол и свобода «по вашему велению, по моему хотению», веселые авантюры, кажущаяся беззаботность и, по самочувствию, какой-нибудь бесславный внезапный финиш во цвете лет, когда, в общем, уже не жаль и в принципе все равно.

Но Попечитель увидел (не устаю поражаться его бесподобному чутью на все завальное, низкое или недостойное) и отстегал. Мягенько, но до пупка — как он умеет.

И я встряхнулся.

И сиганул тройным вбок.

Получил аттестат и тайком, без какой бы то ни было протекции, поступил в обыкновенный, отнюдь не престижный технический вуз. Для домашних, естественно, это был удар. На меня ставили как на призовую лошадь, а я даже не явился на старт. И профессор, и Феня пытались меня образумить, но я стоял намертво.

Инка страшно расстроилась — мой поступок она восприняла как мистический знак начала конца. В молчании пережила обиду и злобно приободрилась. Шипела про предательство (а я, между прочим, клятв не давал, что, за ручку с ней пойду в медицинский и с дипломом под мышкой прямехонько под венец). Похоже, решила вытолкнуть меня из разбитого сердца. Во дела. Она вела себя так, словно до безумия была влюблена в меня. А я вот, сякой-разэтакий, не понял, не принял, отверг. Бездушный, бесчувственный и неблагодарный. И потому нет и не будет мне снисхождения. Впредь и до конца дней моих я не смею надеяться, жалкий безродный прихвостень, не только на то, что она готова была мне подарить, но и на крошечную, капелюшечную искренность, внимание и теплоту.

Очередной каприз, конечно. Взбрык уязвленной гордости. В душе я самодовольно посмеивался. И наблюдал, как она силится продемонстрировать свое новое ко мне отношение. Я оставался на удобной дистанции и спокойно анализировал. Старался понять ее как можно полнее и глубже, потому что знал: верная, трезвая оценка — ключ к лидерству. (Отставать я по-прежнему не любил).

Решило вот что: совсем отказаться от меня она не могла, а я мог. Стало быть, в нашей новой полувзрослой игре (временами очень серьезной, даже суровой) я имел колоссальное преимущество.

Сквозь зубоскальство, сквозь мстительное ее шипение и крики проглядывало чисто женское — все-таки она ждала и надеялась, что образовавшийся ров между нами можно засыпать. Что, в конце концов, бог с ним, с институтом, куда я самовольно удрал, что я еще вернусь. И вот этому ее чувству я старательно потакал. Пытался выудить его наружу и закрепить, потому что с ним, пусть ненадолго, но возвращался покой, а я при любых обстоятельствах всегда предпочту самой рассправедливой войне самый затрапезный, самый захудалый мир.

Бедная Инка. Временами я испытывал к ней нечто, похожее на жалость. Мне не составляло труда приблизить ее и заставить откликнуться. Продержать в невесомости ровно столько, сколько мне нужно, а потом снова отбросить к полосе отчуждения. В сущности, она была беззащитна и, наверное, по-своему страдала. Я же просто подкармливал свое гадкое эгоистическое нутро (вот он — первый признак кризиса), якобы удовлетворяя потребность в кратком перемирии, так как давно уверил себя, что ненависти ближнего биологически не выношу.

Я дивился запасам ее выдержки и всепрощения. Каждое последующее унижение она переносила все с большим трудом, все с большими душевными тратами, и все-таки всякий раз находила в себе силы подавить дурные чувства (о, я их заслужил). Унять перезревшую мстительность и не озлобиться окончательно. Проще говоря, снова простить. Любовь ли проделывала с ней такое? Или воля к власти? Может быть, она хотела затаиться, а потом выбить из меня, как пыль из старого ковра, эту ненавистную ей уверенность (все-таки света, как в Фене, я в ней еще ни разу не видел), а с ней и способность по прихоти своей помыкать ею? А может быть, ей действительно рисовалось розовое будущее только со мной?.. Ой, да что гадать. Скорее всего понемножку.

В институт я убегал охотно, а после занятий болтался с сокурсниками до позднего вечера. По Москве — куда утянет и где придется. В отличие от дома, где обстановка теперь вынуждала постоянно быть начеку, в институте я чувствовал себя раскрепощенным, вел себя совершенно открыто и нимало не беспокоился о том, что тыл может внезапно мне изменить.

Слухи о привольной студенческой жизни как о самом безоглядном и счастливом времени в целом подтвердились.

Возникали симпатии, завязывались дружбы. Мне в очередной раз повезло — в группе собралось несколько неглупых парней и девчонок. С ними было нескучно жечь время. Мы скоренько приспособились к шаблонам учебного процесса и между делом учились. Играли и забавлялись. Манкировали. Хулиганили на радость себе и потеху. Неповоротливая тяжеловесная машина дисциплинарного надзора не поспевала за нами. Юркие и скорые на подъем, мы были связаны круговой порукой взаимовыручки, и нам удавалось улизнуть и замести следы задолго до того, как у ответственных за порядок возникнут первые легкие подозрения.

Развлечений, как можно больше развлечений — вот идол, и мы ему открыто поклонялись. И хотя в поисках непременно чего-нибудь этакого мы случайно набредали и на серьезные зрелища, они так же легко проскакивали сквозь нас, беспрерывно шуткующих лоботрясов, как и оперетки, и «Гарлем Глобтротерс»; главное, чтоб в куче и весело; мы как будто сами хотели запутаться в трех соснах, и на бегу некогда было думать, съедобно ли то, что мы пожираем, действительно ли духовна наша ежедневная пища и нет ли здесь какой-нибудь коварной подмены? Лопали за милую душу.

Весело — и все! Мы просто наслаждались самой атмосферой студенчества, общением друг с другом, призрачной, хрупкой, очень нестабильной свободой внутри странно возникавших и странно распадавшихся группировок.

Я недоумевал: за такую жизнь еще и деньги платят?

Естественно, я слегка поступился личными принципами в угоду общим. И тотчас попал в круговерть, очутился внутри стада, где совсем другая психология (массовая), другие законы и ценности тоже другие. Но удивительно — меня это не стесняло. Пожалуй, даже напротив — свободнее было, радостнее. Одно из двух, или я стремительно деградировал, или ослепляла влюбленность в ребят и в новую жизнь. Так или иначе, но я теперь с удовольствием шатался вместе с ними по выставкам, протыривался на кинофестивали и закрытые просмотры в театрах (хотя Родионыч по-прежнему мог без труда все это устроить: но — на семью), на квартире Таньки Мрихиной упивался и балдел, когда слушал давно знакомые мне записи Сачмо, Дюка, Эллочки и прочих звезд джаза. Узнал и нечто совершенно для меня новое — мини-футбол под открытым небом: на снегу или на асфальте, под дождем, когда сухо и пыль или когда каша из слякоти. Узнал, освоил и полюбил. Все планы и помыслы, учеба и Инка, кино и книги, все отступало, если появлялся мяч, и мы, две команды, три на четыре или пять на пять, могли удрать за ворота института и под прикрытием спящих троллейбусов среди куч грязного снега отдаться этой восхитительной игре. Иногда с девчонками — если благодушествовали, если забылся вчерашний проигрыш или почему-нибудь не оказывалось среди нас злостных реваншистов. Играли мы, конечно, не в свободное от занятий время, и постоянно, едва ли не каждый день, и я не помню ни одной захватывающе интересной лекции, чтобы мы не предпочли ей наш чумазый, азартный, грандиозный мини-футбол.

В группе меня в меру любили. И недолюбливали тоже в меру. На вечерах самодеятельности, в переполненных залах, выступал с синтетическим номером. Перемежал зафикушки с какой-нибудь забубенной чечеткой. Придумал маску — нечто вроде полупростака-полупридурка. Никаких иллюзий или лобовой критики — чистая, без всяких примесей, хохотня. И был успех. Меня подолгу не отпускали, и тогда я выдавал им уже поштучно Спиридона Бундеева.

Конечно, из цикла «Любовь ты моя несусветная». Что-нибудь вроде:

«Они не опустились, а просто износились. Их губы встретились, и ноги — подкосились», «Придет весна и вновь капелью звякнет», «Увесистый и самый меткий камень — судьбой преподнесенная жена», «Не эгоист я. Я — человек», «И вдохновение поэта, как пистолет, ношу с собой!»

А дома, за семейным столом, наши уютные беседы все чаще замыкались теперь на одном — о чем бы ни говорили, мы говорили о женитьбе. Бочком, бочком, а в тот же кювет съедем. Как трудно найти подходящую пару, как важно не ошибиться. Как надо заранее готовить себя к будущей семейной жизни.

Я чувствовал — кольцо сжимается.

Нас откровенно сватали, и я видел, что Инке хотя и не шибко приятно все это слышать, но она бы, пожалуй, и уступила; сама она, конечно, против, но если взрослые — за...

Меня же бесило.

Какая, к черту, семейная жизнь, когда я еще птенец. Да и люблю пока только одну женщину, пожилую, простую и грешную — ту, что барахтается с карапузами за тридевять земель.

Куда мне?

И вообще. Так ставить вопрос нельзя.

Они ведь еще так поворачивали, будто я, если не совсем свинья, просто обязан ответить благодарностью за все, что они для меня сделали. Более того, прими я на веру их разумные советы и сделай так, как за меня того хотят, и жизнь моя будет краше некуда.

Э, нет, думаю. Стоп, братцы. Похоже, вы еще неважно знаете своего дорогого сыночка.

Скандальным своеволием я заболел с незапамятных времен. Любые советы, вполне искренние намерения как можно выгоднее и лучше устроить мою судьбу я, сколько себя помню, всегда воспринимал в штыки. Отвалите от меня — не нужны мне никакие приказчики. Моя жизнь — только моя, и, ради бога, подите к дьяволу со своими советами и пожеланиями. Я хочу сжечь, спеть, может быть, изгадить свою жизнь так, как я хочу. Никто из прямых или косвенных родственников не имеет права не только распоряжаться моей личной жизнью, но и осторожно влиять на нее. Она неприкосновенна, табу — как кабинет профессора Ржагина. Рожая, моя лекальщица вряд ли задумывалась о том, что я, если выживу, обязан буду ответить ей благодарностью.

Так что же вы от меня теперь хотите?

Благодарности требуют потом. За свою любовь или свою привязанность, о чем я их, между прочим, не просил. Все без исключения взрослые, а потом и сверстники занимались со мной («принимали во мне участие»), потому что тешили и ублажали исключительно свое — свою душу, свои чувства, свой эгоизм.

Так какого же рожна им теперь надо?

У них свое, у меня свое. Все просто, игра равна, и мы квиты. Требовать от меня (требовать в подобных случаях вообще сверхглупость, какого-то придуманного фальшивого альтруизма никто права не имеет. Если хотите, морального права. Уж позвольте мне самому решать, как в ответ относиться — в меру своего хилого разумения и, главное, по делам вашим. Если я что-то и обязан, то и это решить самостоятельно — как относиться. А чувства почтения, благодарности к людям (домашние действительно много бескорыстного и доброго сделали для меня, и я об этом всегда помню) в данном контексте — слишком общо. Потому что делали прежде всего для себя — одни походя, играючи, по мимолетней прихоти, другие по велению разума или от пустоты души.

Но это же их личное дело.

Какая тут плата, какой торг?..

2

Летнюю сессию я сдал шутя.

Тополя сбрасывали пух, и мне нравилось вечерами гулять одному по бульварам.

Однажды, когда я сидел на скамейке и сдувал оседавший пух, неожиданно услышал, как из-за плеча вроде кто-то по-доброму упрекнул, попенял: засиделся ты, братец, уже и не помнишь, наверно, вкус свежего ветра. И маму Магду забыл, забыл.

Я не вздрогнул и даже не насторожился. Отношения у нас с заплечным голосом легкие: выслушать — ради бога, а слушаться необязательно.

И я бы, конечно, не вспомнил этот едва внятный оклик, если бы не заработали вдруг активно в том же направлении внешние обстоятельства.

Родионыч лишний раз напомнил, что в середине июля семейный выезд на Золотые Пески, и мне надо не упустить собрать необходимые бумаги. Тихая Феня неожиданно вспыхнула и отчитала за валявшиеся по квартире вещи. Попечитель интеллигентно высказал неудовольствие по поводу моей затянувшейся бездумности, неподобающей в моем возрасте разбросанности, ну а Инка все это время просто держала меня на мушке, как куропатку. Это дома, а среди институтских...

Девицы перетянули, футбол зачах, у парней проснулись древние темные инстинкты, и любимым развлечением сделалось придурковатое шлянье, бесцельное гулянье шалманом. Кафешки, парки, пивные бары.

На ВСХВ (ныне ВДНХ) отпраздновали в ресторане окончание курса. Выпили, и парни задумали перед симпатиями покрасоваться. Надо же повыпендриваться, побузить, что-нибудь молодецкое выкинуть. Доронин залез на яблоню и очень возгордился, что исцарапался в кровь. Тулин просто так пробил головой рекламный щит, призывавший страховать жизнь от несчастных случаев, Луцайкин долез по опущенной стреле до кабины башенного крана, поорал оттуда «ура» и спустился. Но всех перещеголял Стельников — скинул пиджак и прыгнул в фонтан. Его поддержали. Весь мужской состав под аплодисменты визжащих девиц доблестно плескался по пояс в воде. Они собрали огромную аудиторию благодарных зрителей. Мне кричали — трус, шляпа, ренегат и штрейкбрехер, а я отвечал — мелко, братцы, размаха нет, масштаба. И заскучал. Не стал дожидаться, когда они выжмутся и обсохнут, а потом объяснятся с милицией, перецеловался с девчонками и смылся.

Я им уверенно пообещал перед уходом, что через несколько дней уеду на край света.

И дома толчок.

Все к одному.

Зажженные свечи, изысканный стол, бутылка «Твиши». Инка в красном платье. И Феня принарядилась. Надо же, говорят, отпраздновать окончание курса.

Сели.

— За вас, детки, — сказала Феня.

Пригубила, склюнула что-то и поднялась. Впервые так неприкрыто она оставила нас наедине.

Захмелели.

Инка потащила танцевать.

Томная, шалая. Мы топтались в притемненном холле. Пластинку заело, «ламур», «ламур», «ламур», буксовал Адамо.

— Инна!

Мы не услышали, как он спустился. Должно быть, его раздосадовала нерешительность Адамо.

— Да, папа.

Он долго и как-то жутко печально смотрел мне в глаза. Потом медленно погладил руку Инки, сверху вниз, от плеча к запястью. Вздохнул. И огрузло, тяжко, как проигравшийся в пух и прах картежник, полез наверх, к себе.

И меня как пронзило.

Упала пелена, и я вдруг увидел... это же... не мой, но отец...

Ах, ты, думаю... пижон червивый.

Шоры. Слеп. Тоска и смурь.

Лишь в редкие минуты... и резко, толчком...

Почему? Отчего? Откуда?

В чем, черт возьми, дело? Почему мне так невмоготу?

А может... и хандра, и заплечный голос, и скука, и душевная слепота, и поганенькое чувство, что с Инкой все идет к наручникам, — из какого-то одного источника? Может, случилась пропажа, а я и не заметил? Ну, например, потерял лицо? И хотя теряют лишь то, что имеют, может, оно у меня, пусть плохонькое, но было? И теперь — нет? Никакого? Теперь взамен маски? Много, страшно сказать сколько, разных, на любой вкус, и я меняю их согласно обстоятельствам? И ношу естественно, как будто так и надо?

Но все равно — почему? Если такое случилось, то почему?

Мамулечка, милая, почему?

Я заблудился, и пора возвращаться? Кончен путь блудного сына, и пора мне теперь домой?

3

Да, я задумал уехать. Более того, прилюдно обещал, раззвонил на весь белый свет (а это уже капкан).

Однако волынил, медлил.

В чем дело?

Черт возьми, откуда столько нерешительности?

И лишь чуть позже понял: не было подходящей конструктивной идеи. А шашлык без шомпола — не шашлык, а недоразумение.

«Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать». И хотя ждать я покуда не научился, мне и на этот раз повезло.

С другой стороны: если спокойно дать себя измучить нерешительности, пожить с неуверенностью бок о бок, то жизнь сама надоумит, и в награду за выдержку подарит какой-нибудь новый мираж, лукавый обман, не отличимый от знания, и покажется, что доселе туманное вдруг прояснилось, а дальше уже дело техники. Другую ось вращения выберешь. Или вектор движения.

Так и со мной.

Сориентировался я в пространстве благодаря одному случайному разговору, которому стал свидетелем.

Мы мирно завтракали с Феней на кухне. Ей из автомата позвонил Попечитель, и они долго, занудно обсуждали сначала всякую чепуху, разные бытовые мелочи.

А потом вдруг глухо, непримиримо заспорили. Реплик Попечителя я, естественно, слышать не мог, но суть, мне кажется, уловил (надеюсь, он простит мне неточность в подробностях).

Человек рожден для любви, утверждала Феня, а Попечитель не соглашался, он говорил, что любовь — болезнь или, чаще, одна из форм добровольного рабства, самоограничения, заточения в чувства, что человек рожден свободным, и задача в том и состоит, чтобы он оставался таковым до могилы, был в каждую минуту свободным, всегда, всю жизнь. А Феня спорила. Она говорила, что не понимает, зачем? На кой шут ей эта свобода, если нет любви? Если любовь рабство, то я выбираю рабство, и делаю это вполне свободно. Э, нет, голубушка, возражал Попечитель, тебя обстоятельства загнали в угол, по существу, у тебя не было выбора. Чтобы ты поняла мою мысль. На земле свободны только дети, лет до трех. Затем начинается несвобода. Из всех людей, когда-либо живших на нашей планете, свободным был только Христос. Один. И именно поэтому человечество обожествляет его. Молится ему две тысячи лет. Нет, горячилась Феня, нет. Умствования, Кешенька. О какой ты свободе толкуешь после Инты и Воркуты? Я знаю сердцем и уверена, что оно меня не обманывает. Что стало бы с Инной без моей помощи, если бы я возжелала свободы? Что осталось бы от моей помощи этой бедной девочке, если бы она не была замешана на любви? Кто вообще спасал бы ее, если бы я занималась не тем, что мне подсказывает сердце, а поисками какой-то абстрактной свободы?

Ну и так далее.

Они еще долго спорили. А я вдруг задумался — с куском несъеденной буженины во рту.

Интересно. Мне такое и в голову не приходило.

А правда, что это за зверь такой — свобода? Где обитает? Кругом только и слышишь — свобода, свобода, а спроси поконкретнее, никто не щупал, не видел.

А любовь?

Тоже дело темное.

И как они друг с другом — любовь и свобода? Приятели? Враги? Соседи?

Вот и проверь, сказал я себе. Жениться всегда успеешь. Поброди по свету, подумай. Чем не конструктивная идея?

И просиял.

Все. Решено и подписано.

Скатаю зайцем на Байкал. На обратном пути проведаем маму Магду.

Замечательно. Воля, простор. Сам себе хозяин. И кольцевой маршрут. По душе. По любви.

ЛЮБОВЬ И СВОБОДА

Первым взбежал по трапу Иван, за ним Пашка и Гаврила Нилыч. Невозмутимый Перелюба и степенный, отяжелевший Евдокимыч, переглянувшись, махнули на молодежь рукой и решили остаться у костра.

Бригадир, резко развернувшись, правил к двум дорам, затеявшим неподалеку в море какое-то веселое озорство.

Приблизились.

Им показали, чтоб подплыли слева, если, мол, хотите видеть. Они и пристроились — обошли доры и встали чуть поодаль, на холостых, не выключая двигатель.

На одной из дор, терпеливо покачивающейся на волнах, окруженная хохочущими, гикающими и похлопывающими мужиками, азартно выплясывала немолодая рыбачка-матрос (женщин в бригадах насчитывалось не более десяти, и все были хваткие, мужиковатые, умеющие за себя постоять), почему-то раздетая, в одних тесных ватных «шортах» — огрызках спецовочных брюк. Простоволосая, она под «Семеновну», высвистываемую мужиками, кружилась, вскидывая загорелые руки, изгибалась и переступала, выбивая дробь, и нельзя было понять, от того ли, что дору поддавало волной, или от хмеля, держится она столь неуверенно, шатко. Оступаясь, она надламывалась и бесстрашно падала — ее ловили, обнимали, мимолетно целовали и снова выталкивали в круг. Пляшущую не просто устраивало происходящее, похоже, она наслаждалась.

С соседней доры свистнули и замахали. Обе лодки сдвинулись борт к борту. Кто-то выстрелил из ружья в воздух. Ор, шум. Танец был прерван, рыбаки, сгруппировавшись, выстроившись шпалерами поперек судна, уложили женщину навзничь на скрещенные руки. Выстрелили еще раз. И женщину перебросили. Волосы ее взвились на ветру, она летела по воздуху, переломившись, как бы сидя. Ее ловко поймали, перехватили и аккуратно опустили на ноги. Оттолкнулись вручную, разошлись. Резанул еще выстрел — в честь удачно завершенной операции. Запели, загудели вразнобой «Барыню», и, подбадриваемая рыбаками, она теперь пустилась в пляс здесь.

Ржагин смотрел, не отрываясь; перемешались: интерес и что-то отталкивающее, неприятное.

— Эй! — вскинулся Азиков. — Эй, слыш-ка? И нам хотца!

— Обойдешься.

— Сапов! Я настырный!

— Тебя не звали. Ступай рыбу лови.

— Угребу, Сапов! Дай сюда!

— А хохо не хохо?

— От шмалявка. — Николай, дав задний, развернулся и пошел на них, целя носом в борт.

— Сапов! Лизку давай! — И кричал, высунувшись из кабины. — Парашу твою пополам перережу!

— Э, э, Коля, обожди маленько. Пусть у нас попляшет.

— Лизку давай!

— А ты ее спросил?

Бот шел на дору на полном ходу, угрожая смять, разнести в щепки. На доре, перестав хлопать, теперь смотрели на приближающийся мотобот с тревожной настороженностью — спьяну чего не наделаешь.

— Азик, осади. Ополоумел?

— Куда прешь-то?

В метре от доры Николай резко затормозил и дал задний, гася скорость.

— Лизка! — крикнул властно. — Прыгай к нам, хорош!

Женщина танцевала, падая в руки посмурневших рыбаков.

— Лизка!

— Ой, Коленька. Я бы с радостью, — притоптывая, отозвалась кокетливо Лиза. — Так ведь не отпустят.

— Я им, гадам, не отпущу. Садану пару раз.

— Нет, не отпустят.

Азиков, врубив малый вперед, тюкнул носом в низенький борт доры — их качнуло нешуточно, и дора, крупно закачавшись, от толчка отплыла. Лиза упала к Сапову на колени.

— Аккуратней, эй!

— Этим не балуй, Азик!

— Гляди, мы тоже не каменные! И пальнуть можем!

А Николай свое:

— Лизку давай!

— Да бери, — сверкнул глазами Сапов: — Горазд поганить. Ну, ничего. Дохапаешься.

— Остынь, Евсей. Не люблю. Кидай Лизку.

— Высоко. Промажем.

Рыбаки на дорах смялись и поскучнели. Лиза, смеясь, хорохорилась.

— Братушечки, да вы чего? Да меня на всех хватит. Ждите, скоро обратно, не наплясалась я. Ну-ка, Евсеюшка, подсади.

Азиков подработал задом, кормой к борту доры, Лизу оттуда приподняли, и Николай лихо вздернул ее на борт. И — стиснул, облапил, зацеловал.

— Да погоди ты, черт, — смеясь, отбивалась она. — Ночь будет. Я плясать хочу. Пусти.

— До утра не выпущу.

— Испугал. Их-ма, эх, — закружилась она, вскинув руки. — Давай, мужики, пой, замерзнешь тут у вас. И ты, противный. Как тебя, Гаврила, что ль? Пой. И ты, малец, что таращишься, вставай вкруг, плясать буду, ох-цоп-пара!

Николай, подбоченясь, забил в обход ее чечетку, и Гаврила Нилыч, масляно улыбаясь, приседал на месте, норовя коснуться пляшущей, и Пашка неуклюже топтался. Только Ржагин как прирос.

— Нет, Коля. Не дружная у тебя бригада.

— Земеля, ты чего? Не допил?

— Ага.

— Вруби полный. В море пойдем.

— Не сумеет, — отдуваясь, сказал Пашка. — Лучше я.

— В берег не влупись.

— Ну уж.

Доры между тем уныло поплелись в бухту. Пашка, на малых оборотах выправив бот, поставил его носом от берега наискоски и, оставив включенным, вернулся плясать на корму.

Тело женщины было сильным, жилистым. Широкие прямые плечи, сильные руки, низкие груди. Двигалась она упруго. Лицо худое, скуластое, большие темные глаза с сумасшедшинкой, длинные спутавшиеся волосы.

Должно быть, хмель ее отпускал, или наскучило ей, или новое окружение так действовало, но вскоре уже не было в ней ни пыла прежнего, ни азарта — плясала как-то остыло и опустошенно и все чаще и чаще на Ивана исподлобья взглядывала.

— Мальчик, — позвала. — А ты чей? Что-то я тебя не встречала.

— Земляк, — объяснил Николай. — Сезонник.

— Из Новгорода?

— Москвич он.

— А говоришь, земляк, черт непутевый.

— По мне, европеец, стало быть, земляк.

— Подойди, мальчик. Не бойся, я не кусаюсь. Мне лицо твое интересно.

Ржагин, сердито набычившись, медлил. Николай за спиной у нее погрозил кулаком, и Иван вразвалочку подошел.

Лиза пританцовывала, шевеля плечами.

— Осмелел, надо же. Дай я на тебя как следует посмотрю. Мальчик мой. Хорош. Не побрезгуй, обними старуху.

Ржагин кисло на нее посмотрел, смерил взглядом.

— Что так, милый? Не хочешь?

— Вы бы оделись, бабуля.

— Ты из Москвы? — Лиза встала перед ним прямо. — А мать у тебя есть?

— Гражданочка, это же смешно. При чем здесь мать?

— А все-таки?

— Ну, разумеется. Родил же меня кто-то.

Она рассмеялась. И тут же осеклась, смолкла.

— А как зовут, знаешь?

— Извините, кого?

— Ну, мать твою.

— Стерва Митрофановна.

Лиза охнула. Сжалась. Приблизившись, приобняла Ивана и, поднявшись на носочки, ткнулась губами ему в небритый подбородок. Внезапно возрадовалась и кинулась в пляс.

— Ох, ма-оп-па!.. Коленька, дорогой, — смеялась, заламывая руки. — Хорошо-то как, а?.. Выпить у вас не осталось? Продрогла, как и не пила вовсе.

— Гаврила!

— Есть, Коля. Момент.

— И выруби, Пашк. Хорош, отъехали.

— Есть.

Гаврила Нилыч сбегал. Принес бутылку и кружки.

Разлили. Лиза зябко ежилась.

Сказала, обнимая себя за плечи:

— С москвичом твоим хочу выпить.

— Давай, земеля. Уважь даму.

— Дама ваша, — жестко сказал Ржагин. — Вон она у вас сейчас дуба даст.

— Ты прав, мальчик. Продрогла.

Иван хмыкнул. Ни слова не говоря, отвернулся и ушел в машинное отделение. Порылся в рюкзаке и принес запасные брюки, рубашку.

— Нате. Мне не жалко.

— Ой, — обрадовалась Лиза. — Сроду такого не носила. Да и утону.

— Мое тебе мало будет, — сказал Азиков. — Коротко.

— Спасибо, сыночка. Я подверну.

Азиков, отставив кружку, придержал ее за локоть, пока она влезала в штаны. Лиза закатала концы порчин, надела рубашку, застегнув пару пуговок, вправила под пояс.

— Студенточка, — одобрил Николай и раздал кружки.

— Ну, сынок, — предложила Лиза. — За твое здоровье. Счастливой тебе жизни.

— Гаврила! — рявкнул Азиков. — Вот остолоп! Дай зажевать чего-нибудь!

— Момент.

— Чтой-то ты его сынком называешь? — рукавом тельняшки утирая губы, хитро спросил Николай. — Свое приметила?

— Да нет. Так просто.

— Так, да не так. Вижу.

— Ох, Коленька. И я ведь, бывало, рожала. Почудилось.

Иван, так и не выпив, со стуком отставив кружку, спросил прямо и зло:

— Гражданочка, вы хотите сказать, что и меня рожали?

Лиза замахала руками:

— Что ты, сыночка, боже упаси. — Она снова игриво привстала, поцеловала Ивана в щеку и оттолкнула. — Иди, не смущай душу. Иди.

— А то за намеки, знаете...

— Иди, иди, — и, отвернувшись, раскатила смешком. — А удобно. В его штанах-то.

— Давай скину. Погреемся.

— Не сейчас, Коленька. День и народу полно.

— Я их в кубрик загоню. А на небе вертухаев нет.

— Стерва Митрофановна.

— Что?

— Отвези меня к Сапову.

— Сперва побалуемся. Хороша ты нынче.

— Командир! — позвал Ржагин. — На минутку.

Азиков недовольный, но подошел.

— Ну?

— Дай подъездок.

— За фигом?

— На берегу заночую.

— Один?

— Один.

— А догребешь? Вон сколько отъехали.

— Не маленький, справлюсь.

Николай внимательно посмотрел на Лизу и потом на Ивана.

— Дела, — качнул головой. — Ладно, бери... Но гляди у меня, если утонешь.

— Спасибо, начальничек. Век не забуду.

— Стой. Скажись. Ефиму. Пусть покажет. На скале ночуй, в выемке. Там потише, трава и змей нет.

— Ладно.

— Улыба! И одеяло возьми. Пару. Утром сам придешь или с овчарками искать?

— Сам.

Лиза неслышно подошла сзади и положила Ивану руки на плечи. Он не обернулся — окаменел.

— Прости меня, сыночек.

Иван сердито вывернулся, сбросил руки ее и побежал собираться.

...С задыхом греб, набивая мозоли, и плыл, подскакивая на ломкой волне, с каждым гребком, с каждым взмахом что-то истаивало в нем, замещаясь, новым, чем-то гораздо более основательным. Мужчиной, взрослым, человека делают не катаклизмы, не нары и не женщины, ничто постороннее или внешнее, а одно только тихое самостоятельное усилие, когда небо подскажет, что ты для него созрел. Где и как ты зрел или рос, при каких обстоятельствах, дело девятое. Услышать свой ритм, нащупать, поймать земные токи, то, что свойственно только тебе и никому другому, и не суетиться, ждать, и хотеть подрасти, хотеть стать непременно чем-то эдаким, и тогда в один прекрасный момент, когда веслом лупишь волне по горбу, вдруг почувствуешь, как воля твоя, и душа, и тело, и хлипкий хиленький разум, и дух, и вера, и все остальное, даже вранье — спаялось, срослось, сделалось единым и неделимым, и ты как бы прыгнул сразу через несколько лестничных маршей вверх, и все вокруг и то же, и совсем не то, потому что ты уже — новый, потому что симпатичное озорное дитя в тебе исчахло и околело, и ты теперь не мальчик, а почти муж, и на пути к тому, чтобы при следующем сжатии, при следующем ритмическом всплеске, когда небо захочет или потребует, или представит возможность, разом шагнуть еще на несколько маршей вверх, туда, где совсем другая игра...

Среди оббитых ветрами скал, в уютной теснине рыбаки, расслабившись, отдыхали. Трудяги боты и доры, высунувшись носами на галечный берег, как влюбленные в хозяев собаки, подремывали, изредка вздрагивая. Время далеко за полдень, небо безоблачно. Чуть заметно, меркло. Горел костер — три полнорослых сосновых ствола, подожженных с торцов; вдоль сильных тел их, змеясь и сжирая, полз, приметно перемещаясь по ветру, невысокий стойкий огонь. Громко работал приемник. Бригады ожидали времени, чтобы выйти на замет. Кто-то лежал и смотрел, прислушиваясь к мистическим голосам пламени, кто-то тихонько разговаривал с соседом. Три пары, обминая гальку, танцевали под виртуозное скрипичное соло. «Интродукции и рондо каприччиозо» Сен-Санса.

— Держись, парень, — неожиданно, тихо и веско, сказал Перелюба, сидевший спиной к Ржагину. — Не закисай.

— Временно, Ефим Иваныч.

— Хандру и на постой допускать вредно. Заразная.

— Вы правы.

— Только веселым, парень, жизнь растворяется. Только веселым.

— Да?

Иван подтянулся на локтях и заглянул в зеленовато-серые, выцветшие глаза Перелюбы. Ему хотелось спросить, какое веселье, Ефим Иваныч? Легкое, розовое и бездумное? Или глубинное, которое то ли дается в дар, как талант, то ли приходит с мудростью и есть, говоря языком математиков, некий суммарный вектор совершенно особых отношений с миром?

— Жизнь идет, — раздумчиво продолжал Перелюба, глядя на темнеющую полоску неба. — Как бот по волнам. Вверх карабкается, книзу падает. И нет в ней причины, чтобы убиваться и киснуть.

— Разве?

— Так, парень. Так.

— Ни в чем? Никогда? А, скажем, горе, Ефим Иваныч? — пытал Ржагин не столько для того, чтобы уяснить, а скорее для того, чтобы великий молчальник еще немного поговорил. — Беда, несчастье?

— И что ж, что беда. Все одно, и в беде нельзя. Может, в беде оно как раз особо требуется.

Иван закурил.

— А сами вы, Ефим Иваныч? Человек молчаливый, даже, только не обижайтесь, угрюмый.

— Что ж обижаться. Верно.

— А мне советуете веселым быть?

— Советую.

— А сами почему?..

— Духу не хватило. Ну и крови не те.

— Крови? Стало быть, все дело в генах?

— В чем?

— В наследственности, в родовой предрасположенности? Какой человек, веселый или, скажем, злобный, замкнутый, зависит от того, кто были его родители. Какие, как вы говорите, крови в нем перемешались. Так я вас понял?

— Маленько зависит, ага.

— Маленько?

— Против крови своей бейся, не совладаешь. Только, парень, редко, чтоб крови шибко веселью противились. Чуток — да, бывает. А чтоб вовсе поперек — не видал.

— Значит, человек с помощью разума, силы духа, воли может, по-вашему, сам себя веселым человеком сделать?

— Верить надо, сынок. Сильно верить.

— Во что?

Перелюба кашлянул и, перевалившись, опершись о другой локоть, с нажимом произнес:

— Во что сердце скажет.

— Ну-у, — с досадой протянул Ржагин. — Оно наговорит. Вон, по пословице, затейливые ребята недолговечны. И я верю, что не жилец на этом свете. Что мир раздавит меня, убьет. И очень скоро.

— Не вера это, парень, — нахмурился Перелюба. — И не сердце то говорит, а глупая башка. Сердце такого не скажет. Ты еще не слышишь его. Учись.

— Учиться слушать сердце? А как?

Перелюба замолчал — тяжко, нехорошо как-то, обидчиво.

— Ну, извините меня, дурака, Ефим Иваныч, — и звонко шлепнул себя по лбу. — Кабы все знал, не погибал... Я вот еще о чем хочу вас спросить. Какое веселье вы имеете в виду? Ведь не хиханьки с хаханьками? Не смекуйчики всякие, правда? А в том смысле, что веселого человека ничто уже не страшит и не угнетает? Веселый человек — человек бесстрашный, правильно я вас понял?

— О том и толкую... Только совсем чтоб без страху, не видел. Природа у нас такая, что мы со страхом. Все люди так делятся — у кого сколько страху. У кого полные штаны, как у Гаврилы нашего, или помене, как у Коли. А веселый так со страхом управится, что вроде и нет у него вовсе.

— Вроде как истребил.

— Вот.

— И веселому человеку жизнь сполна открывается, да?

— Так, парень.

— А остальные, что же, не живут?

— Почему — живут.

— Пресно как-то, с натугой, верно?

— Ну.

— Ефим Иваныч, — помолчав, спросил Ржагин: — А почему вы решили, что я мог бы стать веселым?

— Ты, парень, родился таким. Однако потерять можешь. Следи. О том и советую.

— Спасибо на добром слове. Ноя уже потерял. И ищу. И никак найти не могу. Парень я забаушный, и если буду живущим...

— Слышь? — Перелюба встрепенулся, привстал и ухом к морю — прислушался. — Никак наши идут?

— Да нет. Тихо, кажется.

— Они. К берегу правят. Ах, хомут тебе в кочан, ведь Коля от юбки просто так не отстанет.

Бухта и кусок моря, обрезанный остро выступающей скалой, были пусты. Тихо, только волна шуршала, да деревья на взлобке листьями шелестели, костер потрескивал, а Перелюба не только не сомневался, но уже встревожился. Иван в который раз подивился слуху его, тому, как он может издалека безошибочно признать голос именно своего двигателя.

Торопливо поднялись и по дуге залива вышли к тому месту, где, привязанный к торчащей жердине, хлюпал на мели подъездок.

И точно — справа из-за утеса показался бот.

Пашка расслабленно выглядывал из рубки. На носу, расставив ноги, напряженно стоял бригадир, за спиной его жался Гаврила Нилыч, на корме, как-то одиноко и брошенно, Лиза — в позе нагловато-вызывающей, уперев руки в боки, одетая в брюки и рубашку Ивана; она не бодрилась и не красовалась, скорее куталась в свою заученную развязность, и сама не очень веря, что жалковатая эта раскованность может от чего-нибудь ее уберечь.

Сцепившись взглядами, рыбаки теперь вместе, с двух сторон, помогали боту, как бы подтягивая его к берегу.

— Дует, вымя, — едва слышно произнес Перелюба. — Ладно бы, Бугульдейка, а то и Сарма. Из-за угла, коряга худая.

Бот раздавил носом мокрую гальку. Пашка сбросил трап, и на берег быстро сошли Лиза и Азиков.

— Где Евдокимыч?

— Там. У костра.

— Сбегать? — предложил Ржагин.

— Услышит, — сказал Перелюба. — Придет.

— Сыночка, — сказала Лиза. — За вещички не переживай. Верну. Похожу и верну. Дасть бог, свидимся, а нет, с кем-нибудь передам. Не серчай. Пахнут уж больно хорошо. Милый запах. И ты милый.

— Вы правы, — буркнул Ржагин. — Я просто прелесть.

Лиза резко притянула его к себе, ткнулась губами в волосы и отпустила.

— До скорого, мальчики!

Помахала Машке и Гавриле Нилычу, оставшимся на палубе, и, оскользаясь, взобралась на выгоревший плешивый холм и медленно, пошатываясь, направилась туда, где играла музыка и ветром вытягивало в струнку костровую надымь.

По берегу, крупно вышагивая, спешил Евдокимыч — с Лизой они разминулись.

Азиков, дождавшись старшего, выбрал посуше место и сел.

— Слушай сюда.

Озабочен, собран — хмель и игривость, и похотливую тягу, похоже, там еще, в море, сбросил, как рыбацкую куртку, когда ни к чему.

— Значит, раз: шторм.

— Да, Коля, — вздохнул Перелюба.

— Пашка косяк углядел — два. К Баргузину идет. В прошлом году, помните, Канин здесь же наткнулся. А, дедки? Что думаете? Повезет, план с горочкой.

— Рискованно, — сказал Евдокимыч.

— Дрожу весь, мужики, верите?

— Не прогадать бы.

— Но нам же, нам показался! Блазнит.

— Это судьба, товарищ главнокомандующий, — вставил Ржагин.

— Помолчи, улыба... Ну, дедки? Никто ж не сунется. Одни мы. Спокойно перекроем. А? Что мы, свободу теряем?

— Сети.

— Ляк с ними. Новые выпишем. Дырявые починим.

— Неделю вязать.

— Правильно. Если не повезет. А вдруг не закатает?

— Закатает, Коля. Под такой ветер и самим едва ли убежать.

— Против, что ли? Замудрели на старости лет?

— Не ершись.

— Вы ли, не узнаю? Бойцы у меня или свянь болотная?

— Взвесим, Коля.

— Да что тут взвешивать! Один пойду!

— Горишь, — покачал головой Перелюба. — Придется уважить. Ежели не промахнемся, то и раскатывать набитые все ж душе легче. Может, и оправдаем простой-то.

— А я о чем?

— Еще и попасть надо.

— Да что ты, там и Гаврила не промажет.

— Ребята как? — уже соглашаясь, поинтересовался Евдокимыч.

— Трусят, стервецы. Хочется и колется. Вашего слова ждут.

— Айда, Коля, — махнул рукой Перелюба. — Вези.

— От это по мне, — расцвел Николай. — Мировые вы у меня мужики, — и обернувшись, закричал: — Па‑а места‑ам!

Взошли по трапу.

Отчалили.

И запрыгали на частой волне навстречу набирающему силу ветру. Шли не в лоб, а немного вкось, еще и переваливаясь с боку на бок. Впереди, километрах в двух, ветер лохматил воду, гнал пенную рябь. Правил сам Азиков. Кроме Перелюбы, который безмятежно полеживал на корме, укрывшись от ветра, все остальные сгрудились возле рубки ближе к носу, напряженно вглядываясь в потемневшие отдаленные перекаты.

— Круто берет, — ворчал Евдокимыч. — Правее б.

— Чин чинарем, — не соглашался Пашка. — Если правее, то как раз ему в середку и врежешься.

— А так ждать придется.

— И подождем.

— Шустрый — подождем. Сети к приходу сомнет, и косяк твой — мимо.

— Коля учитывает, — сказал Гаврила Нилыч. — Дальше-то, по волне, тише пойдем, то и выйдет.

— Ни беса не видать, — вздохнул Евдокимыч, переживавший явно больше других.

Ржагин, вглядываясь в мутную воду, ждал — вот сейчас, сейчас, что-то блеснет, засверкает, и он увидит — как это, идет косяк? Расспрашивать в такую минуту не решался. Волнение и настороженность витали над палубой. Он понимал, что они рискуют. Но как-то вообще понимал, безотчетно, испытывал только это: интерес и острую, легкомысленную радость ожидания. Что-то будет, произойдет, скоро, что-то необычное и захватывающее, чего он никогда прежде не видел. Бригадир сбросил скорость и вышел из рубки. Сейчас же и Перелюба, услыхав, что двигатель без нагрузки засбоил, перебрался с кормы поближе к носу и, выглядывая, пристроился за спиной у Пашки.

Азиков похлопал Евдокимыча по плечу.

— Молись.

— Еще бы маленько, Коля.

— В самый раз. Через час подплывут, субчики.

— Многовато — час.

— Заметать и драпака. Только-только.

— Все равно ж накроет.

— Я и говорю, молись.

И Азиков ушел в рубку руководить заметом.

Вырабатывали сеть быстро, дружно, споро. Волна на глазах вспухала, упруго круглилась, наливаясь гневом. Ржагин с Гаврилой Нилычем помогали Евдокимычу и Пашке, бригадир, выравнивая бот, подстегивал, торопил. Перелюба тут же смастерил какое-то мудреное приспособление из планок, выложив их враспор и перевязав толстой веревкой, и, когда сеть ушла целиком, вклинил эту штуку между последним поплавком и подъездком. Иван понял, зачем: чтобы подъездок не разворачивало, не швыряло волной на сети, чтобы сам он не запутал их еще до того, как подплывут «субчики».

Азиков принес из машинного отделения белый с черной каймой флаг невысокого роста и передал Пашке:

— На, молодой. Втыкни.

Пашка сделал.

Тотчас же развернулись и направились к берегу.

Ветер усиливался, налетал с подсвистами и завывами, волна, сердито обжимая борта, делалась шире, выше, круче. Вокруг сплошь грязно-серая пена по гребням. Навалились сырые тяжелые сумерки.

Два часа их покачивало изрядно, но, к удивлению, Иван чувствовал себя прилично. Рыбаки пребывали в молчании, закутавшись в куртки и стянув на глаза капюшоны.

— Уже шторм? — несколько разочарованно спросил Ржагин.

Евдокимыч не понял — он думал о своем.

— Прет, чтоб ему.

Подошли.

Николай отыскал сравнительно тихую бухту, и они, не дойдя до берега метров сто, бросили якорь...

— Светает, Коля, — теребил Перелюба. — Слышь?

— А?.. Уже?

— Скидывай ноги-то. Решать надо.

— Что там?

— Худо, Коля. Еще и Бугульма терзать взялась.

— Иди ты?

Азиков мгновенно сел и обулся. Приподнялся и Ржагин, с потяготой, свесив голову с верхней полки.

— Спи, земеля.

— Почему?

— Сдует.

Зевая, поеживаясь, встали все. Потеплее оделись и поднялись на палубу.

Пол уходил из-под ног — так качало.

Ржагин ослушался, тоже вышел.

Под низко нависшим небом, чуть только забеленном на сходе робким рассветом, сшибаясь, бугрили упругие спины осколочные злые волны. Точно осатаневшие звери, запутавшиеся, как в силках, в бухте, потерявшиеся не знающие, что делать, грызли друг друга; выбившись из сил, опадали, отплескивая по сторонам брызги и ярую пенную кипень. А высокие, вольные, те, что накатом шли с моря, невзирая на неразбериху, пропарывали бухту насквозь и, разрядившись о скальный выступ, взъерошив несчастно шипящую гальку, со стоном скатывались к раненым братьям, рыча, отбиваясь и фыркая; грохот, шлепки, шип с берега, вой — рыбакам, чтобы услышать, приходилось кричать.

Подняли якорь. Перелюба торопил, шумел, что «посля не отыщем», все были при деле, и только Гаврила Нилыч, приплясывая возле бригадира, отчаянно паниковал:

— Нельзя!.. Нельзя, Коля. Пропадем!

Азиков взбеленился:

— Еще под руку вякнешь — угребу! За борт кину!

— Ой, Коля. Не дело ты затеял. Не дело!

— Вот тварь, — злился бригадир. Однако на всякий случай переспросил: — Евдокимыч? Как?

— Со всеми.

— Пашк, ты?

— И я.

— Улыба?

— За! — вскричал Ржагин.

— Против! Против! — надрывно заорал Гаврила Нилыч. — Ссади меня, Коля! Ссади!

— Куда, дура луковая?

— Все равно! Ссади!

— Поплывешь, что ли?

— Поплыву. Поближе сдвинься. Туда!

— Сука продажная... Евдокимыч! Пашка! Погляди!

Кормой вперед подработали к берегу.

— Ну, шлепальник? Куда?

— Сюда, Коля, сюда. Тут вроде отлого. Авось не утянет.

— Не попадайся мне на глаза, погань.

— Еще бы маленько, Коля.

— Прыгай, козел. Ну!

Гаврила Нилыч перекрестился, глаза закрыл и в чем был, с криком «аа‑ааа» плюхнулся огрузлым телом в густо пенившуюся воду. До берега, до оступа, было метров десять. Все сгрудились на корме, следили. Азиков на всякий случай сдернул куртку и сбросил сапоги. Плыл Гаврила Нилыч на саженках, вскидывая поочередно сбившиеся к локтям рукава кургузого пиджака, плыл неуклюже, медленно, потешно привскакивая перед набегавшей после отскока волной и задирая голову, чтобы не захлебнуться. У самого берега ощупал дно — по грудь, и замахал веселее. Однако выбрался не сразу, его дважды утаскивало отходящей волной.

— Гребешок, осел! Холку лови!

С третьей попытки Гаврила Нилыч все-таки уцепился за камень и, переждав откат, выбрался на сухое место. И повалился без сил.

Бригадир погрозил ему с палубы кулаком, со стуком и матом обул сапоги и, гаркнув:

— Вперед, братва! — ушел в рубку.

Из бухты выбрались сравнительно скоро. Азиков, посоветовавшись с Перелюбой, взял не прямо от берега, а ветру в лоб.

Сквозь плотную навесь туч, отыскав неприметную щелку, слабенько пробивался рассвет. В открытом море задувало яростнее, волна была выше. Двигались по-черепашьи. За час отошли от залива метров на восемьсот — позади егозисто приплясывал берег, и одинокая фигура Гаврилы Нилыча, казалось, не уменьшалась.

Ржагин напросился к бригадиру в рубку. Остальных Азиков отправил вниз, отдыхать — главная работа впереди.

А волна вскоре пошла с покрывом — высоченная, с хороший двухэтажный дом. Бот, дрожа, взбирался на ее вершину, и на переломе носом смотрел почти вертикально в небо, а затем, будто споткнувшись, несся отвесно вниз, и вот там, в узкой глубокой низинке, перед новым подъемом, волна накрывала с головой, и, пока не схлынет через крышу, в рубке делалось темно и странно, словно на какое-то время они оказывались в недрах моря, близко к самому его дну; потом, истекая змеящимися ручейками, светлело лобовое стекло, и следом в крошечном заднем сквозь толстый мерцающий перекат плавно и постепенно начинала проглядывать небесная хмарь.

— А, земеля? — кричал возбужденно Азиков. — Как?

— Потрясающе! Желанный миг!.. Вот она где, свобода!

— По большому не тянет?

— Ох, командир. Не это сейчас главное.

— Правильно. — Азиков хлопнул Ивана по плечу. — Ты везучий. И я везучий. Не пропадем.

Невольно пригнувшись под волной, шедшей над ними внахлест, Ржагин спел:

— Помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела!

— Трепло! — смеялся Азиков. — Смотри лучше. Если флаг не сбило, скоро наткнемся.

Бот стонал и скрипел под напором волны и ветра. Шлепки и удары, достававшиеся трудолюбивому и бесстрашному судну, они, будучи в рубке, ощущали вживе, словно и им доставалось. Ритм у них был один. Когда летели с горы вниз, непроизвольно напрягались, уперевшись ногами в искосившуюся перегородку, с сильным отклоном, едва не касаясь задней стенки рубки, бригадир теснее сжимал поворотное колесо, а Ржагин цеплялся двумя руками за поручень; когда же тянули в подъем, круто клонились вперед, почти прижимаясь к лобовому стеклу, Бот брал горки трудно, на макушке волны у него начиналась одышка, он бумкал, охал, выстреливал кашлем. Ржагин забеспокоился, выдержит ли, не заглохнет ли — все-таки сила в этой стихии сокрушительная.

— Не впервой штормяга, капитан?

— На этом — первый. А вообще-то не раз.

— Ботам не разрешается?

— Инструкция!

— Я так и думал.

— Хочешь, как Гаврила?

— Поздновато, не догребу, — и закричал, что есть мочи: — Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю!

— Хха-а! Что я говорил? — бригадир суматошно затряс Ивана. — Смотри, улыба! Вот он!

Сверху, с перелома, Ржагин увидел метрах в тридцати чуть справа по борту качающийся на волнах привалившийся штырь, замотанный в промокшее и драное полотнище флага.

— Ты кудесник, бригадир! Факир и колдун!

— Предупреди бездельников. И оставайся внизу — справимся.

— Нет. Устал быть зрителем. Не хочу.

— Без сигнала пусть не выходят. Чтоб приготовились — свистну.

Держась за стены, Иван спустился в кубрик. Здесь, без света, в темноте, когда глазам нет простора и они упираются в стены, переносить качку было сложнее. Говорить ничего не потребовалось — увидев Ивана, они все поняли. Перелюба поторапливал Пашку:

— Ага. И тут чуток перехвати... Порядок. Держит.

Из байкового одеяла они вырезали широкий пояс и с двух сторон прикрепили канатные чалки — получилось нечто вроде цирковых лонжей. Евдокимыч, затягивая узел, нахваливал бригадира.

— Ну, Николай — бес. Надо же, в такой шторм привел.

— Чутье, — сказал Перелюба. — Талант.

Пашка уточнил:

— Значит, я слева.

Ефим Иванович кивнул.

— А я? — поинтересовался Ржагин.

— На стреме, — солидно, как старший, сказал Пашка. — Мало ли что.

Поправили прорезиненные казенные брюки и куртки, проверили, плотно ли сидят и хорошо ли пристегнуты капюшоны.

Молча ждали, вслушиваясь в рев моря.

Вскоре Азиков по-разбойничьи свистнул.

Перелюба приладил на бедрах пояс, еще испробовал на натяг, один конец веревки скомкал в руках, второй передал Евдокимычу.

Пашка пристроился третьим.

Ржагин посторонился, пропуская их к лестнице.

— По правому! — крикнул Азиков. — По правому, Ефим!

Выдернув дверку, Перелюба скользнул на палубу и сразу лег, уцепившись за дощатый порожек. Иван проскользнул в рубку, чтобы видеть и не мешаться. Волна схлынула. Поднявшись, Перелюба осторожно, широко врозь ставя ноги, двинулся по направлению к корме, перебирая руками по внешним настенным опорам. Евдокимыч, уперевшись сапогом в порог, по мере того, как Ефим Иванович удалялся, отпускал страховку. Предупреждая очередной наскок волны, Перелюба ложился ничком, ухватившись за какую-нибудь стойку, или крюк, или выступ, пережидал. Вода скатывалась в море, и он поднимался и ощупкой шел дальше, дергая за канат, сигналя Евдокимычу: можно еще отпустить. Свернул за угол, прополз к левому борту, и в следующий просвет, развернувшись, ловко швырнул второй конец веревки Пашке. Теперь Перелюбу страховали надежнее, с двух торон, он уже не вжимался в пол, не ложился, а лишь приседал, скорчившись, перед новой волной, подставляя горбатую спину. Пашка и Евдокимыч держали согласно, крепко, не ослабляя без нужды, еще и Азиков зорко следил, подсказывал. Руки у Ефима Ивановича высвободились. Подергав справа, со стороны Евдокимыча, попросил, чтоб подпустили к краю. Выдернул из уключин багор. Перекатная волна накрывала его, обтекая упруго, как камень. Корма плясала бешено, и он почти не продвигался, то взлетая, то упадая, вжимаясь в тряский качающийся пол. Николай развернул бот и так поймал обороты, что они практически стояли на месте. Подъездок крутило, разворачивало, а когда сблизились, шальным ударом, рикошетом от борта, его перевернуло ничком, нос зарылся, ушел вглубь, зад задрался, словно его снизу, из недр, насадили на древко флага. Ни поплавков, ни каких-либо других признаков сетей — должно быть, опустились, скрученные в тяжелый ком. Перелюба, плечом взрезая волну, стоял в разножку, упираясь сапогом в низкий борт кормы, махами рук показывал бригадиру, куда подойти. Когда налетала волна, Евдокимыч и Пашка отдергивали Перелюбу от края, вытягивая на себя. Бот швырками, опасно приближало к подъездку. И отгоняло. Перелюба бранился.

— Ничего, Ефимушка, — приговаривал бригадир, снова выравнивая непослушный бот. — Возьмем. Куда он денется. Возьмем.

Вскинув багор, Перелюба сбросил его вниз, в воду, и суматошно задергал, переворачивая подъездок. Успел. Оборванное древко флага теперь торчало к небу, а лодка качалась, по закраины заполненная водой.

— Держись, Ефимушка!

Не выпуская из рук багра, Перелюба сжался и сел, пережидая волну. И в промежутке поднялся, перебросил крюк, закрепив понадежнее. Вскинул руку, прося на подмогу.

Николай кивнул Ржагину, чтобы встал у руля.

— Не стронь. Так держи.

Поправив капюшон, на помощь к Перелюбе отправился Евдокимыч, а Николай сменил его у каната. По готовому, перебирая руками натянутую веревку, Евдокимыч пробрался много быстрее. Посигналил, и Николай конец свой отпустил. Страховал уже один Пашка, да сами они, помогая друг другу, а веревкой, брошенной Николаем, подвязали накрепко подъездок и сети.

— Миздарики! — помахали. — Трогай!

Николай в запарке грубовато оттолкнул Ржагина и немедленно начал разворот.

Пашка выбирал свой конец, подтягивал. По пути, возвращаясь, Перелюба и Евдокимыч сделали петлю у выхлопа — контровую, и конец веревки втянули врубку и бросили под сапог бригадиру.

— Амба.

— Бойцы! — похвалил бригадир.

Пашка предложил:

— Ну что, братва? Покурим?

Возбужденные, со скупыми усталыми улыбками, перебросились шутливыми фразами и расселись прямо в рубке.

— Знаешь, командир, — сказал Ржагин. — Я бы на твоем месте всех расцеловал.

— Целуй на своем, — весело отозвался Азиков. — Что я, молодуха тебе?.. Да и некогда.

— Ох уж.

— Торопишься, улыба. Еще дойти бы — раз. Приткнуться — два. И посмотреть, что везем, — три.

— Ты же везучий. Какие могут быть сомнения?

— Нет, паря. На бога надейся, а сам не плошай.

— В главнокомандующем я уверен. Как в себе.

— Ишь ты. Уже и в себе уверен?

— За начальничком — как за каменной стеной.

— Болтушка. Спать иди. Еле языком ворочаешь.

— И пойду. Не грози, пожалуйста.

— Вот и иди.

— И пойду.

Ржагин в самом деле чувствовал себя неважно. Бот бросало и мяло по-прежнему страшно, волны катили через крышу. Взгляд у Ивана поблек, он ослаб. Подташнивало. И может быть, потому, что сам увял, притупилось и ощущение остроты, риска.

— Ладно, — сказал. — Растолкайте, когда понадоблюсь.

Пашка сказал:

— А то без тебя не справимся.

— Где вам.

— Во-во, пропадем.

— Ни за грош. Ни за понюшку табаку.

— Топай, топай, трепло московское.

Вместе с Иваном спустились в кубрик и Перелюба с Евдокимычем. Ржагин, примяв окурыш, рухнул на лежанку. И дремно, уже опадая в сон, замямлил — пока, мол, братцы, извините, труп, немного полежу, а потом встрепенусь и всех расцелую, я не черствый, как... генера... лиссимус…

Разбудило Ржагина солнце — припекало знатно. Почудилось, будто на сцене, один, и близко софит — зачем, я не просил, уберите, жарко, неловко и стыдно, и пот змейками... Распахнул глаза — трава, запахи. Небо спокойное, глубокое, строгое. Тихо. И не качает.

Где я? Живой?

Сел, обалдело озираясь.

Уклон к морю, и как на ладони — настрадавшаяся бухта. Сухо. И — день. Кто-то заботливо постелил ему постель, укрыл двумя одеялами. Следы отгремевшего шторма — по абрису бухты тридцатиметровая полоса мутно-желтой воды, и на взлохмаченном берегу черные вскомья перепутанных водорослей, коряги, сучья, бревна и бурый, с уже запекшейся коркой, выжитый морем ил. Повыше, у скромного костерка, сидели целехонькие, на перевернутых ящиках, Евдокимыч и Перелюба, склонившись над расстеленными по коленям сетями. А бота, бригадира и Пашки что-то не видно.

Голова шалая. Гуд и звон гулкий.

Скатав постель, Иван на подламывающихся ногах спустился к рыбакам.

— Привет, — сказал. — Я на этом свете?

— А ты ущипнись, — заулыбался Евдокимыч.

— Что вы сделали с бригадиром?

— Скинули. Бунтом.

— И корабль потопили?

— Зачем? На дрова. Вон остатки догорают.

— И Пашку на дрова?

Евдокимыч, рассмеявшись, сдался:

— Рыбу повезли.

— Много?

— Заграницу на пятилетку обеспечили.

— Ого... Сколько же я дрых?

— Порядком.

— Просил же, как человеков, — обидчиво сказал Ржагин. — Растолкайте, если понадоблюсь.

— Иди пошамай. И давай помогать.

Иван пристроил омуля на рожне и, присев у огня, спросил:

— Вы что же, носили меня, как покойника? В шторм?

— Ефиму спасибо скажи. Брыкучий ты — страсть. Если б не он, загорать бы тебе на дне.

— Спасибо, Ефим Иваныч... И что в итоге? Со щитом? Или погорели, как шведы?

— Вон с сетями что наворочало.

Однако видно было, что они довольны уловом. Очень довольны.

— А я так думаю, товарищи. Не в рыбе счастье. Порезвились, и то хлеб. Так сказать, проверка на вшивость. Все-таки, как ни крути, а мы теперь закаленные. У нас теперь неучтенного капитала — куча.

— Жуй, закаленный.

— Ба-а-а! — воскликнул Ржагин. — Оглянитесь, братцы. Посмотрите, какой редкий гость к нам пожаловал.

По тропинке, вьющейся между бокастых береговых холмов, деловито спускался Гаврила Нилыч, нагруженный рюкзаком и сумкой.

Евдокимыч, прищурившись, покачал головой. А Перелюба, коротко глянув, казалось, нисколько не удивился и продолжал вязать.

Подойдя, Гаврила Нилыч скинул рюкзак возле костра и склонился над сумкой. Намеренно не поздоровался, словно и не расставались. Как ни в чем не бывало стал сумку опорожнять.

— Хлеба свежего. Ситник. Тушенки, а то надоело — уха да уха, супчику сварю, картошки прихватил, раза на два. Или пожарим, с лучком. Да на постном масле. Не хуже, чем дома, заживем.

Евдокимыч следил за ним онемело.

А у Ивана свербило.

— Кормилец вы наш, — сказал, обдирая жареного омуля. — Неужели я и это проспал?

— Ты, милый, закусывай, закусывай, — парировал Гаврила Нилыч, не поднимая головы.

— Но простите. Разве вы не уплыли?

— Хошь, хлеба свежего отрежу?

— Отрежьте себе.

— Конфеты есть. Подушечки.

— Вы не ответили.

— Не суйся, москвич, — сказал Евдокимыч. — Не надо.

— Во-во, — пробурчал Гаврила Нилыч. — Умный больно. Сам я ушел. Не гнали, сам. За продуктами, видишь? Есть же обратно захочется. Ну и сходил. Пешком взад-назад, знаешь, сколько километров?

Ржагин внезапно устыдился и смолк. В общем-то, если разобраться, не его кабанье дело осуждать пожилого человека за то, что ему жизнь не надоела. А уж судить — подавно.

— Извините.

Он отвернулся и подсел к Перелюбе, оставив Гаврилу Нилыча одного у костра.

Пил чай вприкуску, а Ефим Иванович между делом ему объяснял, как распутывать сырые комки, тугие не надо, не дергай, сам я, бери, какие помене, за эту не тяни, а ту придерживай, понял?

— Ага.

— И мусор посматривай. Откидывай. А вязать мы сами.

— Сложно?

— Учить долго.

— Ясненько.

Гаврила Нилыч молчком кашеварил. Вязальщики переговаривались редко, только если была нужда.

Спустя час с небольшим Перелюба буднично, не отрываясь от сетей, сообщил:

— Идут.

Евдокимыч оглядел залив, прислушался. И не сдержался:

— Ну и слух у тебя, Ефим. Собачий.

Потрескивал костер да легкая волна заигрывала с галькой — тихо над морем. Минут через десять различил и Ржагин хлопотливый гул и отдаленные перехлопы двигателя.

Бот показался из-за скалы слева, близко у берега, урча в бухте открыто и шумно. Гаврила Нилыч с ложкой в руке запрыгал с какой-то дошкольной восторженностью, замахал, приветствуя возвращение бригадира и Пашки.

— Ко-ля! Ко-ля! Мы их! Ко‑ля! Обштопали!

Азиков стоял впереди, перед рубкой, по-наполеоновски выпятив грудь, победно вскинув ногу на порожний ящик. Он издали увидел Гаврилу Нилыча, все понял и сделался пасмурен.

Поставив бот на прикол, они с Пашкой не спеша спустились по трапу.

— Вали, — сказал бригадир, проходя мимо костра, демонстративно не задерживаясь и не интересуясь.

Гаврила Нилыч, помедлив, бросился вслед, плюхнулся на колени и пополз, скуля, по гальке, прихватывая трясущимися руками за обтрепанные клеша Азикова.

— Не гони, Коля. Куда мне сейчас? Мест нету, пропаду, Коля. Жена со свету сживет. Дай навигацию, отхожу, тогда и ладно. Не губи, Коля. Все делать буду, все. Как пес служить буду.

И заплакал.

Азиков пинком отшвырнул его от себя.

— Прости, Коля, прости, — жалобно вымаливал, хлюпая, Гаврила Нилыч. — Тушенки достал. Вон супчик вам варится. Не гони, Коля. Поселок обошел, а достал. Сгожусь еще, не гони.

Сердце у Ржагина дрогнуло. Уж как сердит и непримирим был, а вот увидев, как унижается, как молит пожилой человек, разжалобился, талая душа, ему уже и хотелось, чтоб бригадир простил, поднял его на ноги, прекратил бы наконец это дикое ползанье, этот невозможный бабий скулеж.

— Нет, Гаврила. Ты предал, — жестко сказал Николай. — Таких сажают на кол. Вешают. Швыряют со скалы в море. А я добрый. Мне даже в морду тебе дать противно. Брезгаю. Кышь, тварь!

— Сгожусь, Коля. Не гони...

— Заткни хлебальник, иуда! — взревел бригадир. — Беги, пока цел, пока я тебе из сиденья ноги не вырвал!

Плакать Гаврила Нилыч перестал тотчас. Постоял на четвереньках, обдумывая что-то, потом резко поднялся с колен и долго оббивал, стряхивал с брюк сырые прилипчивые земляные крошки. Молча ушел к костру, стал заталкивать продукты в рюкзак. Закончив сборы, опрокинул котел, залив готовым супом костер (отомстил). Рыбаки наблюдали за ним, не препятствуя и не подгоняя. Нацепив на плечи рюкзак и взяв в руку сумку, Гаврила Нилыч, ни слова не сказав на прощанье, отправился от берега в горку. Поднявшись на ближний выступ, оглянулся и закричал, угрожая:

— А увольнять не имеешь права! Сильный больно выискался! И на тебя управа есть! Жаловаться буду! С бригадиров сымут! Попомнишь меня — сымут!

— От вша, — Николай поднял голыш и швырнул. — Догоню ведь! Без порток побежишь!

Гаврила Нилыч подхватился и, не рискуя больше, заспешил прочь. Перевалил всхолмье и скрылся из виду.

— Сволота, — не остыв, сказал бригадир, садясь и закуривая. — Знал же. А взял. И когда я поумнею, а, москвич?

— Умные люди утверждают, что все дураками помрем.

— Брешут. Пашк? Там, в кульке, подарок ему. Дай.

Пашка нехотя сходил и принес рубашку и брюки — постиранные, выглаженные и аккуратно сложенные.

Ржагин смутился. Николай, заметив, с ехидцей спросил:

— Что-то она тебя все сынком называет?

Иван вздернул плечиком.

— Придурошная.

— А ты при ней запсиховал. Запсиховал — видел. Мать?

— Окстись.

— Темнишь, улыба. Ну все одно расколю. Я по этим делам мастер. А? Чего сбледнул-то? — и засмеялся. — Знаешь, как лагерь на тюрьму обменять? А я скажу. Чистосердечным признанием. Так что давай, земеля, сам колись, чтоб хуже не было.

— Сколько сдали?

— Все наши, — Азиков обвел рыбаков взглядом, смачно хлопнул себя по бедру. — Идем первыми, мужики. С отрывом. До плана чуть, два-три хороших выхода. Огребем и премиальные. В конце августа, думаю, уже на себя. Засолим — пару бочек каждому обещаю.

Ржагин вылез:

— Мне столько не надо.

— И тебя проводим, земеля.

Иван, копируя Гаврилу Нилыча, проскулил:

— Не гони, Коля. Сгожусь. Не губи.

— Сделал, — засмеялся Азиков.

— А кто теперь коком будет?

— Ты.

— Пожалуйста. Если вам жить надоело.

— Ефим, возьмешь москвича на выучку?

Перелюба, так и не поднявший за все время головы от сетей, кивнул.

— Вот и приступайте. А мы с Пашкой Евдокимычу подсобим.

И, разойдясь по местам, принялись за работу.

— А хотите, — немного погодя уже балагурил Ржагин, — пока Ефим Иваныч меня учить будет, я вас развлеку? Сказочкой. Как меня опять не за того приняли?

— Валяй, — разрешил Азиков. — Только не завирайся.

— У. Тогда пресно.

— Он без вранья не может, — сказал Пашка.

— Без выдумки, Паш. Выражайся, пожалуйста, точнее.

— Один хрен.

— Нет, правда. Меня все время не за того принимают. А потом сами и обижаются. Или даже мстят.

— Ох уж. Так-таки и мстят?

— Честное пионерское. Сам не пойму. Прямо до смешного доходит. Вот вы люди мудрые. Может, посоветуете непутевому, как с этим быть?

— Не, — сказал Азиков, — с советами уволь.

— А, Ефим Иваныч? И вы — пас?

— Вязать надо, — буркнул Перелюба.

— Жаль, — сказал Иван. Он почувствовал, что не ко времени вылез, и сник. — Вы правы. Какие еще развлечения во время работы? Делу стремя, а потехе кнут — иначе мы никакой Америки не догоним. Верно я говорю?..

План летней навигации бригада Азикова, как и ожидалось, выполнила первой и намного раньше других.

В море теперь выходили с ленцой. Часть улова — как правило, отборный омуль — рыбаки беззастенчиво прибирали к рукам. Солили, затаривая в метровые бочки, и при удобном случае с оказией развозили и сгружали по домам. Две бочки каждому — минимальный задел на суровую зиму. И ящиками, щедро, обменивали свежака на копченого.

Когда рыба стала попадаться с икрой, меню изменилось, они теперь трижды в день уминали редкий деликатес, как кашу, черпая ложками из крутолобого стирального таза.

Если в поведении рыбаков чувствовалось, что близок конец навигации, то Ржагин попросту притомился, устал. Он обрюзг, обдряп и отяжелел. Как-то нечаянно глянув на себя в осколок зеркала, обомлел — взятые румянцем щеки лоснились и круглились, глаза, хотя и по-прежнему неглупые, однако оплывшие, кепочки век стянуты книзу и от былой волоокости вот-вот не останется и следа; проклюнулся и зловеще назрел, как киста, второй подбородок, шея раздалась, брови потемнели и закустились, как у чванливых чиновников, даже волосы на голове сделались толстыми, жирными.

Амба, решил Иван, так недолго и до греха, еще неделю здешней курортной жизни, и неродная мама меня не узнает.

— Адмирал, — сказал Азикову. — По-моему, вы дальше и без меня справитесь. Поболтался под ногами, хватит. Пора и честь знать.

— Надоело?

— Все икра да икра. Никакого разнообразия.

— Что ж, птица ты вольная. Проводим.

— Пусть только никто не обижается.

— И ты, улыба. Я ведь зарплату тебе так и не выбил.

— Жаль. Я бы пожертвовал ее детскому саду.

— Завтра в час самолет.

— Ясненько.

В последний замет бригадир доверил Ивану управление ботом — и когда клали сеть в море, и когда выбирали.

Поутру, прибыв в Хужир, сдали для отвода глаз килограммов сто пятьдесят, набили мешок Ивану «на отъезд» и по сумке снесли женам.

Вернулись на мол часам к одиннадцати — проводить.

Евдокимыч подарил старинный портсигар, Перелюба трубку. Пашка крапленые, с секретом карты — чтоб разбогател, сказал, обгребывая московских миллионеров. А Николай сверкающую, с рубиновой ручкой финку в ножнах из оленьей кожи.

— Чтоб посадили, да, Коля?

— Ты ж не был?

— Бог миловал.

— В жизни, земеля, все надо попробовать.

— Если не все, то как можно больше?

— Точно.

И каждый принес по фотографии с адресом на обороте — Николай с корешом (Гера) в рост. Пашка с мясом выдранную из какого-то документа, Евдокимыч с племянницей на коленях, а Перелюба, должно быть, фронтовую, в солдатском окружении.

— Тронут.

Ржагин вручил им по конверту с просьбой вскрыть после его отъезда (каждому шутливое четверостишие Бундеева и обратный адрес). А рубашку и брюки попросил передать Лизе.

— И где живешь?

— Ни в коем случае.

По-мужски расцеловались.

Пашка сунул Ивану в рюкзак сверток с отборным копченым омулем («В своей Москве похвастай, — сказал. — Невидаль»). Мешок, забитый свежей рыбой, Азиков подхватил и вскинул за спину.

Иван в пояс поклонился боту:

— И тебе, старина, большое-пребольшое.

Они двинулись к грузовику, ожидавшему на песчаном пригорке.

Иван сел с шофером в кабину.

— Кремль там за меня посмотри.

— А то оставайся. Женим.

— Ну, сукин сын, если забудешь.

— Ефим Иваныч? — крикнул, высунувшись, Иван. — Значит, что сердце скажет?

Перелюба ободряюще кивнул.

— Тогда у меня получается... я вас всех полюбил!

— Смотри не растряси, — пригрозил Пашка. — А то мы знаем тебя. Небось до первого кювета?

— Предупреждаю, — кричал Ржагин. — Это надолго!

Азиков махнул водителю:

— Трогай.

— Сенюшкину — привет! — и, вскинув руку, ударил кулаком в небо. — Любовь и свобода! Отныне и навсегда!

— Трогай, дура голая. Трогай!

Высокая поляна в лесу, грунтовая взлетная дорожка и сарай-касса — вот и весь аэродром. Вразброс, лежа в траве или на пеньках сидя, ожидали самолет местные. Иван занял очередь — одиннадцатый, и тоже прилег в сторонке, прощально перебирая в памяти эпизоды рыбацкой жизни.

Фырча и взбивая пыль, села керосинка.

Летчики, пересчитав пассажиров, послали веснушчатого босого мальчика, видимо, завсегдатая здешней поляны, за какой-то Свиридихой, и резвун побежал звать; неполным летчикам лететь не хотелось.

Вскоре приковыляла, спеша, изможденная старушка, да не одна, а с козой — и объявили посадку.

Неторопливо погрузились.

Вырулили и поднялись.

Лес, сплотясь, застелился под крылом курчавым мшистым покровом. На плешке бугра, как на выгоревшей ковровой заплате, Иван, прильнувший к окну, различил тоненькую фигурку мальчика — вскинув одну руку козырьком, другой он старательно махал вслед удаляющемуся самолету. Иван улыбнулся:

— Пока, провожало!

Остров стремительно падал, соскальзывая все ниже и ниже, проваливаясь в ослепительное море. Череда карих скал и обрывов, дужки заливов и бухт — Иван узнавал их сверху и не узнавал.

В салоне пахло. Качаясь, ходил по проходу, заглядывая в окна то справа, то слева, жадно всматриваясь — как ненасытный турист, поглощающий все без разбору.

Постоял и с летчиками на пороге кабины, откуда вид был совершенно особенный.

— Как?

— Нормально!

— Герой... Не боишься, что скрутит?

— Перед вами матерый рыбак.

— Ишь ты.

— Чем помочь?

— Уборкой!

Болтало основательно. При каждом провале, когда не держало и самолет, срываясь, падал в яму, реберную клетку поджимало к горлу, грудь вспучивалась и каменела.

В салоне как в госпитале — все влежку, скрученно, скомканно, в тяжких изломах, с перекошенными лицами. «Полчаса лету, а им худо; что ж станется с ними через полтора, когда сядем в Иркутске». В здравии пребывали только Иван, невозмутимая коза и, разумеется, летчики.

Ржагин подсел к мужчине, обмякшему в кресле, попробовал разговорить и отвлечь.

— Уважаемый, когда билеты продавать начнут?

Пассажир с неохотою открыл глаза, нахмурился, соображая, и тихо, едва шевеля обметанными пенной слизью губами, в свою очередь, спросил:

— А ты без?

— Ну да, — обрадовался Иван.

— Там же платили, на аэродроме. А ты где был?

— Вы меня разыгрываете.

— По головам считали, двенадцать должно ее. Нарочно за козой посылали.

— Опять про меня забыли. Досадно.

— Может, в Иркутске проверят.

— До Иркутска меня совесть загрызет.

— Чудак.

— А если сознаюсь? Простят?

— Не морочь голову, парень.

— Пакет у вас целый?

— Ой, сгинь.

На аэродроме в Иркутске, вытащив вещи, Ржагин подошел к летчикам и, поблагодарив за полет, признался:

— Зайцем доехал. Нехорошо.

— Что вы?

— Зайцем, говорю.

— Не знаешь, что ему нужно? — спросил летчик напарника. И Ржагину: — Гуляйте, молодой человек. Толковать с вами некогда.

— В таком случае, я на барыш такси отхвачу, не возражаете?

— Чокнутый?

— Наверно.

Летчики крупно зашагали в сторону служебных помещений, а Иван, обгоняя мятых попутчиков, пересек распаренное поле аэродрома и у здания аэровокзала сел в такси.

— На пляж, шеф.

— С мешками?

— Именно, шеф. Именно. В пекло!

— Отчего веселый такой?

— С козой пообщался.

— А.

Солнце, прожарив асфальт, раскалив крыши и нагрев камень, согнало порядочно на пляж горожан.

Выбрав место, погуще усеянное телами, Иван развязал мешок и голосом шпрехшталмейстера объявил:

— Только сегодня! Свежий омуль! Рупь штука независимо от размера!

Ближние глянули недоуменно. Медленно, еще не веря, поднялись, оставляя вмятины на песке. И вдруг суматошно, разом, стали потрошить кошельки. И — наперегонки.

Поняли и дальние, в чем дело, — новость разнесли. Пляжный народ дружно поднялся; наказав сторожить вещи ребенку или другу семьи, кредитоспособные счастливцы, домчав, выстраивали аккуратную очередь-змейку, в считанные минуты растянувшуюся вдоль Ангары метров до пятисот.

— Граждане! — распорядился Иван. — Я вам сервис, а вы мне без сдачи, идет? И предупредите задних, у меня штук сто!

Опоздавшие требовали:

— По одной! По одной на организм!

Мешок худел на глазах, карманы пухли от денег.

Иван взмок.

Отходя с покупкой, благодарили. Или сетовали, что мало привез.

— Иркутяне, дери вас, — ворчал Ржагин. — Богатство под носом, а им бы только пузо греть.

Отдал последнему серебристую рыбину.

— Все! Не поминайте лихом!

— У-у, — загудели те, кому не досталось. — А еще?

— С транспортом перебои.

— А завтра?

— Как знать.

— Можно надеяться?

— Не возбраняется.

Разбрелись.

Иван пристроился у самой воды, сложил, не считая, денежки покомпактнее и припрятал поглубже, взяв только на расход. Оглянулся, нет ли грабителей, и быстренько искупался, глаз не сводя с рюкзака.

Полежал, нежась в теплом чистом песке, покурил.

Написал домашним:

«Не огорчайтесь.

Скоро снова сяду вам на шею. Учтите, я обрюзг и потяжелел.

Кое-куда еще загляну и тогда, даст бог, заявлюсь.

Ин, если опоздаю в институт, походи за меня на первые лекции, ладно?

Улыба».

ВСАДНИК НА ЧАЛОМ КОНЕ

1

Без малого трое суток, один в мягком купе, ехал Ржагин через Сибирь в направлении теперь обратном.

Пил чай, читал газеты (в Иркутске накупил целую охапку и медленно прочитывал каждую от названия до адресов и телефонов) и подолгу смотрел в окно.

А когда опускались сумерки, забывался.

Остывал недопитый чай. Шурша, падала на пол газета.

В черном стекле ему виделись колеблющиеся, зыбкие контуры...

Спору нет, то, время, первые пять лет — самое содержательное, самое живое и памятное. И мама Магда — вот моя настоящая мать.

Но, может быть, это я ее выбрал? Может быть, на самом деле все совсем иначе?

Куда я еду? Домой, к себе? Или в образцово-показательное заведение, которому я на дух не нужен?

Там теперь другая семья, и ни я о них, ни они обо мне — ничего. Мне известно лишь то немногое, о, чем мама Магда писала в письмах, а в письмах у нее жалость и сострадание, немного восторженности и почти никакой нужной мне информации.

Как они там сейчас? Чем живут?..

Ивану привиделся разросшийся дом мамы Магды. Сперва размытым. Но постепенно окно словно бы делалось больше, шире, а сам он как будто куда-то вплывал. Ворвался ветер — он ощутил даже ночную сырость. Видение сделалось резче, контрастнее, проясняясь и проясняясь, и тьма наконец отступила, стих ветер, стало светло и сухо, и дом, и хозяйство, и обитатели показались до того отчетливо, так близко и вживе, что Ивану хотелось коснуться, заговорить — как-нибудь удостовериться, что это не сон...

...Треть окна закрывало яблоневое дерево с тяжелыми нарумяненными плодами. Тянулась влево веселая оградка палисадника, и за ней — просторная округлая мощеная площадь, которую образовали поставленные почти впритык разновеликие, но одноэтажные строения — рубленые избы, сараи, коровник и конюшня, обшитые светлым тесом, беседки, столовая-клуб. В щелку между столовой и крайней избой выглядывал кусочек островерхого забора, по типу острожного, из прижатых тесно друг к другу оголенных стволов, и он понял, что монастырек обнесен этим забором вкруг. Где-то правее, должно быть, школа — по утрам нарядные малыши, девочки и мальчики, проходили с портфелями и ранцами именно туда. В послеобеденное время на площади делалось оживленнее, происходила какая-то непонятная ему смена. Старшие заводили в стойла коней, переставали тарахтеть трактора. В школу налегке отправлялись ребята уже посолиднее, а шустрые мелюзгавчики, поспав и переодевшись, шагали строем с тяпками, граблями, лопатками куда-то за ворота.

Ни окриков, ни шума. Организованность фантастическая.

Присмотревшись, он понял, что управляет всем Маша — та самая, про которую мама Магда писала, что нет у нее другого желания, как передоверить все ей, и, умирая, не устанет молить, чтоб только она, Маша, стала бы дальше малюток растить. Серьезная, собранная, неизменно в распахнутом сером пальто, простоволосая, Маша о чем-то строго говорила с юными доярками или конюхом, или врачом, а потом энергично садилась в пролетку и, стеганув вожжами застоявшегося белого красавца, с шиком, как молодая барынька, на рысях уезжала.

Ивану захотелось с ней познакомиться, и он попросил своих сторожей, Архипа и Нестора, передать хозяйке его просьбу. И вскоре она пришла к нему в комнату, похожую на купе, свежая, бодрая, и села напротив, отпахнув полу пальто.

— Меня зовут Маша.

— Очень приятно. Правда, мне казалось, что мы давно знакомы.

— Так и есть. Завтра будем вставать.

— Сегодня! Сейчас!

— Не могу. Так доктор распорядился.

— Пацан этот?

— Между прочим, наш Яша лучший врач в районе. От начальства отбоя нет. Без спросу за ним приезжают, хотя я запретила. Увозят тайком, как невесту.

— Больное начальство еще не критерий.

— Согласна. Но врач он действительно хороший.

— Шибко молод, как я погляжу.

— По-твоему, молодость — синоним некомпетентности?

— Конечно. По себе знаю.

— Как тебе живется в столице?

— Средне.

— Не обижают?

— Бьют ли розгами? Бьют.

— Хочешь посмотреть, как мы живем?

— Из окна?

— Провезу, покажу.

— Выйди, я оденусь.

— Не сегодня.

— Но черт возьми — почему? Я же здоров, как бизон!

— Хорошо у тебя, — сказала. — Завидки берут.

И ушла.

И тотчас вошли и стали по бокам двери Архип и Нестор — они по-прежнему находились при нем неотлучно и ни в какие разговоры не вступали. Ему разрешалось вставать и несколько раз в день не более четверти часа молча гулять в проходе между кроватями.

Я болен? Почему меня держат взаперти?

Моложавый врач Яша забегал все реже и реже, зато Маша теперь чаще.

И охотно рассказывала.

— ...Пресса нас жалует. Центральная в том числе. Как и районное начальство. Ты спрашиваешь, откуда дети? Пополнение? Усыновляем, удочеряем. К нам идут. Молва. Теперь и выпускники наши приносят охотно. На собственном опыте убедились, что детям у нас интереснее, чем в семье. Но не стану скрывать. Чаще подбрасывают. Несчастные обманутые женщины. Или молодые эгоистки.

— Или психи и пьянь.

— Реже. Как правило, не доезжают — все- таки не ближний свет. Если нет ярко выраженной патологии, берем. У нас превосходный педиатр, Захар. Ему помогают Люба и Паня, тоже с медицинским образованием. Подкидышей с необратимыми отклонениями сдаем в институт, у вас там, в Москве. Конечно, бывают и слезы, истерики. С детьми выпускников или знакомых, и всех других, пришедших к нам по убеждению, та же процедура. Кто постарше, после трех-четырех, еще и тестируем. Сложнее с подростками. У нас возрастной ценз — до двенадцати лет, хотя мама Магда не соглашалась, по ее мнению, и шестнадцатилетних следует брать. Решаем сообща — коллегиальность. Выработали и утвердили устав.

— У вас и больница есть?

— На тридцать коек. Гэдээровское оборудование.

— А меня почему в одиночке?

— Ты — гость.

— Который хуже Мамая?

— У нас и ясли, и детский сад, и школа своя. Между прочим, я по совместительству завуч.

— А не по совместительству — диктаторша? Царица?

— Всего лишь председатель правления. Школа небольшая. Десять человек в классе — максимум, предел. Так мы задумали. До нынешнего года — начальная, но лет обучения в ней — семь. Трех- и четырехлетние ходят в первый класс, пятилетние во второй, шестилетние в третий, а потом, как в обыкновенной, еще четыре класса. Потом (это пока) — в город. Зимой на тройке с бубенцами. Но возить все-таки неудобно. Помещение мы бы нашли, построили. Учителей не хватает. Своих, из наших. И тем не менее рискнули в этом году — организовали у себя восьмой, девятый и десятый. А преподаватель один, физик-математик. Правда, знает историю, литературу.

— Не Василий, случайно?

— Нет. Экспериментируем. Решили сделать акцент на самообразование.

— С такими крохами?

— А что?

— Загубите на корню.

— Посмотрим. А ты не хотел бы нам помочь?

— Я-а?

— Да, ты.

— Меня своя парта ждет.

— Подождет.

— Вторую неделю прогуливаю.

— Справку дадим. С печатями.

— Ты серьезно? Я же невежда, недоросль? Чему я научу твоих головорезов? Свободу любить?

— Мы на правах совхоза. Хозяйство немаленькое. Поля. Два трактора, сеялки. Лошади. Теплицы. И сад-красавец. Сеем, пашем, урожай делим. Половину — районным базам, четверть по подряду организациям, без помощи которых нам никак нельзя. Остальное наше. Довольно крупная часть. Распоряжаемся по своему усмотрению. Лучшее на стол. Заготавливаем на зиму, консервируем. Кое-что отвозим на рынок. Обязательно. Без наличных денег сложно. Зарплату мы не получаем, а фонд есть, и довольно солидный. Подкупить медикаменты, оборудование, книги, одежду, игрушки. Концерты, оркестры, кино. Да мало ли что. У нас есть «банкир», казначей, Егор Репшин, умница, копейки зря не отдаст. Молоко, яйца, масло — свои. Небольшое стадо, коровник, куры, гуси. Хлеб, свежее мясо, колбасы, сыр — привозят. По договору, за урожай. Строят тоже за урожай, но тут мы помогаем. А урожай у нас всегда приличный, мы от погоды не зависим. И досуг интересный. Конноспортивная база, автодело, нам недавно подарили «Москвич». Фильмы свои снимаем, библиотека хорошая, спортивные секции. Театр. Площадка для малышей, бассейн, хотя река у нас чу́дная. И обслуживающий персонал замечательный. Бессребреники. По любви. По душе, по интересу. Иных не держим. Даже суд свой основали. Свой отряд милиции, на добровольных началах, из старших ребят. Чему учим?.. Особая программа?.. Нет. Все давно известно. Каждый — талантлив. Жить с идеей, с верой. Человечность. Доброта. Чувство чести, долга и справедливости. Честность. Ответственность. Знать и уметь. Внимание к тому, кто рядом. Понять себя, человека. Личностное начало, каждый — неповторим. Общее, как свое, и свое, как общее. Разум не господин, а ОТК...

— Маму Магду не забыли?

— Что именно?

— Любите ближнего не меньше, чем самого себя.

— Я рада, что ты помнишь... Завтра повезу тебя на прогулку. Яша разрешил...

День выдался как подарок. Как награда неизвестно за что — от щедрот бабьего лета.

Сильный белый конь, послушный, умный и чуткий, возил их в уютной коляске с опрокидывающимся верхом.

Иван бубнил что-то об агрессивной силе положительного примера и старался не выдать волнения.

Обширное прибыльное хозяйство, созданное для детей и детьми. Райский городок, живущий на самоокупаемости. Институт. Или монастырек нового типа. Или детское поселение. Или крохотное, но сильное и независимое государство в государстве.

И дети, эти уверенные и серьезные смешные хозяйчики — просто душа вон. Обалденные экземпляры. Умны, душевны, кое-что знают и страшно много чего умеют. Своими руками... Он вспомнил, у Радищева: «Человек, в начинаниях своих двигаемый корыстию, предприемлет то, что ему служить может на пользу, ближайшую или дальнюю, и удаляется того, в чем он не обретает пользы, ближайшей или дальновидной. Следуя сему естественному побуждению, все начинаемое для себя, все, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо, напротив того, все то, на что не свободно подвизаемся, все то, что не для своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво». Там, у нас, оплошно, косо и криво, у них же — с рачением, хорошо. Стало быть, здесь — свое, свободное, по любви.

Видел зарядку, утреннее купание в реке. Завтракал в столовой вместе со всеми. Были в теплицах, на полях, в саду, где снимали урожай, на стройке, где вкалывали ребята постарше.

Архип и Нестор сопровождали их верхом на высоких крепких конях.

Обед, тихий час для малышей, вторая смена в школе. Присутствовали на занятиях, отсидев полтора урока. Файф о’клок, игры, захватывающий футбольный матч, в котором и ему разрешили участвовать.

Принял душ и переоделся. Поужинав, смотрел озорной спектакль (водевиль Лабиша «Мизантроп») и наблюдал за танцами под оркестр... Звездный вечер.

— Понравилось?

— Так себе.

— Погостишь?

— Неудобно. Дети вкалывают, а я...

— За чем же дело стало. Включайся.

— Не. Я разложившийся. Старый.

Маша жестом повелительницы отпустила Архипа и Нестора.

— Стало быть, уезжаешь?

— Надо, госпожа.

— Скоро?

— Сосну перед дорогой, если не возражаешь.

Маша отошла в глубь комнаты и встала перед зеркалом. Он лег. А с нею вдруг сделалось что-то, она обернулась и сказала, дрожа:

— Все еще ничего не понял?

Подошла и села. И взяла его за руку. Горячая, взволнованная.

— Думала, ты догадливее... Мы советовались с мамой Магдой... И остановились на тебе.

— На мне?.. Извини. Не могу. И вообще, с какой стати? Ты шутишь?

— Ни капельки.

— С ума сойти. Как? Почему?.. Кота в мешке?

— Навели справки. Полная папка.

— И дельце, значит. Шикарно. Дашь почитать?

— Я серьезно.

— Не смеши людей, царица. Какой из меня жених? Тем более муж?.. Не верю... Розыгрыш?

— Нет.

— Ну, хорошо, допустим, вы решили. А я? Меня вы спросили? Согласен я, хочу или нет? Может быть, на минуточку, у меня свои планы?

— Все твои планы останутся при тебе.

— Измены в том числе?

— Я знаю, что ты болтун. И не слишком смел. И шутишь иногда по-дурацки. Но учти. Я гордая. Любого другого... Ты завещан мне!

— Брат — сестре?

— Ты мне брат по воспитанию, Ваня. По духу.

— Все равно суд не пропустит.

— У нас поощряется.

— Погоди. А вдруг я не желаю быть семьянином, отцом?

— Ничего. Я тебе не противна, вижу. Остальное пустяки. Обязательства, долг — об этом можешь не беспокоиться. Освобождаю.

— А любовь?

— Что — любовь?

— Вроде нельзя без нее, грех. Ни шиша не получится.

— Стерпится. Не мы первые. Оба молоды, тела пойдут на отклик. А любовь... Попозже. Или ее не будет совсем. Она, Ванечка, не в нашей власти. Да и та любовь, о которой ты говоришь, не самая лучшая. К детям — выше, чище.

Он закурил, поправил подушку и сел поудобнее.

— А вот еще, королева... Как быть с тем, что моя жизнь — все-таки моя? Что есть у меня слабенькое желание распорядиться ею по собственному усмотрению?

— Отвечу... Что делать, Ваня... Тебе кажется, ты приехал случайно, а это рука судьбы. Выхода у меня нет. И значит, его нет и у тебя. Воля мамы Магды священна. Без собственных детей я жизни своей не мыслю. Материнство — мое предназначение. И дело, затеянное мамой Магдой, оставить не могу.

— Мой, мое, мне. Шерочка с Машерочкой, цинизм с эгоизмом.

— Да, суженый мой.

— Нет, товарищ диктатор в юбке.

— Да, суженый мой.

— Ого. Если я правильно понял, тут сон и погибель нашел?

— Тюрьму, ты хочешь сказать?.. Ох, свободолюбивое чадо. Не торопись. Я не изверг. И кошачей страсти к тебе не испытываю. Предлагаю честную сделку.

— Честную?

Он встал с кровати. И подошел. Плечи Маши дрогнули. Он обнял ее. Она развернулась и приклонила лицо ему на грудь. Иван гладил ее по волосам. Лоб ее и нос холодили ему кожу, губы — горячили.

— Не уедешь завтра?

— Отчислят, сестричка. Зачем тебе муж с незаконченным высшим?

— Издеваешься? — Она резко отпрянула. — Эх, ты.

Оттолкнув его, выбежала из комнаты и щелкнула снаружи ключом.

А утром его под конвоем вывели на площадь.

Должно быть, ночью в центре ее спешно сколотили деревянный помост без перил, и Иван понял, что Архип и Нестор, приказав взять руки за спину, ведут его именно туда.

Они почему-то торопились. Иван оскользался на булыжной мостовой, спотыкался. И ворчал, обращаясь к тем немногим, что в этот ранний час уже вышли на площадь поглазеть.

— Изверги. Изуверы. Куда вы меня — на костер? Но я же не Жанна д’Арк!

Он заметил, что под помостом хворост внавал, а рядом с лестницей в четыре ступеньки — канистры.

Подошли, и Архип и Нестор втолкнули его по ступенькам наверх, развернули и стали по бокам.

Из близлежащих улиц тек на площадь народ. Кучно, дружно.

— Эй! — кричал Иван. — Торопись, подешевело!

Знакомые лица. Родионыч, Инка с Феней, и Феклиса, Николай, Федька, уже большие, повзрослевшие, и Надька Заварухина с Драндулетом, и Серафима Никитична с дядей Петей, и Леонида, и бригада Азикова в полном составе, и Маша с Яшей, не было только (или не разглядел в толпе) Бундеева, Попечителя, мамы Магды.

Родионыч жестами усмирял. Пора начинать, надо, чтобы перестали галдеть.

Потом кивнул Маше — приступай.

Маша выделилась из толпы, и тотчас Архип и Нестор покинули помост.

— Иван, — громко и внятно заговорила Маша. — Ты хотел суда.

— Кто — я? — заорал Иван. — Ты спятила! Какого еще суда? Мои проступки под уголовный кодекс не подпадают!

— «Свобода не в том, — суровым голосом сказала Маша, — чтобы говорить произволу своих желаний: да, но в том, чтобы уметь сказать им: нет!»

— Сестрица! — кричал Иван. — Это по писаному! Ты давай своими словами! А то убегу!

— Знай. Здесь твой дом. И семья твоя здесь. Но ты потерял нечто важное...

— Ха! На костре! На эшафоте! Здесь — мой дом?.. Сатрапша!

Маша отвернулась и трижды хлопнула в ладоши.

В окна столовой высунулись горнисты. Грянул марш.

Явились барабанщики — из самых младших, девочек и мальчиков. За ними ряженые — из тех, кто постарше.

Шум, ор.

Ряженые несли на длинном шесте разрисованный куб в рогоже, на гранях которого — размалеванная физиономия Ивана. Лики. Очень похожие и очень разные, но все как один с ядовитой ухмылкой.

Дети кривлялись, чумазые, разодетые, и он не сразу понял, что они копируют его. Весело и откровенно — по-детски.

Барабанщики обошли помост. Куб внесли наверх, и ряженые спрыгнули вниз. Но не все. Самый из них хулиганистый рогожу поджег, повертелся чертенком и, убегая, брызнул из канистры на хворост. Сбоку пальнули из пугача, и все, кто был на площади, пустились в пляс.

Огонь побежал по краям помоста. Куб вспыхнул и взвился, охваченный пламенем.

Иван стоял онемелый, бледный, и сквозь треск пожираемых огнем сучьев, сквозь бушующее пламя, шептал сухими губами:

— Ма. Мама. Где Вы? Они же ничего не знают. Как они могут судить? Только Вы. Вы одна. Мама. Милая. Жарко. Душно. Мамулечка. Я же — сын Ваш. Исцелите. Вы можете все. Спасите. Я заблудился. Ум мой как пленник. Если не Вы, то кто? Родная. Каплю благодати. В сердце мое. Источите. Помогите нечистому стать чистым, неразумному — разумным, бесполезному — полезным, откройте мне глаза, помогите понять и увидеть, что есть красота, отворите уста к слову истинному, склоните слух на мольбу и простите меня, простите, мама, простите все, что совершил дурного, если злословил кого, или клевета, или огорчал, или проклинал, или сердил, или обманывал кого, простите, если опечалил друга, или брата обидел или сестру, или умом лукавил, или гордился, или что иное злое совершил, чего не упомню — подарите немного сердца своего, от сокрушения его и смирения — исцелите, и я исцелею...

Огонь рос. Обжигал.

Иван спрыгнул и бросился сквозь толпу — прочь, за ворота.

— Он очистился! — кричали ряженые ему вслед. — Очистился!

Открылась река. И он с разбега прыгнул.

Вода вскипала вкруг его рук, а он плыл, плыл.

Крики стихали.

Обессиленный, он вылез на другом берегу и рухнул ничком.

Неподалеку тучный чалый конь, без седла, бил копытом...

2

Перевалив Урал, Иван сошел на одной из невзрачных станций.

Разузнал у местных дорогу, втиснулся в громыхающий, разболтанный, битком набитый автобус.

Ехал около часа.

В отдалении показался поселок, и он сошел, не доехав. Захотелось пройти немного пешком по старой забытой дороге.

Не дойдя и до крайних домов, в сыром тенистом распадке столкнулся лоб в лоб с похоронной процессией. Пришлось посторониться, переступив через низкорослый заборчик, которым заботливо обнесли убегавшие вверх от подножия холма капустные грядки.

Тучный чалый конь вез убранный лентами гроб. Телегу застелили и обернули вкруг по бокам черно-красной тканью. Казалось, именно от неловкости и с непривычки, оттого, что юбка телеге тесна и узка, она недовольно, ворчливо поскрипывает. За дугой, связанные шалашиком над блондинистой гривой, два самодельных бумажных венка, чуть шевеля взъерошенными листочками, припадали в такт подхрамывающему лошадиному шагу. Здоровый рыжий парень держал коня спереди под мордой за повод.

Дорога для них шла наизволок. Неровная, с пупырями и ямами — телега то взлезет, избочась, колесом на пригорок, то криво скатится. Опасно, тряско. Проводник часто оборачивался и осаживал чалого, заставляя спускаться семеня, запрокидывать голову и пялиться очумело. Еще четверо крепких парней, хотя гроб и был схвачен ремнями, страховали, идя попарно справа и слева. За телегой скорбно тянулись провожающие — по трое, по двое и в одиночку. Простоволосые молодые люди и девушки в черных платках. Близко возле телеги — погуще, дальше — пореже.

— Чего жмешься? — услышал Иван. — Вставай.

— Я? — удивился. — Куда?

— С нами.

— Спасибо. Мне не туда.

Белобрысый парень схватил его за руку и втянул.

— Не валяй дурака... Давай рюкзак понесу.

— Там поживиться нечем.

— Чего?

— Мне не туда, говорю. В обратную сторону.

На них косились.

Они поотстали, позволив себя обойти.

— Как думаешь, — спросил паренек, — осудят, если подымим?

— Валяй. Не съедят.

Закурили.

— Я Афанасий. А ты кто?

— Иван.

— Это какой же? Не помнящий родства? Москвич?

— Не. Махровый провинциал.

— Слыхал про тебя.

— Откуда?

— От верблюда. Ты в Москве сохнешь, у какого-то профессора, верно?

Ржагин искоса посмотрел на него.

— Товарищ Афанасий из органов?

Он поперхнулся дымом. По-простецки, забывшись, стрельнул коротким смешком. На них оглянулись. Афанасий, спохватившись, придавил каблуком бычок и показал жестом — мол, извините, нечаянно, в жизни больше такого себе не позволю.

— Дурень, — шепнул. — Шофер я. На междугородных. И тебе, между прочим, брат.

— Брат? Сектант, что ли?

— Ну, если по ней-то, — кивнул он на ползущую в горку телегу. — А то кто же? Конечно, брат.

На лице Ивана, должно быть, отразилось нечто такое, что заставило Афанасия засомневаться.

— Стой... Ты какой Иван-то? Не первый разве?

— Вообще-то четырнадцатый.

— А профессора твоего как фамилия?.. Оборжанов?

— Приблизительно.

— Ну, как?

— Ржагин.

— Фу-ты, — выдохнул он. — Что же ты мне пудришь?

— Афанасий, милый. Ей-богу, не понимаю.

— Ты ж на похороны приехал?.. Или нет?

— Чирей тебе на язык. Какие похороны?

— Кончай ты. Брось... Шуточки у тебя. Сам видел, как Машка телеграмму тебе отбивала.

Иван стиснул ему руку.

— Там... мама Магда?

— А кто ж еще?

Рвануло внутри. Потом легкий щипок. Какая-то подпорка вылетела, и его зашатало. Голова закружилась... обмяк.

— Ты чего?.. Белый весь... Позвать на помощь?

— Не шуми... Оклемаюсь.

Афанасий, приобняв, поддержал. Постояли. Хвост похоронной процессии, утягиваемой уже невидимой лошадью, вползал на палевую макушку холма.

— Брат, значит.

— Ага.

— Надо идти, Афанасий.

— Мы помаленьку. Ты за меня. Держись давай.

— Как же это, а?.. Как?

— Не болела она. Не мучилась. Сказала, расхотела жить, и все. Чудеса, я тебе доложу. Вроде наперед знала, когда умрет. Называла день и час. И совпало. Созывала по одиночке, по двое, вроде по делу, наказывала, что и как, распоряжения отдавала, а сама, вишь, прощалась. С Машкой надолго запиралась, разговаривали. Должно, хозяйство ей передавала... Ну, женщина — сила...

Выгоревшую траву на вершине холма до корешков общипали коровы. Натоптанные ими тропы вились по склонам то бурым, то коричневатым серпантином. На открытом ветрам хребтообразном взлобке ни кусточка, ни деревца. Лишь в крохотной впадинке, где погост, как знак отмеченности, святости места — статные, неохватные липы да жавшиеся к ним молодые худенькие рябины. Отсюда, сверху, открывались дали — поля, река, знаменитые российские дороги, кусок неприбранного поселка, растекающийся по распадкам лес.

Телегу к их приходу опростали. Какой-то мальчик лет десяти, отойдя под неспелую рябину, тоненько и чисто играл на трубе. Девушки стояли, сбившись кучкой, и плакали, глядя на свежевырытую могилу. Неподалеку, спокойный к смерти, пасся потный конь. Девушка в сером пальто и черном платке, устилавшем и плечи, сказала, что можно прощаться.

— Маша, — шепнул Афанасий.

Гроб обходили по кругу. Постояв в молчании, отступали. Кланялись. Падали на колени. Обнимали, рыдая.

Брызнули слезы... Мама... Смерть омолодила ее, сделала резче черты... Прости... Тронул губами холодный горький лоб... Прости...

Завыла в голос девушка, упала, катаясь по траве.

Маша постояла в изголовье, скорбно глядя вниз, и, отвернувшись, кивнула парням.

Под стук молотков, вбивавших в крышку гвозди, прятавшийся под рябиной мальчик заиграл наполненнее, печальнее, горше. Гроб на ремнях спустили, и мелко и больно застучали по дереву рассыпчатые горстья земли.

— Прощай... Земля тебе пухом...

В шесть лопат закопали. Из глинистой жижи слепили могильный холм. Воткнули деревянный крест.

«Магда Илларионовна Ситцева

1905—1962

Всем — Мать».

Иван отошел на качающихся ногах.

Там, у могилы, тихо разговаривая, собирались в обратный путь.

Он попетлял среди крестов и деревьев (стволы и кроны сделались белыми, но его это не удивило). Чалый конь, настороженно вскинув морду, уставил на него подслеповатый глаз. Теперь, сблизи, Иван видел, что он не чистой чалой масти, а с вкраплениями белых пежин. Пожилой, с судьбой. Бока его мерно вздымались. Пучок недоеденной травы прилип к нижней губе.

— Что, парень?

— Тяжко... Не могу.

— Все равно. Надо жить дальше.

— Больно... Понимаешь, вроде... пуповина... оборвалась.

— А разве ты ей родной?

— Родней не бывает.

— Ну а родной, тогда не рвется.

— Она умерла.

— И что ж, что умерла? Ты же живешь? Стало быть, и она. Ничего, парень, не обрывается. Верно говорю.

Иван вздохнул.

— Отвези куда-нибудь.

— А не кувырнешься?

— И пусть.

Иван запрокинул ему за голову повод, подвел к месту, где был пенек, и неловко взобрался.

Обнял за шею, приник.

Конь вывел его на голое место.

Постояли, оглядывая даль. Дороги, дороги — на все четыре стороны.

— Ну, куда?

— А давай по солнышку.

И они медленно стали спускаться в распадок.

ЭПИЛОГ

В один из московских журналов рукопись пришла самотеком.

Называлась она «Забавно дитятко на рогожке рожено». Автор — Иван Ситцев. Однако прислал ее другой человек — Перетягин Викентий Сергеевич, пенсионер.

«Товарищи, — писал Перетягин в сопроводительном письме, — пожалуйста, посмотрите повесть. Автор в длительной командировке, но пусть это Вас не смущает. Я знаю его давно, и, будьте уверены, он не стал бы возражать против доработки с Вашей стороны, если вдруг возникнет вопрос о публикации».

Надо сказать, что вопрос о публикации не возник. Рукопись пошла своим обыкновенным путем и вскоре получила отрицательную рецензию.

Литконсультант журнала, Даля Милкина, запечатывая конверт на отправку, поделилась с товарищами по редакции, о чем повесть, что там и как.

— Есть куски в самом деле забавные, — сказала она.

— Погоди, — неожиданно заинтересовался один из штатных сотрудников журнала. — Фамилия профессора?

— Ржагин.

— Имя?

— Ой. Не то Парфен, не то Софрон. Отчество, кажется, Родионович... Знакомый?

— Оставь, — сказал сотрудник. — Я посмотрю, а потом сам отправлю. Хорошо?

— Пожалуйста, — сказала Даля, почему-то слегка расстроенно. — Возни меньше.

— Вот и чудненько.

Сотрудник рукопись прочел.

И немедленно написал Перетягину коротенькое письмо с просьбой о встрече.

«Викентий Сергеевич, — писал сотрудник. — Я совершенно случайно (не по служебной обязанности) прочел «мемории» Вашего протеже. В рукописи упоминается Попечитель. Надо полагать, это Вы? Извините за беспокойство, но не могли бы мы встретиться и кое-что обсудить? Есть задумка. Дело сугубо литературное.

С. Б».

И они договорились. И встретились.

В Сокольниках, у Перетягина дома.

Пили чай. Разговаривали.

— Хорошая у вас комната, Викентий Сергеевич.

— Да. Жаль расставаться.

— Снесут?

— Посмотрите в окно. Наступление на старую Москву прямо-таки тотальное.

— Ваш дом, насколько я мог заметить, художественной ценности не представляет.

— Он мил. Он мне дорог. А в Бескудникове я очень скоро... оскудею.

— Отдельная квартира. Удобства.

— Нет, молодой человек. Уходить я хотел бы отсюда... Но, простите, у вас, как я понял, ко мне конкретное дело?

— Совершенно верно, — сказал сотрудник. — Для начала — прочтите, пожалуйста.

И протянул листок.

«Уважаемый т. Перетягин!

Мы со вниманием ознакомились с повестью И. Ситцева «Забавно дитятко на рогожке рожено».

К сожалению, опубликовать ее не сможем.

По нашему мнению, повесть относится к той обширной категории работ, главная составляющая которых — зов почвы. Речь о том, что молодой человек ищет корни, основу, хотя делает это, нужно прямо сказать, весьма причудливо. Идеи свободной любви и любвеобильной свободы — все это было в литературе.

Кроме того, жанр есть жанр. Он требует определенной чистоты. А здесь какая-то невероятная путаница, какая-то анархическая смесь из плутовского романа, иронической прозы, озорного пересмешника и бог еще знает чего.

Справедливости ради следует отметить, что в повести есть ряд образных мест, забавных сценок, что герои ее нередко говорят живым языком.

Однако, слабости и изъяны работы преобладают над ее достоинствами.

Поэтому рукопись мы Вам возвращаем.

Благодарим за внимание к журналу,

литконсультант Даля Милкина».

— Понятно, — вздохнул Викентий Сергеевич и вернул рецензию.

— У меня к вам несколько вопросов. Вы позволите?

— Ради бога. Пожалуйста.

— Я буду спрашивать прямо, хорошо? И если вам покажется, что я слишком бесцеремонен, не отвечайте, я не обижусь. Договорились?

— Пока вы излишне церемонны.

— Если не ошибаюсь, прошло двадцать лет после описываемых в повести событий... И мне интересно... Вот ваша история, Викентий Сергеевич. Она изложена правильно? Все так и было?

— Что вы имеете в виду?

— Лагерь. Ваше возвращение.

— А там, по-моему, ничего не изложено. Только упомянуто... Да, был донос. Невиновного посадили. Дали подумать семнадцать лет. А потом выпустили, но не потому, что вовремя разобрались и решили исправить ошибку, а потому, что сильный человек помер. Наверху... У нас, как правило, перемены после похорон. Особенно крупные после похорон, вы заметили?

— Никиту не хоронили.

— Правильно. И по сути ничего не изменилось.

— Вас реабилитировали?

— О, да. «Извините, — сказали. — Ошибочка вышла. Просто недоразумение».

— До сих пор не можете простить?

— Вам сколько лет?

— Сорок. С небольшим.

— Дело не в этом, молодой человек... Нашу политику непосредственно перед войной тоже многие называют ошибочной. Но войны могло не быть, вы понимаете? Не быть вовсе?

— Нет.

— Жаль... Я говорю о шкале оценок. О точном определении и о неточных словах. Бывают промахи, оплошности, проступки. Бывают преступления. А у нас все — ошибки. Помните, как кто-то сказал по поводу одной из акций Наполеона: это было более, чем преступление, это была ошибка?

— Талейран... Есть силы, которые не разрешают назвать преступление — преступлением.

— Да, есть.

— Но вы знаете, Викентий Сергеевич, меня больше интересует история с Феней. Вы действительно были мужем и женой?

— Да.

— И профессор, взяв ее домработницей после вашего ареста, спас?

— Да. Так можно сказать.

— И вы, когда вернулись, отказались от нее?

— О, нет. Совсем нет... Простите, а зачем вам?

— Я объясню. Попозже. Если хотите, не отвечайте.

— Тут гораздо сложнее. И подробности, как бы вам сказать... не очень литературные, что ли.

— И все-таки.

— Я был уверен, что не вернусь. Живым — не вернусь. Писал: считай меня мертвым. Я вообще стал ее забывать. С годами. Бывало, силюсь вспомнить, какие руки у нее, глаза, улыбка, смех, — и не могу. Дольше, чем все другое, помнил запах ее. Вкус ее — есть такое выражение: вкус женщины. Точнее не нахожу. Вы понимаете?.. В первые годы там — до сумасшествия... И когда и его не смог вспомнить... Что тут говорить. Выжгло. Сосуд, где помещается душа, опустел, и я подумал тогда, что если нам суждено встретиться на том свете, я ее и там не узнаю. Ничего не осталось. Ничего... Нет, молодой человек, вам, не знавшим того, что мы пережили, понять нас невозможно. Мы так и уйдем. Не пытайтесь.

— Однако вы не ответили.

— Мы жили в ощущении, что идол вечен. И вдруг выяснилось, что и его взяла костлявая. А со мной уже — Аля. Она из шалашовок — слышали когда-нибудь?

— Конечно.

— Я пытался ее спасти. Вырвать. Уже там, на поселении. Хотел от нее детей. Или даже не так: хотел, чтобы она стала матерью... А она... Впрочем, это неважно. Отдельная история... Словом, в результате она умерла. Покончила с собой. 2 марта 53‑го года. 4‑го мы ее схоронили, а 5‑го, как вы знаете, судорога по всей стране — новый погребальный звон.

— А потом вы вернулись.

— Да, я вернулся. Феня ждала. На руках — больная девушка. Не ее ребенок, но на ее руках. Другая женщина. И я другой. Вы учтите, нам в ту пору было примерно столько, сколько вам сейчас. И я чувствовал, что я — уже сухое дерево. Может, и постою еще, но чуть ветерок, и — треск, ветки обламываются. А она такая спокойная, чистая, понимающая, сильная. Что вы. Я и не думал отказываться. С радостью бы под крыло. Но не предложила. Я не спрашивал, почему. Было бы дико спрашивать. А сама она не говорила. Просто не предложила, и все. Мы оба поняли, что жизнь сильнее вас. И еще Родион настоял...

— Родион? Значит, профессора зовут Родион? А фамилия — Жагин? Родион Тимофеевич Жагин?

— Вы его знаете?

— Он читал у нас лекции на третьем курсе.

— Стало быть, у вас не литературное образование?

— Да, я технарь. Но не по склонности, как вы, наверное, догадались.

— Интересно. И что же, вы были лично знакомы?

— С профессором? Шапочно, как студент. Однажды, когда он был болен, я приходил к нему домой.

— И он вас принял?

— А я наглый. Зачет сдать. Стипендия горела, вот и вломился.

— И вы поговорили? Видели Феню? Инну? Она еще была жива?

— Видел. Феня даже сказала, что я ей напомнил Ивана. В ту пору он уже от них сбежал.

— Год?

— Шестьдесят шестой.

— Да. Какое-то время жил у меня, а потом женился.

— На Заварухиной?

— Вам и это известно?

— Если внимательно прочесть текст, то догадаться нетрудно. Она действительно была наводчицей?

— Нет. Он все придумал. И Драндулета, разумеется, тоже. Но, вы знаете, она могла бы ею быть. Тоже озорница великая. И с годами не проходит. У них дочь школу кончает.

— А сам Иван? В отъезде сейчас? Он вас уполномочил заниматься рукописью?

— Отвечу по порядку. Иван у нас строит мосты. Так он хотел. И добился. У него целая философия относительно мостов. Говорит, они — как рукопожатие. Старое, древнее — не нынешнее. Теперь люди подают друг другу руки не задумываясь, не вкладывая в жест никакого другого смысла, кроме обыкновенного приветствия. А раньше жест означал...

— Я не стану тебя убивать.

— Да, я пришел к тебе с миром... И Иван строит мосты — как древние люди пожимали руки, с тем же наполнением.

— Простенькая философия... Но я рад за него.

— А насчет рукописи... как вышло... Нет, пожалуй... Да, так будет лучше. У меня сохранились письма. От Наденьки. И мой ответ. Вы посмотрите, и вам все станет ясно. Не возражаете? А я еще чайку подогрею.

«Викентий Сергеич, миленький, он меня в гроб загонит, любимчик ваш.

Тут мы с Варькой убирались, она в стол к нему сунулась и кассеты выгребла. Поставили. Слышим — голос его, папкин. Варька — что с нее взять — хихикает. А я стою с тряпкой пыльной, как стеганутая. Четыре полных кассеты наговорил. И когда? Все потихоньку, бандит, чтоб нам ни гугу. В двух про путешествие, в других вроде про жизнь свою от рождения.

Ничего так (местами). Забавно.

Я скорей подружке, Любке, звонить — самого-то, вы знаете, нет, опять, чертяга, укатил, опять мне тут одной отдуваться, надоело, не могу передать как. Ну, потрепались. То, се. Что делать? Она ж шальная, Любка-то, и говорит, а давай перепишем и в редакцию дернем? Пока его нет, опубликуем к чертовой матери, и прямо под мост его драгоценный зашлем.

Умора с ней.

А потом про вас вспомнили. Как вы решите.

Забегала, хотела поговорить, да не застала. Пленки в кулечке у соседки оставила (не у стерв, а — под вами). А письмо вот в ящик.

И когда вам только телефон поставят, безобразие.

Надя».

«Здравствуйте, Наденька!

Все получил. Спасибо.

Разъясните мне, пожалуйста, две вещи.

Как я понял, на Байкал он прокатился в 1962 году, когда ему было двадцать. Так? Но — цель поездки? И почему зайцем? Из какой редакции у него рекомендательное письмо?

И второе: Хотелось бы знать, что в его воспоминаниях вымысел, а что было на самом деле. Кое о чем я и сам догадываюсь, но желательно все-таки знать поточнее. Просто фактологически. Если возможно.

Кроме того, должен сказать вам, Наденька, что затея наша не из простых (идею Любы я поддерживаю целиком и полностью). Видите ли, слово изустное и слово письменное — стихии разные. Переводить с иностранного на русский для меня, во всяком случае, много легче, тут худо-бедно, но получается, а вот получится ли переложение, которое мы затеяли, положительно сказать не берусь.

Тем не менее попробуем. Дело веселое, чистое.

Викентий Сергеевич».

«Викентий Сергеич, миленький, какая разница? Да и не понимаю я ни шиша. Зачем тогда ездил? А халява его разберет (простите, я девушка грубая). Потерял лицо — ну и помчался искать. Вы тоже не поняли? Сочувствую. Как был Хохотало, так и остался. Он ведь у меня чеканутый. Его в детстве наскипидарили, и вот до сих пор лётает. Думает, думает. Больше всех надо. Никто не думает, а он думает — какой он, что за птица, зачем на белом свете живет.

Пижон червивый (ужасно я на него сердита — одной годами торчать, кому понравится?).

Насчет правды — вообще увольте. От него ее сроду не допросишься, у него не тем концом нос пришит. Такого там наболтал — ужас.

Но что-то было. Меня, например, встретил. Это уже факт. Хотя я у него там бандитка с большой дороги (раз он меня такой вывел, я его теперь, как вернется, зарежу. А что мне еще остается?).

Ой, да зачем вам знать, сколько там правды, а сколь ко вранья? По мне, все правда. И все вранье. Всякая прибаска хороша с прикраской — это он обожает. И он не только говорит так. Вы же знаете, он так — живет.

Надя».

— Ну — убедились?

— Спасибо, прочел.

— Может показаться, что Надежда чересчур вульгарна, груба. Не верьте. Это защитное. Она славная.

— Мне не показалось.

— Вот и хорошо. Еще чаю?

— Если можно.

— Покрепче?

— Да... Викентий Сергеич, а профессор? Иван не забывает его? Как у них сложились отношения после ухода Ивана?

— Там Феня, молодой человек. Там все в порядке... Родион сейчас слаб. Часто болеет. Не преподает. Только консультирует. А Иван... Навещает, конечно. Бывает. И довольно часто. Но еще чаще — Варя, дочь... Родион человек темный. Закрытый. И теперь уже не переменится. Написал книгу по своей специальности... Что вам еще сказать? Живет, ползает помаленьку. Фене труднее.

— Потому что теряет?

— Да. Инна, Иван, я. Сам я скоро помру, и вот уйдет Родион, совсем ей худо будет... Мне даже кажется, что Иван нарочно посылает туда Варвару. Она девочка добрая, впечатлительная. Феня ее, конечно, полюбила.

— И он хочет, чтобы его дочь что-то взяла от Фени?

— Немного души ее. Сердца. Он хотел бы, чтобы и Варвара ее полюбила, хотя, конечно, понимает, что это не в его власти.

— И не в вашей? И не во власти Фени?

— Тем не менее все очень стараются.

— Простите, но я почему-то уверен, что с Феоктистой Кузьминичной все будет хорошо.

— Спасибо на добром слове.

— Викентий Сергеич, насколько я понимаю, профессор в курсе вашей затеи с рукописью, правда?

— Я начинаю вас побаиваться, молодой человек... Да, он в курсе. Дом его я не люблю, но рукопись я ему послал. И уж на что совсем не рассчитывал, так это на ответ. Видимо, я по-прежнему плохо его знаю, о чем мне постоянно твердит моя первая жена.

— Разрешите взглянуть?

— Признаться, я не хотел вам показывать. Там слишком много теоретических рассуждений. О сыне так не пишут. Так холодно и отчужденно, я имею в виду.

— Но там же персонаж? Герой, рассказчик?

— Он даже не понял, что записчик — тоже Иван.

— Стало быть, утаите?

— Не тот случай... Пожалуйста, — и, помолчав, добавил: — Между прочим, Сталин был псевдологом. Точнее, параноидальным псевдологом.

«Благодарю вас, Викентий Сергеевич. Весьма признателен, что не забываете старика. Прочел с удовольствием и интересом.

Должен сознаться, что беллетристических книг я уже давно не читаю, и если бы присланная вами рукопись не имела прямого отношения к нашему общему другу, я бы и ее безо всяких угрызений совести пропустил. Теперь же, прочитав, не только не жалею, но и, повторяю, вдвойне благодарен.

Мой давний принцип — никаких оценочных суждений, включая и примитивное «нравится — не нравится». По счастью, мне удалось избежать чрезвычайно распространенной болезни — судить сплеча обо всем, что имеет отношения к художественному творчеству. Я отношу себя к тем немногим, кто склонен считать, что судить, будь то искусство или наука, дело ответственное, требующее подготовки, основательных специальных знаний и пр.

Но о центральной фигуре все-таки выскажусь, хотя я вполне отдаю себе отчет в том, что это не совсем наш Ваня.

Биографический материал записчиком (автором) переработан основательно. Искажения столь серьезны, что ни о каком точном воспроизведении действительности, ни о какой верности фактам и пр. не может быть и речи. И должен сказать, что именно это меня больше всего и заинтересовало в рукописи, иными словами, соотношение правды и вымысла. Разумеется, никто не отнимает у автора исконного права на домысел, весь фокус, по-моему, в дозировке, в разумных или произвольных соотношениях, в том, какая в результате получается дробь, где в числителе факт, а в знаменателе фантазии автора (слишком много воображения, и число окажется бесконечно малым, и наоборот).

У Достоевского в одной из статей есть любопытное наблюдение: «Деликатная взаимность вранья есть почти первое условие русского общества... В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический». Обратите внимание: «почти первое», «почти всегда». Я думаю, что и сейчас это наблюдение не потеряло своей актуальности. Однако среди нынешних литераторов я не вижу никого, кто бы всерьез попытался сделать этот мотив преобладающим или ведущим в своей книге. А ведь как заманчиво! «Хорошо, если подберешь такие обстоятельства, которые способны пустить в глаза мглу».

И вот мне кажется, что пока рукопись излишне приземлена. Фантазийных мотивов в ней маловато. Мне видится здесь другая основа для главного героя, по-моему, гораздо более интересная. «Даже по рассеянности он не говорил правды» — вот ключ. То есть можно выйти на тип или характер, очень занимающий психологов.

«Плут» — не совсем точно. Скорее мифоман. Или псевдолог.

Вот как его описывает Ганушкин.

«Чаще всего это люди, которым нельзя отказать в способностях. Они сообразительны, находчивы, быстро усваивают все новое, владеют даром речи и умеют использовать для своих целей всякое знание и всякую способность, какими только обладают. Они могут казаться широко образованными, даже учеными, обладая только поверхностным запасом сведений, нахватанных из энциклопедических словарей и популярных брошюр... Самой роковой их особенностью является неспособность держать в узде свое воображение... Лгут они художественно, мастерски, сами увлекаясь своей ложью и почти забывая, что это ложь... Лишь часть их лгут наивно и невинно, как дети... Большинство извлекает из своей лжи и осязательную пользу. Таковы многочисленные аферисты, выдающие себя за путешествующих инкогнито, значительных людей, таковы шарлатаны, присваивающие себе звания врачей, инженеров и пр., таковы шулеры и подделыватели документов...» Таковы, добавлю от себя, некоторые вожди народов.

Извините за длинную цитату — на старости лет я сделался брюзгой. Надеюсь, вы поймете меня правильно. Я далек от того, чтобы считать нашего Ваню, так сказать, типичным представителем псевдологов. Но сходство у героя рукописи есть — вы не находите?

Более того, и оставаясь таким, как в рукописи, герой мне интересен. Тут я придерживаюсь мнения, как и мои здравомыслящие коллеги: в тот самый день, когда больше не будет полунормальных людей, цивилизованный мир погибнет — не от избытка мудрости, а от избытка посредственности.

Ваш Р. Жагин».

— И последнее, Викентий Сергеевич. Инну я видел своими глазами. В каком году ее увезли за границу? И что за болезнь? Отчего она умерла? Ее неудачно оперировали?

— Бедная девочка... Точного диагноза, по-моему, так и не поставили. Предположительно: паралич нижних конечностей, еще что-то... Не дай бог видеть. У меня начиналось головокружение. Почти обморочное состояние... А Феня таскала ее, кормила, мыла... В каком году?.. Минутку... Вернулся я в пятьдесят пятом. А она... да, в пятьдесят седьмом. Иван перешел в девятый... В общем, сложная история. Я мало что знаю. Родион поднял на ноги всех влиятельных знакомых. Увы. Здешние врачи не говорили ничего утешительного, девочка угасала, и кто-то брякнул, что за границей лечат. Но ни его, ни Феню во Францию не пустили. Инну повез какой-то чекист как свою невесту — Родион доверял этому человеку... А потом, когда она вскоре там умерла... он, помню, рвался, как сумасшедший, едва не наделал глупостей... Его не пустили. «Надежные люди» привезли ему урну с пеплом... И вот тогда, после похорон, я думаю, как ученый он и кончился, остался доживать свой век угрюмый, чрезвычайно брезгливый беспомощный старик... Да, молодой человек. Видимо, наше время никого не щадит.

— А Феня?

— Что — Феня? Феня, как всегда, при нем. Сиделка, сестра милосердия.

— Вы ей давали читать?

— Сама прочла. У Родиона... Вот ее записочка, совсем коротенькая, хотите посмотреть?

— Непременно.

«Спасибо, Кешенька.

Рада я. Он милый. Неужели сам все придумал? Плакала, когда читала про Инночку. Слезы в три ручья. Все вспоминала.

Не могу, и сейчас плачу.

А он ее и в институт. И любовь у них, и женить-то мы их хотели. Ох, выдумщик.

А Варенька у него прелесть.

Я ему благодарна. За Инночку. За память. Так и передай. И поцелуй за меня. Отчего не пишет? Забыл совсем.

Феня».

— Он прав, в ней есть свет.

— Вы о Фектисте Кузьминичне, молодой человек?

— О ней.

— Я предполагаю, что мама Магда в рукописи — Феня, только в иных обстоятельствах.

— Ошибаетесь. Маму Магду я знал.

— Вы?.. Разрешите узнать, как, откуда?

— Долгая история.

— Удивили... А вам не кажется, что теперь моя очередь задать вам несколько вопросов?

— Пожалуйста. Только я не уверен, что смогу удовлетворить ваше любопытство.

— И это после того, как вы удовлетворили свое?

— Что делать. Я жутко скрытный. И в то же время я бы очень хотел, чтобы у вас после моего ухода не осталось в душе какого-нибудь нехорошего чувства.

— У вас действительно что-то есть от Ивана.

— Да, есть.

— Ну хорошо... Вы забираете рукопись с собой?

— Если вы не против, я ее подержу. Попробую что-то сделать. Посижу над ней, поколдую. Может быть, чуть трону — например, ей бы очень подошел прием двойной ретроспекции... Не волнуйтесь, Хохотало меня не осудит. Надеюсь, что и вы, и Феня, и Надежда — тоже. Потом, естественно, покажу вам. А потом постараюсь ее протолкнуть. Замечательное словечко «протолкнуть», вы не находите? Как будет, никому не известно. Один мой товарищ говорит, что сейчас над входными дверями издательств надо бы повесить такое объявление: «Рукописи, которые не горят, — не принимаются».

— Остроумно... И мой второй вопрос. С него надо было бы начать, но еще по вашему письму я понял, что человек вы действительно скрытный и почему-то не хотите, чтобы я вам его задавал. Верно?

— Верно.

— И тем не менее. Кто вы? Как вас зовут?

— Хорошо. Вам я откроюсь. Мое настоящее имя — Спиридон Бундеев.

1982 г. Предзимье

Псевдологи и мифоманы решают все.

Спиридон Бундеев

Content

Геннадий Абрамов
ПТЕНЕЦ
Быль с понарошками
(Озорной роман)

РАЗЛУКА

ОБОЗНАТУШКИ-ПЕРЕПРЯТУШКИ

ЗОЛОТОЙ ЧЕЛОВЕК

СТЫЧКА

КУПЛЯ

УЛЫБА

И УГНЕТЕННОЕ ДЕРЕВЦЕ ВВЕРХ РАСТЕТ

ЧИСТОЕ ДЕЛО

СИЛА СЛАБОСТИ И СЛАБОСТЬ СИЛЫ

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

ВОР, НАРКОМАН И ОБМАНЩИК

ПОБЕГ

ЛЮБОВЬ И СВОБОДА

ВСАДНИК НА ЧАЛОМ КОНЕ

ЭПИЛОГ